Танъ

Красное и черное

Очерки

ОПЯТЬ НА РОДИНѢ

Когда Имярекъ вернулся въ отечество, было раннее утро. Осеннее солнце золотило своимъ блѣднымъ лучомъ полуоблетѣвшія вершины березъ и мохнатыя лапы развѣсистыхъ елей. Лучъ этотъ упалъ навстрѣчу страннику и проникъ до глубины его сердца. Родина встрѣчала его послѣдней лаской лѣтняго тепла, и улыбалась ему, какъ милому и блудному сыну.

Почти три года провелъ Имярекъ въ непрерывныхъ скитаніяхъ и убѣдился на практикѣ въ томъ, что земля кругла, и что если заѣдешь слишкомъ далеко на востокъ, то придется неизбѣжно возвращаться съ запада.

Покамѣстъ русская земля, какъ деревня Проплеванная, переходила отъ Понтія къ Пилату и отъ одного азартнаго игрока къ другому, — онъ наслаждался природой на Ривьерѣ и на итальянскихъ озерахъ. Теперь, когда и русская природа неожиданно отмякла, а наступившая зима пахнула теплой сыростью, онъ возвращался домой и чувствовалъ себя, какъ женихъ или какъ именинникъ.

Нѣмецкій поѣздъ подошелъ къ русскому перрону. Вмѣсто вычурной готической вязи страннику явилась надпись квадратной жирной кириллицей: Станція Граница. Рядомъ стояла изба, въ прекрасномъ русскомъ стилѣ, съ коньками на крышѣ и рѣзнымъ кокошникомъ надъ воротами. Подъ кокошникомъ красовалась черная вывѣска съ девизомъ: Монополія.

Но душа странника раскрылась навстрѣчу всему родному и онъ былъ готовъ обнять даже мужичковъ, стоявшихъ у монопольнаго крылечка чиннымъ рядомъ съ стеклянной посудой въ рукахъ, или всю толпу носильщиковъ, бѣжавшихъ со всѣхъ сторонъ на приступъ къ поѣзду и вопіявшихъ: «Сюда, сударь, сюда»!..

— Пожалуйте паспортъ, господинъ!..

Выходъ изъ вагона замкнули на ключъ. Рослый жандармъ съ усами, торчавшими вверхъ, какъ два рыжіе штыка, сталъ на стражѣ у дверей.

Имярекъ снова почувствовалъ себя въ положеніи арестанта, какъ полагается русскому обывателю. Въ сердцѣ его, обнаглѣвшемъ за три года и привыкшемъ къ распущенности, шевельнулся малодушный страхъ и вспыхнуло желаніе бѣгства, какъ у контрабандиста, пойманнаго съ поличнымъ. Страхъ былъ безпричиненъ, ибо никакой контрабанды не было при странникѣ, если не считать мыслей и чувствъ, которыя, однако, не подлежать учету даже въ полицейскомъ участкѣ.

Впрочемъ, разсуждать и приготовляться не было времени, пограничный досмотръ быстро шелъ впередъ и именинное сердце странника расцвѣло ярче прежняго, ибо таможенные чиновники и жандармы уже пропитались, «довѣріемъ» по выпискѣ изъ Петербурга, и отпустили его съ миромъ и съ самой изысканной улыбкой.

Нѣмецкій поѣздъ замѣнился русскимъ, съ теплыми и просторными вагонами, гдѣ каждый пассажиръ, заплативъ за одинъ билетъ, норовитъ занять, по крайней мѣрѣ, три мѣста. Ѣдущихъ было мало, но на каждой большой станціи садились офицеры всѣхъ родовъ оружія, направляясь на сѣверъ. Въ Двинскѣ было ненастье и провожали запасныхъ. Трубы, мокрыя отъ дождя, играли громкій маршъ, а сзади раздавался еще громче вопль женской толпы и всѣ лица были мокры отъ слезъ и искажены отчаяніемъ.

Разговоры о войнѣ не умолкали ни на минуту.

— Посрамленіе! — вздыхалъ купецъ. — Япошки, макаки, а что раздѣлываютъ!..

Чухонецъ съ противоположной скамьи отзывался: — «Ничего не можно знать! У меня есть брата на войнѣ. Она пишетъ письма: „Милая брата!..“ А дальше все черное!..»

И разносчикъ у окна выкликалъ, потрясая телеграммами — «новое цынцаціонное сраженіе, три копейки! — Сорокъ тысячъ убитыхъ!»

Но никто не зналъ, были то японцы или русскіе, и нельзя было рѣшить, идетъ ли дѣло о приступѣ къ Портъ-Артуру или о новой битвѣ при Шахепу.

Черезъ двое сутокъ Имярекъ былъ въ Петербургѣ, и огромный сѣверный городъ предсталъ предъ нимъ во всемъ ужасѣ своего климата и грязи. Съ неба сыпалось что-то мелкое, снѣгъ или крупа; оно обращалось на панели въ полужидкое тѣсто, а дворники сметали его на мостовую и превращали въ слякоть. Потомъ начиналъ моросить мелкій дождикъ, какъ будто небо плакало надъ этимъ неудачнымъ, холоднымъ, гнилымъ, болотно-финскимъ городомъ. По календарю Суворина это называлось весной, хотя инженеръ Демчинскій протестовалъ въ открытыхъ письмахъ, оставаясь при особомъ мнѣніи, на зло оффиціальнымъ метеорологамъ. Но грязные ручьи канавъ вздувались и бѣжали впередъ, не обращая вниманія на всѣ календари, и въ ихъ неумолчномъ шумѣ Имярекъ уловилъ веселый, подмывающій звукъ.

Удивленными глазами смотрѣлъ Имярекъ на окружавшее его зрѣлище. Ни въ одной европейской столицѣ не было ничего подобнаго. Всѣ конки были одноколейныя, съ разъѣздами, какъ на манчжурской дорогѣ. Осенью и весной мосты разводились и предмѣстья становились недоступнѣе Портъ-Артура. Не было ни садовъ, ни зелени. Дома были, какъ каменные гробы, и храмы были аляповатой постройки, какъ будто расплылись отъ сырости. Въ каждомъ переулкѣ нищіе просили милостыню и половина жителей ходила въ рваномъ платьѣ. Но рубище ихъ имѣло особый покрой и считалось признакомъ народности. Люди въ сюртукахъ и мундирахъ обращались къ нимъ на «ты»; заушенія раздавались, какъ ходячая монета, и аккомпаниментъ выразительной русской рѣчи звенѣлъ въ воздухѣ.

— О, Петербургъ! — невольно подумалъ Имярекъ, — дитя русской бюрократіи!.. Ты, худосочный государственный младенецъ, съ раздутой головой и рахитически искривленными ногами! Ты ползалъ весь свой вѣкъ! Твои колѣни въ мозоляхъ и руки въ ссадинахъ… Какъ можешь ты научить Россію встать на собственныя ноги?…

Но въ это время тучи разорвались и край голубого неба выглянулъ надъ городомъ. Южный вѣтеръ пахнулъ надъ Имярекомъ и въ его мягкомъ шумѣ звучало счастливое обѣщаніе. Утихъ счастливый Аквилонъ! Это не осень и не весна… Самый климатъ смягчился!

Умолкъ ревъ Норда сиповатый,

Смежился грозный, страшный взоръ!

Имярекъ ходилъ по улицамъ и жадными глазами искалъ слѣдовъ обновленія. Все было то же самое и все какъ будто измѣнилось. Дворники улыбались ему, городовые дѣлали подъ козырекъ и призракъ гороховаго пальто не перебѣгалъ ему дороги. Черную яму на «плевомъ мѣстѣ» завалили пескомъ. И псы лизали кровь Іезавели на камняхъ мостовой. Довѣріе носилось въ воздухѣ и взывало къ земскимъ голосамъ. Только Мещерскій меланхолически вздыхалъ — «Ахъ, отложить бы! Отложить хоть до новой весны». Изъ дальней Москвы со Страстного бульвара доносилось, какъ погребальное пѣніе: «Нѣтъ Агатона, нѣтъ болѣе моего друга Агатона!»

Тогда Имярекъ злорадно вспыхивалъ и восклицалъ вмѣсто отвѣта:

— О, тайный совѣтникъ Сверхъ-Вампировъ! Зачѣмъ хотѣлъ ты упечь всю Россію въ каторгу и въ арестантскія роты? Зачѣмъ собиралъ ты изгнившія ризы отжившаго строя, и кости, и волосы, въ повапленный гробъ своей усиленной охраны и выдавалъ ихъ намъ за явленныя мощи? Мы хотимъ жить, мы живые люди! Оставь насъ въ покоѣ, ужасная тѣнь Банко! Нашъ пиръ еще не начался, но тебѣ уже нѣтъ мѣста рядомъ съ нами!..

Такъ восклицалъ Имярекъ; и вслѣдъ его пламеннымъ рѣчамъ камни мостовой начинали шевелиться, выходили изъ своихъ гнѣздъ и складывались въ неожиданныя постройки. Жгучая струя вырывалась изъ-подъ ихъ подножія, пробѣгала, какъ землетрясеніе, и опять исчезала въ глубинѣ.

— Гроза близко! — говорилъ себѣ Имярекъ. — Спѣшите, пока еще не поздно! Гдѣ громоотводы? Ждать больше нельзя! Въ воздухѣ много электричества, обидъ неискупленныхъ и неотомщенныхъ, голода, отчаянія, угнетенія, плотнаго, какъ сухой туманъ, яростнаго невѣжества, слѣпой и стихійной злобы.

— Гроза близко! Чьи мудрыя чары, чьи ангельскія пѣсни своей силой и сладостью способны утишить ее и ввести въ русло, и заставить пролиться плодоноснымъ дождемъ на истощенную почву всероссійскаго четвертного надѣла?

Такъ спрашивалъ Имярекъ и немедленно самъ же давалъ отвѣтъ: — Намъ подвластны эти чары! Снимите съ насъ намордникъ, развяжите наши путы! — въ нашихъ сердцахъ и въ нашихъ нервахъ будущее Россіи. Наша сила, какъ перегрѣтый паръ, рвется наружу и близка къ взрыву; упругость ея неизмѣрима. Дайте ей вольный выходъ, она хлынетъ ключомъ, растопитъ русскіе снѣга и превратить эту двусмысленную слякоть въ настоящее лѣто. Изъ самыхъ дальнихъ угловъ она вытравить нечисть, выжжетъ гадовъ тьмы и червей гніенія и выплавитъ чистое золото изъ глубины великой народной души…

Имярекъ задыхался отъ своихъ словъ. Онъ хотѣлъ бы выкрикивать ихъ съ каждой кровли, онъ ощущалъ потребность бросить ихъ въ лицо первому встрѣчному, дворникамъ, извозчикамъ, бабѣ съ лоткомъ на углу; но дворники вопросительно улыбались и извозчики проворно подскакивали и отвѣчали: «Пожалте, Ваше-ство!..»

Но камни мостовой отзывались изъ-подъ его ногъ: «Прочь руки, ты, самозванный чародѣй! Мы — живые камни улицъ, наши ребра — сухи и тверды, наши грани тесаны молотомъ, крѣпкимъ каткомъ укатана наша звонкая грудь. Копыта скачущихъ коней извлекаютъ изъ насъ искры, ударъ желѣза будитъ въ насъ огонь. Мы таимъ подъ спудомъ планы будущихъ зданій. Намъ не нужно твоей указки, мы ждемъ на стражѣ, на перекресткѣ дорогъ!»

А рѣзвые ручьи канавъ звенѣли и рокотали кругомъ:

— «Мы — потоки бѣгущей влаги, наши волны шумны и грязны, но мы упали съ небесъ струями прозрачныхъ дождей. Съ ближнихъ полей мы поднялись каплями свѣжей росы, сѣрымъ туманомъ приплыли съ дальнихъ равнинъ. Мы — сила безсонной жизни, мы поимъ жажду природы, мы — свѣтлая кровь черной и сонной земли!..»

И даже черепица на кровлѣ качалась надъ жолобомъ и отзывалась съ вышины: «Я сторожу проходящихъ, я готова свалиться внизъ. Мои острые углы наносятъ тяжелыя раны, но я поражаю по выбору, лишь обреченныхъ судьбой».

— Вмѣстѣ! — отвѣчалъ Имярекъ, — всѣ вмѣстѣ! Камни дороги, и вѣтры, и воды, и небо, и земля, проснитесь и дайте отвѣтъ!

Этотъ странный человѣкъ былъ безпокойнѣе вѣтра и текучей воды. Сердце его было голодно, и онъ готовъ былъ вцѣпиться зубами въ сонную дѣйствительность, лишь бы пробудить ее къ жизни дѣйствіемъ внезапной боли.

— Россія — гигантскій колоколъ, — говорилъ Имярекъ, — подвѣшенный на арестантской цѣпи. Она прикипѣла къ мѣсту, ее трудно сдвинуть въ сторону, но дайте раскачать ее, и размахъ ея движенія поразитъ весь міръ.

И онъ готовъ былъ припасть плечомъ къ желѣзному краю и надорвать свою силу въ новой отчаянной попыткѣ.

Сердце странника изболѣло печалью и униженіемъ минувшихъ и текущихъ дней.

— Кто настоящіе патріоты? — задавалъ онъ вопросъ. — Мы настоящіе патріоты! Мы хотимъ сдѣлать родину счастливой и грамотной, и сытой, и свободной, хотимъ разрушить черту обиднаго презрѣнія, которою цивилизованный міръ окружаетъ нашу отсталость. Мы хотимъ сдѣлать Россію истинно-великимъ народомъ, достойнымъ того мѣста, которое исторія уже открываетъ передъ ней на всемірной аренѣ. Для этой цѣли мы готовы отдать всю кровь своего сердца, всѣ соки своихъ нервовъ, и личное счастье, и славу, и самую жизнь!

Ходя по улицамъ города, Имярекъ пытливо смотрѣлъ по сторонамъ и искалъ себѣ союзниковъ и глашатаевъ своимъ рѣчамъ.

— Вы, черноземныя силы, — восклицалъ онъ въ пространство, — вы, пустившіе корни въ землю, сильные опытомъ, богатые вліяніемъ, — гдѣ вы? Идите на помощь! Будьте чутки и бодры духомъ, бѣгущаго времени не пропускайте мимо. И пусть вашъ голосъ будетъ первымъ рокотомъ великаго набата, возвѣщая спасеніе и обновленіе русской земли.

А черноземныя силы уже поднимались кругомъ. Онѣ расправляли отекшіе члены и отряхали пыль со своихъ измятыхъ одеждъ. Глаза ихъ разгорались думой, уста шевелились еще беззвучно, но уже складывали вновь набѣгавшія слова.

Блѣдное лицо судьбы выступало въ туманѣ и длинная рука, протягиваясь поверхъ рогатокъ, безмолвно указывала загадочную дорогу впередъ.

Пожалуйте, господа!..

Октябрь, 1904 г.

ХРИСТОСЪ НА ЗЕМЛѢ

Фантазія

«Если бы Христосъ снова пришелъ на землю, — быть можетъ, я былъ бы вынужденъ арестовать Его.»

(Слова полтавск. губернатора).

…И Христосъ спустился внизъ и очутился на землѣ, среди широкой снѣжной равнины. Почва равнины отвердѣла, какъ камень, рѣки и озера окостенѣли во льду и только зимняя буря, какъ злой духъ, носилась кругомъ и вздымала вихри сыпучаго, сухого, холоднаго и колющаго снѣга. И рѣжущій холодъ этого морознаго вихря былъ также грозенъ и мучителенъ, какъ жгучій огонь подземной бездны адскаго царства.

— Ужели въ этой пустынѣ могутъ жить люди? — сказалъ Христосъ… — За какіе грѣхи своихъ прародителей они осуждены выносить зимній мракъ, и вьюгу, и муки холода?..

Въ эту минуту онъ увидѣлъ зарево въ восточной сторонѣ и перенесся туда, и нашелъ горящее село. Деревянныя избы пылали, какъ факелы, и люди въ короткихъ сѣрыхъ курткахъ, опоясанные оружіемъ, разбрасывали догоравшія головни, а еще уцѣлѣвшіе дома обливали гарнымъ масломъ и снова зажигали.

Въ полуверстѣ отъ селенія былъ таборъ. Женщины и дѣти сидѣли на снѣгу и тупо смотрѣли въ сторону пожарища. Они были одѣты въ лохмотья овечьихъ шкуръ, ноги ихъ были окутаны тряпками. Дѣти тихо плакали отъ голода и холода, но матери молчали. Мужчинъ же было мало, кромѣ стариковъ.

Христосъ принялъ видъ и одежду, какъ у одного изъ сидящихъ, и подошелъ къ табору.

— Это ваше село горитъ тамъ? — спросилъ Христосъ.

— Было наше, — сказала женщина, — теперь стало Сатаны.

— Гдѣ мужья ваши? — спросилъ Христосъ.

— Убиты! — сказала одна съ горькимъ плачемъ.

— Бѣжали! — сказала другая съ безумнымъ страхомъ въ глазахъ.

Среди немногихъ мужчинъ Христосъ увидѣлъ двоихъ, одѣтыхъ въ такія же куртки, съ кожанымъ поясомъ, какъ у тѣхъ воиновъ, что жгли селеніе. У одного не было ноги. У другого вмѣсто руки висѣлъ пустой рукавъ.

— Гдѣ вы получили увѣчье? — спросилъ Христосъ.

— На войнѣ съ чужеземцами, — сказали раненые.

— Кто эти чужеземцы? — спросилъ Христосъ. — Не тѣ ли, что сжигаютъ огнемъ ваши жилища?

— Нѣтъ, — сказали раненые, — тѣ, которые жгутъ наши дома, то наши братья и бывшіе соратники. Ихъ одежда и оружіе тѣ же, что и у насъ.

Христосъ содрогнулся и сказалъ: — О, горе! За что же они караютъ васъ? Вѣрно, и вы отражали ихъ силу силой. Но такъ не надо поступать. Надо припасть къ ихъ ногамъ и умолять и смягчить ихъ сердце, чтобы они не разрушали крова надъ головою малютокъ.

— Мы плакали и молили, — сказала одна женщина, — а они въ отвѣтъ били насъ плетьми.

— Я пойду и умолю, — сказалъ Христосъ.

— Но въ эту минуту отрядъ вооруженныхъ всадниковъ подскакали къ табору.

— На колѣни! — крикнулъ предводитель, и вся толпа съ воемъ упала на землю.

— Слушайте, вы, твари! — крикнулъ предводитель. — Главный начальникъ требуетъ зачинщиковъ, чтобы предать ихъ расправѣ. Если же вы не выдадите ихъ, то мы перестрѣляемъ всѣхъ васъ!

Не дожидаясь отвѣта, всадники отобрали пятнадцать изъ числа мужчинъ, остававшихся въ таборѣ, и выгнали ихъ на дорогу бичами и погнали къ своему лагерю. И Христосъ былъ въ ихъ числѣ.

Они заставляли ихъ бѣжать въ ногу съ своими лошадьми и поощряли ихъ ударами. И Христосъ былъ въ ихъ числѣ.

Они сорвали съ нихъ одежду и положили ихъ на снѣгу и подвергли ихъ новому бичеванію. И Христосъ былъ въ ихъ числѣ.

И такъ какъ другіе плѣнники были стары и онъ выглядѣлъ моложе ихъ, то его бичевали безпощаднѣе всѣхъ.

И Христосъ возопилъ къ Господу: «Господи, Господи, зачѣмъ Ты послалъ меня сюда?» — и потерялъ сознаніе, какъ тогда, на крестѣ.

* * *

Въ духѣ и истинѣ очнулся Христосъ отъ жестокаго мучительства и, оставивъ на снѣгу свое окровавленное тѣло, воспарилъ вдаль.

Большой городъ лежалъ на его пути. Цѣлое море домовъ раскинулось по берегамъ рѣки. Всѣ дома были изъ камня и желѣза. И самые большіе были мѣстами работы и поднимали къ небу огромныя трубы, выше и прямѣе, чѣмъ горные кедры. Златоглавые храмы тускло сіяли во мглѣ. Они были украшены множествомъ крестовъ, но Сынъ Человѣческій пролетѣлъ мимо и не призналъ ихъ своими.

Огромный городъ тоже носилъ слѣды недавнихъ сраженій. Иные изъ его домовъ были разрушены огненными ядрами и зіяли выбитыми окнами и трещинами въ стѣнахъ. Тысяча тысячъ людей обитали въ городѣ, но на улицѣ не было ни души, ибо прихоть военачальника наложила суровый запретъ на ночные выходы. Только вооруженные дозоры ходили по улицамъ, а жители сидѣли по домамъ и молча трепетали.

Городъ былъ раздѣленъ на двѣнадцать частей: при каждой части была своя тюрьма и окраины города были опоясаны острогами. Всѣ тюрьмы и остроги сверху до низу были наполнены плѣнниками. Они лежали на грязномъ полу, безъ подстилки, поѣдаемые насѣкомыми. Дверь тюрьмы была замкнута и окно заколочено. У двери и у окна стоялъ стражъ съ ружьемъ.

Христосъ заглянулъ въ одну келью и увидѣлъ больную женщину. Она горѣла огнемъ и металась на койкѣ безъ надзора и помощи, даже безъ глотка воды, чтобы омочить запекшіяся губы.

И въ сосѣдней кельѣ блѣдный отрокъ, поддавшись безумію, прилаживалъ вокругъ своей шеи холщевую петлю. Въ темномъ подвалѣ подъ землею были каменные мѣшки. Въ каждомъ каменномъ мѣшкѣ сидѣло по человѣку. Эти были наказаны за строптивость начальникомъ тюрьмы, и они сидѣли, согнувшись на полу, ибо нельзя было выпрямиться. По одну сторону стояла кружка съ водой, прикрытая ломтемъ хлѣба, а по другую зловонный сосудъ. И въ каменныхъ кельяхъ царила кромѣшная тьма, холодъ и ужасъ.

Въ одной кельѣ у окна стоялъ юноша и старался сквозь тройную рѣшетку разглядѣть клочекъ ночного неба, но предъ окномъ поднималась бурая стѣна и она заграждала небо отъ его взглядовъ.

Тогда юноша поднялъ руки вверхъ и сталъ молиться.

— Ты, Господь, слышишь ли Ты меня? кто создалъ этотъ міръ, Ты или дьяволъ? Твоя воля правитъ имъ, или злоба нечистаго?..

— Беззаконія совершаются надъ нами. Кровь льется потокомъ. Лучшіе изъ насъ сидятъ въ тюрьмахъ. Народъ нашъ погибаетъ. И когда мы возвышаемъ голосъ для его защиты, насъ убиваютъ, какъ собакъ. Молодыхъ дѣвушекъ засѣкаютъ плетьми, наемные предатели бродятъ межъ домовъ нашихъ и продаютъ насъ врагамъ нашимъ, по сребреннику за голову, по два сребренника за ложный доносъ. Кто стонетъ подъ бичомъ, того терзаютъ скорпіонами и приказываютъ: «Молчи»!

— Но мы не будемъ молчать, мы будемъ кричать: «Господи, гдѣ же твоя правда?» — Намъ не жаль своей плоти, намъ жаль нашей родины. Родина наша на краю гибели. Господи, поспѣши спасти ее, чтобы не было поздно…

* * *

И Христосъ предсталъ юношѣ въ духѣ и истинѣ и сказалъ:

— Не отчаивайся, ибо Я съ Тобою. Я тоже былъ преданъ поношенію и бичеванію изъ-за любви къ людямъ.

Но юноша сказалъ: — Развѣ намъ легче отъ того, что Тебя бичевали, какъ и насъ?..

Но Христосъ сказалъ: — Таковъ законъ міра: міръ во злѣ рожденъ, и смерти обреченъ, но любовью искупленъ. Ибо любовь сильнѣе смерти. Нѣтъ пуще той любви, какъ положить свою душу за братьевъ своихъ.

— Съ чѣмъ сравнить Мнѣ упрямую косность зла? Она тверда, какъ камень, и холодна, какъ ледъ. Пусть же ваша любовь жжетъ, какъ пламя, и сверкаетъ, какъ молнія.

— Косность зла передъ вами, какъ глыба стали на паперти запертаго храма. Голыми руками вы должны отрывать отъ нея частицу за частицей, пока пальцы ваши не изотрутся до костей. Каждая вновь отдѣленная крупинка куплена мукой и запечатлѣна кровью. И когда вся глыба распадется по волокнамъ, тогда дверь храма откроется настежь.

— Законъ міра въ борьбѣ и мукѣ, и нѣтъ другого пути. Кто исполняетъ этотъ законъ, тотъ Мой апостолъ и Мой ревнитель.

— Не плачьте, если васъ гонятъ; не скорбите, когда васъ заключаютъ въ тюрьму, ибо и Я вмѣстѣ съ вами.

— Гдѣ искать Мнѣ Моихъ апостоловъ и Моихъ ревнителей?

— Искать ли ихъ среди священниковъ, въ каменныхъ храмахъ за росписными алтарями?

— Но въ бывшіе дни Моей земной жизни священники гнали Меня, какъ и васъ, били меня по ланитамъ и предали Меня въ руки начальниковъ земли.

— И нынѣ они чтутъ Мое имя устами, но не чтутъ сердцемъ; хуже идолослужителей, ибо тѣ не знали и грѣшили, а эти учатъ и преступаютъ; проповѣдуютъ любовь, а творятъ ненависть.

— Искать ли Мнѣ Моихъ ревнителей среди владыкъ и начальниковъ, въ пышныхъ дворцахъ и раззолоченныхъ чертогахъ?

— Но въ бывшіе дни Моей земной жизни начальники осудили меня на бичеваніе и смерть.

— И нынѣ они попираютъ Мой завѣтъ силой огня и меча.

— Называютъ Меня Царемъ Царствующихъ. Я не царь царствующихъ. Я защитникъ и товарищъ всѣхъ бѣдныхъ и угнетенныхъ…

— Искать ли Мнѣ Моихъ ревнителей среди воиновъ?

— Но воины надѣли на Меня терновый вѣнецъ и пригвоздили руки Мои и ноги Мои ко кресту.

— Искать ли Мнѣ Моихъ ревнителей среди богатыхъ и сильныхъ, и сытыхъ и счастливыхъ?..

— Но сердце сытаго глухо къ стонамъ голоднаго, счастливые не видятъ чужихъ страданій, сильные попираютъ слабыхъ въ крови и прахѣ.

— Мое сердце — съ несчастными, съ страдающими, съ голодными. Въ ихъ средѣ Я стану искать Моихъ апостоловъ, ибо сердце Моихъ апостоловъ тоже всегда пребываетъ вмѣстѣ съ несчастными братьями.

— Мои апостолы имѣютъ вѣру и любовь. Они возглашаютъ правду предъ лицомъ насилія. Ради вѣры своей они идутъ на гоненія, и выносятъ поношенія и самую смерть.

— Въ тюрьмѣ и въ изгнаніи Я стану искать апостоловъ Моихъ, тѣхъ, кто страдаетъ за вѣру и любовь.

— Ибо и Я былъ въ изгнаніи и былъ вверженъ въ тюрьму.

— За двадцать вѣковъ, только тамъ Я нахожу Моихъ ревнителей и учениковъ.

— Не скорбите, если васъ избиваютъ и посылаютъ въ изгнаніе. Ибо Я принесъ землѣ не міръ, а мечъ. Дѣти возстанутъ на отцовъ, и рабы на господъ, и мирныя дѣвы на вооруженныхъ воиновъ. Ибо поля отказываются приносить плодъ и рѣки сохнутъ, твердыя скалы рушатся съ грохотомъ, земля колеблется отъ гула…

— Время обновленія міра уже близко.

— Если трепетная лань нападаетъ на лютаго тигра и убиваетъ его, — Мое время близко.

— Если нѣжный отрокъ не щадитъ собственной жизни, — Мое время близко.

— Если въ сельскихъ кузницахъ куютъ изъ плуговъ мечи и изъ серповъ кинжалы, — Мое время уже на порогѣ…

— День Страшнаго Суда готовъ пройти надъ этой страной, ибо владыки его созрѣли и перезрѣли, какъ осенніе хлѣба, и беззаконія ихъ, какъ спѣлыя зерна, осыпаются на землю.

— Владѣтели этой страны, какъ поздніе плоды, засохшіе на вѣткахъ. Ихъ стебли тверды и ломки. Дыханіе бури сломитъ ихъ и сброситъ внизъ.

— Тогда разсѣются насильники и разбѣгутся во всѣ стороны проливатели крови, и острее меча пройдетъ надъ ними, и будетъ тщетный плачъ и скрежетъ зубовный. Ибо сѣющій вѣтеръ пожнетъ бурю и мнящій обуздать океанъ потонетъ въ волнахъ.

Такъ сказалъ Христосъ, Сынъ человѣческій, Сынъ Божій:

— Истинно, истинно говорю вамъ: — Еще при жизни вашей увидите день правды и возмездія, день Страшнаго Суда.

Январь, 1906 г.

СОНЪ ТАЙНАГО СОВѢТНИКА

Посвящается Петру Николаевичу Дурново

Тайный совѣтникъ задремалъ, сидя въ креслѣ у письменнаго стола. Цѣлый день онъ читалъ донесенія своихъ агентовъ, генералъ-губернаторовъ и просто губернаторовъ, и просто генераловъ, и просто шпіоновъ. Одни доносили ему, что крамола укрощена, и тюрьмы переполнены, и все обстоитъ благополучно. Другіе доносили, что крамола не укрощена, но тюрьмы переполнены, и все обстоитъ не благополучно. Онъ читалъ донесенія и писалъ на нихъ резолюціи. На однихъ донесеніяхъ писалъ: стѣснить; а на другихъ: не стѣсняться, на однихъ писалъ: заточить, а на другихъ: расточить.

Двадцать тысячъ шпіонскихъ донесеній въ день!.. Если разложить ихъ рядомъ, листочекъ къ листочку, они протянулись бы какъ дорога, отъ Москвы до Петербурга. И всю эту бумажную дорогу онъ проходилъ ежедневно одинъ изъ конца въ конецъ. Высылки, аресты, разстрѣлы, висѣлицы.

Усталъ тайный совѣтникъ, отложилъ бумаги въ сторону и потребовалъ ужинъ, но даже кусокъ не шелъ ему въ горло. Вмѣстѣ съ ужиномъ подали красное вино. Тайный совѣтникъ выпилъ залпомъ два стакана, потомъ вылилъ остатки и, прежде чѣмъ поднести ихъ ко рту, онъ поднялъ стаканъ и посмотрѣлъ его на свѣтъ. Вино было красное, густое, какъ свѣжая кровь.

Тайный совѣтникъ прилегъ головой на столъ и задремалъ послѣ обѣда. И въ легкомъ хмѣлю краснаго вина ему приснился сонъ.

Былъ низкій песчаный берегъ и было бурное море. Берегъ былъ ровный, унылый, пустой, неоглядно-широкій, какъ мертвая степь. Нигдѣ не было ни дерева, ни кустика и никакого прикрытія.

У моря на берегу стояла высокая башня. Она была сложена изъ широкихъ бѣлыхъ плитокъ. Это были доносы. Двадцать тысячъ бумажныхъ донесеній были сложены другъ на друга, какъ кирпичи или черепица. Они воздвиглись, какъ колонна, и прикипѣли другъ къ другу, какъ сѣра и ртуть, и почва подъ ними была пропитала ихъ ядовитыми испареніями.

На башнѣ былъ водруженъ высокій желѣзный флагштокъ, какъ острая пика. На пикѣ развѣвалось знамя, трех-цвѣтное знамя…

Тайный совѣтникъ стоялъ на вершинѣ башни. И такъ какъ онъ стоялъ въ высотѣ, то небо нависло низко надъ его головой. Кругомъ башни разстилалось бурное море. Бѣлые гребни волнъ набѣгали и лизали ея подножіе. И съ высоты своей тайный совѣтникъ могъ видѣть дальше, чѣмъ со ступеней подножія, и заглянуть за край горизонта. Тамъ всходило сіяніе, тускло-багровое, широкое и угрюмое, неизъяснимо зловѣщее.

— Что это тамъ? — тревожно подумалъ тайный совѣтникъ. — Луна ли восходитъ, или разгорается пожаръ, или въ темномъ небѣ занялась багровая заря? Быть вѣтру, быть большой бурѣ…

Небо низко висѣло надъ головою тайнаго совѣтника; по небу ползли тучи, какъ черныя раздувшіяся жабы.

— Вотъ такъ небо, — подумалъ тайный совѣтникъ, — черное, черносотенное.

И эта черная тьма показалась ему еще грознѣе багроваго разсвѣта.

Вѣтеръ крѣпчаетъ и раскачиваетъ бумажную башню. Тайному совѣтнику трудно стоять, онъ хватается руками за древко знамени. Тонкое древко гнется. Туча спускается еще ниже и вдругъ раскалывается. Въ ея утробѣ вспыхиваетъ пламя. Что-то ослѣпительное падаетъ внизъ и пробѣгаетъ до земли. Слышенъ гулкій раскатъ.

— Кого это разстрѣливаютъ? — думаетъ тайный совѣтникъ.

Подъ ногами его раздается трескъ, башня рушится и обломки валятся въ воду. Тайный совѣтникъ съ крикомъ валится вмѣстѣ…

Въ комнатѣ тихо и тепло. Рожки электрическихъ лампъ сверкаютъ подъ потолкомъ и отражаются въ зеркалѣ. Тайный совѣтникъ поднялъ голову. Чье это блѣдное лицо глядитъ изъ зеркала? Какъ оно испугано, какъ искажено!..

Электрическія лампы какъ будто потускнѣли и мигаютъ, какъ нагорѣвшія свѣчи. Черныя тѣни ползутъ отъ стѣны, какъ протянутыя руки. Кто это мелькнулъ въ углу за пріотворенной дверью? Не призракъ ли мстителя?..

Въ комнатѣ нѣтъ никого. Тихо, тепло. За дверью стоятъ стражи съ револьверами въ рукахъ. Даже на улицѣ у подъѣзда стерегутъ вооруженные шпіоны и ѣздятъ взадъ и впередъ велосипедисты. Въ комнатѣ нѣтъ никого. Тайный совѣтникъ одинъ со своею совѣстью. Но совѣсть его спитъ крѣпкимъ сномъ. Онъ опускаетъ голову на руки и тоже засыпаетъ, во второй разъ…

Тотъ же низкій и песчаный берегъ и то же бурное море. Но башни не видно. Обломки ея исчезли унесенные волнами. Тайный совѣтникъ стоитъ на пескѣ, лицомъ къ морю. Нигдѣ нѣтъ ни дерева, ни куста и никакого прикрытія. Въ одномъ мѣстѣ торчатъ изъ земли какіе-то обгорѣлые колья. Тайный совѣтникъ присматривается. Это остатки разрушенной деревни. Часть стѣны одного дома еще стоитъ. И въ ея лѣвомъ углу зіяетъ брешь, пробитая гранатой.

Тайный совѣтникъ стоитъ на берегу и глядитъ на море. Море шумитъ и пѣнится. Тонкій «лизунъ» гладко стелется почти до самыхъ его ногъ. Небо попрежнему въ тучахъ, но багровая заря поднялась до зенита и стоитъ на востокѣ, какъ огненный занавѣсъ. Отблескъ ея падаетъ на землю и на воду; все красно, волны и пѣна, мокрый песокъ и тонкія лужи на берегу. Алыя тѣни ползутъ по небу и тонутъ вдали.

Тайный совѣтникъ стоитъ на берегу и глядитъ на море. Море растетъ и движется на берегъ. Лизунъ подползаетъ все ближе и ближе. Валъ засучился растрепанной гривой на отмели. Это начался приливъ, — спокойный, неумолимый, медленный и вѣрный, какъ смерть.

Тайный совѣтникъ смотритъ по сторонамъ. Куда скрыться? На низкомъ берегу ни холмика, ни брошеннаго камня. Только песокъ лежитъ грядами, какъ застывшая зыбь. Море идетъ на приступъ. Вотъ первая волна докатилась до ногъ тайнаго совѣтника и со злобнымъ весельемъ плеснула ему пѣною въ лицо.

Тайный совѣтникъ повернулся и побѣжалъ на берегъ. Но ноги его вязнутъ, уходятъ въ песокъ. Почва кругомъ него стала рыхлой и напиталась влагой; все красно и лужи сверкаютъ багровымъ отблескомъ зари.

Бѣжитъ тайный совѣтникъ и шлепаетъ ногами по лужамъ. Ему страшно, онъ запыхался, весь въ поту, а волны съ веселой яростью гонятся вслѣдъ, и вьются какъ змѣи, и какъ будто хотятъ укусить его сзади. Вонъ самая прыткая метнулась, какъ пружина и обвилась вокругъ его ногъ. Другая забѣжала ему впередъ и снова плеснула ему въ глаза. Третья и четвертая… Мелкія, бойкія волны уже скачутъ впереди, и пляшутъ, и дразнятся, и дерзко плюются въ лицо.

Тайный совѣтникъ всталъ на мѣстѣ. Онъ не можетъ бѣжать дальше. Ноги его провалились вглубь, ушли въ песчаную трясину. Онъ стоитъ пригвожденный къ мѣсту, какъ каменная статуя. Волны пляшутъ кругомъ него, вода поднимается, она дошла до щиколотки, потомъ до колѣнъ. Онъ достаетъ ее концами пальцевъ. Все красно кругомъ. Вода — темнобагровая, небо въ огнѣ, весь міръ пылаетъ, какъ огромное зарево.

Какъ хочется пить! Вода темнобагровая, густая, какъ вино. Можно ли пить ее? Это морская соленая вода. Какъ она похожа на красное вино. Тайный совѣтникъ зачерпнулъ воды ладонью и поднесъ ко рту; вода темнобагровая, густая, какъ вино, слегка липкая, на вкусъ соленая и вяжущая. Что это, — вода или вино, или свѣжая кровь?

Теперь тайный совѣтникъ уже не думаетъ о бѣгствѣ. Волнамъ весело и ему тоже. Съ буйнымъ весельемъ онъ машетъ руками и расплескиваетъ въ стороны воду, багровую, какъ кровь. Море идетъ на приступъ. Уже тайный совѣтникъ стоить по поясъ въ водѣ. Приливъ выросъ и затопилъ берега. Что это перекатывается съ волны на волну, какъ короткія бревна? Вѣрно, бурное море разбило плоты и подмыло лѣсистый берегъ и унесло деревья, какъ свою добычу.

Бревна плывутъ, качаясь, другъ за другомъ. Какія странныя, короткія, съ отставшей корой, обернутыя мхомъ!

Вотъ они подошли ближе. Вглядись получше, тайный совѣтникъ! Это — не бревна, это — трупы. Мужчины, женщины, дѣти, крестьяне, рабочіе, солдаты, студенты, всѣхъ возрастовъ, всѣхъ племенъ, всѣхъ положеній. Какія страшныя черныя лица! Ихъ грудь прострѣлена, спина избита нагайкой, кровь запеклась на лохмотьяхъ одежды. Ихъ мертвые глаза заглядываютъ тебѣ въ лицо и о чемъ-то спрашиваютъ.

Кто приказалъ разстрѣлять эти тысячи жертвъ? Не ты ли, палачъ?..

Больше и больше труповъ. Они обгоняютъ другъ друга и собираются вмѣстѣ, какъ будто совѣщаясь о чемъ-то тайномъ. Митингъ пловучихъ труповъ подъ открытымъ небомъ… И всѣ трупы молчатъ и молча совѣщаются. Этотъ митингъ не разгонишь пулеметами, ибо мертвые не боятся пулеметовъ и не знаютъ военнаго положенія.

Тайный совѣтникъ стоитъ и ждетъ. Вода дошла до его груди. Трупы проплываютъ мимо и глядятъ на него съ какимъ-то зловѣщимъ любопытствомъ и становятся за его спиной. Иные проходятъ совсѣмъ близко и киваютъ ему, и задѣваютъ его руки своей холодной рукой и скользкимъ синимъ плечомъ. Онъ хотѣлъ бы обернуться, но не можетъ.

И другіе трупы подплываютъ спереди и толкаютъ его головою въ грудь.

Тайный совѣтникъ стоитъ и ждетъ. Вода достала до его плечей, темнобагровая, густая и липкая, соленая и вяжущая, какъ кровь. Вокругъ него цѣлое полчище мертвецовъ. Они встали огромнымъ кругомъ, и онъ въ центрѣ этого круга, какъ ораторъ на митингѣ, но онъ не знаетъ, чего хочетъ отъ него эта зловѣщая рать.

Уста мертвецовъ плотно закрыты, глаза потускнѣли.

Они молчатъ и совѣщаются. Но вопль постепенно поднимается, и выростаетъ, и наполняетъ пространство. Откуда онъ исходитъ? Быть можетъ, изъ мертвой утробы замученныхъ жертвъ или изъ глубины волнъ, или вся земля и небо, и вода не въ силахъ молчать и шлютъ проклятія?

— Будь проклятъ!

Трупы качаются и будто киваютъ головой.

— Будь проклятъ!

Вода дошла тайному совѣтнику до подбородка. Больше ему нечего бояться. Кругомъ него трупы, онъ тонетъ въ багровой волнѣ. На три четверти онъ тоже трупъ.

Какъ пить хочется! Подожди немного, тайный совѣтникъ! Ты скоро напьешься. Багровое вино вольется тебѣ въ ротъ!

— Будь проклятъ, палачъ!

Тайный совѣтникъ стоитъ и ждетъ, пока багровая волна перельется черезъ его голову.

Апрѣль, 1906.

НА ТРАКТУ

Повѣсть изъ жизни петербургскихъ рабочихъ

I.

— Интересы рабочихъ имѣютъ въ Новой Зеландіи преобладающее значеніе. Опираясь на всеобщее избирательное право, новозеландскіе рабочіе направляютъ законодательство страны къ дальнѣйшему повышенію своего благосостоянія…

Въ залѣ было людно, но очень тихо. Передніе ряды сидѣли на стульяхъ и на скамьяхъ, но задніе стояли плечомъ къ плечу, какъ на молитвѣ въ церкви. Всѣ они, затаивъ дыханіе, слушали описаніе рабочаго рая, которое развертывалось предъ ними въ яркихъ очертаніяхъ, столь непохожихъ на тусклую и тяжелую дѣйствительность ихъ собственной жизни.

Глаза лекторши блестѣли воодушевленіемъ, голосъ ея принималъ самые убѣдительные оттѣнки. Ей такъ хотѣлось перелить частицу своихъ взглядовъ и знаній въ эти многочисленныя, широко открытыя предъ ней человѣческія души. Это было идейное служеніе, и она предавалась ему уже четвертый годъ съ поглощающей страстью, какъ другіе предаются спорту или азартной игрѣ. Она была старая дѣва и учительница городской школы. Но окончивъ свой трудовой день и наскоро пообѣдавъ, она отправлялась черезъ весь Петербургъ на этотъ рабочій трактъ, мѣняя конку за конкой и не обращая вниманія на вьюгу и слякоть.

Учрежденіе, гдѣ читались лекціи, было однимъ изъ характерныхъ плодовъ противорѣчивой русской дѣйствительности въ доконституціонную эпоху. Оно возникло въ одной изъ трещинъ толстой полицейской стѣны, отдѣлявшей интеллигенцію отъ народа, и существовало уже около четверти вѣка, несмотря на попытки искорененія, которыя нѣсколько разъ примѣнялись къ нему по испытанному административному рецепту. Искоренить его было невозможно, ибо на встрѣчу ему поднималась жажда образованія, сжигавшая столькихъ молодыхъ рабочихъ и настойчиво требовавшая себѣ удовлетворенія.

Программа была самая скромная. Списки лекторовъ процѣживались сквозь три различные фильтра полицейской подозрительности. Тѣмъ не менѣе Кузнецкіе вечерніе курсы для рабочихъ представляли въ общемъ народный университетъ. Химія и алгебра, механика и прикладная геометрія тщательно преподавались для любителей опытной науки. Рядомъ съ этимъ, чтенія по русской словесности заключали въ себѣ обзоры общественнаго значенія русской литературы, географія вмѣщала также и политическую экономію, а отечественная исторія обнимала самые наболѣвшіе вопросы современности. Вмѣсто утвержденныхъ лекторовъ являлись гастролеры, замѣстители и исполняющіе должность. Самыя темы неожиданно мѣнялись и нерѣдко, напримѣръ, вмѣсто описанія смутнаго времени при Димитріѣ Самозванцѣ, перескакивали на три столѣтія впередъ къ современной смутѣ. И, въ сущности говоря, главная наука, которая преподавалась въ школѣ, была политическая неблагонадежность.

Преподавали въ школѣ по преимуществу дамы, которыя вообще отзывчивѣе мужчинъ для культурной работы. Кромѣ того дамы легче получали утвержденіе, ибо подлежащее вѣдомство считало ихъ безобиднѣе мужчинъ.

Въ общемъ настроеніе и порядки Кузнецкой школы совсѣмъ не подходили къ обычному правовому ранжиру русскихъ учебныхъ заведеній. Это было какъ бы государство въ государствѣ, почти независимая республика. Здѣсь царствовала свобода рѣчи и даже свобода печати, гораздо раньше новыхъ русскихъ вольностей. Ученики ввели референдумъ и клали въ особо назначенный ящикъ листки съ выраженіемъ своихъ мнѣній, часто заключавшіе довольно горькія пилюли по адресу неудачнаго автора.

Миша Васюковъ опоздалъ и стоялъ у самой двери въ хвостѣ рублики, который тянулся чрезъ всю переднюю и почти достигалъ выхода въ сѣни. Здѣсь было плохо слышно и кромѣ того публика вела себя неспокойно и все переходила съ мѣста на мѣсто. Миша впрочемъ не жалѣлъ о пропускаемой лекціи. Онъ недавно прочиталъ новую книгу о Новой Зеландіи и имѣлъ отчетливое представленіе объ этомъ молодомъ рабочемъ царствѣ.

И теперь, когда нѣкоторые фразы долетали до него, ему казалось, что онѣ заимствованы изъ того же источника.

Вообще Миша ходилъ въ школу не для лекцій, а какъ ходятъ въ клубъ, для того чтобы встрѣчаться съ товарищами и воспринимать настроеніе, которое создается общеніемъ столькихъ молодыхъ и единомыслящихъ людей. И теперь, стоя въ дверяхъ, онъ поднимался на цыпочки и вытягивалъ шею для того, чтобы лучше разглядѣть лица слушателей.

Въ переднихъ рядахъ слушали наиболѣе жадно. Здѣсь были подростки, которые забирались въ залу первые и занимали лучшія мѣста, чтобы не пропустить ни слова. Особенно выдавалось лицо Алеши, младшаго брата Миши, который пріѣхалъ недавно изъ деревни и только начиналъ примѣняться къ петербургской жизни. Ротъ у Алеши былъ раскрытъ. Глаза смотрѣли на лекторшу не мигая, съ удивленіемъ и даже съ нѣкоторымъ недовѣріемъ. Описаніе новозеландскихъ порядковъ казалось ему вродѣ сказки о Францылѣ Венеціанѣ и прекрасной царевнѣ Ренцывенѣ. Особенно поражало его описаніе фермерскихъ домовъ, земледѣльческихъ машинъ, урожаевъ.

— А ты не врешь? — шепталъ онъ тихонько, не отводя отъ лекторши своихъ внимательныхъ глазъ.

Ему ужасно хотѣлось подняться съ мѣста и громко задать «учительшѣ» этотъ прямой, грубый, мужицкій вопросъ. Онъ вспоминалъ недавно покинутую Киселевку, соломенныя крыши, урядника, и ему становилось какъ то неловко отъ соблазнительныхъ описаній чужой жизни.

— Обнаковенно, вретъ учительша, — успокаивалъ онъ самъ себя. — Всѣ они врутъ, — батюшка говоритъ…

Рядомъ съ Алешой сидѣла Палаша Ядренцова. Она слушала съ дѣловымъ видомъ и время отъ времени дѣлала даже отмѣтки карандашемъ на клочкѣ бумаги, лежавшемъ у нея на колѣняхъ. Ядренцова была одѣта съ убогимъ щегольствомъ, въ короткой сѣрой кофточкѣ и большой суконной шляпѣ, отдѣланной рыжими лентами.

Палаша была ткачиха и зарабатывала немного. Подруги на фабрикѣ звали ее Палаша Калошница. Мать Палаши работала на резиновой мануфактурѣ и жила на другомъ концѣ города. Палаша тоже года два была калошницей, потомъ не вытерпѣла и бросила это нездоровое занятіе. Впрочемъ, и на ткацкой фабрикѣ было немногимъ лучше. Палаша связывала концы пряжи и кашляла отъ бумажной пыли. Жила Палаша у дяди на Кузнецкомъ тракту. Изъ своего скуднаго заработка Палаша отдавала нѣсколько рублей матери, у которой жила еще одна совершенно хилая и неспособная къ работѣ дочь.

Калошная работа наложила на Палашу свой сѣрый отпечатокъ. Лицо у нея было безкровное, въ блѣдныхъ пятнахъ. Палаша часто хворала и даже въ праздничной одеждѣ она была какая-то тусклая, будничная, несмотря на выраженіе интереса, написанное на ея лицѣ.

Взглядъ Миши скользнулъ по эстрадѣ и охватилъ на мгновеніе дородную фигуру учительницы, которая ерзала передъ столомъ, доканчивая свое чтеніе.

— Видишь, старается, — подумалъ Миша, — разжевала, только глотай. А будто мы такъ не поймемъ…

За спиною лекторши стояло нѣсколько молодыхъ дѣвушекъ, по виду курсистокъ. Зрители и въ особенности зрительницы собирались почти на каждую общую лекцію, куда вмѣстѣ съ учениками допускалась и публика. Многосотенная толпа рабочей молодежи представляла необычайное зрѣлище, которое притягивало молодежь учащуюся будто магнитомъ. Если бы не дальнее разстояніе и не боязнь «помѣшать», интеллигентныхъ посѣтителей были бы въ десять разъ больше, почти столько же, сколько слушателей изъ мѣстнаго околотка.

Двѣ наиболѣе активныя силы русской жизни, ежегодно выдѣляющіяся изъ нѣдръ интеллигенціи и народа, стремились другъ другу на встрѣчу почти съ непроизвольной силой, и стѣны Кузнецкой школы казались удобнымъ мѣстомъ для такой встрѣчи.

Дѣвушки на эстрадѣ жались къ стѣнѣ, стараясь не привлекать вниманія и не развлекать слушателей. Только одна стояла впереди, слегка опираясь рукою на край каѳедры. На ней было все черное: шелковое платье, широкая фетровая шляпа съ густой вуалью, небрежно повязанной вокругъ тулви.

Миша невольно остановилъ на ней глаза. У ней были пышные волосы, блѣдное лицо и большіе черные глаза. Брови у нея были тонкія, выгнутыя красивой дугой.

Дѣвушка была очень хороша, и черная строгость одежды удивительно шла къ ея блѣдному, серьезному лицу. Тонкая золотая цѣпочка, извивавшаяся на груди дѣвушки, не нарушала этой одноцвѣтной мрачности.

Но Миша не былъ способенъ оцѣнить этотъ художественный выборъ костюма, эффектно простой и, быть можетъ, даже безсознательный.

— Что она, въ траурѣ? — подумалъ онъ простосердечно.

Впрочемъ, въ настоящую минуту дѣвушка навѣрное не думала о художественномъ эффектѣ. Она выдвинулась впередъ и горящими глазами пожирала толпу. Всѣ эти лица, молодыя, свѣтлыя, жадно ловившія каждое слово лекціи, казались ей удивительно близкими и родственный.

— Все равно студенты! — подумала она, вспоминая картину, болѣе знакомую ея глазу. И внезапно эта аудиторія показалась ей отзывчивѣе, нервнѣе, непосредственнѣе, болѣе способной на порывъ и быстрое дѣйствіе.

Миша перевелъ глаза на Палашу, которая сидѣла передъ эстрадой какъ будто у ногъ прекрасной незнакомки и старательно выводила свои каракули обломкомъ тупого карандаша. Въ своей сѣрой кофточкѣ она напоминала дешевую куклу, плохо набитую и кое какъ усаженную на стулъ. У него мелькнула даже мысль, что руки ея отъ плеча до запястья тоже навѣрное кукольныя, — набитыя мочалом, и только обнаженныя кисти — тѣлесныя, какъ у настоящихъ людей.

Онъ снова перевелъ глаза на эстраду. Незнакомка показалась ему удивительно похожей на гравюру исторической книги, которую онъ имѣлъ въ своихъ рукахъ нѣсколько мѣсяцевъ тому назадъ. Книга касалась французской революціи, а гравюра изображала Шарлотту Корде.

Какъ многіе другіе интеллигентные рабочіе, Миша писалъ стихи, даже велъ рифмованные діалоги съ музой лирической поэзіи, и эта гордая дѣвушка, вся въ черномъ, внезапно показалась ему олицетвореніемъ страстной и зовущей впередъ музы.

— Изъ новозеландскихъ отношеній мы можемъ извлечь весьма поучительный урокъ, — говорила лекторша, — и непосредственно видѣть, какая могучая сила лежитъ во всеобщемъ, равномъ, прямомъ и тайномъ избирательномъ правѣ, для того чтобы созидать самыя широкія политическія и экономическія нормы.

Публика встрѣтила эти слова страстными демонстративными рукоплесканіями. Миша улыбнулся и даже кивнулъ головой, какъ будто въ видѣ привѣтствія чему то весьма знакомому, проходящему мимо.

— Есть, — сказалъ онъ самъ себѣ, — четыре евангелія!..

Это былъ политическій лозунгъ минуты. Освободительное движеніе только начиналось. Демократическая республика еще не выдвигалась впередъ, особенно публично. Четырехчленная формула была на первомъ планѣ. Миша привыкъ встрѣчать ее вездѣ и всюду, — на столбцахъ газетъ, въ рѣчахъ ораторовъ на засѣданіяхъ различныхъ обществъ и въ резолюціяхъ митинговъ и союзовъ. И каждый разъ ее встрѣчали тѣми же демонстративными рукоплесканіями. Въ просторѣчіи четыре избирательныхъ члена назывались: четыре евангелія, четыре хвоста и даже четырехвостка; Мишѣ стало казаться, что публичная лекція безъ четырехвостки лишится самаго важнаго, какъ кушанье безъ соли.

— Товарищи!..

Лекторша кончила свою рѣчь и сошла съ трибуны. Преній не предполагалось, ибо чтеніе имѣло описательный характеръ, но почти тотчасъ же за ея послѣдними словами съ другого конца залы раздался громкій и страстный голосъ новаго оратора.

Въ публикѣ началось движеніе. Нѣкоторые выходили вонъ, тотчасъ же по окончаніи лекціи, но большая часть осталась внутри залы. Они впрочемъ не стояли неподвижно, а переходили съ мѣста на мѣсто, собираясь вокругъ оратора.

— Говорите! — кричали одни.

— Не нужно! — отвѣчали другіе также громко, но менѣе увѣренно.

Даже въ движеніи толпы были явственно замѣтны двѣ встрѣчныя струи: одна стремилась отъ дверей къ оратору, другая изъ глубины зала текла къ эстрадѣ, возлѣ которой стояла лекторша и другія учительницы.

— Товарищи, доколѣ мы будемъ терпѣть этотъ гнетъ? — кричалъ ораторъ. — Насъ не считаютъ за людей. Намъ негдѣ поговорить о своихъ дѣлахъ!..

— Ахъ, не надо, не надо!..

Директриса школы, высокая, съ добродушнымъ румянымъ лицомъ и растрепанными сѣдыми буклями, металась у эстрады, протестуя противъ рѣчи и призывая къ благоразумію слушателей. Она напоминала большую кохинхинскую насѣдку, клохчущую среди выводка утятъ на берегу пруда. Самые задорные утята упрямо лѣзли въ соблазнявшую ихъ стихію, безъ мысли о щукахъ, которыя водились въ прудѣ.

— Не нужно! — протестующіе голоса стали громче и многочисленнѣе.

Среди слушателей было много такъ-называемыхъ школьниковъ или школьныхъ патріотовъ, которые посѣщали школу уже третій годъ и относились къ ней съ особенною любовью, больше чѣмъ къ фабрикѣ или къ собственной семьѣ. Кромѣ школы на всемъ Кузнецкомъ тракту не существовало никакихъ общественныхъ учрежденій. На все сорокатысячное населеніе не было ни клуба, ни собранія, ни музыкальнаго общества, ни даже танцовальной залы, гдѣ молодежь могла бы повеселиться по праздникамъ.

Все это существовало по ту сторону заставы, для правящихъ классовъ, но жители тракта причислялись къ черняди и общественныя учрежденія были для нихъ излишними. Поэтому жить на тракту было нестерпимо нудно, какъ въ огромномъ исправительномъ домѣ. Эпоха митинговъ еще не началась. Внѣ школьныхъ чтеній и бесѣдъ оставалось только идти въ трактиръ и слушать разстроенную машину. Школьные патріоты поэтому настойчиво старались оберегать свою академію отъ увлеченій и «исторій». Наравнѣ съ преподавателями они сознавали, что самое основаніе, на которомъ зиждется школа, очень шатко, и больше всего опасались привлечь на нее испытующій потайной фонарь всероссійскаго дозора. До послѣдняго времени въ видѣ общепризнаннаго статута, существовало правило, что въ школѣ нельзя ставить точки надъ і, и что въ стѣнахъ ея не допускаются слишкомъ опредѣленныя рѣчи и обращенія. Но въ послѣдніе мѣсяцы возбужденіе, нароставшее вокругъ, стало вливаться въ классы и залы школы вмѣстѣ съ входившими учениками и послѣ каждаго чтенія начиналась распря между охранявшими школу патріотами и болѣе пылкими элементами.

— Товарищи, дайте сказать!

Часть публики вскочила на скамьи. Вокругъ оратора образовался кругъ, но рѣчи его не было слышно изъ-за растущаго смятенія.

— Не надо, уйдите! — шумѣла другая часть публики, оставшаяся на лѣвой сторонѣ залы.

— Надо погасить электричество! — прозвенѣлъ чей-то высокій, визгливый, пронзительный голосъ.

Дѣвушка въ черной шляпѣ, остававшаяся на эстрадѣ, тоже вскочила на столъ, который служилъ каѳедрой лекторшѣ.

— Стыдно, — крикнула она на всю залу, — товарищу зажимать глотку. Кто труситъ, пусть уйдетъ прочь. Мы будемъ говорить.

Шумъ и движеніе увлекли ее и она не думала о выраженіяхъ. На сходкахъ учащейся молодежи всегда говорила такимъ тономъ, ободряли нерѣшительныхъ и требовали изгнанія обструкціонистовъ.

Миша до сихъ поръ не вмѣшивался въ споръ. Онъ былъ закоренѣлымъ школьнымъ патріотомъ, но темпераментъ часто увлекалъ его, вопреки разсчетамъ благоразумія, совсѣмъ въ другую сторону, и теперь громкіе призывы оратора и его сторонниковъ взволновали его, и онъ не чувствовалъ себя въ силахъ присоединиться къ протесту осторожныхъ.

Но дерзкіе упреки дѣвушки разсердили его. Ему показалося даже, что она адресуетъ ихъ по его личному адресу.

— Кто труситъ? — крикнулъ онъ такъ же запальчиво и быстро протискиваясь впередъ по направленію къ эстрадѣ.— Но только чѣмъ говорить, лучше прежде подумать.

— Надо не думать, дѣйствовать, — возразила дѣвушка.

— Если закроютъ школу, хорошо ли будетъ? — кричалъ Миша. — Вы насъ не учите, мы о своихъ дѣлахъ сами лучше знаемъ.

— Скажите рѣчь! — крикнулъ кто-то изъ толпы тоже по направленію къ эстрадѣ.

Эта красивая дѣвушка, такъ неожиданно выступившая въ защиту свободы слова, стояла на своей импровизированной трибунѣ, какъ живая черная статуя на непрочномъ пьедесталѣ, и многимъ хотѣлось услышать ея слово, болѣе новое и любопытное, чѣмъ всѣмъ знакомое краснорѣчіе мѣстнаго оратора.

— Говорите вы сами! — сказала дѣвушка пониженнымъ и въ то же время капризнымъ тономъ. — А я не учить васъ хочу, а работать съ вами.

Казаки! — раздался чей-то испуганный голосъ изъ глубины корридора. — Конница…

Въ залѣ началась паника. Часть публики хлынула къ дверямъ, переворачивая скамейки и торопясь выбраться наружу.

— Куда же вы бѣжите? — кричали другіе — закроемъ двери!

И они дѣйствительно старались свести вмѣстѣ обѣ раскрытыя половинки дверей для того, чтобы замкнуть ихъ на ключъ. Но, люди, выбѣгавшіе вонъ, не давали закрыть дверей. У выхода начиналась ссора, доходившая до взаимныхъ оскорбленій и даже толчковъ. Смятеніе увеличиваюсь. Женщины повскакали на подоконники и стали открывать окна, какъ будто собираясь выброситься и измѣряя глазами разстояніе отъ окна до земли, мрачно чернѣвшей внизу.

— Стойте, стойте! — крикнула дѣвушка на столѣ. — Не бойтесь!

Толпа пріостановилась. Смятеніе стало меньше. Голосъ черной незнакомки звенѣлъ, какъ труба, и она какъ будто предлагала новую и невѣдомую защиту.

Миша въ свою очередь вскочилъ на одну скамью, еще не опрокинутую бѣглецами.

— Глупости все! — крикнулъ онъ въ свою очередь. — Какая конница ворвется въ жилой домъ, да еще въ четвертый этажъ?..

Россія еще не имѣла опыта карательныхъ экспедицій, и до сихъ поръ въ обывательскіе дома врывалась по преимуществу полиція.

Тревога дѣйствительно оказалась ложною. Просто кто-то увидѣлъ въ окно одинъ изъ патрулей, проѣзжавшихъ взадъ и впередъ по Кузнецкому шоссе, и крикнулъ: «конница», быть-можетъ, даже не отдавая себѣ яснаго отчета о томъ результатѣ, который будетъ вызванъ среди толпы неожиданнымъ сообщеніемъ.

Паника прекратилась, но собраніе было сорвано. Ораторъ исчезъ, настроеніе публики упало, и она снова хлынула къ дверямъ уже въ большемъ порядкѣ. Кромѣ, того, время было позднее, а завтра утромъ къ шести часамъ нужно было выходить на работу.

II.

Лекторша и дѣвушка въ черномъ задержались у выхода. Для того чтобы одѣться, имъ нужно было пройти черезъ лѣстницу наверхъ въ учительскую, и они ожидали, пока толпа схлынетъ.

— Лидія Ивановна, вы куда? — спрашивала дѣвушка, машинально оправляя свое платье.

— Домой, на Петербургскую, — сказала учительница. Лицо ея приняло равнодушное, даже тупое выраженіе, какое бываетъ, кажется, только у петербуржцевъ и вызывается необходимостью проѣхать большой конецъ поперекъ города на передаточныхъ конкахъ. Ибо безъ временнаго оцѣпѣненія нѣтъ никакой возможности вынести это сложное, непріятное, убійственно медленное путешествіе.

Для того, чтобы прочесть полуторачасовую лекцію на Кузнецкихъ курсахъ, Лидіи Ивановнѣ Горшковой приходилось тратить около четырехъ часовъ на переѣздъ въ обѣ стороны. Въ этомъ большомъ полуторамилліонномъ городѣ пути сообщенія, какъ и всѣ порядки, имѣли архаическій характеръ, и жители переносили ихъ съ подневольнымъ’терпѣніемъ, какъ прописку паспортовъ, скученность квартиръ, кандалы всевозможныхъ запрещеній.

— Мы вмѣстѣ, Григензамеръ? — сказала учительница, съ фамильярностью, которую дастъ старшинство возраста.

Она встрѣтила дѣвушку въ кружкѣ молодежи, который, подобно множеству разныхъ другихъ, собирался для обсужденія вопросовъ государственнаго благоустройства.

Кружокъ засѣдалъ на другомъ концѣ столицы, почти столь же отдаленномъ, какъ и Кузнецкій трактъ. На обратномъ пути оттуда они разговорились. Григензамеръ училась въ Парижѣ, слушала лекціи въ Сорбоннѣ, но послѣ январьской бойни зимняя забастовка учащейся молодежи внутри Россіи увлекла и многіе элементы изъ заграничныхъ группъ. Юноши и дѣвушки бросали лекціи безъ всякой ближайшей причины — и уѣзжали на родину искать чего-то невѣдомаго, возбуждающаго указывающаго новые пути. Вообще заграничныя группы русскихъ людей пребывали всю зиму, какъ въ лихорадкѣ. Свѣдѣнія доходили къ нимъ сквозь искажающія увеличительныя стекла иностранныхъ газетъ, и каждый звукъ русскаго ропота раздавался громкимъ раскатомъ, какъ на пластинкѣ мегафона. Въ пространствѣ, гдѣ они вращались, и въ атмосферѣ, которою они дышали, не было регулирующаго воздѣйствія казенныхъ мѣропріятій, тамъ не раздавалось ни рѣзкаго карканья націоналъ-охранителей, ни свиста нагаекъ, ни тонкаго жужжанія солдатскихъ пуль.

Настроеніе русскихъ эмигрантовъ выростало само изъ себя и питалось надеждами и страстями элементарнаго патріотизма, сжигавшей ихъ жаждой вернуться, наконецъ, въ родные предѣлы, услышать русскую рѣчь, увидѣть русскую равнину, хлѣбное поле, телѣгу, Волгу. Многіе жили, какъ въ чаду, или въ бѣлой горячкѣ, держали чемоданы уложенными и просыпались ночью отъ малѣйшаго шума, въ ожиданіи какихъ-то фантастическихъ и рѣшительныхъ телеграммъ.

Кто могъ, уѣзжалъ раньше времени, часто пренебрегая опасностью и безъ всякой опредѣленной цѣли. Студенты и студентки тоже уѣзжали. Они направлялись въ большіе столичные города и, къ великому своему удивленію, не находили привычной среды, ибо послѣ забастовки потокъ учащейся молодежи отхлынулъ изъ столицъ и распространился въ провинціи. Заграничные искатели метались по Петербургу, переходя отъ одной общественной группы къ другой, и все старались нащупать въ пульсѣ общественной жизни какую-нибудь сходную, молодую, быстро бьющуюся струю.

Вотъ почему Елена Григензамеръ такъ усердно просила Лидію Ивановну взять ее съ собой на Кузнецкій трактъ, гдѣ можно было встрѣтиться съ тѣми загадочными и огромными слоями населенія, которые, согласно символу вѣры молодого поколѣнія, должны создать лучшее будущее Россіи.

Рабочіе представлялись Еленѣ высокими, крѣпкими широкоплечими, мужественными людьми. — Они знаютъ, — думала она про себя, — они рѣшатъ.

И при мысли о нихъ Еленѣ ярче всего рисовались ихъ руки, большія, мускулистыя, непремѣнно энергически сжатыя. Ей казалось даже, что въ этой мозолистой горсти именно и зажато то самое свѣтлое и великое будущее, и какъ только разожмется широкая ладонь, оно выскочитъ на историческую арену, совсѣмъ готовое къ жизни, окрыленное, какъ птица, въ полномъ всеоружіи, какъ Минерва изъ головы Юпитера.

Теперь вмѣсто рукъ въ ея умѣ стояли эти чуткіе, внимательные, молодые глаза. Они были самыхъ разнообразныхъ цвѣтовъ, голубые, каріе, сѣрые. Иные какъ будто потускнѣли и ушли внутрь. Другіе блистали, какъ опьяненные восторгомъ и вдохновеніемъ мысли. Въ противоположность своему прежнему представленію, Елена увидѣла, что слушатели въ общемъ не имѣютъ крѣпкаго вида. Все это были тоненькіе, стройные, бѣленькіе юноши, часто тщедушнаго сложенія, съ блѣдной печатью петербургской анеміи на лицѣ. И даже студенты, полуголодные, но въ большинствѣ вышедшіе изъ зажиточныхъ провинціальныхъ семей, имѣли въ общемъ болѣе здоровый видъ.

Рядомъ съ этимъ Елена съ удивленіемъ замѣтила благородныя очертанія многихъ лицъ, чистыя линіи высокихъ лбовъ, тонко обрисованныя, характерно сжатыя губы, блестящіе, вьющіеся волосы. Какъ будто въ эту аудиторію отбирались самые красивые юноши со всего тракта. Впрочемъ, въ дѣйствительности, это отчасти такъ и было, ибо духовная красота большей частью обусловливаетъ тѣлесную и просвѣчиваетъ сквозь нее, какъ внутренній лучъ волшебнаго фонаря, и напряженность душевнаго запроса углубляетъ выраженіе взгляда и дѣлаетъ его значительнѣе.

— Какіе они славные! — сказала Елена, обращаясь къ Лидіи Ивановнѣ. — Я даже не думала…

Лицо Лидіи Ивановны внезапно просіяло и стало моложе и красивѣе.

— Если бы вы знали, какіе они способные, — сказала она съ счастливымъ выраженіемъ въ глазахъ. — Свѣжіе, непосредственные, безъ рефлексій. И многіе учатся совсѣмъ шутя. У насъ въ интеллигентномъ кругу нѣтъ такихъ способностей. Они всасываютъ знаніе, какъ влагу.

Лидія Ивановна исповѣдывала тотъ же символъ вѣры о преобладающемъ значеніи рабочаго пролетаріата и, въ свою очередь, старалась внѣдрить и углубить его въ умѣ своихъ учениковъ, но жизнь развивалась медленно и реальная сила все росла, но не могла вырости и разорвать путы.

Вмѣсто силы, главнымъ впечатлѣніемъ, которое Лидія Ивановна постоянно выносила изъ своихъ шестилѣтнихъ сношеній съ юношами Кузнецкаго тракта, было сознаніе ихъ необычайной даровитости. Въ этой средѣ, мало затронутой образованіемъ, таились какъ будто какіе-то подземные источники способностей и талантовъ, готовые брызнуть ключемъ при первомъ прикосновеніи и напоить изсохшую почву русской общественности.

Здѣсь встрѣчались оригинальные умы, неустрашимо строившіе собственныя философскія системы, почти безъ матеріаловъ, изъ мелкихъ обрывковъ знанія, попадавшихъ къ нимъ случайно; мягкія поэтическія натуры, съ тонкой чуткостью къ художественности и красотѣ; самородные изобрѣтатели, цѣлыя когорты самоучекъ. Были люди, начитанные въ житіяхъ святыхъ и созидавшіе себѣ міросозерцаніе по евангельскимъ текстамъ, по жизнеописанію Сергія Радонежскаго, въ лучшемъ случаѣ, по баснямъ Крылова и сказкамъ Пушкина, смягченнымъ и передѣланнымъ для народнаго чтенія, такъ что, напримѣръ, въ разсказѣ о поповскомъ работникѣ Балдѣ самъ попъ — толоконный лобъ превращался въ именитаго купца — большого скупца.

И дѣйствительно школьники Кузнецкаго тракта были просѣяны тройнымъ естественнымъ подборомъ и въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ представляли отборные элементы двадцати губерній, извлеченные оттуда дѣйствіемъ столичнаго насоса. Ибо изъ деревни съѣзжались въ столицу самые бойкіе и подвижные, и изъ нихъ попадали на заводы въ цеховую работу только наиболѣе расторопные, между тѣмъ, какъ всѣ другіе оставались чернорабочими и даже погибали въ ночлежкахъ въ качествѣ неудачниковъ труда.

Наконецъ, изъ слоя цеховыхъ, который въ общей суммѣ все же насчитывалъ нѣсколько десятковъ тысячъ, на курсы попадали только сотни тѣхъ, кто дѣйствительно тяготился невѣжествомъ и безправіемъ и жаждалъ подняться выше по духовной лѣстницѣ.

Общеніе съ этими даровитыми юношами, возможность формировать ихъ гибкій умъ и давать постоянную пищу ихъ растущему запросу, представляли неизъяснимое очарованіе для Лидіи Ивановны. Переходя со своими учениками каждый годъ съ низшаго курса на высшій, она чувствовала себя, какъ скульпторъ, который постепенно облагораживаетъ контуры и просвѣтляетъ выраженіе своей новой статуи, обрабатывая ее при помощи рѣзца и молотка. Разница была въ томъ, что статуи ея были живыми людьми. Она работала надъ человѣческой душей, и творчество ея было тоньше и выше даже свободнаго искусства. Въ очарованіи этого воспитательнаго творчества заключалась единственная плата, которую жизнь отдавала Лидіи Ивановнѣ за ея непрерывную ѣзду на конкахъ и за всѣ труды при Кузнецкой школѣ.

Миша Васюковъ тоже задержался въ дверяхъ, не желая тѣсниться въ толпѣ.

Елена посмотрѣла въ его сторону и увидѣла, что онъ слышалъ послѣднюю часть ея разговора съ учительницей.

Въ глазахъ его было смущенное выраженіе и щеки пылали, какъ у скромныхъ дѣтей, когда ихъ похвалятъ въ ихъ присутствіи.

Неожиданнымъ движеніемъ Елена Григензамеръ отдѣлилась отъ своей собесѣдницы, подошла къ молодому человѣку и протянула ему руку.

— Я, кажется, должна извиниться передъ вами. Я была, быть можетъ, слишкомъ рѣзка.

Миша осторожно пожалъ маленькую протянутую ему ручку. Въ его кругу здоровались и прощались за руку, но не прибѣгали къ формальнымъ извиненіямъ, да еще съ дамской стороны, при первомъ же знакомствѣ. Рука у Елены была мяконькая, какъ будто вся изъ хряща. Она храбро первая пожала твердую ладонь молодого рабочаго, но при отвѣтномъ пожатіи послушно уступила и сжалась горбинкой. Елена почувствовала, что у Миши рука жесткая съ негибкими суставами и рядомъ мозолей у основанія пальцевъ, привыкшая открываться и закрываться широко и плотно, какъ клещи.

— Пойдемте къ конкѣ! — предложила дѣвушка.

Она какъ будто забыла, что Миша мѣстный житель, которому нѣтъ надобности дожидаться проходящаго мимо поѣзда.

— Пойдемъ, пожалуй, — согласился Миша.

Они вышли въ переднюю, гдѣ часть публики, успѣвшая раздѣться, разбирала обратно свое платье. Здѣсь не было ни номеровъ, ни сторожей. Каждый вѣшалъ свое пальто на любой колышекъ и потомъ самъ снималъ съ вѣшалки. Несмотря на такую простоту, пропажъ не случалось и даже калоши почти никогда не перепутывались.

Палаша Ядренцова тоже была въ передней, хотя вышла изъ аудиторіи одною изъ первыхъ. Она интересовалась только образовательной стороной лекцій, стараясь записывать иностранныя слова, а потомъ непремѣнно доискивалась ихъ значенія и заучивала наизусть. Пробовала она записывать и содержаніе, но это ей плохо удавалось. Записи ея выходили совсѣмъ коротенькія и походили скорѣе на отмѣтки въ домашнемъ календарѣ, чѣмъ на настоящее изложеніе.

Предшествующую лекцію о рабочихъ союзахъ она записала такъ:

— Читали объ англійскихъ рабочихъ союзахъ, что они сдѣлали много добра англійскому рабочему народу. Хорошо, кабы у насъ…

При видѣ проходившаго Миши лицо ея оживилось.

— Здравствуйте, Михайло Васильевичъ! — обратилась она къ нему первая, — а я васъ увидала давеча.

Она не обратила особаго вниманія на Елену, которая шла немного сзади.

— Экая черная, — подумала она съ равнодушнымъ неодобреніемъ, — чисто галка…

Во-первыхъ, Палаша не любила интеллигентныхъ дѣвицъ, во-вторыхъ, не одобряла брюнетокъ и темныхъ цвѣтовъ. Она ненавидѣла свою собственную сѣрую кофточку и мечтала о малиновой шубѣ.

Елена Григензамеръ подошла къ Ядренцовой вслѣдъ за юношей.

— Это ваша знакомая? — спросила она съ привѣтливымъ любопытствомъ, — познакомьте насъ.

— Пелагея Васильевна Ядренцова, — назвалъ Миша. — А васъ какъ зовутъ? Я не имѣю честя знать.

— Я — Елена Григензамеръ, Елена Борисовна. — А вѣдь я вашего имени тоже не знаю, — прибавила она засмѣявшись.

Миша тоже назвался. Оба они широко улыбались тому, что предстали предъ этой другой дѣвушкой въ качествѣ знакомыхъ, не зная даже именъ другъ друга.

Лицо Палаши нахмурилось. — Я пойду домой, — сказала она, — прощайте!..

— Какая она строгая! — сказала Елена съ недоумѣніемъ. Непріязненный тонъ Палаши былъ слишкомъ очевиденъ.

— Она торопится, — объяснилъ Миша. — Читать любитъ, а времени мало.

Онъ чувствовалъ себя неловко и немного злился. Въ то же время ему было жаль Палашу. Они жили въ смежныхъ улицахъ и онъ часто провожалъ ее домой, а теперь она ушла изъ школы одна.

— Идемте, Васюковъ!

Палаша назвала его Михайло Васильевичъ. Миша тотчасъ же замѣтилъ разницу оттѣнка, но Елена называла точно такъ же по фамиліи всѣхъ знакомыхъ студентовъ, а онѣ, напротивъ, всегда называли ее Елена Борисовна.

— Я принесу вашу кофточку, Елена Борисьевна! — предложилъ Миша, какъ галантный кавалеръ.

Маленькое видоизмѣненіе ея отчества особенно пріятно прозвучало для слуха Елены: въ немъ былъ такой народный, чисто-русскій оттѣнокъ.

— Принесите! — сказала Елена. — Какъ же вы ее узнаете? — засмѣялась она тотчасъ же. — Идемте вмѣстѣ.

Они вышли на темную и грязную лѣстницу, обставленную какими-то подозрительными чуланчиками, ветхими дверьми, прикрывавшими тѣсныя и запущенныя жилища, ибо у Кузнецкихъ курсовъ не было средствъ, чтобы нанять болѣе приличное помѣщеніе.

Тотчасъ же по выходѣ Елена оперлась на руку Миши. На лѣстницѣ было такъ темно и скользко, что каждый неосторожный шагъ грозилъ паденіемъ или ушибомъ.

Наружная дверь выходила во дворъ, а у воротъ стоялъ дворникъ и подозрительно оглядывалъ выходившую публику. Рядомъ съ дворникомъ стоялъ еще субъектъ въ низенькой барашковой шапкѣ и драповомъ пальто съ узкимъ барашковымъ воротникомъ. Лѣвый глазъ у субъекта былъ подбитъ, что, впрочемъ, нисколько не портило общаго выраженія его физіономіи и скорѣе придавало ей особую цѣльность. Это былъ дежурный шпіонъ, приставленный для наблюденія за публикой. Наблюденіе его, впрочемъ, едва ли могло имѣть какой-либо результатъ. Число выходившихъ было болѣе пятисотъ, и каждый могъ явиться носителемъ крамолы. Въ послѣднее время «подъ замѣчаніе» попало три четверти петербургскихъ жителей. Шпіоны разрывались на части, и въ концѣ-концовъ, изнемогали и избирали для своей практики первыхъ попавшихся, большей частью не тѣхъ, что нужно.

На улицѣ раздался слабый звонъ оружія и стукъ копытъ. Мимо опять проѣзжалъ казачій патруль. Небольшая группа школьниковъ вышла изъ воротъ и пошла по панели. Казаки тихо ѣхали по мостовой почти рядомъ.

— Посмотрите на нихъ, — сказалъ Миша, и даже замедлилъ шагъ.

Онъ ощущалъ странное чувство, какъ будто выскочилъ изъ бани и внезапно попалъ въ холодную воду. Школьная республика слишкомъ отличалась по своему настроенію отъ этой петербургской улицы. Четверть часа тому назадъ ихъ было пятьсотъ въ школѣ и имъ казалось, что они главные рѣшители судебъ человѣчества. А здѣсь они уже разбрелись въ разныя стороны и почти не были замѣтны. Улица продолжала жить своей обычной жизнью, не обращая на нихъ вниманія. Также горѣли фонари, по угламъ стояли городовые, пьяный, балансируя руками, переходилъ черезъ дорогу. Два извозчика спали на козлахъ у бѣлаго большого дома. Улицѣ какъ будто не было никакого дѣла до надеждъ и волненій Миши и его сверстниковъ.

Но казачій патруль, ѣхавшій рядомъ по мостовой, нарушалъ иллюзію спокойствія. Эти люди были совершенно чужіе улицѣ, даже лица у нихъ были, какого-то нездѣшняго вида, съ смуглыми щеками и круглыми черными бородами. Это были кубанцы, недавно призванные въ столицу прямо изъ станицъ и еще не успѣвшіе утратить своего деревенскаго загара. Про нихъ передавали на тракту, что они даже говорятъ по иному и безъ разбора разсматриваютъ всѣхъ вообще жителей Петербурга, какъ людей другой породы, враговъ и бунтовщиковъ.

Миша невольно сравнивалъ своихъ товарищей съ этими вооруженными всадниками. Они, дѣйствительно, казались принадлежащими къ двумъ различнымъ породамъ людей. Товарищи его были мелкіе, маловнушительные, обычнаго недокормленнаго типа столичныхъ мастеровыхъ, а эти были всѣ здоровые, рослые, какъ на подборъ. Каждый изъ нихъ имѣлъ при себѣ саблю, нагайку, ружье за плечами, а товарищи Миши были совершенно безоружны. Не мудрено, что они такъ скромно жались по панели и спѣшили уходить въ переулки, въ то время какъ эти гордо ѣхали серединою шоссе. Но сила этихъ всадниковъ не выросла изъ петербургской мостовой. Съ своей чужеземной наружностью и высокими, черными лошадьми они выглядѣли какъ кочевники, призванные изъ далекихъ степей для покоренія Петербурга. И самая тишина и спокойствіе этой каменной улицы внушали увѣренность, что рано или поздно имъ придется убраться обратно, предоставивъ жителямъ столицы собственными усиліями рѣшать свои споры и свою судьбу.

Остановка паровой конки была немного подальше, у Ивановскаго завода. Здѣсь дожидалась уже цѣлая группа ожидающихъ, но красный глазъ локомотива все не показывался изъ-за поворота дороги.

— Пойдемте къ нему на встрѣчу! — предложила Елена.

Они пошли вдаль линіи рельсъ, но за ними никто не послѣдовалъ. Двойное путешествіе черезъ весь Петербургъ отбивало охоту отъ всякихъ дальнѣйшихъ прогулокъ.

— Мнѣ девятнадцать лѣтъ, — говорила Елена, — я учусь въ Парижѣ.

— А хорошо за границей? — немедленно спросилъ Миша.

— Нѣтъ, сиротливо! — сказала Елена, — они насъ не понимаютъ, а мы ихъ.

— Но я думаю, возможно научиться, — сказалъ Миша сдержанно и съ нѣкоторымъ удивленіемъ.

— Я не о языкѣ, а о душѣ. Они совсѣмъ другіе, отъ насъ отличные. Все у нихъ взвѣшено, измѣрено.

— Измѣрять, это полезно, — сказалъ Миша такъ же сдержанно. — Въ каждомъ дѣлѣ годится.

Какъ многіе молодые рабочіе, Миша мечталъ о томъ, чтобы подняться повыше. До 21 года онъ помышлялъ объ экзаменѣ на аттестатъ зрѣлости, даже пробовалъ откладывать деньги, чтобы потомъ начать готовиться. Потомъ, когда онъ сталъ старше, эта мечта отошла въ сторону, и вмѣсто нея явилась другая — о заграничной поѣздкѣ. Онъ даже сталъ изучать нѣмецкій языкъ и по ночамъ списывалъ въ тетрадку переводы изъ учебника.

Теперь Россія внезапно приковала его къ себѣ желѣзными путами и ему казалось уже, что у него никогда не хватитъ силъ уѣхать даже изъ этого предмѣстья, забродившаго новою надеждой. Но мечта объ Европѣ осталась въ его душѣ, какъ отдаленный и недоступный соблазнъ. Миша хотѣлъ искать въ Европѣ не новыхъ настроеній, а прежде всего знанія, науки, лучшихъ и болѣе дѣйствительныхъ методовъ труда и борьбы. Поэтому неодобрительный отзывъ Елены показался ему странной и малопонятной причудой.

— Я не люблю ни размѣрять, ни взвѣшивать, — сказала Елена. — Я дѣйствую сразу, по вдохновенію. Нравится — ладно, не нравится — также.

— Кумъ такъ кумъ, а то и ребенка объ полъ, — подтвердилъ Миша.

— Какъ вы сказали?.. — засмѣялась дѣвушка. — Но довольно обо мнѣ. А вы кто такой, — скажите.

— Я токарь по желѣзу, — сказалъ Миша скромно. — Работаю на Череповскомъ заводѣ.

— А какъ вы… — спросила Елена и запнулась. Она не даромъ говорила о себѣ, что дѣйствуетъ сразу. И теперь ей жадно хотѣлось уловить самую сущность души этого удивительнаго молодого человѣка, который работалъ на заводѣ, а думалъ и говорилъ, какъ интеллигентный человѣкъ.

— Какъ вы росли? — докончила она.

— Я сирота, — сказалъ Миша, — безъ отца, безъ матери.

— Долго разсказывать, — прервалъ онъ самъ себя, — послѣ когда-нибудь разскажу.

— Разскажите теперь, — стремительно заговорила Елена, хватая его за руки, — вонъ, дождикъ идетъ, зайдемъ подъ навѣсъ.

Они дошли до слѣдующей остановки, гдѣ былъ устроенъ родъ деревянной ниши, или полуоткрытой будки со скамейками на бокахъ. Поѣзда все еще не было видно.

— Времени много, — настаивала Елена, — разскажите хоть что-нибудь.

— Что разсказывать, — сдержанно заговорилъ Миша. — Отца чуть помню. — Былъ чернорабочимъ на томъ же Череповскомъ заводѣ, да надорвался видно. Умеръ, помнится, лѣтомъ, отъ разрыва сердца. Пришелъ домой вечеромъ, легъ спать на полу, да такъ и не всталъ. Мать въ кухаркахъ служила, младшаго брата отдала бабушкѣ въ деревню. Когда умерла — мнѣ было девять лѣтъ. Я только началъ ходить въ Кузнецкую школу для малолѣтнихъ.

— Другая кухарка говоритъ: —«Куда ты хочешь теперь ѣхать»?

— Думаю: «куда мнѣ дѣваться. Бабка далеко». Дядя служилъ въ имѣніи подъ Москвой, маминъ братъ; и адресъ былъ — писала ему мама письма, на желѣзнодорожную станцію.

— Я сказалъ: «отправьте меня на ту станцію». Та кухарка отвезла меня на вокзалъ, взяла билетъ и отправила съ сундучкомъ вмѣстѣ. Еще полтинникъ дала на дорогу.

— Пріѣхалъ на станцію, а до имѣнія двѣнадцать верстъ, извозчикъ проситъ рубль съ четвертью. Спрашиваю: «а куда идти?» — «Все прямо по шоссе», — говорятъ.

Я оставилъ сундучокъ у стрѣлочника, пошелъ пѣшкомъ по шоссе…

— Вотъ поѣздъ идетъ, — перебилъ онъ самъ себя. — Вамъ ѣхать надо.

— А дальше что было, — стремительно спрашивала Елена, — какъ вы въ Петербургъ назадъ попали?..

— Самъ вызвался, въ заводскіе ученики, изъ слесарной мастерской, — торопливо говорилъ Миша.

— Идемъ къ поѣзду!..

— Приходите ко мнѣ, — предложила вдругъ Елена, видя, какъ поспѣшно приближается поѣздъ. — Вотъ мой адресъ.

Она достала изъ кошелька, висѣвшаго на ея поясѣ, другой кошелекъ, маленькій черный, вынула оттуда визитную карточку и карандашомъ быстро приписала адресъ.

— Я живу у тетки, — объяснила она мимоходомъ, — она милая. Приходите завтра, нѣтъ, послѣзавтра вечеромъ. Я буду васъ ждать.

— Времени у меня мало, — сказалъ Миша нерѣшительно.

— Ахъ, какой вы, — быстро возразила Елена. — Ну, дайте мнѣ вашъ адресъ. У меня много времени. Я къ вамъ пріѣду.

— Пріѣдете? — недовѣрчиво переспросилъ Миша, — мы въ комнатѣ живемъ и все мужчины.

— Ну, такъ что же, — возразила дѣвушка, — мужчины, или женщины, развѣ не все равно?

— А, у васъ карточка есть, — наивно прибавила она, видя, что Миша, въ свою очередь, достаетъ изъ кармана визитную карточку.

Миша нервно повелъ бровями. Почему-то изъ всѣхъ признаковъ внѣшней культурности, рабочіе особенно цѣнятъ визитныя карточки. Ихъ стараются имѣть даже люди, небрежные въ одеждѣ и не придающіе цѣны никакому внѣшнему лоску.

— Вотъ мой адресъ, — сказалъ онъ, — но, лучше, вы не приходите. Я самъ приду къ вамъ въ субботу вечеромъ, если хотите этого. А теперь, прощайте.

— Прощайте, Миша! — непремѣнно приходите!..

Елена быстро вскочила на подножку вагона и еще разъ улыбнулась своему спутнику.

И послѣднимъ воспоминаніемъ юноши осталось его собственное уменьшительное имя, неожиданно произнесенное этими прекрасными устами.

III.

Миша съ братомъ жили въ довольно большомъ деревянномъ домѣ, на самомъ краю предмѣстья, въ непосредственномъ сосѣдствѣ съ огородами. Даже улица, на которой они жили, называлась Сельской. Впрочемъ, обширная перспектива капустныхъ и огуречныхъ грядъ, открывавшаяся изъ заднихъ оконъ, не имѣла особенно сельскаго вида.

Онѣ были разрѣзаны слишкомъ правильными квадратами, покрыты стеклянными четвероугольниками парниковыхъ крышъ, рогожами, рядами странныхъ глиняныхъ горшковъ, опрокинутыхъ кверху дномъ, и напоминали скорѣе мануфактурные полуфабрикаты, правильно разложенные на вольномъ воздухѣ для просушки передъ дальнѣйшей обработкой.

Даже зелень являлась на нихъ вся вдругъ, какъ по командѣ, размѣренными вереницами отдѣльныхъ стеблей и кустиковъ, похожими на линіи цвѣтковъ на набивномъ ситцѣ, и, какъ будто, не имѣла ничего общаго съ настоящей природой. Только на одномъ полуоткрытомъ пустырѣ, внѣдрившемся между домами Сельской улицы, росла настоящая зеленая трава, какъ ее выростилъ Господь Богъ, и паслась какая-то чахлая сѣрая лошадь.

Сельская улица упиралась въ другую, поперечную, которая, быть можетъ, въ видѣ противовѣса этому сельскому спокойствію, называлась Общественнымъ переулкомъ. Такого имени не имѣла ни одна улица въ Петербургѣ.

Мѣстный приставъ постоянно хмурился, назначая туда полицейскіе посты, и въ одномъ изъ секретныхъ донесеній даже предложилъ переименовать переулокъ Государственнымъ, въ видахъ успокоенія населенія.

Миша и Алеша жили по-студенчески, въ узкой комнатѣ, снимаемой отъ хозяйки. Въ комнатѣ были двѣ желѣзныя кровати, столъ, три стула, этажерка для книгъ. Несмотря на ея скромные размѣры, Миша платилъ за нее 10 рублей въ мѣсяцъ. На главной линіи Кузнецкаго тракта, составлявшей своего рода Невскій проспектъ и обставленной справа и слѣва фабриками и заводами, квартиры были еще дороже, и рабочія семьи ютились вмѣстѣ съ дѣтьми въ одиночныхъ комнатахъ и даже въ углахъ, почти столь же тѣсно и скученно, какъ на заднихъ дворахъ Лиговки или Ямской.

Пищу приготовлялъ Алеша, который до сихъ поръ не могъ поступить на мѣсто и заполнялъ свои досуги домашнимъ хозяйствомъ.

Миша зарабатывалъ довольно много и жили они съ братомъ какъ нельзя скромнѣе, но деньги уходили всѣ до-чиста и на черный день не оставалось ничего.

Пріятель Миши, Гутниковъ, лежалъ на кровати, задравъ на противоположную спинку свои длинныя ноги. Алеша, надутый и красный, сидѣлъ опершись локтями на столъ и даже отворотясь въ другую сторону.

— Вретъ она все, — настаивалъ онъ смущеннымъ и обиженнымъ тономъ. Намъ и батюшка отецъ Антоній говорилъ въ Киселевкѣ: «не вѣрьте учительшѣ, она скоромное въ посты лопаетъ».

— А ты не лопаешь? — возразилъ Гутниковъ со смѣхомъ.

Алеша еще больше смутился. Дѣйствительно, въ домашнемъ обиходѣ Мишинаго хозяйства посты какъ-то совсѣмъ не соблюдались.

— Кто же у васъ вретъ? — приставалъ Гутниковъ, — вытягивая свои ноги черезъ желѣзную спинку до противоположной стѣны.

— Отступая отъ японцевъ

Мы напали на ганопцевъ,

— тихонько запѣлъ онъ сквозь зубы.

— Не смѣй пѣть! — яростно крикнулъ Алеша, внезапно поворачиваясь на стулѣ. — Арестантъ!..

— Ого! — сказалъ Гутниковъ, спокойно улыбаясь. Дѣйствительно, Гутниковъ очень недавно избавился отъ вавилонскаго плѣна и вышелъ изъ Предварилки.

— А ты чѣмъ былъ въ деревнѣ, Алешенька, — заговорилъ онъ снова съ ехидной мягкостью, — пастухомъ?..

Алеша молчалъ, отчасти стыдясь своего недавняго окрика.

— Что жъ ты молчишь? — приставалъ Гутниковъ, — или ты воши пасъ за пазухой?

— Стракулистъ! — не удержался Алеша. — Самъ вшивый!

Гутниковъ былъ писцомъ на Череповскомъ заводѣ. Онъ зарабатывалъ гораздо, меньше Миши, даже съ вечерними занятіями, которыя удлиняли его рабочій день дольше обычныхъ заводскихъ десяти часовъ.

Онъ былъ сынъ рабочаго и жилъ среди рабочихъ, и его общественное положеніе нисколько не было выше токаря или слесаря.

— Опять у васъ битва? — спросилъ Миша, входя въ комнату.

Гутниковъ постоянно изводилъ мальчика своими ѣдкими замѣчаніями и доводилъ его до бѣлаго каленія.

— Вотъ этотъ говоритъ, что русскіе плохіе, — сказалъ Алеша, сбычившись.

— А у насъ на деревнѣ поютъ: «Наша Матушка Рассея всему свѣту голова».

— Ты вѣдь не велѣлъ пѣть! — удивился Гутниковъ. — А хочешь въ деревню назадъ, Алешенька?..

Сердце Алеши упало. Онъ пріѣхалъ изъ деревни полгода назадъ, оборванный и голодный. Здѣсь въ городѣ онъ отъѣлся и пріодѣлся. Братъ купилъ ему штиблеты и штаны на выпускъ, отдалъ собственное пальто, немного поношенное и широковатое для мальчика, но совсѣмъ цѣлое и безъ пятенъ. Теперь завѣтной мечтой Алеши было какимъ бы то ни было путемъ пріобрѣсти карманные часы. У него оставались отъ обѣдовъ кое-какія копѣйки, и онъ даже пробовалъ копить, но никакъ не могъ накопить болѣе полтинника, ибо жизнь въ городѣ требовала карманныхъ денегъ, особенно по воскресеньямъ.

Гутниковъ какъ будто подслушалъ теченіе мыслей Алеши.

— Ты что ѣлъ въ деревнѣ, Алеша, — началъ онъ опять. — Хлѣбъ, соль да капуста, а въ брюхѣ все пусто…

— Вотъ говорятъ: въ деревнѣ здоровѣе жить. А посмотрѣть на тебя. Пріѣхалъ, кости да кожа, а здѣсь, гляди, какое рыло наѣлъ на братнемъ хлѣбѣ.

Алеша жилъ съ бабушкой въ бѣдной рязанской деревнѣ и питался впроголодь. Здѣсь, въ городѣ, они каждый день ѣли мясо. Обыкновенный обѣдъ изъ заводской столовой, два блюда и сладкое, за четвертакъ, былъ для деревни огромнымъ расходомъ и недосягаемой роскошью. Неудивительно, что городская жизнь казалась Алешѣ верхомъ благополучія, и онъ больше всего боялся, чтобы братъ не отослалъ его обратно на родину.

— Зачѣмъ ты парня дразнишь? — сказалъ Миша съ бѣглымъ упрекомъ.

— А онъ пускай дурака не валяетъ, — возразилъ Гутниковъ. — Умные люди, говоритъ, врутъ, а дураки говорятъ правду. Нашъ, говоритъ, Евстигней — всего свѣта умнѣй.

— Обойдется, — сказалъ Миша. — Прочелъ книжку, Алеша? — прибавилъ онъ, обращаясь къ брату и садясь за ужинъ. Онъ заботился, какъ могъ, о развитіи Алеши и заставлялъ его читать книжки по своему выбору.

— Прочелъ, — сказалъ Алеша уныло. Его патріотическое раздраженіе совершенно улеглось и ему было стыдно своей ссоры съ Гутниковымъ. Но писецъ постоянно говорилъ съ нимъ тономъ какого-то особаго городского и ученаго превосходства, который выводилъ Алешу изъ себя.

— Ну, давай мириться, Алешенька, — началъ опять Гутниковъ.

Мальчикъ не отвѣчалъ.

— Алексѣй, человѣкъ Божій, обитъ кожей, набитъ рогожей, никуда не гожій… Полно, не сердись. Скажи, мальчишечка, какія дѣвушки лучше, городскія или деревенскія?

Алеша продолжалъ хмуриться, но на лицѣ его противъ воли проступила улыбка и постепенно распустилась широкимъ румянымъ лучомъ.

Младшій брать Миши былъ необычайно влюбчивъ. Онъ старался посѣщать дома, гдѣ были невѣсты на выданьи и гдѣ по субботамъ иногда устраивались вечеринки. Алеша называлъ ихъ по деревенски посидѣлками, но городскихъ барышень предпочиталъ деревенскимъ дѣвкамъ.

— Деревенскія, небось, сопливыя, — продолжалъ неутомимый Гутниковъ. — А городскія вальяжненькія.

Алеша не вытерпѣлъ и утвердительно кивнулъ головой.

— Фабричныя дѣвицы,

Наливочку всѣ пьютъ.

Красотки мастерицы

По Невскому снуютъ.

запѣлъ неугомонный писецъ.

Хозяйка внесла самоваръ.

— А я тебѣ новую книжку принесъ, — сказалъ Гутниковъ со смѣхомъ, обращаясь къ Мишѣ, — во всемъ твоемъ вкусѣ, стихи. Нашего же брата, путиловскаго рабочаго, Шувалова.

Миша нахмурился. Онъ тоже писалъ стихи и язвительность писца обратилась теперь по его адресу.

— Посмотри, чего пишетъ, — продолжалъ Гутниковъ. — Сейчасъ видно. Дай, я прочитаю:

Я въ деревнѣ пасъ скотину

Да ходилъ сторожевымъ.

А теперь повыше чиномъ,

Здѣсь я сталъ мастеровымъ.

— Мишенька, — вдругъ заговорилъ Алеша, — опредѣли меня на заводъ.

— Я тебѣ говорилъ, — нѣту станка свободнаго, — возразилъ Миша такъ же хмуро.

Мѣста для Алеши выходили неоднократно, но все плохія, обѣщавшія мало заработка. Миша непремѣнно хотѣлъ пристроить брата къ токарному станку, гдѣ заработная плата была выше всего. Но Алеша былъ другого мнѣнія.

— Хоть куда-нибудь, — настаивалъ онъ, — хоть въ литейную.

— Подобное къ подобному тянетъ, — насмѣшливо сказалъ Гутниковъ.

Литейная была самая необразованная мастерская, гдѣ требовалась только физическая сила и куда иные рабочіе поступали прямо изъ деревни.

Чаепитіе окончилось.

Алеша всталъ изъ-за стола и, по привычкѣ, обратившись въ передній уголъ лицомъ, сталъ торопливо креститься и бормотать молитву.

— Да ты чему молишься, — со смѣхомъ спросилъ Гутниковъ, — пустому углу?..

Въ комнатѣ Миши не было никакой иконы. Алеша сначала удивился этому, но потомъ рѣшилъ, что, должно быть, братецъ знаетъ лучше. Самъ же онъ продолжалъ поступать такъ, какъ его учила бабушка въ деревнѣ. По его понятіямъ, напримѣръ, войти въ чужую квартиру и не перекреститься въ красный уголъ, было такъ же невѣжливо, какъ остаться въ шапкѣ и не поздороваться. Но только теперь Гутниковъ прямо и грубо обратилъ его вниманіе на различіе между внѣшним поведеніемъ его и брата.

Алеша вынесъ самоваръ, убралъ чашки, потомъ сѣлъ на свою кровать. По лицу его было видно, что онъ крѣпко думаетъ о чемъ то.

— Ложись спать, Алеша? — сказалъ Миша. Гутниковъ сталъ прощаться.

— А почему вы не молитесь, братецъ? — спросилъ вдругъ Алеша неувѣреннымъ тономъ.

Миша молча пожалъ плечами.

— Ну такъ и я не буду! — рѣшилъ вдругъ Алеша.

Это была съ его стороны капитуляція. Онъ какъ бы давалъ обѣщаніе признать всѣхъ друзей Миши, учительницу школы и ея учениковъ, и даже Гутникова — умнѣе себя, и выражалъ готовность принять ихъ образъ мыслей и подражать ихъ дѣйствіямъ.

— Я еще посижу! — сказалъ Миша, вынимая изъ стола толстую тетрадь, въ мятой черной клеенкѣ. Это были его нѣмецкіе переводы, въ которые онъ не заглядывалъ мѣсяца три, но которые теперь почему-то пришли ему на умъ.

Вставать на работу нужно было къ шести часамъ, но Миша спалъ мало и часто засиживался за полночь, особенно съ праздника подъ будни.

Черезъ десять минутъ Алеша уже спалъ крѣпкимъ сномъ. Въ комнатѣ было тихо, но нѣмецкіе переводы не клеились у Миши. Онъ сидѣлъ съ сухимъ перомъ въ рукахъ и думалъ о своей новой знакомой. Его представленіе объ Еленѣ какъ то странно двоилось. Одна Елена, та, которая стояла на эстрадѣ въ красивомъ черномъ платьѣ и съ дерзкой рѣчью на устахъ, была для него, какъ фигура изъ исторіи, какъ прекрасная гравюра изъ художественной книги, какъ муза призыва и вдохновенія, съ горящимъ взоромъ и голосомъ, звонкимъ и высокимъ, какъ труба.

Другая Елена, та, которая вышла съ нимъ изъ школы и говорила такъ откровенно, казалось ему страннымъ существомъ какой-то особой породы, непохожей, напримѣръ, на породу людей, населявшую переулки Кузнецкаго тракта.

Миша не былъ чуждъ сознанія своихъ способностей и развитія, но всетаки онъ думалъ объ этой Еленѣ приблизительно такъ, какъ могъ бы думать молодой пудель о ручной канарейкѣ, которая щебечетъ на вѣткѣ комнатнаго дерева въ нѣсколькихъ шагахъ надъ головою собаки.

Экспансивное поведеніе Елены и ея настойчивость не поражали его. Ему казалось, что поступать такъ ей столь же свойственно, какъ птицѣ летать. Онъ не могъ составить себѣ опредѣленнаго сужденія объ этой второй Еленѣ и не зналъ, напримѣръ, нравится она ему, или нѣтъ.

— Зато попутно онъ подумалъ о Палашѣ Ядренцовой и въ душѣ его снова шевельнулось брезгливое чувство.

— Калошница, — подумалъ онъ, — пахнетъ отъ нея.

Работницы резиновой мануфактуры дѣйствительно повсюду приносили съ собою благоуханіе пахучихъ составовъ, употребляемыхъ въ ихъ занятіи. Запахъ этотъ былъ такъ тяжелъ, что матери, кормившія дѣтей, по возвращеніи съ работы должны были мыться и мѣнять одежду. Иначе ребенокъ отказывался брать грудь.

Палаша, впрочемъ, уже два года не работала надъ резиной, но въ представленіи Миши, она была тѣсно связана съ ея матерью и со всей резиновой арміей.

— Со всячиной живутъ калошницы, — думалъ Миша, — по полкровати въ углахъ снимаютъ, а другую полкроватя мужчина сниметъ, ну и спятъ вмѣстѣ.

— Несчастныя петербургскія работницы, — продолжалъ Миша свою мысль, — въ сто разъ несчастнѣе мужчинъ.

Но послѣ этого онъ вызвалъ въ памяти образъ Елены, благоухающій чистотой и свѣжестью, и на душѣ его стало легче и свѣтлѣе.

Нѣмецкіе переводы не подвигались впередъ. Миша отложилъ въ сторону тетрадь и досталъ другую въ зеленой оберткѣ и болѣе подержаннаго вида.

На заглавномъ листѣ было написано крупнымъ почеркомъ: Мои Надежды, и нарисованъ корабль, вродѣ греческой триремы. На триремѣ было три ряда веселъ, на каждомъ веслѣ было написано: Трудъ, и въ срединѣ мачта съ широкимъ четырехугольнымъ парусомъ и надписью: Свобода. На верху мачты былъ флагъ съ девизомъ: Идеалъ. На кормѣ было выведено имя триремы: Жизнь, и двѣ широкія доски, вдѣланныя въ бока корабля, назывались Наука и Борьба. Руль корабля назывался: Сила Воли. Это была тетрадь стиховъ собственнаго сочиненія Миши. Аллегорическую картину заглавнаго листа Миша нарисовалъ, когда ему было только 18 лѣтъ. Впрочемъ и теперь Миша любилъ рисовать въ своей тетради женскія головки, собакъ, пейзажи. Миша недурно чертилъ, зналъ также начатки рисованія и его эскизы имѣли довольно приличный видъ.

Миша раскрылъ тетрадь на послѣдней исписанной страницѣ и тихо прочиталъ:

Отъ гудка до гудка я стою у станка,

По желѣзу желѣзомъ стучу.

Цѣлый день я стучу, я желѣзо точу.

Кто узнаетъ, чего я хочу?

Колесо зажужжитъ, и рѣзецъ завизжитъ,

И ремень зашипитъ, какъ змѣя.

Та змѣя — это горькая доля моя,

Никуда не уйти отъ нея.

На заводѣ — въ тюрьмѣ, на работѣ — въ ярмѣ,

У станка на желѣзной цѣпи.

И хохочетъ гудокъ на зарѣ въ полутьмѣ:

Покоряйся, молчи и терпи!

Не хочу, не могу покориться врагу,

Задушу я злодѣйку змѣю.

Ничего не боюсь, я свободы добьюсь

И желѣзную цѣпь разобью.

Миша перевернулъ страницу, прежде всего нарисовалъ женскую головку въ широкополой шляпѣ съ вуалью, подумалъ и написалъ заголовокъ: Муза.

Муза съ горящими ярко очами,

Муза съ текущими смѣло рѣчами,

Черноволосая, звонкоголосая,

Юная муза моя…

Михаилъ Васильевъ Васюковъ, молодой токарь по металлу, изъ пушечной мастерской Череповскаго завода, поддался опасному влеченію къ красивой парижской курсисткѣ Еленѣ Григензамеръ.

IV.

Миша стоялъ у станка и нарѣзалъ пушку. Работа была отвѣтственная и требовала большой точности, ибо ошибка на тысячную часть миллиметра могла испортить дорого стоющій стволъ. Валъ медленно вращался, увлекаемый приводнымъ ремнемъ, масло лилось струйкой изъ небольшого крана. Рѣзецъ входилъ въ пушку вмѣстѣ съ толстой стальной трубкой, изъ основанія которой, одна за другой, выскакивали скоробленныя стружки только что срѣзанной стали.

Рядомъ съ Мишинымъ станкомъ была другая пушка, съ готовой и отчищенной нарѣзкой, поставленная на свѣтъ противъ окна. Иногда, нагибаясь, Миша случайно заглядывалъ въ ея нутро, и черныя линіи винтовыхъ спиралей выступали, какъ параллельныя дорожки на твердомъ и блестящемъ фонѣ ствола.

Вся мастерская была занята токарными станками. Рѣзцы двигались горизонтально, но приводные ремни, протянутые сверху внизъ, тѣснились въ глубинѣ мастерской, какъ переплетъ какихъ-то странныхъ деревьевъ, какъ самодвижущіяся вѣтви сѣраго, геометрически расположеннаго лѣса.

Пушки въ мастерской были самой различной величины, маленькія трехлинейныя и двѣнадцати-дюймовыя чудовища, каждый снарядъ которыхъ вѣсилъ болѣе двадцати пудовъ. Онѣ были въ различныхъ стадіяхъ выдѣлки. Нѣкоторыя еще являлись сѣрыми цилиндрами грубо откованной стали; другія, совсѣмъ готовыя, блестѣли полировкой и точностью своего постепенно суживающегося дула. Вверху подъ потолкомъ катался грузный кранъ, служившій для подъема этихъ тысячепудовыхъ тяжестей.

Налѣво отъ Миши пріемщикъ повѣрялъ готовыя пушки при помощи длиннаго стального стержня, раздѣленнаго на сантиметры, и остроумно приспособленной увеличительной трубки, дававшей возможность замѣтить малѣйшій изъянъ, пятно пленки или раковину излома внутри ствола.

Въ мастерской было около четырехсотъ человѣкъ, все больше молодежи. Вмѣстѣ съ лафетно-снарядной пушечная мастерская была украшеніемъ и цвѣтомъ завода. Въ обѣихъ было много «школьниковъ», товарищей Миши. Здѣсь мастеровые получали больше платы и даже ихъ рабочія куртки и синія блузы были не похожи на затрапезныя лохмотья грузчиковъ и чернорабочихъ и, несмотря на масляныя пятна, производили впечатлѣніе зажиточности.

Эти рабочіе держались серьезно и независимо и не позволяли старшему мастеру наступать себѣ на ногу. Въ случаѣ необходимости вся мастерская выступала и говорила, какъ одинъ человѣкъ. Благодаря этому, они были застрѣльщиками въ заводской жизни и раньше другихъ добивались необходимыхъ измѣненій и льготъ.

Миша стоялъ и слѣдилъ за ходомъ своего станка. Дѣло это не требовало тѣлесныхъ усилій, если не считать короткаго движенія руки, чтобы повернуть рычагъ. Миша такъ привыкъ къ своему станку, что наблюдалъ за нимъ совершенно машинально и въ то же время думалъ о своихъ дѣлахъ. Въ это самое утро онъ получилъ отъ Палаши Ядренцовой письмо, написанное, очевидно, еще вчера вечеромъ. Письмо это принесла какая-то маленькая дѣвочка, и оно лежало у Миши въ карманѣ, смятое въ первомъ порывѣ безотчетнаго раздраженія.

Палаша писала:

— Милостивый Михайло Васильевичъ!

Слово Государь было пропущено и приписано сверху.

— Я давно хотѣла васъ спросить, отчего называется распублика, оттого что вся публика имѣетъ участіе въ законѣ или что законъ распубликуется въ гласности, а не сохраняется въ тайности, какъ у насъ.

— А вчера я хотѣла васъ спросить, что такое непосредственно, или что зеландскіе порядки намъ, русскимъ, не по средствамъ.

— Я вчера долго не спала и все думала. Объ насъ, фабричныхъ дѣвушкахъ, понимаютъ, что намъ одна дорога, — либо околѣй съ голоду, либо замужъ пойти за пьяницу, а то на панель… А развѣ мы виноватыя? Если не нарядныя, такъ денегъ нѣтъ на наряды, а не интересныя, затѣмъ, что насъ ничему не учили. Должна сама себя обучать, если хочу. А къ кому приткнуться, не знаю. Глупый мнѣ не нуженъ, умному сама не нужна. А другія тѣмъ временемъ спятъ на лебяжьемъ пуху, жизнь ихъ утѣшаетъ, не какъ насъ, сиротъ.

— Извините за мои неученыя слова. Тяжело мнѣ очень. Лучше-бъ позднѣе родиться, или раньше умереть. Я жить не хочу. Нашъ вѣкъ желѣзный. Земля дрожитъ отъ нашего утѣсненія. Уважающая васъ до гроба Палагея Ядренцова.

Вмѣсто: Уважающая было написано: Любящая, но потомъ Палаша заботливо вычеркнула это слово.

Рѣзецъ дошелъ до конца ствола и остановился. Миша въ послѣдній разъ повернулъ рычагъ. Было половина двѣнадцатаго. Работа его на это утро была окончена. Онъ сходилъ къ инженеру за отпускнымъ квиткомъ, который требовался для преждевременнаго ухода, и вышелъ на дворъ. По дорогѣ къ воротамъ лежала литейная мастерская, и онъ думалъ зайти туда и поговорить съ однимъ изъ мастеровъ. Быть можетъ, въ концѣ концовъ и въ литейной удастся найти подходящее мѣстечко для Алеши. Въ формовочномъ отдѣленіи работа была потоньше и физической силы не требовалось. Туда принимали даже подростковъ, и черезъ годъ или два смышленный малый могъ зарабатывать не хуже стараго работника.

Одна половина воротъ литейной мастерской была полуоткрыта. Миша вошелъ внутрь и невольно остановился. Прямо навстрѣчу ему катился, вися въ воздухѣ и поддерживаемый цѣпью на блокѣ, огромный ковшъ, до краевъ наполненный свѣтлокрасной массой. Паровой приводъ быстро и дробно стучалъ вверху, передвигая воротъ. Нѣсколько закопченныхъ фигуръ съ желѣзными кочергами въ рукахъ суетились по обѣ стороны. Ковшъ плавно и тяжело катился впередъ, пока не остановился надъ круглой площадкой, гдѣ были утверждены въ пескѣ формы для литья.

— Пускай! — крикнулъ старшій.

Подручный выбилъ затычку, ослѣпительный потокъ стали полился внизъ густо и мягко, какъ медъ, и медленно сталъ наполнять первую форму.

Поодаль нѣсколько формъ, уже налитыхъ, свѣтились голубоватымъ пламенемъ газа, который пробивался сквозь щели. Рабочій обходилъ формы одну за другой и старательно очищалъ шлакъ въ отверстіяхъ, нарочно оставленныхъ для того, чтобы избѣжать разрыва формы.

Не смотря на близость обѣденнаго перерыва, работа въ литейной шла полнымъ ходомъ. Впрочемъ, ея основныя струи никогда не прерывались. Вечеромъ, въ шесть часовъ приходила ночная смѣна и замѣняла дневную у неостывающихъ печей. Сегодня былъ день большого литья и въ разныхъ концахъ обширнаго каменнаго барака, унаслѣдованнаго заводомъ еще отъ тридцатыхъ годовъ, раскаленный металлъ переливался изъ печи въ жолобъ, а изъ ковша въ подставленный снизу пріемникъ.

Миша осторожно шелъ впередъ, направляясь къ формовочному отдѣленію. Ему приходилось поминутно останавливаться и давать дорогу группамъ литейщиковъ, перебѣгавшихъ съ одного конца мастерской на другой. Мимо него проходили тигельщики, поддерживая на желѣзныхъ обоймахъ неуклюжіе графитовые горшки, наполненные тяжелымъ темно-краснымъ варевомъ. Края у горшковъ были отбиты. Тигельщики извлекали ихъ изъ гнѣздообразныхъ печей, вырытыхъ въ землѣ и заваленныхъ раскаленнымъ углемъ, и одинъ за другимъ перетаскивали къ формамъ. Каждый горшокъ могъ служить только одинъ разъ. Его безжалостно разбивали передъ литьемъ и осколки потомъ перемалывали въ массу для новыхъ тиглей.

Съ лѣвой стороны барака тянулся рядъ четыреугольныхъ Мартеновскихъ печей. Дверь крайней была полуоткрыта и въ глубинѣ ея клокотало жидкое бѣлое пламя. Старшій мастеръ стоялъ съ боку, но на приличномъ разстояніи, и внимательно разсматривалъ внутренность печи, прикрывая по временамъ глаза фіолетовымъ стекломъ для того, чтобы предохранить ихъ отъ невыносимаго блеска. Но передъ самой печью стояли двѣ черныя фигуры и соединенными усиліями ворочали въ ея нутрѣ желѣзную кочергу пятисаженной длины и такой тяжести, что можно было удивляться, какъ это человѣческія руки, безъ всякой помощи машинъ, сдвигаютъ съ мѣста этотъ желѣзный брусъ.

Головы рабочихъ были обнажены, и кожа лицъ какъ будто опалена нестерпимымъ зноемъ. Рубахи на плечахъ заскорузли отъ грязи и отъ сажи; на черномъ фонѣ сажи бѣлѣли полосы соли, скоробившіяся, какъ лубъ. Соль выдѣлялась изъ глубины собственнаго тѣла рабочихъ. Это былъ осадокъ человѣческаго пота, выступавшій изъ всѣхъ поръ кожи, какъ будто подъ дѣйствіемъ внутренняго кипѣнія… Онъ отлагался наружу тусклымъ и свѣтлымъ налетомъ.

Но рабочіе не обращали вниманія ни на потъ, ни на зной, и безстрашно подвигались къ самому жерлу клокочущаго стального ада, запуская поглубже свою кочергу.

Сосѣдняя печь была открыта и опорожнена. Устье ея широко зіяло и двое рабочихъ хлопотали у него, вооруженные совками и лопатами на длинныхъ рукояткахъ. Они выравнивали дно печи для того, чтобы снова завалить ее металломъ. Эта работа была еще тяжелѣе, ибо жаръ изъ раскрытаго устья билъ прямо въ лицо, и то и дѣло приходилось заглядывать внутрь почти вплотную, чтобы разглядѣть изъяны пола.

Въ срединѣ мастерской стояли какія-то огромныя, грубоотлитыя желѣзныя части, опрокинутыя кверху дномъ и похожія на кости допотопныхъ чудовищъ. Это были пушечные лафеты, основанія машинныхъ валовъ, тяжелыя колеса. На переднемъ лафетѣ копошился кузнецъ, сбивая неровности литья рѣзцомъ и молоткомъ. Стальныя брызги изъ-подъ рѣзца сыпались въ разныя стороны, и въ защиту отъ нихъ лицо кузнеца было покрыто кожаной полумаской, съ круглыми стеклами противъ глазъ.

Кузнецъ работалъ молча и съ сосредоточеннымъ видомъ, повидимому, совершенно равнодушный къ стуку собственнаго молотка и къ грохоту и гулу мастерской. Маска съ большими круглыми стеклами придавала ему какой-то загадочный и глухой видъ, какъ у водолаза, работающаго на морскомъ днѣ, среди холодныхъ и зеленыхъ волнъ.

Съ правой стороны барака были печи для спеціальнаго литья, — высокая, круглая вагранка для мѣди, уходившая днищемъ глубоко въ землю, а верхъ свой поднимавшая почти до потолка, и другая широкая, неуклюжая, передѣланная изъ Мартеновской печи и приспособленная для литья чугуна.

Когда Миша проходилъ мимо, литейщикъ ототкнулъ затычку жолоба и чугунъ полился красноватой струей, разбрасывая кругомъ фонтанъ искръ, крупныхъ, извилистыхъ, звѣздообразныхъ, взлетавшихъ кверху, какъ золотыя пчелы или небольшія огненныя змѣйки.

Миша невольно обратилъ вниманіе на рабочаго, хлопотавшаго у этой печи. Это былъ высокій мужикъ атлетическаго тѣлосложенія. Его открытая грудь и обнаженныя руки, выступавшія изъ-подъ засученныхъ рукавовъ, были такія крѣпкія и массивныя, какъ у бронзовой статуи. Но время отъ времени мужикъ останавливался, глухо кашлялъ и невольно хватался бронзовой рукой за массивную грудь, потомъ опять брался за желѣзный ломъ съ затычкой на концѣ.

Работа въ литейной мастерской, требовавшая огромной силы и здоровья, не давала возможности сохранить ихъ долго. Зимою раскаленный воздухъ литейной пронизывался ледяными сквозниками, тянувшими снаружи прямо съ мороза. Рабочіе выскакивали въ холодныя галлереи, чтобы освѣжиться, глотали ледъ, ибо онъ утоляетъ жажду лучше воды, и каждый годъ изъ тысячнаго состава мастерской пять или шесть человѣкъ заболѣвали воспаленіемъ легкихъ или чахоткой.

Помимо того, обращеніе съ тяжелыми глыбами желѣза и кусками раскаленной стали создавало постоянную опасность для человѣческой жизни. Почти ежедневно бывали несчастные случаи.

То неловкій носильщикъ уронитъ себѣ на ноги тяжелую штуку чугуна, то огненная струя, перелившись изъ разбитаго тигля, попадетъ въ лужу воды и разорвется дѣйствіемъ образовавшихся паровъ, какъ гигантскій разрывной снарядъ. Мелкіе обжоги случались безъ счета. Къ нимъ привыкли и на нихъ не обращали вниманія.

Въ формовочномъ отдѣленіи работа шла тоже полнымъ ходомъ. У длинныхъ верстаковъ работали подростки, подчищая мелкія формы. Они осторожно разбирали внѣшнія части и вынимали деревянную модель, дававшую основаніе при формовкѣ, потомъ принимались сглаживать всѣ углы и извилины стѣнокъ, вытиснутыхъ изъ красной или черной земли, счищали неровности маленькимъ, стальнымъ гладиломъ и вынимали изъ глубины изгибовъ всѣ лишнія крупинки узкой лопаточкой съ загнутымъ концомъ.

Огладивъ неровности формы, они обдували ее ручными мѣхами и опыливали графитомъ. Потомъ скрѣпляли ея углы длинными гвоздями, осторожно втыкая ихъ въ мягкую землю и, наконецъ, смазывали краской, т.-е. водой, разведенной съ небольшимъ количествомъ клея.

Подальше, нѣсколько мальчиковъ разбирали уже отлитыя формы, вынимали готовыя вещи, заботливо стряхивали песокъ и вытирали тряпкой.

Въ срединѣ мастерской четверо рабочихъ хлопотали около большой формы, утвержденной на четыреугольной опокъ, похожей на огромное деревянное блюдо. Форма, судя по ея внутреннимъ очертаніямъ, была назначена для большого машиннаго колеса съ частыми изогнутыми спицами. Нѣсколько такихъ же, уже готовыхъ, колесъ лежали въ сторонѣ, какъ груда причудливыхъ морскихъ звѣздъ съ окостенѣвшими лучами, превращенными въ твердую мѣдь. Рабочіе отчищали форму, выравнивая ее по наугольнику. Они укрѣпляли узкія трубчатыя мѣста, назначенныя для лучей колеса, вставляя между ними мелкіе металлическіе жеребейки, поддерживавшіе земляную стѣнку.

Работа ихъ приближалась къ концу. Окончивъ ее, они могли уйти для завтрака, ибо формовочное отдѣленіе давало больше свободы, чѣмъ литейное, и скорѣе напоминало токарный или слесарный отдѣлъ. Работа здѣсь тоже была чистая, неторопливая, не требовавшая большого тѣлеснаго напряженія и не производившая шума.

Рядомъ съ огненнымъ адомъ литейной эта маленькая мастерская казалась средоточіемъ художественнаго генія, создававшаго форму для кипящаго, раскаленнаго, аморфнаго металла, выходившаго изъ печей.

Мастера не было въ мастерской. У него была особая каморка за перегородкой. Но черезъ минуту онъ открылъ свою дверь и перешагнулъ черезъ порогъ. Это былъ высокій костлявый человѣкъ въ кожаной курткѣ и круглой нѣмецкой фуражкѣ, съ привычно сердитымъ лицомъ и маленькими тусклыми глазками.

Миша сдѣлалъ шагъ по направленію къ мастеру, но формовщики, работавшіе у колеса, предупредили его. Они бросили работу и устремились по тому же направленію. Мишѣ показалось, будто они хотятъ привѣтствовать мастера.

Мастеръ, однако, былъ лучше освѣдомленъ насчетъ ихъ истинныхъ намѣреній. Онъ быстро попятился къ двери, но чья-то предательская рука захлопнула ее за его спиной.

— Не подходи! — крикнулъ мастеръ, останавливаясь поневолѣ у порога. — Убью!..

Рабочіе шарахнулись, но тотчасъ же вернулись обратно. Правая рука мастера, высоко поднятая вверхъ, сжимала какой-то предметъ.

Подростки у верстаковъ продолжали работать, какъ будто сцена у дверей не представляла ничего интереснаго, но нѣсколько мальчишекъ не выдержали и прибѣжали на шумъ.

— Гляди! — сказалъ одинъ изъ нихъ своему сосѣду, — у него ключъ.

Оружіе мастера состояло изъ большого стального ключа, съ массивнымъ стержнемъ, напоминавшимъ револьверный стволъ.

Въ переднемъ ряду послышался короткій смѣхъ.

Настроеніе у наступавшихъ было не буйное, а скорѣе озорное, вызванное желаніемъ посмѣяться надъ нелюбимымъ и надоѣвшимъ мастеромъ.

— Не убивай, Иванъ Федоровъ! — сказалъ одинъ изъ наступавшихъ формовщиковъ.

— А лучше не хочешь ли прокатиться?

— Караулъ! — крикнулъ мастеръ пронзительнымъ голосомъ.

Дверь за спиной мастера быстро открылась, изъ за нея выдвинулся огромный черный куль, поддерживаемый двумя жилистыми и столь же черными руками и быстро надвинулся на голову мастера, какъ полотняная сѣть на пойманную птицу.

Мастеръ затопалъ ногами, но вмѣсто крика изъ-подъ мѣшка послышалось ожесточенное чиханіе, ибо мѣшокъ былъ внутри посыпанъ мелкимъ графитомъ и нюхательнымъ табакомъ.

— Подавай! — сказалъ тотъ же насмѣшливый голосъ, какъ будто вызывая карету у театральнаго подъѣзда. Десять рукъ подкатили грязную тачку. Человѣкъ въ мѣшкѣ продолжалъ чихать, но не сопротивлялся. Черезъ минуту тачка уже направлялась къ боковому выходу. Все это произошло такъ быстро, что когда изъ литейной мастерской прибѣжалъ на крикъ инженеръ, все было кончено. Даже боковой выходъ былъ закрытъ и рабочіе опять хлопотали у верстаковъ и у колеса.

— Что вы дѣлаете? — крикнулъ инженеръ, отыскивая глазами причину безпорядка.

Но все въ мастерской было на своемъ мѣстѣ.

— Ничего! — отозвался пожилой формовщикъ, не принимавшій никакого участія въ недавней расправѣ.

— Ивану Федорову показали путь, вотъ что!

Фраза эта какъ будто была заимствована у новгородцевъ, выпроводившихъ нелюбимаго князя. Но формовщикъ былъ далекъ отъ того, чтобы сравнивать мастера съ княземъ. Тонъ у него былъ совершенно простой и спокойный, какъ будто дѣло шло о грудѣ мусора, вывезенной за дверь.

— За что? — растерянно спрашивалъ инженеръ.

— Есть за что! — столь же спокойно отозвался формовщикъ, констатируя новый фактъ.

— Господи, отчего вы не жаловались?

Слова инженера совершенно не соотвѣтствовали фактамъ. Въ послѣдніе полгода формовщики раза три или четыре жаловались начальнику мастерской на своего мастера, то за грубое обращеніе, то за слишкомъ натянутый разсчетъ. Жалобы эти по обыкновенію оставались безъ послѣдствій и привели къ самоуправству. Но душа русскаго начальства, большого и маленькаго, такъ ужъ устроена, что въ минуту развязки оно забываетъ о всѣхъ причинахъ и слѣдствіяхъ и начинаетъ свои разспросы съ первой главы.

Миша не сталъ дожидаться послѣдствій этого разговора и поспѣшно повернулъ назадъ къ выходу. Справляться о мѣстѣ для Алеши было не у кого, да у него и пропало желаніе помѣстить своего брата въ это безпокойное формовочное гнѣздо.

— Пусть лучше подождетъ, — рѣшилъ попрежнему Миша. — Опредѣлю его при себѣ въ нашу мастерскую. Въ случаѣ чего товарищи присмотрятъ.

Полдневный гудокъ громко и тягуче заскрипѣлъ надъ паровымъ отдѣленіемъ, заплывая въ каждый баракъ и мастерскую и переносясь съ одного двора на другой, во всю двухверстную длину огромнаго завода. Передній дворъ уже былъ запруженъ рабочими. Они шли другъ за другомъ правильными рядами и мѣрнымъ шагомъ, съ той безсознательной привычкой ко согласному дѣйствію, которая создается постояннымъ общеніемъ многихъ тысячъ и непрерывнымъ совмѣстнымъ движеніемъ. Они шли рядами, какъ солдаты, спаянные вмѣстѣ неразрывной дисциплиной. Быть можетъ, ихъ дисциплина была крѣпче, ибо она вырабатывалась силой вещей, а не приказомъ власти, и созидалась не въ четыре года, а въ теченіе непрерывной жизни ряда поколѣніи.

Миша вышелъ изъ дверей, шагнулъ впередъ, и слился съ этими проходившими мимо рядами и пошелъ вслѣдъ, за другими такимъ же привычнымъ мѣрнымъ шагомъ. Онъ шелъ, не думая объ этой непрерывно текущей толпѣ, ибо вмѣстѣ съ нею онъ ежедневно совершалъ четыре такихъ похода: два на заводъ и два съ завода.

Но въ то же самое время, выйдя изъ двери, онъ сталъ тотчасъ же частью этой толпы, атомомъ человѣческой волны, выливавшейся изъ завода, и если бы она остановилась или свернула бы по иному, необычному направленію, онъ свернулъ бы вмѣстѣ съ нею, и если бы отъ передняго конца пробѣжалъ порывъ внезапнаго чувства, онъ отдался бы ему вмѣстѣ съ другими.

Дорога шла впередъ по безконечно-длинному двору. На полдорогѣ среди двора былъ небольшой подъемъ, и съ его вышины Миша машинально поглядѣлъ вокругъ себя и увидѣлъ глазами эту огромную толпу, среди которой онъ шелъ и частью которой онъ былъ. Она растянулась во всю длину и ширину двора. Передняя струя выливалась изъ воротъ, но изъ мастерскихъ въ глубинѣ двора вливались все новые и новые потоки. И казалось, что толпѣ нѣтъ конца и что она никогда не пройдетъ мимо и не истощится.

И вдругъ въ умѣ Миши, какъ молнія, вспыхнуло воспоминаніе. Та же многотысячная толпа шла впередъ такими же правильными рядами, но въ переднемъ углу среди группы избранныхъ охранителей несли хоругви и иконы и всѣ сердца были наполнены торжественнымъ настроеніемъ и могучимъ стихійнымъ порывомъ къ добру и свободѣ, вѣрой, что есть на землѣ правда, и что вотъ она сейчасъ спустится къ людямъ съ своего высокаго дворца.

— Помните, — обратился онъ къ своимъ ближайшимъ сосѣдямъ. — Такъ мы шли всѣ вмѣстѣ.

Это было въ томъ же околоткѣ, быть можетъ, въ полуверстѣ отъ завода, и участники шествія были тѣ же, что и теперь. Немудрено, что сосѣди Миши поняли его съ полуслова.

— Я крестъ несъ, — сказалъ дюжій слесарь съ насмѣшливымъ лицомъ и просѣдью въ бѣлокурыхъ волосахъ. — А потомъ, какъ люди легли на землю, я крестъ положилъ и легъ ко кресту лицомъ.

— У, жутко, — прибавилъ онъ. — Лежишь и чуешь: вотъ твоя смерть сейчасъ прилетитъ, свинцовая пчелка.

— Потомъ люди поползли на брюхѣ, — припоминалъ слесарь, — и я поползъ.

— Страшно и вспомнить. Волосы ежикомъ встали, тѣло все ослабѣло и распустилось, какъ вода. Проползли въ переулокъ, заползли въ канаву, и навалились другъ на друга, какъ палая изгородь. Кажется, топчи насъ лошадьми, мы бы не крикнули.

— А мы трое легли, — сказалъ маленькій человѣкъ съ безпокойнымъ взглядомъ и шрамомъ поперекъ лица. Я маленько назади, а Васильевъ попередъ, а батька въ середкахъ. Прижукнулись, ждемъ. А солдаты палятъ. Потомъ, какъ люди поползли, я взялъ батьку за ногу. «Что, батя живъ?» — «Живъ», — говоритъ. — «Ну, ползи скорѣе!» — А Васильевъ не шевелится. Гляжу, а у него въ шеѣ дыра красная.

— Я не ложился, — сказалъ Миша тихо, — я стоялъ, да смотрѣлъ, да…

— Да чего еще? — переспросилъ бѣлокурый слесарь почти машинально.

— Да ненавидѣлъ! — выговорилъ Миша, стиснувъ зубы. Въ груди его вспыхнуло знакомое чувство, жгучее, какъ пламя, и даже горло сжалось острымъ ощущеніемъ горечи.

Въ многотысячной толпѣ, шедшей тогда вслѣдъ за хоругвями, Миша принадлежалъ къ наиболѣе сознательнымъ, но и въ немъ жила почти безъ его вѣдома та же романтическая вѣра въ правду, сходящую сверху. И въ ту минуту, когда кругомъ засвистѣли пули и толпа ложилась на землю, вѣра эта вспыхнула въ послѣдній разъ и сгорѣла до тла, сожженная ненавистью.

— Я тоже не ложился, — сказалъ молодой парень, шедшій рядомъ съ Мишей. — Мертвякъ на меня упалъ, меня съ ногъ сбилъ, потомъ я встать не посмѣлъ.

— Развѣ насъ разстрѣляли? — заговорилъ Миша, какъ будто про себя. — Надежду нашу глупую. Вѣру нашу втоптали въ грязь, вмѣстѣ съ хоругвями. Пусть лежитъ тамъ посередь мертвецовъ.

Толпа шла впередъ. Шаги гулко раздавались на твердой мостовой двора.

— Горе побѣжденнымъ, — сказалъ вдругъ Миша, — горе тѣмъ, кто лежитъ на землѣ.

— Такъ мы опять встали, — живо возразилъ бѣлокурый, — мы идемъ.

Шаги толпы гулко раздавались на каменной мостовой. Миша опять поглядѣлъ сверху на толпу. Она была такая же густая, людная, безсчетная, какъ въ то морозное утро. Убыль затянулась, какъ исчезаетъ яма, вырытая въ мокромъ пескѣ на берегу моря.

И вдругъ Миша ощутилъ жуткое стихійное чувство непобѣждаемой силы этой многотысячной рабочей массы. Она была безсмертна, неуничтожаема, всесильна. Она несла въ себѣ связь трехъ поколѣній, старости прошедшаго, зрѣлости настоящаго и юности будущаго.

Она несла въ себѣ стремленіе и силу прогресса. И никакіе степные наѣздники, будь они свирѣпѣе кентавровъ и опричниковъ съ собачьими головами, не могли разстроить и разсѣять ея ряды.

Руки этой толпы приготовляли орудія жизни и смерти, плуги и пушки, паровозы и шрапнель, и ружья и свинцовые патроны. И неодухотворенная сила ея собственныхъ издѣлій не могла бы одержать побѣду надъ живою силой ея коллективной многотысячной души.

V.

Былъ солнечный воскресный день.

Миша и Елена шли подъ руку по широкой и прямой аллеѣ большого подгороднаго кладбища… Была середина петербургской весны, когда днемъ цвѣтетъ сирень, а съ закатомъ солнца начинаются странныя, раздражающія, полупрозрачныя бѣлыя ночи.

Елена была въ легкомъ платьѣ съ широкими свѣтлыми полосами и въ соломенной шляпкѣ, обвитой зеленью, съ вѣткой пунцовыхъ цвѣтовъ. Эта была уже не первая встрѣча молодыхъ людей послѣ публичной лекціи въ Кузнецкой школѣ, но сегодня въ первый разъ Миша увидѣлъ молодую дѣвушку въ весеннемъ нарядѣ. Ему казалось, какъ будто ее нарочно вымыли и разцвѣтили для этого полудня. Въ своемъ полосатомъ платьѣ она походила на молодую березку, распустившуюся на весеннемъ солнцѣ, и зеленые листочки на ея шляпѣ казались молодыми ростками, вызванными къ жизни свѣжимъ дыханіемъ весны.

Миша былъ въ мягкой шляпѣ и праздничной суконной парѣ, очень приличной и сравнительно дорогой. Изъ верхняго кармана выглядывали даже перчатки, небрежно скомканныя вмѣстѣ. Года четыре тому назадъ, когда Миша только начиналъ хорошо зарабатывать, онъ тратилъ всѣ свои излишки на покупку платья. Въ этомъ онъ повиновался общему стремленію рабочаго класса, согласно извѣстной поговоркѣ: «по платью встрѣчаютъ».

Русская дѣйствительность на каждомъ шагу подтверждала справедливость этой поговорки и свидѣтельствовала о томъ, что отъ приличнаго платья зависитъ обращеніе на «вы» и, «въ случаѣ чего», нѣкоторая первоначальная безопасность отъ тѣлесной расправы.

Въ послѣдніе два года Миша пересталъ обращать вниманіе на свою внѣшность, но для его короткихъ досуговъ и праздничныхъ выходовъ хватало прежняго запаса.

Онъ былъ, кромѣ того, очень методиченъ въ своихъ привычкахъ и не было ничего удивительнаго, что даже перчатки, купленныя три года тому назадъ, сохранились почти какъ новыя. Въ общемъ онъ былъ одѣтъ гораздо опрятнѣе, напримѣръ, средней интеллигентной молодежи и только какое-то особое выраженіе лица, утомленное и серьезное, и вмѣстѣ простодушное, свидѣтельствовало о томъ, что онъ принадлежитъ къ другому классу.

Быть можетъ, это было утомленіе физическаго труда, начатаго слишкомъ рано, спертый воздухъ мастерскихъ съ запахомъ масла и машиннаго сала, усталость вечернихъ досуговъ, посвященныхъ торопливому чтенію, полуночныхъ часовъ, украденныхъ у сна для упорныхъ и безсистемныхъ занятій.

Всю свою юную жизнь Мишѣ приходилось торопиться, учиться и думать на ходу, отдавать изъ своей недѣли 60 часовъ на механическій трудъ. Не мудрено, что на его лицѣ запечатлѣлась суровая усталость.

Александровское кладбище служитъ мѣстомъ гулянья для всего Кузнецкаго тракта. Ибо на всемъ тракту нѣтъ никакого другого парка или сада, ничего кромѣ тощихъ загородокъ общества трезвости и пивныхъ скверовъ, подъ вывѣской «Парижъ» или «Вѣна», которые называются садами развѣ по недоразумѣнію.

Лѣтомъ рабочая молодежь Кузнецкаго околотка переплываетъ въ лодкахъ на другой берегъ рѣки, гдѣ версты двѣ пониже расположенъ монастырь съ большимъ садомъ, или направляется пѣшкомъ за четыре версты къ Александровскому кладбищу, чтобы погулять въ его печальныхъ, но тѣнистыхъ аллеяхъ, среди настоящей зелени.

Въ этотъ день на кладбищѣ было много народу, но люди разсѣялись по всѣмъ концамъ. Кладбище было такъ велико, что общая масса гуляющихъ казалась почти незамѣтной и какъ будто таяла въ его зелено-сумрачныхъ переходахъ. Молодежь соединялась парами и разсаживалась по скамейкамъ или тихо переходила изъ аллеи въ аллею.

Кладбище даже весною навѣваетъ меланхолическія мысли. И при блѣдномъ сѣверномъ солнцѣ, среди мраморныхъ памятниковъ и свѣтлой зелени, это былъ кладбищенскій флиртъ, достойный Петербурга, который весь похожъ на огромное каменное кладбище, и въ блѣдномъ свѣтѣ лѣтнихъ сумерекъ какъ будто дремлетъ прозрачной дремой и снится самъ себѣ подъ шелестъ свѣтлой рѣки, протекающей мимо.

Миша и Елена гуляли по аллеямъ, разсматривали памятники и перечитывали надписи на мраморныхъ памятникахъ и крестахъ. Большей частью тутъ лежали все зажиточные мертвецы: трактирщики, торговцы, домовладѣльцы, и иной неуклюжій пьедесталъ казался мраморнымъ олицетвореніемъ толстопузаго купца, погребеннаго внизу у его подножія.

Разговоръ обрывался, и снова завязывался, и снова гасъ. Миша больше молчалъ, но Елена не поддавалась меланхолическому настроенію кладбища. Ей было безпричинно весело. Въ это ясное весеннее утро ей хотѣлось громко говорить, пѣть и даже прыгать.

Кровь Елены была южная, густая, пылкая, какъ крѣпкое віно, бродящее въ жилахъ виноградника, на южной сторонѣ утеса, обожженнаго солнцемъ, и собственная молодость въ девятнадцать лѣтъ свѣтила ей ярче этого туманнаго солнца сѣверной весны.

— Отчего вы такой серьезный, Миша?

Они встрѣчались въ послѣдніе два мѣсяца раза три или четыре. Въ одну изъ субботъ Миша посѣтилъ тетку Елены и просидѣлъ часа два за чайнымъ столомъ въ толпѣ молодыхъ людей, сбиравшихся на эти вечера, какъ мухи на медъ. Миша сидѣлъ тихо и говорилъ мало, даже не вставилъ своего слова, когда рѣчь зашла о задачахъ пролетаріата, и молодые гости другъ за другомъ стали опредѣлять, чего именно хотятъ русскіе рабочіе. Теткѣ Елены даже понравилась степенность новаго гостя, и она мысленно противопоставила его безпутной молодежи, громко и дерзновенно произносившей самыя крѣпкія слова.

Черезъ недѣлю Елена отдала визитъ и храбро явилась на Мишину квартиру. Миша угостилъ ее чаемъ и малиновымъ вареньемъ, принесеннымъ въ глиняномъ горшечкѣ изъ мелочной лавки. Елена просидѣла съ часъ и больше говорила съ Алешей, котораго она также жадно и поспѣшно засыпала вопросами о деревенской жизни и объ его новыхъ впечатлѣніяхъ въ городѣ.

Послѣ этого Миша и Елена встрѣтились еще разъ на новой публичной лекціи и потомъ въ частномъ собраніи небольшого рабочаго кружка.

Несмотря на эти отрывочныя встрѣчи между ними возникло чувство близости. Ихъ тянуло другъ къ другу, быть можетъ, потому, что оба они были такіе молодые, одинаково свѣжіе и чистые, но не похожіе, происходившіе изъ различныхъ общественныхъ слоевъ.

Собраніе кружка было въ прошлое воскресенье и окончилось въ пять часовъ дня. Погода была такая же ясная, какъ и сегодня. Они пошли пѣшкомъ вдоль берега рѣки. Ихъ разговоръ шелъ легче и плавнѣе. Елена описывала парижскую жизнь, избирательныя собранія и уличные праздники, драки націоналистовъ и анархистовъ, веселье молодежи, прогулки въ предмѣстьяхъ и на валахъ укрѣпленій.

— Гдѣ у васъ гуляютъ по воскресеньямъ? — освѣдомилась она.

Миша сказалъ о кладбищѣ. Прощаясь, молодые люди условились въ слѣдующее воскресенье проѣхать по желѣзной дорогѣ до первой станціи и оттуда пройти пѣшкомъ до кладбища. Имъ не приходило даже въ голову, что въ сущности они условливаются о свиданіи, какъ множество другихъ паръ, которые должны были встрѣтиться въ это воскресенье въ петербургскихъ садахъ.

— Отчего вы такой серьезный, Миша?

— Я всегда такой. Не знаю! — сказалъ юноша съ нѣкоторымъ напряженіемъ, какъ будто затрудняясь отвѣтомъ.

— Тоскливо жить, — прибавилъ онъ, подумавъ.

— Почему тоскливо? — живо возразила Елена. — Жить весело, хорошо.

Миша промолчалъ.

— Посмотрите, какая зелень! — быстро говорила Елена. — Солнце свѣтитъ, сирень цвѣтетъ, птицы поютъ… Развѣ все это не хорошо?

— Природа хороша, — сказалъ Миша, — но жизнь люди дѣлаютъ, а не природа.

— Дѣлаютъ и передѣлаютъ, — быстро возразила Елена. — Развѣ вы не вѣрите, что люди передѣлаютъ всю жизнь по своему разуму?

— Пока солнце взойдетъ, роса очи выѣстъ, — сказалъ Миша.

— Взойдетъ солнце, взойдетъ! — пылко говорила Елена. — Люди выше природы. Люды все передѣлаютъ, и жизнь, и природу, и собственное тѣло, и душу. Будутъ такіе сильные, чистые, крылатые.

— И скажетъ себѣ человѣчество: «Я всесильно». И поклонится само себѣ, какъ Богу.

— Долго ждать! — возразилъ Миша.

— Полно вамъ, — воскликнула Елена. — Пойдемъ впередъ.

Аллея перешла въ тропинку, длинную, извилистую, которая протянулась мимо часовни и переходила на другую сторону кладбища, почти вплоть до задней стѣны. По обѣ стороны тропинки росла густая трава.

— Елена Борисьевна! — заговорилъ Миша, — короткая наша жизнь.

— Чья жизнь? — спросила Елена.

— Такъ, вообще, человѣческая. Мигнуть не успѣешь, а она прошла. Вотъ я бы хотѣлъ дожить и увидѣть, какіе будутъ крылатые люди.

— Вы жадный, — усмѣхнулась Елена.

— А наша рабочая жизнь того короче, — продолжалъ Миша. — Сорокъ лѣтъ — и крышка, уходи въ Могилевскую. У насъ по заводамъ даже и стариковъ не видно. Помираютъ до времени.

— Да будетъ вамъ ныть, — возмутилась Елена, — сегодня праздникъ.

— Я къ празднику и говорю, — сказалъ Миша. — Знаете, какъ сказалъ одинъ латинскій писатель: «Пользуйся днемъ текущимъ и не думай о завтрашнемъ».

— Ну, вотъ хорошо! — сказала Елена. — Побѣжимъ, Миша, — вдругъ предложила она.

Они взялись, какъ дѣти, за руки и побѣжали по дорожкѣ.

На второмъ поворотѣ стоялъ большой памятникъ съ крестомъ и бѣлымъ ангеломъ.

Миша посмотрѣлъ на ангела, потомъ на Елену. Ангелъ былъ аляповатый, и дѣвушка была красивѣе, изящнѣе и нѣжнѣе бѣлой статуи.

— Какая вы свѣтлая, — выговорилъ онъ вслухъ свою мысль. — Какъ мечта. У насъ нѣтъ такихъ… А я темный.

— Ха-ха! — разсмѣялась дѣвушка. — Темный и свѣтлый, все равно, какъ трубочистъ и булочникъ…

Но ей, видимо, былъ пріятенъ этотъ неожиданный комплиментъ, и даже щеки ея залились румянцемъ, и смѣхъ звучалъ нервнымъ звукомъ.

— Елена Борисьевна! — началъ опять Миша. — Вы какъ думаете: правда, что всѣ люди ровные?..

— Конечно, равны! — стремительно возразила Елена. — У каждаго такая же кровь и голова такая же.

— Голова такая, да наука не такая! Напримѣръ, если кто учился смолоду, а другой не учился, то можетъ ли онъ его догнать и стать ровнымъ?

— Да вѣдь вы догнали, — сказала Елена просто.

Миша покачалъ головой.

— Теперь такія времена, — увѣренно начала Елена, — ничего въ счетъ не идетъ. Пуля не разбираетъ богатыхъ, либо ученыхъ. Пробьетъ дыру во лбу и готово. Передъ пулями всѣ равны.

Они опять двинулись впередъ, и дошли до конца тропинки. Здѣсь у забора была широкая, общая могила, похожая на раскопанную грядку. На этой человѣческой грядѣ стояло три десятка деревянныхъ крестовъ и просто колышковъ, изъ которыхъ каждый соотвѣтствовалъ трупу, зарытому внизу. На колышкахъ были надписи: мужчина неизвѣстнаго званія, убитъ 9-го января. Слово: убитъ, впрочемъ, было тщательно выскоблено и по тому же мѣсту болѣе свѣжей краской написано: умеръ.

Это попечительная полиція старалась наводить свой лакъ всеобщаго благополучія даже на могильные кресты, не оставляй въ покоѣ мертвыхъ.

Одинъ крестъ былъ выше другихъ. На немъ стояла надпись: Павелъ Герасимовичъ Ежовъ, 13 лѣтъ. Верхушка креста была украшена бумажнымъ вѣнкомъ со скромной надписью: Отъ товарищей. Это была могила разсыльнаго мальчика изъ страхового общества «Надежда», который, вмѣстѣ съ другими ребятишками прибѣжалъ «посмотрѣть» и котораго солдатская пуля уложила на панели, противъ адмиралтейства.

Больше на могилѣ не было ни вѣнковъ, ни какихъ-либо знаковъ посѣщенія, ибо въ то время полиція строго охраняла покой безымянной могилы 9-го января и разгоняла даже панихиды по усопшимъ.

Миша и Елена стояли рядомъ и смотрѣли на кресты.

— Вотъ эти тоже равны, — сказалъ Миша, — всѣ вмѣстѣ лежатъ, даже имени ихъ никто не знаетъ.

— Зачѣмъ имена? — возразила Елена, — мертвому все равно.

— Сколько ихъ перебили? — сказалъ Миша. — Тысячъ пять, да раненыхъ вдвое.

Благодаря оффиціальной скрытности, предполагаемое число жертвъ 9-го января разросталось до чрезвычайности въ устахъ уличной молвы и доходило до тысячъ и даже до десятковъ тысячъ.

— Сколько еще перебьютъ?.. Люди, какъ саранча. Ихъ бьютъ, а они все лѣзутъ, какъ остервенѣлые.

— Саранча рѣки запруживаетъ, — сказала Елена. — А по моему лучше такой смерти на свѣтѣ нѣтъ. По крайней мѣрѣ, сразу и есть за что. А сколько людей каждую минуту умираетъ съ голоду и безъ всякой цѣли?..

— Смотрите, что это? — воскликнулъ Миша.

Въ низкой травѣ, за крестомъ Ежова, блестѣло нѣсколько маленькихъ красныхъ цвѣточковъ.

— Словно кровь, — сказалъ Миша.

Алые круглые цвѣточки дѣйствительно походили на капли кровавой росы, брошенной на стебли травы, или, быть можетъ, проступившей изъ-подъ земли тотчасъ-же послѣ погребенія.

— Эта кровь купитъ свободу! — сказала Елена.

— Пойдемте отсюда!

Они обошли могилу и пошли вдоль стѣны, но настроеніе, витавшее надъ этими безымянными крестами, послѣдовало за ними и не хотѣло отстать.

На лица ихъ легла строгая тѣнь и они даже говорили тише, какъ въ комнатѣ больного.

— Я тоже готова такъ умереть! — сказала Елена.

Миша взглянулъ на нее и она показалась ему похожей уже не на музу, а на призракъ. Сердце его сжалось.

— Не говорите такъ! — горячо возразилъ онъ. — Зачѣмъ вамъ умирать? Живите. Когда нужно будетъ, мы умремъ за васъ.

Елена посмотрѣла на него съ нѣкоторымъ удивленіемъ. Въ душѣ его какъ будто что-то сорвалось или, долго сдерживаемое, вырвалось наружу. Глаза его блестѣли и голосъ звучалъ порывомъ и увлеченіемъ.

— Елена Борисьевна, не будемъ думать о смерти! Одинъ разъ намъ жить! одна молодость!..

Онъ крѣпко сжалъ руку дѣвушки своей черной мозолистой ладонью.

— Ой, больно! — крикнула Елена, — вырвала руку и затрясла ею въ воздухѣ.

— Леночка, я люблю васъ!

Вмѣсто отвѣта Елена поднесла свою сдавленную кисть близко къ, лицу и стала дуть на нее, какъ дуютъ маленькія дѣти. Быть можетъ, она просто хотѣла этой рукой прикрыть свое пылающее лицо.

Миша подождалъ минуту, потомъ лицо его перекосилось, какъ въ судорогѣ.

— Или, можетъ, я вамъ не пара, Елена Борисьевна?..

Елена не отвѣчала.

— Зачѣмъ ты дразнила меня? — горько и яростно воскликнулъ Миша. — Зачѣмъ издѣвалась? Не смотрѣть бы мнѣ на твою красоту!..

Онъ быстро повернулся и хотѣлъ уйти по тропинкѣ назадъ къ воротамъ.

— Не сердись, Мишенька! — Елена слегка коснулась пальцами рукава Миши.

— Леночка!

— Миша остановился и даже приложилъ руку къ сердцу. Радость пришла слишкомъ неожиданно, какъ молнія или ударъ.

Они опять пошли по тропинкѣ, рука съ рукой, и свернули вправо. Впереди, на нѣкоторомъ разстояніи, шла другая юная чета. Эти тоже шли подъ руку и, повидимому, были совершенно поглощены другъ другомъ.

— Вотъ посмотрите, какіе дружные! — сказала Елена шутливо. — Идутъ рядышкомъ и не спрашиваютъ, пара или не пара?

— Леночка, я люблю васъ!

Онъ готовъ былъ встать на колѣни и поклониться своей спутницѣ, какъ новой богинѣ.

Сбоку тропинки стояла ветхая скамья, Богъ вѣсть, откуда заброшенная въ эту пустынную часть кладбища.

— Сядемъ, Леночка! — предложилъ Миша.

— Какъ ты будешь любить меня? Я мужичьяго рода, черной кости, а ты вымыта въ семи дворянскихъ водахъ.

— Полно, — возразила Елена. — Въ дворянскомъ мытьѣ что хорошаго? А черная кость не хуже бѣлой кости.

— Но только знай, Елена: кровь свою пролью за тебя до послѣдней капли. Хочу быть твоимъ рабомъ, твоей вещью.

— Не надо быть рабомъ, — быстро возразила Елена. — Будь человѣкомъ. Иди за мной, куда я иду.

— Пойду до смерти! — стремительно воскликнулъ Миша, — а ты, Леночка, пойдешь за меня замужъ?

— Зачѣмъ замужъ? — возразила Елена просто, — ты самъ сказалъ: короткая наша жизнь. У насъ нѣтъ времени быть мужемъ и женой.

Миша не отвѣчалъ.

— Повѣнчала насъ сабля вострая, уложила спать мать-сыра земля, — тихо сказала Елена.

Это было брачное обѣщаніе, жуткое и зловѣщее, какъ окружающее ихъ кладбище.

— Будь такъ! — сказалъ Миша. — Да будетъ наша любовь свободная.

Елена кивнула головой.

Миша посмотрѣлъ по сторонамъ. Другая пара прошла далеко впередъ и ея не было видно. Онъ обвилъ станъ Елены рукою и привлекъ ее къ себѣ. Голова Елены легла къ нему на плечо. Онъ нагнулся и губы ихъ встрѣтились, потомъ разошлись и снова встрѣтились.

Какъ многіе лучшіе юноши изъ интеллигентной и даже рабочей среды, Миша хранилъ цѣломудріе и цѣловалъ женщину въ первый разъ. Губы у Леночки были полныя, упругія. Они сидѣли на скамейкѣ, на старомъ кладбищѣ, держали другъ друга за руки и цѣловались, не думая о настоящемъ, не заботясь о будущемъ, полные упоительнымъ ощущеніемъ минуты, молодые, счастливые и сильные, какъ боги.

VI.

Событія надвинулись неожиданнымъ вихремъ изъ наивной и увѣренной въ себѣ провинціи на умный и маловѣрный Петербургъ.

Московская забастовка захватила югъ Россіи, потомъ Волгу и Вислу, Двину и наконецъ Неву. Заводы встали, электричество погасло, газеты перестали выходить. Работа смѣнилась досугомъ и общее желаніе перемѣнъ снова охватило всю милліонную массу празднаго и возбужденнаго населенія, и погнало его на улицу съ неудержимой силой. Началось новое выступленіе петербургскаго населенія, столь же стихійное и массовое, какъ и въ минувшемъ январѣ.

Въ учебныхъ заведеніяхъ и на заводахъ каждый вечеръ собирались огромные митинги, привлекавшіе тысячи и тысячи людей. Днемъ на улицахъ происходило столпотвореніе, собирались толпы и завязывались манифестаціи. Казаки и конные городовые разгоняли ихъ и забирали «зачинщиковъ» подъ арестъ. Нагайки свистѣли, шашки поднимались и опускались, револьверные и ружейные выстрѣлы трещали въ воздухѣ. Каждый день были убитые и раненые, по одному, по два. Кровь лилась въ розницу, исподволь: тамъ и здѣсь, на разныхъ перекресткахъ, ибо власти не имѣли общаго плана и никакъ не могли рѣшиться произвести второе оптовое кровопусканіе.

Появились и красные флаги, тоже въ розницу и въ разбивку, маленькіе, безъ надписей, наскоро сдѣланные и вынесенные на улицу, какъ новыя вѣхи движенія толпы. Полиція отбирала ихъ и избивала знаменоносцевъ, но они появлялись снова и снова.

Желѣзныя дороги перестали ходить съ самаго начала забастовки. Телеграфъ оборвался и телеграммы замѣнились странными и смутными слухами, которые возникали неизвѣстно гдѣ, и распространялись съ неожиданной быстротой. Передавали, что послѣдняя телеграмма изъ Москвы сообщала, что въ городской думѣ засѣдаетъ временное правительство и городъ находится во власти забастовщиковъ.

Двухмилліонная столица, отрѣзанная отъ всего міра и предоставленная самой себѣ, потеряла мѣру вещей и погрузилась въ фантастическую, пронизанную электричествомъ атмосферу. Странный и свѣтлый туманъ, багровый и розовый, окуталъ трезвый и сѣрый Петербургъ. Все казалось возможнымъ, легко достижимымъ, и будущее выступало въ преувеличенныхъ контурахъ, выпукло и близко. Знаменитый треповскій приказъ «патроновъ не жалѣть» появился и только усилилъ возбужденіе.

Въ лихорадочномъ напряженіи великихъ ожиданій, въ человѣческой толпѣ развилось презрѣніе къ смерти, готовность лѣзть на рожонъ. Стоитъ-ли цѣпляться за жизнь, если дѣло идетъ о чемъ-то огромномъ, объ общемъ счастьѣ родины, о дѣтяхъ и внукахъ, и правнукахъ. Все равно, разъ умирать. Всѣ умремъ. И люди учились смотрѣть смерти прямо въ лицо и часто сами шли подъ удары.

Поздно вечеромъ, въ четвергъ, распространилось извѣстіе: новый манифестъ, конституція, всѣ свободы, избирательное право. Всю ночь по городу ходили радостныя, возбужденныя, немного недоумѣвающія группы.

На другой день несмѣтныя толпы высыпали на улицу и запрудили ее. Это было стремленіе стихійное и неудержимое, какъ прибой океана въ бурю. Всѣ классы, возрасты и званія смѣшались во едино. Мужчины, женщины, подростки, старики, бѣдные рабочіе и щеголеватыя дамы, студенты, сидѣльцы изъ лавокъ, босяки, чиновники, юнкера, даже офицеры и солдаты, забыли о различіяхъ и ощущали себя русскими гражданами, братьями и людьми. Теперь не было ни маловѣрныхъ, ни колеблющихся: всѣ были вѣрующіе, никто не думалъ о препятствіяхъ. Порывъ энтузіазма подхватилъ толпу и несъ ее впередъ, какъ на крыльяхъ. Многимъ, самымъ молодымъ, бѣднымъ и наивнымъ, уже мерещилось достиженіе общаго счастья и рай на землѣ.

Толпы ходили по улицамъ съ радостными кликами и пѣніемъ, торжественнымъ, какъ молитва, и радостнымъ, какъ побѣдный гимнъ. Красныя знамена появились десятками, потомъ сотнями. Полиція пробовала ихъ отнимать, но они умножались и выростали вновь, какъ будто рождаясь другъ отъ друга, и вѣяли въ воздухѣ, какъ призраки.

Полиція отнимала ихъ, або старое и новое существовали и двигались рядомъ на улицахъ столицы. Приказъ о патронахъ остался въ прежней силѣ. Перемиріе продолжалось только нѣсколько короткихъ часовъ, потомъ опять началось безцѣльное, никому не нужное и теперь уже беззаконное кровопролитіе.

Наемные провокаторы стрѣляли, стараясь вызвать столкновеніе, переодѣтые сыщики тамъ и сямъ нападали на студентовъ. Трехцвѣтныя манифестаціи, наскоро собранныя изъ дворниковъ, хулигановъ и переодѣтыхъ городовыхъ, переходили дорогу «краснымъ» и старались завязать рукопашную, имѣя въ резервѣ казаковъ и гвардію.

Радость народная по поводу завоеванной свободы замутилась въ самомъ источникѣ своемъ и превратилась въ опасеніе и гнѣвъ. И вмѣсто ожидаемаго примиренія пропасть между властью и народомъ внезапно расширилась и стала глубже и чернѣе.

На другой день, послѣ полудня, многотысячная толпа народа шла по Кузнецкому проспекту, направляясь къ площади. Во главѣ манифестаціи несли большое знамя изъ краснаго шелка, на тонкомъ стальномъ створчатомъ древкѣ. На знамени стояла надпись: Учредительное Собраніе.

Знамя несла молодая дѣвушка, въ черномъ платьѣ, съ красной лентой въ волосахъ. Въ виду возможнаго нападенія, она была окружена дружиной. Дружины было немного, человѣкъ пятнадцать, или двадцать. Рядомъ со знаменемъ шелъ молодой человѣкъ съ красной лентой черезъ плечо, очевидно, предводитель отряда. Время отъ времени онъ протягивалъ руку и подхватывалъ знамя, какъ бы для того, чтобы облегчить его тяжесть прекрасному знаменоносцу.

Дѣвушка была Елена, а молодой предводитель отряда — Миша Васюковъ. За нѣсколько мѣсяцевъ они пережили столько, что иногда, оглядываясь назадъ, имъ казалось, что то первое свиданіе на кладбищѣ было годы и годы тому назадъ. Забастовки, митинги, манифестаціи, столкновенія съ полиціей, аресты, новыя забастовки, постоянная опасность, возбужденіе, агитація.

Любовь ихъ была какъ будто движущей силой и перевела ихъ изъ пассивнаго состоянія въ активное. До весны они были скромные молодые люди, которые только присматривались и даже не стояли въ рядахъ. Теперь они несли знамя и вели другихъ. Теперь Миша не зналъ колебаній, не думалъ о будущемъ, пренебрегалъ опасностью. Его муза шла впередъ и онъ готовъ былъ во имя ея и передъ ея глазами броситься съ голыми руками на вооруженные полки и добиться побѣды.

Процессія шла впередъ. Неожиданно изъ боковой улицы вышла другая манифестація съ трехцвѣтными флагами и стала переходить на другую сторону дороги.

Красное шествіе остановилось, выжидая, пока проходъ очистится. Но трехцвѣтные двигались чрезвычайно медленно и все загораживали улицу, какъ живая плотина. Ихъ тоже было много и они были вооружены желѣзными палками и даже кольями. Многіе держали руку въ карманѣ, очевидно, ощупывая спрятанный револьверъ или кистень.

— Вставай, подымайся, рабочій народъ!

— Боже, царя храни!

Два напѣва какъ будто боролись и старались вытѣснить другъ друга. Минута или двѣ прошли безъ инциндентовъ. Потомъ красные стали сердиться.

— Дайте пройти, вы, черти!.

— Подите къ такой матери!..

— Черносотенцы!

— Бунтовщики!

— Молчи, жидовская харя!

— А ты, шпикъ!

Драка началась неожиданно, почти непроизвольно. Обѣ стороны пустили въ ходъ древки флаговъ, палки, кастеты. Черные дрались съ остервененіемъ. Дворники и городовые, привыкшіе избивать студентовъ на улицѣ и плѣнниковъ въ участкѣ, не хотѣли посрамить своей репутаціи и отступить въ рукопашной свалкѣ. Особенно неистовствовали шпики. Вмѣстѣ со всѣмъ охраннымъ отдѣленіемъ они отчетливо сознавали, что дѣло идетъ объ ихъ кускѣ хлѣба, и что малѣйшій лучъ свободы долженъ положить предѣлъ ихъ дѣятельности и лишить ихъ казенной платы, и мѣсячной и разовой. Этотъ вопросъ былъ для нихъ прежде всего экономическій и классовый, какъ и всѣ наиболѣе важные вопросы міра.

Но рабочіе и молодежь держались твердо. Недавняя побѣда свободы придавала имъ новыя силы. Они вѣрили, что эти дни принадлежатъ имъ, и старались доказать это на практикѣ, силой своихъ ударовъ.

Побоище разгорѣлось. Дюжій субъектъ, который несъ трехцвѣтный флагъ, дѣйствовалъ имъ на отмашь, какъ шестомъ или оглоблей. Онъ сбилъ съ ногъ нѣсколько человѣкъ, потомъ пошелъ на проломъ къ большому красному знамени.

Но Миша неожиданно и безшумно подскочилъ къ нему сзади, выхватилъ револьверъ и изъ всей силы ударилъ его ручкой по головѣ.

Ударъ былъ такъ силенъ, что черносотенный витязь выпустилъ свой шестъ, потомъ зашатался, чуть не упалъ, оправился и, сразу отрезвѣвъ отъ боевого пыла, бросился на утекъ.

Черные стали отступать по всей линіи. Улица была очищена. Но когда красные хотѣли побѣдоносно двинуться впередъ, раздался одинокій выстрѣлъ. Онъ былъ такъ неожиданъ, что нельзя было даже опредѣлить, откуда онъ раздался, но пуля угодила съ ужасной мѣткостью. Елена рухнула на землю, какъ подкошенная, и большое красное знамя склонилось внизъ и закрыло ее своимъ широкимъ алымъ покровомъ.

Дружина выхватила револьверы и дала отвѣтный залпъ, потомъ бросилась въ догонку черной манифестаціи, пылая желаніемъ отомстить за убійство.

Миша отбросилъ револьверъ, нагнулся надъ своей подругой и посмотрѣлъ ей въ лицо. Пуля попала Еленѣ прямо въ сердце и смерть ея произошла мгновенно и безъ мученій. Лицо Елены было совершенно спокойно и даже глаза ея остались открытыми. Но жизнь потухла въ этихъ широкихъ черныхъ зрачкахъ и они подернулись какой-то неуловимой пленкой, какъ глаза мертвой птицы.

— Драгуны ѣдутъ!

Конный разъѣздъ ѣхалъ сзади трехцвѣтной манифестаціи въ видѣ почетнаго эскорта. Онъ нѣсколько отсталъ, но теперь поспѣшилъ на выстрѣлы и врѣзался въ красную толпу съ другого фланга.

Миша набросилъ красный покровъ на лицо Елены, потомъ хотѣлъ подобрать свой револьверъ. Но драгуны уже наѣзжали. Они врѣзались въ толпу и дѣйствовали шашками.

— Меня тоже убейте! — крикнулъ Миша, протягивая къ драгунамъ свои невооруженныя руки.

Передній драгунъ поднялъ саблю и погрозилъ ею Мишѣ, но не подъѣхалъ и не ударилъ.

Толпа быстро раздѣлилась на двое и отступила вправо и влѣво, очищая, въ свою очередь, дорогу для кавалеріи. Драгуны не продолжали нападенія и проѣхали впередъ, слѣдуя по своему пути за трехцвѣтнымъ шествіемъ.

Сзади толпа уже собралась снова. Миша попрежнему стоялъ на мѣстѣ. У ногъ его лежалъ трупъ Елены, покрытый краснымъ знаменемъ.

ДНИ СВОБОДЫ

Повѣсть изъ московскихъ событій

Посвященіе

Въ это ужасное, неистовое время, когда отъ каждаго газетнаго листа пахнетъ свѣжею кровью и гарью сожженныхъ селеній, и въ каждомъ порывѣ пролетающаго вѣтра чудится эхо разстрѣловъ, стоны истязаемой дѣвушки, о чью голую грудь инквизиторъ въ синемъ мундирѣ съ художественнымъ сладострастіемъ гаситъ зажженную папиросу, мнѣ кажется, иногда, что тѣхъ прекрасныхъ дней не было, что то былъ сонъ, несвязный бредъ на яву. Быть можетъ, я сидѣлъ въ тюрьмѣ, безъ книгъ, безъ свиданій, безъ переписки съ близкими. Голова моя горѣла, и въ одну изъ безсонныхъ ночей ко мнѣ слетѣла мечта, чтобы утѣшить меня своими прихотливыми красками.

Но нѣтъ, то былъ не сонъ: толпы на улицахъ, радостныя слезы, общій порывъ къ свободѣ, вѣющія знамена. И самыя неистовства торжествующей реакціи убѣждаютъ насъ въ томъ, что тѣ дни были въ дѣйствительности. Намъ, русскимъ, до сихъ поръ исторія судила за каждый проблескъ свѣта платить волною мрака, каждый порывъ къ свободѣ искупать десятилѣтней тюрьмой.

Но въ тѣ дни былъ уже не проблескъ, а цѣлое зарево, было землетрясеніе, поколебавшее самыя основы вѣковой твердыни безправія и произвола. Пусть же надъ нами свершится самое худшее. Никакіе ужасы и жестокости не могутъ изгладить слѣда тѣхъ достопамятныхъ дней, ибо они озарили настоящее и бросили свою густую и алую тѣнь далеко впередъ, на все будущее Россіи.

Въ моей повѣсти нѣтъ героя и фабула едва намѣчена. Или лучше сказать, героемъ ея является московскій народъ, а фабулой — трагедія короткихъ дней свободы. И эта трагедія едва намѣчена. Она вся впереди, вся въ будущемъ.

Памяти гражданъ, погибшихъ въ Москвѣ за свободу, съ благоговѣйнымъ почтеніемъ посвящаетъ авторъ.

15 февраля 1906 г.

I.

Митинги

— Баринъ, копѣечку!

Сенька бѣжалъ по краю тротуара, шлепая резиновыми калошами, надѣтыми на босу ногу и рискуя свалиться въ канаву.

— Копѣечку, ради Христа, баринъ добрый!..

Но добрый баринъ только засовывалъ руки глубже въ карманы и шелъ впередъ, показывая преувеличенно твердымъ шагомъ и напряженнымъ выраженіемъ лица, что онъ не замѣчаетъ и не желаетъ замѣчать Сенькиной просьбы.

— Бабушка не ѣвши… Хлѣбца купить.

Сенька дѣйствительно жилъ при бабкѣ Аксиньѣ, тоже промышлявшей нищенствомъ, но она не приходилась ему ни бабкой, ни какой либо родственницей вообще.

Присталъ онъ къ ней два года тому назадъ, послѣ смерти своей матери Авдотьи, которая жила съ бабкой Аксиньей въ смежныхъ углахъ, а умерла въ больницѣ отъ брюшного тифа.

Сенька остался жить при бабкѣ и даже переползъ на ночлегъ въ ея уголъ за ситцевую занавѣску. Впрочемъ, ихъ отношенія съ бабкой не отличались прочностью. Сенька ходилъ отдѣльно отъ старухи и приходилъ домой по вечерамъ, принося собранныя копѣечки. Днемъ онъ кормился кусками хлѣба, выпрошеннаго въ булочной, заходилъ въ чайную выпить чаю. Иногда онъ уходилъ ночевать къ случайнымъ товарищамъ и являлся домой только на другой день къ вечеру. Старуха ворчала, потомъ забывала и переставала.

Бабка Аксинья относилась къ жизни съ какимъ то страннымъ равнодушіемъ. Свои собственныя копѣечки она собирала и завязывала въ узелки платка, но иногда Сенька вытаскивалъ платокъ изъ подъ подушки и опустошалъ узелокъ, а старуха забывала и не замѣчала пропажи.

Въ послѣднее время, Сенька сталъ совсѣмъ отбиваться отъ бабки. Онъ не ночевалъ дома по нѣскольку ночей и ютился въ ночлежкѣ, въ странномъ полуразрушенномъ домѣ у самаго рынка. Домъ былъ большой и ни на что непохожій. Въ срединѣ былъ небольшой дворъ, похожій на проломъ въ крышѣ. Кругомъ по стѣнамъ вились лѣстницы деревянныя и желѣзныя, скрывались притоны, похожіе на лисьи норы, громоздились ночлежныя мѣста, сложенныя изъ хвороста, какъ большія птичьи гнѣзда. Здѣсь ютились проститутки, мелкіе воры, безпаспортные нищіе. Вечеромъ почти изъ подъ каждой занавѣски просто и безстыдно выставлялись двѣ пары ногъ. Матери поили водкой грудныхъ младенцевъ, чтобъ они не мѣшали имъ спать съ любовникомъ.

Почти въ каждой ночлежкѣ былъ картежный майданъ и по ночамъ шла азартная игра на обрывкѣ сукна, брошенномъ на полъ, какъ въ острогѣ.

Сенька ночевалъ у тетки Зеленой, въ маленькой ночлежкѣ направо, и безъ всякой платы. Анисья Зеленая когда то ходила по улицамъ вмѣстѣ съ его матерью и не только не требовала съ него никакой платы за ночлегъ, но даже во вторую ночь, когда на полатяхъ не было мѣста и Сенькѣ пришлось улечься на полу, она бросила ему большую старую рогожу, которая одновременно могла служить подстилкой и одѣяломъ.

Такимъ образомъ, несмотря на свое сиротство Сонька былъ на этомъ свѣтѣ не безъ знакомыхъ и покровителей.

— Ради Христа!

Сенька вышелъ изъ переулка и пошелъ по Моховой, продолжая преслѣдовать прохожихъ своей постоянной жалобой. Просить на Моховой было опасно изъ-за городовыхъ, но Сенька не очень боялся городовыхъ. Онъ былъ малъ, вертлявъ и легокъ на ногу.

Сенькѣ минуло четырнадцать лѣтъ, но на видъ ему нельзя было дать и двѣнадцати. И когда городовому случалось изловить его за шиворотъ, Сенька тотчасъ же съеживался и принимался хныкать и причитать о старой бабушкѣ. У него былъ такой тщедушный видъ, что даже городовой не выдерживалъ и дѣло кончалось пинкомъ и приказомъ убираться домой. До сихъ поръ Сенька ни разу не ночевалъ въ участкѣ.

— Ради Христа!

Идти по Моховой пришлось противъ вѣтра и Сенькѣ стало холодно. Уши у него посинѣли. Не смотря на движеніе, руки его зябли и онъ то засовывалъ ихъ поглубже въ узкіе рукава куртки, то выдергивалъ ихъ оттуда и трясъ ими въ воздухѣ.

И его однообразная жалоба звучала рѣзко и монотонно, какъ голосъ осенняго ненастья:

— Ради Христа!

На Моховой было людно, люднѣе обыкновеннаго. Прохожіе переходили съ мѣста на мѣсто, останавливались на углахъ и смотрѣли въ одну сторону.

Патруль казаковъ проѣхалъ срединой улицы. Они были рослые, съ папахами, заломленными на ухо, и на высокихъ черныхъ лошадяхъ. Лица у нихъ были темныя, бородатыя, и они казались людьми другого народа, конными завоевателями изъ далекихъ и чуждыхъ степей.

И оттого, что они проѣхали мимо, рѣчи на улицѣ стали тише и на лица прохожихъ упала тѣнь, какъ отъ тяжелаго облака.

Но Сенька смотрѣлъ на казаковъ съ восхищеніемъ и тайной завистью. Во первыхъ, онъ любилъ лошадей, хотя до сихъ поръ ему еще ни разу не удавалось забраться на конскую спину. Во вторыхъ, Сенька былъ патріотъ, любилъ военныхъ, полковую музыку, шитье мундировъ.

Уличные бродяги часто пылаютъ оффиціальнымъ патріотизмомъ, быть можетъ, потому, что этотъ патріотизмъ тоже живетъ на улицѣ и составляетъ ея единственное украшеніе. Парадъ есть даровое зрѣлище, доступное даже бездомному нищему.

Сенька тоже бѣгалъ на парады и смотры. Въ началѣ японской войны Сенька ходилъ вмѣстѣ съ патріотическими манифестаціями и кричалъ ура. Дѣлалъ онъ это безкорыстно, безъ всякой платы. Потомъ манифестаціи прекратились, и уличный патріотизмъ сталъ линять по мѣрѣ военныхъ неудачъ.

Неудачи русскаго оружія огорчали Сеньку почти до слезъ.

— Эхъ, не умѣетъ Куропаткинъ, — сокрушался иногда Сенька самъ про себя съ наивною безцеремонностью уличнаго дикаря. — Мнѣ бы дали, я бы живо распорядился. Раскаталъ бы япошекъ, только трещало бы.

И Сенька не шутя воображалъ себя боевымъ генераломъ на бѣломъ конѣ, какъ рисуютъ Скобелева…

Казаки проѣхали и исчезли впереди.

— Копѣечку, ради Христа!..

На встрѣчу Сенькѣ попалась группа молодыхъ людей. Впереди шелъ студентъ въ тужуркѣ и пальто въ накидку, несмотря на холодъ. Онъ что то оживленно разсказывалъ своему сосѣду, и прошелъ было мимо Сеньки, но обернулся на его голосъ и подошелъ къ мальчику.

— Что, брать, озябъ? — спросилъ онъ громко. — Возьми на счастье!..

И онъ положилъ въ Сенькину руку серебряную монету.

— Сегодня я щедрый, — прибавилъ онъ съ усмѣшкой, — сегодня не жалко!..

Двугривенный!..

Сенька схватилъ монету и перешелъ на другую сторону улицы. Въ эти дни подавали очень скупо и это было совсѣмъ неожиданное счастье.

— Чего это онъ сегодня щедрый, — подумалъ Сенька мимоходомъ, — чудакъ-баринъ.

Быстрая черпая тѣнь мелькнула мимо Сеньки. Изъ-за угла выскочилъ человѣкъ, по виду молодой рабочій, въ сѣрой курткѣ и шапкѣ съ наушниками. Онъ мчался, какъ олень, наткнулся на прохожаго и чуть не сбилъ его съ ногъ. Сенька замѣтилъ, что на лѣвой сторонѣ его лица было кровяное пятно.

Вслѣдъ за нимъ выскочили двое огромныхъ городовыхъ, одинъ съ нагайкой, другой съ револьверомъ въ рукахъ.

— Стой, держи! — невольно крикнулъ Сенька.

Но даже городовые не поддержали этого крика. Они бѣжали молча и только тяжело сопѣли и сжимали въ рукахъ свое оружіе.

Бѣглецъ перебѣжалъ съ одной стороны улицы на другую, но увидѣлъ новый конный отрядъ, наѣзжавшій издали, и шарахнулся обратно. Онъ юркнулъ въ переулокъ довольно близко отъ своихъ пѣшихъ преслѣдователей.

— Лови! — заоралъ Сенька, увлеченный жаромъ этой новой охоты. — Мазурикъ!

— А этого не хочешь?

Молодой человѣкъ, шедшій рядомъ съ Сенькой, внезапно поднесъ къ его носу кулакъ.

— У, за что? — захныкалъ Сенька съ удивленіемъ и страхомъ.

Его неожиданный врагъ былъ одѣтъ прилично и даже щеголевато. Но въ эту минуту лицо его исказилось отъ злости и Сенька видѣлъ, что еще слово, и онъ опуститъ кулакъ на его голову.

Позавчера, въ пріютѣ у тетки Зеленой подрались за картами два ночлежника, и лицо молодого прохожаго показалось Сенькѣ похожимъ на лицо одного изъ дравшихся.

Пѣшіе городовые, добѣжавъ до угла, на минуту остановились. На перекресткѣ столпилась группа зрителей и выраженіе ихъ лицъ не обѣщало ничего хорошаго.

— За что обижаешь? — хныкалъ Сенька, — нищенькаго!..

— Искаріотъ, — прошипѣлъ молодой человѣкъ, — своего травишь, хулиганъ!..

— Забастовщики, должно быть, — подумалъ Сенька со злобой.

Уже около недѣли вся жизнь въ городѣ стояла. Желѣзныя дороги не возили, заводы не работали, лавки не торговали. По ночамъ фонари не свѣтили и на улицахъ было темно. Сенька отнесся къ этимъ новымъ и страннымъ явленіямъ прежде всего съ точки зрѣнія своего промысла. Прохожихъ и господъ на улицахъ было много, но всѣ они стали какіе то странные, не то злые, не то опасливые, совсѣмъ не откликались на просьбу и не давали ничего.

Помимо того, на улицахъ появилось много нищаго, оборваннаго народа, подростковъ и взрослыхъ. Все это были новые конкурренты Сеньки. Взрослые часто даже не просили, а прямо требовали подачки. Одни изъ прохожихъ поспѣшно давали требуемое и уходили прочь; другіе ругались и грозили участкомъ. Подросткамъ же и дѣтямъ, просившимъ безъ назойливости, давали меньше всего.

А странная и непонятная забастовка росла со дня на день. Закрылись торговые ряды, конки перестали ходить, остановилось множество фабрикъ и даже мелкихъ мастерскихъ.

Въ послѣдніе два дня къ этому присоединилась еще новая подробность, чувствительная даже для Сенькиной ночлежки. Забастовалъ водопроводъ и вся городская бѣднота и мелкота остались безъ воды…

Кто такіе забастовщики и почему они бастуютъ, Сенька представлялъ себѣ не совсѣмъ ясно. По городу ходили объ нихъ самые невѣроятные разсказы. Говорили, что они одѣты во все черное, что въ одномъ карманѣ у нихъ золото, а въ другомъ револьверъ, что они ходятъ въ кольчугахъ, носятъ пулеметы подъ мышкой, и перебѣгаютъ по подземнымъ подкопамъ съ одного конца Москвы на другой. Каждому бастующему платятъ пять рублей въ день, а упрямыхъ загоняютъ въ сараи и запираютъ впредь до конца забастовки на хлѣбъ и на воду.

Конные городовые тоже подъѣхали, толпа тотчасъ же разсѣялась и двинулась въ разныя стороны по тротуарамъ.

— Чортъ съ вами, — сказалъ Сенька, — пойду чай пить.

Онъ вспомнилъ о недавно полученной милостынѣ и пошелъ обратно по переулку, направляясь въ чайную и разсчитывая истратить цѣлый гривенникъ, чтобы хорошенько обогрѣться.

Чайная была закрыта, но въ черномъ трактирѣ черезъ дорогу окна свѣтились. Тамъ было довольно много народу, но когда Сенька подошелъ къ стойкѣ и попросилъ чайникъ кипятку, ему сказали, что воды нѣтъ. Сенька посмотрѣлъ на столы и увидѣлъ, что посѣтители все-таки пьютъ, кто пиво, а кто также и водку. Онъ вынулъ свой двугривенный, махнулъ рукой и попросилъ дать себѣ пива и баранокъ. За сосѣднимъ столомъ двое рабочихъ громко разговаривали. Одежда у обоихъ была измазана кирпичемъ и известкой; должно быть это были каменьщики или штукатуры. Бутылка водки стояла на столѣ еще до половины полная.

— Развѣ мы люди, — говорилъ одинъ, ударяя ладонью по столу, — мы какія то вещи безчувственныя. Ниже насъ человѣка нѣтъ.

— Буде, — унималъ другой. — Наливай рюмку!

— Нѣтъ, постой! — не унимался первый. — Подати съ кого берутъ, — съ простого народу?

— Перестань, Ваня, — уговаривалъ его товарищъ, очевидно настроенный спокойнѣе. Но Ваня не слушалъ уговоровъ.

— Накладываютъ намъ по шеѣ, — говорилъ онъ сердито, — трещитъ загривокъ.

— Нѣтъ, ты скажи, — спрашивалъ онъ грозно. — Кто проигралъ японскую войну? Чья неустойка, зачѣмъ до конца не дрались?..

— Знаешь, — продолжалъ онъ зловѣщимъ тономъ, — теперь господа бунтуютъ. А если черный народъ содвинется, съ тѣми не сладить.

За другимъ столомъ прямо ругались. Нападалъ мужчина лѣтъ сорока, тощій и злой, въ картузѣ и короткомъ пальто, подвязанномъ веревкой. Напротивъ него сидѣлъ молодой малый въ барашковой шапкѣ и пальто со смушковымъ воротникомъ.

— Вы, черти! — запальчиво кричалъ картузъ. — Вамъ хорошо бунтовать. Ты, небось, одинокій, въ новыхъ пальтахъ щеголяешь, дѣвкамъ отдаешь. Видишь, рожа какая гладкая. А у меня шестеро дѣтей. Чѣмъ я ихъ кормить стану?

Онъ видимо былъ выпивши и во хмѣлю неспокоенъ. Малый въ смушковомъ пальто былъ, напротивъ того, совершенно трезвъ и защищалъ свои взгляды настойчиво, но сдержанно.

— Развѣ мы бунтуемъ? — говорилъ онъ. — Бунтуютъ хулиганы, которые стекла бьютъ и людей грабятъ. А мы хотимъ хорошаго, а не плохого. Не безпорядку, а настоящаго порядку.

За третьимъ столомъ шелъ разговоръ о равноправіи инородцевъ.

— Кто мутитъ? — восклицалъ грузный мужчина въ поддевкѣ и сапогахъ бутылками. — Знаемъ мы.

— Кто требоваетъ? Еврейскія права, это къ чому сходственно? У нихъ все начальство купленное. Но здѣсь Москва, а не Бердичевъ, здѣсь святыни православныя, здѣсь обожгутся.

— О, Господи, — продолжалъ онъ снова, впадая въ меланхолическій тонъ. — Все мутится, все шатается. Евреи бунтуютъ, армяне бунтуютъ. Валдаманы, и тѣ не повинуются, — (онъ видимо хотѣлъ сказать: молдаване), — всѣхъ сортовъ, всѣ націи. А зачѣмъ, я не понимаю.

— Нѣтъ, мой сказъ: бей всякую націю по мордѣ! — выкрикнулъ онъ снова, вращая глазами.

Сенька невольно прислушивался къ этимъ необычайнымъ рѣчамъ. Слова: бунтъ, бунтуютъ въ послѣднее время стали все чаще и чаще звучать даже въ атмосферѣ грязныхъ ночлежекъ рынка.

— Кто бунтуетъ? — спрашивалъ себя Сенька. — Конечно, господа бунтуютъ противъ простого народа. Стало быть простому народу надо содвинуться противъ господъ.

— А какіе господа? — подумалъ Сенька, и передъ его глазами какъ будто проплылъ рядъ прохожихъ мужчинъ и женщинъ, въ суконныхъ шубахъ и хорошихъ мѣховыхъ шапкахъ. Рядъ былъ огромный, безъ конца. Иные изъ нихъ подавали Сенькѣ милостыню, но большая часть проходила мимо, заложивъ руки въ карманы. Сердце Сеньки сжалось холодной злобой и враждой. Онъ вспомнилъ веселаго студента, давшаго ему двугривенный, и злоба его вспыхнула съ новой силой.

— Чтобъ вамъ всѣмъ передохнуть, — выругался онъ и всталъ изъ-за стола.

— Пойти опять на Моховую, — сказалъ онъ себѣ, выходя изъ трактира, — на то же счастье.

И онъ подумалъ, что хорошо было бы встрѣтить другого добраго прохожаго, который далъ бы ему новый двугривенный.

На улицѣ темнѣло. Всѣ лавки были закрыты и многія окна даже забиты досками для охраны стеколъ. Фонарей не было, но народу было попрежнему много.

Пройдя нѣсколько кварталовъ Сенька замѣтилъ, что народъ этотъ какой то особенный и что онъ движется почти весь въ одномъ и томъ же направленіи. На Моховой это движеніе опредѣлилось яснѣе.

— Это и есть забастовщики, — внезапно сообразилъ Сенька, — а идутъ они къ университету.

Сенька пошелъ вслѣдъ за другими, не безъ любопытства разглядывая своихъ таинственныхъ сосѣдей. Таинственные забастовщики не имѣли въ себѣ ничего страшнаго, но Сенька присматривался къ нимъ и никакъ не могъ рѣшить, что это за порода. Господа не господа. Одежа сѣрая, все больше картузы, высокіе сапоги, рубахи косоворотки и руки большія, грубыя. А для «простого народа» одѣты слишкомъ чисто и выглядятъ черезчуръ чинно.

— Какъ будто все табельщики или мастера, — подумалъ Сенька. Но мастера, какъ извѣстно, бываютъ больше пожилые, а здѣсь замѣтно преобладала молодежь, юноши, даже подростки, молодыя дѣвушки въ черныхъ платьяхъ. Они оживленно разговаривали и весело перекликались изъ группы въ группу.

Было, впрочемъ, не мало и болѣе возмужалыхъ, отцовъ семейства, съ суровыми лицами, на которыхъ время и заботы наложили глубокіе слѣды. Эти шли въ одиночку и не говорили, а о чемъ то глубоко думали, каждый про себя.

Стариковъ было мало и они больше жались сторонкой, какъ будто хотѣли пропустить мимо человѣческую волну и остаться сзади.

Предъ университетомъ была почти давка. Два человѣческихъ потока приливали справа и слѣва, встрѣчались у воротъ и вливались внутрь. Нигдѣ не было видно полиціи, или казаковъ, или какой бы то ни было охраны. Впрочемъ, и Сенька совсѣмъ забылъ объ охранѣ. Какое то настроеніе непонятное, но сильное, какъ будто сообщилось ему отъ этой текущей толпы и несло его впередъ. Любопытство мучило его. Ему непремѣнно хотѣлось пройти внутрь и узнать, о чемъ будутъ говорить эти люди и для чего они собрались къ этому огромному и мрачному зданію, похожему на крѣпость и принадлежащему сугубымъ крамольникамъ-студентамъ.

Внутри передъ воротами стояли двѣ линіи студентовъ и публика проходила между ними узкимъ рядомъ, по одному и по два. У каждаго изъ студентовъ въ петлицѣ была кумачевая ленточка и Сенька понялъ, что это распорядители.

— Митингъ эсъ-эровъ — Юридическая, третій этажъ направо. Товарищи, проходите направо!..

— Соціалъ-демократическій общій — Большая аудиторія.

— Казанская дорога — Третья аудиторія. Нижегородцы — на самый верхъ. Митингъ столяровъ — кругомъ, вторыя ворота. Фармацевты — тоже. Слесаря мелкихъ мастерскихъ — тоже. Печатники — въ Шестую аудиторію. Городскіе рабочіе — въ Пятую.

— А вы, товарищъ, куда? — обратился одинъ изъ студентовъ къ Сенькѣ.

Онъ былъ совсѣмъ маленькій, немногимъ больше самого Сеньки, съ розовыми щеками, какъ будто покрытыми легкимъ пушкомъ. Подъ его мундиромъ была надѣта ситцевая рубашка, подвязанная тканымъ поясомъ, и несмотря на свой отвѣтственный постъ, онъ выглядѣлъ мальчикомъ, убѣжавшимъ изъ школы.

Но Сенька былъ еще меньше этого юнаго стража. Грязный, съежившійся въ своихъ лохмотьяхъ, онъ походилъ на какой то человѣческій грибъ.

— Куда вы, товарищъ?

— Я хочу послушать, я никого не трогаю, я хочу пройти!..

Сенька говорилъ торопливо, почти захлебываясь. Во всей этой толпѣ было что-то торопливое, стремительное, боявшееся опоздать.

— Ну, проходите, гражданинъ! — сказалъ другой студентъ, высокій, кудрявый, съ смѣющимися глазами. — Пустите его, Великановъ! Пусть всѣ идутъ, кто хочетъ.

Сенька юркнулъ внутрь двора, мимо маленькаго Великанова въ розовой рубашкѣ и смѣшался съ толпой.

Обширный университетскій дворъ представлялъ поразительное зрѣлище. Онъ былъ весь залитъ народомъ, какъ Кремль въ Пасхальную заутреню. Даже на грудѣ строительныхъ обломковъ, поднимавшейся выше передней стѣны, стояли и сидѣли люди. Мѣстами толпа стояла плечо въ плечо. Въ другихъ мѣстахъ оставались проходы. У многихъ въ рукахъ были зажженные стеариновые огарки, горѣвшіе красными язычками, въ замѣну потемнѣвшихъ фонарей. И сходство съ пасхальной заутреней выступало еще сильнѣе.

Многія большія группы стояли концентрически; въ центрѣ ихъ смѣнялись ораторы и произносились рѣчи. Внутри университета больше не было мѣста и здѣсь на дворѣ происходили самостоятельные митинги, обмѣнъ рѣчей и мнѣній.

Сенька, однако, не сталъ оставаться во дворѣ, онъ былъ убѣжденъ, что самое настоящее тамъ, внутри этого большого сѣраго дома. Подвигаясь вмѣстѣ съ человѣческой толпой, постоянно приливавшей къ главному входу, онъ мало-по-малу проникъ сквозь дверь и пробрался въ шинельную.

Шинельная была совершенно запружена народомъ. Вѣшалки, стоявшія въ разныхъ концахъ, были завалены платьемъ, хотя повидимому проходившіе не снимали ни шапокъ, ни пальто. Сторожа въ мундирныхъ ливреяхъ стояли на своихъ мѣстахъ и смотрѣли на толпу тусклыми непонимающими глазами. Они имѣли крайне измученный видъ. Собранія происходили уже вторую недѣлю, днемъ и ночью, и сторожа безъ отдыха стояли на своихъ постахъ.

Въ сущности говоря, они не имѣли никакого отношенія къ заботѣ о поддержаніи порядка, и могли бы свободно уйти домой на все это время. Но такой образъ дѣйствій заключалъ бы въ себѣ самоотрицаніе и это было свыше ихъ силъ. Швейцары составляли тоже одно изъ колесъ бюрократической машины просвѣщенія, пониже «субовъ» и педелей.

Когда Сенька входилъ въ шинельную, одинъ швейцаръ, сѣденькій тщедушный старичекъ, даже остановилъ какого то господина, который казался солиднѣе другихъ, и сказалъ жалобнымъ, почти слезливымъ тономъ.

— Господинъ, а господинъ, входъ въ университетъ постороннимъ лицамъ воспрещается.

Господинъ остановился, посмотрѣлъ на него съ удивленіемъ, потомъ разсердился.

— Ты что, профессоръ? — спросилъ онъ злобно и насмѣшливо, — ректоръ ты, что не пускаешь публику на митингъ?..

Предъ лѣстницей стояла плотная цѣпь студентовъ.

— Тише, медленнѣе! — уговаривали они напиравшую толпу. — Идите небольшими группами, лѣстница не выдержитъ.

Толпа останавливалась передъ этимъ предостереженіемъ и по лѣстницѣ поднималась длинная и узкая волна, страннымъ, размѣреннымъ шагомъ, но даже по движеніямъ ногъ идущихъ можно было видѣть, какъ хочется имъ бросить эту медленность и стремительно взбѣжать вверхъ по лѣстницѣ, въ атмосферу митинговъ и бурныхъ рѣчей.

Сеньку больше никто не останавливалъ и не распрашивалъ. Онъ поднялся вмѣстѣ съ другими, и прошелъ въ самый конецъ длиннаго корридора, къ первой аудиторіи. Здѣсь тоже была толпа. Дверь аудиторіи была открыта, но внутри больше не было мѣста.

Впрочемъ, благодаря своему маленькому росту, Сенькѣ удалось постепенно пробраться внутрь. Напоръ толпы даже помогалъ ему, проталкивая его впередъ. Мѣстами онъ нагибался и прямо пролѣзалъ подъ ногами тѣснившихся.

Внутри аудиторіи наибольшая давка была въ передней половинѣ. Дальше, гдѣ поднимались другъ надъ другомъ ряди скамеекъ, было замѣтно просторнѣе, ибо самый напоръ публики мѣшалъ пробраться туда слишкомъ многимъ.

Толпа у двери имѣла смѣшанный характеръ. Здѣсь было много людей одѣтыхъ получше, очевидно изъ болѣе зажиточнаго класса, студенты, курсистки. Напротивъ того, на скамьяхъ сидѣли почти исключительно рабочіе, въ небрежной и испачканной одеждѣ, съ грубыми и черными руками. Молодежь преобладала, но было много и пожилыхъ. Все это были желѣзнодорожники, слесаря, машинисты, стрѣлочники, сторожа. Забастовка длилась восемь дней и дѣло шло о слишкомъ серьезныхъ интересахъ. Теперь вся рабочая масса, вовлеченная въ движеніе стихійнымъ ходомъ событій, жаждала слышать, куда ведутъ ее вожди и на что можно надѣяться, и являлась на митинги почти въ полномъ составѣ.

Многіе изъ сидѣвшихъ держали въ рукахъ зажженныя свѣчи, какъ на дворѣ. Другіе прилѣпили ихъ къ столамъ передъ собою. Другого освѣщенія не было и дрожащіе лучи, которые падали на суровыя, нахмуренныя, бородатыя лица, придавали всему собранію что то таинственное, сказочное, и вся огромная аудиторія, съ темными тѣнями, трепетавшими по угламъ, походила на пещеру или на собраніе заговорщиковъ въ подземномъ склепѣ.

На каѳедрѣ стоялъ предсѣдатель, низкаго роста, плотный, въ коричневой курткѣ и съ платкомъ на шеѣ. Въ его петлицѣ также была красная ленточка. Лицо у него было злое и измученное. Собраніе длилось уже нѣсколько часовъ. Публика постепенно смѣнялась, а онъ все оставался на своемъ посту. Настроеніе толпы было бурное и ему приходилось то успокаивать собраніе, то удерживать ораторовъ чуть не силой, для того, чтобы они не выскакивали раньше времени и не перебивали другъ друга.

Впереди предсѣдателя стоялъ ораторъ, высокій, худощавый, въ шведской курткѣ и съ платкомъ на шеѣ. Лицо у него было блѣдное, опушенное короткой темной бородкой. На щекахъ были пятна сажи. Рѣчь у него была громкая, отрывистая, страстная, вся состоящая изъ ряда послѣдовательныхъ вспышекъ. И казалось, какъ будто онъ только что вырвался изъ битвы, и что на лицѣ его пороховая копоть, и что весь онъ еще дышитъ возбужденіемъ, страстью и рѣшимостью схватки. Это былъ извѣстный машинистъ Вьюшковскій, тотъ самый, который первый вывелъ свой паровозъ изъ депо, выпустилъ изъ него паръ и началъ такимъ образомъ всероссійскую забастовку.

— Товарищи, — говорилъ Вьюшковскій, — братья!

— Уже болѣе недѣли длится забастовка. Семьи наши голодаютъ, дѣти ложатся спать безъ ужина. Пускай! Будемъ терпѣть, товарищи, будемъ страдать, ради родины нашей, ради несчастной Россіи и ради будущаго счастья нашихъ дѣтей, и внуковъ, и правнуковъ.

— Правительство наступило Россіи ногами на грудь. Чиновники душатъ народъ, пьютъ изъ него кровь. Нѣтъ нигдѣ правды, нельзя молвить свободнаго слова. Вездѣ денной грабежъ, насиліе, разстрѣлъ.

— Насъ, желѣзнодорожниковъ, начальство наше не считаетъ за людей. Какіе у насъ оклады, пятнадцатирублевые… А у нихъ десятки тысячъ. Насъ донимаютъ штрафами, обращаются съ нами, какъ съ послѣдними людьми… Мы не могли вынести этого, товарищи, мы рѣшили сбросить съ себя иго, мы хотимъ быть свободными людьми.

— Будемъ стоять твердо, товарищи. Съ нами всѣ классы, вся Россія. За это дѣло стоитъ стоять цѣною голода и самой смерти.

Толпа ревѣла отъ возбужденія, рукоплескала и топала ногами. Вьюшковскій перелилъ въ нее часть сожигавшаго его огня и въ эту минуту она была готова полѣзть на стѣну, съ голыми руками броситься на пушки и вооруженныя крѣпости.

Рядомъ съ Сенькой стоялъ низенькій, сѣдоватый слесарь, въ старомъ картузѣ и слишкомъ широкомъ пальто, видимо съ чужого плеча. Онъ тоже проявлялъ крайнее возбужденіе, но въ немъ боролись двѣ противоположныя стихіи.

— Какъ жить будемъ? — начиналъ онъ внезапно думать вслухъ, видимо даже не сознавая, что его мысли переходятъ въ слова. — Шестеро дѣтей, все дѣвчонки…

И вдругъ поддаваясь заразѣ страсти, исходящей отъ оратора, громко вскрикивалъ.

— Правда, надо стоять! — и даже весь подавался въ сторону каѳедры, какъ будто привлекаемый неодолимой силой…

А черезъ минуту опять начиналъ думать вслухъ: — Какъ жить будемъ? Что было, въ мойку пошло. Завтрашній день чайку ужъ не попьемъ.

Сенька тоже пришелъ въ большое волненіе.

Слова оратора были ему не очень понятны: — Стоять за Россію, которую кто то обижаетъ, стоять до конца, до самой смерти. Но кто именно обижаетъ Россію, онъ не могъ разобрать. Его понятіе объ отечествѣ было элементарное, географическое, и согласно этому понятію Россію могли обижать только внѣшніе враги, японцы, англичанка, турокъ. Что касается внутреннихъ враговъ, забастовщиковъ, смутьяновъ, то по его философіи выходило, что и они наняты внѣшними врагами за наличныя деньги.

Но здѣсь, именно эти самые забастовщики обвиняли передъ лицомъ Россіи другихъ и сваливали вину на само вышнее правительство.

Кто былъ правъ, Сенька не могъ разобраться, но его поразила страшная серьезность этихъ людей, ихъ готовность на жертвы, рѣшимость стоять до конца. Онъ сразу почувствовалъ, что такія настроенія не создаются подкупомъ и волна общей страсти подхватила его и понесла съ собой. Что то въ сердцѣ его громко и болѣзненно откликнулось на призывъ. Эти чернолицые, измазанные желѣзнодорожники были недовольны своей долей. Сенька тоже былъ недоволенъ, его доля была нестерпима и онъ самъ удивлялся, какъ онъ выносилъ ее до сей поры.

Они кричали, что имъ нужны права, прибавка жалованья, и этотъ маленькій уличный нищій тоже готовъ былъ вскочить на каѳедру и прокричать во всеуслышаніе, что и ему не въ моготу вѣчный голодъ, шатаніе по улицамъ, ночлеги въ углахъ, страхъ городового, что онъ не желаетъ больше, чтобы его пинали ногами, какъ шелудивую собаку, что онъ тоже хочетъ быть человѣкомъ.

И какъ будто подражая своему сосѣду, сѣдоватому слесарю, Сенька въ самозабвеніи сдѣлалъ шагъ по направленію къ каѳедрѣ…

Движеніе у дверей усилилось. Новый ораторъ пробился сквозь ряды и вышелъ впередъ.

Слушатели привѣтствовали его рукоплесканіями: — Сѣдой, Сѣдой!

Новый ораторъ имѣлъ замѣчательную наружность. У него было смуглое лицо, большіе глаза, черные и пламенные, низкая черная борода и шапка густыхъ волосъ, почти совершенно сѣдыхъ и только мѣстами пронизанныхъ черными прядями.

— Товарищи! — началъ Сѣдой краткимъ и рѣшительнымъ тономъ. — Мы говорили довольно, теперь нужно дѣйствовать. Первое: у насъ много семейныхъ, совсѣмъ бѣдныхъ. Имъ не чѣмъ жить, у комитета денегъ не хватаетъ. Будемъ повсюду сбирать деньги, отдадимъ послѣднее, чтобъ поддержать тѣхъ, которымъ труднѣе всего.

— Второе: насъ здѣсь пятьдесятъ тысячъ, но мы не безопасны. Каждую минуту могутъ напасть на насъ, а у насъ голыя руки. Братья рабочіе, вооружайтесь! Чтобъ враги ваши не захватили васъ врасплохъ.

Толпа, стоявшая у двери, снова заволновалась. Чья то рука съ силой поднялась вверхъ и пачка бѣлыхъ листковъ взвилась надъ собраніемъ и посыпалась на головы стоявшихъ.

Собраніе зашумѣло. — Намъ давайте, намъ! — кричали на скамьяхъ.

Всѣ вскочили на ноги, готовые ловить воззванія. Новыя и новыя пачки листковъ взлетали вверхъ и разсыпались по всѣмъ угламъ аудиторіи, какъ бѣлыя птицы, или ширококрылыя бабочки. Они залетали въ самые темные углы. Нѣкоторые неожиданно взлетали вверхъ и задерживались у карниза, дразня толпу, слѣдившую глазами за ихъ полетомъ и ожидавшую внизу.

Ораторъ сошелъ съ каѳедры. Люди на скамьяхъ разбились на отдѣльныя группы. Публика у дверей стала выходить въ корридоръ. Наступилъ короткій перерывъ, какіе бываютъ необходимы даже въ самой сгущенной агитаціонной атмосферѣ.

Сенька тоже поймалъ листокъ и спряталъ его за пазуху. Читать онъ не умѣлъ, но этотъ бѣлый бумажный клочокъ казался ему чѣмъ то важнымъ и необходимымъ. Онъ какъ будто боялся, что все это ему снится и хотѣлъ имѣть вещественное доказательство на случай возможнаго пробужденія.

Спрятавъ листокъ, Сенька вышелъ вслѣдъ за другими. Третья дверь на правой сторонѣ корридора была полуоткрыта. Сенька заглянулъ въ нее и увидѣвъ новое собраніе, прошмыгнулъ внутрь.

Здѣсь былъ митингъ водопроводныхъ рабочихъ. Все это былъ какой то особенный народъ, коренастый, неуклюжій, съ темными лицами и угрюмыми взглядами.

Они засѣдали безъ предсѣдателя, но ораторы у нихъ были свои. Высокій человѣкъ въ черной блузѣ стоялъ на столѣ вмѣсто каѳедры и громилъ члена управы Брылкина, который завѣдывалъ городскими водопроводными дѣлами.

— Теперь Брылкинъ заискиваетъ, — кричалъ человѣкъ въ блузѣ. — Да! Мы стали нужны городу. Боятся они насъ. А прежде Брылкинъ кричалъ: «Не знаю никакихъ делегатовъ. Ваше дѣло молчать и работать. Не будетъ вамъ уступокъ».

— Вода — жизнь города, — продолжалъ ораторъ. — Противникъ у насъ въ рукахъ. Помните, товарищи: по Брылкински, никакихъ уступокъ! Нѣтъ перемирія съ врагомъ. Наше перемиріе съ врагомъ: за горло его, колѣномъ ему въ грудь…

Собраніе зашумѣло. На верхней скамьѣ поднялся пожилой рабочій въ полушубкѣ и высокихъ сапогахъ. Онъ вышелъ въ проходъ, сдѣлалъ нѣсколько шаговъ внизъ и остановился.

— Я тоже хочу сказать на счетъ водопровода, — началъ онъ, запинаясь и пріискивая слова, — что для мелкаго народа очень тяжело безъ воды. Кто побогаче, можетъ запасти, а бѣднымъ теперь напиться негдѣ, развѣ на Москву-рѣку бѣжать, какъ скотина. Бѣдныхъ людей пожалѣть надо.

— Пожалѣть!..

На другомъ концѣ залы волосатый черный человѣкъ вскочилъ съ мѣста и перебилъ старика. — А насъ кто жалѣлъ?

— Тебѣ воду надо?.. Намъ не надо воды. Мы кровь свою прольемъ вмѣсто воды…

— Вѣрно! — заревѣло собраніе. — Браво, ура?..

— Ну, какъ знаете!

Старикъ недоумѣло развелъ руками, сошелъ внизъ по проходу между скамьями и направился къ двери.

Когда онъ проходилъ мимо Сеньки, мальчикъ поднялся и тоже пошелъ къ выходу. Окрикъ чернаго внушилъ ему недоумѣніе и испугъ. — Зачѣмъ они хотятъ проливать кровь? — думалъ онъ и въ головѣ его всплывали прежніе разсказы о кровожадности забастовщиковъ.

Выходя изъ дверей старикъ почти столкнулся съ мальчикомъ невольно посмотрѣлъ на него внимательнѣе. Жалкій видъ и оборванная одежда Сеньки тотчасъ же внушили ему подозрѣніе.

— Ты что тутъ дѣлаешь, мальчикъ? — спросилъ онъ довольно суровымъ тономъ.

— Я такъ! — замялся Сенька. — Я самъ по себѣ.

— Да ты чей? — настаивалъ старикъ съ новымъ недружелюбіемъ.

— Я ничей, — сказалъ Сенька, — я уличный.

— А ты не карманникъ? — спросилъ старикъ тѣмъ же тономъ. — Зачѣмъ ты сюда пришелъ?

Сенька внезапно почувствовалъ, что лицо его вспыхнуло отъ гнѣва и стыда.

— Я не воряга, — сказалъ онъ отрывисто. — Копѣечки на улицѣ собираю, никого не трогаю… А вамъ грѣхъ.

— О, — сказалъ старикъ болѣе дружелюбно, — ты сердитый. А гдѣ ты живешь? Можетъ, намъ по дорогѣ будетъ.

— На улицѣ живу, — угрюмо объяснилъ мальчикъ.

— На какой улицѣ? — переспросилъ старикъ не разобравъ.

— На панели живу, — объяснилъ Сенька, — съ рукой хожу.

— Хорошая жизнь, — похвалилъ старикъ. — А ночевать куда пойдешь?..

— Отсюда далеко! — сказалъ Сенька. — Къ бабушкѣ.

Они уже были на улицѣ и шли рядомъ среди ночной темноты.

— Тебя какъ звать? — спросилъ старикъ черезъ минуту.

— Сенькой!

— А меня — Порфирій Ивановичъ.

— Знаешь что, Сенька, — прибавилъ старикъ подумавъ. — Пойдемъ ко мнѣ ночевать. Ко мнѣ близко.

Въ эти памятные дни случайные встрѣчные на митингахъ быстро знакомились и сближались, уходили обѣдать и ночевать къ незнакомымъ людямъ, какъ будто къ своимъ. Сенька, кромѣ того, своимъ жалкимъ замореннымъ видомъ внушилъ состраданіе сердобольному старику, который за минуту передъ тѣмъ сожалѣлъ о мелкомъ народѣ, страдающемъ безъ воды.

Порфирій Ивановичъ жилъ на Малой Бронной, въ огромномъ шестиэтажномъ домѣ, на самомъ верху. Квартира состояла изъ комнаты и кухни, но благодаря высотѣ, въ ней не было недостатка ни въ воздухѣ, ни въ свѣтѣ. Днемъ изъ оконъ открывался великолѣпный видъ на домовыя крыши, а въ солнечный день дымъ, поднимавшійся изъ трубъ, напоминалъ онміамъ.

Въ кухнѣ на столѣ горѣлъ тусклый ночникъ. Дѣвочка лѣтъ двѣнадцати крѣпко спала въ креслѣ передъ печкой, положивъ голову на руку и сладко всхрапывая.

— Шш! — прошипѣлъ старикъ предостерегающе, но дѣвочка уже проснулась и вскочила съ мѣста.

— Ты, тятя? — спросила она и принялась зажигать лампу.

— А это кто? — прибавила она безцеремонно, указывая рукою на новаго гостя.

— Это — Сенька! — объяснилъ старикъ кратко.

— А это Машенька, дочка моя, — прибавилъ онъ, обращаясь къ Сенькѣ и указывая на дѣвочку. — Младшенькая. А старшія померли. А тетка Арина спитъ…

— А отчего же онъ такой рваный? — сказала дѣвочка серьезнымъ тономъ, разглядѣвъ Сенькины лохмотья. — А ужинать хотите? — продолжала она, не дожидаясь отвѣта.

— Картошка съ саломъ есть, въ печуркѣ стоитъ.

— Пить хочется, — сказалъ старикъ, — дай воды!..

— Не дамъ, — сказала дѣвочка шутливо. — Отчего тамъ не пилъ?

— У меня чай есть, — прибавила она съ гордостью, — нате: пейте!..

— Вотъ молодецъ! — похвалилъ старикъ.

— Гдѣ были, чего слыхали? — разспрашивала дѣвочка, пока отецъ и гость ужинали и пили чай.

— Были у водяныхъ чертей, — сказалъ старикъ, не объясняя въ точности, дѣйствительности ли онъ имѣетъ въ виду чертей изъ воды, или только тѣхъ же водопроводныхъ рабочихъ.

— Не слухаютъ они меня, не пускаютъ воду.

— А на что вода? — спросила дѣвочка безпечно.

— Развѣ тебѣ не нужно воду? — спросилъ отецъ съ удивленіемъ.

— Я запасла, — объяснила дѣвочка, — полонъ бакъ натаскали, съ теткой вмѣстѣ. А другіе какъ сами знаютъ.

— Да ты чего, Маша? — спросилъ отецъ съ прежнимъ удивленіемъ.

— А что! — сказала дѣвочка, надувъ губы. — Меня не взялъ на митингу, а чужихъ мальчишковъ — водишь.

— Да чего тебѣ тамъ дѣлать? — убѣждалъ ее старикъ.

— А я бы рѣчь сказала, — горячилась дѣвочка, — ой-Богу, влѣзла бы на столъ!..

— Чего тамъ рѣчь, — доказывалъ старикъ, — они и меня не слухаютъ.

— А чего тебя слухать? Вотъ я бы крикнула не по твоему: — Не поддавайтесь, ребята, бастуйте до конца!..

Ея крошечная фигурка и дѣтское лицо странно противорѣчили ея буйнымъ рѣчамъ. Конца ихъ разговора впрочемъ Сенька не слышалъ. Послѣ долгаго дня, проведеннаго на морозѣ, въ постоянной бѣготнѣ и волненіяхъ, теперь, когда онъ вошелъ въ теплую комнату и наполнилъ желудокъ пищей и питьемъ, его тутъ же разморило и онъ припалъ головой къ столу, какъ хворый индюшонокъ подъ нашестью.

Смутно сквозь сонъ, онъ услышалъ чей-то голосъ, почувствовалъ на плечѣ руку, уводившую его въ другую комнату. Заснулъ онъ на полу на какихъ-то ватныхъ лохмотьяхъ, остаткахъ отслужившаго пальто, съ крошечной подушкой, мягкой и разсыпчатой, похожей скорѣе на мѣшокъ съ отрубями, чѣмъ на настоящее изголовье.

На другое утро, когда Сенька проснулся, дѣвочка уже хлопотала у печки и заваривала чай. Порфирій Ивановичъ сидѣлъ за столомъ и ѣлъ черный хлѣбъ, слегка намазанный масломъ и круто посыпанный солью.

— Ага, проснулся! — привѣтствовала она гостя.

— Какой ты странный, — прибавила она, пристально разглядывая мальчика, пока онъ приводилъ въ порядокъ свои лохмотья. — Ты, видно, старинный забастовщикъ!..

— Я не забастовщикъ, — сказалъ мальчикъ съ оттѣнкомъ обиды въ голосѣ.

— Развѣ? — спросила дѣвочка съ удивленіемъ. — А ты что, служишь или такъ работаешь?

— Я не работаю! — сказалъ мальчикъ угрюмо.

— А что же ты дѣлаешь? — приставала дѣвочка, — кто ты таковъ?

— Иванъ Пятаковъ! — огрызнулся мальчикъ. — Я Сенька, самъ по себѣ живу.

Дѣвочка продолжала пытливо смотрѣть на мальчика.

— А ты грамотный? — спросила она неожиданно.

— Нѣтъ! — признался Сенька потупивъ голову.

— Такъ ты, должно быть, хулиганъ, — сказала Маша съ убѣжденіемъ.

Опять это позорное слово!..

— Я не хулиганъ, — крикнулъ Сенька запальчиво, и вдругъ остановился. Онъ не зналъ, что сказать дальше. Онъ не принадлежалъ ни къ какому опредѣленному классу рабочихъ людей, и чувствовалъ, что дѣйствительно эта новая и обидная кличка могла быть не безъ основанія примѣнена къ нему.

— Хулиганы бываютъ большіе, — сказалъ наконецъ Сенька, — а я маленькій.

— Будетъ тебѣ малаго тормошить, — вмѣшался отецъ. — Садись, Сенька, попьемъ чайку, а потомъ пойдемъ по своимъ дѣламъ.

Порфирій Ивановичъ глядѣлъ довольно угрюмо. Повидимому, его доброжелательное чувство къ маленькому нищему прошло съ ночнымъ сномъ и онъ предпочиталъ избавиться отъ его дальнѣйшаго общества.

— Я пойду! — подтвердилъ Сенька послушно и съ стѣсненнымъ сердцемъ. Онъ застегнулъ свою рваную куртку и остановился въ нерѣшительности.

— Пей чай! — лаконически повторилъ старикъ.

Сенька присѣлъ къ столу. Комната, въ которой они находились, была низкая, но довольно большая. Стѣны ея были украшены карточками въ бумажныхъ рамкахъ. У задней стѣны стояли три плетеныхъ стула и столъ, покрытый скатертью. На скатерти стояла высокая лампа съ полукруглымъ колпакомъ, открытымъ вверхъ, и на зеленой каменной ножкѣ.

У окна стоялъ переплетный станокъ и лежалъ ворохъ большихъ полуготовыхъ конторскихъ книгъ. На подоконникѣ стояли банки съ клеемъ и лежалъ круглый ножъ и листочекъ золотой бумаги.

Голова Сеньки работала: старикъ, повидимому, переплеталъ еще вчера и, стало быть, не принадлежалъ къ забастовщикамъ.

— Дяденька, — спросилъ онъ, выпивъ свою чашку, — для чего люди забастовку дѣлаютъ?

— Для денегъ! — сказалъ старикъ со вздохомъ.

— Ужли получаютъ? — сказалъ Сенька съ тяжелымъ чувствомъ. Въ его умѣ воскресла легенда объ иностранныхъ деньгахъ, будто бы раздаваемыхъ забастовщикамъ.

— Дикая твоя голова! — возразилъ старикъ. — Не получаютъ, а хотятъ получить больше жалованья отъ хозяевъ. Для того бросаютъ работу, дѣлаютъ бунтъ… А я боюсь.

— Вотъ и у насъ въ мастерской сами бросить не схотѣли, а заказали Шауфусовскимъ: «придите, снимите насъ съ работы!»

— А я боюсь, — повторилъ Порфирій Ивановичъ въ видѣ какого-то припѣва.

— Я дома сталъ работать, — началъ онъ опять, — книжечки сшивать. Все потомъ пригодится.

Подобно многимъ переплетнымъ рабочимъ онъ имѣлъ дома станокъ, на которомъ работалъ по вечерамъ и по праздникамъ. У него былъ постоянный заказъ отъ магазина конторскихъ книгъ. Теперь, во время вынужденнаго досуга, онъ усилилъ домашнюю работу. Носить книги въ магазинъ онъ пока не рѣшался, но надѣялся, что конечный итогъ его заработка за эту недѣлю не будетъ особенно ниже обычной нормы.

— А что, это хорошо, — спросилъ Сенька, — забастовку дѣлать?

— А какъ сказать! — задумчиво сказалъ Порфирій Ивановичъ. — Когда удача есть, пожалуй, хорошо. А когда удачи нѣтъ, тогда скандалъ. Голодуютъ люди, всю одежу съ себя продадутъ, а перемѣны нѣту. Лучше бы уже не начинать.

Сенька о чемъ-то упорно думалъ.

— У кого работа есть, тѣ бросаютъ, — сказалъ онъ медленно. — А у кого нѣту работы, тѣ какъ?

— Какъ нѣту? — возразилъ старикъ сентенціозно. — Про всѣхъ людей работа есть. Найдутся муки на наши руки.

— Не про всѣхъ, — возразилъ Сенька. — Вотъ у насъ по ночлежкамъ ночуютъ, которые безъ мѣста. Тѣ какъ?

— Тѣ попрежнему, — сказалъ старикъ.

— А ежели помѣняться? — сказалъ Сенька дерзко. — Одни бросаютъ мѣста, а другіе, которые безъ работы, да на ихъ мѣсто!..

— А это подлость, — вмѣшалась дѣвочка, — такъ пакостники дѣлаютъ.

Сеньку опять рѣзнуло по душѣ. Его ругали сегодня цѣлое утро.

— А я какъ? — сказалъ онъ тише. — У меня тоже мѣста нѣтъ. Мнѣ, значитъ, невмѣстно и съ забастовщиками?..

Дверь внезапно отворилась и въ комнату вошло нѣсколько мальчишекъ разнаго возраста. Старшему было лѣтъ десять и онъ былъ немного меньше Сеньки.

— Что, тятя ушелъ? — оживленно спрашивалъ онъ. — Маша, пойдемъ на дворъ играть.

— Кш, пострѣлята! — откликнулся отецъ. — Маша еще чаю не напилась и съ домомъ не убралась. Какая у васъ игра этакую рань?

— Мы забастовку дѣлаемъ, — объяснилъ одинъ мальчикъ. — Забастовщики и полиція. Потомъ деремся промежъ собой.

— О лѣшіе! — сказалъ старикъ. — А ты кто, полицейскій?..

— Конечно нѣтъ, — возразилъ мальчикъ обиженно. — Развѣ не видно? Я забастовщикъ. — У меня ножикъ есть, — прибавилъ онъ съ гордостью.

Онъ вытащилъ изъ кармана маленькій кинжалъ, съ виду почти игрушечный, но острый и крѣпкій, пригодный для удара.

— Спрячь ножикъ, — сказалъ старикъ съ опасеніемъ. — Ты еще порѣжешься.

— Мнѣ тятька сдѣлалъ, — настаивалъ мальчикъ, — самъ сковалъ.

— Зачѣмъ тебѣ ножикъ? — увѣщевалъ старикъ.

— Людей рѣзать, — сказалъ мальчикъ басомъ.

— Какихъ людей? — въ голосѣ старика звучалъ ужасъ.

— Полицейскихъ! — отрывисто отвѣтилъ мальчикъ.

— Я тозе хоцу лѣзать полицейскихъ, — пролепеталъ другой мальчуганъ, совсѣмъ маленькій, которому было на видъ дѣтъ пять или шесть.

Сенька взялся за шапку. — Я пойду, дяденька! Спасибо за чай, за сахаръ.

— Постой, — сказалъ старикъ послѣ короткаго раздумья.

— Очень ты холодно ходишь. Я тебѣ пальто дамъ.

Онъ вынулъ изъ сундука старую сѣрую куртку и накинулъ ее Сенькѣ на плечи. Куртка была въ пятнахъ и заплатахъ, но Сенькѣ она пришлась весьма кстати. Онъ надѣлъ ее въ рукава и она дѣйствительно достала до колѣнъ и вышло пальто.

— Слышишь! — окликнулъ его старикъ, когда мальчикъ уже былъ въ дверяхъ. — Хочешь въ нашу мастерскую мальчикомъ поступить? Отойдетъ забастовка, приходи, я сведу.

На слѣдующій день Сенька мало обращался къ прохожимъ за милостыней. Онъ переходилъ изъ улицы въ улицу, искалъ гдѣ собираются группы и, прислушивался къ рѣчамъ. Въ кровь его какъ будто проникъ особый микробъ безпокойства и заразилъ его душу.

Забастовщики или ихъ враги, онъ не стоялъ опредѣленно ни за кого, но ему стало необходимо общественное движеніе, шумъ, споры. Это былъ микробъ общественной дѣятельности. За одну минувшую ночь этотъ неграмотный, совершенно невѣжественный мальчикъ утратилъ обывательское безразличіе и сталъ гражданиномъ. Только онъ не имѣлъ никакихъ свѣдѣній о своихъ правахъ или обязанностяхъ, или о томъ, что ему нужно дѣлать.

Туча, висѣвшая надъ городомъ, сгущалась и какъ будто стала видима даже физическому зрѣнію. Патрули разъѣзжали по всѣмъ улицамъ. На перекресткахъ собирались группы, но конные городовые и казаки пускались немедленно въ аттаку и толпа разбѣгалась во всѣ стороны.

Сенька прошелъ къ университету, но здѣсь было особенно безпокойно.

Въ воротахъ манежа черезъ улицу, стояла толпа пѣшихъ казаковъ съ нагайками въ рукахъ. Во дворахъ были спрятаны отряды полицейскихъ и пѣхоты. Въ нѣкоторыхъ воротахъ стояли кучки подозрительныхъ людей, плечистыхъ, бородатыхъ, въ большихъ сѣрыхъ шапкахъ и съ палками въ рукахъ. На одномъ углу стояла группа побольше: два городовыхъ и человѣкъ пять штатскихъ. Всѣ они были навеселѣ и шумно разговаривали. Одинъ изъ штатскихъ хлопалъ городового по плечу и то и дѣло хватался за эфесъ его сабли, пробуя, хорошо ли она выходитъ изъ ноженъ.

На тротуарѣ собралась группа мальчишекъ и съ любопытствомъ слѣдила за этими маневрами. Штатскій человѣкъ вытащилъ саблю совсѣмъ, махнулъ ею въ воздухѣ и сдѣлалъ ею звѣрскій и шутливый жестъ по направленію къ мальчишкамъ. Мальчишки прыснули въ разныя стороны и Сенька пошелъ дальше.

Къ вечеру, какъ и вчера, патрули изчезли. Сенька снова прошелъ къ университету, разсчитывая пробраться на митингъ. Въ воротахъ было много народу, но пройти внутрь было невозможно.

Въ глубинѣ входа шла какая-то странная и дѣятельная работа. Молодые люди въ студенческихъ мундирахъ, пиджакахъ и блузахъ, воздвигали загородку изъ бревенъ, желѣзныхъ рѣшетокъ, проволоки. Загородка была больше сажени въ вышину и видимо прочная, потому что поверхъ ея тоже ходили и копошились люди. За загородкой внутри двора горѣли плошки или костры, ибо узкая полоска ночной мглы, которая виднѣлась сквозь арку воротъ поверхъ загородки, вся свѣтилась краснымъ неровнымъ заревомъ.

Съ лѣвой стороны былъ оставленъ узкій проходъ, но въ проходѣ стояла студенческая стража. Сенька попробовалъ прошмыгнуть по вчерашнему, но его задержали.

— Сюда ребятъ не пускаютъ — сказалъ ему одинъ изъ часовыхъ, черный, сердитый, совсѣмъ не похожій на вчерашнихъ веселыхъ придверниковъ.

Пожилой господинъ въ хорьковой шубѣ рядомъ съ Сенькой тоже настаивалъ на пропускѣ.

— Нельзя пройти. Пароль? — сказалъ студентъ.

— Мой Костя тамъ, — возразилъ господинъ въ шубѣ. — Мнѣ нужно пройти.

— Пройдите, — согласился студентъ, — но только, быть можетъ, оттуда не будетъ выпуска.

— Мой Костя тамъ! — повторилъ господинъ, точно не слыша, и быстро прошелъ внутрь.

Время отъ времени къ университету подъѣзжали извозчики, нагруженные провизіей въ рогожныхъ кулькахъ и корзинахъ. Университетъ приготовлялся къ осадѣ и это были послѣднія партіи запасовъ для будущей крѣпости. Сенька посмотрѣлъ на кульки, на огонь, сверкавшій за загородкой, и тяжело вздохнулъ. Тамъ, за загородкой, было свѣтло, шумно, весело. Оттуда доносились говоръ, смѣхъ, стукъ молотковъ и шумъ дѣятельной работы.

А онъ былъ одинъ и ему хотѣлось ѣсть и онъ былъ бы готовъ принять участіе въ осадѣ даже изъ-за куска окорока, который выглядывалъ такъ соблазнительно изъ подъ рогожной оболочки.

Сенька переночевалъ въ ночлежкѣ и на другой день пообѣдалъ въ безплатной столовой, которая устроилась въ послѣдніе три дня въ ближней улицѣ для дѣтей забастовщиковъ и вообще для всѣхъ бѣдныхъ малолѣтковъ.

Въ ночлежкѣ тоже разговаривали о событіяхъ и больше всего ругали забастовщиковъ. Особенно на нихъ злились за отсутствіе воды. Ночлежники перебивались чаемъ, грѣлись въ дешевыхъ закусочныхъ и все это было теперь закрыто.

Нищіе и проститутки, случайные чернорабочіе, всѣ равно страдали отъ прекращенія нормальной жизни, у нихъ нечего было ни заложить, ни продать, и каждый день безъ заработка былъ для нихъ и днемъ безъ ѣды.

— Съ жиру бѣсятся, — говорили въ ночлежкѣ о забастовавшихъ рабочихъ.

— Были сыты, одѣты. Для чего бунтуютъ?

Здѣсь говорила вражда бродячей уличной собаки къ дѣловитому дворовому псу.

Мокѣичъ, ночлежный адвокатъ, ругалъ забастовщиковъ на свой особый ладъ.

— Дурачье! — говорилъ онъ, — такую силу захотѣли одолѣть общей голодовкой. Такъ ихъ и послушаютъ. Это какъ чувашъ у волостного старшины на воротахъ повѣсился. Покажутъ имъ Кузькину мать…

II.

Свобода

День выдался тихій и теплый. Небо было покрыто легкими облаками, но свѣту было много, хотя солнца не было видно.

Выйдя изъ ночлежки, Сенька замѣтилъ большое и неожиданное оживленіе. Всѣ дома и ворота были украшены флагами. На улицахъ собирались большія толпы и теперь никто ихъ не разгонялъ. Ни полиціи, ни конныхъ патрулей не было видно нигдѣ, и весь городъ жужжалъ, какъ разбуженный улей.

Газетчики послѣ десятидневнаго бездѣйствія уже перебѣгали отъ угла къ углу и бойко выкрикивали: «манифестъ, манифестъ!»

— Какой манифестъ? — спросилъ парень въ полушубкѣ, — насчетъ чего?

— Насчетъ свободъ! — бѣгло объяснилъ газетчикъ и побѣжалъ дальше.

— О чемъ манифестъ? — не унимался парень, обращаясь къ плотному господину, стоявшему рядомъ съ листкомъ въ рукахъ. — О землѣ есть? — прибавилъ онъ съ явнымъ сомнѣніемъ.

— О землѣ еще нѣтъ, — сказалъ господинъ, — нѣту еще пока…

— Значитъ насчетъ фабричныхъ, — продолжалъ парень, — прибавка жалованья?..

— Нѣтъ, — сказалъ господинъ нетерпѣливо, — четыре свободы, неприкосновенность личности, человѣческія права. Съ этими правами можно все добыть: землю, прибавку платы, все на свѣтѣ…

Голосъ его звучалъ энтузіазмомъ. Въ душѣ этого сытаго и смирнаго обывателя вспыхнула внезапно божественная искра и онъ говорилъ о свободѣ, какъ пророкъ, или какъ агитаторъ.

Свобода, свобода!..

Слово это раздавалось на улицахъ ежеминутно, подобно тому, какъ въ минувшіе дни раздавалось слово: бунтъ. Какая свобода, никто не могъ объяснить.

Сенька шелъ впередъ. Какъ и въ дни митинговъ, прохожіе тянулись въ одномъ и томъ же направленіи и Сенька слѣдовалъ вмѣстѣ съ другими. Онъ тоже не зналъ, о какой свободѣ идетъ рѣчь. Порфирій Ивановичъ говорилъ о борьбѣ за лучшую плату, но не упоминалъ о свободѣ. Конечно, Сенька сознавалъ, что этотъ неожиданный манифестъ есть побѣда забастовщиковъ и былъ убѣжденъ, что всѣ требованія ихъ будутъ исполнены. Какая свобода? Фабричнымъ, которые бастовали, дана свобода дѣлать, что хотятъ, — четыре свободы на всѣ четыре стороны.

На площади передъ театромъ уже была толпа въ нѣсколько тысячъ и люди подходили со всѣхъ сторонъ. Непрерывныя струи пѣшеходовъ тянулись по всѣмъ улицамъ и вливались въ общую массу.

Это былъ новый день въ тысячелѣтней исторіи Москвы. Обыватели, которые до сихъ поръ не смѣли сходиться вмѣстѣ группами болѣе трехъ человѣкъ, а по части уличныхъ собраній имѣли только право стоять шпалерами вдоль казенныхъ парадовъ, ощутили внезапно неудержимое взаимопритяженіе и стали грудиться вмѣстѣ, какъ вешняя птица.

Составъ толпы былъ самый разнообразный: подростки и старики, щеголеватыя дамы, люди въ цилиндрахъ и въ студенческихъ мундирахъ и рабочіе, рабочіе, рабочіе.

Всѣ лица сіяли однимъ свѣтлымъ, внезапнымъ, восторженнымъ чувствомъ.

Свобода!.. Толпа волновалась и уже закипала, какъ вода въ котлѣ.

Въ разныхъ мѣстахъ явились ораторы. Они что то говорили, но что именно, никто не могъ разслышать. Сенька видѣлъ только издали пожилого черноволосаго человѣка, который стоялъ на ящикѣ, держалъ шляпу въ лѣвой рукѣ и оживленно размахивалъ правою рукою.

— Самъ директоръ университета, — говорили кругомъ, — молодчина?..

Имя университета, которое такъ долго признавалось улицею за нѣчто, подлежащее гоненію, внезапно пріобрѣло крайнюю популярность.

— Спасибо студентамъ, — говорили повсюду, — довели насъ до ума.

И юноши, которые еще вчера должны были переодѣваться въ штатское, чтобы избѣжать нападеній хулигановъ, теперь двигались среди толпы, счастливые ея сочувствіемъ и признаніемъ своихъ заслугъ въ освободительной борьбѣ.

Ораторовъ становилось все больше и больше. Рядомъ съ пожилыми, прилично одѣтыми людьми появились болѣе молодыя демократическія фигуры изъ числа тѣхъ, какія появлялись на трибунахъ вчерашнихъ митинговъ. Ихъ голоса были громче и отрывки рѣчей долетали и до Сеньки.

Они говорили о великой побѣдѣ рабочихъ, о необходимости укрѣпить ее и защищать съ оружіемъ въ рукахъ.

— Оратора сюда!

Группа мясниковъ или лабазниковъ громко выражала свое недовольство и нетерпѣніе услышать рѣчь.

— Ничего не слышно!.. Господинъ орараторъ, говори погромче!.. Ораторъ, а не орешь… Молчалъ бы, коли голосу не хватаетъ… А ты разѣвай ротъ на всю Красную площадь!..

— Пускай поговорятъ, — замѣтилъ какой то подозрительный субъектъ въ низенькой шапочкѣ и суконномъ пальто со стоячимъ мѣховымъ воротникомъ, по типу и по одеждѣ похожій на уличнаго шпіона.

— Вонъ и евреи радуются. Что дѣлать. Сегодня ихній день.

Въ разныхъ мѣстахъ смыкались плотныя группы, въ центрѣ которыхъ шло чтеніе и объясненіе манифеста. Это было первичное почкованіе, выдѣленіе простѣйшихъ клѣтокъ изъ безформенной протоплазмы перваго собранія русскихъ гражданъ.

Объясненіемъ манифеста занимались не только люди въ суконныхъ пальто и студенческихъ мундирахъ, но даже оборванцы въ лохмотьяхъ и опоркахъ.

Рядомъ съ Сенькой какой то плотный, растрепанный, чуть-чуть выпившій мужчина громко говорилъ: — Что есть свобода? — Безъ свободы худая жисть. Отчего жисть худая? — Оттого что начальство непопечительное. Бѣдные люди безъ пріюта ходятъ.

— Пусть начальство построитъ пріюты на четырехъ концахъ Москвы.

Онъ посмотрѣлъ въ сторону Сеньки и мысль его перешла къ новому пункту.

— Отчего этакіе оборванные парнишки безъ ученья по улицамъ бѣгаютъ? Пусть начальство построитъ школы для всѣхъ бѣдныхъ дѣтей города Москвы.

Изъ этой неясной и пьяненькой рѣчи Сенька внезапно понялъ, что побѣда одержана не для однихъ забастовщиковъ и что новая свобода дана всему народу вообще, всѣмъ бѣднымъ и простымъ людямъ, въ томъ числѣ и ему, Сенькѣ. Теперь манифестъ казался ему сигналомъ къ общей раздачѣ благъ и льготъ людямъ всякаго званія и всякаго племени.

— Вонъ и евреи радуются — повторилъ онъ въ умѣ слова недавняго субъекта, но вложилъ въ нихъ совсѣмъ другой смыслъ.

— Пусть радуются всѣ языки, и я вмѣстѣ.

Подъ вліяніемъ конкретныхъ примѣровъ пьянаго оратора онъ даже сталъ прикидывать, что ему хотѣлось бы получить на свой личный пай, и пересчитывалъ пунктъ за пунктомъ.

— Крѣпкое чистое платье, каждый день много ѣды, и чтобы жить въ теплой комнатѣ, такой, какъ у Маши, а не шататься по мокрой улицѣ вмѣстѣ съ бродягами. Еще книжку съ картинками, чтобъ учиться грамотѣ. Еще, чтобъ Маша не могла называть его хулиганомъ.

Въ сердцѣ его какъ будто что то вспыхнула и растаяло, но оставило по себѣ слѣдъ.

Въ эту минуту этотъ безграмотный и нищій мальчикъ получилъ посвященіе въ оруженосцы ордена святого духа и великаго освобожденія людей.

А пьяненькій ораторъ выкликалъ: — Свобода, яко свѣтъ, свобода яко воздухъ. Безъ свободы человѣкъ хуже скота!.. Друзья мои, кричите: «да здравствуетъ свобода!»

B первый громъ свободы прокатился, какъ буря, и Сенькинъ голосъ звучалъ вмѣстѣ съ другими.

А на другомъ краю человѣческаго моря ораторомъ явился высокій, худощавый полицейскій чинъ, въ форменной шинели и даже опоясанный саблей. Это былъ полицеймейстеръ Рудневъ, единственный, имя котораго не вызывало среди публики никакого недоброжелательнаго чувства. Онъ тоже стоялъ на ящикѣ и все нагибался впередъ, желая соскочить и раствориться въ толпѣ.

Но его поддерживали и удерживали съ разныхъ сторонъ. И несмотря на эту странную полуборьбу, на лицѣ его было застѣнчивое, даже растроганное выраженіе.

Онъ несвязно бормоталъ о томъ, что онъ тоже радъ народной радостью, и что сердце его открыто, и что онъ никогда никому не сдѣлалъ ничего худого. И, быть можетъ, эти отрывочныя слова были лучшей рѣчью, какую только онъ могъ произнести съ этой публичной трибуны.

Неожиданно, въ десяти шагахъ, поднялся флагъ, маленькій, красный, безъ надписи, одинъ изъ тѣхъ флаговъ, за которые въ минувшіе дни полиція подвергала избіенію столькихъ знаменоносцевъ, — первый красный флагъ этого фантастическаго дня. Еще флагъ, два, три, десять… Они являлись неизвѣстно откуда, какъ будто освобожденная мостовая рождала ихъ изъ своихъ нѣдръ, какъ будто призрачные флаги процессій, нѣкогда разгромленныхъ здѣсь властями, воплощались снова и взвивались въ вышину.

Толпа росла. На площади не было болѣе мѣста. И приливавшія людскія волны оставались въ близлежащихъ переулкахъ.

Свобода совѣсти, свобода слова, свобода собраній, свобода союзовъ. Неприкосновенность личности…

А гдѣ амнистія?..

Новое слово прокатилось въ толпѣ, какъ электрическій токъ. Политическіе преступники, мученики, страдальцы, герои, тѣ, которые въ эпоху общаго рабства одни вели борьбу съ всесильнымъ произволомъ, гдѣ они? Улица, освобожденная ими, празднуетъ и ликуетъ, а они томятся въ тюрьмахъ. Быть можетъ, они даже не знаютъ, что день свободы, наконецъ, насталъ.

Отчего нѣтъ амнистіи?.. Въ свѣтлую радость народа влилась первая строптивая струя.

Идемъ ко дворцу, требовать амнистіи!..

Толпа дрогнула и двинулась впередъ. Весь городъ уже жилъ новой интенсивной жизнью, въ униссонъ съ настроеніемъ толпы. Въ окнахъ домовъ, на балконахъ, даже на крышахъ, въ дверяхъ ресторановъ, у входа въ лавки, вездѣ были группы радостныхъ, возбужденныхъ, сочувственно восклицавшихъ людей.

— Свобода! — кричали изъ толпы.

— Свобода! — отвѣчали съ балконовъ.

Это было новое привѣтствіе, внезапно рожденное на улицѣ, масонскій пароль, объединившій всѣхъ этихъ людей союзомъ новаго братства.

И въ видѣ привѣтствія краснымъ знаменамъ, рѣявшимъ надъ толпой, люди изъ оконъ и съ балконовъ тоже махали краснымъ, красными платками, красными лентами, маленькими красными флажками.

Изъ толпы въ отвѣтъ махали шапками и руками.

— Идите съ нами, граждане, идемте праздновать свободу.

Граждане, еще одно новое слово вышло на улицу и завладѣло толпой. Житель Москвы внезапно въ одну ночь сдѣлался изъ обывателя гражданиномъ и чувствовалъ себя какъ бы получившимъ новый чинъ.

Еще и еще знамена являлись надъ толпой, но ей все казалось мало. Гдѣ взять этихъ красныхъ символовъ народнаго братства? Какой то смѣльчакъ, не долго думая, сорвалъ съ подъѣзда казенный флагъ и сталъ поспѣшно отдирать бѣлыя и синія полосы.

Еще одинъ, еще и еще. Новая идея быстро нашла подражателей. По обѣ стороны улицы молодые рабочіе и интеллигентные юноши снимали и выламывали казенные флаги и превращали ихъ въ красныя знамена.

Сердце Сеньки на минуту сжалось. Онъ привыкъ къ трехцвѣтному флагу, по праздникамъ онъ встрѣчалъ его вездѣ въ своихъ скитаніяхъ по улицѣ, и ему было больно видѣть это внезапное и новое безчинство толпы. Вмѣстѣ съ бѣлыми и синими полосами какъ будто что то отдиралось у него отъ самаго сердца. Однако, въ толпѣ никто не заявилъ протеста. Одинокій голосъ спросилъ юношу обрывавшаго флагъ: — Зачѣмъ драть добро? — И юноша отвѣтилъ: Нашъ флагъ красный. Красный флагъ — народная кровь.

— Ну, пусть красный, пусть кровь! — подумалъ Сенька.

Призракъ крови, пролитой и имѣющей пролиться, преслѣдовалъ толпу даже въ эту свѣтлую минуту общей радости, но теперь объ этомъ никто не думалъ.

Превращеніе національныхъ флаговъ въ красные было въ полномъ ходу. Молодые рабочіе, какъ кошки, влѣзали вверхъ, цѣпляясь по желобамъ, лѣпнымъ украшеніямъ стѣнъ, и даже по карнизамъ, обламывали древки трехцвѣтныхъ флаговъ и сбрасывали ихъ внизъ. Жажда такой передѣлки заражала новыхъ и новыхъ людей. Обитатели домовъ, смотрѣвшіе изъ оконъ на процессію, снимали свои собственные казенные флаги и бросали ихъ внизъ толпѣ. Даже дворники поднимались наверхъ, срывали флаги и бросали ихъ рабочимъ.

Страсть къ красному росла, превращалась въ стихійное массовое увлеченіе. Уже отъ національныхъ флаговъ отдирали и красную полосу, и раздирали на ленты. Толпа украшала себя этими лентами, навязывала ихъ на шляпы, въ петлицы пиджаковъ и обвивала вокругъ стана, какъ пояса. Многіе отрывали куски и прятали въ карманы на память объ этомъ днѣ.

Баба въ ватной кофтѣ и ситцевомъ платкѣ подскочила къ рабочему только что отодравшему себѣ широкую красную полосу.

— Дяденька, голубчикъ, дай мнѣ кусочекъ того, краснаго. У тебя много!..

Вмѣсто двухъ десятковъ флаговъ, стала сотня, потомъ три сотни. И въ то же время толпа росла съ чудесной быстротой. Она выдвинулась по Тверской улицѣ, какъ безконечный змѣй, и когда съ небольшого бугра посреди улицы Сенька глянулъ назадъ, онъ увидѣлъ какъ будто безконечную рѣку человѣческихъ головъ и знамена колыхались надъ ней, какъ красные буера на волнахъ.

— Благодарить студентовъ!.. Возлѣ университета собралась такая же пестрая толпа, рабочіе, интеллигенція, съ красными флагами и красными лентами въ петлицѣ. Она шла мимо казачьяго манежа. Въ дверяхъ манежа стояла толпа казаковъ, пѣшихъ и безъ оружія, и смотрѣла на невиданное зрѣлище и въ отвѣтъ на радостные крики толпы, многіе изъ нихъ стали также радостно махать шапками.

— Ура, казаки! — крикнула часть толпы, но крикъ тотчасъ же умолкъ..

Толпа на минуту остановилась. Господинъ въ круглой шляпѣ вышелъ изъ переднихъ рядовъ и погрозилъ казакамъ пальцемъ. — Будете впередъ знать, какъ народъ разстрѣливать… Смотрите!..

Взаимная вражда была слишкомъ сильна, чтобы ликвидировать ее въ пятиминутномъ обмѣнѣ привѣтствій.

Вы жертвою пади борьбы роковой,

Любви беззавѣтной къ народу…

Группа людей впереди толпы запѣла похоронный гимнъ бойцовъ русскаго освобожденія. Громче и громче. Рядъ за рядомъ, волна за волной присоединяли свой голосъ къ торжественному пѣнію. Многіе тянули безъ словъ, слѣдуя за общей мелодіей. Похоронный маршъ свободы въ первый разъ вышелъ на улицу и она училась пѣть его, торопилась усвоить его сразу и сдѣлать его своимъ неотъемлемымъ достояніемъ.

— Слова, кто знаетъ слова?

Въ одной изъ группъ высокій мужикъ въ бараньей шапкѣ досталъ изъ-за голенища крошечную растрепанную книжечку и сталъ вычитывать изъ нея слова гимна, стараясь попадать въ тонъ пѣнія.

— Намъ дайте, намъ! — Десятки рукъ протянулись со всѣхъ сторонъ. Но мужикъ крѣпко держался за книжку и вычитывалъ строки. Другіе старались вторить, но на незнакомыхъ и длинныхъ словахъ чтецъ застревалъ отставая и задерживая всѣхъ.

— Господи! — сказалъ человѣкъ въ чуйкѣ, шедшій сзади, — отдалъ бы лучше кому нибудь изъ инте-ле-ген-цыи.

Это было опять новое слово, новое опредѣленіе для класса людей, которому еще вчера улица давала одно лишь опредѣленіе, — крамольникъ.

Амнистія!.. Вся толпа пѣла и пѣніе ея быстро пріобрѣтало торжественность и стройность. Пѣсня лилась, какъ рыданіе. Московская улица, ожившая въ свободѣ, рыдала надъ покойниками и требовала освобожденія живыхъ жертвъ борьбы.

Многіе дѣйствительно плакали. Группы пожилыхъ людей, преимущественно изъ интеллигенціи, въ шляпахъ и очкахъ, шагали, взявшись за руки, и плакали горючими слезами. Отъ слезъ голосъ ихъ прерывался и они не могли пѣть съ другими. Это была мечта ихъ молодости, внезапно воплощенная въ жизнь.

Плакали, впрочемъ, и рабочіе, пожилые мужики въ картузахъ и высокихъ сапогахъ. Освободительная борьба длилась много лѣтъ и унесла много жертвъ. Не одинъ изъ шедшихъ потерялъ въ ней брата или сына.

— Амнистія, амнистія!..

Въ толпѣ выросло по отношенію къ заключеннымъ нѣжное, растроганное чувство, какъ къ милымъ родственникамъ, близкимъ и страдающимъ.

— Бѣдненькіе, — причитали бабы вслухъ, — дѣточки, въ тюрьмѣ, одни, не съ нами…

— Амнистія!..

Знамена вѣяли, толпа шла впередъ. И даже на небѣ порѣдѣли облака и солнце послало толпѣ свой блѣдный осенній лучъ, какъ будто и оно хотѣло праздновать вмѣстѣ съ нею этотъ незабвенный день.

Сенька тоже пѣлъ и плакалъ и голосилъ вмѣстѣ съ другими. Толпа захватила его полной властью и по временамъ онъ не сознавалъ себя и былъ, какъ песчинка въ вихрѣ или малая капля воды въ бѣгущемъ потокѣ. И вдругъ въ самомъ разгарѣ своего новаго экстаза онъ увидѣлъ Машу, которая шла въ трехъ шагахъ впереди его, но безъ отца.

— Ты откуда? — спросилъ онъ съ удивленіемъ.

— Здравствуй, — отозвалась дѣвочка, — ты тоже тутъ!..

— Свобода!

— Свобода!

Обмѣнъ новаго привѣтствія установилъ ихъ принадлежность къ новому ученію.

— А гдѣ твой тятя? — спросилъ Сенька.

— Я почемъ знаю! — безпечно отозвалась дѣвочка, — я убѣгла.

— Какъ убѣгла? Куда? — перебилъ Сенька съ новымъ удивленіемъ.

— На митингу, — сказала дѣвочка. — Чего онъ одинъ ходитъ, а меня не пускаетъ. Я хочу тоже видѣть. Этакое въ тысячу лѣтъ не увидишь.

И дѣйствительно наивныя слова дѣвочки сразу выяснили настроеніе этого перваго дня свободы. Такую свѣжесть чувствъ, стихійную радость и нетерпѣніе можно переживать только одинъ разъ въ жизни народовъ, какъ и отдѣльныхъ людей.

Это первая дѣвственная любовь. Россія, наконецъ, выросла изъ дѣтскихъ помочей и доросла до того, чтобы пережить это чувство, и больше она никогда не переживетъ подобнаго мгновенія, и даже черезъ десять тысячъ лѣтъ во всей красѣ и радости осуществленнаго идеала, такой свѣжей радости уже больше не будетъ никогда.

— Отецъ искать будетъ, — сказалъ Сенька озабоченно, — ну, пойдемъ вмѣстѣ!..

Они взялись за руки и пошли впередъ. Роли перемѣнились… На улицѣ Сенька былъ въ своей стихіи, также какъ Маша въ своей тѣсной и темной кухнѣ, и теперь онъ считалъ своею обязанностью оберегать безопасность дѣвочки и, въ случаѣ необходимости, доставить ее домой.

— Гляди, гляди, что дѣлаютъ, — кричала дѣвочка съ увлеченіемъ.

Толпа остановилась передъ дворцомъ генералъ-губернатора. Знамена двинулись впередъ и встали полукругомъ. Передъ дворцомъ стоялъ высокій чугунный фонарь съ выгнутымъ двойнымъ стержнемъ и вычурными отводами вверху. Какой то проворный молодецъ уже взобрался на верхушку и украсилъ фонарь красными лентами и флагами.

— Ура! — кричала толпа въ бурномъ восторгѣ. Фонарь, перевитый краснымъ, выглядѣлъ чрезвычайно эффектно. Толпа постепенно подошла вплоть къ самому крыльцу дворца и по обѣ стороны крыльца тоже были укрѣплены два красныхъ флага.

— Гляди, на балконъ вышелъ! Сенька, гляди! — кричала Маша въ неописуемомъ восторгѣ.

Высокій старикъ въ мундирѣ показался на верхнемъ балконѣ дворца.

— Шапку долой! — ревѣла громко толпа. Но генералъ вышелъ, держа шапку въ рукахъ. По обѣ стороны его встали два адъютанта и застыли, какъ статуи, держа подъ козырекъ, какъ на военномъ парадѣ.

Многіе изъ толпы тоже стали обнажать головы.

— Надѣть шапки! — кричали со всѣхъ сторонъ. Головы перестали обнажаться.

За эти минувшіе два часа толпа уже вошла во вкусъ и чувствовала себя господиномъ положенія. Это было уже не скопище обывателей, а Великій Народъ Московскій, и онъ требовалъ также и внѣшнихъ знаковъ почтенія.

Генералъ-губернаторъ сдѣлалъ знакъ рукою и сталъ что то говорить. Слова его не долетали внизъ, но содержаніе ихъ все-таки передавалось отъ одного къ другому.

— Зачѣмъ вы пришли съ красными знаменами? — говорилъ генералъ-губернаторъ, — вы должны ходить съ національными флагами!..

Дѣйствительно, можно было удивляться тому, какъ быстро красный флагъ завладѣлъ улицей и какъ мало сопротивленія могъ оказать флагъ трехцвѣтный. Но дѣло въ томъ, что даже въ обычномъ представленіи улицы трехцвѣтный флагъ былъ казенный, выставляемый дворниками по наряду и по приказанію полиціи. А ничто казенное и полицейское не могло имѣть популярности въ этотъ день. Казенное государство пожинало сегодня плоды своей вѣчной политики по принципу: ни одобреній, ни порицаній. Оно смотрѣло косо на всякую активность, даже на дружественную, и плодомъ этого вся активность ушла въ другой лагерь.

— Амнистія! — кричала толпа. Въ переднемъ ряду явилось, неизвѣстно откуда, огромное бѣлое полотнище, которое держали два человѣка и на которомъ двухаршинными черными буквами стояло это самое слово: амнистія. И красные флаги со всѣхъ сторонъ склонились къ этой надписи, какъ группа красныхъ восклицательныхъ знаковъ.

Генералъ-губернаторъ снова заговорилъ. На площади появилось второе бѣлое полотнище, еще шире перваго. И вдругъ въ толпѣ стали говорить, что генералъ-губернаторъ обѣщалъ выпустить всѣхъ арестованныхъ мѣстной властью, а о другихъ ходатайствовать по телеграфу передъ Петербургомъ.

— Идемъ дальше!..

— Отречемся отъ стараго міра!..

Вслѣдъ за звуками похороннаго марша зазвенѣли и поплыли подмывающіе звуки рабочаго гимна. Толпа старалась идти въ ногу, разъ, два, разъ, два, какъ новая народная рать.

— Чего не поешь, Сеня? — спросила дѣвочка.

— А я словъ не знаю!

— А я знаю, побей меня Богъ, всѣ первыя слова: Раздайся кличъ мести народной, впередъ, впередъ!

— Впередъ! — подхватилъ Соня.

Они шли въ толпѣ, держась попрежнему за руки.

— А ты станешь учиться, Сеня? — спросила дѣвочка неожиданно.

— Конечно, стану, — сказалъ Сенька съ убѣжденіемъ, — а ты думаешь что?

— Ты чѣмъ хочешь быть, Сеня? — продолжала дѣвочка.

— Фершаломъ, — сказалъ мальчикъ безъ запинки, — людей лечить…

— А ты?

— Ну, и я! Пускай и я буду фершалицей.

Они говорили о выборѣ своей будущей карьеры такъ опредѣленно, какъ будто грядущій золотой вѣкъ уже осуществился и открылъ передъ ними широкій путь къ образованію и лучшей жизни.

Пафъ, пафъ, пафъ! Сухіе звуки ружейныхъ выстрѣловъ прилетѣли изъ-за угла, какъ щелканье чьихъ то огромныхъ пальцевъ.

— Стрѣляютъ!..

Толпа въ внезапномъ ужасѣ ринулась назадъ.

— Солдаты бѣгутъ!..

Въ переулкѣ направо толпа солдатъ съ ружьями, спрятанная въ одномъ изъ ближайшихъ дворовъ, дѣйствительно выскочила изъ воротъ и стала торопливо перебѣгать черезъ дорогу на другую сторону. Началась паника: большая часть манифестантовъ, сломя голову, убѣгала по всѣмъ боковымъ переулкамъ.

— Не бѣгите, не бѣгите! — кричали самые смѣлые, но никто ихъ не слушалъ.

Даже знаменоносцы слѣдовали за толпой, перекинувъ черезъ плечо свои флаги и волоча по землѣ длинную полосу кумача.

— Бѣжимъ! — сказалъ Сенька, хватая Машу за руку. — Скорѣе, а то затопчутъ.

По примѣру прежнихъ дней онъ ожидалъ кавалерійской аттаки.

Но дѣти обыкновенно безстрашнѣе взрослыхъ. Пробѣжавъ саженей сто и не видя никого, юная чета остановилась въ выжидательномъ положеніи. Конницы не было видно и даже пѣхота пробѣжала мимо и снова исчезла.

Зато изъ тридцати-тысячной толпы тоже осталось едва нѣсколько сотъ человѣкъ.

Дѣти стояли и ждали. Стрѣльба не повторялась. Но черезъ нѣсколько минутъ выѣхала коляска, запряженная рысакомъ. Въ коляскѣ сидѣлъ молодой человѣкъ съ лицомъ блѣднымъ, какъ полотно, и съ головой, обвязанной на-крестъ окровавленными повязками. Два другіе молодые человѣка стояли на подпояскахъ, держась за козлы.

— Смотрите, граждане, — кричали они, — вотъ новый подарокъ правительства народу по случаю свободы.

Группы народа стали собираться у коляски.

— Да что же случилось? — спрашивали одни.

— Арестантская карета въ Охранку ѣхала, — объясняли другіе. — Захотѣли освободить арестованныхъ, началась стрѣльба, одну дѣвушку на смерть убили.

Негодованіе толпы однако не зажигалось. Сегодня былъ день перемирія и торжества; боевое настроеніе и гнѣвъ были отложены хотя бы на этотъ одинъ день.

Толпа, убѣжавшая съ площади, однако не разсѣялась. Видя, что никто ее не преслѣдуетъ, она остановилась, потомъ снова двинулась по улицамъ съ пѣніемъ и знаменами. И черезъ полчаса ея ликованіе снова било ключемъ и группы зрителей съ балконовъ и изъ оконъ домовъ заражались ея настроеніемъ и выкликали тѣ же привѣтствія и лозунги.

Сеня и Маша еще долго ходили по улицамъ и, несмотря на голодъ и усталость, не хотѣли вернуться. Съ четырехъ часовъ по полудни толпа пошла по дорогѣ къ таганской тюрьмѣ, повинуясь той же повелительной идеѣ объ освобожденіи арестованныхъ.

— Если не освободимъ, то пропоемъ хоть марсельезу передъ тюрьмой, — говорили въ толпѣ. — Пусть и они узнаютъ, что пришла свобода.

До Таганки было такъ далеко, что дѣти все таки упали духомъ и вернулись съ полдороги. Потомъ разсказывали, что у Таганки сначала была стычка, затѣмъ завязались переговоры и одинъ смѣльчакъ вошелъ въ контору съ краснымъ знаменемъ въ рукахъ, водрузилъ его на столъ рядомъ съ зерцаломъ и потребовалъ освобожденія арестованныхъ. Послѣ нѣкоторыхъ пререканій и переговоровъ по телефону пришло разрѣшеніе выпустить почти всѣхъ. Ихъ вывели въ контору, и человѣкъ съ краснымъ знаменемъ привѣтствовалъ ихъ отъ имени освобожденнаго народа, и даже вручилъ тутъ же старостѣ артели политическихъ револьверъ «Браунингъ», какъ лучшую защиту неприкосновенности личности.

Въ центральной части города радостныя манифестаціи продолжались до поздней ночи, среди уличной темноты, которую не легко было такъ скоро освѣтить. Ибо по случаю свободы десятки тысячъ рабочихъ желали праздновать вмѣстѣ съ другими. И въ томъ числѣ были рабочіе электрическихъ станцій.

И когда дѣти, наконецъ, отправились на свой ночлегъ и проходили Тверскимъ бульваромъ, на противоположной сторонѣ его, въ полной темнотѣ, двигалась плотная масса людей, съ тѣмъ же ликованіемъ, радостнымъ пѣніемъ марсельезы и кликами: да здравствуетъ свобода!

III.

Похороны Баумана

Забастовка кончилась, но по молчаливому соглашенію праздникъ свободы долженъ былъ продолжаться три дня. Первый день былъ свѣтлый и торжественный. Два слѣдующіе были бурные и тревожные, полные распрей и кровавыхъ дракъ.

Толпы манифестантовъ съ красными знаменами продолжали ходить по улицамъ, но въ видѣ противовѣса стали организовываться патріотическія манифестаціи съ портретами и трехцвѣтнымъ флагомъ. Двѣ, три трехцвѣтныя манифестаціи собрались и въ первый день, но онѣ кричали: «ура, свобода!», очевидно, увлеченныя общимъ настроеніемъ или, быть можетъ, еще не получивъ надлежащихъ инструкцій. На улицѣ передавали, что одна трехцвѣтная группа пошла благодарить студентовъ и преклонила свои знамена передъ полуразобранными баррикадами. Но на другой день пришли телеграммы изъ Томска и Одессы, изъ Ярославля и Костромы о подвигахъ вѣрнопреданныхъ контръ-манифестацій и надлежащій патріотическій курсъ опредѣлился.

Составъ «трехцвѣтныхъ» былъ пестрый и сомнительный: какіе то оборванцы и переодѣтые дворники, нѣкоторая часть охотнорядскихъ молодцовъ, нѣсколько ломовыхъ извозчиковъ и другихъ чернорабочихъ. Дѣятельнѣе всѣхъ были агенты «охранки», которые, въ виду манифеста и амнистіи, внезапно остались безъ занятій и должны были во что бы то ни стало найти себѣ новое поле дѣятельности. Они старались вовсю и не жалѣли собственныхъ волосъ, затѣвая драку.

Первыя встрѣчи красныхъ и трехцвѣтныхъ проходили мирно. Потомъ начались стычки, но онѣ кончились бѣгствомъ трехцвѣтныхъ, ихъ было мало, жалкія сотни противъ десятковъ тысячъ. Тогда черные b трехцвѣтные элементы разсѣялись и начали партизанскую войну. Въ разныхъ концахъ города произошли нападенія патріотическихъ группъ то на прохожаго студента, то на любого молодого, штатскаго, прилично одѣтаго человѣка.

Ярославскіе и тверскіе успѣхи вызывали соревнованіе. По городу стали ходить слухи то о погромѣ еврейскихъ лавокъ, то объ истребленіи крамольной интеллигенціи. Агитація въ этомъ родѣ велась почти открыто. На перекресткахъ можно было встрѣчать необычныя группы оборванцевъ въ серьезномъ собесѣдованіи съ городовымъ, или съ помощникомъ пристава, который по своему объяснялъ имъ значеніе манифеста 17-го октября.

Говорили о томъ, что въ участкахъ раздаютъ оружіе, что митрополитъ созываетъ собранія «монархистовъ» для крестоваго похода противъ крамольниковъ. «Московскія Вѣдомости» и «День» печатали воззванія, приглашавшія «патріотовъ» собираться на площадь и организовать боевыя сотни для борьбы съ крамолой.

Надъ городомъ снова повисла темная туча. Назначались даже сроки для избіенія. Напримѣръ, указывали, что въ ближайшую ночь нападутъ на домъ Элькинда на Никитской улицѣ. Говорили, что существуютъ списки квартиръ, подлежащихъ избіенію.

Сторона, подлежащая избіенію, въ свою очередь вооружалась быстро, стихійно, почти непроизвольно, хватаясь за первое оружіе, которое подвернулось подъ руку и пригодно для самозащиты. Въ магазинахъ раскупались ножи и револьверы, несмотря на всѣ запрещенія усиленной охраны. Складывались вооруженныя группы и кадры боевыхъ дружинъ. Они дежурили по ночамъ въ угрожаемыхъ квартирахъ, приготовляя черной сотнѣ достойный отпоръ. Рабочіе заводовъ вооружались поголовно кинжалами и кистенями, выкованными въ заводскихъ мастерскихъ. Многіе пріобрѣтали огнестрѣльное оружіе. Иные даже перекупали у хулигановъ на рынкахъ казенные револьверы по два-три рубля за штуку.

Москва распадалась на два лагеря: красныхъ и черныхъ. Оба лагеря имѣли въ себѣ боевое настроеніе. Черные готовились къ нападенію и отместкѣ за манифестъ. Красные не менѣе дѣятельно приготовлялись къ самозащитѣ. Столкновеніе быстро назрѣвало. Средніе элементы общества отступали на задній планъ, или постепенно раздѣлялись между двумя враждующими сторонами.

Уже и теперь каждый день бывали убитые и раненые. На Каменномъ мосту черезъ Москву рѣку хулиганы напали на студента и стащили его съ извозчика. Студентъ стрѣлялъ, одного убилъ и двоихъ ранилъ, но въ свою очередь былъ избитъ, сброшенъ и утопленъ въ рѣкѣ. Когда онъ сталъ всплывать, его добили камнями.

Однимъ изъ первыхъ былъ убитъ Бауманъ, ветеринарный врачъ, только что выпущенный на свободу послѣ долговременнаго заключенія. Бауманъ былъ дѣятельный и вліятельный агитаторъ. Агенты охраны хорошо знали его въ лицо и рѣшили его устранить.

Когда Бауманъ шелъ во главѣ красной манифестаціи и проходилъ мимо участка, оттуда выскочилъ убійца, ударилъ его ломомъ по головѣ и скрылся обратно.

Товарищи Баумана отыскали убійцу и онъ былъ арестованъ, но было очевидно, что подъ давленіемъ черносотенной агитаціи убійца будетъ не нынче, завтра освобожденъ. Рабочее населеніе и организаціи, управлявшія имъ, рѣшили превратить похороны Баумана въ грандіозную манифестацію и, такимъ образомъ, сдѣлать смотръ своимъ приверженцамъ и сочувствующимъ, и воочію обнаружить свою многочисленность и силу.

За два дня передъ похоронами на всѣхъ митингахъ заявлялось приглашеніе слушателямъ принять участіе въ похоронахъ Баумана. По заводамъ были разосланы воззванія. Въ союзахъ выступали ораторы съ возбуждающею рѣчью и къ вечеру послѣдняго дня передъ похоронами, къ нѣкоторому изумленію даже самихъ организаторовъ, оказалось, что полъ Москвы готово послѣдовать ихъ призыву. Хотя работы уже возобновились, но рабочіе всѣхъ заводовъ, фабрикъ и мастерскихъ заявили, что не станутъ работать завтрашній день и пойдутъ на похороны.

Теперь Сеня и Маша ходили большей частью вмѣстѣ. Они проводили все время на улицѣ, ходили за манифестаціями, попадали на митинги, слушали, смотрѣли и не могли насытиться.

Вечеромъ перваго дня свободы дѣвочка привела мальчика въ свою квартиру и сама послала ему постель уже не на полу, а на сундукѣ. Послѣ этого Сенька продолжалъ приходить каждый вечеръ. Старикъ былъ теперь съ нимъ постоянно ласковъ. Пріятельскія отношенія дѣтей видимо нравились ему. Подразумѣвалось само собой, что, какъ только начнется работа, мальчикъ поступитъ въ мастерскую и, быть можетъ, перейдетъ жить въ семью своихъ новыхъ друзей.

Въ день похоронъ толпы манифестантовъ стали собираться часовъ съ девяти утра у техническаго училища. Населеніе Москвы постепенно стягивалось къ сборному пункту и къ перекресткамъ пути, по которому должно было пройти шествіе.

Городъ пустѣлъ и уже около полудня самыя людныя улицы, лежавшія въ сторонѣ отъ будущей дороги кортежа, какъ будто вымерли или заснули.

Дѣти вышли изъ дому около десяти часовъ утра и по старой памяти отправились къ университету. Здѣсь была нѣсколько довольно большихъ толпъ молодежи и разныхъ людей съ красными знаменами. Эти толпы очевидно ожидали процессіи, чтобы присоединиться къ ней.

Сеня и Маша потолкались немного въ толпѣ, потомъ имъ стало скучно и они рѣшили отправиться на встрѣчу подходившей процессіи. Они прошли сначала по Моховой, потомъ свернули на Мясницкую. На всемъ пути попадались компактныя группы публики съ красными знаменами, окна, украшенныя краснымъ, шпалеры людей, стоявшія вдоль тротуаровъ въ ожиданіи небывалаго зрѣлища.

Городовыхъ нигдѣ не было видно. Какъ и въ первый день свободы, организаторы манифестаціи поручились передъ властями за полное сохраненіе порядка, при условіи устраненія полиціи и войскъ.

— Смотри, Сенька!

Близъ Красныхъ Воротъ въ толпѣ расхаживалъ околодочный въ сѣрой шинели, съ блестящимъ чернымъ поясомъ и большимъ револьверомъ въ кожаной кобурѣ. Онъ былъ небольшого роста, но строенъ и хорошо сложенъ. У него было красивое лицо и черные глаза, большіе, пронзительные и злые.

— Сердится, — сказала Маша, лукаво улыбаясь и указывая глазами на околодочнаго, — не нравится.

Околодочный перешелъ черезъ улицу, потомъ вышелъ на средину перекрестка и подошелъ къ лихачу, который тихонько ѣхалъ по направленію переулка. Околодочный показалъ ему что то, скрытое за обшлагомъ шинели, какую то жестяную дощечку, или значокъ, потомъ сѣлъ на дрожки и медленно поѣхалъ мимо толпы, собравшейся въ глубинѣ улицы.

И вдругъ, бацъ, бацъ, бацъ! Къ величайшему ужасу Маши, околодочный выхватилъ револьверъ и произвелъ по направленію толпы нѣсколько выстрѣловъ, одинъ за другимъ.

Толпа шарахнулась. Извозчикъ ударилъ по лошади и поскакалъ въ переулокъ. Почти тотчасъ же толпа, опомнившаяся отъ изумленія, бросилась вслѣдъ, но было поздно. Извозчикъ уже исчезалъ вдали.

При звукѣ выстрѣловъ Сеня и Маша бросились на тротуаръ и хотѣли вскочить въ ближайшія ворота, которыя, кстати, были широко открыты.

Въ эту самую минуту, изъ воротъ выскочилъ человѣкъ въ бѣломъ фартукѣ и съ чѣмъ то тяжелымъ въ рукахъ. Что это было, дѣти не успѣли разсмотрѣть. Человѣкъ въ фартукѣ хотѣлъ пробѣжать впередъ. Возможно, что онъ хотѣлъ, пользуясь замѣшательствомъ, повторить подвигъ Михалина, убійцы Баумана.

Но онъ не успѣлъ даже соскочить съ тротуара. Высокій молодой человѣкъ, въ сѣрой мерлушчатой шапкѣ, проходившій мимо, выхватилъ изъ кармана большой и блестящій револьверъ и направилъ ему прямо въ лобъ. И въ ту же минуту лицо молодого человѣка измѣнилось, какъ въ судорогѣ. Глаза его сверкнули злобой, и даже зубы оскалились, и короткіе стриженные усы на верхней губѣ встали дыбомъ, какъ у кота.

Человѣкъ въ фартукѣ сразу оцѣнилъ опасность. Онъ стремительно откинулся назадъ, чуть не упалъ навзничь, но справился и ринулся обратно въ ворота. Все это произошло быстро, какъ въ калейдоскопѣ, и дѣти даже не успѣли разсмотрѣть его лица. И только лицо молодого человѣка съ револьверомъ въ рукахъ мелькнуло предъ ними, какъ неожиданная и страшная картина.

— Хулиганъ! — крикнулъ Сенька и бросился во дворъ вслѣдъ за бѣглецомъ. Онъ не думалъ о томъ, что недѣлю тому назадъ неизвѣстный, прохожій почти съ такою же злостью, какъ человѣкъ съ револьверомъ, ругалъ этимъ именемъ его, Сеньку, и хотѣлъ ударить его въ лицо.

Теперь Сенька самъ пылалъ негодованіемъ противъ черносотенныхъ нападеній. Если бы догнать человѣка въ фартукѣ, этотъ уличный щенокъ готовъ былъ впиться въ него зубами и грызть его до самозабвенія.

— Провокаторъ, черносотенецъ!

Нѣсколько человѣкъ бросились во дворъ на поиски, но человѣкъ въ фартукѣ исчезъ безслѣдно, очевидно, скрылся въ знакомую квартиру.

Публика громко негодовала на провокацію.

— Это у нихъ было условлено, — кричала какая-то женщина въ сѣромъ платкѣ и кацавейкѣ. — Они весь народъ одинъ по одному убить хотятъ.

— Идутъ, идутъ!

Въ глубинѣ улицы показалась голова кортежа и толпа, тотчасъ же забывъ о недавнемъ столкновеніи, бросилась навстрѣчу.

По улицѣ двигалась не процессія, а цѣлое войско, огромное, стихійное и въ то же время стройно организованное, половина московскаго населенія, которая вышла изъ домовъ и сомкнулась вмѣстѣ, чтобы заявить свое сочувствіе юной свободѣ.

Прежде всего бросались въ глаза огромные вѣнки, зеленые, съ алыми цвѣтами, съ пунцовыми лентами, высокія знамена, — красныя, вѣющія, съ бѣлыми и золотыми надписями, цѣлый движущійся лѣсъ, который какъ будто вышелъ изъ-подъ земли и, какъ сказочный Бирнамскій лѣсъ, шелъ на приступъ къ острогу безправія и произвола.

Надписи на знаменахъ были самыя задорныя, подмывающія: «Мы требуемъ Учредительнаго Собранія!»… «Да здравствуетъ русская соціалъ-демократическая рабочая партія!»… «Земля и Воля!»… Эти лозунги до сихъ поръ таились во тьмѣ и передавались другъ другу шопотомъ изъ-подъ полы. Теперь они вышли на улицу, и сразу заполонили ее и вели ее впередъ къ новому будущему.

Гробъ былъ совершенно покрытъ огромнымъ алымъ покровомъ, какъ будто свѣже-пролитая кровь убитаго борца выступила сквозь крышку и окрасила своей яркостью волны жесткаго шелку. Почти всѣ шедшіе были украшены краснымъ, — розетками въ петлицахъ, бантами на плечѣ, лентами вокругъ шляпъ. И на всѣхъ этихъ лентахъ, знаменахъ, покровѣ, какъ будто сверкало отраженіе моря народной крови, уже пролитой и проливаемой во имя свободы.

Предъ гробомъ шла высокая женщина со знаменемъ въ рукѣ и лицо ея выдѣлялось изъ общей массы, какъ трагическая маска. На щекахъ ея почили слѣды неотступной тоски и мучительной безсонницы. Глаза ея смотрѣли куда-то вдаль, но въ складкахъ между бровей лежала непреклонная рѣшимость и желѣзная воля.

— Бомбиха! — шептали въ толпѣ. — Бауманиха!

Это была жена убитаго, вмѣстѣ съ нимъ сидѣвшая въ тюрьмѣ и выпущенная на волю, и внезапно потерявшая своего друга въ первый день свободы. Рабочіе называли ее въ сокращеніи Бомбиха.

Подъ знаменами простиралось море головъ, множество лицъ, молодыхъ, торжественныхъ и рѣшительныхъ. Это были какія-то новыя лица въ старинной Москвѣ. У нихъ были совсѣмъ новые глаза. И можно было судить, что люди съ такими лицами и глазами не отдадутъ даромъ своихъ лозунговъ и въ случаѣ нужды будутъ стоять за нихъ, пока земля окрасится кровью столь же алою, какъ алый шелкъ знаменъ.

Вначалѣ невольно являлось удивленіе, откуда взялось такое множество открытыхъ смѣлыхъ лицъ въ этомъ купеческомъ городѣ, прославленномъ, какъ центръ и пріютъ черной сотни.

Замѣтное большинство были рабочіе; они выросли въ предмѣстьяхъ, въ тѣни фабрикъ, и городъ не зналъ ихъ, и теперь они явились на его улицахъ, какъ дѣти новаго откровенія.

Впрочемъ, было много и настоящихъ горожанъ, жителей центра, приказчиковъ, студентовъ, болѣе пожилой интеллигенціи, нарядныхъ дамъ и бѣдно одѣтыхъ дѣвушекъ, и даже сѣдыхъ стариковъ, опиравшихся на палку.

Процессія двигалась правильной четвероугольной массой. Отрядъ за отрядомъ шли сплоченными квадратами, какъ боевые эскадроны, и даже поступь ихъ, разомъ поражавшая землю, звучала мѣрно и тяжело, какъ поступь военной пѣхоты.

Отряды были отдѣлены одинъ отъ другого однообразными промежутками. Ряды ихъ были выровнены и впереди шелъ предводитель, зорко слѣдя за строгимъ соблюденіемъ порядка и выправляя отстающихъ. Это были какъ бы готовые кадры новой народной милиціи, возникшіе самопроизвольно, дѣйствіемъ взаимнаго притяженія, и теперь впервые сошедшіеся на общій смотръ.

И дѣйствительно, въ переднихъ рядахъ каждаго отрывка толпы шла небольшая, но надежная дружина, которая должна была защищать процессію отъ возможныхъ нападеній.

Оружія не было видно, но у многихъ, въ центральныхъ отрядахъ и въ разсѣянной вокругъ толпѣ, рукава были перевязаны бѣлымъ платкомъ въ знакъ того, что они носятъ свою неприкосновенность личности въ карманѣ и способны принять дѣятельное участіе въ борьбѣ.

Многіе заводы, фабрики, желѣзныя дороги, шли особыми группами, въ полномъ составѣ рабочихъ и служащихъ, съ собственнымъ знаменемъ и предводителями.

Въ разныхъ мѣстахъ шли группы санитаровъ, мужчины и женщины, въ стройномъ порядкѣ, съ краснымъ крестомъ на лѣвой рукѣ. Несмотря на видимое отсутствіе полиціи и войскъ, въ воздухѣ висѣла возможность нападенія и бойни, и если одни должны были умирать, то другіе приготовились дѣлать перевязки раненымъ и переносить ихъ на медицинскіе пункты. За три версты сзади всей процессіи ѣхали три кареты скорой помощи въ полномъ снаряженіи, декорированныя бѣлымъ и украшенныя красными бантами и флажками.

Вслѣдъ за главными отрядами, отчасти окаймляя ихъ съ обѣихъ сторонъ, шла смѣшанная толпа неорганизованныхъ участниковъ процессіи. Она была рѣже спереди и гуще сзади. И на всемъ пути присоединялись новыя группы и толпы съ новыми знаменами и значками. Здѣсь составъ былъ самый разнообразный. Молодой человѣкъ въ цилиндрѣ шелъ рядомъ съ сидѣльцемъ изъ лавки, гимназистки, дамы, служанки въ фартукахъ, подростки и дѣти, всѣ шли рядомъ, какъ товарищи. Мѣстами попадались солдаты, юнкера, офицеры. Ихъ было немного, но все-таки въ каждой компактной группѣ были вкраплены такіе разсѣянные мундиры.

Въ одномъ мѣстѣ обращалъ на себя вниманіе молодой парень, въ оборванной рубахѣ, безъ шапки и босой. У него было лицо юродиваго, загрубѣлая кожа совершенно кирпичнаго цвѣта, лохматые волосы, выжженные, какъ ленъ, вѣчнымъ пребываніемъ на открытомъ воздухѣ. Глаза у него были тусклые, неподвижные, и весь онъ, какъ двѣ капли воды, походилъ на юродиваго съ извѣстной картины Сурикова: «Сожженіе боярыни Морозовой».

Обѣими руками онъ несъ огромное красное знамя. На знамени ничего не было написано, но босой знаменоносецъ шелъ съ сосредоточеннымъ видомъ и даже не смотрѣлъ по сторонамъ. Такія лица бываютъ у деревенскихъ людей, когда они носятъ хоругви и иконы. Эта толпа была охвачена такимъ же сосредоточеннымъ религіознымъ чувствомъ, и босой знаменоносецъ видимо проникся имъ вполнѣ.

Процессія занимала всю ширину мостовой; по обѣ стороны ея тянулись оригинальныя живыя шпалеры. То были двѣ цѣпи людей, схватившихся за руки и составлявшихъ ограду шествія отъ вторженія инородныхъ элементовъ. Цѣпи эти двигались вмѣстѣ съ толпой, изгибались и выпрямлялись, временно разрывались и снова соединялись. Эти братскія живыя цѣпи, сомкнувшіяся по собственному влеченію, какъ будто выкристаллизовались изъ самыхъ нѣдръ толпы, для того чтобы оградить ее и придать ей опредѣленныя очертанія.

Среди этой двухсотъ-тысячной массы людей царилъ удивительный порядокъ. Нигдѣ не было видно ни одного пьянаго, никто не говорилъ лишняго слова. Всѣ шли за своими знаменами, стройно, согласно и стремительно, какъ человѣческая лавина, которая сомкнулась вокругъ центральнаго ядра, широко раскинула крылья по сторонамъ и движется, чтобы смести на своемъ пути накопленные вѣками обломки разрушенныхъ скалъ и горы мусора.

Все, что было внутри цѣпей, то принадлежало или хотѣло принадлежать красному знамени; оно было вовлечено въ его орбиту, училось идти въ ногу, возглашать общій лозунгъ и пѣть боевую пѣснь движенія.

— Вы жертвами пали въ борьбѣ роковой…

Какъ и въ первые дни, вся толпа пѣла похоронный маршъ бойцовъ за свободу, но теперь пѣніе ея было торжественное и стройное. Всѣ знали и повторяли слова и напѣвъ, ибо за эти четыре дня толпа сдѣлала крупные успѣхи и превратилась изъ стада въ организованную рать.

Въ нѣдрахъ толпы происходило непрерывное движеніе. Взадъ и впередъ сновали добровольцы-маркитанты съ большими сумками, наполненными хлѣбомъ, ветчиной и готовыми бутербродами. Они раздавали ихъ желающимъ… Шествіе должно было продлиться до поздняго вечера, и организація позаботилась о пищѣ.

Отъ отряда къ отряду переходили главные предводители, наблюдая за общимъ порядкомъ шествія. Между ними выдѣлялся сѣдой ораторъ университетскихъ митинговъ. Онъ былъ повязанъ черезъ плечо широкой красной лентой и шляпа его была украшена краснымъ бантомъ. Къ его черносѣдымъ волосамъ очень шло красное и сквозь суровое напряженіе его взгляда по временамъ мелькалъ чуть замѣтный лучъ довольства. Этотъ человѣкъ всю свою жизнь мечталъ о такомъ шествіи, могучемъ и прекрасномъ, стихійномъ и организованномъ, народномъ и сознательномъ, мирномъ и грозномъ, подъ сѣнью краснаго знамени. Десять лѣтъ тому назадъ, когда онъ былъ моложе и отбывалъ тюремные годы, ему не разъ снилась среди одинокой скуки такая фантастически торжественная процессія. Теперь фантазія стала дѣйствительностью. И наканунѣ новыхъ сраженій онъ спѣшилъ упиться ощущеніемъ этой минуты.

Его бурная душа ощущала, что шествіе это возникло среди землетрясенія и движется вокругъ вулкана, и что каждая новая минута можетъ принести новое разрушеніе и общую кровавую гибель, но чувство данной минуты торжества было оттого еще острѣе и упоительнѣе.

Шествіе шло впередъ. И онъ чувствовалъ, что что бы ни случилось, этого шествія нельзя вернуть назадъ и сдѣлать не бывшимъ, и что даже послѣ гибели отъ него упадетъ широкая красная тѣнь и окраситъ будущее старорусской столицы своимъ яркимъ и густымъ отраженіемъ.

На тротуарахъ за человѣческими цѣпями, тоже волновались несмѣтныя толпы народа. Это были зрители. Здѣсь было больше женщинъ, даже старухъ въ кичкахъ и шаляхъ, торговцы въ картузахъ и сибиркахъ, чиновники съ портфелями, множество случайныхъ прохожихъ, увлеченныхъ общимъ теченіемъ народа, и удерживаемыхъ невиданнымъ зрѣлищемъ. Ибо вся остальная Москва была пуста. На этой улицѣ сегодня сошлось все населеніе Москвы и разбилось пополамъ. Одна половина шла по мостовой вслѣдъ красному знамени. Другая стояла на тротуарахъ внѣ человѣческихъ цѣпей и смотрѣла на процессію.

Ежеминутно съ тротуара сходили люди и подходили къ цѣпямъ, желая пройти внутрь, но ихъ пропускали не безъ затрудненій, ибо послѣ случая на Мясницкой и нѣсколькихъ другихъ въ томъ же родѣ участники процессіи опасались вторженія неизвѣстныхъ провокаторовъ и нарушителей порядка.

Какъ и въ первый день во всѣхъ окнахъ и на балконахъ домовъ были люди. Они махали красными флагами и платками и кричали: «да здравствуетъ свобода!»

Общее настроеніе зрителей на тротуарѣ было удивленное, недоумѣвающее, но тоже сочувственное.

— Дяденька, а дяденька! Кого это хоронятъ?

— Фершала, батюшка!

— А за что ему такая почесть?

— За то, говорятъ, что онъ шибко старался за свободу…

— Отречемся отъ стараго міра!..

Вся толпа пѣла и шла въ ногу.

Сеня и Маша тоже шли въ рядахъ толпы, и пѣли вмѣстѣ съ другими, и ихъ звонкіе дѣтскіе голоса временами выдѣлялись изъ общаго хора, какъ юные альты во время клирнаго пѣнія.

— Сколь хорошо, — сказала Маша, хватаясь за руку товарища и ускоряя шагъ, чтобы не отстать отъ толпы.

— Счастливая смерть!..

— Счастливая, — сказалъ Сенька. — Хочешь, я присягну, что буду вѣкъ свой стоять за свободу.

— И я присягну.

Процессія тянулась мимо перекрестка часъ и другой, какъ человѣческая рѣка, не истощаясь и даже не рѣдѣя, при кликахъ привѣтствія участниковъ и зрителей.

IV.

Развязка

Драгунскій разъѣздъ медленно ѣхалъ впередъ, держа ружья на прицѣлъ и озираясь по сторонамъ. Улица была совершенно безлюдна, какъ будто все населеніе вымерло или провалилось сквозь землю. Окна домовъ смотрѣли тускло и напряженно, какъ немигающіе глаза человѣка, принужденнаго оставаться на мѣстѣ подъ пулями. Многія были закрыты ставнями снаружи или изнутри. Населеніе еще наканунѣ получило приказъ не подходить къ окнамъ подъ страхомъ разстрѣла и теперь пряталось въ заднихъ комнатахъ, съ испугомъ ожидая смертоносныхъ залповъ.

Въ глубинѣ улицы виднѣлся рядъ баррикадъ, но на нихъ никого не было. И вслѣдствіе отсутствія людей казалось, что эти странныя архитектурныя сооруженія существуютъ съ давнихъ поръ и составляютъ такую же неотъемлемую часть улицы, какъ дома и заборы.

Саженяхъ въ ста передъ первой баррикадой, отрядъ остановился. Улица въ разныхъ мѣстахъ была перетянута проволокой и лошади не могли итти дальше. Одинъ драгунъ подъѣхалъ къ первой проволочной линіи и хотѣлъ заставить коня переступить черезъ нее, но конь захрапѣлъ, попятился назадъ и рѣшительно отказался вступить на сомнительную территорію.

Нужно было спѣшиться. Драгуны отъѣхали назадъ къ ближайшему перекрестку, осмотрѣлись по сторонамъ и стали слѣзать съ лошадей. Офицеръ велѣлъ поставить лошадей въ одинъ изъ дворовъ бокового переулка и оставилъ съ ними пять человѣкъ. Остальные двинулись впередъ по направленію къ баррикадамъ.

Нѣсколько человѣкъ перешагнули черезъ первую проволочную линію, какъ будто желали показать самимъ себѣ, что теперь, безъ лошадей, они могутъ легче двигаться въ области загражденій. Впрочемъ, офицеръ тотчасъ же приказалъ срывать и перерѣзать проволоки.

Отрядъ медленно подвигался впередъ, зорко высматривая врага, но врага не было видно.

— Стой! — скомандовалъ офицеръ. — Цѣлься!..

Первый залпъ съ сухимъ щелканьемъ хлопнулъ по баррикадѣ.

— Цѣлься… Пли!..

Второй залпъ, третій, четвертый. Но баррикада молчала, какъ мертвая; только при каждомъ залпѣ щепки, отрываемыя пулями отъ деревянныхъ частей баррикады, съ легкимъ трескомъ отлетали въ сторону.

— Впередъ! — скомандовалъ офицеръ, видя, что баррикада не отвѣчаетъ.

Солдаты бросились впередъ, срѣзывая на ходу проволоки и стараясь поскорѣе перебѣжать мѣсто возможнаго обстрѣла.

На баррикадѣ не было ни души. Впрочемъ и баррикада была совсѣмъ немудреная, почти наивная. Она была сложена на скорую руку изъ срѣзанныхъ телеграфныхъ столбовъ, вывѣсокъ, дворовыхъ калитокъ и даже изъ досокъ и обыкновенныхъ дровъ.

И этотъ пустой и утлый форпостъ революціонныхъ позицій казался солдатамъ опасной и загадочной ловушкой. Они стали торопливо разбрасывать доски и бревна, но такую нескладную баррикаду трудно было даже разрушить и ея основныя части, переброшенныя на другое мѣсто, вырастали такой же неуклюжей и хаотической грудой.

Впереди за два квартала возвышалась вторая баррикада. Эта была сложена крѣпче и искуснѣе. Она была построена въ два этажа. Нижній состоялъ изъ бочекъ, плотно установленныхъ въ снѣгу. Между бочками стояли сани и телѣги, какіе-то огромные ящики. Все это было завалено рыхлымъ снѣгомъ и полито водой. Снѣгъ смерзся, какъ мраморъ и составилъ настоящій ледяной окопъ.

Поверхъ бочекъ были уставлены широкіе щиты изъ кровельнаго желѣза, не позволявшіе видѣть, что дѣлалось сзади. За этими щитами можно было наконецъ предполагать присутствіе мятежниковъ. Солдаты послали туда наудачу нѣсколько залповъ. Пули легко пронизывали тонкое желѣзо, но баррикада упорно молчала. На самой верхушкѣ ея было водружено высокое красное знамя, и одна пуля слегка задѣла древко, но знамя не шелохнулось и алое полотнище продолжало вѣять по вѣтру, какъ ни въ чемъ не бывало.

Драгуны сдѣлали нѣсколько нерѣшительныхъ шаговъ. Впереди лежалъ перекрестокъ и что было въ переулкѣ по сторонамъ тоже нельзя было видѣть. А полуразрушенная баррикада сзади, казалось, таила въ себѣ ту же молчаливую угрозу.

— Впередъ! — скомандовалъ офицеръ.

Но въ это время сзади изъ переулка, гдѣ остались лошади, послышался шумъ, выстрѣлы и конскій топотъ. Драгуны мгновенно повернулись и бросились на шумъ. Нѣкоторые изъ нихъ, перескакивая черезъ разрушенную баррикаду, путались въ своихъ длинныхъ кавалерійскихъ шинеляхъ, задѣвали ногами за углы бревенъ и падали на землю.

Лошади оставались у воротъ двора, назначеннаго для остановки. Спѣшенная стража стояла на тротуарѣ и разговаривала съ дворникомъ. Дворникъ былъ дюжій, рыжебородый, въ овчинномъ тулупѣ и съ бляхой на груди. Бляху дворникъ нацѣпилъ въ честь появленія драгунъ. Раньше, когда власть въ этой мѣстности принадлежала дружинникамъ, дворникъ осторожно держался въ сторонѣ. Теперь, съ появленіемъ власти, онъ снова рѣшился занять свое оффиціальное положеніе.

Въ эту минуту изъ-за противоположнаго угла другого поперечнаго переулка, наискось черезъ дорогу, осторожно высунулась голова, посмотрѣла на драгунъ и спряталась обратно.

Голова была молодая, съ длинными русыми кудрями, въ чиновничьей фуражкѣ съ кокардой. Это былъ дружинникъ. Онъ весело улыбался, какъ будто дѣло шло не о рискѣ жизни и смерти, а только о забавной молодецкой штукѣ, которую онъ сейчасъ собирался выкинуть.

Какъ только голова спряталась, вмѣсто нея показалась рука, вооруженная браунингомъ, и прицѣлилась въ драгунъ.

Выстрѣлъ раздался гулко и неожиданно, но пуля шлепнулась въ стѣну и не задѣла никого. Разстояніе было слишкомъ велико для правильнаго прицѣла. Драгуны вскинули винтовки и дали залпъ, но на виду никого не было. Охваченные внезапнымъ бѣшенствомъ противъ этого дерзкаго, но вѣчно невидимаго противника, драгуны всѣ сразу бросились въ поперечный переулокъ на поискъ дружинника.

Лошади остались безъ охраны. И почти въ ту же самую минуту изъ сосѣднихъ воротъ выскочилъ мальчикъ, молодой и вертлявый, въ сѣрой курткѣ и большомъ ватномъ картузѣ. Это былъ Сенька. Онъ казался еще меньше и тщедушнѣе обыкновеннаго. Слишкомъ большой картузъ, нахлобученный на уши, придавалъ ему совсѣмъ дѣтскій видъ и никакъ нельзя было ожидать, что этотъ невзрачный ребенокъ вздумаетъ вступиться въ борьбу правительства съ крамолой. Но у Сеньки на умѣ было худое. Въ рукѣ у него былъ короткій переплетный ножъ. Проворный, какъ ящерица, Сенька подскочилъ къ лошадямъ и обрѣзалъ поводъ у одной стоявшей ближе.

— Что ты дѣлаешь? — крикнулъ дворникъ, но Сенька сдѣлалъ свирѣпое лицо и погрозилъ дворнику ножемъ.

— Тьфу, нечистая сила! — обругался дворникъ и отступилъ къ своимъ воротамъ.

Этому большому рыжебородому мужику стало страшно и мальчикъ, хлопотавшій у лошадей съ ножемъ въ рукахъ, казался ему похожимъ на какого-то дьяволенка, такимъ же загадочнымъ, какъ и всѣ загадочные дружинники.

Лошади тоже испугались пояса и стали биться. Первая, освобожденная отъ привязи, шарахнулась въ сторону и поскакала по дорогѣ.

Сенька бросилъ быстрый взглядъ въ сторону переулка и вдругъ оставилъ лошадей и скользнулъ, какъ молнія, обратно въ ворота. Драгуны съ ругательствомъ бѣжали назадъ къ лошадямъ. Но на улицѣ уже никого не было. Только рыжебородый дворникъ машинально бросился навстрѣчу драгунамъ, быть можетъ, желая объяснить имъ о мальчикѣ.

— Ахъ ты, сволочь!

Драгуны вскинули ружья и дали залпъ. Дворникъ рухнулъ лицомъ внизъ, дернулъ два раза руками и остался на снѣгу, какъ брошенная рухлядь. Полы шубы его разметались въ стороны, изъ подъ лѣвой полы выползла струйка крови, но не пошла далеко. Снѣгъ всосалъ ее и оледенилъ и самъ покрылся твердой рыжей корой.

— Что такое? Гдѣ непріятель?

Главный отрядъ стремительно набѣгалъ со стороны баррикадъ. Неожиданное нападеніе съ тылу дѣйствовало на нихъ, какъ дьявольское навожденіе.

Когда послѣдніе солдаты, повернули въ переулокъ и пробѣгали по тротуару мимо послѣдняго дома, оттуда раздался револьверный залпъ. Два драгуна свалились на панель, выпустивъ ружья, которыя, звеня, покатились на мостовую.

А-ахъ! Этотъ послѣдній ударъ довершилъ смятеніе. Залпъ раздался, какъ громъ съ неба, и можно было ожидать, что за нимъ послѣдуетъ другой.

Драгуны не подобрали даже раненыхъ. Они бросились къ лошадямъ, вскочили въ сѣдла и приготовлялись скакать прочь.

Изъ воротъ угольнаго дома показались четыре молодыхъ человѣка и дѣвушка. Это были дружинники. У нихъ были револьверы въ рукахъ. Дружинники считали, что побѣда обезпечена и что поле битвы осталось за ними.

Но драгуны, вскочивъ на лошадей и попавъ въ привычныя условія конной ѣзды и эскадроннаго равненія, тотчасъ же превратились изъ безпорядочной солдатской толпы въ стройную боевую единицу. Они видѣли наконецъ непріятеля лицомъ къ лицу и горѣли желаніемъ отомстить за свой уронъ.

Одинъ за другимъ раздались два залпа. Одинъ дружинникъ свалился, какъ подкошенный. Другой, ближайшій къ нему, покачнулся, но потомъ схватился рукой за плечо и вскочилъ обратно въ домъ. Дѣвушка и другіе дружинники послѣдовали за нимъ. Одинъ драгунъ тоже былъ убитъ, другой былъ раненъ въ ногу и корчился на мостовой.

Драгуны повернули лошадей и поскакали прочь, но, отъѣхавъ саженей двѣсти, остановились на перекресткѣ, сдѣлали полуоборотъ и приготовились стрѣлять.

Раненый драгунъ поднялся на локтѣ и громко застоналъ.

— Помогите, — позвалъ раненый, но никто не отзывался.

Драгунъ оглянулся на своихъ товарищей, они были слишкомъ далеко. Онъ собралъ силы и поползъ по тротуару. На каменныхъ плитахъ за нимъ оставался кровавый слѣдъ.

— Помогите!

Съ противоположной стороны улицы, изъ третьяго дома отъ угла, показались двѣ новыя фигуры: юноша и дѣвушка съ перевязью Краснаго Креста на плечѣ. Это были санитары.

Драгуны вскинули ружья. Отъ начальства былъ отданъ строгій приказъ разстрѣливать именно санитаровъ. Дружинники не имѣли никакихъ внѣшнихъ знаковъ, а потому были неуловимы. Санитаровъ по крайней мѣрѣ можно было узнавать издали по повязкамъ, и усмирители Москвы сосредоточили на нихъ всю свою ненависть и заставляли ихъ расплачиваться за общую дерзость «краснаго» населенія Москвы.

Драгуны взяли на прицѣлъ. Санитары схватились за руки и остановились, высоко поднявъ голову и глядя прямо впередъ по направленію драгунъ. Но залпа не послѣдовало. Быть можетъ, драгуны боялись ранить своего же товарища, оставшагося на улицѣ.

Санитары подошли къ дружиннику, но онъ былъ мертвъ. Пуля попала ему въ високъ. Раненый драгунъ пересталъ ползти и застоналъ громче и жалобнѣе. Дѣвушка подошла, нагнулась надъ драгуномъ и посмотрѣла на рану, но кость была раздроблена и временная перевязка невозможна. Санитары взяли раненаго подъ мышки, подняли и медленно повели на перевязочный пунктъ.

Перестрѣлка возобновилась. Драгуны стрѣляли разнообразно, съ неравными промежутками, залпами и пачками, и отдѣльными зарядами. Часть ихъ сошла съ лошадей, другіе остались въ сѣдлахъ. Перекрестокъ понравился имъ и они избрали его своей позиціей, въ приличномъ отдаленіи отъ мятежниковъ, но съ возможностью обстрѣла того мѣста, гдѣ произошло послѣднее нападеніе.

Они стрѣляли, впрочемъ, не только въ сторону мятежниковъ, но во всѣ четыре стороны, вдоль и поперекъ перекрестка. Тратили они такое множество патроновъ, что можно было только удивляться, какъ это еще не истощился ихъ боевой запасъ.

Дружинники больше не показывались, у нихъ были только браунинги и они не могли состязаться съ трехлинейной винтовкой драгунъ. Два ружья, лежавшіе на землѣ, притягивали ихъ, какъ магнитомъ. Такими ружьями можно было бы заставить драгунъ отступить совсѣмъ, за предѣлы досягаемости.

Но показаться на улицу значило итти на вѣрную смерть.

Маша и Сеня обѣжали кругомъ и теперь стояли на тротуарѣ за угломъ улицы, гдѣ были баррикады. Время отъ времени они осторожно выглядывали изъ-за карниза угольнаго дома. На такомъ разстояніи это оставалось незамѣченнымъ и проходило благополучно.

Баррикады этой мѣстности были для дѣтей свои, домашнія баррикады. Домъ ихъ стоялъ повыше на той же улицѣ и они считали долгомъ чести всячески помогать дружинникамъ, которые не давали войскамъ проникать въ эту область. Ибо о войскахъ ходили ужасные слухи. Говорили, что они убиваютъ прохожихъ и стрѣляютъ въ окна домовъ, обыскиваютъ людей на улицахъ и отнимаютъ у нихъ деньги и часы.

Въ районѣ баррикадъ, напротивъ того, была полная безопасность и жители по собственной иниціативѣ возводили новыя загражденія, чтобы выйти изъ предѣловъ досягаемости казенныхъ пулеметовъ и трехлинейныхъ винтовокъ.

Маша отличалась особеннымъ энтузіазмомъ. Она совсѣмъ отбилась отъ дому къ великому ужасу своего отца. Въ первый же день возстанія Маша увидѣла среди дружинниковъ молодую дѣвушку съ маленькимъ револьверомъ и съ тѣхъ поръ съ дѣвочкой не было сладу.

Порфирій Ивановичъ пришелъ въ полное отчаяніе. Онъ лично испытывалъ предъ уличной войной ни съ чѣмъ несравнимый нервный ужасъ. Отъ одного вида баррикадъ, дружинниковъ и, въ особенности, драгунскихъ ружей, онъ впадалъ въ лихорадку и чувствовалъ, что умираетъ. Если бы не дѣвочка, онъ готовъ былъ просидѣть эти дни въ безопасности своего шестого этажа, не показывая носа на улицу.

Но дѣвочка убѣгала съ ранняго утра и уводила съ собой Сеньку. И волей-неволей Порфирій Ивановичъ спускался съ лѣстницы и бросался въ погоню.

— Маша, иди домой, — уговаривалъ онъ ее въ двадцатый разъ, — стрѣляютъ на улицѣ!..

Но Маша не хотѣла ничего слышать.

— Чего домой? — огрызалась она. — Дома сидѣть будемъ, а кто воевать будетъ?..

Сенька чаще всего принималъ сторону старика.

— Развѣ дѣвочки воюютъ, — пробовалъ онъ возражать. — Шла бы ты вправду домой!..

— Самъ ты дѣвочка, — сердилась Маша. — А чѣмъ дѣвочки хуже! Вонъ ораторы говорятъ, что всѣ люди ровные, «всеобщіе, равные, тайные, прямые, безъ различія вѣры, племени и пола», — бойко повторяла она основные пункты новѣйшаго символа вѣры.

Дѣвочка оставалась на улицѣ вмѣстѣ съ Сенькой въ самыя опасныя минуты.

И теперь она подбивала его на новое отчаянное дѣло.

— Пойдемъ за ружьями, — говорила она товарищу, блестя глазами. — Худо нашимъ безъ ружей.

— Увидятъ, — возражалъ Сенька, — убьютъ!

— А можетъ не убьютъ, — настаивала Маша. — Попробуемъ.

И она сдѣлала движеніе, какъ будто собираясь броситься въ опасную экспедицію.

Сенька поймалъ дѣвочку за руку и съ силой отбросилъ назадъ.

— Стерва, не смѣй! — сказалъ онъ съ такой угрозой, что Маша тотчасъ же притихла. — Убьютъ тебя!..

— Я пойду! — прибавилъ онъ спокойнѣе, — а ты стой на мѣстѣ.

Сенька прильнулъ къ своему наблюдательному пункту за угольнымъ карнизомъ и пытливо посмотрѣлъ въ сторону драгунъ. Въ стрѣльбѣ произошла заминка, быть можетъ, потому, что у драгунъ дѣйствительно стали истощаться патроны.

Впрочемъ, самый ревностный разстрѣлъ по необходимости допускаетъ ослабленія и промежутки.

Сенька тихонько отдѣлился отъ стѣны, расправилъ плечи, переступилъ съ ноги на ногу, какъ конь, готовый сорваться съ мѣста. Мальчикъ горящими глазами слѣдилъ за противникомъ и измѣрялъ разстояніе, отдѣлявшее его отъ ближайшаго ружья. И вдругъ Сенька вспомнилъ. Года три тому назадъ они съ матерью ходили къ Сергію на богомолье. Въ воскресенье на деревенскомъ выгонѣ мальчишки играли въ мячъ: въ лапту и въ «бѣглаго». Сенька игралъ вмѣстѣ съ другими. И когда до него дошла очередь перебѣга, онъ стоялъ точно также и расправлялъ ноги, собираясь броситься впередъ подъ обстрѣломъ мяча противной стороны.

Сенька какъ-то весь съежился, сталъ меньше и тоньше. И какъ при игрѣ въ «бѣглаго», мысленно сталъ считать: разъ, два, три. И вдругъ сорвался съ мѣста, бросился впередъ, весь изгибаясь, какъ змѣя, схватилъ ближайшее ружье и помчался обратно.

Разъ, разъ, разъ!.. Драгуны дали залпъ, но Сенька былъ уже на углу и повернулъ такъ круто въ сторону, что упалъ на панель и ушибъ себѣ щеку объ стволъ ружья.

Дерзость его сошла совершенно благополучно. Въ началѣ драгуны, повидимому, даже не поняли, чего хочетъ этотъ невзрачный мальчикъ, пробѣгающій по улицѣ.

Еще разъ! Сенька вскочилъ на ноги, оглядѣлся, опустилъ ружье на землю и опять побѣжалъ къ своей позиціи. Окрыляемый успѣхомъ, онъ рѣшилъ непремѣнно повторить свою попытку. Теперь ружейный залпъ пересталъ пугать его.

Можетъ, не попадутъ, — думалъ онъ коротко и готовился къ новому натиску.

Маша стояла за его плечомъ и тоже слѣдила за противникомъ.

Драгуны стрѣляли, пули попадали въ дома, пробивали стекла и залетали внутрь. Два десятка залповъ послѣдовали другъ за другомъ, потомъ, какъ и въ первый разъ, драгуны опустили ружья и прекратили стрѣльбу.

Разъ, два, три! Господи благослови!..

— Сенька, назадъ!

Теперь Маша, стоя за карнизомъ наблюдала за драгунами.

Мальчикъ уже подбѣгалъ къ ружью, когда навстрѣчу ему грянулъ новый залпъ.

Сенька подскочилъ, какъ мячъ, упалъ на землю и покатился въ сторону.

Тѣмъ не менѣе онъ не былъ раненъ, ни даже контуженъ. Окрикъ дѣвочки не пропалъ даромъ. Подъ его дѣйствіемъ, Сенька бросился на землю за мгновеніе до залпа и ни одна пролетѣвшая пуля не задѣла мальчика.

Не теряя времени, онъ быстро поползъ на брюхѣ, торопясь уйти изъ подъ дѣйствія выстрѣловъ.

— Маша, иди домой!

По улицѣ отъ линіи баррикадъ бѣжалъ Порфирій Ивановичъ съ шапкой въ рукѣ и въ разстегнутомъ пальто.

Во время стычки на баррикадахъ онъ не смѣлъ выйти изъ своего двора, но теперь любовь къ дочери пересилила страхъ. Въ своемъ черномъ вѣющемъ пальто онъ походилъ на большую черную ворону, которая вывела орлятъ подлетковъ и никакъ не можетъ загнать ихъ обратно въ гнѣздо.

— Маша, иди домой! Стрѣляютъ, убьютъ!

Но вмѣсто отвѣта Маша стала клониться въ сторону, оперлась своимъ легкимъ тѣломъ на карнизъ, потомъ вся осунулась, перевернулась и упала навзничъ.

Въ бѣломъ лбу дѣвочки была круглая черная дыра. Ее сдѣлала шальная драгунская пуля, прилетѣвшая на уголъ.

Сенька вскочилъ на ноги и нагнулся къ дѣвочкѣ, но старикъ предупредилъ его.

Онъ схватилъ свою единственную дочь и поднялъ ее на руки. Она была легка, какъ перышко; только голова Маши стала какъ будто тяжелѣе, и запрокинулась назадъ, какъ голова мертвой птицы.

— Машенька, очнись!.. Не слышитъ!..

Сенька хотѣлъ подойти, но старикъ яростно топнулъ ногой.

— Не подходи! — крикнулъ онъ внѣ себя отъ гнѣва. — Убійцы, будьте вы прокляты!

Ему было все равно, чья пуля поразила Машу, красная или черная. Маша была убита и этотъ трусливый, жалостливый человѣкъ теперь пылалъ бѣшеной ненавистью къ обѣимъ воюющимъ сторонамъ. Онъ готовъ былъ, въ видѣ возмездія за эту смерть, перерѣзать и красныхъ и черныхъ, уничтожить до тла весь этотъ ужасный городъ, гдѣ стрѣляютъ на улицахъ и убиваютъ дѣтей.

— Будьте вы прокляты, убійцы!

Порфирій Ивановичъ повернулся и быстро побѣжалъ обратно по улицѣ съ трупомъ своей дочери въ объятіяхъ.

Сенька сдѣлалъ ему вдогонку нѣсколько шаговъ, потомъ передумалъ, повернулся назадъ и пошелъ по тротуару. Онъ обогнулъ роковой уголъ и медленно пошелъ навстрѣчу драгунскимъ ружьямъ. Ему теперь было все равно, хотя бы получить цѣлый залпъ, прямо въ грудь.

Но на этотъ разъ драгуны не стрѣляли, быть можетъ, удивленные дерзостью мальчика. Сенька спокойно дошелъ до второго ружья, нагнулся, поднялъ его, потомъ повернулся, взошелъ на крыльцо и вмѣстѣ съ ружьемъ скрылся въ двери того дома, гдѣ засѣли дружинники.

ПО ГУБЕРНІИ БЕЗПОКОЙНОЙ

Сельскому сходу села Ивановки Второй, Балашевскаго уѣзда Саратовской губерніи, съ любовью посвящаетъ авторъ.

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Девять мѣсяцевъ тому назадъ, въ разгаръ осени и наперекоръ стихіямъ, началась русская весна. Она явилась не въ естественной смѣнѣ явленій природы, но возникла въ глубинѣ человѣческихъ сердецъ и вырвалась наружу порывомъ бури, освѣжившимъ духоту жизни и мракъ угнетенія. За эти немногіе мѣсяцы наша страна пережила больше, чѣмъ за предшествовавшее сорокалѣтіе. Послѣ того стихіи русской жизни перестали совпадать между собою. Такимъ образомъ, путешествуя по Волгѣ въ серединѣ текущаго лѣта, я убѣдился, что на Волгѣ ледоходъ, — бурное стремленіе мыслей и страстей, растущія волны огромнаго общественнаго движенія.

Русскія воды играютъ, и бурное солнце лучится въ ихъ брызгахъ, какъ радуга на водопадѣ. Россія мѣняетъ оболочку, какъ исполинская змѣя, сорокъ лѣтъ проспавшая подъ холоднымъ камнемъ произвола, и ея новая кожа, еще измятая и непрочная, уже цвѣтетъ и блещетъ живымъ переливомъ красокъ.

Путешествіе мое совершалось не безъ препятствій. Въ началѣ іюня въ городѣ Костромѣ, возвращаясь ночью изъ клуба, я встрѣтилъ членовъ мѣстной черной сотни, вооруженныхъ длиннѣйшими палками, выше человѣческаго роста, и шествовавшихъ рука объ руку съ форменными чинами. Ночная дѣятельность этой соединенной эскадры послужила поводомъ къ производству строгаго слѣдствія… надъ избитыми. Въ началѣ іюля въ селеніи Ивановкѣ-Второй я попалъ въ плѣнъ къ приставу Сахарову и былъ отправленъ въ городъ Балашовъ въ приложеніи къ казенному пакету и усиленному полицейскому конвою, вооруженному нагайками.

Кстати сказать, за пятнадцать лѣтъ моего скитальчества со мной никогда не было подобнаго приключенія, — ни въ дикихъ чукотскихъ стойбищахъ, ни въ уединенныхъ поселкахъ азіатскихъ эскимосовъ, ни въ одной мелкой деревушкѣ Японіи, гдѣ я путешествовалъ за два года до войны, когда Абаза и Безобразовъ еще не научили ея населеніе смотрѣть на русскихъ съ недовѣріемъ и враждой.

Но препятствія только разжигаютъ охоту путешественниковъ, и я напередъ каюсь, что, не взирая на всѣ увѣщанія саратовской полиціи, могу и впредь впасть въ тотъ же грѣхъ. Запретный плодъ сладокъ, и слишкомъ сильно желаніе проникнуть въ огражденный кругъ русскихъ деревень и уловить загадку возникающихъ тамъ настроеній. Я не могу также забыть, что, по справедливому выраженію одного знакомаго слесаря въ Маріинской больницѣ въ день 9-го января текущаго года, «улицы и дороги назначены для свободнаго движенія публики, а не для военныхъ атакъ».

Какъ бы то ни было, въ промежуткѣ между Костромой и балашовскимъ приставомъ я видѣлъ много интересныхъ, даже необычайныхъ явленій.

Въ городѣ Нижнемъ, во время забастовки извозчиковъ, на Нѣмецкой площади каждый день собиралось народное вѣче. Представитель извозчичьяго комитета становился въ срединѣ и, заложивъ полы кафтана за поясъ, произносилъ пламенную рѣчь о всеобщемъ избирательномъ правѣ. Онъ цитировалъ Четьи-Минеи и Некрасова, какую-то Заволжскую Тріодь и «Буревѣстника» Горькаго. Онъ называлъ бюрократію вавилонской блудницей. — «Отъ воскрылій ея одежды не останется лоскута на землѣ».

— Все мѣняется, — восклицалъ онъ вдохновенно, — новый свѣтъ, новая заря восходитъ надъ родиной.

И, окончательно наэлектризовавъ толпу, онъ поворачивался ко мнѣ и конфиденціально сообщалъ: — «Довольно на сегодня. Я имъ далъ хорошую зажигалку».

Въ Сормовѣ каждый вечеръ собирались митинги рабочихъ, привлекавшіе нѣсколько тысячъ человѣкъ. Они происходили правильно, восемь разъ въ недѣлю, ибо по воскресеньямъ было два митинга, — утренній и вечерній. Приходили мужчины и женщины; старухи приносили съ собой чулки; матери приводили дѣтей. Толпа разсаживалась въ большой кругъ, — выбирала предсѣдателя и открывала рѣчи и пренія. Безбоязненно произносились самыя дерзкія слова, провозглашались «крѣпкіе» лозунги, и ничего ужаснаго не происходило: солнце не тускнѣло, завѣса въ храмѣ не раздиралась, и даже полицейскій участокъ оставался на своемъ мѣстѣ, а на крылечкѣ передъ нимъ сидѣли казаки и мирно лущили сѣмечки. Ибо бюрократическая стѣна повсюду дала трещины и для ежедневной свалки не хватаетъ казацкаго рвенія.

Я былъ на этихъ митингахъ и даже, ужасно сказать, и самъ говорилъ рѣчи, ибо я тоже человѣкъ, и ничто человѣческое мнѣ не чуждо. И вмѣстѣ съ другими я отвергъ старое правило о томъ, что языкъ данъ намъ для того, чтобы скрывать свои мысли и молчать, и призналъ новую и весьма простую истину, что для пользованія свободой слова слѣдуетъ только открыть ротъ и заговорить…

Въ городѣ Самарѣ я встрѣтилъ отголоски обширной забастовки торговыхъ служащихъ, когда десять тысячъ приказчиковъ прошли по улицамъ стройными отрядами, не хуже десяти тысячъ грековъ въ «Анабазисѣ» Ксенофонта, а, съ другой стороны, благодаря нѣкоторымъ ошибочнымъ маневрамъ, казаки подвергли избіенію мѣстную черную сотню.

Среди всеобщаго ледохода намѣтились даже особые ледоходные типы, представители которыхъ встрѣчались въ каждомъ городѣ, на каждомъ общественномъ собраніи.

Типъ нумеръ первый: ораторъ, въ родѣ описаннаго выше нижегородскаго извозчика. Это былъ типъ человѣка «голоднаго къ слову» по преимуществу. Онъ молчалъ больше тысячи лѣтъ, съ самаго основанія русскаго государства, и неожиданно почувствовалъ, что на языкѣ его шевелятся членораздѣльныя слова. Съ тѣхъ поръ онъ заговорилъ и не умолкаетъ ни на минуту. Я просидѣлъ съ нижегородскимъ извозчичьимъ комитетомъ въ трактирѣ часовъ десять, и ораторъ-извозчикъ все время говорилъ, какъ заведенный. Все въ немъ было кудрявое: языкъ, и умъ, и волосы, и даже жесты рукъ. Онъ разсказалъ мнѣ, что ему тридцать пять лѣтъ и что сызмальства онъ ужасно любитъ читать книги. До послѣдняго времени читалъ одно божественное; но въ прошломъ году нѣкій человѣкъ наставилъ его на путь. Съ тѣхъ поръ онъ успѣлъ перечитать цѣлую библіотеку, вплоть до «Краснаго смѣха» и «Поединка» изъ «Сборниковъ Знанія». Этотъ любитель чтенія отличался феноменальной памятью и цитировалъ поминутно цѣлыя страницы стиховъ и прозы изъ Некрасова, Сурикова, Дрожжина, Щедрина, Льва Толстого и многихъ другихъ. Еще лучше онъ былъ освѣдомленъ по предмету занятій своего извозчичьяго комитета. Грудной карманъ его армяка былъ набитъ разнородными бумагами. Здѣсь были два проекта новой легковой таксы Нижняго-Новгорода съ помѣтками на поляхъ, такса петербургская, такса московская и даже какой-то переводъ берлинской извозчичьей книжки. Ораторъ-извозчикъ зналъ всѣ эти таксы и правила на зубокъ и безошибочно могъ указать на какой страницѣ находится любой пунктъ или примѣчаніе.

Послѣ двухчасового разговора я мало-по-малу сталъ замѣчать, что мой собесѣдникъ при всей своей словоохотливости въ то же время слѣдитъ и за моей рѣчью и какъ-будто производитъ за моими словами какую-то своеобразную мысленную охоту. Я недоумѣвалъ въ чемъ дѣло, но въ концѣ-концовъ загадка разъяснилась.

Надо сказать, что вначалѣ я стѣснялся дѣлать замѣтки, но потомъ не вытерпѣлъ и досталъ записную книжку. Извозчикъ немедленно послѣдовалъ моему примѣру и тоже извлекъ книжку изъ своего неистощимаго армяка. Съ этой минуты мы дѣлали записи, не стѣсняясь другъ передъ другомъ. Подъ конецъ я заглянулъ въ книжку моего собесѣдника и увидѣлъ, что онъ записываетъ иностранныя слова и политическіе термины: корпорація, бюрократическій режимъ, автономное управленіе. Для новыхъ идей ему были нужны новыя опредѣленія, и онъ хваталъ ихъ на лету, какъ ласточка мухъ, не стѣсняясь временемъ и поводомъ.

Эту жадность къ слову я встрѣчалъ потомъ повсюду. Такъ, въ городѣ Петровскѣ, на собраніи уполномоченныхъ экономическаго совѣта, одинъ крестьянинъ говорилъ восемь разъ, пока другіе, желавшіе говорить, стали его останавливать. Онъ тоже приводилъ непонятные термины изъ газетъ и просилъ разъясненія. Требовалъ также, чтобы новѣйшія дешевыя брошюрки по разнымъ «вопросамъ» были переведены съ «интеллигентнаго» языка на простой русскій.

Типъ нумеръ второй: — физическій вожакъ. Представителемъ этого типа является мужчина «при своемъ тѣлесномъ капиталѣ», восьми пудовъ вѣса и одиннадцати вершковъ роста, съ толстымъ краснымъ затылкомъ и низкимъ трубнымъ голосомъ. Кулаки у него огромные, глаза большіе, немного на выкатѣ, и устремлены прямо впередъ, въ одну точку.

Въ извозчичьемъ комитетѣ рядомъ съ ораторомъ состоялъ и мужчина типа нумеръ второй. «Я — не по интеллигентной части, — заявилъ онъ мнѣ своимъ трубнымъ басомъ, — мое дѣло — толчки давать»… Дѣйствительно, я имѣлъ случай убѣдиться въ его готовности давать толчки въ прямомъ и переносномъ смыслѣ. И имя у него было самое подходящее: Мишанька. Когда депутація извозчиковъ явилась для переговоровъ къ полицеймейстеру, Мишанька первый придвинулъ къ себѣ стулъ и сѣлъ на глазахъ изумленныхъ подчасковъ, стоявшихъ на вытяжку во фронтъ. Этимъ ознаменовалось начало новой эры. Вслѣдъ затѣмъ между Мишанькой и полицеймейстеромъ произошелъ короткій діалогъ столь экстреннаго свойства, что я затрудняюсь даже привести его здѣсь, — боюсь, строки не выдержатъ. Стѣны полицейскаго управленія, однако, выдержали, и эта забастовка окончилась мирно, къ общему удовлетворенію.

Кстати сказать, по поводу экстреннаго діалога. Въ августѣ, когда я писалъ эти строки, русская печать еще не сбросила намордника и могла скалить зубы только съ оговорками и въ скобкахъ. Теперь, наконецъ, большую часть вещей можно называть ихъ настоящими именами.

Разговоръ между полицеймейстеромъ и Мишанькой былъ слѣдующаго содержанія. Наканунѣ одинъ изъ самыхъ богатыхъ легковыхъ хозяевъ сдѣлалъ попытку нарушить забастовку и послалъ коляску одному изъ мѣстныхъ богачей, для поѣздки на вокзалъ. Забастовщики остановили экипажъ, стали выпрягать лошадей и для скорости обрѣзали постромки. Въ разговорѣ съ Мишанькой, описывая этотъ фактъ, полицеймейстеръ по привычкѣ пожелалъ прибѣгнуть къ устрашенію.

— Доведись на меня, — заявилъ онъ съ грознымъ видомъ, — я бы перваго на мѣстѣ уложилъ.

— А съ вами что бы сдѣлали, Ваше В-діе, — сказалъ Мишанька своимъ трубнымъ басомъ, — васъ по ногѣ бы раздернули…

Типъ нумеръ третій: молодой человѣкъ, очень молчаливый, со страннымъ взглядомъ, прозрачнымъ и какъ-будто остановившимся. Это — взглядъ идейнаго экстаза. Отличать его меня научили еще канадскіе духоборы. — «Когда задумается человѣкъ, — объясняли они, — съ нимъ какъ-будто сдѣлается что-то. Виски у него присохнутъ, губы заскорбнутъ, а глаза станутъ такіе свѣтлые, свѣтлые, какъ вода».

Молодой человѣкъ со свѣтлыми глазами попадался мнѣ рѣшительно вездѣ. Онъ сидѣлъ впереди, внимательно смотрѣлъ передъ собою и не шевелился. Нельзя было рѣшить, слушаетъ ли онъ рѣчи, или думаетъ о своемъ. О біографіи такого молодого человѣка я никогда не могъ узнать ничего положительнаго. — «Кто его знаетъ, — говорили всѣ, — молчитъ, все думаетъ. Пожалуй, зарѣжетъ кого-нибудь». Мнѣ казалось, что у молодого человѣка со страннымъ взглядомъ еще нѣтъ никакой біографіи и что, когда она начнется, взглядъ его долженъ потерять свою прозрачную сосредоточенность.

Но видѣнные мною образцы деревенскихъ настроеній еще интереснѣе городскихъ. Мнѣ случилось разсказывать о нихъ въ интеллигентныхъ кругахъ, и почти никто не вѣритъ. Я этому не очень удивляюсь, — если бы не видѣлъ собственными глазами, я бы тоже ни за что не повѣрилъ. Теперь же чувствую себя такъ, какъ бы побывалъ на лунѣ.

Мнѣ случалось съ тѣхъ поръ приводить наиболѣе отъявленныхъ скептиковъ на собранія интеллигентныхъ крестьянъ, но даже это не дѣйствовало.

— Начитались! — рѣшали они и пожимали плечами. Я же говорю наоборотъ: — Слава тому времени, когда тысячи крестьянъ могли «начитаться» и почерпнуть изъ книгъ и газетъ всѣ новыя идеи, ибо и мы тоже не изобрѣли своихъ взглядовъ заново, но почерпали ихъ изъ того же литературнаго источника. Трижды слава тому времени, когда единеніе интеллигенціи и народа изъ мечты превращается въ дѣйствительный фактъ!..

Впрочемъ, не однѣ газеты, — самый воздухъ дѣйствуетъ заразительно, ибо онъ наполненъ новымъ микробомъ пытливости и безпокойства. Въ наиболѣе глухихъ поселкахъ я встрѣчалъ полуграмотныхъ крестьянъ, которые развивали мнѣ самые подробные политическіе и соціально-экономическіе планы, поразительно напоминавшіе то Генри Джоржа, то Джона Локка и Жанъ-Жака Руссо, и Фурье, и Кабе.

Но мы на верхахъ русской жизни не имѣемъ объ этомъ никакого понятія. Мы проникнуты тѣмъ же бюрократическимъ духомъ, мы закоснѣли въ незнаніи и высокомѣрномъ презрѣніи къ народу, и когда московскія кликуши возглашаютъ намъ лозунги черной сотни, какъ мнѣніе «добрыхъ русскихъ мужичковъ», мы вздрагиваемъ и ежимся. Когда къ намъ доходятъ вѣсти объ ивановскихъ сельскихъ сходахъ или сумскихъ народныхъ собраніяхъ, мы щуримъ глаза и замѣчаемъ: «Преувеличиваютъ!». Но мы забываемъ, что жизнь стала щедра и обильна и даже преувеличенія увлекающихся людей имѣютъ пророческій характеръ.

Что касается меня, то я сталъ мудрѣе. Когда незнакомый молодой человѣкъ предъявляетъ рекомендательное письмо и называетъ себя делегатомъ царевококшайскаго кружка, я уже не задаю недовѣрчивыхъ вопросовъ, ибо я знаю, что, пока этотъ «делегатъ» вернется въ Царевококшайскъ, жизнь успѣетъ создать на мѣстѣ самый реальный кругъ единомышленниковъ. И когда я читаю въ газетахъ о чириковскихъ, исадскихъ, еднеевскихъ и другихъ сельскихъ приговорахъ яркаго политическаго содержанія, я больше не пожимаю плечами и не спрашиваю о вдохновителяхъ, ибо я видѣлъ на дѣлѣ съ какимъ энтузіазмомъ и стихійнымъ вдохновеніемъ составляются эти деревенскіе приговоры. И газетныя сообщенія одѣлись для меня плотью и кровью.

Еже видѣста очи моя…

Губернія Подтянутая превратилась въ губернію Безпокойную и губернія Неурожайная — въ губернію Строптивую, и вся Русская земля пошла пятнами, какъ въ оспѣ, — по выраженію одного знакомаго крестьянина.

Рядомъ съ людьми, вопрошавшими объ иностранныхъ словахъ, я видѣлъ въ каждомъ уѣздѣ сотни интеллигентныхъ крестьянъ, свободно разбиравшихся во всѣхъ необходимыхъ терминахъ, оживленію разсуждавшихъ о цензовомъ правѣ и всеобщей подачѣ голосовъ, о прогрессивной и реакціонной партіяхъ, о семи свободахъ и четырехъ избирательныхъ членахъ. Нѣкоторые термины получили широкое народное употребленіе, часто съ легкой русификаціей для усиленія выразительности. Напримѣръ, «пролетаристы», «пролетаріаты» или собирательно «вся наша пролетарія»; «буржуазы» и даже «баржаузи». «Малократы» вмѣсто демократы, въ качествѣ заступниковъ за малыхъ людей. «Бѣлократы» вмѣсто бюрократы, въ качествѣ представителей бѣлой кости, «таторъ» въ сокращеніи изъ «агитаторъ» и т. д.

Я видѣлъ многолюдныя крестьянскія собранія, сходившіяся въ зданіи земской управы при какомъ-нибудь экономическомъ или санитарномъ совѣтѣ, въ сельскомъ народномъ домѣ, при школьной библіотекѣ или прямо подъ открытымъ небомъ. Я видѣлъ семидесятилѣтнихъ стариковъ, приходившихъ на такія сборища съ дѣтьми и взрослыми внуками, древнихъ николаевскихъ солдатъ болѣе рѣшительныхъ, чѣмъ молодые люди. Я слышалъ страстныя рѣчи на тѣ же темы, которыя волнуютъ и наши сердца, пренія, происходившія въ такомъ образцовомъ порядкѣ, какой дай Богъ имѣть и нашимъ собраніямъ, стройные сельскіе хоры, распѣвавшіе наши молодыя пѣсни, провозглашавшіе наши собственные крылатые призывы. Я видѣлъ у молодой деревни трогательное уваженіе къ интеллигенціи, равносильное развѣ той ненависти, которую питаетъ къ ней черная сотня.

Передо мной прошла вереница фигуръ изъ 1789 года, рядъ заявленій, какъ-будто заимствованныхъ изъ извѣстныхъ сельскихъ «наказовъ» того времени.

Юноши въ рубахахъ-косовороткахъ и въ высокихъ сапогахъ, съ руками, одеревенѣвшими отъ мозолей, но съ яснымъ, сознательнымъ взглядомъ, дѣлали публичныя признанія, похожія на Аннибаловы клятвы. Цѣлыя села поголовно заявляли о своей принадлежности къ такъ называемой «сознательной партіи». Старики и старухи учились грамотѣ, чтобы читать газеты и сравняться съ дѣтьми. Группы деревенскихъ женщинъ упорно отстаивали свое право на избирательный голосъ. — «Мы тоже не обсѣвки въ чужомъ полѣ, — возражали онѣ на всѣ сомнѣнія. — Чего тутъ бояться?.. Намъ тоже надо права и слободу! А если мужикъ хорошій, то и баба по немъ. Худая баба по худомъ мужѣ. А другая баба умнѣй всякаго мужика. Въ селѣ теперь иная баба мужика удерживаетъ, такъ это страха ради, чтобы дѣтей не оставить сиротами. А если будутъ права, никто не будетъ страшиться»…

Я слышалъ и записалъ десятки рѣчей, гнѣвныхъ и трогательныхъ, язвительныхъ и полемически-литературныхъ, часто способныхъ составить украшеніе любой газеты для истинно народнаго чтенія.

— Публицистъ Сергѣй Шараповъ, — говорилъ одинъ крестьянинъ, — предлагаетъ: Заложимъ женъ и дѣтей, но будемъ вести войну. А я спрашиваю, гдѣ та ссудная касса, чтобы заложить жену и дѣтей. Не-то придется вести ихъ въ экономію и заложить на работу по 10 копѣекъ на день. Я пойду на войну, потомъ приду домой, моя семья въ залогѣ, какъ бы не у самого господина Шарапова…

— Когда уничтожили крѣпостное право, — говорилъ другой, — мы, крестьяне, еще жили въ курныхъ избахъ. Господа землевладѣльцы, какъ добрые сосѣди, понастроили трактировъ, свѣтлыхъ, высокихъ, съ музыкой, чтобы мы приходили купаться въ алкогольномъ болотѣ…

— Даже китайское правительство запрещаетъ употребленіе опіума. Только мы не можемъ ничего сдѣлать противъ казенной винной лавки…

Ибо молодое крестьянство ведетъ ожесточенную борьбу противъ виннаго соблазна, и на его пирушкахъ и складчинахъ отсутствуютъ крѣпкіе напитки.

Другіе ораторы выражались еще опредѣленнѣе: — «Начальства надъ нами, крестьянами, столько, что не знаешь, кого больше бояться. Законъ у нихъ одинъ — палка. Въ обращеніи къ намъ у нихъ имѣется только одно ласковое слово: Дай!..»

А приставъ Сахаровъ и его спутники разъѣзжали изъ веси въ весь и на каждомъ шагу подтверждали эту аттестацію практическими примѣрами.

Рядомъ съ этимъ движеніе захватило даже административные элементы деревни. Я встрѣчалъ волостныхъ старшинъ, сельскихъ писарей, даже мелкихъ лавочниковъ и «монопольныхъ» сидѣльцевъ, которые стояли во главѣ «сознательной партіи» и часто выносили мелкое подвижничество рука объ руку съ народнымъ учителемъ и фельдшерицей. Такимъ образомъ, основы моего воззрѣнія на деревню, заимствованныя изъ Успенскаго и признававшія всѣхъ волостныхъ старшинъ и писарей преданными мамонѣ и казенному интересу, видоизмѣнились и сдвинулись влѣво.

Съ другой стороны, цѣлые волостные сходы упорно отстаивали земельную общину, не желая слушать никакихъ экономическихъ аргументовъ новѣйшаго стиля. «Если нарушить общину, — говорили они, — намъ и милостыню не у кого попросить будетъ».

Другіе сельскіе сходы отстаивали свою независимость отъ начальства и полиціи сдержанно, но безтрепетно и въ полномъ составѣ членовъ. Такъ-называемые «зачинщики» возвращались домой послѣ временнаго отсутствія. Навстрѣчу имъ выѣзжали кортежи троекъ, украшенныхъ листьями и лентами. Группа дѣтей встрѣчала ихъ привѣтственной пѣсней; имъ говорились рѣчи, устраивались сельскіе банкеты. Ибо молодая деревня уже имѣетъ своихъ героевъ и умѣетъ чтить ихъ на ряду съ другими, болѣе извѣстными, общими всему русскому народу…

Откуда выросли на народной почвѣ эти новыя идеи и чувства?

При разспросахъ молодые крестьяне указывали на книга и газеты, говорили о народныхъ учителяхъ и фельдшерицахъ, о земскихъ служащихъ и о своихъ же односельчанахъ, побывавшихъ въ городѣ и набравшихся тамъ новаго духу. Во многихъ мѣстахъ мѣстная традиція указывала на семидесятые годы, когда русская интеллигентная молодежь производила знаменитое «хожденіе въ народъ». Въ то время оно казалось безнадежнымъ и не дающимъ результатовъ, но теперь, черезъ тридцать лѣтъ, сѣмена, наскоро брошенныя тогда на народную ниву, наконецъ, взошли и дали плодъ, ибо ихъ поливали народныя слезы и теперь ихъ обвѣялъ свѣжій вѣтеръ начавшейся бури, готовой разрушить башни и стѣны всероссійскаго острога.

Нѣсколько дней тому назадъ, одинъ полтавскій крестьянинъ разсказывалъ мнѣ о группѣ сознательныхъ крестьянъ, съорганизовавшейся въ какомъ-то селеніи, по имени Новый Хомутецъ.

— Тамъ искони ведется вольный духъ, — объяснялъ онъ, — еще отъ декабристовъ. Потому тамъ Тульчинская Управа засѣдала. И ее помнятъ.

Ссылка на декабристовъ и въ частности на Пестеля была повторена другимъ крестьяниномъ на Московскомъ Крестьянскомъ съѣздѣ.

Ибо въ исторіи, какъ въ природѣ, ничто не пропадаетъ даромъ. Каждое насиліе рождаетъ себѣ мстителя и каждое смѣлое слово создаетъ себѣ защитника, даже черезъ тридцать и восемьдесятъ лѣтъ.

I.

Артель

«Да здравствуетъ начальство и Россія, долой расъ публика и студенты. Хохолъ Васка раздутый, скотскій докторъ, ты у насъ не скучай народъ, ты у насъ политикъ не разводи въ читальной. Вы говорите, чтобъ была воля и земля, намъ земли не надо, намъ и это работать не охота. Вы отъ японцевъ взяли много золото, отъ этого вы бунтуети, а если вы въ лѣто разведете холеру, то мы не оставимъ васъ ни одного студента и больницу разобьемъ и всѣхъ докторовъ перебьемъ. Вы всѣ политчики, а Степанъ Васильевичъ, чтобы не ѣздилъ въ Верхорожье, но читалъ курсы и Макосеиха и вся медицына, а то убьемъ всѣхъ васъ. Всѣ вы сволочи, вы наемники, вы все одно японцы, вы враги. Живите тише, не бунтуйте, а то всѣхъ перебьемъ. Если будете бунтовать, мы будемъ бунтовать на васъ, берегись, Васка!»

— Что, нравится?

Произведеніе черносотенной литературы, предъявленное мнѣ ветеринарнымъ врачомъ села Верхорожья, Василіемъ Васильевичемъ Чепурнымъ («Васька раздутый» тожъ), дѣйствительно въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ побивало общій рекордъ. Не довольствуясь японскимъ золотомъ, оно нагло угрожало холерной травлей, требовало закрытія читальни, вечернихъ курсовъ и прочей «политики» и обѣщало генеральное избіеніе.

— Наклеили мнѣ эту штуку ночью на столбъ у воротъ. Видите, буквы печатныя и многія ошибки нарочно сдѣланы, но мы, конечно, знаемъ, кто писалъ. И не угодно ли: пишутъ отъ имени мужиковъ: — Намъ земли не надо, намъ и эту работать не охота…

— Отъ черной сотни житья нѣтъ, — жаловался Василій Васильевичъ, — что ни устроимъ, — мутятъ. Курсы завели въ Верхорожьи, больше ста человѣкъ приходили, другіе пѣшкомъ являлись изъ сосѣдняго села. Сталъ батюшка ѣздить. До тѣхъ поръ ѣздилъ, пока разрѣшеніе отняли.

— А молодые крестьяне стали озлобляться. «Разнесемъ, говорятъ, черную сотню, головы поотрываемъ, камня на камнѣ не оставимъ»…

— Вѣрите, даже моя ветеринарія поперекъ горла у нихъ стоитъ. Первый годъ я завелъ трехъ симментальскихъ быковъ. Шипѣли: «Не надо, не къ чему!». Теперь стали бычки на свѣтъ являться. Иду по деревнѣ, тотъ скажетъ спасибо, другой — спасибо. «Та геть, отвяжитесь! Хиба я ихъ самъ робивъ!» А съ жеребцами земскій начальникъ вмѣшался, поставилъ старшину распоряжаться. Тутъ пошло плодокрадство. За бутылку воровали жеребячью силу. А кровь не оказывалась…

— Есть у насъ совѣтъ библіотечный, помѣщица Мукосѣиха, два учителя, да я вотъ, да человѣкъ тридцать крестьянъ, а они хотятъ закрыть непремѣнно. — «А то они кредитное общество откроютъ», — мы, то-есть. Такое общество имъ ножъ вострый. Кулакъ есть у насъ Ерофеевъ, прозвалъ его Милуша, можетъ каждому безъ мыла въ душу влѣзть. И есть у нашего села общественный лѣсъ. Раньше сдавали его кулаку, а теперь по душамъ раздѣлили, и всѣ получаютъ по сорока рублей за бревна. То онъ и злобствуетъ. Если же намъ открыть кредитное общество, съ кого же онъ будетъ сто на сто драть?

— Милуша даже меня бить похвалялся. Самъ здоровый, сажень ростомъ, да зять бывшій урядникъ. Могутъ поколотить, а у меня револьвера нема. Но только, если ножъ будетъ на столѣ лежать, я и ножомъ пырну.

— Вонъ въ селѣ Сердобинскомъ тоже сельскохозяйственное общество, шестьдесятъ членовъ. Что же вы думаете? Во время ярмарки подбили хулигановъ сдѣлать погромъ. Село большое, торговое; есть хулиганы. Конечно, и парни пристали выпивши. Полиція сперва посмѣивалась, пока разбивали лотки да карусель. А они потомъ за монополію взялись. Приставъ сталъ кричать, да было поздно. Ударили его самого доской по спинѣ, даже доска разлетѣлась, а онъ устоялъ. Стражника — камнемъ. Потомъ разнесли винную лавку…

— Такъ они всю эту штуку хотятъ на это общество свалить. Двухъ членовъ арестовали, которые и водки никогда не пьютъ, и по базару не ходятъ. Но, конечно, у полиціи на самомъ дурномъ счету.

— Теперь народъ въ безпокойствѣ, легко подбить на погромъ. Пожалуй, безъ скандала ни одна ярмарка не обходится. На прошлой недѣлѣ въ Мордовской-Горкѣ тоже ярмарка была. Пьяный мужикъ сталъ ломиться безъ билета въ балаганъ. Его вытолкали. Онъ задѣлъ лицомъ за проволоку и ободралъ себѣ щеку. Собралась толпа. Онъ пощупалъ щеку, а на рукѣ — кровь. — «А, говоритъ, пусть мы будемъ всѣ ровные», — да и мазнулъ сосѣда по лицу кровью, одного, другого… Урядникъ подошелъ — и его кровью, по лицу и по бѣлому кителю. Толпа кровь почуяла и всколыхнулась. Крикъ, бунтъ. Торговцы разбѣжались. Потомъ вернулись къ лоткамъ, а тамъ уже половина товара расхватана.

— Въ селѣ Кататрасѣ постановили чужихъ людей не допущать, поставили у села карантинъ. Въ селѣ Троекуровѣ приговорили газетъ не выписывать. Батюшка не велѣлъ, потому всѣ газеты врутъ. Газеты еретическій соблазнъ. Въ этомъ самомъ селѣ послѣ Цусимскаго боя служили благодарственный молебенъ за русскую морскую побѣду. Батюшка распорядился, а батюшка лучше знаетъ. Въ селѣ Красноярѣ постановили проѣзжихъ бить. Проѣзжалъ учитель на велосипедѣ. Искалѣчили его, теперь лежитъ въ больницѣ.

Помощникъ Чепурного по ветеринарной части, проще говоря, сторожъ при амбулаторіи, прибавляетъ новыя подробности.

— Въ Баклушиной кузнецъ попа обругалъ, а попъ въ набатъ ударилъ. Думали — пожаръ, прибѣжали, а попъ говоритъ: — Бейте этого кузнеца, онъ сана не почитаетъ. — А кузнецъ пьяный.

— А въ селѣ Лыкачевѣ, — начинаетъ опять Чепурной, — молодые крестьяне устроили сельско-хозяйственное общество, а батюшка организовалъ вольную пожарную дружину. Село торговое, большое, вся дружина изъ торговцевъ.

— Въ то воскресенье, — прибавляетъ сторожъ, — было у нихъ большое пьянство. Послѣ пьянства ударили въ набатъ, собрались человѣкъ двѣнадцать, поѣхали на бочкахъ по селу. А батюшка стоитъ на крыльцѣ, о косякъ опершись. Шатаетъ его… — Эта дружина, говоритъ, великое дѣло. Она всѣхъ крамольниковъ вздернетъ… Говоритъ: военное положеніе, нужны жертвы, будемъ вѣшать!..

— Потомъ собиралась ярмарка, пошелъ слухъ о бунтѣ. Торговцы послали за солдатами самовольно, а обществу не сказали. Пришли двѣ роты, офицеръ посылаетъ къ старшинѣ, чтобы выставить 45 подводъ на случай отъѣзда.

А старшина ни сномъ, ни духомъ. — «У насъ, говоритъ, все благополучно. Мы не звали воинскую силу». Такъ солдаты было ушли, но изъ вольной дружины Сокольниковъ и Еропкинъ догнали ихъ и упросили вернуться. Тутъ складку сдѣлали торговцы, устроили пиръ. А батюшку качали на креслѣ, съ рюмкой въ рукѣ, потомъ подняли вверхъ. Онъ ту же рѣчь сказалъ къ солдатамъ. — Здѣшнихъ крамольниковъ нужно искоренить!

— А молодежь озлилась, — прибавляетъ сторожъ. — Ночью у батюшки ворота дегтемъ вымазали…

— У нашихъ сосѣдей въ селѣ Сиротскомъ, — начинаетъ онъ опять — отецъ дьяконъ подъ окнами слушаетъ. Парни стали грозиться: — Поймаемъ, патлы острижемъ!

— А ну ихъ къ черту! — отрывисто говоритъ Чепурной. — Поѣдемъ на хуторъ.

Хуторъ, это — оригинальная затѣя части Верхорожскихъ крестьянъ. Семь семействъ изъ «сознательныхъ» соединились и составили хозяйственную артель. Эти семьи были изъ самыхъ бѣдныхъ, но послѣ основанія артели онѣ получили возможность снять въ аренду изрядный участокъ владѣльческой земли и основали артельный хуторъ. Хуторъ стоитъ въ сторонѣ отъ села, въ густомъ дубнякѣ. Онъ находится на замѣчаніи у начальства, и, прежде чѣмъ попасть туда, мы дѣлаемъ извилистый крюкъ, въ родѣ лисицы, путающей свои слѣды.

На хуторѣ, къ сожалѣнію, было мало народа. Большая часть мужчинъ была на полевой работѣ, кое-кто — на отхожемъ промыслѣ. Пять семействъ проживали въ селѣ въ собственныхъ избахъ, и только двѣ жили на хуторѣ. Впрочемъ, самъ основатель артели былъ на-лицо. Это былъ слѣпой съ дѣтства, и онъ не выѣзжалъ на поле. Ослѣпъ онъ отъ оспы, которая изрыла ему все лицо. Несмотря на эти рытвины, черты его не были лишены пріятности. Онъ былъ еще очень молодъ, тонокъ тѣломъ и производилъ впечатлѣніе какой-то одухотворенности. Говорилъ онъ тихо и медленно; его слѣпые глаза были постоянно закрыты, и казалось, что онъ обдумываетъ какія-то важныя мысли. Я давно замѣчалъ, что въ рабочей средѣ увѣчные часто пріобрѣтаютъ особую интеллигентность. Жизненная сила, освобожденная отъ мускульнаго труда, уходитъ въ голову и порождаетъ новыя мысли. Увѣчье отрываетъ отъ грубой матеріальной «радости бытія» и порождаетъ сосредоточенность и безстрастіе. При видѣ этого слѣпого учредителя новой артели мнѣ вспомнился другой слѣпецъ, именемъ Шендеръ Капоресъ, тоже ослѣпшій въ дѣтствѣ отъ оспы, который нѣкогда побирался въ маленькомъ литовскомъ мѣстечкѣ, а теперь, несмотря на слѣпоту, объѣзжаетъ весь околотокъ съ проповѣдью новаго слова и новой истины…

Слѣпой хозяинъ настойчиво приглашалъ насъ остаться на ночлегъ.

— Наши подъѣдутъ, поговоримъ. Вы разскажете намъ, что на свѣтѣ дѣлается!..

Мы отказались съ большимъ сожалѣніемъ. На третье утро мы должны были попасть въ Петровскъ на экономическій совѣтъ, а по дорогѣ хотѣли посѣтить еще три села.

— У насъ все сообща, — разсказывалъ мнѣ слѣпой — продукты, и деньги, и даже одежда. Напримѣръ, одинъ артельщикъ иконы пишетъ, другой — маляръ. Теперь работаютъ на сторонѣ, каждый мѣсяцъ сюда деньги посылаютъ. А трое здѣсь, около земли. Надѣльная у насъ земля по тридцаткѣ въ каждомъ полѣ, а арендованной — 45 десятинъ, (тридцатка обозначаетъ десятину въ 30 x 80 = 2,400 саженъ). — Надѣльная земля вовсе истощала, — разсказывалъ слѣпой: — Сей годъ на сѣмена не соберешь. А арендная родитъ…

— Седьмой артельщикъ у насъ — церковно-приходскій учитель. Запугали его батюшки, не похожъ на человѣка, а на зайца. И, напримѣръ, женили его 18-ти лѣтъ; жена каждый годъ рожаетъ; теперь ему 26 лѣтъ, а у него шесть человѣкъ дѣтей. Мы его изъ церковныхъ учителей взяли, опредѣлили его писцомъ къ страховому агенту. Теперь хотимъ изъ него человѣка сдѣлать. Онъ учиться очень охочъ, пусть готовится на настоящаго учителя.

— Мы рѣшили артелью, — продолжалъ слѣпой, — наемныхъ рабочихъ не брать, водки не пить и табаку не курить, и на молебны деньги не тратить. Отъ того болѣе батюшка и сердится на насъ. Колесо порядочное, а дохода причту нѣтъ.

— А женщины не ссорятся у васъ?

— А почто намъ ссориться? — весело отозвалась молодка, хлопотавшая у стола. — У насъ борщъ разный. А захотимъ — вмѣстѣ сольемъ.

— Мы дѣлимъ продукты по ѣдокамъ, — объяснилъ слѣпой, — а стряпаемъ разно, какъ случится: кто вмѣстѣ, кто порознь.

— Какъ же у васъ артель началась? — настаивалъ я.

— Вотъ я тебѣ разскажу, — предложилъ маленькій старичокъ, служившій намъ проводникомъ на опальный хуторъ. — У насъ въ селѣ два конца, Лозиноватый и Лозный. На Лозиноватомъ торговые мужики живутъ. А нашъ конецъ бѣдный, пятьдесятъ два двора. Но живемъ мы дружно, всѣ вообще. Напримѣръ, если тебѣ ѣхать надо, ты вышелъ и поймалъ сосѣдскую лошадь. А сосѣдъ твою. И хлѣбомъ помогали… Такъ у насъ идетъ въ родѣ артели. А на будущій годъ еще десять семействъ хотятъ къ нимъ вотъ присоединиться…

Слѣпой, однако, не далъ мнѣ продолжать вопросы. Ему хотѣлось поговорить на общія темы. «Что дѣлается на свѣтѣ? — приставалъ онъ, — скоро ли?.. И какъ другіе люди рѣшили дѣйствовать?.. Хотя на колѣнкахъ дополземъ до учредительнаго собранія. — сказалъ онъ въ заключеніе, — все равно отстать нельзя».

— А у васъ что дѣлается? — спрашивалъ я въ свою очередь.

— У насъ въ родѣ японской войны… — Слѣпой махнулъ рукой. — Покоряютъ насъ подъ нози супостатовъ. Ходу никакого нѣтъ. Кто ворохнется — бьютъ, въ холодную сажаютъ. Тутъ самые смиренные стали ожесточаться… Вонъ поѣдете по дорогѣ, заѣзжайте въ Крамаевку. Покоренное село…

II.

Въ усадьбѣ

Было десять часовъ вечера. Мы проѣхали верстъ сорокъ, но до «Покореннаго» села осталось еще тридцать. Ночь была лунная, погожая, но въ почтовой телѣжкѣ трясло немилосердно. Я запросилъ пардону и сталъ заговаривать о ночлегѣ.

— Если хотите, заѣдемъ къ Челищеву, — предложилъ мнѣ Чепурной, — его имѣніе близко.

Я встрѣчалъ Челищева въ городѣ на земскомъ собраніи; это былъ очень милый и либеральный землевладѣлецъ. Меня заинтересовало послѣ крестьянской избы заглянуть въ дворянскую усадьбу.

Мы свернули съ дороги и поѣхали узкимъ проселкомъ. Тотчасъ же показались перелѣски, указывавшіе на близость рѣки. Мы проѣхали греблю и мостъ и выѣхали вверхъ по довольно крутому подъему. Усадьба Челищева стояла на высокомъ берегу, надъ самой Медвѣдицей. Даже ночью можно было различить, что отсюда открывается великолѣпный видъ на зарѣчную степь. Прежніе помѣщики вообще умѣли выбирать мѣста для своего поселенія. Въ невѣрномъ лунномъ свѣтѣ широкая равнина какъ-будто переливалась тонкими и призрачными волнами. Поближе выступала темная полоса прирѣчнаго лѣса, и гдѣ-то далеко въ сторонѣ поблескивала свѣтлая черточка воды, — Богъ вѣсть, степное ли озеро, или неожиданный зигзагъ той же извилистой Медвѣдицы. Внизу подъ усадьбой дремало большое село, крытое соломой и зарывшееся въ темный и длинный оврагъ.

Окна господскаго дома были ярко освѣщены. Мы поднялись на веранду и постучали въ дверь, но намъ отворили не сразу. За дверью слышалось какое-то движеніе, раздавались поспѣшные шаги, передвигались стулья.

— Кто тамъ? — наконецъ, спросилъ неувѣренный голосъ. — Что нужно?

— Какого бѣса? — съ удивленіемъ сказалъ Чепурной. — Развѣ мы — разбойники?

Дверь, наконецъ, пріотворилась, и въ промежуткѣ показались двѣ мужскія головы и одна женская. Выраженіе у всѣхъ было довольно опрокинутое. Узнавъ насъ, хозяинъ принужденно засмѣялся и спряталъ въ карманъ какой-то блестящій предметъ.

— Какъ поживаете? — спросилъ Чепурной, внося свой чемоданчикъ.

— Пожаръ у насъ былъ, — сказалъ Челищевъ, — третьяго дня. Амбаръ сгорѣлъ и стогъ сѣна.

— А это — мой братъ, — прибавилъ онъ, указывая на толстаго старика, стоявшаго рядомъ, — изъ Закрайскаго уѣзда. Только-что пріѣхалъ предъ вами, часа два. У нихъ тоже пожаръ былъ, рига сгорѣла и соломы скирда…

У чайнаго стола сидѣло нѣсколько дамъ различнаго возраста.

— Скажите пожалуйста, — обратилась ко мнѣ жена второго Челищева, — вы все ѣздите… Что будетъ съ нами? Пожгутъ насъ или къ тому же побьютъ?

У нея было красивое породистое лицо, пышные волосы, чуть подернутые просѣдью. Лобъ и щеки были совсѣмъ молодые, безъ морщинъ, съ нѣжнымъ румянцемъ. Маленькія, тонко очерченныя ноздри нервно трепетали. Несмотря на сумятицу внезапнаго путешествія она была въ изящномъ дорожномъ туалетѣ съ большой соломенной шляпой и темными шведскими перчатками. По лицу ея можно было съ увѣренностью заключить, что жизнь ея протекла, не омраченная ни однимъ облачкомъ, и эти неожиданные пожары были для нея первой серьезной тревогой.

— Что будетъ съ нами? — повторила madame Челищева и даже привстала съ мѣста.

Эти люди бѣжали съ пожара, отъ нихъ еще пахло горѣлымъ. Они заговаривали съ незнакомыми со странной непринужденностью, какая является во время внезапныхъ катастрофъ.

— Другъ-друга будемъ убивать, — сказалъ второй Челищевъ, тяжело отдуваясь, — вотъ что будетъ.

— Какъ это? — подхватила его жена. — То-есть я и Анна Павловна будемъ другъ-друга убивать? За что же? — Она слегка улыбнулась хозяйкѣ, сидѣвшей напротивъ за самоваромъ.

— Никогда я не повѣрю, — воскликнула она опять, — чтобы въ нашемъ селѣ Первушинѣ наши собственные крестьяне, которые насъ съ дѣтства знаютъ, вдругъ пришли на насъ съ вилами и топорами. За что? Какое зло мы имъ сдѣлали?

— Луга у меня испольные, — мрачно сообщилъ первый Челищевъ, — ихъ косятъ исполу, такъ сей годъ крестьяне свою часть сейчасъ свезли. Потому, говорятъ, тебя будутъ жечь, грабить. Люди выходили изъ лѣсу, сказывали.

— Какіе люди, — быстро спросила madame Челищева, — агитаторы, студенты?

— Какіе тамъ студенты, — неохотно проворчалъ хозяинъ, — сами выдумываютъ.

— У меня двойная бѣда, — обратился, онъ къ Чепурному, — батраки забастовали. Вы знаете сами, содержаніе у меня лучше, чѣмъ у всѣхъ сосѣдей, ну и плата, какая обыкновенно, а они просятъ прибавки пятнадцать рублей на кругъ, и отдѣльныя квартиры, и еще съ резонами: — «Вы сами говорили, что нужно уважать человѣчество. Какое же человѣчество, чтобы семейные и холостые вмѣстѣ жили?..»

— А сосѣди косятся на меня, говорятъ, — я нарочно устраиваю стачки, чтобы подводить другихъ.

— Дерзкіе такіе стали, — жаловалась madame Челищева — пойдешь по деревнѣ, глядятъ тебѣ въ глаза, и никто не кланяется. Дорогу перестали уступать. Вотъ сюда ѣхали. Мы на тройкѣ въ тарантасѣ, а онъ пустой телѣгой прямо къ намъ подъ дугу оглоблей въѣхалъ. Распутывали потомъ. Что ему, трудно свернуть?.. Я была бы налегкѣ, тоже свернула бы…

Люди такъ устроены, что во всѣхъ общественныхъ смятеніяхъ прежде всего обращаютъ вниманіе на мелочи, на дерзкіе взгляды, скупые поклоны. Часть этихъ жалобъ г-жи Челищевой относилась, повидимому, къ тѣмъ же собственнымъ крестьянамъ изъ села Первушина, благомысліе которыхъ она только-что защищала. Впрочемъ и сама madame Челищева обнаруживала прогрессъ: она была готова и сама свернуть налегкѣ передъ крестьянами.

— Господи! — вырвалось у второго Челищева. — Хоть бы отъ правительства рѣшеніе вышло, выкупъ или что. Одинъ конецъ. Я бы отдалъ имѣніе и все, уѣхалъ бы въ Петербургъ, домъ купилъ бы.

— А мнѣ что дѣлать? — отозвался первый Челищевъ. — Другіе посылаютъ за военной силой, а я не могу. Батракамъ далъ прибавку. Косари пришли толпой съ косами, стали у крыльца, Анну Павловну до-смерти напугали, — далъ, косарямъ по 80 копѣекъ на день. Крестьяне пришли изъ-села — убавилъ имъ аренду. А урожай плохой. Сей годъ о доходѣ не думаю, только бы убытковъ не было. Бросилъ бы все, уѣхалъ бы заграницу; дочери надо на воды ѣхать, докторъ велѣлъ, но инвентарь куда? 2,000 овецъ, сотня головъ скота, — съ голоду поморятъ.

— А имѣніе-то, вѣдь, еще при Михаилѣ Ѳедоровичѣ нашему предку дано, боярскому сыну Ванькѣ Челяку…

— Отдайте имѣніе въ охрану сельскому сходу, — посовѣтовалъ Чепурной, — цѣло будетъ.

— А что вы думаете, — ухватился Челищевъ за эту новую мысль. — Объ этомъ надо подумать… Приказчику моему они велѣли уйти, — сообщалъ онъ дальше, — говорятъ: «Ты грубая скотина, уйди добромъ. Теперь я самъ за приказчика». Сталъ нанимать въ помощь одного изъ своихъ же крестьянъ. Грамотный мужикъ и толковый. — «Я, — говоритъ, — прежде стариковъ спрошу, разрѣшатъ ли».

— Я знаю, у нихъ бываютъ въ лѣсу сходы, — продолжалъ онъ задумчиво. — На послѣднемъ сходѣ приговорили меня не трогать и не жечь, кромѣ семи человѣкъ, которые не хотятъ подчиняться, все самые отчаянные люди. А теперь опять пожаръ. Для поджога много ли надо, — одной спички довольно.

— Какъ они села не подожгутъ? — полюбопытствовалъ я.

— Они выбираютъ такое время, безвѣтренное, — объяснилъ хозяинъ, — или чтобы вѣтеръ отъ села тянулъ. А помогать ихъ не дозовешься. «Намъ, — говорятъ, — нужно собственныя избы оберегать». Напримѣръ, на хуторѣ Сорокинѣ былъ пожаръ. Пріѣхалъ земскій начальникъ. «Отчего вы не помогали, вы, должно-быть, подожгли»? Такъ они взъѣлись на него: «Когда баринъ горитъ, ты къ намъ съ привязкой. А когда наше село горѣло четыре раза, отчего ты не ѣздилъ къ барину, не говорилъ: Ты поджегъ?.. Пошелъ отседова».

— Наши имѣнія перестали въ страховку брать, — сообщилъ Челищевъ. — Теперь сожгутъ, — нищимъ останешься.

Эти напуганные землевладѣльцы, готовые все бросить и уѣхать на теплыя воды заграницу, представляли какъ бы противовѣсъ моей завтрашней перспективы. Ибо на завтра мнѣ предстояло посѣтить покоренное село, гдѣ землевладѣльцы являлись воинствующей и побѣдоносной стороной.

III.

Крамаевка

Наша «явка» въ Крамаевкѣ была прямо въ сельское управленіе, къ старостѣ. Мы, однако, не поѣхали прямо. Сначала, передъ въѣздомъ въ село, мы подвязали колокольчикъ, потомъ заѣхали въ почтовую избу на другомъ концѣ села, а ужъ оттуда пошли пѣшкомъ въ управленіе. Признаюсь, въ то время всѣ эти предосторожности казались мнѣ излишними и даже немного театральными. Мнѣ представлялось, что мы играемъ въ какихъ-то заговорщиковъ на мирномъ деревенскомъ привольѣ. Балашовскій приставъ Сахаровъ заставилъ меня потомъ перемѣнить свое мнѣніе и убѣдиться въ реальности угрозъ, тяготѣющихъ въ русской деревнѣ надъ каждымъ простымъ статскимъ человѣкомъ.

Староста былъ высокій, рыжій мужикъ. Лицо у него было мрачное, суровые глаза, широкія скулы и скудная растительность на щекахъ. Все вмѣстѣ не было лишено тяжелой и своеобразной красоты. Это лицо почему-то показалось мнѣ уже знакомымъ.

— А я гдѣ-то васъ видѣлъ, — не удержался я, — но только не помню гдѣ…

— Не знаю, — протянулъ староста сомнительно. — Мы изъ Мордвовъ.

Я внезапно понялъ свое впечатлѣніе. Мнѣ приходилось уже встрѣчать такія тяжелыя мордовскія лица среди «сознательныхъ» крестьянъ на нижней Волгѣ. На всероссійскомъ съѣздѣ учителей народный учитель-мордвинъ выдавался своимъ суровымъ краснорѣчіемъ, и каждое слово его падало, какъ ударъ молота. Лицо этого учителя было чрезвычайно похоже на лицо сидѣвшаго передо мной мордовскаго старосты. Южная мордва вообще сильно отличается отъ сѣверной. Она составилась изъ разбойничьихъ шаекъ и бродячей вольницы, осѣвшихъ потомъ на мѣстѣ, и до сихъ поръ обладаетъ безпокойнымъ духомъ.

— Мордва выдумчива, — говорятъ про нее русскіе сосѣди, и даже грамотность этой мордвы выше нормальнаго уровня русской деревни.

— Ну, какъ у васъ дѣла? — задаю я первый обычный вопросъ.

— Да что, — угрюмо говоритъ староста, — въявѣ покорился народъ… Ну, а ужъ изъ-подъ руки чего будетъ, — онъ дѣлаетъ широкій жестъ, — только держись!..

— Нашей сознательной партіи еще не очень много, человѣкъ за сто, однако, будетъ. А другіе тоже тутъ, но еще не упрограммились, теперь доходятъ…

— А черная сотня есть у васъ? — спросилъ я подъ впечатлѣніемъ вчерашнихъ жалобъ.

Староста поднялъ огромный кулакъ и медленно покачалъ имъ въ воздухѣ.

— Какеи у насъ черныя сотни!.. — сказалъ онъ выразительно. — Мы имъ такую самотряску…

— Жалко, теперь рабочее время, — сказалъ староста, — народъ на полѣ… Я, впрочемъ, пошлю за рѣку и къ кузнецамъ. Соберемъ кое-кого.

Мы объяснили, что можемъ оставаться въ Крамаевкѣ не болѣе двухъ или трехъ часовъ.

— Ну, такъ я позову дѣда Лазаря. Онъ здѣсь у насъ. Изъ Хрѣновки пришелъ. Хрѣновка и Крамаевка были два парныя села, лежавшія другъ противъ друга черезъ рѣку. Одно изъ нихъ совершило «нарушеніе правъ», но покоренію, въ виду его спѣшности, подверглись вмѣстѣ оба села.

Черезъ минуту за дверью послышались кашель и шарканье лаптей, и въ комнату вошелъ дѣдъ, старый, загорѣлый и сморщенный, какъ-будто вырубленный изъ коричневаго древеснаго пня. Впрочемъ, держался онъ довольно бодро. Голова у него была косматая, словно вся поросла спутаннымъ сѣрымъ мохомъ, и маленькіе глазки сверкали изъ-подъ сѣдыхъ бровей, нельзя сказать, чтобы весьма дружелюбно.

— Чего тамъ, — ворчалъ онъ, усаживаясь на лавку. — Поди и этотъ смѣяться станетъ. Стаканники!..

— Какіе стаканники, дѣдушка? — спросилъ я, заинтересовавшись этимъ новымъ терминомъ.

Дѣдъ Лазарь коротко засмѣялся.

— Я ихъ все стаканниками называю, — сказалъ онъ, — которые съ пуговицами или при бляхѣ. Больно они охочи чужое вино стаканами пить, отъ послѣдняго сельскаго до самаго что ни на есть…

— А кто же надъ тобой, смѣялся, дѣдушка? — спросилъ я.

— Тяжбится наше общество объ лугѣ съ бариномъ Крошиньімъ, — началъ дѣдъ.

— Этотъ Крошинъ будетъ Матвѣй Филиппьевичъ, а отецъ его — Филиппъ Матвѣевичъ, а дѣдушка опять Матвѣй Филиппьевичъ. Такъ этотъ допрежній Матвѣй у нашего общества закосилъ лугъ. Тому прошло 60 лѣтъ невступно. Закосилъ и только. Ничего подѣлать не могли. Тогда, самъ знаешь, суды были тихіе. Теперь, какъ пошло въ народѣ безпокойство, стали наши общественные барина скучить: «Отдай лугъ назадъ!» Пріѣзжаетъ къ намъ все начальство. «Есть ли у васъ бумаги, документы, напримѣръ?» — «Документовъ, говорятъ, нѣту, а есть свидѣтели-старички, которые помнятъ: Лазарь Косой, это я то-есть, да Фифа Антипьевъ».

— А тебѣ сколько лѣтъ, дѣдушка? — полюбопытствовалъ я.

— Я-то еще не столько старъ, — сказалъ дѣдъ Лазарь, — мнѣ семьдесятъ девять лѣтъ, а Фифѣ въ позапрошломъ году сто минуло. Когда волю давали, у него ужъ внуки были… Но только я рѣчистѣе, — прибавилъ онъ просто. — А баринъ говоритъ: «Они слабоумные, чего ихъ и слушать». А я ему отвѣтъ далъ: «Если я слабоумный, давай на пятьсотъ рублей объ закладъ биться. Вынимай деньги. Буде я не сосчитаю, — вся ваша правда. А буде я пересчитаю, да въ карманъ положу, и ты тогда походи за мной». — А нашъ-то воинъ, земскій начальникъ, говоритъ: «На что самоуправничать, отчего вы не жаловались?..» — «Кому, говорятъ, жалиться. Къ тебѣ двери открыть — четвертной билетъ, закрыть — сотельная. У насъ, мужиковъ, кишокъ не хватитъ». Такъ прямо и сказали, да…

Я не имѣлъ времени продолжать свои разспросы. За окномъ раздался звонъ колокольчика, очевидно, болѣе смѣлаго, чѣмъ нашъ, и черезъ минуту въ избу вошелъ урядникъ съ пакетомъ въ рукахъ и съ шашкой черезъ плечо. Впрочемъ, ни староста, ни мой спутникъ не выказали особаго смущенія. Оба были люди мѣстные и поздоровались съ урядникомъ за руку, какъ старые знакомые. Только дѣдъ Лазарь насупился и даже отодвинулся отъ стола.

Урядникъ имѣлъ особенно молодцеватый видъ. Лицо у него было открытое, насмѣшливое, маленькая рыжеватая бородка и въ лѣвомъ ухѣ серебряная серьга, похожая на круглую заклепку.

— А, старый смутьянъ, — обратился онъ къ Лазарю, — все ходишь.

— Изволите видѣть, этакіе старые огарки всю бѣду сочинили. Что было при царѣ Горохѣ, все вспомнили. «Онъ, говорятъ, тогда самоуправно закосилъ, — это за шестьдесятъ лѣтъ, — надо и намъ такожъ, для права владѣннаго». Пріѣзжаетъ его высокородіе, господинъ исправникъ, они косятъ… Что, неправду я говорю? — обратился онъ къ Лазарю.

Старикъ молчалъ.

— У, нераскаянность! — засмѣялся урядникъ. — Что, спрашивалъ у мужиковъ, налущили имъ? Чешутся у нихъ спины?..

— У мужиковъ не чешутся, — хмуро сказалъ дѣдъ Лазарь, — они съ кольями были. Налущили-то бабамъ, да старикамъ, да одного дитенка потоптали.

— Слышите? — отнесся ко мнѣ урядникъ. — За такую ихнюю нераскаянность перво-на-перво забрали у нихъ на покосѣ двухъ лошадей, увели на барскій дворъ. Они шумъ сочинили, похватали косы, пали верхомъ, погнались за тарантасомъ. — «Стой, — кричатъ, — все равно не уйдешь». — Заскакали впередъ. — «Выходи, говорятъ, пріѣхали… Сейчасъ, молъ, съ сихъ мѣстъ посылай стражника за нашими лошадьми». А Ванька Кудлатый кричитъ исправнику: «Хочешь, я тебѣ вилками брюхо пропорю?» — Насилу отняли у него. И даже бабы поучаствовали, сказали: «Видишь, какое у него пузо гладкое. У нашего быка въ стадѣ такого пуза нѣтъ. Наѣлъ на нашихъ трешникахъ»…

— Что, хорошо это?.. — прибавилъ онъ насмѣшливо укоризненнымъ тономъ, настойчиво обращаясь къ старику.

Дѣдъ Лазарь упрямо тряхнулъ головой.

— Тоже кудлатый, — подмигнулъ мнѣ урядникъ на косматую гриву старика. — Кудлатые заворушились!..

— Конечно, пришлось привезти имъ науку изъ города. Земскій начальникъ созвалъ ихъ на сходъ. Говоритъ: «Снимите шапки». А они: «Самъ прежде сними. Ты одинъ, а насъ много». Тута баринъ Крошинъ заговорилъ съ ними: «Братцы!.. Будемъ по-братски!..» А передній отозвался: «Какой ты мнѣ братъ! У тебя земли не объѣхать, а у меня только подъ избой». — «Ахъ ты!.. Арестовать его!».. Ночью зачинщиковъ перехватали, тринадцать человѣкъ. На утро посадили ихъ на подводы, повезли. Восемь человѣкъ убѣгли. Прибѣжали въ Хрѣновку, опять сочинили шумъ. Кричатъ: «Идемъ отбивать нашихъ братей!»

— Что же вы думаете: побѣгли съ кольями, догнали. Говорятъ имъ драгуны: «Не лѣзьте», а они прутъ. Тутъ ихъ, конечно, пощелкали кнутиками. Изъ ихней партіи стали кричать къ драгунамъ: «Зачѣмъ насъ обижаете? У самихъ небось старики не ѣвши сидятъ!» А унтеръ говоритъ: «За своими смотрите! Не вашъ ли высокій, красноглазый, ночью принесъ списки, кого хватать»…

Староста во все время этого страннаго разговора держался въ сторонѣ и молчалъ. Но при этихъ словахъ урядника лицо его внезапно исказилось судорогой неумолимой ненависти.

— Что, кумъ, морщишься? — наметанный взглядъ урядника немедленно подхватилъ налету выраженіе его лица. — Не любишь?

— Вѣрите, — обратился онъ ко мнѣ, — у того красноглазаго уже сожгли ригу и полдвора… Гадина мужикъ, чертъ съ нимъ.

Староста опять помолчалъ.

— Можетъ и ваша правда, кумъ, — заговорилъ онъ неспѣшно. — Только одного я не понимаю. Хрѣновскіе сочинили шумъ. А крамаевскіе при чемъ? Ихъ за что щелкали?

— Гдѣ тутъ разбирать, — безпечно возразилъ урядникъ. — Пускай не попадаются по дорогѣ. Потомъ, должно-быть, всѣхъ разберутъ, — прибавилъ онъ въ утѣшеніе.

Мнѣ вспомнилось изреченіе католическаго монаха, сказанное еще во время альбигойскаго похода: «Бей всѣхъ кряду. На томъ свѣтѣ Господь разберетъ, кто правъ, кто виноватъ».

— И то сказать, — сентенціозно заключилъ урядникъ, — со смутьянами рядомъ живете, какъ самимъ смутьянами не прослыть…

— Все-жъ таки они пообмякли, — продолжалъ разсказывать урядникъ. — Какъ увезли зачинщиковъ въ другой разъ, больше двадцати человѣкъ, его высокородіе господинъ исправникъ опять созвалъ сходъ, однихъ стариковъ. Проморилъ ихъ часа четыре, потомъ вышелъ да какъ крикнетъ: «Становитесь на колѣни!» Они послушали, встали. «Нѣтъ, говоритъ, не прощу, ни за что не прощу»… Да еще цѣлый часъ продержалъ ихъ на колѣняхъ.

Дѣдъ Лазарь низко опустилъ свою косматую голову.

— А господинъ земскій начальникъ говоритъ: «Окружить бы ихъ со всѣхъ сторонъ да переполосовать всѣхъ кряду, тогда поумнѣли бы». А исправникъ говоритъ: «Я не могу васъ простить, а идите къ своему барину, станьте на колѣни передъ его крыльцомъ. Если онъ проститъ, то и я прощаю». Нечего дѣлать, пошли, стали на колѣни, стояли, стояли… Вышелъ Матвѣй Филиппьевичъ, стали торговаться. Онъ говоритъ: «Что взяли, привезите мнѣ обратно». А они отговариваются.

«Если такъ, — говоритъ, — то въ уплату за сѣно уберите мой хлѣбъ и траву, сколько осталось, скосите и свозите… Такъ, говоритъ, никому убытку не будетъ. У васъ, вѣдь, трудъ не купленный, еще сѣно вамъ даромъ осталось».

— Теперь и жнутъ и косятъ, потомъ повезутъ, — закончилъ урядникъ.

— Повезутъ, — подтвердилъ Лазарь, — только на чьи дворы, — вотъ въ чемъ разговоръ.

— Баринъ изъ части передумалъ, — сообщилъ староста, — половину хлѣба со счета сбросилъ. Теперь легче стало. Сѣно его тоже рублей триста стоило. — Онъ какъ-будто искалъ утѣшенія въ этомъ расчетѣ уменьшенныхъ убытковъ отъ предпріятія хрѣновскихъ «смутьяновъ».

— Нѣтъ, ты скажи, — снова началъ урядникъ, обращаясь къ Лазарю, — что вы о себѣ помышляете? Такая сила стоитъ, можно сказать, башня вавилонская, а вы что можете подѣлать противъ ней? Жалко васъ, слѣпые вы люди.

Лазарь внезапно поднялся съ мѣста и подошелъ къ порогу.

— Гришутка, — крикнулъ онъ, пріотворивъ дверь. — Поди-ка сюда, дай книжку-то, что даве читали.

Черезъ минуту дѣтская рука, принадлежавшая, должно-быть, мальчику лѣтъ 10-ти, просунула въ дверь тоненькую истрепанную листовку и тотчасъ же исчезла. Гришутка стѣснялся войти въ комнату къ большимъ. Лазарь со сосредоточеннымъ видомъ принесъ книжку и положилъ ее на столъ.

— Прочитай-ка, чего написано, — пригласилъ онъ урядника.

Это было одно изъ изданій «Посредника». И въ видѣ девиза на заглавномъ листкѣ было выведено: «Не въ силѣ Богъ, а въ правдѣ».

На столѣ появился самоваръ и далее бутылка водки. Староста молча налилъ три большія рюмки. Въ отношеніяхъ этихъ людей не все для меня было одинаково ясно. Староста и урядникъ называли другъ друга кумовьями. Въ рѣчахъ урядника рядомъ съ насмѣшкой и укоризной проскальзывали своеобразныя соболѣзнующія нотки, и даже самъ «старый смутьянъ» Лазарь, хотя хмурился, но не прекращалъ разговора и не уходилъ прочь.

Урядникъ съ видимымъ удовольствіемъ выпилъ первую рюмку; спутникъ мой сдѣлалъ то же самое. Я отказался наотрѣзъ, и моя рюмка перешла къ старому Лазарю, который послѣ нѣкоторыхъ отнѣкиваній не устоялъ противъ соблазна. Староста ничего не пилъ, но немедленно налилъ опустѣвшія рюмки.

Послѣ четвертой рюмки урядникъ перешелъ съ насмѣшливаго тона на меланхолическій.

— Живите, какъ знаете, — бормоталъ онъ, — красные ваши пѣтухи и куры. Мое дѣло низенькое, мое дѣло — сторона!..

Странно было слышать такія низенькія рѣчи отъ этого высокаго, виднаго человѣка.

Старикъ неожиданно всхлипнулъ:

— Внучка жаль, — сказалъ онъ въ объясненіе, — Петюшку… Что онъ теперь дѣлаетъ?..

— Ничего ему не станется, — утѣшалъ его урядникъ. — Мѣсяцъ отсидитъ, такой же выйдетъ. Еще растолстѣетъ на даровыхъ хлѣбахъ.

Дѣдъ Лазарь горестно качалъ головой.

— Мнѣ говорятъ, зачѣмъ служишь, — заговорилъ урядникъ о своемъ, — а куда я пойду? Кто меня возьметъ? Въ головѣ у меня немного, только руки крѣпкія да грудь, а жалованье доброе, почетъ, водка…

Онъ на мгновеніе улыбнулся своей прежней насмѣшливой улыбкой. Угощеніе, повидимому, имѣло въ виду не только родственное радушіе, но также и общественное положеніе гостя.

— Еще, говорятъ, опасно, — продолжалъ урядникъ, — а по моему за такія деньги даже мало. Вы возьмите, напримѣръ, на заводѣ: слесарь каждый день лазіетъ въ котелъ, заклепки набиваетъ, за двадцать рублей. Подвергаетъ свою жизнь опасности, смерть у него, можно сказать, на носу. А мнѣ что?.. Глупости все!..

Этому разсужденію нельзя было отказать въ логичности. Оно показывало только, какъ въ сущности мало значенія имѣетъ чувство страха на этомъ жестокомъ, слѣпомъ, кровавомъ, войнолюбивомъ свѣтѣ.

Старикъ Лазарь охмѣлѣлъ. «Умирать пора, — заявилъ онъ внезапно. — Пожили, довольно»…

— Поживи съ нами еще, дѣдушка, — упрашивалъ урядникъ такимъ тономъ, какъ-будто возможность продолжить свое существованіе на бѣломъ свѣтѣ всецѣло зависѣла отъ доброй воли старика.

— Эхъ, Иванъ Петровъ, — возразилъ старикъ снова, — умирать не страшно. А только предъ смертью хотя бы я одинова кому-нибудь трехрожки въ мягкое всадилъ.

Староста усиленно пилъ чай и молчалъ. Рядомъ съ этой разнокалиберной компаніей онъ выглядѣлъ, какъ будто часовой, который ожидаетъ своей смѣны, чтобы снова выйти на свѣжій воздухъ.

IV.

Совѣщаніе въ Петровскѣ

Засѣданіе экономическаго совѣта при земской управѣ открылось при довольно торжественной обстановкѣ. За столомъ сидѣли земцы, члены управы, гласные, въ томъ числѣ даже одинъ земскій начальникъ, два агронома, докторъ, ветеринарный врачъ. Кругомъ на стульяхъ и скамьяхъ размѣстились делегаты, уполномоченные отъ сельскохозяйственныхъ обществъ и просто приглашенные въ качествѣ свѣдущихъ людей. Повѣстки о засѣданіи были разосланы на спѣхъ и сначала управа опасалась малолюдства. Кромѣ того, деревенская страда была въ полномъ разгарѣ и можно было предполагать, что часть приглашенныхъ поневолѣ останется дома. Тѣмъ не менѣе, опасенія эти не оправдались. Делегаты стали являться съ шести часовъ утра. Многіе были немытые, въ пыли, прямо съ дороги. Они получили повѣстки слишкомъ поздно и ѣхали всю ночь, чтобы попасть во время на засѣданіе. Двое пришли пѣшкомъ за шестьдесятъ пять верстъ. Нѣсколько человѣкъ явились безъ приглашеній; они представляли полномочія и настойчиво просили допустить ихъ къ участію въ совѣтѣ.

Глубина залы была переполнена публикой. Впереди сидѣли мѣщане, нѣсколько купцовъ, аптекари. Группа земскихъ служащихъ стояла у дверей. Сзади толпились крестьяне. Ихъ было много, человѣкъ до двухсотъ. День былъ воскресный и половина базара, отторговавшись, вмѣсто того чтобы отправиться въ чайную, собралась сюда послушать, о чемъ будутъ говорить на совѣтѣ.

Въ залѣ было довольно темно и публику было плохо видно. Одинъ разъ въ заднихъ рядахъ произошло небольшое смятеніе, но оно тотчасъ же улеглось. Я послѣ узналъ, что смятеніе произвелъ гороховый спектръ, проникшій, вслѣдъ за толпой въ открытыя двери. Судя по описанію, это былъ наивный провинціальный призракъ «явно секретнаго» вида. Довольно сказать, что изъ подъ штатскаго пальто у него выглядывали синіе суконные штаны съ форменнымъ кантомъ. Недвусмысленный ропотъ его сосѣдей заставилъ его тотчасъ же очистить позицію и возвратиться вспять.

Зато фигуры уполномоченныхъ ясно выступали предъ нами по тремъ сторонамъ стола. Почти всѣ были одѣты довольно бѣдно. У многихъ сапоги были съ изъяномъ и одежда въ заплаткахъ. По деревенскому опредѣленію: — «Тѣ, что съ дырками, — хулиганы. А „сознательные“ изъ тѣхъ, что съ заплатками». — Молодежь щеголяла въ короткихъ пиджакахъ и бѣлыхъ косовороткахъ съ кожанымъ поясомъ, что составляетъ посильное народное подражаніе бѣлымъ воротничкамъ культурныхъ классовъ. Руки у нихъ обросли мозолями и были тверды, какъ желѣзо. Ихъ щеки были обвѣтрены и шеи сожжены дотемна отъ работы подъ солнцемъ и открытымъ небомъ. За то лица у нихъ были молодыя, славныя; открытые взгляды, полные пробужденнымъ сознаніемъ и напоминавшіе учащуюся молодежь. Не даромъ молодое крестьянство настойчиво называетъ себя «сознательной партіей».

Большинство уполномоченныхъ все-таки принадлежало къ среднему возрасту. У нихъ были широкія бороды, нерѣдко подернутыя просѣдью, суровые глаза и лобъ въ морщинахъ.

Предсѣдатель земской управы открылъ собраніе. Изъ всѣхъ присутствовавшихъ здѣсь «господъ» это былъ безспорно самый замѣчательный. Богатый землевладѣлецъ и безкорыстный народникъ, Александръ Петровичъ Челищевъ, въ теченіе всей своей сорокапятилѣтней жизни не имѣлъ никакого другого интереса, кромѣ земской работы и культурнаго роста деревень. Александръ Петровичъ былъ тщедушенъ, хилаго здоровья и не имѣлъ семьи и никакой личной жизни. Какъ многіе другіе, онъ началъ свою карьеру съ исканія подвиговъ. Для этой цѣли двадцать пять лѣтъ тому назадъ онъ бросилъ свое имѣніе и уѣхалъ въ Новгородскую губернію народнымъ учителемъ, въ глухой деревнѣ и на пятнадцатирублевомъ жалованьи. Въ первые шесть мѣсяцевъ ему пришлось вынести много нападокъ и назойливыхъ приставаній. У Александра Петровича былъ и остался тихій голосъ и неистощимо кроткій нравъ, а начальство въ деревнѣ, какъ водится, было грубое. Потомъ ближайшее начальство узнало объ имущественномъ цензѣ бѣднаго учителя. Начался періодъ лести, смѣнившійся опасливымъ наблюденіемъ. Раньше первой годовщины явилась отставка, и Челищеву пришлось ѣхать обратно. Съ тѣхъ поръ Александръ Петровичъ работалъ преимущественно въ предѣлахъ родного округа и опираясь на свое независимое матеріальное положеніе. Онъ былъ очень популяренъ среди крестьянъ, и его ровный и корректный характеръ внушалъ уваженіе даже буйнымъ охранителямъ изъ мелкопомѣстныхъ дворянъ и черносотенныхъ мелкихъ торговцевъ.

Я съ интересомъ ожидалъ начала преній. На очереди для обсужденія стоялъ вопросъ о коопераціяхъ, — о пользахъ и нуждахъ сельско-хозяйственныхъ, кредитныхъ и сберегательныхъ обществъ Петровскаго уѣзда. Въ послѣдніе десять мѣсяцевъ мнѣ пришлось присутствовать на многихъ интеллигентныхъ собраніяхъ. Нѣкоторыя хватали быка за рога и прямо переходили къ новому вопросу, другія, смотря по обстоятельствамъ времени и мѣста, начинали плясать менуэтъ отъ довольно далекой печки. Помнится, было одно собраніе духовыхъ музыкантовъ, которое отъ вопроса о кларнетахъ перешло къ свободной композиціи, а потомъ уже къ четырехчленной формулѣ. Мнѣ было любопытно наблюдать, насколько спѣлись между собой эти простонародные ораторы и какъ они разыграютъ свою очередную симфонію.

Предсѣдатель сказалъ только нѣсколько словъ, а изъ числа деревенскихъ делегатовъ записалось уже десять человѣкъ. Это былъ ихъ день, они торопились высказаться, и не хотѣли ждать ни минуты.

Первый ораторъ, дѣйствительно, заговорилъ о пользѣ коопераціи: — разумные люди должны жить въ складку и помогать другъ другу. Одинокое поле ржа выѣстъ. Надо намъ заводить побольше обществъ и отбиваться отъ притѣснительства купцовъ…

Но въ слѣдующей рѣчи уже стали прорываться характерныя бытовыя ноты.

— Общество мы завели, а собираться не можемъ, — жаловался ораторъ. — У нашихъ враговъ мы, какъ бѣльмо на глазу. Распускаютъ про насъ развратные слухи, обзываютъ насъ дѣтьми сатаны.

— Священникъ упрекаетъ: «смотрите, это латинство какое-то зашло, что-то иностранное!» Отчасти вмѣсто слова Божія говорятъ про насъ проповѣди! Къ примѣру, я одну на бумажку списалъ: — Завелись люди, которые зачитались до безумія и въ своемъ сумасшествіи говорятъ разныя глупости, что будто не нужно бояться старшинства. Вы отъ нихъ избѣгайте, молю васъ, не ради выгодъ моихъ, а ради спасенія вашихъ душъ отъ геенны огненной. Вотъ они говорятъ, что попы у васъ просятъ. Какое имъ дѣло, не ихъ грѣхъ, да и не вашъ, а поповъ. Потому въ писаніи сказано: «Если кто сниметъ съ тебя ризу, отдай ему и рубашку», а значитъ, если попъ проситъ пятерку, ты по закону долженъ дать ему десятку, а грѣхъ не твой, а поповъ…

Первыя волны пробѣжали по собранію. Молодой человѣкъ съ сердитымъ лицомъ и горящими глазами вскочилъ съ мѣста.

— Я учитель грамоты въ моемъ родномъ селѣ, — быстро заговорилъ онъ, — научите, какъ мнѣ жить! Кричатъ на меня, топаютъ ногами. Заикнешься словомъ, — «молчать, не разсуждать!» Намедни, далъ я мальчику книжку, философа Эпиктета. Стражникъ ее отобралъ. — «Эта книжка недозволенная!.. вотъ сказано: не покланяйся тельцу!» — «Ну такъ что же, говорю, это хорошо, дай Богъ всѣмъ! — Нѣтъ, говоритъ, какой телецъ, можетъ, это укоръ церкви?… Или говоритъ: никого не нужно бояться. Это значитъ и полиціи не нужно бояться»…

Предсѣдатель звонитъ въ колокольчикъ, требуя соблюденія очереди.

— Господи, — выкрикиваетъ учитель, — когда уберутъ это мучительство? Поступаютъ съ нами, какъ въ завоеванной странѣ… — Голосъ у него дрожитъ, руки сжимаются. Онъ принадлежитъ къ составу новой деревенской интеллигенціи, которая всплываетъ на поверхности крестьянства въ послѣднія десять-пятнадцать лѣтъ. Эти люди терпятъ двойное гоненіе: и какъ податныя единицы, и какъ строптивые козлища, и жизнь для нихъ стала совершенно невыносимой.

Слѣдующій очередной ораторъ начинаетъ съ самообвиненія.

— Можно ли намъ заводить общества, — спрашиваетъ онъ, — мы живемъ въ невѣжествѣ, въ разноту. Общества наши распадаются отъ нашей темноты. Другъ другу нѣтъ довѣрія. Только оснуютъ, годъ простоитъ и развалится. Одинъ другому на руки смотритъ.

— Мы упущенные, опозданные люди, — заключаетъ онъ. — Надо хоть молодежь просвѣтить, чтобы не были такіе тумаки, какъ мы.

Этотъ ораторъ затронулъ первое больное мѣсто современной деревни, — недостатокъ образованія. Нѣсколько человѣкъ въ разныхъ углахъ зала требуютъ слова.

— Зачѣмъ заграждаютъ намъ науку? — кричитъ маленькій лысый человѣкъ съ нервнымъ лицомъ. — Я дѣтей своихъ ненавижу, за то что они невѣжи…

— Зачѣмъ ограничиваютъ программу, — кричатъ въ другомъ углу, — пусть будетъ ограничено въ меньшемъ, а не въ большемъ. Что больше, за то спасибо наше…

— Другимъ людямъ можно книжки читать. Насъ крестьянъ усчитываютъ на книгахъ. Чего они боятся, Богъ ихъ знаетъ. Даютъ намъ пустяки, сказки…

— Сдѣлать постановленіе, — предлагаютъ съ разныхъ сторонъ. — Религія свободна, свобода цензуры… Слобода слова и печати.

Они произносятъ не совсѣмъ правильно, но это ничему не мѣшаетъ. Выразительность терминовъ и лозунговъ оттого нисколько не уменьшается. Въ ихъ сердцахъ слишкомъ много страсти, въ настроеніи — электричества, а въ сердцѣ — негодованія.

— А какъ намъ учиться? — снова заявляетъ лысый. — Только кулакъ, если зашибетъ сотню или двѣ, начнетъ эксплуатировать, то и учитъ своихъ дѣтей. А крестьянину бѣда. Даже керосину нѣтъ, чтобы заняться мальчику…

Старшина мордовского села Кашмасъ, высокій, рыжій, съ лохматой бородой, возвращается къ коопераціи и попутно задѣваетъ новую тему.

— Коопераціи — вещь хорошая, — говоритъ онъ, — но гдѣ ихъ примѣнять.

— У меня надѣлъ одна десятина въ восьми разныхъ мѣстахъ, по двѣ съ половиной сажени. Гдѣ тутъ ворочаться? Надо, чтобы вся земля была въ кучкѣ. Надо прибавить намъ земли, полегчить народъ.

— Зачѣмъ мнѣ общественная лавка, — разсуждаетъ мордвинъ, — когда купить не на что. Денегъ у меня полтинникъ, не стоитъ лавку заводить. Если плугъ пріобрѣсть, что имъ пахать? — земли нѣтъ. За что ни хватись… Банкъ завести, изъ банку брать будемъ, а отдавать чѣмъ? Не оттого ли просходятъ всякіе аргарные безпорядки?.. — Онъ произноситъ аргарные вмѣсто аграрные. — Если у насъ не будетъ увеличенія земли, никакія коопераціи не помогутъ…

Начинается вавилонское столпотвореніе. Мордвинъ задѣлъ за самую чувствительную струну.

Лысый делегатъ быстро протискивается къ столу. Онъ дождался своей очереди въ наиболѣе подходящую минуту и теперь онъ можетъ говорить, не опасаясь предательскаго колокольчика.

— Я практикантъ жизни, — начинаетъ онъ, — я человѣкъ трезвый. Никто не скажетъ, что я развратно живу. Каждую копейку завязываю въ девять узловъ. Что подѣлаешь? Мой отецъ понималъ, что неученые больше уважаютъ родителей, а мы понимаемъ, что наши дѣти одубѣютъ, какъ и мы одубѣли, но какъ ихъ исправить? Я чѣмъ живу, все изъ лавочки таскаю. Надо заработать четвертакъ, это стоитъ трудовъ. Пока рубль добуду, а дыра на полтора. Такъ я завертѣлся, заведу какихъ-нибудь курешекъ пятокъ, а яички другому продаю. Самъ кушать не могу, въ царствіи небесномъ покушаю. Недоимка на мнѣ, начальство теребитъ, а платить нечѣмъ. Такъ и кружусь, голову теряю. Дѣти мои на меня негодуютъ. Потому щи постныя, вода особо, квасъ особо, капуста особо, а заправить нечѣмъ. Гдѣ свинья лежитъ, тутъ мы тюрю хлѣбаемъ. Если каша уродится, такъ она безъ масла. А масло на базарѣ. А намъ снятое молоко хуже воды. Вѣчно гадаемъ, абы только свести конецъ съ концомъ.

Лысый говоритъ безъ конца. Въ рѣчи его проскакиваютъ все новые образцы и житейскіе примѣры. Наконецъ, другіе начинаютъ роптать. Они тоже хотятъ говорить. — Пусть примутъ мѣры, — заканчиваетъ лысый. — Я вполнѣ увѣренъ, что если такъ останется, то вся Россія пойдетъ врозь.

Слово переходитъ къ делегату села Супровскаго. Это высокій мужикъ съ умнымъ взглядомъ и рѣшительнымъ выраженіемъ лица. — Русская земля стоитъ на трехъ китахъ, — начинаетъ онъ, — голодъ, невѣжество, безправіе. Всѣхъ страшнѣе третій китъ… Надъ нами гнетъ хуже татарскаго ига. Ни одинъ жомъ на маслобойномъ заводѣ не давитъ такъ. У насъ прежде было меньше полиціи, а порядокъ устройства былъ получше. Теперь насъ затянули, какъ тугую супонь. Позавидовали нашему нищенскому куску, суму забрали и веревочку оторвали. Какъ теперь жить, все намъ запрещено. Только одно дозволено: дѣтей плодить нищихъ. Лучше бы то запретили…

Во всѣхъ концахъ залы подымается необычайный шумъ. Предсѣдательскій колокольчикъ безсиленъ. Одинъ предлагаетъ одно, другой другое. Лысый говорунъ предлагаетъ перенести обсужденіе всѣхъ вопросовъ на сельскіе сходы. — Мало этого, — заявляетъ нестарый мужикъ угрюмаго вида, до сихъ поръ державшійся на заднемъ планѣ. — На сельскомъ сходѣ участвуютъ люди старые, которые прожили свою жизнь и думаютъ только о могилѣ и о царствіи небесномъ. Для молодыхъ людей тамъ нѣтъ мѣста. Тысячи людей просыпаются отъ шелеста вѣтра. Новое вино надо вливать въ новые мѣхи, надо устроить новое крестьянское общество… Я былъ мальчикомъ, думалъ учиться, но не вышло по-моему. И я сказалъ себѣ: Болото меня стало засасывать. Я останусь въ этой тинѣ и сглажусь. Но въ пятнадцать лѣтъ люди перемѣнились. Весной пахнуло на нихъ. Мы дадимъ возможность этому новому народу выйти изъ желѣзныхъ рамокъ. Пусть Петровское земство будетъ повивальной бабкой нашего новаго союза.

Шумъ увеличивается. Всѣ говорятъ, говорятъ. Лысый делегатъ требуетъ слова уже въ восьмой разъ. — Садись, — кричатъ ему протестующіе голоса. — Господинъ предсѣдатель, пусть онъ перестанетъ. — Предсѣдатель звонитъ въ колокольчикъ и объявляетъ перерывъ.

Нѣкоторые изъ интеллигентныхъ членовъ совѣщанія чувствуютъ себя не совсѣмъ ловко. Они похожи на курицу, высидѣвшую утиныя яйца. Страсти собранія слишкомъ разгорѣлись. Эти люди заговариваютъ объ умѣренности и начинаютъ вырабатывать рядъ среднихъ «пріемлемыхъ» постановленій.

Въ дешевой чайной напротивъ собрались всѣ главные ораторы собранія. Они тоже вырабатываютъ рядъ постановленій и вкладываютъ въ ихъ редакцію все свое возбужденіе. Собраніе открывается черезъ два часа. Лидеръ умѣренной группы взываетъ къ разсудительности и предлагаетъ принять «практическую формулировку».

Начинаются новыя пренія. Къ изумленію «умѣренныхъ интеллигентовъ» нѣкоторые изъ самыхъ яркихъ ораторовъ собранія, перейдя на практическую почву, стали весьма осторожны. Близкій товарищъ неукротимаго учителя грамоты заявляетъ, что считаетъ необходимымъ существованіе консервативной партіи. Изъ равновѣсія двухъ партій создается государственная жизнь. Супровскій делегатъ отстаиваетъ выкупъ помѣщичьей земли. — Нельзя безъ выкупа, доказываетъ онъ, — помѣщики намъ тоже не виноваты. Будущее народное собраніе должно это предусмотрѣть.

Группа, засѣдавшая въ чайной, предлагаетъ заслушать свой проектъ формулы. Его мотивировка написана тѣмъ же красивымъ, сильнымъ, оригинальнымъ, образнымъ языкомъ, какимъ говорили деревенскіе делегаты.

— Мы родились и воспитались въ крестьянствѣ, никакихъ промысловъ, кромѣ земледѣлія, не знаемъ и не въ силахъ вести, такъ какъ для этого у насъ нѣтъ капиталовъ.

— Земледѣліе должно насъ кормить. Оно должно дать намъ возможность скопить копейку на черный день, на голодный годъ, или когда придется свадьбу сыграть, или сына въ солдаты отдать. Съ нея же мы подати платимъ, свое сельское начальство и судъ содержимъ, духовенству за требы даемъ, церкви, больницы и школы строимъ, дороги содержимъ и, что самое главное, косвенные налоги на своихъ плечахъ выносимъ. Весь акцизъ на вино, спички, керосинъ, чай, сахаръ, собирается по большей части на насъ. Сотни милліоновъ рублей должны мы выжать изъ земли, чтобы удовлетворить государственныя нужды.

— Однако земли у насъ столько, что мы не въ силахъ жить на ней даже впроголодь. У крестьянъ нѣтъ выгоновъ для скота, нѣтъ сѣнокоса, нѣтъ лѣса для топлива, нѣтъ водопоевъ, нѣтъ никакихъ угодьевъ. Всѣ угодья либо казенныя, либо удѣльныя, либо монастырскія, либо дворянскія и купеческія.

— Годъ отъ году становится все хуже жизнь, а дѣться некуда.

Мы пробовали посылать ходоковъ въ Сибирь, но тамъ всѣ лучшія земли принадлежатъ кабинету его Величества и казакамъ, почему заграждены для переселенцевъ. Другія земли отводятся помѣщикамъ, которыми хотятъ обогатить Сибирь, какъ и Россію.

Вотъ какъ живется намъ при малоземельи, но не лучше приходится намъ и отъ безправія. Надъ нами столько начальства, что мы не знаемъ подчасъ, кого больше бояться. Мы не знаемъ, кто именно и для чего ихъ столько поставилъ, но видимъ, что начальниковъ надъ нами больше, чѣмъ надзирателей надъ арестантами въ тюрьмѣ. Точно мы, крестьяне, такіе большіе преступники!.. Всѣ начальники на насъ кричатъ, ругаются, грозятъ тюрьмой, плетью, нагайкой и воинской силой. Законъ у нихъ одинъ: палка. Въ обращеніи къ намъ у нихъ имѣется одно только ласковое слово: дай.

— Земскій начальникъ и становой, исправникъ и губернаторъ, даже наше выборное начальство, старшины и старосты, даже священники, призванные быть пастырями церкви Христовой, и они измываются надъ нами, потому что нашей мірской воли нѣтъ надъ нами никакой. Вся воля въ рукахъ чиновниковъ и высшихъ сословій.

— Мы строимъ школы, тратимся на нихъ, чтобы научить нашихъ дѣтей. Мы хотимъ, чтобы наши дѣти черезъ школу узнали, гдѣ правда, но чиновники назначаютъ намъ учителей противъ нашего желанія, которые забиваютъ ребятамъ голову всякимъ соромъ вмѣсто науки, запрещаютъ имъ читать хорошія книжки и хоронятъ отъ нихъ правду.

— Мы составляемъ изъ себя приходы церкви Христовой и с правиламъ вѣры имѣемъ право выбирать себѣ пастыря. Намъ же назначаютъ чужихъ священниковъ, которые берутъ съ насъ безбожные поборы, шпіонятъ за нами, смущаютъ насъ непотребными проповѣдями, сѣютъ смуту и соблазнъ, а мы не можемъ даже на нихъ жаловаться.

— Намъ запрещаютъ читать хорошія книги и газеты, даже и цензурныя.

— Мы не знаемъ, куда идутъ собираемые съ насъ налоги, не знаемъ, кто и какъ ихъ расходуетъ, потому что предъ нами никто не учитывается. Если же мы почему либо не угодили во время заплатить ихъ, надъ нами насильничаютъ.

— У насъ нѣтъ праваго суда. Когда же надъ нами чинятъ произволъ, то защитниковъ у насъ нѣтъ. Когда же мы рѣшаемся возстановить наши попранныя права, на насъ шлютъ войско, грозятъ смести насъ съ лица земли, бьютъ плетьми.

— Бьютъ насъ наши же сыновья и братья, которыхъ мы съ воплями и стонами отрываемъ отъ семьи и посылаемъ для защиты отечества. Ихъ научаютъ бить своихъ кровныхъ, своихъ братьевъ, а защитить отечество отъ враговъ они не научены.

— Такъ дальше продолжаться не можетъ. Мы находимъ необходимымъ высказаться по совѣсти, по Божьи, что порядки въ нашей землѣ нужно измѣнить.

— Нужно, чтобы землей управляли не высшіе чиновники изъ высшихъ сословій, а выборные люди изъ всего народа.

— Всѣ кому исполнилось гражданское совершеннолѣтіе, мужчина ли, женщина ли, какой бы вѣры кто ни былъ, какимъ бы языкомъ кто ни говорилъ, должны выбирать изъ себя уполномоченныхъ для управленія землей. Выборщики должны быть всѣ равны, и богатый и бѣдный, и ученый и темный.

— Подавать голоса должны тайно шарами или закрытыми конвертами, чтобы не было насилій и подкуповъ. Выборные люди должны издавать равные для всѣхъ законы и слѣдить, какъ тратятся народныя деньги.

— Всѣ дѣла, которыя ведетъ теперь мѣстное начальство, должны быть переданы въ руки мѣстныхъ правленій, члены которыхъ будутъ избираться общимъ голосованіемъ и передъ народом учитываться.

— Постоянное войско надо распустить и замѣнить народнымъ ополченіемъ, для чего обязать каждаго мужчину изучать военную науку у себя дома, въ свободное отъ работъ время. Мы думаемъ, что народное ополченіе въ случаѣ войны сумѣетъ защитить родину не хуже теперешней арміи.

— Народу должно быть дано право собираться и свободно говорить обо всемъ, о дѣлахъ государственныхъ, общественныхъ и другихъ.

— На книги, газеты и журналы не должно быть никакой цензуры, ибо отъ нея одинъ вредъ, и затемнѣніе.

— Необходимо, чтобы за всѣ преступленія судилъ судъ присяжныхъ, а безъ суда чтобы не смѣли никого держать подъ арестомъ больше одного или двухъ дней.

— Нужно, чтобы подати съ народа собирались не такъ, какъ теперь, акцизомъ да пошлинами, да съ мужиковъ и бѣднаго народа. Напротивъ, надо брать налогъ процентами чистаго дохода, и чѣмъ дохода больше, тѣмъ процентъ долженъ быть выше.

— Также всякій, кто получаетъ большое наслѣдство, пусть платитъ съ него большой налогъ, ибо онъ получилъ богатство, которое не зарабатывалъ.

— Нужно, чтобы не было никакихъ притѣсненій въ дѣлахъ вѣры и молитвы, ибо по ученію Христа не дѣло христіанскихъ людей преслѣдовать другихъ за вѣру.

— Точно такъ же въ нашей православной церкви священники и архіереи должны выбираться и смѣщаться прихожанами.

— Нужно, чтобы образованіе народа было безплатное, для всѣхъ равное и при большой матеріальной помощи со стороны государства.

— Наконецъ, самое главное, что необходимо сдѣлать возможно скорѣе, это устранить нашу кабалу, остановить разореніе. Кабала развилась оттого, что рядомъ съ крестьянами-землепашцами живутъ собственники-землевладѣльцы, богатѣющіе отъ крестьянскаго труда, благодаря беззаконному праву собственности на даръ Божій — землю, указанную Создателемъ во владѣніе тому, кто въ потѣ лица своего снѣдаетъ хлѣбъ свой.

— Необходимо всѣ земли въ Россіи отобрать отъ частныхъ собственниковъ, кто бы они ни были, и отдать ихъ въ пользованіе земледѣльческимъ обществамъ съ тѣмъ, чтобы земля дѣлилась по душамъ между землепашцами — собственниками, обрабатывающими ее своими трудами.

— Только послѣ того, какъ исполнится все нами намѣченное, начнется въ Русской землѣ житье сносное и народъ сможетъ выбиться на правильный путь. Если же этого не будетъ, то родинѣ нашей грозятъ большія бѣды.

— Для проведенія изложенныхъ началъ въ жизнь и устройства на нихъ жизни нашего отечества признаемъ необходимымъ немедленный созывъ Учредительнаго Собранія на основѣ всеобщаго, равнаго избирательнаго права съ прямой и тайной подачей голосовъ.

— Для борьбы за эти реформы учреждаемъ крестьянскій союзъ Петровскаго уѣзда. Учредителями являются всѣ члены настоящаго собранія…

Пунктъ за пунктомъ проходитъ при дружныхъ рукоплесканіяхъ собранія и всей публики. Все принято, все подписано. Члены управы, гласные, даже земскій начальникъ записываютъ свои имена на бѣлый листъ, приложенный къ резолюціи. Увы! черезъ двѣ недѣли земское собраніе съ большинствомъ этихъ самыхъ гласныхъ будетъ привлекать управу къ отвѣту именно за этотъ крестьянскій союзъ…

— Объявляю Петровскій крестьянскій союзъ учрежденнымъ, — заявляетъ предсѣдатель.

Начинается сборъ пожертвованій въ пользу союза. Крестьяне заворачиваютъ полы и даютъ пятаки, двугривенные, даже серебрянные рубли. Даютъ больше и щедрѣе, чѣмъ въ церкви.

Уже двѣнадцать часовъ. Предсѣдатель звонитъ въ колокольчикъ въ послѣдній разъ и закрываетъ засѣданіе.

* * *

Въ слѣдующее воскресенье господину начальнику уѣзда случилось присутствовать на волостномъ сходѣ села Круговоднаго.

— Скажите на милость, ваше высокородіе, — обратился къ нему одинъ изъ стариковъ съ особеннымъ, лукавымъ любопытствомъ. — Какой съѣздъ былъ намедни въ городѣ?

— Какой съѣздъ! — всполошился его высокородіе. Я ничего не знаю.

— Насъ вотъ не пригласили, — жаловался старикъ, — не всѣ стало быть села. А вели важный разговоръ о самыхъ серьезныхъ дѣлахъ.

— О какихъ дѣлахъ? — повторилъ его высокородіе. — Я не знаю.

— О ко-о-пе-ра-ці-яхъ — пояснилъ старикъ, раздѣляя слоги. Въ селѣ Круговодномъ не было сельскохозяйственнаго общества, но послѣднее совѣщаніе экономическаго совѣта въ Петровскѣ придало этому термину совсѣмъ особую популярность.

Начальникъ уѣзда смолчалъ.

— Выходитъ, что и васъ тоже не пригласили, — сдѣлалъ заключеніе вслухъ коварный старикъ, — могутъ, стало быть…

Начальникъ уѣзда задумался. Онъ думалъ два дня, а на третій конфидеціально попросилъ одного изъ управскихъ писцовъ объяснить ему, что такое корпорація. Писецъ при содѣйствіи другихъ служащихъ добылъ и отправилъ Его Высокородію небольшую брошюрку, которая разсылалась по сельскохозяйственнымъ обществамъ еще въ прошломъ году и была очень хорошо знакома всѣмъ «сознательнымъ» крестьянамъ Петровскаго уѣзда. Заголовокъ ея гласилъ: «Что такое кооперація».

Такимъ образомъ, кооперативная идея сдѣлала полный кругъ.

V.

Въ лѣсу

Сходка была въ лѣсу, въ пяти верстахъ отъ огромнаго торговаго села Грекова. Мѣсто было выбрано очень удачно, на лѣсной полянѣ въ самой глубинѣ дубовой чащи. Конечно, какой-нибудь дерзкій сыщикъ могъ бы безнаказанно подкрасться и подсмотрѣть изъ-за кустовъ съ очень серьезнымъ рискомъ при первой неосторожности. Но вооруженное нападеніе было почти невозможно, ибо въ этомъ переплетѣ вѣтвей ружья и даже шашки могли бы такъ же часто попадать по своимъ, ближе стоящимъ.

Съ правой стороны поляна примыкала къ болоту, которое тянулось до рѣки Хопра. Это сосѣдство тоже имѣло свои стратегическія выгоды, ибо пѣшіе и конные стражи не пускаются по болотамъ, особенно по незнакомымъ. Я знаю случай, бывшій весною въ Петербургѣ, когда рабочая сходка, прижатая къ болоту казаками, попробовала отстрѣляться резиновымъ мечомъ, брошеннымъ подъ ноги лошадямъ. Казаки приняли резиновый мячъ за «стальной апельсинъ» и бросились вразсыпную. Рабочіе въ свою очередь пустились по тропинкамъ черезъ болото. Нѣсколько минутъ спустя казаки вернулись и тоже бросились по болоту, но тутъ же увязли и съ трудомъ выбрались обратно.

Нѣсколько десятковъ человѣкъ сидѣли и лежали на травѣ между деревьями, ожидая остальныхъ. Въ селѣ была ярмарка, на которую собирались крестьяне всѣхъ окрестныхъ селъ и каждый вновь приходящій непремѣнно приносилъ съ собой заказъ отъ такой-то деревенской группы: — Будутъ непремѣнно, просятъ подождать ихъ малость. Еще не исторговались.

Я сидѣлъ вмѣстѣ съ маленькимъ кружкомъ изъ села Маноцкова на самомъ краю болота. Мнѣ вспоминалась другая сходка дней за пять назадъ, на другомъ концѣ, уѣзда. Она собралась въ чистомъ полѣ, за пять верстъ отъ ближайшаго жилья. Небо, видимо не одобрявшее вольнодумныхъ затѣй молодого крестьянства, обрушило на ихъ головы пятичасовой ливень. Защиты не было нигдѣ. Мы попробовали спуститься въ неглубокій оврагъ, но и тамъ было не лучше. Мы выбрались обратно наверхъ и прижались къ подвѣтренной сторонѣ низкаго холма, гдѣ дождевыя струи хлестали не такъ сильно. Мы сбились всѣ вмѣстѣ, какъ стадо овецъ, и пробовали пережидать. Но дождь былъ обложной и пережидать не имѣло смысла. Вся эта обстановка, — и сѣрое небо, и голая степь, и дождевые потоки, и наша безпорядочная тѣсно сжавшаяся толпа, — все это имѣло въ себѣ что-то дикое, волчье. Но мы были не волки, а люди. Кто-то предложилъ снять пальто и армяки и растянуть надъ головами въ видѣ импровизированнаго навѣса. Потомъ собраніе расположилось правильнымъ кругомъ и стало разсуждать о дѣлахъ, не обращая вниманія на дождь.

Такъ было пять дней тому назадъ. Сегодня, какъ будто въ видѣ возмездія, былъ ясный солнечный день. Самый воздухъ въ лѣсу былъ какой-то особенный, легкій, даже легкомысленный, странно располагавшій людей къ такому необдуманному предпріятію, какъ собирать въ лѣсу сходки вблизи села, наполненнаго казаками и пѣхотой.

Мы, впрочемъ, нимало не думали объ этомъ. Рядомъ со мной сидѣлъ старикъ Мартьяновъ, и мы тихо разговаривали съ нимъ о разныхъ деревенскихъ и городскихъ дѣлахъ и даже о жизни на крайнемъ Сѣверѣ, имѣвшей мало отношенія къ текущимъ интересамъ уѣзда.

Мартьянову было 79 лѣтъ и онъ былъ почти совершенна слѣпъ. На сходку его привели сыновья и внуки. Впрочемъ, въ предѣлахъ своего маленькаго владѣнія онъ двигался при помощи палки съ полной увѣренностью, нисколько не хуже зрячаго.

Я провелъ у Мартьянова весь предшествовавшій день. У него былъ домикъ съ огородомъ и при домѣ участокъ въ двѣ десятины, весь раздѣланный подъ малинникъ и подъ разные фрукты.

— Я — личный крестьянинъ, — разсказывалъ Мартьяновъ. — Какъ бываютъ потомственные и личные дворяне, такъ я личный крестьянинъ; потому я вписался въ крестьяне изъ мѣщанъ, безъ надѣла, съ собственной своей землей. Развелъ садъ фруктовый, сталъ пашню въ аренду брать, тѣмъ кормился. Было у меня пять сыновъ, двѣ дочки. Я ихъ выучилъ, сколько могъ. Теперь они разлетѣлись во всѣ стороны, какъ птицы. Одинъ въ Сибири умеръ, другой въ Сибири живой, одна дочка въ фельдшерской школѣ, другая въ гимназіи, въ городѣ. Теперь мои орлята даже дома не сидятъ. Ну, что дѣлать, время боевое. Все равно будто въ солдатахъ служатъ.

Мартьяновъ два раза былъ гласнымъ отъ крестьянъ и разъ былъ въ ссылкѣ въ Архангельской губерніи. Онъ съ гордостью показалъ мнѣ палку съ серебрянымъ набалдашникомъ, коллективный подарокъ архангельской ссыльной колоніи. На палкѣ было вырѣзано: «старѣйшему товарищу отъ младшихъ».

Въ домѣ у Мартьянова жило нѣсколько старухъ, жена, свояченица-вѣковуша и еще какая-то родственница. Онѣ до сихъ поръ сторонились отъ свободомыслія, которымъ молодое поколѣніе было заражено насквозь.

— О, и много же я пилки вытерпѣлъ отъ женскаго элементу, — философски разсказывалъ старикъ. — Теперь жена стала понемножку склоняться… А прежде подводили меня подъ крупную присягу, чтобъ дѣтей не смущать. А что вышло? Будто людей надо сомущать. Они сами напитываются, только не мѣшай имъ.

Среди своей малиновой разсады и пчелиныхъ ульевъ, съ палкой въ рукѣ и сѣткой надъ слѣпыми глазами, старикъ выглядѣлъ, какъ настоящій сельскій отшельникъ.

Но здѣсь, на сходкѣ, настроеніе Мартьянова пріобрѣло больше активности.

— Теперь новое время, — говорилъ онъ — теперь крышка. Прошла пора, чтобъ изъ народа масло жать. Теперь не открутятся, пошло въ массовую…

— Вы, дѣдушка, похожи лицомъ на Толстого, — неожиданно замѣтилъ я. Въ лицѣ старика было много сходства съ авторомъ «Воскресенія» и именно въ эту минуту оживленія и активности сходство съ Толстымъ выступало въ незрячихъ глазахъ и глубокихъ морщинахъ Мартьянова яснѣе всего.

— Отъ мужицкой ѣды не будешь толстой, — отшутился старикъ, — будешь тонкій. А у нашего земскаго начальника рожа — во!..

Новые участники сходки подходили партія за партіей.

— Вонъ Кириковскіе идутъ, — со смѣхомъ указалъ младшій сынъ Мартьянова. — Погляди-ка на нихъ. Валенки у нихъ грязные, штаны съ дырами, волосы патлатые, а носы кверху…

— Здравствуй, Егоръ, — отозвался одинъ изъ Кириковскихъ! — Что тебѣ еще не скрутили лопатки?

— Нѣ, — протянулъ Егоръ съ притворной неохотой — у начальства другія дѣла. Они васъ пороть собираются…

— Гляди, гляди, — оживился Егоръ, — Долгоруковскіе идутъ, съ флагомъ… Новая партія, дѣйствительно, шла со знаменемъ, на которомъ было написано бѣлыми буквами по красному полю: грядущая свобода. Во главѣ партіи шелъ сельскій староста, мужчина лѣтъ тридцати, гигантскаго роста, съ суровымъ и красивымъ лицомъ, типъ волжскаго ушкуйника или старорусскаго богатыря.

— Вотъ такъ дѣтинка, — засмѣялся Егоръ, — черезъ дубки видно.

Рядомъ со старостой шелъ другой сѣдой старикъ, не моложе Мартьянова, босой, въ рубищѣ и съ рваной фуражкой на головѣ.

— А гдѣ, дѣда, шапку взялъ? — засмѣялся неугомонный Егоръ. — Новая?

— Дырки-то старыя, — тоже засмѣялся старикъ. — Дегтярникъ ѣхалъ, да бросилъ. А я поднялъ.

— Это бобыль, — объяснилъ мнѣ Егоръ, — солдатъ николаевскій. А ходить дюже рѣзвый, дюжѣе молодого…

Группы собирались все шире и тѣснѣе. Общій разговоръ касался забастовки сельскохозяйственныхъ рабочихъ, которая разгоралась въ это время въ разныхъ углахъ уѣзда.

— Что намъ съ Баклушинскими дѣлать? — жаловались Кириковцы, — выѣзжаютъ до пятисотъ крюковъ (косъ), ломаютъ нашу стачку. А насъ въ Кириковой только пятьдесятъ дворовъ нашей партіи. Пробовали уговаривать ихъ, не слухаютъ. А сами пролетаристы, голочканы, тупыя головы.

— Вы бы ихъ толкали пропагандой — посовѣтовалъ Егоръ.

— Пробовали, — жаловался разсказчикъ. — Не слухаютъ и программы не понимаютъ. — Въ такомъ распутствѣ живутъ, ничего ихъ не беретъ. Заговоришь, — дерутся.

— А у насъ лучше, — говорили Долгоруковцы. — Мы всѣмъ сосѣдямъ заказали. Не ѣздите къ нашимъ помѣщикамъ. У насъ крестьянскій союзъ. — «Не станемъ ни за что, — говорятъ, — но только помните доброту, примите и насъ въ союзъ».

— Нѣтъ, худо въ глухихъ деревушкахъ, — продолжалъ жаловаться тотъ же Кириковецъ. — Фабрика много учительнѣе. Народъ живетъ въ огулѣ, другъ отъ дружки учится. Почитай, всѣ грамотные.

— Надо науку начинать темнымъ людямъ съ церковнаго закона, — отозвался пожилой мужикъ съ рыжей бородой, — потому народъ слишкомъ втянулся въ это…

— А почему такъ? — сказала юная фельдшерица, сидѣвшая рядомъ со мной.

— Ахъ, барышня, если бы васъ отецъ воспиталъ и съ дѣтскихъ лѣтъ маленькую училъ: «не гляди въ это окно», — поди-ка ты выростешь и своихъ дѣтей такъ выучишь. Такъ и поповская наука…

Жалобы на духовенство сразу прорвались ключемъ.

— Нашъ батюшка сыщикамъ платитъ, — говорилъ одинъ изъ Долгоруковскихъ. — Хуже ворога. Мы даже исправнику сказали: у насъ это не попъ, а жандармъ. Теперь будетъ въ Михайловъ день ходить по дворамъ, не будемъ принимать его. Отъ вѣры не отказываемся, а такого попа не признаемъ.

— А нашъ-то дока, Павелъ Козмодемьяновскій, — разсказывалъ новый человѣкъ изъ другого села, — такой счетчикъ… Кругомъ шестнадцать, полтора рубля семь гривенъ… Общество желѣзной дорогѣ землю продало, а онъ деньги получилъ. Подумаешь: душа кипитъ. Придетъ къ нему голодный, онъ не подастъ. — Поди, поди, — говоритъ, — Богъ подастъ. — У насъ на собраніи недавно одинъ парень сказалъ: «Не надѣйтесь на Бога, надѣйтесь на самихъ себя… Говорятъ: Богъ подастъ. Ну ко, Боже, подай»! — И протянулъ шапку вверхъ.

— А у насъ хорошій народъ есть, — начинаетъ другой, — учитель, нашъ же крестьянинъ Ивановъ; псаломщикъ тоже, отверженный человѣкъ, такой ораторъ, ничто не стоитъ передъ нимъ. Докторъ тоже изъ мужиковъ. Отъ нихъ сѣмя разводится. Больше всего своими усиліями, книжки читавши. А волостной писарь, ему не дашь отчету, вѣритъ, а не дѣлаетъ, какъ бѣсы. — Зачѣмъ же ты подлости дѣлаешь? — «Да отъ нихъ жизнь зависитъ. Къ вамъ притти, вы мнѣ куска не дадите, а у меня восемь человѣкъ дѣтей»…

Народу собралось до полутораста человѣкъ. Они сидятъ партіями, по селамъ. Между ними четверо волостныхъ старшинъ и шесть сельскихъ старостъ.

— Довольно ждать, — раздается кругомъ. — Давайте митингъ дѣлать. Рѣчь, рѣчь!..

Въ нашемъ кружкѣ собралась небольшая кучка интеллигенціи. Двѣ фельдшерицы, народный учитель, огромный, какъ слонъ, и неуклюжій, какъ жирафъ, еще ветеринарный врачъ, статный, удалый и оборванный, съ длинными усами и фигурой гайдамака, и два присяжныхъ агитатора изъ числа тѣхъ, которыхъ травитъ полиція и которые вѣчно скитаются изъ веси въ весь, то съ полными карманами паспортовъ, то вовсе безъ паспорта. Это настоящая доподлинная зараза, но приставъ Сахаровъ занятъ другими дѣлами. Денно и нощно онъ скачетъ по дорогамъ и хватаетъ «не тѣхъ Ѳедотовъ».

Назовемъ одного изъ этихъ двухъ: Иванъ-Заверни-въ-Кусты, а другого Иванъ-Несчастной-Жизни.

Иванъ-Заверни-въ-Кусты высокъ, строенъ, съ длиннымъ носомъ и ухарскимъ цыганскимъ лицомъ. Онъ и одѣтъ соотвѣтственно: въ казакинѣ и высокихъ сапогахъ. Иногда при случайныхъ встрѣчахъ мужики принимаютъ его за удачливаго конокрада. На самомъ дѣлѣ онъ столбовой дворянинъ и бывшій учитель гимназіи. Иванъ-Заверни-въ-Кусты человѣкъ не слова, а дѣйствія. На собраніяхъ онъ не говоритъ, но у него много спеціальныхъ миссій и разныхъ щекотливыхъ дѣлъ.

— Иванъ-Несчастной-Жизни маленькій, тщедушный, въ рваномъ платьѣ. У него нѣтъ никакого собственнаго имущества, нѣтъ даже перемѣнной рубашки. Онъ родомъ поповичъ и бывшій студентъ. Лицомъ онъ очень смуглъ, какъ-будто огонь, сожигающій его душу, ударилъ наружу и обжегъ его щеки.

— Товарищи!..

Мгновенно въ толпѣ присутствующихъ водворяется полная тишина.

— Русская земля занимаетъ шестую часть свѣта. Въ ней живетъ полтораста милліоновъ народу, сотня различныхъ племенъ. По своему пространству и населенію Россія должна была бы быть самой богатой, самой счастливой, самой образованной, первой въ мірѣ страной. Между тѣмъ Россія самая несчастная, самая нищая, самая безграмотная страна. Кто сдѣлалъ Россію голодной и бѣдной страной? Чиновники и полиція. Они сосутъ русскую кровь, они бьютъ народъ кнутомъ, они поступаютъ съ нимъ хуже, чѣмъ со скотами…

— Кто страдаетъ въ Россіи больше и ужаснѣе всѣхъ? Кто голодаетъ каждый годъ, съ кого дерутъ всѣ налоги, кто дѣлаетъ самую черную работу, кого земскіе начальники сажаютъ въ казенку, кого гонятъ на войну за десять тысячъ верстъ?..

— Это все русскіе крестьяне, товарищи!..

— Русскіе крестьяне создали своими черными руками всю силу и все богатство Россіи. Ихъ больше, чѣмъ сто милліоновъ. Это основа государства. Если они скажутъ: «стой!», все остановится, все замретъ…

Крестьяне слушаютъ съ горящими глазами. Ораторъ задѣваетъ самыя глубокія струны ихъ души. Они, пасынки русской жизни, уже чувствуютъ себя будущими владѣтелями ея.

Рѣчь льется длиннымъ и страстнымъ потокомъ. Отъ чиновниковъ ораторъ переходитъ къ помѣщикамъ и даетъ имъ столь же энергичную характеристику. — «Народу должна принадлежать вся власть и вся земля» — провозглашаетъ онъ.

— Браво! — бѣшено рукоплещутъ слушатели.

Въ эту минуту изъ лѣсу выходитъ рыжая собака и останавливается, очевидно изумленная этимъ необычайнымъ собраніемъ.

Собака съ виду, какъ собака, охотничьей породы, сеттеръ, съ длинной и мягкой шерстью, но она производитъ среди собранія дѣйствіе разрывного снаряда.

— Это собака шпіона Куликова, — заявляютъ съ разныхъ сторонъ.

Иванъ-Заверни-въ-Кусты и еще два или три парня попроворнѣе, быстро срываются съ мѣста и бросаются впередъ. Не завидую Куликову, если онъ попадется имъ на глаза.

Собраніе прервано. Десять или двадцать человѣкъ рыщутъ по лѣсу и ищутъ предполагаемаго Куликова, но безъ всякаго успѣха. Наконецъ, Иванъ-Заверни-въ-Кусты выходитъ изъ лѣсу.

— Это не Куликовъ, — говоритъ онъ успокоительно. — Это лѣсникъ, только собака Куликовская. А лѣсникъ человѣкъ знакомый, ему даже листки даютъ. Мы его сюда звали, да онъ не идетъ.

Бесѣда возобновляется и переходитъ на практическіе вопросы. Обсуждается предложеніе объ отказѣ имѣть дѣло съ земскими начальниками и о неплатежѣ податей, о всеобщей забастовкѣ батраковъ и арендаторовъ, о принудительной нормировкѣ арендной платы и о бойкотѣ владѣльцевъ, не желающихъ подчиниться.

— Мы сдѣлаемъ имъ землю, какъ горячую картошку — цитируетъ ораторъ ирландскую пословицу, — чтобъ она выскочила изъ ихъ бѣлой горсти.

Собраніе продолжается еще два часа. Послѣ агитатора говорятъ мѣстные интеллигенты и крестьяне. Принимается рядъ рѣшеній по мѣстнымъ вопросамъ.

— Ну, теперь пойдемъ! — заявляютъ вожаки разныхъ группъ — съ пѣснями, вмѣстѣ. — Всѣ поднимаются на ноги и смыкаются въ колонну.

Храбро и смѣло,

За наше дѣло,

Маршъ, маршъ, впередъ.

Рабочій народъ!..

— Вотъ гдѣ горитъ!..

Егоръ завладѣлъ знаменемъ и старается поднять его, какъ можно выше, вверхъ.

— Эхъ кабы намъ да еще барабанъ, — заявляетъ онъ въ пылу увлеченія, — какихъ бы мы дѣлъ надѣлали…

— Марсельезу!..

Съ громкимъ пѣніемъ и съ вѣющимъ знаменемъ колонна крестьянъ отправляется впередъ. Нѣкоторые гикаютъ и свищутъ въ тактъ пѣнію.

Такъ итти можно только нѣсколько минутъ. Потомъ придется разсѣяться въ разныя стороны. Но на протяженіи первой сотни саженей эта мужицкая толпа чувствуетъ себя боевой колонной застрѣльщиковъ крестьянской свободы. Одинъ высокій бѣлобрысый мужикъ пляшетъ впереди. Но даже эта пляска какъ-то странно гармонируетъ съ громкимъ пѣніемъ толпы.

Насъ остается человѣкъ двадцать крестьянъ и интеллигентовъ пополамъ.

— Идемъ на мельницу! — предлагаетъ Иванъ-Заверни-въ-Кусты.

Нервы, возбужденные собраніемъ, требуютъ новыхъ впечатлѣній. Мы спускаемся къ Хопру и по береговой тропинкѣ версты черезъ двѣ приходимъ на большую водяную мельницу купца Востокова. Мельница эта представляетъ одно изъ гнѣздъ «сознательной партіи». Хозяева и приказчики и всѣ до одного рабочіе проникнуты однимъ и тѣмъ же духомъ.

Два-три человѣка выходятъ къ намъ навстрѣчу.

— Хозяинъ уѣхалъ въ городъ, — сообщаютъ они. — А вы заходите въ домъ. И чего вы хотите, чай пить или закусывать?.

Но мы не хотимъ входить въ домъ. На берегу рѣки стоятъ двѣ большихъ пузатыхъ старыхъ лодки. Мы спускаемъ ихъ на воду и отправляемся кататься по Хопру.

Два или три молодыхъ рабочихъ отправляются вмѣстѣ съ нами. Одинъ красивый, щеголеватый, отчаянно ухаживаетъ за молоденькой бѣлокурой фельдшерицей.

— Барышня, барышня! — то и дѣло звенитъ его вкрадчивый, ласкающій голосъ.

Онъ привязалъ къ одной изъ лодокъ маленькій челнокъ, настоящую деревянную скорлупу. Наши тяжелыя лодки движутся медленно и онъ соблазняетъ «барышню» прокатиться на челнокѣ. Общественное мнѣніе обѣихъ лодокъ признаетъ катанье на челнокѣ рискованнымъ. Быть можетъ, въ этомъ приговорѣ сказывается нѣкоторая зависть къ предпріимчивости новаго ухаживателя.

Но фельдшерица любитъ маленькую опасность и также склонна дразнить мужское общественное мнѣніе. Послѣ нѣкоторыхъ рискованныхъ еволюцій оба уже сидятъ въ челнокѣ, молодой рабочій на носу, а дѣвица на кормѣ. Они не должны мѣнять своихъ мѣстъ подъ страхомъ очутиться въ водѣ. Но они могутъ глядѣть другъ другу въ лицо и разговаривать. Счастливый спутникъ «барышни» поднимаетъ тоненькія весла и запѣваетъ пѣсню, голосъ его звучитъ нескрываемымъ торжествомъ. Челнокъ уплываетъ впередъ и быстро исчезаетъ изъ нашихъ глазъ.

Другой рабочій молча сидитъ на скамьѣ въ лодкѣ. Лицо у него странное, злое, измученное и какъ будто грозное.

— Тоска, — заявляетъ онъ въ видѣ объясненія. — А отчего, не знаю. Кто-нибудь виноватъ тому, можетъ, я самъ, а можетъ, и другіе. И какъ убить тоску, тоже не знаю. Бѣжалъ бы я куда, да бѣжать некуда. Отъ себя самого не убѣжишь…

Съ мѣсяцъ тому назадъ хозяиномъ мельницы былъ старшій братъ. Младшій еще не думалъ ни о дѣлахъ, ни объ идеяхъ.

Хозяинъ постоянно ходилъ съ браунингомъ въ карманѣ. Въ одинъ несчастный день ему случилось споткнуться и упасть на землю. Браунингъ выстрѣлилъ и нанесъ ему смертельную рану въ животъ. Съ того времени прошло мѣсяца два. Младшій братъ за это время претерпѣлъ значительное измѣненіе и унаслѣдовалъ не только дѣловыя сношенія, но также всѣ идеи своего предшественника.

Между прочимъ мнѣ много разсказывали объ оригинальной забастовкѣ, которая была устроена въ началѣ мая на мельницѣ Востоковыхъ. Въ маѣ на мельницахъ и маслобойняхъ всего околотка стали поговаривать о забастовкѣ. Никто однако не рѣшался начать и нужно было дать первый примѣръ. Старшій Востоковъ затѣялъ создать такой примѣръ на собственной мельницѣ. Положеніе рабочихъ было таково, что протестовать не было никакого повода. Востоковъ поступилъ очень просто. Онъ созвалъ своихъ рабочихъ на сходку и сдѣлалъ имъ конспиративное предложеніе устроить примѣрную забастовку въ цѣляхъ развитія общаго рабочаго движенія въ округѣ. Эта удивительная затѣя имѣла свой успѣхъ, ибо на четырехъ сосѣднихъ мельницахъ, гдѣ условія работы были весьма неблагопріятныя, тотчасъ же началась забастовка самая настоящая и черезъ четыре дня владѣльцы были приведены къ уступкамъ.

Лодки наши медленно проѣзжаютъ по рѣкѣ Хопру мимо большого села, которое раскинулось наискось отъ мельницы на противоположномъ берегу. Это село Краснояръ, гнѣздо такъ называемой «небесной партіи».

— Вотъ это черносотенцы, — заявляетъ одинъ изъ рабочихъ. — Бѣда съ ними. Намъ Востоковцамъ нельзя на село показаться. Изобьютъ. Мы и покупать къ нимъ не ѣздимъ, даромъ, что близко. Ходимъ въ Маноцково за четыре версты. Зато мы имъ тоже запретили муку молоть на нашей мельницѣ. Пусть ѣздятъ въ Залогино за 6 верстъ, чортъ съ ними.

Это настоящій взаимный бойкотъ красной и черной партіи.

На Красноярскомъ берегу рѣки стоятъ десятка два мужиковъ, между ними какой-то чинъ съ ясными пуговицами.

— Давайте, подразнимъ ихъ! — предлагаетъ тотъ же рабочій. — Пропоемъ имъ пѣсенку!..

— Отречемся отъ стараго міра,

Отряхнемъ его прахъ съ нашихъ ногъ…

Красноярцы услышали нашу пѣсню. Они смотрятъ въ нашу сторону и потрясаютъ кулаками. Для какихъ-либо камнеметательныхъ дѣйствій слишкомъ далеко, ибо Хоперъ разлился въ этомъ мѣстѣ на четыре версты.

На мельницу мы возвращаемся уже въ сумеркахъ. Старуха Востокова посылаетъ намъ всѣмъ приглашеніе напиться чаю и закусить въ ея гостиной.

Весь домъ Востоковыхъ наполненъ иконами, лежанками у печей, большими коваными сундуками. Востокова совсѣмъ старозавѣтная старуха въ наколкѣ и большой темной шали, но нашъ цыганъ, Иванъ-Заверни-въ-Кусты тожъ, какъ-то сумѣлъ пріобрѣсти ея особенное благорасположеніе. Старуха знаетъ, что онъ «отчаянный», и въ то же время даетъ ему порядочныя деньги на его «отчаянныя дѣла». И это послѣднее чаепитіе устроено не для насъ, а для него.

Мы выпили по первой чашкѣ, но до закуски дѣло не дошло.

Съ мельницы Анисовыхъ, изъ упомянутаго выше Залогина, прискакалъ мальчикъ на конѣ съ сообщеніемъ, что его прислалъ старый мельникъ, а его тятя, и что мимо Анисовской мельницы проѣхалъ отрядъ драгунъ.

Предупрежденіе шло отъ человѣка незнакомаго, но, очевидно, болѣе сочувствовавшаго крамольникамъ, чѣмъ драгунамъ. Самое значеніе этого факта было неясно. Драгуны могли просто проѣзжать мимо по другому дѣлу. Тѣмъ не менѣе въ нашемъ маленькомъ обществѣ начался переполохъ. Съ нами было четыре молодыхъ дѣвушки и мы вовсе не желали подвергать ихъ любезности драгунъ.

Посовѣтовавшись между собой, мы рѣшили отправить двухъ человѣкъ на развѣдки по главной дорогѣ отъ Хопра къ селу Маноцкову.

Развѣдчики вернулись черезъ часъ и сообщили, что въ кустахъ кто-то сидитъ. Они спугнули какую-то темную фигуру, которая бросилась бѣжать во всѣ лопатки. Надо замѣтить, что они дѣлали свои развѣдки съ револьверами въ рукахъ…

Я высказываю предположеніе, что фигура могла принадлежать мужику, сидѣвшему подъ кустомъ, и что эта фигура могла принять развѣдчиковъ попросту за разбойниковъ.

Мое предположеніе съ негодованіемъ отвергается. Военный совѣтъ продолжается. Я настаиваю на неправдоподобности того, чтобъ драгуны въ темную ночь засѣли въ кустахъ въ засаду. Доводы мои очень просты. Я знаю изъ многихъ примѣровъ, что драгуны и казаки боятся темноты и внезапности никакъ не менѣе, чѣмъ частные люди.

Тѣмъ не менѣе военный совѣтъ рѣшаетъ не искушать судьбу, а отправиться по обходной дорогѣ черезъ Хоперскіе лѣса…

Всѣ рабочіе мельницы выходятъ съ кольями и выражаютъ непремѣнное желаніе проводить насъ вплоть до поворота на большую дорогу у села Маноцкова. Въ нашей средѣ у троихъ охотничьи ружья. Они становятся во главѣ колонны. По обѣ стороны идетъ цѣпь крестьянской дружины, которая вооружена револьверами и финскими ножами. Внутри колонны помѣщены дѣвушки и подростки.

Размѣщеніемъ отряда управляетъ Иванъ-Заверни-въ-Кусты въ качествѣ опытнаго боевого спеціалиста. Самъ онъ, впрочемъ, вышелъ изъ рядовъ и идетъ сзади, рядомъ со мной. Въ рукѣ его поблескиваетъ огромный револьверъ.

— Вотъ такъ на границѣ, — замѣчаетъ онъ задумчиво, — крадешься лѣсомъ верстъ на тридцать. Кругомъ стражники. Поймаютъ, изобьютъ до смерти. Вотъ и ползешь между кустами съ револьверомъ въ рукѣ. Кто ни попадись — мнѣ смерть или ему.

Возможная опасность настраиваетъ почему-то нашего цыгана въ меланхолическомъ тонѣ.

— Попадусь я, должно быть, — уныло замѣчаетъ онъ. — Повадился кувшинъ по воду ходить, тутъ ему и голову сломить…

— Какъ буду я сидѣть подъ крѣпкими запорами, вспомните эту дорожку и пришлите мнѣ хоть бы одинъ калачикъ…

У насъ семь проводниковъ, все мѣстныхъ жителей, которые постоянно спорятъ о томъ, кто лучше знаетъ дорогу.

Быть можетъ, по пословицѣ о семи нянькахъ и безглазомъ дитяти, черезъ полчаса мы теряемъ дорогу, сбиваемся въ сторону въ болото и, наконецъ, начинаемъ ломиться прямикомъ, черезъ молодой ивнякъ. Дамы наши всѣ въ грязи. Бѣлыя платья фельдшерицъ забрызганы темными пятнами; и оборваны по подолу. Это, пожалуй, не лучше встрѣчи съ драгунами.

Нечего и говорить, что никакіе драгуны не думали прятаться въ кустахъ у дороги. Все сообщеніе оказалось невѣрно истолкованнымъ. Дѣла у драгунъ много и безъ насъ. Они проѣзжали мимо Залогина, отправляясь на аграрное усмиреніе.

Черезъ два часа, послѣ взаимныхъ пререканій изъ-за болотной дороги, мы вышли на большую дорогу и забыли о драгунахъ.

Впрочемъ, это ложное сообщеніе, по моему мнѣнію, имѣло особый вѣщій смыслъ. Драгуны предвѣщали казаковъ, которые встрѣтились мнѣ черезъ два дня послѣ собранія въ лѣсу и на этотъ разъ вели себя уже не какъ скромные призраки, а какъ самые матеріальные наѣздники, съ матеріальными нагайками въ рукахъ.

И бысть послѣдняя горше первыхъ.

VI.

Алексѣй Петровъ

— Будете въ Балашовскомъ уѣздѣ, — настаивали мои саратовскіе пріятели, — заѣзжайте въ село Ивановку Вторую.

Про Ивановку разсказывали различныя чудесныя вещи. Тамъ всѣ подростки грамотные, а старики не пьютъ водки. Мужья не дерутся съ женами, а родители не бьютъ дѣтей. Сельскіе сходы собираются лѣтомъ въ общественномъ паркѣ, а зимою въ читальнѣ. Сходчики садятся на скамейкахъ, а староста занимаетъ лекторскую каѳедру, въ качествѣ предсѣдателя. Списокъ вопросовъ, подлежащихъ обсужденію, вывѣшивается на стѣнѣ, на листѣ бумаги, а списокъ ораторовъ записывается на черную доску. И сходы созываются по звону школьнаго колокола, подвѣшеннаго на дворѣ у крыльца и въ просторѣчіи именуемаго «вѣчевымъ».

Въ банкетную эпоху, въ началѣ русской общественной весны, въ Ивановкѣ состоялось три многолюдныхъ политическихъ банкета… И всѣ жители Ивановки, мужчины и женщины, за исключеніемъ церковнаго причта и двухъ стражниковъ, причисляютъ себя къ «сознательнымъ крестьянамъ».

Я пробовалъ даже спорить и утверждать, что одна ласточка не дѣлаетъ весны и одинъ оазисъ не оживляетъ окружающей пустыни, но убѣждавшіе меня мѣстные «свѣдущіе люди» стояли на своемъ.

— Содомъ и Гомора могли бы быть спасены только изъ-за десяти праведниковъ, — доказывали они полушутливо, — а въ одной Ивановкѣ больше, чѣмъ полторы тысячи жителей. Кромѣ того есть и другія села сплошь «сознательныя», Трубетчина, Чириково; и въ другихъ селеніяхъ есть вездѣ такія же «сознательныя» группы.

— Если произвести немедленный подсчетъ голосовъ, — говорили они, — то вмѣстѣ съ «сознательными» пойдутъ тысячъ тридцать или сорокъ человѣкъ…

Путь въ Ивановку лежалъ черезъ городъ Балашовъ и въ частности черезъ жилище Алексѣя Петровича Ѳеологова, ибо «Алексѣй Петровъ» какъ его звали обыкновенно въ округѣ, жилъ и работалъ въ Ивановкѣ около тридцати лѣтъ и могъ разсматривать всю Ивановскую молодежь, какъ своихъ духовныхъ дѣтей. Алексѣй Петровъ былъ волостной писарь въ отставкѣ и крестьянскій адвокатъ, нынѣ подъ запрещеніемъ, благодаря «независящимъ обстоятельствамъ». Запрещеніе, впрочемъ, уменьшило только число денежныхъ кліентовъ. Безденежные попрежнему текли рѣкой и валили валомъ. Я прожилъ у Ѳеологова три дня и каждый день было одно и то же. Люди съ жалобами начинали являться съ шести часовъ утра. Они проходили съ задняго хода, сквозь дворовую калитку, но калитка эта не закрывалась до поздней ночи.

Являлись портъ-артурскія солдатки, съ младенцемъ на рукахъ и прошеніемъ въ рукавѣ, раненые изъ-подъ Мукдена объ одномъ желтомъ сапогѣ и объ одной деревяшкѣ взамѣнъ недостающей ноги. Вмѣсто объясненій они ругались крѣпкими словами, и простирали костыли вверхъ.

Приходили какіе-то нищіе мѣщане, арендаторы городской земли.

— У насъ земля неродимая, — жаловались они, — мѣщанское наше племя, разнесчастное, фараонское. Никто о насъ не думаетъ. Бросили насъ на поѣденіе городскимъ торговцамъ.

Пріѣзжалъ волостной старшина изъ сосѣдняго уѣзда, который разсказывалъ, что земскій начальникъ N, вмѣсто новыхъ выборовъ, поставилъ всѣхъ бородатыхъ людей подърядъ, «пузо съ пузомъ», и велѣлъ имъ бѣжать на перегонки. Приходилъ староста извозчичьей артели, который между прочимъ сообщилъ, что балашовскіе извозчики намѣтили его представителемъ въ Думу… Алексѣй Петровъ каждому давалъ совѣтъ, составлялъ прошеніе, или указывалъ надлежащую инстанцію.

Болѣе всего, несмотря на горячую страдную пору, являлось крестьянъ. Они приходили со всѣхъ концовъ обширнаго округа, съ Хопра и Медвѣдицы, съ Волги и Дона. Все это были арендаторы владѣльческой земли, чаще всего представители группъ или цѣлыхъ селеній. На Хопрѣ и Медвѣдицѣ былъ полный неурожай. Мѣстами рожь скосили на кормъ скоту.

— Требуютъ съ насъ за землю, — жаловались арендаторы, — а мы ничего не собрали.

— Что скажешь, Алексѣй Петровъ, — платить, или нѣтъ?

Алексѣй Петровъ давалъ отвѣты лаконическіе, но мудрые.

— А есть у васъ чѣмъ платить? — спрашивалъ онъ въ свою очередь.

— Нѣту! — дружно отвѣчали арендаторы.

Алексѣй Петровъ молча пожималъ плечами, но кліенты понимали его безъ словъ и удовлетворялись.

Они, впрочемъ, являлись уже съ заранѣе составленнымъ рѣшеніемъ и только желали получить верховную нравственную санкцію.

— Есть законъ божескій и законъ человѣческій, — сказалъ мнѣ одинъ старикъ, — мы съ ними поступаемъ по всѣмъ десяти заповѣдямъ, а они съ нами по одиннадцатой. То и мы не станемъ зѣвать…

— Это такой народъ, — говорилъ съ своей стороны Алексѣй Петровъ, — я того жду, въ одинъ день они придутъ ко мнѣ и скажутъ: «Ну, Алексѣй Петровъ, съ кого начинать?»

Впрочемъ, изъ крестьянскихъ объясненій слѣдовало, что во многихъ мѣстахъ крестьяне и владѣльцы вступили въ компромиссъ и сдѣлали «грѣхъ пополамъ».

Земля подешевѣла почти повсюду. Половники вмѣсто второго снопа отдавали третій. Денежная аренда съ 18 и 20 рублей упала до 10 и 8 рублей за десятину. Нѣкоторые торговцы землей изъ купеческаго званія схитрили и вовсе не стали взимать аренды, откладывая взысканіе до болѣе спокойныхъ временъ. Ихъ вѣра въ конечную побѣду нагайки видимо была совершенно несокрушима. Но крестьяне поднимали ихъ на смѣхъ и принимали свои мѣры.

— Въ прошлыхъ годахъ, — разсказывалъ мнѣ Алексѣй Петровъ, — во всѣхъ земельныхъ тяжбахъ мужики стремились охранить договоръ, а землевладѣльцы нарушить: «Продешевили, молъ, землю!» Теперь наоборотъ, сами мужики нарушаютъ условія. Цѣлыя села даже неустойку платятъ, только бы новую снять. Подешевѣла земля.

Популярность Алексѣя Петрова была исключительнаго свойства. Къ нему пріѣзжали хохлы изъ Донской области и мордва изъ Петровска. Изъ ближнихъ деревень къ нему прямо присылали съ просьбой: — «Алексѣй Петровъ, чего не пріѣдешь къ намъ поговорить, духу подлить?» — Вокругъ его совѣтовъ понемногу наслаивалась легенда и, напримѣръ, крестьяне, желавшіе расправиться съ приказчикомъ, безъ церемоніи заявляли: — «Самъ Алексѣй Петровъ велѣлъ васъ раздѣлывать». Разумѣется, Алексѣй Петровъ не зналъ объ этомъ ни сномъ, ни духомъ. Съ другой стороны, мелкопомѣстные дворяне прямо величали Алексѣя Петрова Пугачемъ. — Когда я былъ высланъ въ Борисоглѣбскъ, — разсказывалъ Алексѣй Петровъ, — въ имѣніи Новохоперскаго уѣзда, большая экономія, приказчикъ мнѣ знакомый — пріѣзжаютъ къ нему три дворянскихъ семейства:

— «Извините, что мы безъ церемоніи. Защиту окажите. Прислали сказать: идутъ на насъ изъ Борисоглѣбска босяки и студенты, а ведетъ ихъ Алексѣй Петровъ».

Черносотенные городскіе торговцы ненавидѣли Алексѣя Петрова отъ всей души, тѣмъ болѣе, что въ послѣднее время, выбитый изъ всѣхъ деревенскихъ позицій, онъ основался въ городѣ и даже сталъ гласнымъ Городской Думы.

— Алексѣй Петровъ, перестань! — усовѣщивали его рыбники и суровцы по поводу забастовки приказчиковъ, о которой онъ не имѣлъ никакого понятія. — Смотри, бить будемъ!..

За нѣсколько дней до моего пріѣзда пришло анонимное письмо, возвѣщавшее болѣе крутыя мѣры.

«Не оскудѣла русская земля Миниными-Пожарскими, — гласило письмо. — Дождешься, Алексѣй Петровъ, пристрѣлимъ тебя, сатану»…

Алексѣй Петровъ относился ко всему этому съ шуточкой.

— Вы ужъ со мной при мужикахъ, — предлагалъ онъ купцамъ.

— А не то извозчики, моя надежная охрана. Я имъ прошеніе на исправника писалъ. Онъ хотѣлъ ихъ въ мундиры одѣть…

Послѣдующія событія, однако, показали реальность этихъ угрозъ. Во время извѣстнаго Балашовскаго погрома домъ Алексѣя Петрова былъ разрушенъ до основанія мѣстными хулиганами и мелкими торговцами.

Замѣчательно, что по частнымъ дѣламъ тѣ же самые торговцы охотно прибѣгали къ адвокатской помощи Алексѣя Петрова, ибо о немъ, какъ о Гришкѣ Отрепьевѣ, сложилось общее мнѣніе: хоть воръ, да молодецъ…

Наружностью, впрочемъ, Алексѣй Петровъ походилъ не на Гришку Отрепьева, а скорѣе на отца Мисаила. Это былъ высокій, ражій, грузный мужчина, пятидесяти лѣтъ съ хвостикомъ, уже отяжелѣвшій отъ возраста, не дуракъ выпить, любитель всхрапнуть послѣ обѣда, но зато, въ случаѣ нужды, все еще способный не спать три ночи подрядъ и развивать совершенно неутомимую дѣятельность.

Несмотря на городскую осѣдлость, мысли Алексѣя Петрова постоянно стремились къ деревнѣ, чаще всего къ селу Ивановкѣ Второй.

— Я работалъ въ Ивановкѣ тридцать лѣтъ, — говорилъ онъ. — Жизнь убилъ, даже меня узколобымъ называютъ. Но я думаю, каждому человѣку нужна своя нива. Конечно, я былъ не одинъ. Пріѣзжали тогда въ семидесятыхъ годахъ разные люди, приносили свѣтъ истины. Я былъ мѣстный человѣкъ, приспосабливалъ ихъ, кого писаремъ, кого учителемъ, но только не сидѣлось имъ. Иные не уходили, оставались. Напримѣръ, учитель NN намъ, Ивановцамъ, много добра сдѣлалъ…

Алексѣй Петровъ былъ и остался народникомъ въ лучшемъ смыслѣ этого слова:

— Тридцать лѣтъ я веду этотъ споръ, — разсказывалъ онъ. — Спрашиваютъ: что можетъ сдѣлать въ деревнѣ «интеллигентный человѣкъ»… А я говорю: «все можетъ сдѣлать. Одинъ человѣкъ можетъ цѣлое село передѣлать»… Приходили люди въ деревню, сѣяли сѣмя, но не терпѣлось имъ, чтобы увидѣть плодъ. И все-таки изъ того сѣва ничто не заглохло. Ибо на свѣтѣ ничто не пропадаетъ даромъ, — горячо доказывалъ Алексѣй Петровъ. — Старое сѣмя теперь стало вырастать…

— Знаете, небось, о Ц-нѣ?..

Онъ упомянулъ довольно извѣстное Самарское село, гдѣ, четверть вѣка тому назадъ, нѣкоторое время была учительницей одна изъ славныхъ русскихъ женщинъ, изъ числа «распятыхъ за ны при Понтійстѣмъ Пилатѣ и страдавшихъ и погребенныхъ», именно Софья Перовская. Тогда имя ея пришло въ забвеніе, но теперь его вспомнили и чтутъ отъ всего сердца. Въ ближайшее время то же мѣсто занималъ учитель однороднаго направленія, но меньшаго калибра. Онъ работалъ зато пятнадцать лѣтъ и оставилъ болѣе глубокіе слѣды. Его учительская дѣятельность закончилась «независящими обстоятельствами», путешествіемъ вверхъ по меридіану, вплоть до Бѣлаго моря, и въ свое время смертью. Два года тому назадъ группа его бывшихъ учениковъ, нынѣ взрослыхъ домохозяевъ села Ц-ны, собрали складчину и затѣяли построить своему учителю памятникъ. Расходовъ было немного, ибо село Ц-на отпускаетъ на отхожій промыселъ каменьщиковъ и штукатуровъ, стало быть, работа была своя. Но явились затрудненія дипломатическаго характера. Сперва священникъ запретилъ ставить памятникъ на церковной землѣ. Строители не смутились этимъ, стали строить памятникъ за церковной оградой и успѣли возвести пьедесталъ. Тогда на опальный памятникъ упало еще болѣе дѣйствительное запрещеніе исправника, и онъ такъ и застрялъ на половинѣ. Впрочемъ, ц-скіе каменьщики вывели надпись на пьедесталѣ и твердо рѣшились довести свою работу до конца…

Въ селѣ Ивановкѣ Второй были памятники, воздвигнутые Алексѣемъ Петровичемъ Ѳеологовымъ.

— Если хотите, я разскажу вамъ свою жизнь, — предложилъ онъ. — Я родомъ поповичъ, званіемъ потомственный почетный гражданинъ. Съ пятнадцати лѣтъ былъ писарькомъ сельскимъ, да знаете, такимъ, настоящимъ, который «ни справки безъ семишника, ни росчерка безъ трешника»… Потомъ, какъ сталъ я расти, пришло такое время, что я сказалъ: «Отче, согрѣшилъ передъ тобою». Послѣ этого еще былъ писаремъ восемь лѣтъ. Мужики стали говорить: «Запишись къ намъ въ общество». Я вычиталъ въ законѣ о состояніяхъ, что потомственнымъ почетнымъ гражданамъ предоставляется записываться въ крестьяне. По этому закону я причислился, запасся пріемнымъ приговоромъ, даже на надѣлъ право получилъ. Потомъ думаю: — «Распоясываться, такъ вполнѣ». Поступилъ въ крестьянскій домъ пріемнымъ зятемъ, все время жилъ крестьянскими трудами. На всѣхъ сходахъ былъ первымъ горлопаномъ. Послѣ старшины первый стаканъ водки мой. И хотя было мнѣ двадцать пять лѣтъ, но я водилъ компанію только съ шестидесятилѣтними стариками, а молодежь къ намъ съ почтеніемъ, издали картузики снимаетъ…

Алексѣй Петровъ разсмѣялся и потомъ вздохнулъ. — Теперь такое почтеніе стало выводиться. Молодые ушли дальше насъ стариковъ. Мое родительское сердце болитъ о нихъ. Не было бы имъ какого худа.

Опасенія Алексѣя Петрова были не безосновательны. Черносотенная охрана считала Ивановку главнымъ очагомъ завиральныхъ идей. Властный голосъ съ амвона называлъ ивановцевъ безбожниками и крамольниками, и даже еще крѣпче, крамольными мерзавцами. Ивановцы платили за грубость вѣжливостью и величали богобоязненную черную сотню «небесной партіей». Съ другой стороны, мѣстная бюрократія изготовляла для ивановцевъ офиціальные скорпіоны: — Расточить бы ихъ на всѣ четыре стороны, — высказывалось административное предположеніе въ стилѣ Калигулы, — чтобы и мѣсто самое сравнять, и сѣмянъ не оставитъ…

— Я былъ избираемъ на разныя общественныя должности, — началъ опять Алексѣй Петровъ, — до церковнаго сторожа включительно. Исправникъ даже ругаться сталъ: «Какой онъ къ чорту мужикъ? Водку пить онъ мужикъ, а если подъ рубашку заглянуть или въ казенку посадить, такъ онъ потомственный почетный гражданинъ».

— Послѣ того власти двѣнадцать лѣтъ разсматривали вопросъ, мужикъ я или нѣтъ, и въ коммиссіяхъ рѣшили извергнуть меня изъ мужицкаго званія, вверхъ по сословной лѣстницѣ, обратно въ потомственное почетное гражданство.

— Вѣдь, вы то подумайте, — прибавилъ Алексѣй Петровъ, — кто кончитъ высшее учебное заведете, обязанъ выписаться изъ крестьянъ, теряетъ гражданскія и имущественныя права. Онъ уже сталъ чужой, не членъ общества…

— Впрочемъ, за эти двѣнадцать лѣтъ, — продолжалъ онъ, — мы сдѣлали кое-что. Обстроили школу, читальню, развели общественныя дѣла. Потребительную лавку, торговля хорошо шла. Завели общій посѣвъ. Я думалъ расширять понемногу, пока засѣемъ весь надѣлъ. Но отъ притѣсненій стало…

— Особенно я любилъ чтенія устраивать. Завели фонарь, картинки. На наши чтенія люди приходили пѣшкомъ за тридцать верстъ изъ всѣхъ окрестныхъ селъ. Мѣста не хватало, чтобы стоять.

— И такіе они непосредственные. Разсказываешь имъ, напримѣръ, изъ русской исторіи, какъ варяги завоевали славянъ. — Ахъ, черти, — говорятъ, — вотъ съ какого времени пошла разница…

— Или разъ я приводилъ доказательства вращенія земли. Одинъ паренекъ и выскочилъ: правду должно быть земля вертится, а солнце стоитъ. Только видимость иная. Если бы солнце вертѣлось, подсолнухи бы себѣ всѣ шеи выкрутили.

— Я себѣ выбралъ семью самую благочестивую, — продолжалъ Алексѣй Петровъ. — Жену мою будущую въ дѣвицахъ Богородицей звали. Она хотѣла итти въ монастырь. Я тоже все соблюдалъ, ходилъ въ церковь, постилъ посты, пока съ теченіемъ времени все стало передѣлываться. Молодые скоро подались, а старики держались долго. Потомъ бывало такъ: выѣдемъ на покосъ, или на жниво, станемъ варить полевую кашу, а на дворѣ середа. Вотъ мы на нашей сторонѣ все-таки сало кладемъ, а старики на своей сторонѣ въ тотъ же котелъ постное масло. Подъ конецъ стали замѣчать: нашъ старый дѣдъ съ нашей стороны понемножку ложкой цѣпляетъ и себѣ размѣшиваетъ…

— Когда я былъ крестьяниномъ и уѣзжалъ въ поля, — разсказывалъ Алексѣй Петровъ, — нашъ шалашъ былъ, какъ у патріарховъ древнихъ. Сотни людей собирались около. Напримѣръ, тогда было такъ, что мужики въ аренду платили хлѣбомъ, а цѣну имъ приказчикъ сбавлялъ противъ базарной цѣны на полтора или два рубля. Конечно, попищатъ, да и сдадутся. Разъ въ жниво ѣдетъ мужикъ и у него двѣ пары воловъ. У переднихъ надѣты повязки на морды, а у заднихъ нѣтъ. — Отчего такая разница, — говорю, — что задніе волы вольные? — Попробуй, сунься, — говоритъ, — они тебя на рога посадятъ. — Вотъ, думаю себѣ, прекрасная иллюстрація смиренства, и строптивости. Вдругъ тотъ же мужикъ подходитъ, плачется. — Даетъ мнѣ приказчикъ только по шести рублей за четверть, а на базарѣ отъ восьми. Что дѣлать?

— «А это, — говорю, — ты у своихъ заднихъ воловъ спроси, а не у меня».

— Съ этого слова пошелъ въ народѣ разговоръ и не стали отдавать хлѣбъ. Пошла цѣна вверхъ, не то восемь, до четырнадцати рублей дошла, только бы не свезли съ тока, а то потомъ ищи съ него. А съ дюжину приказчиковъ въ больницу свезли съ ребрами поломанными. Послѣ того даже хохлы стали пріѣзжать изъ самыхъ далекихъ мѣстъ. — «А гдѣ тутъ разбиратель, который знаетъ законы, якъ землю дешево брать?» — И такъ чудно. Пріѣдетъ, напримѣръ, съ дѣломъ, — «Гдѣ Алексѣй Петровъ?» — «Въ полѣ!» — «А можетъ онъ тамъ написать?» — «Можетъ!» — Ну, онъ перо, бумагу возьметъ, придетъ. Я либо пашу, либо крюкомъ (косой) вожу. Сейчасъ разспросишь, ну, а работу не останавливать… Дашь ему: паши за меня, либо коси. Ну, онъ возитъ. Потомъ напишешь, а онъ за карманъ, достаетъ деньги. — «Нѣтъ, не надо!» — «Да вѣдь ты писалъ!» — «А ты косилъ». — Это ихъ особенно поражало, обмѣнъ трудовъ.

Алексѣй Петровъ показалъ мнѣ двѣ карточки, свою и своей жены. Оба были въ мѣстномъ нарядѣ, онъ въ поддевкѣ, она въ широкомъ сарафанѣ. Лица у обоихъ были молодыя, ясныя. — Тогда мы такъ ходили, — объяснилъ Алексѣй Петровъ.

— Въ то время мы перевидали много разнаго народа. Въ 81 году была сенаторская ревизія. Пріѣзжали Платоновъ и Горемыкинъ. Я повѣрилъ имъ, написалъ докладъ на шестидесяти листахъ. Они лестили меня, а взяли факты и цифры. Платоновъ говорилъ: — «Такого крестьянина Богъ въ первый разъ создалъ». Мы съ нимъ всю ночь водку пили. Онъ говорилъ: — «будетъ земскій соборъ, все образуется!» — Потомъ оставилъ свою карточку. — «Если будутъ васъ тѣснить, обратитесь къ намъ, мы окажемъ вамъ всяческую защиту».

Потомъ лѣтъ черезъ пятнадцать, когда отняли мои адвокатскія права, я поѣхалъ въ Петербургъ хлопотать. Думаю: пойти посмотрѣть, можетъ, у нихъ еще теплится искра Божья. Надѣлъ фракъ, пошелъ къ Платонову. Не скажу слова, принялъ онъ меня тотчасъ же и узналъ сразу.

— «Радъ васъ видѣть, Алексѣй Петровичъ». — Но только лицо у него препостное. Заговорили объ нашей губерніи. — «Какъ же. — говоритъ, — очень помню… Въ средѣ вашего патріархальнаго населенія я имѣлъ случай убѣдиться въ спасительномъ воздѣйствіи строгости на крестьянскій бытъ и въ благотворномъ вліяніи тѣлесныхъ наказаній на народную нравственность». — А самъ въ лицо мнѣ смотритъ, какъ будто хочетъ прибавить: — «И для твоей бы нравственности не мѣшало бы тебѣ заглянуть, куда слѣдуетъ». — Ну, думаю, шалишь. Не сталъ даже говорить о своемъ дѣлѣ, откланялся и ушелъ. Этакія у нихъ несчастныя выхолощенныя души, утѣшаются на березовый прутъ.

— Такъ мнѣ не помогла никакая протекція, — продолжалъ Алексѣй Петровъ. — Отъ начальства своего былъ мучимъ неоднократно. Въ первое посѣщеніе меня дома не было. Были одни женщины. Тринадцать конныхъ жандармовъ оцѣпили домъ. Сестра женина съ непривычки такъ испугалась, потомъ немного поболѣла и умерла. А жена обозлилась. Пошли въ чуланъ, тамъ сундуки холстами набиты. Велѣли старостѣ ихъ переворачивать, а староста больной человѣкъ. Моя жена говоритъ: — «у васъ лодыри покрѣпче есть.» — Тогда велѣли жандармамъ спѣшиться, ворочать сундуки. Потомъ надо лѣзть на чердакъ, никому не хочется. Всѣ въ бѣлыхъ кителяхъ, а тамъ пыль. — «Ну, говоритъ, я полѣзу». — Полѣзла, а тамъ овчины вохреныя, пыли полны. Давай ихъ по одной швырять внизъ, имъ на головы. Они расчихались. — «Будетъ, пожалуйста!» — А она швыряетъ… Потомъ говоритъ: «посмотрите въ шубныхъ карманахъ!» — И шубы внизъ, а онѣ еще хуже…

— Изъ одного сундука вытащили брошюрокъ пачку. Ухъ, кинулись, заиграли. А то — аѳонскія богомолья. Семья то, говорю, была благочестивая…

— Послѣ того стали на меня доносы писать. Лавочникъ, священникъ, урядникъ… Будто я побуждаю крестьянъ къ возстанію. Столько доносовъ написали, у меня столько волосъ нѣтъ на головѣ…

— И за всѣ двѣнадцать лѣтъ, пока я былъ крестьяниномъ, не было дня, чтобы я подъ судомъ не состоялъ, либо по политическому поводу, либо уголовнымъ образомъ по поводу начальства. Подъ конецъ даже дипломатическій поводъ былъ. Въ 89 году, въ столѣтнюю годовщину французской революціи, мы составили проектъ адреса. Тогда подобрали насъ цѣлую группу и стали обвинять въ сношеніяхъ съ иностранными державами…

— На этихъ слѣдствіяхъ и судахъ я изучилъ законы. Саратовскіе адвокаты пріѣзжали, помогали. Послѣ одного процесса, я рѣчь тогда сказалъ, оправдали насъ. Они стали поздравлять, уговариваютъ: «отчего вы не сдадите экзаменъ на частнаго повѣреннаго, будете адвокатомъ».

— Когда выкинули меня изъ крестьянства, я послушалъ, сдалъ экзаменъ. Послѣ того былъ адвокатомъ восемнадцать лѣтъ. Жилъ въ деревнѣ и въ городѣ, но занимался больше крестьянскими дѣлами. Защищалъ по процессамъ, устраивалъ школы, чтенія, сельскохозяйственныя общества. У насъ бываютъ вопіющія дѣла. Напримѣръ, въ селеніи Русскій Сарай былъ старшина Воронинъ съ писаремъ, которые насильно завладѣли волостью и не хотѣли уходить. Предводитель дворянства былъ съ ними, исправникъ тоже, общество ничего не могло подѣлать. Такой былъ старшина, что если мужикъ пройдетъ мимо и шапки не сниметъ, то либо въ кутузку попадетъ, либо подъ рубашку засыплютъ. Казну разграбили. Общественниковъ съ аукціона въ кабалу продавали. Потомъ они приходятъ ко мнѣ оба, старшина и писарь. — «Алексѣй Петровъ, какъ намъ сдѣлать? Насъ не желаютъ, а мы желаемъ? Есть, говорятъ, хуторъ у насъ, сдѣлаемъ его десятидворнымъ, пошлемъ на волостной сходъ». Я говорю: — «Это трудно, господа». — «Ничего, — говорятъ, — сей годъ какъ-нибудь пройдемъ, а на будущее передѣлаемъ. Если которое общество будетъ не такихъ десятидворныхъ посылать, какъ надо, мы его штрафовать будемъ, а старосту въ холодную»…

— Все-таки на выборахъ имъ положили шары налѣво, а очутились направо. Тутъ общество не вытерпѣло, зашумѣло — «не надо ихъ». А предводитель дворянства телеграфировалъ губернатору Косичу: «пошлите войско, бунтъ». Но губернаторъ протелеграфировалъ: сперва пересмотрѣть выборы. Когда стали опять выбирать, начальство предложило баллотироваться прежнему старшинѣ, такъ все общество упало на колѣни и завопило — «не хотимъ его, стараго пса!» Такъ онъ ихъ донялъ…

— Когда я былъ адвокатомъ, хорошо зарабатывалъ, — разсказывалъ Алексѣй Петровъ.

— Три года тому назадъ начальство опять на меня ополчилось. Лишили меня права защиты и выставили въ Борисоглѣбскъ. Сошелъ, я съ трехсотъ рублей на семь съ полтиной въ мѣсяцъ, а женѣ голодать приходилось. А когда меня выслали, его превосходительство собственными устами изволилъ мнѣ сказать. — «Уѣзжайте отсюда! Гдѣ вы, тамъ нѣтъ мѣста власти.» — А я говорю: — «Хорошо, ваше превосходительство, я принимаю это за комплиментъ. Вы признаете за мной такой авторитетъ, что населеніе можетъ жить безъ властей».

Разсказы Алексѣя Петрова тянулись нескончаемо. Въ концѣ концовъ, разговоръ нашъ, какъ часто бываетъ въ послѣднее время, перешелъ отъ фактовъ къ перспективамъ и предсказаніямъ.

— Что будетъ, Алексѣй Петровичъ? — Въ послѣдніе шесть мѣсяцевъ я сдѣлалъ привычку задавать этотъ вопросъ каждому, кто можетъ имѣть хоть тѣнь притязанія на званіе свѣдущаго человѣка.

— Кто знаетъ!.. — Алексѣй Петровъ широко развелъ руками. — Драться будемъ сперва всѣ и во всю, потомъ видно будетъ… Еще жечь будутъ… Вонъ Баку сожгли…

— Если все сжечь — возразилъ я, — гдѣ люди будутъ жить потомъ?..

— Что же дѣлать, — сказалъ Алексѣй Петровъ, — весь свѣтъ только за палку хватается, а палка о двухъ концахъ. Выходитъ драка. Я пробовалъ имъ говорить: — «полегче, милые!» — да никто не слушаетъ…

Алексѣй Петровъ былъ мирный человѣкъ и законникъ. Положеніе его въ гущѣ вышеупомянутой драки часто выходило воистину трагическое. Онъ старался сдерживать друзей и учениковъ, а враги направляли удары именно на него.

— И то сказать, — Алексѣй Петровъ какъ будто возражалъ своему собственному опасенію, — слишкомъ много нечисти развелось кругомъ. Не ошпарить ее безъ хорошаго кипятку…

Жизнь шла впередъ, куда-то въ багровый туманъ, къ зареву бурнаго разсвѣта. И Алексѣй Петровъ слѣдовалъ за нею, вооружась на ходу школами, лекціями и другими культурными средствами, стараясь не отставать и по временамъ выкрикивая свое — «полегче, милые!»

VII.

Ивановка Вторая

Мы выѣхали изъ Балашова рано утромъ, отправляясь въ объѣздъ по селамъ… Насъ было трое: Алексѣй Петровъ, А. А. Абловъ, членъ земской управы, и я. Мы съ трудомъ помѣщались въ тѣсной коробкѣ почтовой брички. При самомъ выѣздѣ случилось непріятное приключеніе. На ухабѣ дороги изъ передка брички выскочилъ желѣзный сердечникъ, лошади убѣжали вмѣстѣ съ передними колесами, волоча за собой ямщика, вцѣпившагося въ вожжи, а мы вылетѣли вонъ и очутились на землѣ.

— «Худенько началось!» — сказалъ Алексѣй Петровъ, поднимаясь съ земли и обтирая кровь съ разсѣченной щеки. Для его грузнаго тѣла такое сальтомортале могло быть опаснѣе, чѣмъ для другихъ.

Въ эту минуту мимо насъ проскакалъ конный стражникъ, остановился, поглядѣлъ на нашу маленькую группу и ускакалъ прочь.

Это былъ, такъ сказать, первый оффиціальный кордонъ, пущенный намъ вдогонку и уже предвѣщавшій трагикомическую развязку.

Какъ бы то ни было, нужно было ѣхать дальше. Мы починили телѣжку и пустились въ путь. Часа черезъ два мы пріѣхали въ Ивановку безъ дальнѣйшихъ приключеній.

Въ центрѣ Ивановки расположена группа просвѣтительныхъ учрежденій: пятиклассная школа, читальня, чайная. При школѣ есть порядочная библіотека, нѣсколько наборовъ учебныхъ пособій, волшебный фонарь. Въ одной изъ школьныхъ залъ въ видѣ иконы повѣшена копія картины Ге: Христосъ въ пустынѣ. Мнѣ показалось весьма счастливой идея помѣстить предъ свѣтлыми дѣтскими глазами вмѣсто традиціонной кипарисной доски эту скорбную фигуру, склонившую свою задумчивую, отяжелѣвшую отъ мыслей голову на тонкія руки, исхудалыя отъ бдѣній и поста, — фигуру мученика и пророка, бѣжавшаго отъ гоненій въ пустыню и послѣ этого короткаго этапа готоваго итти на смерть.

— Мы хотѣли въ другой залѣ повѣсить картину: Христосъ передъ Пилатомъ, — сказалъ завѣдующій, — да намъ не разрѣшили.

Зданія окружены прекраснымъ паркомъ, занимающимъ десятину съ четвертью земли. Крестьяне сами развели этотъ паркъ семь лѣтъ тому назадъ и относятся къ нему съ большой заботой и любовью. Несмотря на короткій срокъ, паркъ хорошо разросся. Его аллеи составляютъ любимое мѣсто гулянья ивановской молодежи. Въ центрѣ парка разбита большая круглая лужайка, на которой лѣтомъ происходятъ собранія и даже сельскіе сходы. И среди этой свѣжей зелени крестьянскій сходъ получаетъ почти идиллическій оттѣнокъ и напоминаетъ древнее сельское вѣче на лѣсной полянѣ, или на лугу, подъ сѣнью стараго деревенскаго дуба. Такъ новыя идеи заставляютъ иногда людскія учрежденія возвращаться къ старой, болѣе непосредственной и свѣжей обстановкѣ и возобновлять общеніе съ зеленью, природой и землей.

Паркъ окруженъ плотнымъ частоколомъ съ крѣпкими воротами подъ надежнымъ замкомъ. Школьные сторожа имѣютъ строгій наказъ отъ всего общества не пускать въ крестьянскій паркъ «постороннихъ лицъ».

— Я сегодня заставилъ уйти трехъ казаковъ, — съ озабоченнымъ видомъ разсказывалъ старшій сторожъ. — Какъ угодно, господа, а я васъ не согласенъ пустить. Вы науродуете, а мнѣ придется отвѣчать передъ обществомъ.

— И то сегодня ночью науродовали, — съ горечью жаловался сторожъ, — пойдемте: я покажу.

Въ углу парка, примыкающемъ къ церкви, почти у самой калитки, ведущей на церковный дворъ, полтора десятка молодыхъ деревьевъ были сломаны и брошены тутъ же на землю. Очевидно, это было тенденціозное озорство, сдѣланное съ цѣлью кого-то раздразнить, отомстить хотя бы порчей предметовъ и обстановки.

Группа молодежи, стоявшая подъ деревьями, горячо и открыто негодовала.

— Ребра ему поломать, — заявляли они, — за каждое дерево по ребру.

— Будемъ сторожить по ночамъ по очереди.

— А калитку эту непремѣнно забей, — приказывали они сторожу, — это нашъ садъ, не поповскій.

Какой-то безпристрастный голосъ, впрочемъ, вступился за попа.

— Въ немъ нѣтъ причины, это попадья поджигаетъ, да подуськиваетъ. Съ ней племянники, сторожъ церковный, да два хулигана. А попъ ее и самъ боится.

Деревенская публика стала мало-по-малу собираться въ садъ.

На скамейкахъ въ глубинѣ аллеи усаживались отдѣльныя пары, часть молодежи группировалась на лужайкѣ, собираясь пѣть. Вокругъ насъ собралась другая группа. Здѣсь было много людей постарше возрастомъ, даже нѣсколько сѣдыхъ стариковъ, ибо вообще среди сознательныхъ крестьянъ люди средняго возраста занимаютъ довольно видное мѣсто. Молодежь, холостая и неотдѣленная, не имѣетъ хозяйственной самостоятельности и скорѣе играетъ роль хора, хотя тонъ и настроеніе все-таки создаетъ она. Сознательныхъ крестьянъ въ общемъ тоже называютъ «молодой партіей», «молодежью». Но въ этомъ смыслѣ, и по сравненію съ городами, деревенское понятіе молодежи гораздо обширнѣе и обнимаетъ многихъ людей лѣтъ 25–30, женатыхъ, съ дѣтьми, участниковъ на сходахъ, но все-таки, конечно, молодыхъ, сравнительно со старичками. Съ другой стороны, въ селахъ, гдѣ преобладаютъ «сознательные», самыхъ вліятельныхъ сходчиковъ, хотя бы молодыхъ лѣтами, тоже причисляютъ къ «старичкамъ».

Разговоръ завязался почти мгновенно.

— Теперь въ сто разъ легче жить, — говорили старики, — какъ стали напирать. Съ арендаторомъ недавно слѣпились. — «Не будемъ платить по старому, будемъ по новому». — А арендаторъ говоритъ: — «Ну, давайте сѣмена оточтемъ, да грѣхъ пополамъ». — А мы говоримъ: — «Нѣтъ, лучше сѣмена оточтемъ и работу, а уже остальное пополамъ»: — Онъ кричитъ — «Я позову полицію!» — Полиція говоритъ — «Какъ вы смѣете? Это бунтъ!» — «Нѣтъ, — говоримъ — не бунтъ, а мы требуемъ своего». — И еще такъ говоримъ: — «Намъ васъ жалко. Если мы не внесемъ въ казначейство, чѣмъ вамъ жалованье будутъ платить, — а вы заступаетесь за купцовъ, да за дворянъ».

Такъ даже Попова приказчикъ плюнулъ и сказалъ: — «Нѣтъ, такая-сякая, тянуло, тянуло, да перевѣсило».

Молодежь смотрѣла мрачно и жаловалась на казаковъ. — Ѣздятъ они взадъ впередъ, по дворамъ шарятъ, по дорогамъ дерутся. Съ возомъ поѣдешь, клади вилы на возъ для худой встрѣчи. По улицѣ пройти нельзя, наскачутъ съ нагайками: «Идите на покой, пока цѣлы!»..

— Ужъ мы ихъ пробовали уговаривать…

— Третьяго дня, — разсказывала молодежь, — обступили наши въ переулкѣ трехъ казаковъ: — «Вы, кобели, не надоѣло вамъ ваше дѣло, кнутами народъ гонять?» — Слово за слово. Упросились казаки. — «Братцы, пустите насъ, мы такіе же люди!» — «Люди, молъ, такіе, да нагайки у васъ другія» — И прибавили имъ ихнее же присловье:

— «Идите на покой, пока цѣлы!»

Вмѣстѣ съ мужчинами собралась группа женщинъ, человѣкъ десять или пятнадцать. Онѣ завели свой разговоръ и категорически потребовали себѣ избирательныхъ правъ въ законодательномъ собраніи.

— А вы понимаете про законодательное и учредительное? — спросилъ я съ нѣкоторымъ недовѣріемъ.

— А то! — настаивали бабы, — все понимаемъ. Теперь какія старушки даже за букварь взялись. Только башки тугія, не слишкомъ къ наукѣ пригодны. Но все-таки подучились. Читаютъ по крупному. А изъ молодыхъ многія ученыя, не хуже мужиковъ. Онѣ могутъ намъ объяснить.

— У насъ вообще старики стали учиться, — разсказывали въ свою очередь мужчины. — Одному даже пятьдесятъ пять лѣтъ, сына у него забрали. А онъ говоритъ: — «Научите меня грамотѣ! Хочу знать, за что людей забираютъ». И въ одинъ мѣсяцъ научился, сталъ газеты читать. Теперь его нѣтъ здѣсь. Бросилъ хозяйство на старшихъ сыновей, завлекся газетами, ѣздитъ по округѣ, читаетъ, объясняетъ.

— А въ селѣ Самойловкѣ, — разсказывали съ другой стороны, — забрали одного старика за раздачу книжекъ. Стали ему говорить: подпиши протоколъ. А онъ говоритъ: «Вы бы, ваше высокородіе, сперва научили меня читать, да писать, потомъ бы я подписывалъ».

Безграмотный старикъ въ роли распространителя «литературы». Только Безпокойная губернія можетъ создавать такія сочетанія.

— Какъ же онъ книжки распространялъ? — спрашиваю я съ недоумѣніемъ.

— Такой старикъ! У него были книжками карманы набиты, а разбиралъ онъ ихъ по оберткамъ. Поймаетъ грамотнаго человѣка и достанетъ для него, что болѣе подходящее. — Почитай вотъ эту! А другому другую даетъ: — Почитай вотъ эту…

— Такой старикъ… Его прежде называли земскимъ начальникомъ. Потому онъ изъ Корытовской улицы и всю улицу судилъ. И даже, лѣтъ десять тому назадъ, когда онъ былъ еще въ старыхъ мысляхъ, одну бабу приговорилъ выпороть. Конечно, тутъ же выпороли, за нехозяйственность.

Другой земскій, настоящій, казенный, призвалъ его къ себѣ. — «Какъ же, говоритъ, ты распоряжаешься, по какому праву и суду»? — «А такъ же, говоритъ, у васъ свой судъ, а у насъ свой». — Съ этого его прозвали: Корытовскій уличный земскій…

— Бабы слушательницы все-таки разсердились. — Самого видно безперечь пороли, — сказала одна молодуха, поджимая губы.

— Я весной была въ Самойловкѣ, — сказала другая постарше и въ примирительномъ тонѣ, — напомнила ему про эту бабу поротую. Такъ онъ самъ смѣется да кается. — Говоритъ, былъ дуракомъ. Что, съ дурака возьмешь?…

— А что за Корытовская улица? — полюбопытствовалъ я.

— Тамъ наши живутъ, — объяснилъ тотъ же разсказчикъ. — Корытовскую улицу даже попъ въ церкви проклялъ за неблагонадежность.

Я, впрочемъ, уже привыкъ, что разные концы одного того же села рѣзко отличались другъ отъ друга и имущественнымъ положеніемъ и политическимъ настроеніемъ, часто доходя до взаимныхъ дракъ и даже поджоговъ.

Бабы опять свернули разговоръ на женскія права.

— А что, можно дать бабамъ права? — полушутя обратился я къ мужикамъ.

— Не дадимъ! — сказалъ также шутливо одинъ изъ стоявшихъ поближе.

— Что жъ, пусть ихъ, — прибавилъ онъ снисходительно. — Онѣ тоже ищутъ встать за свою свободу.

— А вотъ въ Бельгіи католическіе попы забрали женщинъ въ руки, — привелъ я всѣмъ извѣстный аргументъ. — А у насъ какъ будетъ?

Мнѣнія раздѣлились, но преобладало оптимистическое.

— Наши попы больше насчетъ доходу, — объяснила та же примирительная старуха. — Напримѣръ, гдѣ несчастье у женщины, мужъ умретъ, они сейчасъ обступятъ, какъ воронье. Въ такое время, ежели жили мало-мальски по человѣчески, она всего готова рѣшиться, весь домъ. А онъ подговариваетъ, улещаетъ — «Дай для спасенья души». — У меня братъ двухродный умеръ недавно, не очень богатый. А дьякъ уже присылалъ узнавать: — Не закажутъ ли сорокоустъ? — «А вѣдь это шестьдесятъ рублей».

— Не очень закажутъ, — вступилась молодая, — многія есть понимающія. У насъ теперь ихъ доходы упали. Прежде въ поминальный день поставятъ попы кошолку, такъ ее полную накладутъ яйцами, блинами, кренделями, а теперь пустая стоитъ.

— Мою тетку попъ призывалъ даже, уговаривалъ: — «Что же, говоритъ, вы хлѣбнаго для покойника стали жалѣть? Онъ, вѣдь, у васъ былъ хлѣбопашецъ»..

Въ этихъ очеркахъ мнѣ приходилось уже нѣсколько разъ говорить о сельскомъ духовенствѣ. Я долженъ сказать вообще, что въ другихъ губерніяхъ мнѣ приходилось слышать и благопріятные отзывы. Но въ Саратовской губерніи дѣятельность сельскаго священства отличается изнурительнымъ и темнымъ однообразіемъ. Изъ встрѣчъ нѣсколько иного характера могу привести только одного изъ городскихъ священниковъ, отца Виссаріона. Я встрѣтилъ его раза два на интеллигентскихъ собраніяхъ, но онъ обыкновенно слушалъ чужія рѣчи и молчалъ.

— Какъ намъ говорить, — сказалъ мнѣ однажды отецъ Виссаріонъ, — мы рождаемся рабами, мы не можемъ говорить. Вотъ я хочу ротъ раскрыть, а меня какъ-будто кто за горло ухватилъ. Или, напримѣръ, ты съ архіереемъ нашимъ никогда не разговаривалъ? Ты посмотри-ка на него. Это такая личность, на кого хочешь впечатлѣніе произведетъ. Поневолѣ замолчишь…

Былъ дьяконъ Сходниковъ, — разсказывалъ отецъ Виссаріонъ. — Пилъ жестоко. Спрашиваютъ его купцы: — «Хорошій ты человѣкъ, а зачѣмъ пьешь?» — «Да если бы и тебя привязать къ столбу, да заставить часа три — гу, гу, гу! — ты не то запилъ, а повѣсился бы. А я тридцать лѣтъ гавкаю по собачьи».

Впрочемъ, самые яркіе разсказы были про извѣстный Ивановскій подвигъ, ибо это крамольное село составило первый общественный приговоръ политическаго содержанія.

Лучше всѣхъ объ этомъ разсказывалъ бывшій сельскій писарь Бычонковъ, принимавшій видное участіе во всей этой исторіи и только что вернувшійся изъ Камышинской тюрьмы.

Бычонкову было двадцать лѣтъ. Лицо у него было славное, такое ясное, твердое, открытое. Несмотря на свою молодость Бычонковъ пользовался въ Ивановкѣ большимъ вліяніемъ и въ настоящую минуту даже являлся народнымъ героемъ.

Мнѣ передавали трогательныя подробности о немъ и его двухъ товарищахъ.

На первомъ Ивановскомъ банкетѣ одинъ изъ нихъ выступилъ отъ имени всего кружка и сказалъ слѣдующее:

— Легче вельбуду пройти сквозь игольное ушко, чѣмъ мужицкому сыну добраться до настоящей науки. Откроютъ мужику щелку къ образованію, а сунь туда палецъ, его и прищемятъ. Предъ нами каменная стѣна, а брешь пробить не подъ силу. Такъ Богъ съ нимъ, съ ученьемъ. Вмѣсто ученья, мы приняли клятву: бороться противъ этой стѣны и кричать до тѣхъ поръ, пока она разсыплется въ прахъ. Потомъ, можетъ, дѣти наши будутъ учиться…

Одному изъ трехъ товарищей, впрочемъ, удалось протиснуться сквозь вышеупомянутую щелку и поступить въ учительскую семинарію. Будущій учитель лѣтомъ работаетъ въ деревнѣ простымъ батракомъ и мѣсяцъ за мѣсяцемъ собираетъ свою скудную плату, а зимой возобновляетъ ученье и старается пропитаться на эти плоды своего заработка.

Два другіе товарища бросили мечту объ ученьѣ и вошли въ жизнь.

Говорившій на банкетѣ поступилъ сельскимъ писаремъ въ одно изъ самыхъ отсталыхъ селеній округа. Теперь по разсказамъ сосѣдей, село раскололось на двѣ партіи, кулацкую и сознательную.

— Все село, какъ медвѣдь, ходитъ на дыбахъ, — разсказывали мнѣ. — Кулаки стали грозиться на писаря. А молодые говорятъ: — Только суньтесь къ нему, голову оторвемъ. Даже такъ, что писарь сказалъ своей партіи: — трудно стало, надо на время уйти назадъ въ Ивановку. — А молодые покраснѣли въ лицѣ. — Какъ же, говорятъ, мы безъ тебя останемся? Ты начиналъ, стой теперь посередкѣ. Не пустимъ тебя.

Бычонковъ остался въ Ивановкѣ, тоже поступилъ въ сельскіе писаря и принялъ участіе въ составленіи вышеупомянутаго общественнаго приговора, который какъ бы послужилъ прототипомъ сотнямъ другихъ ему подобныхъ. Резолюція Петровскаго экономическаго совѣта, приведенная выше, можетъ служить другимъ образчикомъ такого приговора, ибо во всѣхъ приговорахъ говорится о необходимыхъ свободахъ, объ учредительномъ собраніи, на основаніи четырехчленной формулы, и о передачѣ земли въ руки народа.

Ивановскій приговоръ былъ написанъ языкомъ болѣе сдержаннымъ, но столь же опредѣленнымъ и твердымъ, какъ и Петровская резолюція. Копія его была немедленно отправлена по начальству.

На другой день прискакалъ становой и исправникъ: — Ахъ, вы, такіе сякіе, зачинщиковъ выдавайте! Кто вамъ подсунулъ такой приговоръ? Изъ города привезли навѣрно.

Эти рѣчи имѣли въ виду Алексѣя Петрова.

Бычонковъ выступилъ и сказалъ: — Приговоръ писалъ я.

— Врешь, врешь!.. Ты не можешь трехъ словъ такъ написать. Садись, пиши подъ мой диктантъ, ошибокъ не оберешься.

— Это я могу, — возразилъ Бычонковъ, — а потомъ вы подъ мой диктантъ попробуйте, будемъ считать, у кого больше ошибокъ.

Черезъ два дня прискакалъ губернаторъ Столыпинъ. — Крамольники, бунтовщики, кто васъ подбилъ?

— Всѣмъ міромъ.

— Врете, врете! Кто писалъ приговоръ?

Бычонковъ опять выступилъ и заявилъ: — Я!

— Лжешь ты! Поди садись, напиши!

— Это я могу!

Бычонкова отвели въ сосѣднюю комнату и дали бумаги и чернилъ.

— Ну, отчего ты не пишешь?

— Постойте, дайте обдумать. Я слишкомъ взволнованъ.

— Врешь ты все! отчего тебѣ волноваться?

— Я еще такой особы не видывалъ такъ близко.

Черезъ полчаса Бычонковъ написалъ на память новую копію приговора.

— Врешь ты все! Ты наизусть заучилъ… Цыцъ, молчать, не разсуждать!..

Особенно разозлило губернатора требованіе націонализаціи земли. На почвѣ вопроса о частной собственности у него уже было столкновеніе съ Ивановскимъ сходомъ мѣсяца за два до приговора.

— Вы собственности не уважаете, — упрекалъ губернаторъ Ивановцевъ, — ловите рыбу въ чужихъ прудахъ, ломаете жерди въ помѣщичьемъ лѣсу. Это грѣхъ передъ Богомъ.

Послѣ этихъ упрековъ выступилъ одинъ сѣдой старикъ и сказалъ слѣдующее:

— Ваше превосходительство, мы твою рѣчь выслушали, теперь ты выслушай нашу! У меня два сына на войнѣ, ѣдоковъ въ домѣ 21, а земли одна душа. Какъ намъ пропитаться?

Губернаторъ нашелся возразить только по Мальтусу.

— А кто вамъ велѣлъ такъ расплодиться?

— Это грѣхъ, — заговорили старики. — Это не по Божьему.

— Цыцъ, молчать, не разсуждать!

На этотъ разъ губернаторъ вздумалъ возобновить пренія съ Ивановскимъ сходомъ по тому же предмету.

Онъ даже положилъ руку на плечо одному изъ мужиковъ, стоявшему поближе, и сказалъ: — Это твоя поддевка? — Моя.

— Ты не хочешь, чтобы отняли ее у тебя. Ну и земля такъ.

— Да, вѣдь, поддевку сдѣлали руки человѣка, а земля Божья.

— Цыцъ, замолчать! Кто васъ сбиваетъ, внушаетъ такія идеи?

Упорствующій сельскій сходъ былъ запертъ въ сельскомъ правленіи и окруженъ казаками.

— Эхъ, и кричалъ же онъ, — разсказывали мужики, — только брызги летѣли. Затопаетъ ногами, выскочитъ, на крыльцо: — «Мужичье, конституціевъ захотѣли. Земли да вольности!».

Мужики отвѣчали на всѣ крики крайне сдержанно, но бабы обложили кругомъ сельское правленіе и были настроены болѣе строптиво.

— Какъ выскочитъ онъ на крыльцо, — разсказывала мнѣ одна изъ старухъ, — да крикнетъ что-то. А намъ слышится: «Розогъ» — Ну, думаемъ: «все равно, берите бабы кирпичи, заполосуемъ его, будь, что будь!»

— Потомъ вывели ихъ, оцѣпили, дочка моя прибѣжала къ отцу — «Что съ тобой дѣлаютъ, папаня?» — Казаки стали гнать, она какъ крикнетъ: — «Прочь отъ меня. Потомъ не увидимъ его. Теперь мы должны быть вмѣстѣ съ нимъ».

Черезъ два часа безполезныхъ криковъ губернаторъ положилъ резолюцію: — На другой день выдать зачинщиковъ, сказать, кто подучилъ, и кто написалъ приговоръ, и составить другой приговоръ въ оффиціальномъ духѣ.

Вечеромъ общество совѣщалось и въ виду присутствія воинской силы рѣшило молчать, а говорить за себя предоставить сельскому старостѣ.

— Ну что, надумались, старики? — спросилъ губернаторъ на слѣдующее утро.

— Надумались, ваше превосходительство, — отвѣчалъ староста.

— Ага!.. Гдѣ новый приговоръ?

— Нѣтъ, ужъ мы при старомъ, Ваше п-во!..

Губернаторъ опять разсердился и предпринялъ личный опросъ.

— Эй ты, съ краю, ты что надумался?

Но «ты съ краю» хранилъ упорное молчаніе. Весь сходъ молчалъ.

— А, вы изъ меня хотите сдѣлать Иванушку Дурачка? Я вамъ покажу! — погрозился губернаторъ.

На другой день по доносу деревенскаго шпіона было арестовано двадцать наиболѣе вліятельныхъ крестьянъ. Въ числѣ ихъ было нѣсколько сѣдовласыхъ стариковъ и даже любопытная пара: отецъ съ тридцатипятилѣтнимъ сыномъ.

По своей обыкновенной системѣ губернаторъ назначилъ имъ административное наказаніе: 18 человѣкамъ одинъ мѣсяцъ тюрьмы, а Бычонкову и одному старику Савельеву — два мѣсяца.

Кстати сказать, общее число крестьянъ, заключенныхъ въ тюрьму по такимъ и подобнымъ дѣламъ, по одной Безпокойной губерніи уже къ сентябрю 1905 г. доходило до 600.

Фигура деревенскаго доносчика тоже очень типична. Безъ собственнаго доносчика или цѣлой группы не обходится ни одно село. Ихъ бьютъ, поджигаютъ, выселяютъ вонъ, но на ихъ мѣсто являются новые.

Ивановскій доносчикъ былъ разорившійся деревенскій кулакъ. По разсказамъ, лѣтъ пятнадцать тому назадъ, у него въ горницѣ была мягкая мебель, и по утрамъ онъ надѣвалъ на себя халатъ съ кистями. Онъ добывалъ деньги ростовщичествомъ, но появленіе кредитнаго товарищества разорило его въ два года. Подъ конецъ ему пришлось на старости лѣтъ приняться за плугъ.

— Ѣдешь мимо, — разсказывали мужики, — а онъ пашетъ, да не умѣетъ. Разучился смолоду. Козыряетъ у него плугъ, какъ бумажный змѣй безъ хвоста… Ну, кто-нибудь и посмѣется: — «Не натеръ ли ты свои руки? Потри, говорятъ, по пальцамъ сальцемъ!..» — Изъ такихъ разорившихся ростовщиковъ, земельныхъ арендаторовъ, мелкихъ торговцевъ набираются самые неумолимые враги освободительнаго движенія въ деревнѣ и городѣ, готовые не только на доносъ, но и на грабежъ и убійство.

Впрочемъ, судьба ивановскаго доносчика была не изъ пріятныхъ. Объ его участіи въ этомъ дѣлѣ узнали на другой же день и все село объявило ему безпощадный бойкотъ и войну. Дворъ его два раза поджигали и, наконецъ, сельскій сходъ категорически предложилъ ему убраться прочь. Несчастный доносчикъ отправился въ Вольскъ къ сыну, но даже сынъ не принялъ его и объявилъ: «мнѣ такихъ Искаріотовъ не надо!» Въ концѣ концовъ, неудачному Искаріоту пришлось переѣхать въ другую губернію.

Арестованные крестьяне для большей безопасности были отвезены въ сосѣдній Камышинскій уѣздъ и заключены въ Камышинскую тюрьму. Общество исполнило для ихъ семействъ всѣ нужныя работы, вывезло навозъ, помогло косить сѣно. Бѣднѣйшимъ дали хлѣба и картофелю.

Черезъ мѣсяцъ восемнадцать человѣкъ вернулись домой. Общество выслало имъ навстрѣчу восемнадцать подводъ. На каждой подводѣ сидѣло по четыре человѣка. Лошади были украшены зелеными листьями и красными лентами. Когда торжественный поѣздъ въѣзжалъ въ село, навстрѣчу ему вышли изъ конопляниковъ трое ребятишекъ, двѣ дѣвочки и мальчикъ и въ видѣ привѣтствія пропѣли извѣстную крестьянскую марсельезу:

За честь, за свободу, за хлѣбъ трудовой

Мы выйдемъ бороться съ врагами.

Это привѣтствіе со стороны дѣтей было такой неожиданностью, что нѣкоторые изъ освобожденныхъ просто расплакались.

Въ сущности такое поведете дѣтей было довольно естественно.

Въ Ивановкѣ вышли изъ употребленія всѣ народныя пѣсни и замѣнились общими пѣснями русской интеллигентной молодежи, изъ которыхъ Некрасовскій хоралъ: «Укажи мнѣ такую обитель», является изъ самыхъ умѣренныхъ. Деревенскій хоръ въ Ивановкѣ большой, хорошо организованный, съ регентомъ и даже съ аккомпаниментомъ скрипокъ. Немудрено, что ребятишки, стоящіе кругомъ, перенимаютъ тѣ же пѣсни.

— Посмотри на дѣтишковъ нашихъ — указала мнѣ одна старуха во время такого пѣнія. — Они страсть хитрые. Голосомъ то не выводятъ, а губами все шепчутъ.

Послѣ пѣсеннаго привѣта маленькихъ шептуновъ, весь поѣздъ подъѣхалъ къ чайной. Собралось человѣкъ триста крестьянъ, устроили тутъ же складчину и вышелъ импровизированный банкетъ.

Бычонковъ съ Савельевымъ вернулись черезъ мѣсяцъ въ разгарѣ страды.

День былъ будній. Тѣмъ не менѣе молодежь сбѣжалась со всѣхъ концовъ и предыдущій банкетъ былъ повторенъ наскоро, часа на два или на три.

— Какъ увидали, что Бычонковъ ѣдетъ, — разсказывали мнѣ молодые люди, — сейчасъ побѣжали въ его улицу. Потомъ думаемъ, что же мы съ пустыми руками? Собрали кой-чего, стали считать, перво-наперво собралось четыре съ полтиной. Купили меду, пряниковъ, коржиковъ, сѣмечекъ, пошли навстрѣчу, спѣли кой-чего, потомъ ушли въ садъ.

Не лишне указать, что на этихъ банкетахъ не было ни водки, ни даже пива, ничего, кромѣ безобиднаго бутылочнаго меду, ибо молодежь вообще относится къ пьянству непріязненно и даже поговариваетъ о бойкотѣ винныхъ лавокъ.

Бычонковъ и Савельевъ разсказывали любопытныя подробности о своемъ тюремномъ заключеніи.

— Жилось намъ въ тюрьмѣ не худо, — разсказывалъ Бычонковъ, — все у насъ было. Денегъ намъ посылали изъ дому и изъ общества. Разъ приходитъ къ намъ на свиданіе молодой студентикъ, приноситъ шесть рублей.

— Я говорю: — «Намъ не нужно, насъ не забываютъ въ Ивановкѣ». — А онъ чуть не плачетъ: —«Возьмите пожалуйста. Это мы собрали». — «Что же, говорю, я возьму для той же общей кассы». — Насчетъ книгъ хуже было. Книги тюремныя плохія. Напримѣръ, разсказъ: «отъ Божія ока не укроешься». Будто для воровъ, что чего ни дѣлать, Богъ найдетъ. Но воры ихъ не читаютъ. Другія повѣсти все про дворянскія добродѣтели. Такія книги: читаешь, читаешь, плюнешь, да захлопнешь, чтобъ ей не раскрываться и не разлѣпливаться.

— А дядя Савелій читаетъ, читаетъ, да какъ закричитъ: — Кто писалъ, я бъ его, я бъ его, я бъ его!..

— Потомъ отпустили насъ. Идемъ двое, насъ желѣзнодорожные рабочіе спрашиваютъ:

— Откуда идете! — Такъ мы! — Какъ такъ? — Мы тюремщики, ослободились.

— Вы, должно быть, Балашовцы. Эхъ, тогда полиція догадалась, не повела васъ черезъ нашъ мостъ. Мы думали васъ отбить. — А тамъ тогда стачка была, человѣкъ 800 желѣзнодорожныхъ.

На лужайкѣ собиралось все больше и больше молодежи:

— Пѣвцы, сюда!

Въ центрѣ собранія образовался большой кругъ, внутри котораго стоялъ регентъ съ камертономъ и скрипкой.

— Вы жертвою пали въ борьбѣ роковой

Любви беззавѣтной къ народу.

Вы отдали все, что могли, за него, —

За братство, любовь и свободу.

Торжественные звуки громко неслись въ воздухѣ. Всѣ сняли шапки и притихли. Стройной и сильной волной лилась надъ Ивановскимъ паркомъ и носилась вокругъ старой церкви заупокойная пѣснь борцовъ русскаго освобожденія.

— Марсельезу!

Хоръ дрогнулъ и сомкнулся тѣснѣе. Лица у всѣхъ засвѣтились юнымъ задоромъ и самый воздухъ какъ будто сталъ ярче и свѣтлѣе.

— За честь, за свободу, за хлѣбъ трудовой

Идемъ мы бороться съ врагами.

Довольно имъ властвовать нами.

На бой, на бой, на бой!..

Пѣніе росло. Люди подходили и подходили. Къ хору примыкали все новые пѣвцы.

— Ну-ка, студенческую! — предложилъ голосъ изъ толпы слушателей.

— Тамъ, гдѣ тинный Булакъ

Со Казанкой рѣкой,

Словно братецъ съ сестрой,

Обнимаются…

— Веречумъ, веречумъ, я студентъ! — подхватили припѣвъ пятьдесятъ звонкихъ женскихъ голосовъ.

— А Варламій святой,

Словно лѣшій какой…

— Веречумъ, веречумъ, я студентъ! — подхватилъ звонкій женскій хоръ.

Голоса молодыхъ пѣвицъ звучали такъ громко и убѣжденно, и я внезапно уразумѣлъ, что, если черная сотня называетъ сознательную крестьянскую молодежь студентами, то въ этомъ опредѣленіи заключается доля истины. Обѣ группы русской молодежи, студенческая и народная, сходны и по взглядамъ, и по настроенію, и по особой чистотѣ, которая обвиваетъ этихъ юношей какъ будто свѣтлымъ розовымъ флеромъ.

Инстинктъ черной сотни чувствуетъ это сходство и во многихъ мѣстахъ имя студентъ совершенно потеряло учебное значеніе и пріобрѣло партійный характеръ. Балашовскіе торговцы говорятъ про Ивановскихъ, Трубецкихъ и Тростянскихъ крестьянъ, что они «поверстались въ студенты».

Въ селѣ Лопатинѣ былъ случай еще характернѣе. Пятеро крестьянъ изъ селенія Песчанки, лежащаго въ самомъ глухомъ углу уѣзда и населеннаго хохлами, пріѣхали въ Лопатино искать, гдѣ «записываются въ студенды».

— Такіе студенцы, — настойчиво объясняли они, — которые бунтуются, а между прочимъ не велятъ денегъ за аренду платить.

— Долой полицію!..

Одинъ изъ Ивановскихъ стражниковъ, воспользовавшись тѣмъ, что вниманіе школьнаго сторожа было отвлечено пѣсней, вошелъ въ садъ сквозь открытыя ворота.

Толпа встрѣтила его свистомъ и криками.

— Долой, долой! Какіе съ кокардами, имъ здѣсь не мѣсто.

— Да я снялъ кокарду! — оправдывался стражникъ.

— Кокарду то снялъ, — возразили изъ толпы, — а ржавая дырочка осталась.

Раздался дружный хохотъ. Дѣйствительно, на шапкѣ стражника, на мѣстѣ снятой кокарды, осталась дырочка съ желтоватыми краями.

— Уйди добромъ. Чужимъ мы не позволяемъ.

— Садись, ребята, въ кружокъ, будемъ дѣлать митингъ. — Публика усѣлась на травѣ, оставивъ въ срединѣ мѣсто для ораторовъ.

— Пожалуйте на сельскій сходъ, — обратился ко мнѣ и къ Ѳеологову одинъ изъ нашихъ собесѣдниковъ.

— Будемъ рѣчи говорить.

Начались рѣчи, то задорныя и страстныя, то болѣе спокойныя, взывавшія къ обдуманности и планомѣрнымъ дѣйствіямъ.

— А у насъ новость открылась, — сталъ разсказывать одинъ молодой крестьянинъ, — мясная пропаганда.

— Какая мясная пропаганда?

— Это послѣ Петровскихъ разговѣнъ, — смѣялись крестьяне, — нападутъ мужики на чей ни попало гуртъ, отобьютъ пару овецъ, да быка. Потомъ уведутъ на деревню и мясо подѣлятъ по душамъ. Вотъ и разговѣлись!

— И вы такъ дѣлаете? — спросилъ я въ упоръ.

Разсказчикъ замялся. — Нѣтъ, мы такъ не дѣлаемъ, — признался онъ, — напрасно на насъ говорятъ купцы, еще и разбойниками насъ величаютъ.

— Дѣлаютъ это изъ тѣхъ селъ, которыя темнѣе и злѣе… Очевидно, ивановцы были слишкомъ культурны для такихъ прямыхъ операцій надъ чужимъ стадомъ, хотя бы имъ владѣлъ богатый помѣщикъ или купецъ.

— А вчера ночью цѣлый гуртъ угнали, — смѣялись крестьяне, — у Попова купца. Невѣдомо кто, невѣдомо куда. Штукъ съ полсотни. А остальныхъ должно быть по степи разогнали. Теперь какъ хочешь, такъ и собирай.

Изъ дальнѣйшихъ разговоровъ выяснилось, что Поповъ за свои операціи по арендѣ помѣщичьей земли пользуется единодушной ненавистью всѣхъ окрестныхъ селъ.

— Теперь бываетъ разное, — смѣялись крестьяне. — Напримѣръ, село Мартыновка, то было черносотенное, а вдругъ объявило, что переходитъ къ сознательнымъ, и покосило у помѣщика траву…

— А въ селѣ Лопатинѣ, — разсказываетъ другой, — изъ черносотенныхъ даже роптать стали. — «Надо, говорятъ, переходить въ бунтовщики, а то на ихъ сторонѣ теперь силы больше, даже матросы вмѣстѣ съ ними».

— А въ Камышевкѣ у шпіона просянку подожгли, — разсказывалъ новый разсказчикъ, — но только и въ шпіонской партіи есть проворные. Въ ту же ночь у одного сознательнаго то же сожгли просянку…

— Вы что же это, другъ друга жжете? — заволновался Алексѣй Петровъ. Этакъ у васъ въ селахъ житья не будетъ.

— А что съ ними дѣлать? — доказывали изъ толпы. — И такъ житья нѣтъ отъ ихняго звѣрства… Стражники, шпіоны казаки, попы… Обдираютъ народъ, какъ липку. Съ ихними казаками и нагайками ангелъ и тотъ обозлится.

— Въ нашихъ селахъ стражникамъ не очень много ходу, — разсказывали другіе. — Гдѣ ни встанутъ на квартиру, ночью на окно прилѣпляется билетикъ: — «Здѣсь полицію не держать». Не то одно средство…

Ну, хозяинъ и всполошится: «Уходи, пожалуйста. А то и меня съ тобой сожгутъ».

— Какъ это вы всѣхъ селъ не пережгли, — замѣтилъ я. — Крыши у васъ соломенныя…

— Ты тоже скажешь, — возразили изъ толпы. — Въ комитетахъ люди знающіе. Они выбираютъ такое время, росистое да безвѣтренное, или чтобы вѣтеръ не въ ту сторону тянулъ…

— Да вы бы полегче какъ-нибудь, — умолялъ Алексѣй Петровъ. Лицо его было взволновано. Всю жизнь онъ велъ проповѣдь культуры и свободы, а теперь, благодаря желѣзнымъ условіямъ русской жизни, эта проповѣдь, претворенная въ дѣло, явилась одной изъ дѣйствующихъ силъ междоусобной войны.

На лицѣ его даже проступило что-то безпомощное, женски-растерянное. И со своимъ грузнымъ тѣломъ и большими руками онъ напоминалъ матерую деревенскую насѣдку, которая вывела партію бойцовыхъ пѣтуховъ…

— Именемъ закона!..

У ограды парка показались головы лошадей и силуэты всадниковъ. Они положили винтовки поверхъ частокола и цѣлились прямо въ толпу. Вотъ оно русское «полегче!»..

Началось невообразимое смятеніе. Женщины и дѣвушки бросились въ глубину парка, укрываясь за деревьями. Мужчины хлынули къ воротамъ.

Не знаю, чтобы могло произойти, но въ слѣдующую минуту энергія осаждавшихъ нашла себѣ новую цѣль.

Мы съ Алексѣемъ Петровымъ, два учителя школы и членъ управы Абловъ отступили къ школьнымъ зданіямъ, спутники мои вошли внутрь школы. Я остался стоять на крыльцѣ школы, откуда можно было видѣть всю группу наступавшихъ казаковъ. Разумѣется, и моя фигура была хорошо видна съ улицы.

Какъ только ворота послѣ нѣкоторыхъ переговоровъ были открыты, внутрь парка вошелъ урядникъ и, обращаясь ко мнѣ, заявилъ, что господинъ приставъ просятъ меня пожаловать на минутку.

Недолго думая, я сошелъ съ крыльца и вышелъ изъ воротъ.

Почти въ ту же самую минуту я увидѣлъ себя въ центрѣ группы вооруженныхъ всадниковъ, которые съ большой ловкостью заѣхали сзади и заставили меня отступятъ отъ стѣны парка. Они показались мнѣ чрезвычайно высокими. Лица у нихъ были свирѣпыя, глаза вытаращенные и даже усы топорщились съ какимъ-то чисто азіатскимъ видомъ. Въ рукахъ у казаковъ оказались нагайки, которыми они размахивали въ непріятной близости надъ самой моей головой.

Противъ меня въ центрѣ группы былъ молодой безбородый человѣкъ на черной лошади. Это былъ приставъ Сахаровъ. Лицо у него было странное, злое и вмѣстѣ измученное, И даже испуганное. Онъ напоминалъ мнѣ извѣстнаго Арабин-тайона, сумасшедшаго курьера изъ разсказа Короленки.

Пятнадцать лѣтъ тому назадъ мнѣ пришлось сдѣлать путешествіе изъ Иркутска въ Якутскъ въ партіи политическихъ ссыльныхъ и подъ командой того казачьяго сотника, который повидимому послужилъ прототипомъ Арабина.

Приставъ Сахаровъ походилъ на Арабина не только нравомъ, но даже чертами лица.

Всадникъ на черной лошади безъ церемоніи сталъ наступать и оттѣснилъ меня назадъ къ казацкой цѣпи.

— Я васъ арестую, — кричалъ онъ. — Отвести его въ сельское управленіе.

— Прежде посмотрите мою визитную карточку, — возражалъ я.

Полицейскій урядникъ, помѣщавшійся въ цѣпи, спѣшился, принялъ изъ моихъ рукъ карточку и поднесъ ее приставу.

— Здравствуйте, дорожный знакомецъ! — привѣтствовалъ онъ меня съ ехидной улыбкой. — Пришлось таки встрѣтиться?

Это былъ урядникъ Арѣшинъ, который считается самымъ умнымъ изъ полицейскихъ чиновъ Балашовекаго уѣзда и въ то же время играетъ очень дѣятельную роль въ полицейской организаціи для совмѣстнаго взиманія взятокъ. Ибо, по разсказамъ обывателей, такая организація существуетъ и дѣйствуетъ не хуже итальянской маффіи. И члены ея будто бы даже приносятъ присягу не выдавать другъ друга и не допускать слѣдствія.

Впрочемъ, и вся русская полиція представляетъ ни что иное, какъ одну огромную организованную маффію.

Я встрѣтилъ Арѣшина за два дня передъ этимъ въ вагонѣ, подъѣзжая къ Балашову. Онъ ѣхалъ вмѣстѣ съ жандармскимъ унтеръ-офицеромъ. Моимъ спутникомъ въ свою очередь былъ народный учитель Д., человѣкъ того новаго настроенія, которое народилось на Руси въ послѣдніе полтора года. Учителю Д. было лѣтъ тридцать пять отъ роду. Всю свою жизнь онъ, вѣроятно, помалкивалъ. Теперь онъ говорилъ неумолкая и постоянно вступалъ въ споры въ публичныхъ мѣстахъ и съ незнакомыми людьми, не уклоняясь отъ самыхъ щекотливыхъ вопросовъ. Учитель сцѣпился съ Арѣшинымъ. Мало-по-малу въ споръ были втянуты не только я, жандармъ, но и вся остальная публика вагона.

Рѣчи Арѣшина были въ высокой степени характерны. Это былъ какой-то анархистъ въ полицейскомъ мундирѣ, Кассандра изъ участка, предчувствовавшая паденіе своего чернаго царства и желавшая напророчить гибель всему міру. Японская война еще не была окончена, и, разумѣется, полицейскій пророкъ былъ ярымъ противникомъ мира.

— Возьмутъ съ насъ японцы пятьдесятъ милліардовъ контрибуціи, — выкликалъ онъ почти истерическимъ голосомъ, — отберутъ всю Сибирь, Польшу, Кавказъ. А потомъ что?.. Эту аграрную смуту въ десять лѣтъ не унять. У насъ началась подлость гаже, чѣмъ у всѣхъ народовъ. Даже у Франціи въ революціи полегче было. Хотя они короля казнили, такъ въ деревнѣ другъ дружку не жгли…

— Вотъ Трубецкой говорилъ откровенно государю, — продолжалъ Арѣшинъ. — А гдѣ были эти Трубецкіе раньше? Отчего не остановили войну? Отъ трусости своей.

— Или отчего не исполняется царево приказаніе о скорѣйшемъ созывѣ? Гдѣ передовичи? Отчего раньше, не объединились въ союзы, не возставали противъ произвола?.. А теперь народъ натравливаютъ. Я бы ихъ на медленномъ огнѣ посжигалъ…

— Погибаетъ Россія, — выкликалъ онъ чуть не черезъ каждыя двѣ фразы.

— На части распадается Россія… Вотъ мы теперь ѣдемъ по дѣлу. А гдѣ-нибудь въ закоулкѣ намъ могутъ голову пробить. Подохнешь, какъ собака…

Эти іереміады продолжались вплоть до подгородной станціи, гдѣ оба чина слѣзли съ поѣзда и отправились по своему дѣлу.

Какъ только они вышли, вагонъ зашумѣлъ, какъ потревоженный улей.

— Слышите, — сказалъ какой-то толстый сѣдоватый купецъ съ злымъ смѣхомъ. — Самъ пьянъ, а говоритъ, что весь свѣтъ кружится. «Отчего, молъ, раньше не унимали? Гдѣ были передовики?» А чѣмъ его унять? Развѣ дубиной по лбу.

Теперь встрѣча съ этимъ казеннымъ Іереміей не предвѣщала ничего утѣшительнаго.

На моей карточкѣ было напечатано: — Такой-то, въ командировкѣ отъ Академіи Наукъ.

Къ несчастно, приставъ Сахаровъ повернулъ ее вверхъ оборотной стороной. А на оборотной сторонѣ то же самое было напечатано по-англійски.

— Вотъ видите! — объявилъ онъ съ торжествомъ, — вы значитъ, иностранный агитаторъ. Я васъ арестую.

Тщетно я ссылался на свой паспортъ, тоже выданный изъ Академіи Наукъ.

— Не знаю никакой Академіи! — кричалъ Сахаровъ. — Отвести его въ холодную.

Мало того, когда я вынималъ паспортъ, зоркій взглядъ Арѣшина заподозрилъ въ моемъ бумажникѣ литографированный листокъ.

Не долго думая, онъ очень ловко нырнулъ пальцами въ бумажникъ и вытащилъ предательскій листокъ на свѣтъ Божій.

— Прокламація! — кричалъ онъ съ торжествомъ.

Я объяснилъ, что это только программа очень умѣреннаго рабочаго Союза.

— Все равно, и союзы не разрѣшены, — возразилъ Арѣшинъ, — придется вамъ отвѣчать.

Подъ конвоемъ всѣхъ сорока пяти казаковъ меня повели въ сельское управленіе. Абловъ выскочилъ на шумъ и попытался вразумить пристава, но и самъ чуть не попалъ подъ арестъ.

Зато крестьяне шли за нами вслѣдъ большой толпой и поближе къ сельскому правленію шествіе ихъ постепенно приняло характеръ манифестаціи.

— Разойдись! — кричали казаки, — затопчемъ!

Но толпа вела себя строптиво. Особенно рѣшительно вели себя женщины, и въ частности, портъ-артурскія солдатки. Каждая изъ нихъ имѣла на рукахъ по младенцу. Это была заранѣе выработанная тактика, и нѣкоторыя брали даже чужихъ младенцевъ.

Вооруженныя этимъ живымъ щитомъ, онѣ дерзко лѣзли подъ самыя морды лошадей.

— На, песъ! бей невинную душку! — кричали онѣ. — Гладкіе черти, отъ японцевъ небось бѣгаете, а съ бабами мастера воевать, горшки обшаривать.

Обозленные казаки арестовали одного изъ мужчинъ, но солдатки немедленно отбили его назадъ.

— Это мой деверь — кричала одна изъ наиболѣе бойкихъ. — Моего мужа небось на войну взяли. А если деверя возьмете, мнѣ съ голоду помирать! Чертъ васъ возьми!

— Бей васъ лихая немочь! — проклинали солдатки. — Принесло васъ сюда на нашу погибель.

— Идите жалуйтесь на меня! — заявилъ, наконецъ, Сахаровъ.

— Кому жаловаться? — кричали солдатки, — какому кобелю!

— Вотъ ничего теперь у насъ нѣту, такъ намъ не страшно. Пойдемъ по имѣніямъ, да по хуторамъ, сами, что нужно, отберемъ.

Въ сельскомъ правленіи между мной и Абловымъ съ одной стороны, и приставомъ Сахаровымъ и урядникомъ Арѣшинымъ — съ другой, произошелъ продолжительный споръ. Я доказывалъ, что арестовать меня нѣтъ никакихъ причинъ, ссылался на Академію Наукъ и на русскую литературу, но приставъ Сахаровъ стоялъ на своемъ и утверждалъ, что я — подозрительная личность, и что меня нужно отправить въ городъ.

Въ своихъ рѣчахъ Сахаровъ постоянно сбивался на бунтовщиковъ крестьянъ.

— Я отъ нихъ ночей не сплю, — жаловался онъ, — на ногахъ едва держусь, до того довели подлецы. — Я заболѣю отъ нихъ, я умру отъ нихъ. А вы говорите объ Академіи Наукъ…

Въ концѣ-концовъ разговоръ принялъ острыя формы.

— Знаете что, — сказалъ я обозлившись, — я васъ такъ распишу въ газетахъ, что радуга на васъ заиграетъ.

— Пишите, — возразилъ Сахаровъ съ безпечной улыбкой, — про меня уже и не то писали.

— Даже стихи сочиняли про меня, — прибавилъ онъ неожиданно довѣрчивымъ тономъ, — называли меня: Ивушка, Ивушка, дерево гнилое. Это еще когда я въ конторщикахъ служилъ.

Три года тому назадъ приставъ Сахаровъ дѣйствительно служилъ мелкимъ писцомъ или конторщикомъ на пятнадцатирублевомъ жалованьи. Теперь онъ дѣлалъ гораздо болѣе удачную карьеру, главнымъ образомъ благодаря покровительству губернатора Столыпина, съ которымъ онъ сносился черезъ голову Балашовскаго исправника. Конечно, въ пылу этой карьеры ему было не до газетъ.

Урядникъ сѣлъ составлять протоколъ для предстоящаго казеннаго пакета, въ приложеніи къ которому я имѣлъ быть пересланъ въ городъ Балашовъ.

— Придя я въ школьный садъ, — гласилъ протоколъ, — тамъ оказалась неразрѣшенная толпа, которая занималась чтеніемъ. При ономъ присутствовалъ неизвѣстный человѣкъ, по описи бумагъ и имущества называющій себя такъ-то…

Когда казенный пакетъ былъ приготовленъ, пришлось садиться въ телѣжку. Казачій конвой, окружавшій телѣжку, имѣлъ чрезвычайно свирѣпый видъ. Въ воздухѣ пахло избіеніемъ, урядникъ Арѣшинъ улыбался такъ зловѣще. Другая часть казачьяго отряда продолжала наступать на толпу солдатокъ, но попрежнему безъ особаго успѣха.

Въ виду всей этой обстановки я попросилъ Аблова не оставлять меня одного и ѣхать въ Балашовъ въ той же почтовой телѣжкѣ. Двоихъ всегда труднѣе избить, чѣмъ одного, и въ худшемъ случаѣ я имѣлъ бы хоть одного свидѣтеля.

Предосторожность оказалась далеко не лишней.

Наши конвоиры имѣли чрезвычайно обозленный видъ и съ самой околицы села начали употреблять весьма недвусмысленныя выраженія.

— Безстыдники, балбесы! — кричали они, подскакивая къ телѣжкѣ, — съ мужиками, съ лапотниками знаетесь, а порядочную полицію пренебрегаете!.. Я относился къ ихъ брани безъ особаго раздраженія, вспоминая свой юношескій этапный опытъ, но Абловъ былъ возмущенъ и попробовалъ въ свою очередь возвысить голосъ. Но при первыхъ же его словахъ стражники угрожающе подскочили къ намъ вплотную.

Я попробовалъ усовѣстить ихъ, говорилъ объ Академіи Наукъ, объ ожидающей ихъ серьезной отвѣтственности и тому подобное. Не могу сказать, чтобъ я особенно вѣрилъ въ свои слова, но стражники, повидимому, повѣрили и отъѣхали прочь.

Такія сцены повторялись по дорогѣ три или четыре раза. Абловъ негодовалъ, стражники потрясали нагайками, а я проливалъ на эти бурныя воды словесное масло законности и озарялъ ихъ миражемъ отвѣтственности по суду.

Наконецъ, въ отдаленіи показались городскія колокольни. Старшій урядникъ задумался, окончательно утихъ и отъѣхалъ прочь. Мои слова въ соединеніи съ блескомъ золотыхъ крестовъ надъ церквами видимо производили на него свой гипнозъ. Внезапно съ правой стороны показался поѣздъ. Нѣсколько вагоновъ и платформъ были заняты казаками, которые, вѣроятно, ѣхали на новое усмиреніе.

Урядникъ поскакалъ впередъ, сталъ махать шапкой. Поѣздъ остановился. Урядникъ соскочилъ съ лошади, взобрался на платформу и черезъ минуту отъ него осталось только воспоминаніе и пустое сѣдло.

Это была если не физическая, то нравственная побѣда…

Въ городѣ, «недоразумѣніе» разъяснилось. Жандармскій ротмистръ чувствовалъ себя довольно смущенно. Онъ говорилъ о нервности и крайней возбужденности измученной полиціи. Доказывалъ также, что въ такія безпокойныя селенія, какъ Ивановка или Трубетчина, не слѣдуетъ вовсе ѣздить.

— Что вамъ тутъ дѣлать, — вырвалось у него, — уѣзжайте лучше въ другое мѣсто.

Часа черезъ два мы были отпущены. Главная цѣль Сахарова и его нагайской команды все-таки не была достигнута, ибо избіеніе не состоялось.

Обдумавъ положеніе, я рѣшилъ послѣдовать совѣту ротмистра и уѣхалъ въ Москву. Слѣдующее столкновеніе съ «нервной» полиціей вѣроятно не обошлось бы мнѣ такъ дешево.

До сихъ поръ я не могу безъ сожалѣнія вспомнить, что благодаря вмѣшательству Сахарова мое знакомство съ Ивановкой прервалось въ самомъ началѣ. Ивановка, напримѣръ, имѣла своего стихотворца-импровизатора изъ семьи Дудниковыхъ, гдѣ умѣнье говорить въ складъ и острословіе переходятъ отъ отца къ сыну. Теперь это упущеніе не можетъ быть исправлено, ибо вскорѣ послѣ моего отъѣзда, казачій отрядъ, помѣщенный въ Ивановкѣ, въ цѣляхъ обузданія ея строптивости, зарубилъ Дудникова на смерть, вѣроятно, въ отместку за какое-нибудь летучее словечко.

Послѣ моего отъѣзда, и въ Балашовѣ и въ Ивановкѣ произошли исключительныя событія. Приставъ Сахаровъ въ, присутствіи губернатора Столыпина организовалъ черную сотню, одну изъ первыхъ въ великорусскихъ городахъ. Эта черная сотня въ союзѣ съ казаками сдѣлала нападеніе на либераловъ и при этомъ дѣйствовала нагайками болѣе рѣшительно, чѣмъ со мною и Абловымъ. Домъ Ѳеологова былъ разгромленъ и разграбленъ хулиганами. Казаки и черная сотня открыто хвастали, что имъ «приказано» убить Ѳеологова. Алексѣю Петрову пришлось спасаться изъ Балашова въ Тамбовъ.

Крестьяне изъ окрестныхъ селеній, Ивановцы, Тростянцы, Самойловцы, собирались явиться въ городъ и расправиться съ громилами, но Ивановцамъ скоро пришлось трепетать о своей собственной судьбѣ. Ибо начальство задалось цѣлью извести до тла это крамольное гнѣздо всѣми законными и незаконными способами.

По этому поводу на самомъ порогѣ конституціи я получилъ изъ Ивановки слѣдующія два письма, которыя и привожу съ сохраненіемъ правописанія.

Милостивый Государь,

Владиміръ Германовичъ!

Меня просили написать Вамъ Ивановцы, пославшіе Вамъ письмо 8-го сентября, о тѣхъ безпорядкахъ, какіе чинятся въ Ивановкѣ полиціей и казаками. Имъ желательно было бы получить отъ Васъ отвѣтъ: получили ли вы ихъ письмо или нѣтъ. Отвѣтъ вашъ многихъ ободритъ и вы этимъ сдѣлаете Ивановцамъ большую услугу, которыя забываются рѣдко. Жизнь въ Ивановкѣ почти безъ возможности. Насилія надъ женщинами, побои, грабежи и воровство безъ числа. 20-го сентября въ Ивановку пріѣзжалъ предводитель дворянства со слѣдователемъ — полковникомъ о побояхъ и воровствѣ, заявленій страшно много, болѣе 30 заявленій не могли выслушать за недостаткомъ времени. Одинъ старикъ, хозяинъ казачьей квартиры, заявилъ, что у него изнасиловали 3-хъ снохъ. Двѣ снохи солдатки — (одинъ сынъ на Дальнемъ Востокѣ, другой на дѣйствительной службѣ), одна замужняя (мужа дома не было).. Взводный, унтеръ и артельщикъ насиловали, казакъ держалъ 5 дѣтишекъ, сложивъ ихъ крестомъ, а остальные казаки (ихъ на квартирѣ всего 20 человѣкъ) держали старика, который бросился было на улицу, желая призвать помощь.

О прочихъ насиліяхъ не заявили, боясь стыда и побоевъ.

Мужиковъ, которые жалуются, казаки бьютъ или офицеръ наказываетъ постоемъ.

Въ общемъ творится что-то ужасное — невозможное — подавляющее. Жить страшно. Ночью крестьяне не спятъ почти, ждутъ побоевъ или воровства, такъ какъ пьяные казаки врываются въ дома и дворы, колотятъ или грозятъ отколотить и воруютъ. Скотину крестьяне сгоняютъ на одинъ дворъ и караулятъ поочереди. Настроеніе подавлено. Желательно сочувствіе и ободреніе, поэтому Ивановцы и ждутъ жадно съ нетерпѣніемъ вашего отвѣта.

Милостивый Государь, г-нъ Танъ!

Быть можетъ, вы забыли, когда пріѣзжали къ намъ въ село Вторую Ивановку. Но у насъ Ивановцевъ останется ваше посещеніе нашего села на долго въ памяти. Во первыхъ мы васъ лично видѣли, что и у многихъ останется нашъ образъ надолго и долго въ памяти. Во вторыхъ читали ваши корреспонденціи и они звучали грустью и тоской. Самый худшей день для Ивановцевъ когда васъ повезли изъ Ивановки арестованнымъ, грусно было смотрѣть на весь народъ, смотревшій вамъ въ слѣдъ. Только одинъ приставъ Сахаровъ былъ веселъ и напущалъ куда ненужно своихъ подвластныхъ казаковъ.

Съ того почти времени мы и переживаемъ нечто ужасное. Вамъ можетъ и извѣстно было или нѣтъ, что вокругъ Ивановки были нападеніе на землѣвладельческіе гурты, и вотъ землевладельцы жаловались губернатору, что это Ивановцы нападаютъ. Въ виду этихъ жалобъ 20 іюля и пріѣзжалъ къ намъ въ Ивановку губернаторъ съ 100-ю казаковъ, прожилъ два дня, но ничего не разслѣдовалъ и уѣхалъ, оставилъ въ нашемъ селѣ 100 казаковъ при офицерѣ и 8 стражниковъ при приставѣ Посподовѣ который и проявилъ полнейшій произволъ.

Вотъ съ этихъ поръ и засвистали по мужичьимъ спинамъ и головамъ нагайкой. Бьютъ Ивановцевъ бьютъ и проѣзжихъ и кто подъ руку подвернется картину избіенія мы не можемъ описать а она равна будетъ, какъ описалъ г. Дорошевичъ на островѣ Сахалинѣ только разьвѣ съ тою разницей, что тамъ били по извесному месту тела, или были произшествія въ римѣ, на турнирахъ когда выводили на арену разъяреннаго тигра или быка и пущяли на человѣка, точно такъ и здесь. Напьется надзиратель водки разъярится и кинется на арестованнаго какъ тигръ виновенъ или нѣтъ арестованный ему все равно бьетъ гдѣ попало и чѣмъ попало когтями за лицо кулаками по ребрамъ нагайками а если оторвется нагайка отъ рукоятки то пинками. Сейчасъ надзиратель другой Штопель но онъ еще звѣрее того. Избили людей одинокихъ, и у которыхъ по 4–5 человѣкъ дѣтѣй и бросаютъ изувеченныхъ прежде въ полицейское управленіе а потомъ въ тюрьму безъ всякой медицинской помощи.

И вотъ когда вы были у насъ въ Ивановкѣ, Ивановцы приходили посмотрѣть васъ, какъ человѣка-писателя, но полиція приписала ваше посещеніе и наше собраніе къ незаконному сборищу и переписала много мужиковъ, бабъ и девокъ. И грозитъ всѣмъ администротивный арестъ конечно неисключая и васъ съ Ѳеологовымъ.

Если это сбудется попророчеству полиціи, то некоторые дома останутся безъ людей пустовать, приходится заколотить окна и двери, а скотину пустить на подножный снѣгъ.

Еще полиція грозитъ нашему селу, что семей 150 вышлютъ изъ Ивановки вовсе на поселеніе въ разные места. И вотъ по избіенію вышеупомянутыхъ лицъ сколько мы не жаловались, но они ни откого защиты намъ нѣтъ и мы вспомнили русскую пословицу до Бога высоко, а до царя далеко, а большое наше начальство отдало насъ на произволъ Надзирателямъ, казакамъ, ябедникамъ и доносчикамъ имъ всемъ вѣра, что кто ни скажетъ, а мы чего не говоримъ, намъ нечего не вѣрятъ.

И вотъ мы Ивановцы 30 Августа сего года написали приговоръ къ Губернатору объ всехъ обидахъ, которые произнесли намъ казаки, и приставъ въ приговорѣ вы усмотрите подробно хотя приговоръ и написали но зверство не прекращается. Приговоръ этотъ прилагаемъ къ этому письму.

Копія.

1905 года, августа 30 дня, мы нижеподписавшіеся, состоящіе въ вѣдѣніи г. Земскаго Начальника 9 участка, бывшіе удѣльные крестьяне, Саратовской губерніи, Балашовскаго уѣзда, Ивановской 2-й волости, Ивановскаго 2-го сельскаго общества, въ которомъ ревизскихъ душъ 572 и домохозяевъ имѣющихъ право голоса на сходѣ 230. Сходъ былъ созванъ нашимъ сельскимъ старостою г. Дудинымъ и вмѣстѣ съ нимъ находилось 178 домохозяевъ, на которомъ составили настоящій приговоръ въ слѣдующемъ:

Пун. 4). Въ нашемъ селѣ Ивановкѣ 2-й, по распоряженію г-на Саратовскаго губернатора съ 21-го іюля сего года поставлена охрана изъ полусотни казаковъ 7-го Оренбургскаго полка, для водворенія тишины и спокойствія въ окружности. Вслѣдствіе чего охрана казаковъ производитъ сама безпорядки, о чемъ было сего числа предъявлено на Сельскомъ сходѣ крестьянами нашего общества объ обидѣ ихъ казаками изъ означенной охраны; а именно: Степанъ Павловъ Именновъ заявилъ, что казаки днемъ его дочь Марію, 16 лѣтъ, изстегали плетью. Николай Васильевъ Митянинъ 75 лѣтъ заявилъ, что его самого днемъ, въ домѣ крестьянина Михаила Ѳедорова Осипова, казаки, находящіеся у него на квартирѣ, изстегали плетью до 50 ударовъ. Илья Быковъ заявилъ, что въ томъ же домѣ ему нанесли плетью до 50 ударовъ ни за что. Фитей Теишинъ заявилъ, что у него ночью казаки украли 4 рубашки ситцевыхъ и 4-ро шароваръ. Артемъ Никуловъ заявилъ, что у него также ночью украли казаки съ вѣшалки со двора 4 рубашки мужскихъ. Пантелей Семеновъ Колядовъ заявилъ, что казаки у него украли ночью двѣ копны ржи въ снопахъ изъ скирда и въ дополненіе къ сему и его у его же дома вечеромъ избили плетью ни за что. Кузьма Ефимовъ Дудниковъ заявилъ, что у него расхищено казаками два воза сѣна и украденъ одинъ гусь, и кромѣ того, днемъ рубили шашками ветлы на огородѣ, ради потѣхи. Наумъ Кузнецовъ заявилъ, что къ нему въ домъ явились казаки въ его отсутствіе, начали требовать водки и разнаго угощенія съ угрозами, отчего все его семейство изъ дому разбѣжалось. Матвѣй Зубревъ заявилъ, что у него ночью казаки разбили два окна вдребезги, не зная за что, Яковъ Ѳедоровъ Семикинъ 2-й заявилъ, что у него казаки ночью съ разъѣзда, украли одну свинью. Дементій Родіоновъ Орловъ заявилъ, что у него казаки, стоящіе на посту, расхитили два воза яровой соломы. Силантій Гавр. Кузнецовъ заявилъ, что казаки ночью забрались къ нему въ домъ и подъ угрозою разогнали все его семейство изъ дому и у сосѣда Назара Блинова украли 5 горшковъ молока изъ погреба. Петръ Кузнецовъ заявилъ, что 4 казака зашли къ нему на огородъ для похищенія корма днемъ, но имъ не удалось украсть, а ночью вытащили всѣ сани съ огорода и разставили на переулкѣ. Карпъ Дудниковъ заявилъ, что у него съ огорода ночью похищено изъ скирда 50 сноповъ овса. Павелъ Бѣляевъ заявилъ, что казаки днемъ забрались къ нему въ домъ, начали бить его цѣпную собаку, которая оторвалась и убѣжала и напугала его дѣтей. Тимофей Ивановъ Блиновъ 2-й заявилъ, что у него ночью украли 10 мѣръ ячменя и балаганъ, который они и возвратили обратно. Гаврилъ Ивановъ Колотовкинъ заявилъ, что у него казак расхитили 50 сноп. овса, 25 сноп. пшеницы и 70 сноп. ржи. Сергѣй Чирсковъ заявилъ, что у него казаки расхитили два воза мякины. Иванъ Яковлевичъ Семикинъ 2-й заявилъ, что у него изъ скирда похищено 50 сноп. ржи, а также похищены у разныхъ лицъ гуси и овцы. Всѣ означенныя похищенія казаки производили самоуправно. Кромѣ сего изложеннаго, находящійся при охранѣ Полицейскій Надзиратель, производящій дознаніе, допрашиваетъ крестьянъ у себя на квартирѣ, бьетъ таковыхъ нагайкою, гдѣ попало, и дозволяетъ производить то же истязаніе казакамъ, такъ что въ числѣ арестованныхъ ранѣе сего 13 челов., всѣ были избиты нагайками и двоихъ Антона Орлова и Андрея Бѣляева, арестованныхъ послѣ избили нагайками до полусмерти, которые пріобщены священникомъ Святыхъ Таинъ и осмотрѣны врачомъ, препровождены 30 августа въ тюрьму. Командиръ, находящійся при охранѣ полусотни казаковъ, за казаками вовсе не смотритъ, которые пьянствуютъ, каждодневно производятъ разные грабежи и насилія, ходятъ по селу днемъ и ночью, какъ безпастушная скотина и наказываютъ крестьянъ безвинно нагайками. И кромѣ всего изложеннаго, крестьянинъ Николай Ѳедоровъ Дудниковъ, Георгіевскій кавалеръ, честнаго поведенія, 28 августа сего года со схода съ прочими крестьянами былъ уполномоченъ къ надзирателю съ объясненіемъ, чтобы тотъ прекратилъ производящіеся насилія и грабежи казаками. И вотъ послѣ сего 29-го августа, крестьянинъ Н. Ѳ. Дудниковъ оказался убитымъ казаками въ 2 часа дня, въ домѣ крестьянина Василія Григорьева Семикина, за то, что онъ претендовалъ противъ грабежа казаками.

Въ виду происходящихъ безпорядковъ производимыхъ казаками при охранѣ, со стороны общества можетъ возникнуть противъ казаковъ оборонительное положеніе и произойти нежелательное для общества происшествіе.

Постановили просить Господина Саратовскаго Губернатора казачій постой и охрану по случаю производимыхъ казаками безпорядковъ удалить изъ нашего общества, виновныхъ казаковъ производившихъ безпорядки предать суду и водворить въ нашемъ обществѣ порядокъ, тишину и спокойствіе.

Въ виду производимыхъ безпорядковъ казаками по доставленію фуража для оныхъ казаковъ, подводы отъ общества прекратить, дровъ для варки имъ пищи не доставлять впредь до распоряженія. Господина Саратовскаго Губернатора при производствѣ дознанія виновныхъ просимъ, чтобы дознаніе производилось въ нашемъ волостномъ правленіи.

КРЕСТЬЯНСКІЙ СОЮЗЪ

Первый Крестьянский Съѣздъ в Москвѣ

Августъ 1905 г.

— Тогда явился земскій начальникъ, собралъ черную сотню, мелкихъ богачей и старшину. Послали доношеніе, куда слѣдуетъ. Потомъ созвалъ сельскій сходъ, говоритъ прямо: «Если попадутся вамъ братья Мазуренки, избейте ихъ!» — Тутъ зашумѣли: «За что?» — «Цыцъ! Молчать, не разговаривать!»

Между тѣмъ, по округѣ пошелъ слухъ, стали къ намъ являться люди изъ разныхъ волостей. — «Просятъ васъ покорно пріѣхать приговоръ писать!» — И вездѣ постановляли тоже о землѣ и о собраніи народныхъ представителей…

Засѣданіе крестьянскаго съѣзда происходитъ подъ Москвой, въ сельской мѣстности. Участвуютъ больше ста делегатовъ изъ двадцати пяти русскихъ губерній. Большая часть — великороссы, есть бѣлоруссы и хохлы. Инородцевъ нѣтъ ни одного. Есть нѣсколько газетныхъ корреспондентовъ, секретарей и пр.

Мѣстомъ засѣданія служитъ большой старый сарай, укромно расположенный въ сторонѣ отъ дороги. Несмотря на полтораста присутствующихъ, въ сараѣ полная тишина. Публика слушаетъ докладъ съ напряженнымъ вниманіемъ. Многіе встали съ мѣста и подошли къ самому столу. Другіе сидятъ на импровизированныхъ скамьяхъ изъ досокъ, положенныхъ на чурбаны и кое-какъ прибитыхъ гвоздями. Огромное большинство въ высокихъ сапогахъ, поддевкахъ и косовороткахъ. У многихъ одежда совсѣмъ старая, въ заплаткахъ. Руки у всѣхъ обросли мозолями и тверды, какъ желѣзо. Щеки обвѣтрены и шеи сожжены отъ работы подъ солнцемъ и открытымъ небомъ. Мѣстами встрѣчаются славныя молодыя лица, открытые взгляды, напоминающіе учащуюся молодежь. Но у большинства широкія бороды, часто подернутыя просѣдью, глаза у нихъ суровые и лобъ въ морщинахъ. Все молчатъ и слушаютъ, какъ въ церкви. И, несмотря на убогую обстановку, собраніе дышитъ какой-то особой торжественностью, и высокая кровля сарая, прорѣзанная въ разныхъ направленіяхъ тонкими стропилами, похожа на острый куполъ готическаго храма.

— Тогда пріѣхалъ непремѣнный членъ, — продолжаетъ ораторъ, — собралъ выборныхъ отъ всѣхъ десяти волостей на нашей сельской площади «для усовершенствованія приговоровъ». — «Пишите, — говоритъ, — только о мѣстныхъ нуждахъ, напримѣръ, о прирѣзкѣ выгона. Не вступайтесь въ высокія дѣла»!..

— Не надо!.. — Чернобородый мужикъ, стоящій въ переднемъ ряду, неожиданно вмѣшивается въ рѣчь оратора. У него голая грудь, огромная мохнатая голова. Рукава у него засучены, какъ будто бы онъ приготовился къ какой-то спѣшной работѣ. И глядя на него, я вспоминаю крылатое слово одного моего знакомца изъ саратовскихъ урядниковъ: «Кудлатые заворошились…»

— Мѣстныя нужды было прежде обсуждать, — заявляетъ чернобородый. — Теперь не время. Намъ, быть можетъ, больнѣе, что наше отечество гибнетъ, чѣмъ имъ… Пропадаетъ оно и дома, и на полѣ… ѣздятъ на насъ, душатъ, обдираютъ, какъ бѣлку, истязуютъ невинныхъ людей!..

Голосъ у чернобородаго запальчивый, съ надрывомъ, глаза горятъ мрачнымъ огнемъ. Гдѣ я видѣлъ эту зловѣщую фигуру? И вдругъ мнѣ вспоминается парижскій Салонъ, большое полотно молодого художника Лафорта: толпа идетъ въ лохмотьяхъ и шерстяныхъ колпакахъ, босикомъ, или въ деревянныхъ лаптяхъ. У всѣхъ колья, косы, желѣзныя палки. Впереди огромная чернобородая фигура съ желѣзными вилами въ рукахъ. И на вилахъ болтается какой-то ужасный, безформенный, кровавый лоскутъ…

— Двадцать пять приговоровъ, — продолжаетъ докладчикъ и поднимаетъ со стола пачку сѣрыхъ документовъ. — Сколько тысячъ подписей, а скрѣплены печатями. Люди приходили слишкомъ за 60 верстъ. А то бѣгутъ съ косовицы, по дорогѣ рѣка. Обходить греблю далеко и некогда. Вотъ они скинутъ одежду и переплывутъ на нашу сторону. Въ чемъ мать родила, приходятъ подписываться.

— Изъ другихъ волостей насъ звали, да мы сюда ѣхали. И даже на вокзалъ намъ три подписки принесли отъ новыхъ обществъ: «Что для крестьянскаго союза вы дѣлать будете, мы заранѣе согласны и во всемъ томъ спорить и прекословить не будемъ».

— Въ нашей губерніи то же самое, — говоритъ другой делегатъ. — Узнали про указъ изъ газетъ и отъ добрыхъ людей, собрались обсудить противъ этого. Старшина запретилъ и урядникъ потомужъ. Тутъ всѣ встрепенулись. Почему скрываютъ, или, можетъ, языкомъ прибалтывають?.. Вотъ будутъ народные выборные. Надо съѣхаться намъ въ селѣ Хомутахъ. Сейчасъ старшина послалъ къ земскому нарочнаго. Узнали про нашъ интересъ. Пріѣхалъ къ намъ въ четыре часа утра, засталъ насъ спящихъ, поѣхалъ, конечно, въ экономію, къ барину.

— Является въ восемь часовъ, напитавшись экономическимъ духомъ, а, можетъ, и шампанскимъ.

Публика смѣется. — Извѣстно, стаканники они, — продолжаетъ ораторъ, — чужое вино стаканами пьютъ, отъ волостного судьи до самого земскаго…

— Велѣлъ намъ собраться въ классъ, въ земскую училищу. Мы входимъ въ классъ и рѣшили: полицію не пускать. Такихъ смѣлыхъ людей новаго времени поставили у дверей, — не пускать и только. Стражники не уходятъ.

— Почему не пускаете насъ? — Потому, мы не арестанты и не японцы, чего вамъ надо на нашемъ сходѣ?.. Можетъ, намъ радости привезъ начальникъ, ласковый манифестъ.

— Тутъ приходитъ земскій. — «Покорнѣйше прошу васъ не волноваться». — А что, правда — есть царскій указъ отъ 18 февраля? Почему вы скрывали четыре мѣсяца?..

— Писаря своего спросите, почему онъ не объяснилъ. — «Эй, писаря сюда». — А писарь убѣжалъ со схода… А земскій кричитъ: «Не волноваться!.. Вспомните сосѣдей вашихъ, село Шахово. Три года тому назадъ пришла на нихъ воинская сила, разбила, изувѣчила. И вамъ то же будетъ. Чѣмъ смуту заводить, теперь война, такое время, надо за отечество стоять!..»

— Я впереди стоялъ и отвѣчаю къ нему: — Я согласенъ стоять, но если я паду, потомъ мои дѣти пойдутъ побираться. У васъ собакъ много, а у крестьянъ подать нечего…

— Тутъ онъ разсерчалъ: «Отвести его къ дверямъ». — отошелъ шагъ къ дверямъ, на мое мѣсто вступилъ другой товарищъ, можетъ говорить еще хлещѣе меня. Такъ у насъ было сформировано, пока тотъ шампанскимъ наливался.

— А земскій опять говоритъ: «Вамъ лучше положиться на насъ. У меня есть дядя, знатный сановникъ. Онъ составилъ для васъ милостивый проектъ, чтобы примѣрно переселить васъ на казенныя земли, отъ сотворенія міра никѣмъ не паханныя. Тамъ строевого лѣсу много. И даже валежникъ по восьми саженъ».

— А мой товарищъ говоритъ: — Не хотите ли вы сами, господа дворяне, этотъ валежникъ корчевать? У насъ и такъ спины трещатъ!

Новый ораторъ быстро вскакиваетъ на скамью. Онъ тонкій и злой, въ рѣчи волнуется и сильно размахиваетъ руками.

— Земскій начальникъ, какъ чирей, — кричитъ онъ, — наболѣло отъ него. Только доткнися, ревмя ревемъ… Мы дожили до конца. Дальше жить нечѣмъ. У всего народа земельная болѣзнь. Вездѣ смута аргарная. — Онъ произноситъ аргарная, а не аграрная. — Но прежде всего свобода, всеобщій и равный приговоръ, законодательный разборъ.

Одинъ ораторъ смѣняетъ другого, всѣ они разсказываютъ изумительныя вещи.

— У насъ десять приговоровъ, — говоритъ одинъ, — восемь послали въ комитетъ министровъ, а два задержаны…

— Въ нашемъ уѣздѣ было собраніе, шестьдесятъ уполномоченныхъ. Полиція переписала, но крестьяне отказались разойтись…

— У насъ двадцать два человѣка, можно бы двѣсти, но это пока. Тоже выбираемъ не зря. Другіе бываютъ болтуны… Но если угодно, за нами пятьсотъ пристанутъ…

— У насъ въ одиннадцати уѣздахъ организація, гольные крестьяне. Только теперь стали интеллигенцію привлекать, да она идетъ туго…

— У насъ было собраніе въ четыреста человѣкъ изо всѣхъ селъ, рѣшили: передать всю землю въ руки народа.

— У насъ было сходбище въ пять тысячъ человѣкъ, въ городѣ, у земскаго дому. Прочитали петицію, согласились, выбрали уполномоченнаго. А онъ теперь въ Харьковской тюрьмѣ казенныхъ блохъ кормитъ…

Не менѣе поразительныя вещи они разсказываютъ о матеріальномъ состояніи деревни.

— Неурожай у насъ. Яровые на траву скосили. Коней кормить нечѣмъ, самимъ голодъ. Дѣти мрутъ, народъ пухнетъ, милостыню некому подавать…

— У насъ другой годъ подати не платятъ. Пробовали худобу продавать, никто покупать не смѣетъ. Боятся кулаки. Теперь искать перестали.

— А у насъ наберутъ недоимщиковъ въ холодну, а они всѣ не влѣзаютъ. Десятскій и пойдетъ къ старшинѣ, что не хватаетъ мѣста ихъ садить… — «Нужно ли ихъ садить! пусть постоятъ, не велики бары!» — Съ тѣмъ и набьютъ ихъ въ холодну, какъ огурцовъ въ кадку, а двери замкнутъ. Стойте тамъ!

Среди делегатовъ есть двое увѣчныхъ. У одного отрѣзаны по локоть обѣ руки, онъ потерялъ ихъ на фабрикѣ, подъ маховымъ колесомъ. У другого параличныя ноги, и онъ кое-какъ ползаетъ по землѣ при помощи двухъ костылей. Они присланы сюда, вѣроятно, какъ неспособные къ страдной земледѣльческой работѣ, которая теперь кипитъ во всѣхъ концахъ Руси. Впрочемъ, я замѣчалъ, что увѣчные часто становятся деревенскими интеллигентами. Работоспособность, покинувъ руки, уходитъ въ голову, и физическій трудъ замѣняется чтеніемъ и размышленіемъ. Повторяется старая исторія Игнатія Лойолы и Тихо де-Браге.

Безрукій делегатъ выходитъ впередъ. Онъ не можетъ дѣлать жестовъ. Быть можетъ, поэтому рѣчь его имѣетъ медленный и торжественный характеръ.

— Имѣю честь привѣтствовать первое собраніе крестьянскихъ депутатовъ для великаго дѣла земли русской. И желаю передать собранію отъ имени пославшихъ меня товарищей общій подъемъ, энергію и силу движенія, которое охватило нашу дорогую страну. Натяжка гнета, какъ тугая струна, вотъ вотъ оборвется. Они просили меня передать вамъ ту вѣру, ту надежду, и чтобы не забывать намъ, крестьянамъ, что насъ 120 милліоновъ и легко мы можемъ отмѣнить все злое надъ нами…

— Сравнивая разницу газетъ «Сына Отечества» и «День», просили передать тотъ плевокъ, котораго достойны эти самозванные пустохвалы. Какое право имѣютъ курскіе кабатчики или разные Амаліи-Карлы говорить отъ крестьянскаго имени? И просили меня передать порицаніе черносотникамъ и хулиганамъ, но выразить подлинное довѣріе интеллигенціи, нашимъ истиннымъ радѣтелямъ. Если намъ соединиться съ нашими учеными братьями изъ интеллигентовъ, то едва ли найдется сила, которая предъ нами не уступитъ.

Публика рукоплещетъ. — «Ура! — стремительно восклицаетъ чернобородый. Теперя все поняли. Студенты, головы клади за нихъ, больше ничего»!..

Я не ожидалъ отъ этой черной фигуры такого экспансивнаго довѣрія къ «ученымъ братьямъ». Но я вспоминаю изъ своихъ волжскихъ наблюденій, что терминъ: «студентъ» теряетъ свой учебный характеръ и превращается въ политическую категорію. О жителяхъ цѣлаго ряда селеній говорятъ, что они «поверстались въ студенты».

Между прочимъ за Невскою заставой старики говорятъ то же самое о сознательной рабочей молодежи.

Послѣ безрукаго вышелъ пожилой крестьянинъ, одѣтый нѣсколько лучше общаго уровня, по профессіи садоводъ и плотникъ, и произнесъ прекрасную, тщательно обдуманную рѣчь.

— Есть проектъ, — сказалъ онъ, — чтобы дать права богачамъ, а народу ничего. Бойтесь этого. Если теперь плохо, тогда будетъ стократъ хуже. Потому чиновникъ не такъ держится за свое, какъ богачъ и всѣ его домочадцы. Даже, коснись дѣло до земли, есть изъ крестьянъ, которые прикупили участки, они говорятъ: у насъ есть земля, а до другихъ намъ дѣла нѣтъ. И, напримѣръ, въ несчастной Англіи свобода такая, о которой еще только начинаемъ мечтать, а землю прозѣвали, теперь и огородовъ нѣтъ. Если и мы прозѣваемъ теперь, то на триста лѣтъ, да и никогда не поправимъ. Когда начнутся выборы, то намъ будетъ ловко на предвыборныхъ совѣщаніяхъ заявить свою волю, что мы добиваемся всеобщаго, для всѣхъ равнаго права. Конечно, у тѣхъ, кто надъ нами, есть такая думка, чтобъ сдѣлать выборы тихо да гладенько, безъ лишняго разговора, какъ у Шевченки сказано: «на всихъ языкахъ вси мовчатъ, бо благоденствуютъ»… А только мнѣ вспоминается хохлацкая присказка, какъ человѣкъ снялъ со столба веревочку, а на веревочкѣ были привязаны волы, а за волами была повозка. Нельзя протащить веревку, чтобы вмѣстѣ не прошли и волы и возъ. А безъ воловъ одна веревка не стоитъ ничего. Такъ и выборы. Будутъ выборы, будетъ и шумъ.

— Такъ уже сбылось у насъ въ Черниговской губерніи. Губернаторъ пригласилъ выбирать депутатовъ въ комиссію по крестьянскому положенію, гдѣ засѣдаютъ господинъ Горемыкинъ да Стишинскій и Плеве. Такіе друзья крестьянскіе, что одобряютъ крестьянскую обособленность въ безправіи и безземельѣ. Отъ каждой волости выбрали по двое уполномоченныхъ. А десятка два уполномоченныхъ отъ каждаго уѣзда выбрали по три депутата, всего 45 депутатовъ отъ 15 уѣздовъ. Одного губернаторъ не хотѣлъ позвать, одного арестовалъ, а еще шесть по назначенію. А когда губернаторъ сталъ имъ говорить о старыхъ сословныхъ правахъ, они и слушать не захотѣли.

— «Эти законы, говорятъ, нужно давно въ архивъ сдать. А если вы одобряете наши отдѣльныя права, то возьмите ихъ себѣ, а намъ дайте общія, для всѣхъ равныя!» — А потомъ написали петицію, чтобъ дать землю всѣмъ народамъ, кто бы ни былъ, евреямъ, полякамъ и другимъ, кто хочетъ. И общее образованіе на государственный счетъ, какъ общую повинность. И законодательное собраніе. Подали губернатору, а онъ читать не сталъ, а сталъ говорить напротивъ. Тутъ самый старый сказалъ: «Мы не для этихъ рѣчей пріѣзжали, намъ эти рѣчи давно надоѣли. Пойдемте, лишень, отсюда!»… Да такъ всѣ и ушли, только шесть назначенныхъ остались…

Настроеніе собранія растетъ. Со всѣхъ сторонъ требуютъ слова, перебиваютъ другъ друга, говорятъ по двое. Предсѣдатель все время звонитъ въ колокольчикъ, но съ трудомъ поддерживаетъ необходимый порядокъ.

— Кто работаетъ, тотъ долженъ пожинать плоды. Кто нѣтъ, пусть голодаетъ. А у насъ наоборотъ, на резиновыхъ шинахъ, ѣздятъ за границу, трудомъ тысячъ рукъ нашихъ братьевъ…

— Трудно приходится жить. Мы плакали, просили, но безъ всякихъ послѣдствій. Теперь приходится принять другія мѣры…

— На что намъ переселеніе? Мужикъ летитъ въ пропасть, такъ соломиной не поддержишь?..

— Начальства слишкомъ много: земскіе, урядники, стражники, старшины, сотскіе, не перечтешь; пусть одни народные представители распоряжаются!

Вскакиваетъ какой-то растрепанный парень совсѣмъ первобытнаго вида и заявляетъ:

— Отъ попа крестьянамъ еще хуже, чѣмъ отъ земскаго. Открылась чайная, сталъ ѣздить. Евангеліе мѣшаетъ читать: «Не вашего ума!» Устроили спектакль, произвели театръ, сталъ говорить: оттого и дождь не идетъ, наряжаетесь въ хари. «Сказано, говоритъ, отдайте кесарево кесарю», а самъ наложилъ на дѣвокъ налогъ, по полтиннику съ головы. Какой же въ этомъ кесарь?..

Это заговорили народныя нѣдра, вплоть до самыхъ застѣнчивыхъ и безсловесныхъ.

Съ открытія засѣданія прошло шесть часовъ, а высказалось не болѣе четверти присутствующихъ. Несмотря на весь интересъ ихъ описаній, собраніе начинаетъ обнаруживать нетерпѣніе. — «Время дорого, — раздаются голоса, — надо приступить къ программѣ». — «Будемъ засѣдать сплошь, — предлагаютъ самые ретивые, — съ утра и до утра. Кто знаетъ, удастся ли еще собраться».

Первые три пункта программы проходятъ быстро и единогласно. Всѣ новыя личныя права, семь свободъ, четыре члена извѣстной избирательной формулы, законодательное собраніе. Равенство языковъ и національностей. Тѣ же начала и въ мѣстномъ управленіи. Никакой администраціи, кромѣ выборной на срокъ, выборные судьи, полиція по назначенію отъ мѣстной выборной власти, и прочая, и прочая. Даже параграфъ: безъ различія половъ — проходитъ съ полнымъ единодушіемъ. Одинъ старикъ мотивируетъ женское равноправіе оригинальными аргументами. — «Мы хотимъ земельнаго надѣла на женскую душу. Больше этого права нѣтъ. Остальныя права въ приложеніи»…

Хохлы требуютъ областного самоуправленія. «Намъ болятъ наши нужды по полосамъ, по областямъ». Больше говорить объ областяхъ некому, ибо на этомъ замѣчательномъ совѣщаніи нѣтъ никого, кромѣ русскихъ, изъ половины губерній, обозначенныхъ въ положеніи о Государственной Думѣ.

Вопросъ о народномъ образованіи проходитъ тоже гладко. Общее, обязательное, безплатное, по расширенной программѣ, кормежка дѣтей въ школахъ. Отмѣнить Законъ Божій, или по желанію родителей. Даже отмѣнить ѣ и ъ.

Со всѣхъ сторонъ сыплются добавочныя предложенія, свидѣтельствующія о томъ, что надъ этимъ вопросомъ много и тщательно думалось.

Связать низшее образованіе съ среднимъ, а среднее съ высшимъ. Обязательный учебный возрастъ до 13 лѣтъ. Пятилѣтній срокъ низшей школы. — «Какой съ малолѣтка работникъ, только убивать его!» — мрачно заявляетъ тотъ же чернобородый мужикъ съ голой грудью и тотчасъ же выражаетъ желаніе, чтобы государство давало стипендіи всѣмъ способнымъ дѣтямъ, желающимъ продолжать образованіе, дабы не пропадали русскіе таланты.

Собраніе все-таки продолжаетъ проявлять нетерпѣніе. — «Давайте говорить о землѣ!» — раздаются голоса. — Ибо «земельная болѣзнь» составляетъ центральную ось всего этого совѣщанія.

Вопросъ о казенной землѣ проходитъ очень быстро. — То наша казна, — заявляютъ съ разныхъ сторонъ. — Та земля для насъ, а не для купцовъ брать ее съ торгу. — «Я Костромской губерніи, — заявляетъ одинъ делегатъ, — такого-то уѣзда, такого-то села. У насъ земли только по одной десятинѣ. Фабрикъ нѣтъ, одно крестьянство, а землишка плохенькая. Сей годъ самъ второй не придетъ. Кругомъ насъ земля удѣльная. Мы видимъ, прекрасные луга сгниваютъ безъ всякой пользы, лѣсъ сохнетъ, а если потрава, то приходитъ стрѣлокъ и беретъ съ насъ полный штрафъ. Такимъ хозяйствомъ заниматься нельзя. Надо удѣльную землю приспособить крестьянамъ».

— Драгуны! — раздается со двора предостерегающій окликъ. У воротъ и на перекресткѣ стоятъ люди «на стремѣ». Это они подаютъ свой голосъ. По большой дорогѣ, саженяхъ въ двухстахъ, медленно проѣзжаетъ эскадронъ драгунъ. Онъ тянется, Богъ знаетъ откуда, длинной, узкой и прямой лентой. Переднія лошади приближаются къ боковой дорожкѣ. — Свернетъ, или не свернетъ? — Всѣ глаза напряженно слѣдятъ за движеніемъ всадниковъ.

— Прогуливаются!.. — Вздохъ облегченія вырвался изъ полутораста грудей. Драгуны проѣхали поворотъ. Мало-помалу эскадронъ сползъ внизъ, по скату широкой ложбины, и скрылся изъ виду. Въ глубинѣ дороги показался второй эскадронъ, потомъ третій. Оба проѣхали мимо. Потомъ одинъ вернулся и также медленно проѣхалъ назадъ.

Вечеръ стоитъ чудной красоты. Тихо, ясно. Легкая роса ложится на траву и на листья молодыхъ березъ. Быть можетъ, эта красота искушаетъ кавалерію продолжать свою прогулку. Мѣсто собранія выбрано не безъ лукаваго расчета именно въ самомъ центрѣ расположенія драгунскихъ полковъ, и даже изъ дверей сарая легко различить на крышахъ ближайшихъ избъ странные значки, указывающіе число расквартированныхъ лошадей, легкими шариками, плавно раскачивающимися на тонкихъ соломенныхъ жгутахъ…

Совѣщаніе давно возобновилось. Вопросъ о землѣ возбуждаетъ такой интересъ, что никакія опасенія посторонняго нашествія не могутъ заглушить его.

— Объявить всю землю владѣніемъ народа. Кто работаетъ своими трудами, пускай получаетъ участокъ. Остальная отходитъ для общаго владѣнія.

Предложеніе проходитъ въ полномъ единодушіи. Полтавцы, черниговцы и херсонцы поддерживаютъ его еще ревностнѣе общественниковъ великоруссовъ.

Вопросъ какъ-то самъ собой сводится въ самому щекотливому пункту: о выкупѣ частновладѣльческихъ земель.

Мнѣ пришлось въ одномъ, очень почтенномъ собраніи либеральныхъ землевладѣльцевъ разсказывать о крестьянскомъ движеніи по видѣннымъ мною примѣрамъ. Когда я коснулся аграрной программы, слушатели прервали меня единодушнымъ вопросомъ:

— А признаютъ ли они выкупъ?

Я могъ только сказать, что я лично признаю выкупъ.

Теперь оказывается, что большая часть членовъ совѣщанія отнюдь не раздѣляетъ моего взгляда на вещи.

— Какой выкупъ? — заявляетъ одинъ за другимъ. — Земля — Божій даръ, какъ воздухъ или свѣтъ. Кому сколько нужно, тотъ пусть и возьметъ!

— Мы крестьяне при землѣ, а дворяне при дворѣ, а земля-придатокъ. Намъ земля, а имъ окладъ.

— Землю люди не робили, Богъ или Духъ Святой. Ее захватано князьями, да графами. Это надо нарушить. Перешелъ въ другую профессію, тогда окладъ, земли не надо. Кузнецу, столяру, плотнику.

— Наша собственная земля!.. Сколько мы заплатили въ видѣ выкупныхъ платежей. Теперь развѣ съ помѣщиковъ потребовать выкупъ!..

Предложеніе нравится многимъ. Они предлагаютъ отобрать у помѣщиковъ инвентарь и составить кредитный капиталъ для ссудъ бѣднымъ крестьянамъ.

Другіе предлагаютъ общѣе: взять у богачей часть ихъ капитала и уплатить изъ него государственные налоги.

Рѣчи противъ выкупа становятся все страстнѣе.

— Зачѣмъ выкупать землю, мы не продавали ее. Мы ее давно окупили работою за безбожную цѣну. Есть хутора, зимою поденщина по гривеннику, а лѣтомъ и по воскресеньямъ работаютъ.

— Выкупъ меня возмущаетъ, — заявляетъ непримиримый голосъ. — Тотъ, кто устраиваетъ изъ народной жизни скачку съ препятствіями, черезъ барьеръ… Вспомните, какъ нашихъ бабушекъ и прабабушекъ продавали въ придачу къ шарабану, заставляли щенковъ грудью кормить. Это развѣ не выкупъ? Это кровавый выкупъ. Бочками кровь проливали. Неужели еще бочки золота. А лучше по-моему: «Встань, проснись, пахарь-другъ, разогни-ка спину. Брось на время свой плугъ и возьми дубину»…

— Браво! — кричатъ со всѣхъ сторонъ, рукоплещутъ и топаютъ ногами, несмотря на шипѣніе предсѣдателя, требующаго сдержанности.

Нѣкоторые голоса однако начинаютъ высказываться за выкупъ. Первый голосъ подаетъ человѣкъ культурнаго обличья, въ воротничкахъ и пиджакѣ. Это бывшій волостной писарь, нынѣ гласный отъ крестьянъ и членъ земской управы.

— Какъ же безъ выкупа? — говоритъ онъ. — Фабрика и земля одинаковое средство. Многіе помѣщики перекупили свою землю.

Публика принимаетъ эти аргументы очень холодно.

— Навѣрное самъ владѣлецъ, — говоритъ мой сосѣдъ, — по обличію видно.

Въ собраніи есть еще нѣсколько такихъ делегатовъ въ воротничкахъ. Они говорятъ по разнымъ вопросамъ, но не пользуются особеннымъ вліяніемъ.

Безногій крестьянинъ медленно выползаетъ на передній планъ, перебирая костылями. Онъ произноситъ свою рѣчь, полулежа на землѣ и раскинувъ врозь свои длинныя деревянныя опоры. А публика стоитъ на скамьяхъ и смотритъ на него внизъ. Я невольно соображаю, какого труда ему, должно быть, стоило добраться съ дальняго юга до Москвы.

— Мы не имѣемъ нравственнаго права, — тихо говоритъ онъ, — вырвать у нихъ изъ рукъ ихъ питаніе и выбросить ихъ на улицу. Дать имъ пожизненную пенсію. Пусть тоже живутъ…

— Дать пенсію по триста рублей въ годъ, — соглашается черниговскій, — сколько пригодно для безбѣдной жизни культурнаго человѣка…

Начинается ожесточенный споръ. Особенно рѣзкія рѣчи раздаются противъ дворянскихъ латифундій.

— Я живу въ селеніи Отрада, графа ***, но только чья отрада, — не наша, а его. Онъ имѣетъ имѣніе кругомъ моего дома. Курицу прогнать на водопой, надо деньги платить. Въ селеніи двѣ церкви, одна для насъ, а другая для него, и попъ особенный, а служба начинается съ десяти часовъ. Передъ церковью онъ поставилъ Катерину, свою «пралюбительницу», къ себѣ, значитъ, грудями, а къ паперти задомъ. Выкупиться у него только четверо могли, а мы все въ кабалѣ. Теперь у него есть 300,000 десятинъ. Какъ ему выкупъ платить, откуда такую уйму денегъ взять?

— Мы тоже помнимъ, откуда они земли получали, — подхватываетъ другой. — Екатерина да Павелъ тысячами десятинъ раздавали… Даромъ получали, въ банкахъ за большія деньги заложили да перезаложили, а за что же еще выкупъ. И такъ они воспользовались. А лучше банковые кредиты на себя перенять.

Вопросъ переходитъ къ выкупу мелкихъ владѣній и даже крестьянскихъ участковъ.

— Не надо выкупа, — заявляютъ непримиримые. — Кто хоть двадцать десятинъ купилъ, то не мозолистыми руками. Отъ трудовъ праведныхъ не наживешь палатъ каменныхъ.

— Кто хоть пять десятинъ купилъ, — заявляетъ южанинъ хохолъ, — то за чужой трудъ. У меня есть десятина купленная, я не стою за нее.

Одинъ изъ поволжскихъ делегатовъ немедленно идетъ дальше.

— Дѣдъ мой двадцать лѣтъ копилъ грошъ къ грошу, купилъ 35 десятинъ земли. Мы довольно пользовались ею, теперь отдаю ее въ земельный фондъ, на общую пользу… Не надо выкупа!..

Но черниговскій делегатъ не хочетъ уступать. — «Я три губерніи пѣшкомъ исходилъ, — сообщаетъ онъ, — Черниговскую, Воронежскую, Тамбовскую, Наши крестьяне не сдаются на безвыкупъ. Напримѣръ, въ Усманскомъ уѣздѣ мужики весь скотъ продали на приплату къ банковскимъ. Кто раньше молоко пилъ, теперь не имѣетъ, дѣти тощаютъ, зато съ землею. Станутъ картошку копать, да такъ сырую, какъ орѣшки, въ ротъ и бросаютъ, — такъ истощали. Это ихъ не сласть пріучила, а нужда. Теперь они попользоваться не успѣли, а мы у нихъ безъ выкупа отнимаемъ. Въ этомъ нѣтъ справедливости. Насъ теперь въ разныхъ мѣстахъ называютъ: Христолюбивое воинство, какъ первые христіане, — то намъ надо не отгонять, а пріобрѣтать сторонниковъ. А такъ многихъ отгонимъ».

Споръ разгорается. Нѣкоторые предлагаютъ уплатить всѣ «кредиты», т.-е. банковскіе долги, тяготѣющіе на частновладѣльческихъ земляхъ, но болѣе осторожные продолжаютъ настаивать на выкупѣ.

— Нельзя не платить, — доказываетъ южанинъ. — У насъ не проведешь такъ. У насъ крестьяне хотятъ, что надо платить, но только надо сбить цѣну.

— Если я найду два рубля, — аргументируетъ другой, опять южанинъ, — то беру себѣ. Каждый старается самъ для себя. Поэтому надо уплатить чужія деньги.

Средняя партія предлагаетъ компромиссъ, минимальный выкупъ до пятидесяти или до ста десятинъ или же до десяти тысячъ рублей по умѣренной оцѣнкѣ естественной стоимости земли.

Но непримиримые настаиваютъ на своемъ.

— Хорошо, что только землю, — иронически говорить одинъ, — а если бы захватили свѣтъ, воздухъ, воду, такъ тоже выкупать?.. Но если кто изъ бѣдныхъ купилъ десятину или двѣ, кто у него отберетъ?.. Ему еще прибавится. А если сто или двѣсти десятинъ, такой крестьянинъ хуже помѣщика.

— Полно спорить, — предлагаетъ, наконецъ, новый голосъ, — во всемъ свѣтѣ это самое трудное. Вотъ выберемъ народныхъ представителей въ учредительное собраніе, пускай сговариваются между собой и рѣшаютъ, какъ лучше.

На дворѣ давно стемнѣло, но въ этомъ старомъ сараѣ было бы несвоевременно зажечь огонь. Совѣщаніе продолжается въ темнотѣ, и лица ораторовъ все выступаютъ изъ густѣющей мглы.

— Кого принимать въ члены, — поднимаетъ вопросъ черниговецъ, — насъ пока двадцать или тридцать тысячъ, ничтожная горсточка. Нужно привлекать многихъ. Требуется ловкость, политика. Нельзя безъ ума.

— Крестьянъ принимать, другихъ не надо, — раздаются голоса.

— Интеллигентовъ принимать, городскихъ и деревенскихъ!

Предложеніе объ интеллигентахъ проходитъ безъ возраженій.

— А принимать ли землевладѣльцевъ? — спрашиваетъ какой-то не совсѣмъ увѣренный голосъ. — Есть люди полезные!..

— Не надо помѣщиковъ, — кричатъ со всѣхъ сторонъ, — хвали траву въ стогу, а барина въ гробу.

Низенькій рыжебородый крестьянинъ выходитъ впередъ.

— Разные бываютъ господа, — заявляетъ онъ. — Я имѣю честь быть потомкомъ барскаго человѣка отъ полковника Пестеля. Мы помнимъ, какъ онъ пострадалъ, и знаемъ за что. За то самое, чего и мы теперь добиваемся. И братъ его былъ честный господинъ, всю землю отдалъ безъ копѣйки. Надо разбирать не по состоянію глядя, а по человѣку.

Вопросъ сорванъ и оставленъ открытымъ на разрѣшеніе мѣстныхъ совѣщаній.

— Городскихъ рабочихъ привлекать, — предлагаетъ голосъ.

— Городскіе рабочіе — наши братья, — отвѣчаютъ съ разныхъ сторонъ, — они такіе же трудящіе…

Кто-то предлагаетъ резолюцію:

— Только въ союзѣ и солидарности съ рабочими крестьяне могутъ добиться освобожденія.

Одинъ изъ интеллигентовъ пробуетъ развивать предъ собраніемъ точку зрѣнія безземельнаго прогресса, но не имѣетъ успѣха. Ибо вмѣсто безземельнаго прогресса собраніе настаиваетъ на націонализаціи земли.

Интеллигентъ говоритъ длинно и собраніе слушаетъ не безъ нетерпѣнія.

Временами между ораторомъ и слушателями завязываются отдѣльные діалоги.

— Вы хотите, господа, — говоритъ ораторъ, — передать всю землю въ руки народа. Я не придаю этому особаго значенія. Напримѣръ, фабрики и заводы нельзя передать. Стало быть, и землю также…

— Отчего стало быть? — возражаетъ голосъ изъ толпы. — Вы не съ того конца зашли. Начали съ меньшаго, а перешли къ большему… Вы начните отъ земли, а перейдите къ фабрикамъ…

— Если передать крестьянамъ всю обработанную землю, какая есть въ Россіи, — продолжаетъ ораторъ, — на каждую душу придется не больше одной десятины прибавки…

— Ничего, намъ хватитъ, — успокоительно сообщаетъ тотъ же голосъ. — Вы считайте лучше по иному: примѣрно, крестьяне одну часть работаютъ на своей землѣ, другую на арендованной, а третью въ господскихъ экономіяхъ. Надо передать крестьянамъ всѣ три части. Больше того, сколько есть земли, мы не ищемъ…

— Чѣмъ станетъ бѣдный крестьянинъ обрабатывать увеличенный надѣлъ? — вопрошаетъ ораторъ, — у него инвентаря не хватитъ…

— Найдется, — упорно возражаетъ тотъ же голосъ. — Въ аренду беремъ, да находимъ, чѣмъ пахать. Для собственной какъ не найти?..

— Я знаю, — продолжаетъ ораторъ, — многіе изъ насъ стоятъ за поземельную общину. А въ сущности, общину создала казна для круговой поруки при уплатѣ податей. Многіе крестьяне хотятъ разрушить общину…

Въ разныхъ концахъ собранія раздается ропотъ.

— Потомъ можно будетъ устроить новую общину, свободную, — успокоительно сообщаетъ ораторъ. — Я тоже признаю преимущество общиннаго владѣнія…

Онъ начинаетъ довольно подробно описывать преимущества общиннаго владѣнія землей.

Собраніе успокаивается.

— А зачѣмъ сперва уничтожать, а потомъ опять создавать? — настаиваетъ оппозиція.

Начинаются послѣднія рѣчи.

— Почтить память всѣхъ жертвъ вставаніемъ, — предлагаетъ голосъ. Въ сараѣ совершенно темно. Только слышно, какъ вся масса быстро вскочила на ноги.

— Поздравляю васъ съ первымъ всероссійскимъ совѣщаніемъ крестьянъ, — говоритъ предсѣдатель. — Желаю вамъ вернуться сюда съ новыми отрядами. Каждому вернуться корпуснымъ командиромъ.

— Ура!..

Теперь слишкомъ поздно для какой-либо опасности. Собраніе кричитъ и рукоплещетъ, не стѣсняясь. Ворота сарая открываются и группа темныхъ призраковъ начинаетъ исчезать во мглѣ…

Второй съѣздъ

Съ тяжелымъ чувствомъ приходится браться за перо послѣ шестимѣсячнаго перерыва, ибо съ тѣхъ поръ, какъ были написаны послѣднія строки предыдущаго очерка, прошло около полугода.

За это время Россія пережила столько, что каждая минувшая недѣля кажется годомъ, а мѣсяцъ — десятилѣтіемъ.

Исторія внезапно перебросила насъ изъ ледяныхъ оковъ безправія въ кипящій водоворотъ свободы, потомъ опять сковала и оледенила, стиснула тяжелымъ прессомъ военнаго положенія и съ размаху куетъ молотомъ карательныхъ экспедицій. Подъ молотомъ стекло разлетается въ дребезги, а крѣпкое желѣзо закаляется и твердѣетъ, какъ сталь.

Но даже желѣзу больно отъ этихъ жестокихъ ударовъ.

Сколько развѣянныхъ надеждъ, благородныхъ стремленій, подавленныхъ грубой силой, пылкихъ сердецъ, пролившихъ всю кровь свою и успокоенныхъ на вѣки!..

Одно время казалось, что все будетъ «по-новому, по-хорошему» и переходъ къ болѣе совершенному устройству произойдетъ безъ чрезмѣрныхъ потрясеній, безъ обильнаго кровопролитія. Народная душа росла, а сила противника умалялась, и на чашѣ вѣсовъ исторіи тяга свободы перевѣсила старое бремя произвола. Потомъ засвистали нагайки и затрещали пулеметы, и картина перемѣнилась, и иные изъ тѣхъ, которые добивались свободы, теперь попали въ неволю, и которые говорили: «вся земля для всего народа» — получили три аршина земли для самихъ себя.

Вслѣдъ за городами, эти жестокіе удары судьбы поразили сознательное крестьянство.

17-го октября 1905 года русскій народъ получилъ вексель на четыре свободы и 6-го ноября собрался второй крестьянскій съѣздъ, на этотъ разъ уже не въ старомъ сараѣ, а въ залѣ сельскохозяйственнаго общества.

Этотъ съѣздъ, засѣдавшій шесть дней, привлекъ къ себѣ вниманіе всего русскаго народа и вызвалъ цѣлую бурю негодованія среди реакціонной и даже умѣренно-либеральной части общества.

Умѣренно-либеральныя газеты заговорили о «подставныхъ представителяхъ, которые сами себя называютъ крестьянами». «Новое Время» до сихъ поръ безъ всякаго стыда называетъ съѣздъ фальшивымъ. На дѣлѣ, однако, ноябрьскій съѣздъ былъ доподлинный крестьянскій. Изъ двухсотъ делегатовъ, присутствовавшихъ на съѣздѣ, крестьянъ было 120. Остальные были народные учителя, врачи, земскіе служащіе.

Делегатами были доставлены въ бюро союза около полутораста общественныхъ приговоровъ, представлявшихъ въ общемъ полномочія отъ нѣсколькихъ сотъ тысячъ членовъ. Два уѣзда: Сумскій, Харьковской губ., и Донецкій, области Войска Донского, присоединились къ союзу почти во всемъ составѣ населенія. И всѣ делегаты пріѣхали въ Москву на счетъ пославшихъ ихъ группъ и сельскихъ сходовъ.

Можно сказать, что ноябрьскій съѣздъ уловилъ на-лету настроеніе крестьянства и придалъ ему простую и удобопонятную формулировку: Народу — земля и власть, вся земля и вся власть.

Въ этомъ лежитъ объясненіе популярности крестьянскаго союза, которая выросла съ изумительной быстротой, можно сказать, почти внезапно. Постановленія съѣзда облетѣли всю деревенскую Россію. Присоединенія умножились и стали пріобрѣтать массовый характеръ.

За два послѣднихъ мѣсяца 1906 года въ бюро союза поступило нѣсколько сотъ общественныхъ приговоровъ о присоединеніи къ крестьянскому союзу, многіе изъ которыхъ тоже объединяли цѣлые уѣзды, какъ въ Сумахъ. Даже во время декабрьскаго возстанія почти не проходило дня, чтобы въ Москву не являлся новый делегатъ, то на лошадяхъ, то иногда даже пѣшкомъ, приносившій приговоръ своего общества.

— У насъ хорошо идетъ, мирно, — говорили они, — на почвѣ манифеста! — ибо волна боевой расправы еще не докатилась до деревни и мѣстное начальство не проявляло «твердой власти».

На съѣздѣ были представлены всѣ вѣтви и нарѣчія русскаго племени, слышались различные областные говоры. Бѣлоруссія дзакали, полтавскіе малороссы говорили мягко на и, а екатеринославскіе твердо на ы. Вологжане рубили на о, владимірцы тянули на а, а у орловцевъ вмѣсто: долой насиліе выходило далоу насилію.

Иныя рѣчи были какъ будто принесены прямо изъ глубины вѣковыхъ лѣсовъ, съ простора необозримыхъ полей. Помню, напримѣръ, рѣчь одного костромского крестьянина по поводу черной сотни въ деревнѣ:

— Пташка на вѣткѣ звенитъ, а ты тетеревъ — тюря. Пташка грудиться стала, чего пташка вѣщуетъ? Охотникъ пташку стрѣлять хочетъ. Не стрѣляй, прислушай. Того по вѣкъ не слыхано. Пташка звенитъ, товарищовъ зоветъ. Тебѣ, глухарь, весну вѣщуетъ. Сгрудится пташка, стрѣлять не пристойно, совѣсть не дозволитъ.

На дѣлѣ оказалось, однако, что совѣсть дозволяетъ и что, когда «пташка сгрудилась», стрѣлять изъ пулеметовъ стало пристойнѣе всего.

Настроеніе съѣзда было бурное, насыщенное электричествомъ. Страстныя пренія завязывались и обострялись и иногда изъ конца въ конецъ по низкой залѣ засѣданій пролетали какъ будто молніи. Ибо вопросы, поднимавшіеся на съѣздѣ, задѣвали слишкомъ важные и сложные интересы, чтобы о нихъ можно было говорить безъ возмущенія и страсти.

Въ этомъ мужицкомъ собраніи можно было получить предчувствіе того настроенія, которое возникнетъ и будетъ господствовать въ первомъ русскомъ законодательномъ собраніи, свободно избранномъ и достойномъ этого имени.

Публика тоже держалась нервно. Въ залѣ было тѣсно, а желающихъ слушать было слишкомъ много, и каждое мѣсто занималось чуть не съ бою. Въ дверяхъ постоянно была такая давка, что даже членамъ съѣзда было трудно проходить.

Были среди публики люди, пріѣхавшіе изъ провинціальныхъ городовъ, изъ Екатеринослава, Воронежа, Тамбова, нарочно для того, чтобъ посмотрѣть на съѣздъ. Не пустить ихъ было бы жестоко. Иные заявляли, что отнынѣ единственнымъ предметомъ ихъ работъ будетъ устроить мѣстное отдѣленіе крестьянскаго союза.

Другіе отдавали въ пользу союза послѣдній грошъ. Въ концѣ пятаго дня засѣданій стали собирать пожертвованія и собрали 600 рублей, все мелкими суммами, и одну серебряную медаль, два кольца, медальонъ.

Чтобы увеличить цѣну медали, ее розыграли въ лотерею. Выигравшій не пожелалъ объявить свое имя, и медаль осталась въ числѣ регалій союза.

Общимъ для значительнаго большинства делегатовъ было стремленіе къ открытой и мирной дѣятельности.

Въ самомъ началѣ, при провѣркѣ полномочій, почти всѣ настоятельно требовали занесенія въ протоколъ своего точнаго имени и названія села.

— Для того, чтобы земляки дѣйствительно могли прочитать, что я былъ на съѣздѣ и говорилъ, о чемъ поручено.

Увы, потомъ многія изъ этихъ заявленій послужили уликой и поводомъ для ареста.

Больше всего страстности вносили саратовскіе делегаты; они пріѣхали изъ мѣстности, охваченной пламенемъ и уже подвергнутой усмиренію. Ихъ родныя села вкушали на дѣлѣ то, что остальная Россія въ то время могла только предвкушать. Немудрено, что они поднимали крикъ. Съ кого лупятъ кожу, тотъ поневолѣ закричитъ. Но значительное большинство, болѣе двухъ третей делегатовъ, отвергали насиліе для осуществленія своихъ требованій. Они на первомъ планѣ ставили созывъ Учредительнаго Собранія, которое и должно произвести великую земельную реформу.

Къ аграрнымъ безпорядкамъ они относились съ сожалѣніемъ и рѣшительно высказывались за мирный правовой путь. На практикѣ мѣстныя группы крестьянскаго союза постоянно оказывали сдерживающее вліяніе на развитіе аграрныхъ погромовъ. Погромы производились стихійно самою темной и некультурной частью крестьянства. При развитіи крестьянскаго союза поджоги и разгромы сокращались и часто вовсе прекращались. Напримѣръ, въ Сумскомъ уѣздѣ и въ Донской области аграрные безпорядки начались только послѣ ареста руководителей союза.

На съѣздѣ не было недостатка въ типическихъ характерныхъ фигурахъ, какія создаются только въ самой гущѣ народной жизни.

Сумскій «батька» Антонъ Щербакъ, высокій, сѣдой, съ короткими усами и пронзительнымъ взглядомъ, — какъ будто одна изъ казацкихъ фигуръ, выхваченная изъ «Запорожцевъ» Рѣпина, прямо съ полотна. Щербакъ называлъ себя, однако, фермеромъ обоихъ полушарій, ибо онъ провелъ въ Америкѣ 20 лѣтъ и имѣлъ въ Калифорніи хорошо обстроенную ферму и большую русскую семью. Въ Россію Щербакъ пріѣхалъ на временную побывку и попалъ сперва въ свои родныя Сумы, а потомъ въ тюрьму, гдѣ и просидѣлъ мѣсяца полтора или два.

Манифестъ 17-го октября выпустилъ его на волю, а теперь онъ опять въ тюрьмѣ. Сумскіе и лебединскіе крестьяне хотѣли его освободить, и его пришлось перевозить изъ города въ городъ, до самаго Харькова, гдѣ тюрьма надежнѣе всего.

Священникъ Серебрянскій, делегатъ отъ Воронежской губ., представилъ пять волостныхъ приговоровъ. Въ одной изъ своихъ рѣчей отецъ Серебрянскій назвалъ Христа первымъ соціалистомъ. — «Крестьянскій союзъ есть также союзъ христіанскій. Если бы Христосъ былъ здѣсь, онъ былъ бы вмѣстѣ съ нами».

Это — какъ бы отвѣтъ на слова Полтавскаго губернатора, сказанныя лѣтъ пять тому назадъ: — Если бы Христосъ снова сошелъ на землю, я былъ бы вынужденъ арестовать его.

За неимѣніемъ Христа, власти арестовали отца Серебрянскаго, а потомъ и другого священника, отца Мирецкаго. Мирецкаго привезли въ Валуйки и посадили въ тюрьму. Крестьяне окрестныхъ селеній пришли съ хоругвями и крестами и освободили своего пастыря, были призваны казаки, и дѣло кончилось нагайками и стрѣльбой, съ убитыми и ранеными и новымъ добровольнымъ арестомъ отца Мирецкаго, желавшаго предотвратить дальнѣйшее кровопролитіе.

Послѣ этого крестьяне подобрали свои растоптанныя хоругви и собирались въ количествѣ 30,000, съ женами и дѣтьми, итти въ Москву крестовымъ походомъ «искать правды». Удержать ихъ отъ этого предпріятія стоило большого труда.

Двѣ крестьянки, въ ситцевыхъ кофтахъ, шерстяныхъ платкахъ и козловыхъ башмакахъ, явились въ качествѣ делегатокъ отъ женскаго схода одного изъ селъ той же Воронежской губерніи. Мужской сходъ прислалъ особаго представителя. Обѣ делегатки сидѣли смирно и внимательно слушали; говорить онѣ стѣснялись и только сжимали узелки съ различной «литературой», пріобрѣтенной въ придверной комнатѣ. Теперь онѣ еще болѣе смирно сидятъ въ тюрьмѣ…

Капитанъ Перелешинъ былъ делегатомъ отъ кустарей той же Воронежской губ. Онъ явился на съѣздъ въ мундирѣ и даже при саблѣ и вызвалъ не малый переполохъ. Кто-то изъ публики крикнулъ даже: «Долой полицію»!..

Тогда Перелешинъ поднялся и при всеобщихъ рукоплесканіяхъ сказалъ: «я — капитанъ такой то, делегатъ изъ Воронежской губ. Я никогда не скрывалъ своихъ убѣжденій и дѣйствовалъ совершенно открыто. Поэтому я пришелъ сюда въ мундирѣ».

Крестьянинъ Красновъ, делегатъ изъ Рузы, теперь сидитъ въ рузской тюрьмѣ. Крестьянинъ Балашевъ, другой делегатъ изъ Рузы, необычайно дѣятельный, съ пламенной рѣчью, присоединившій къ союзу въ самое время съѣзда большую Хотебцовскую волость, — теперь сидитъ въ Рузѣ, въ тюрьмѣ. У Балашева осталась жена и восемь человѣкъ дѣтей. Въ свое время онъ ѣздилъ санитаромъ въ Манчжурію и вернулся едва за мѣсяцъ до съѣзда.

Однимъ словомъ, какъ у Гоголя въ «Тарасѣ Бульбѣ», — кого сожгли въ мѣдномъ быкѣ въ Варшавѣ, а съ кого сняли живьемъ кожу въ турецкомъ Цареградѣ, и все добрые были казаки.

Впрочемъ, не всѣ добрые казаки попали въ турецкую неволю. И многіе изъ «намѣченныхъ къ изъятію» обрѣтаются «въ пространствѣ». Былъ, напримѣръ, на съѣздѣ орловскій крестьянинъ Бредихинъ, делегатъ изъ мѣстности, вытолкнутой событіями на путь аграрныхъ безпорядковъ ранѣе другихъ, а потому подвергнутой покоренію еще весной 1905 года. Бредихинъ сидѣлъ въ тюрьмѣ, попалъ подъ судъ и былъ приговоренъ къ довольно тяжелой карѣ, но временно отпущенъ домой. На съѣздъ Бредихинъ попалъ почти случайно, но тѣмъ сильнѣе было впечатлѣніе, полученное имъ отъ рѣчей и постановленій. Это именно онъ провозглашалъ на орловскомъ областномъ нарѣчіи: Долоу насилію.

Съ виду Бредихинъ былъ здоровый парень, вершковъ десяти ростомъ, съ простодушнымъ лицомъ, но не безъ примѣси особой орловской хитрости.

— Начальство говоритъ, что мужикъ сѣръ, — сказалъ онъ съ своей стороны съѣзду, — да у мужика умъ не чортъ съѣлъ. Мужикъ на колѣнкахъ чорта обогналъ.

Прямо со съѣзда Бредихинъ ушелъ пѣшкомъ и пошелъ бродить изъ села въ село.

Какъ-то въ январѣ онъ побывалъ въ своемъ родномъ селеніи.

— Много сдѣлау, — сообщилъ онъ на томъ же странномъ нарѣчіи, и черезъ два дня опять отправился въ путь.

Кромѣ Бредихина, есть и другіе, которые ходятъ и ѣздятъ между селъ и промежъ городовъ, опоясанныхъ чрезвычайной охраной. Нѣкоторые ходятъ попросту, съ посохомъ въ рукахъ и съ сумой за плечами. Изъ нихъ сталъ складываться новый крестьянскій типъ странника, разносящаго вмѣсто прежнихъ слуховъ новую правду…

Съѣздомъ въ Москвѣ интересовались рѣшительно всѣ, интеллигенція и рабочіе, торговцы и даже дворники. На улицѣ у входа постоянно стояли группы и разсуждали о томъ, что происходитъ на съѣздѣ. Люди почище одѣтые старались пробраться внутрь. Люди, одѣтые попроще, иногда останавливали выходящихъ и распрашивали ихъ о ходѣ преній.

— Господинъ, — обратился ко мнѣ однажды какой-то совсѣмъ сѣрый мужикъ въ чуйкѣ и бараньей шапкѣ, — о чемъ тамъ говорятъ? Слышно, землю велятъ дѣлить по-ровень.

Не было, впрочемъ, недостатка и въ простонародныхъ элементахъ, старавшихся проникнуть въ число слушателей съѣзда. Группа московскихъ мясниковъ прислала пять человѣкъ бойцовъ, прямо съ бойни, въ фартукахъ, съ поясами, чтобы заслушать рѣшенія съѣзда. Нѣсколько разъ приходили кучки хулигановъ и настойчиво просили пропустить ихъ на съѣздъ. Одна группа была особенно характерна. Предводитель ея былъ огромнаго роста, весь въ грязи и съ разбитой головой, накрестъ обвязанной бинтами. Онъ нисколько не скрывалъ, что получилъ свои раны при участіи въ патріотической манифестаціи, въ стычкѣ съ красными флагами. Но теперь у него было уже совсѣмъ другое настроеніе.

— Да пропустите насъ, да что, да какъ же, — повторялъ онъ неотступно, — да вѣдь это наше родное, мы тоже мужики. Да вы, можетъ, думаете, мы драться пришли. Да, ну его къ чорту!.. Да мы къ вамъ съ теплымъ сердцемъ, безъ всякой хитрости. Да, можетъ, вы плату хотите. Вотъ три копейки послѣднія.

Излишне прибавлять, что предводитель, да и вся группа была изрядно выпивши. Насилу удалось убѣдить ихъ, что на съѣздѣ черезчуръ тѣсно и что свѣдѣнія о крестьянскомъ союзѣ они могутъ получить на засѣданіяхъ московской городской группы.

Городская группа проявляла большую дѣятельность. Она собиралась каждое воскресенье, привлекая сотни слушателей самаго разнообразнаго вида. Приходили даже хитровцы и колеблющіеся черносотенцы, и послѣ двухъ-трехъ объясненій присоединялись къ «крестьянской партіи». Послѣднее засѣданіе было въ воскресенье, 13-го ноября. Собралось человѣкъ 150, все людей простого званія. Предсѣдательствовалъ N-скій волостной старшина, отставной гвардейскій фельдфебель, съ сѣдой бородой и цѣлой выставкой медалей черезъ всю грудь. Интеллигентовъ было мало и они молчали, ибо люди простонародные говорили наперерывъ. Обсуждались вопросы сперва объ учредительномъ собраніи, а потомъ о размѣрахъ выкупа за землю. И во всѣхъ рѣчахъ не было ни одной невѣрной или противорѣчивой ноты! Постановленія съѣзда были прочитаны и приняты съ огромнымъ энтузіазмомъ.

Приводить ихъ здѣсь уже не имѣетъ практическаго значенія. Во главѣ всего стояло настойчивое требованіе о передачѣ земли народу и объ утвержденіи народовластія въ видѣ созыва учредительнаго собранія на основѣ всеобщей, равной, прямой и закрытой подачи голосовъ.

Слѣдуетъ отмѣтить также значительный успѣхъ крестьянскаго союза среди московскихъ рабочихъ. Почти одновременно со съѣздомъ на различныхъ заводахъ образовались группы, желавшія примкнуть къ крестьянскому союзу.

12-го ноября закрылся крестьянскій съѣздъ, а 14-го ноября утромъ было арестовано московское «бюро содѣйствія». Затѣмъ, въ періодъ московскаго возстанія и другихъ городскихъ безпорядковъ, власти были слишкомъ заняты, и крестьянскій союзъ оставался сравнительно въ тѣни.

Съ двадцатыхъ чиселъ декабря усмиреніе и аресты перекинулись изъ города въ деревню. Экзекуціи обрушились одинаково и на аграрные безпорядки и на совершенно мирныя села, приставшія къ крестьянскому союзу и сдержанно ожидавшія реформы. Въ январѣ аресты пріобрѣли массовый характеръ, и въ настоящее время двѣ тысячи членовъ крестьянскаго союза сидятъ по разнымъ губернскимъ и уѣзднымъ тюрьмамъ. Помимо того, число арестованныхъ народныхъ учителей тоже достигаетъ двухъ тысячъ.

Я не стану описывать жестокостей, которыя были совершены при этомъ полиціей и войсками. Газеты наполнены ужасными описаніями совершенно невѣроятныхъ фактовъ и, чтобы пересказать все, понадобился бы цѣлый томъ. Не говоря уже о Тамбовской Манчжуріи и Полтавскихъ драгунадахъ, приведу наудачу нѣсколько болѣе новыхъ фактовъ.

Въ селѣ Пакошичахъ, Черниговской губ., арестованныхъ учителей и крестьянъ драгуны привязали арканами къ конскому хвосту и волочили по дорогѣ; вырывали у нихъ изъ головы волосы цѣлыми прядями; били прикладомъ по лицу и приговаривали: «Вотъ вамъ свобода, вотъ манифестъ, вотъ неприкосновенность личности!»

Въ Приднѣпровскомъ уѣздѣ, Екатеринославской губ., избы такъ называемыхъ зачинщиковъ «сжигали подъ метлу», т.-е. выметали пожарище метлой, чтобы не оставалось и слѣда.

Въ м. Станиславовѣ, Херсонской г., крестьяне на основаніи указа 11-го декабря переизбрали волостной сходъ. Явилось 50 казаковъ и 70 артиллеристовъ съ двумя пулеметами и высѣкли по указанію пристава 18 человѣкъ крестьянъ. Давали по 250 ударовъ. Нѣкоторые изъ высѣченныхъ — при смерти. И опять тѣ же приговоры: «Вотъ вамъ выборы, вотъ депутаты, свобода слова и собраній». А скрывшимся крестьянамъ приставъ велѣлъ передать, что ихъ повѣсятъ.

Цѣль этихъ жестокостей совершенно ясна — запугать, устрашить, привести въ полный трепетъ. Города наказываются за дерзость вооруженныхъ сопротивленій, беззащитныя села подвергаются военному покоренію, не столько за аграрные безпорядки, сколько, такъ сказать, въ счетъ будущаго, для того, чтобы не было весной той стихійной волны, одна мысль о которой не даетъ спать торжествующей реакціи. — «Такъ устрашимъ, — сказалъ П. И. Дурново, — что даже внуки будутъ вспоминать и ужасаться».

Или, какъ писалъ въ своемъ приказѣ кавказскій военачальникъ фонъ-Озеровскій: «Еще при жизни своей сдѣлаю себѣ такую тризну, что внуки ваши не забудутъ ея».

Если это дѣйствительно послѣдняя тризна, то она затмила жестокость языческихъ погребеній.

Какъ относятся къ этимъ жестокостямъ пострадавшіе крестьяне? Такъ же пестро, какъ и весь пестрый ходъ русской революціи.

Въ иныхъ селахъ настроеніе подавлено. Половина населенія разбѣжалась, оставшіеся на мѣстахъ поголовно пересѣчены, обложены штрафами и выкупомъ, унижены и затоптаны въ грязь. Зато бѣжавшіе разсказываютъ объ экзекуціяхъ и скрежещутъ зубами.

Есть мѣста, гдѣ деревня относится къ арестамъ съ какой-то странной насмѣшкой. — «Забирай, — говорить крестьяне, — намъ съ хлѣбовъ долой, а зимой и Матрена дровъ нарубить. А къ веснѣ выпустишь, небось, не то самъ безъ хлѣба насидишься».

Замѣна сельскихъ властей другими, вновь избранными, мѣстами продолжается, но для временнаго обращенія съ начальствомъ выбираютъ подставныхъ старостъ и старшинъ, «вродѣ накатнаго войлока», по выраженію крестьянъ.

Уменьшаютъ жалованье старому сельскому и волостному начальству, дабы этимъ способомъ угасить ихъ рвеніе. И даже аграрные безпорядки, погашенные въ одномъ концѣ, снова вспыхиваютъ въ другомъ, какъ бѣглый огонь.

Въ Воронежской губерніи говорили о крестовомъ походѣ къ Москвѣ. Въ городѣ Тулѣ голодные крестьяне ходили толпой по улицамъ и кричали: «хлѣба, хлѣба!»… точь-въ-точь какъ въ самые худшіе, послѣдніе годы старой Франціи предъ созывомъ Генеральныхъ Штатовъ (Земскаго Собора). Трудно сказать, что выйдетъ изъ этого въ ближайшемъ будущемъ, ибо мы живемъ безъ будущаго, прихотью текущей минуты.

Что касается крестьянскаго союза, то можно сказать, что онъ заложилъ основы крестьянской демократической партіи. Несмотря на аресты и гоненія, популярность идеи крестьянскаго союза продолжаетъ увеличиваться.

Ростъ организаціи отступилъ въ глухіе уѣзды, до сихъ поръ обойденные покореніемъ. Въ такихъ уѣздахъ складываются новыя связи, составляются по-прежнему приговоры о присоединеніи къ союзу, хотя эти приговоры приходится сохранять подъ спудомъ.

Въ болѣе бойкихъ округахъ аресты и разгромы произведены, какъ сказано, съ пестриной. Есть уѣзды и губерніи, гдѣ интеллигенція захвачена въ плѣнъ поголовно. Изъ восьми врачей остался одинъ, изъ десяти учителей двое, и то одинъ уволенный. Сознательные крестьяне забраны сотнями… Въ другихъ уѣздахъ гроза пошла по-верху. Въ плѣнъ попали либеральные земцы, часть рабочихъ и то, большей частью, не самые дѣятельные. Въ деревняхъ арестованы лица, причастные къ аграрнымъ безпорядкамъ, часто первые попавшіеся подъ руку, вообще «не тѣ Ѳедоты».

Организаціи крестьянскаго союза, уѣздныя и губернскія, уцѣлѣли, хотя дѣятельность ихъ протекаетъ подъ сурдинкой и не можетъ развертываться такъ широко, какъ прежде.

Во всякомъ случаѣ можно сказать, что крестьянскій союзъ разрушилъ вѣковую стѣну, раздѣлявшую интеллигенцію и земледѣльческій народъ. Стѣна эта была во многихъ мѣстахъ подрыта работой сельскихъ учителей и деревенскихъ интеллигентовъ, но рухнула она почти вдругъ. И можно съ увѣренностью ожидать, что — какъ только русская свобода хотя немного окрѣпнетъ и получится какая-нибудь возможность политической дѣятельности, крестьянская демократическая партія сложится въ короткое время изъ кадровъ крестьянскаго союза и будетъ насчитывать своихъ членовъ сотнями тысячъ и милліонами.

Февраль 1906 г.

Совѣщаніе въ Гельсингфорсѣ

Совѣщаніе происходило въ Гельсингфорсѣ на тихой, опрятной улицѣ, въ домѣ финскаго рабочаго союза. На фронтонѣ дома красовалась двойная надпись внизу по-шведски: Arbetareförening (рабочій союзъ), а вверху нѣчто совершенно невразумительное для обыкновенныхъ смертныхъ: Työväenyhdistys, что, впрочемъ, означаетъ по-фински то же самое. Помѣщеніе союза было простое, непритязательное. Деревянныя лавки, деревянныя стѣны, на стѣнахъ портреты Маркса и нѣкоторыхъ финскихъ дѣятелей и нѣсколько цвѣтныхъ гравюръ, изображавшихъ финновъ и финнокъ въ національныхъ костюмахъ, два перекрещенныхъ знамени, букетъ красныхъ цвѣтовъ и больше ничего.

Впрочемъ, для крестьянскаго союза помѣщеніе это представлялось удобнымъ пристанищемъ. Прошлымъ лѣтомъ первый крестьянскій съѣздъ собирался въ старомъ сараѣ, подъ Москвой. Второй съѣздъ засѣдалъ открыто на основаніи октябрьскаго манифеста, въ залѣ сельскохозяйственнаго общества, но за эту утлую и кратковременную открытость пришлось поплатиться такимъ разгромомъ, что, право, лучше было бы остаться при прежней сельской обстановкѣ.

Это новое всероссійское совѣщаніе, по счету третье, состоялось не безъ препятствій. Начать съ того, что дѣятельная русская администрація, перехвативъ съ дюжину приглашеній, рѣшила во что бы то ни стало воспрепятствовать съѣзду крестьянскихъ делегатовъ и съ этой цѣлью выставила у входа въ крестьянскій клубъ на Невскомъ солидную полицейскую охрану. Охрана получила приказъ, въ силу второй половины мымрецовскаго правила, «не пущать» никого внутрь въ пятницу 9 мая, до шести часовъ вечера. Къ счастью, «тащить» никого не тащили. Какую цѣль имѣлъ этотъ премудрый приказъ, сказать трудно. Иные крестьянскіе делегаты даже обидѣлись:

— Что же они думаютъ — мы дѣти малыя, другихъ ходовъ не найдемъ? Это какъ тотъ лекарь, что сталъ у голоднаго цыгана зубы вырывать, чтобы ему нечѣмъ было ѣсть…

Какъ бы то ни было, пришлось перекочевать изъ Петербурга на болѣе свободную почву. Въ предвидѣніи полицейскихъ попеченій было еще заранѣе рѣшено сократить съѣздъ и превратить его въ совѣщаніе. При современномъ народномъ возбужденіи можно было ожидать, что съѣдутся нѣсколько сотъ делегатовъ. Но для того, чтобы перевезти изъ Петербурга въ Гельсингфорсъ и обратно даже четыреста человѣкъ, потребовалась бы или казенная ассигновка, или, по крайней мѣрѣ, иностранный заемъ. Крестьянскій союзъ по самому составу своему есть учрежденіе бѣдное и услугами Коковцева отнюдь не пользуется. Такимъ образомъ, составъ совѣщанія сократился до 120 делегатовъ изъ 32 русскихъ губерній. Другія губерніи ограничились мѣстными съѣздами и отложили свое представительство до болѣе благопріятнаго времени.

Сравнительно съ прошлыми съѣздами составъ делегатовъ и даже ихъ внѣшній видъ значительно измѣнился. Минувшіе десять мѣсяцевъ не прошли даромъ. Здѣсь были другіе люди и другія рѣчи, — болѣе злыя слова и напряженныя настроенія. Изъ прежнихъ организаторовъ уцѣлѣли человѣкъ десять. Однихъ сослали въ Сибирь, другіе сидятъ въ тюрьмѣ, третьи спаслись за границу, четвертые спасаются внутри Россіи и переходятъ съ мѣста на мѣсто въ качествѣ странствующихъ проповѣдниковъ. Впрочемъ, многіе изъ такихъ странниковъ, безъ настоящаго имени, безъ паспорта и постояннаго ночлега, попали и на это совѣщаніе. Въ жизни моей я не видалъ такого демократическаго или, сказать прямѣе, такого оборваннаго собранія. Настоящіе крестьянскіе санкюлоты.

Раньше между делегатами попадались люди почтенные и пристойные, съ достаткомъ и общественнымъ положеніемъ, зажиточные хозяева, земскіе служащіе, гласные отъ крестьянъ, мелкіе землевладѣльцы, врачи, священники. Теперь все это отметено куда-то въ сторону.

Времена настали серьезныя, и слабые люди отошли прочь.

Иные, впрочемъ, попали въ острогъ, другіе попали въ кадеты. Кое-кто прошелъ въ Государственную Думу. Тѣ же, которые избѣжали кадетовъ, Думы и острога, потеряли свои мѣста и свою солидность, стали голодные, злые, рѣшительные. Ни у кого изъ нихъ нѣтъ ни копейки. Куртки у нихъ въ пятнахъ, локти протерты насквозь и въ глазахъ бѣгаютъ огоньки.

Одинъ изъ воронежскихъ делегатовъ щеголялъ въ лаптяхъ. Какъ онъ довезъ свои лапти въ цѣлости и сохранности отъ Воронежа до Гельсингфорса и обратно, я не могу сказать. Делегатъ съ сибирской границы выступалъ въ желтыхъ кожаныхъ бродняхъ, черниговецъ, напротивъ, красовался широкими запорожскими шароварами, низкими сапогами и нанковымъ жупаномъ. Шестидесятилѣтній старикъ изъ Самары сидѣлъ рядомъ съ молодымъ безусымъ парнемъ, членомъ «народной управы» изъ Пензенской губерніи. Первый скромно заявлялъ: «Извините, если я что говорю не такъ. Мы люди не очень образованные»; второй разсказывалъ, что въ его родномъ уѣздѣ изъ тринадцати волостей организованы двѣнадцать.

Начальственное попеченіе послѣдовало за делегатами до самаго Гельсингфорса въ видѣ шпіоновъ всѣхъ родовъ оружія. Одни изъ нихъ ѣхали въ поѣздѣ, другіе приходили навстрѣчу поѣзду и потомъ провожали делегатовъ до самаго помѣщенія. Они, впрочемъ, держались на почтительномъ разстояніи, большей частью на другой сторонѣ тротуара. Быть можетъ, ихъ смущало сообщеніе изъ Выборга, съ учительскаго съѣзда. Съѣздъ происходилъ въ Юстила, на второмъ Сайменскомъ шлюзѣ, въ прекрасной дачной мѣстности. На немъ присутствовало 250 делегатовъ, около сотни гостей и одинъ незваный гость, командированный жандармскимъ управленіемъ. Это было на третій день съѣзда. Любопытный шпіонъ подошелъ слишкомъ близко къ Народному дому и не нашелъ ничего умнѣе, какъ залечь въ кусты. Судомойка, выплескивая грязную воду, вспугнула его, какъ вспугиваютъ вальдшнепа. Неудачливый агентъ вскочилъ и сталъ уходить, но въ окрестномъ лѣсу въ десяти мѣстахъ засѣдали дѣловыя комиссіи съѣзда. Уйти было трудно. Несчастный соглядатай быстро вернулся и вошелъ въ Народный домъ, стараясь притвориться членомъ съѣзда. Его тутъ же задержали и допросили. Благодаря заступничеству дамъ, допросъ велся безъ пристрастія и ему велѣли удалиться. Но черезъ десять минутъ ближайшая комиссія, мимо которой ему пришлось пройти, прислала его обратно подъ конвоемъ, какъ заново изловленнаго шпіона. Перья его были значительно потрепаны и шляпа-котелокъ изломана, какъ будто на ней сидѣли. Дамы опять заступились и упросили отпустить его, но съ тѣмъ же конечнымъ результатомъ. Волны учительскихъ комиссій упорно прибивали его обратно къ Народному дому, какъ утлую щепку, и каждый разъ въ болѣе растрепанномъ видѣ. Въ третій разъ его привели трое финскихъ рабочихъ, которые назвали себя пикетомъ красной гвардіи. Они обыскали его и нашли шпіонское свидѣтельство за подписомъ и печатью.

Тогда славянское легкомысліе уступило финской обстоятельности. Злополучнаго шпіона въ четвертый разъ приняли съ рукъ на руки и посадили на чердакъ. Въ видѣ стражи къ нему приставили двухъ молодыхъ эс-эровъ, которые безъ всякаго замедленія принялись угощать его поочередно проповѣдями. Въ четыре часа шпіону дали обѣдъ, но вмѣсто дессерта стали ему читать вслухъ «Трудовую Россію». На третьемъ столбцѣ несчастный плѣнникъ взмолился: «Отпустите меня, я все, что угодно, подпишу».

Но эс-эры были неумолимы. Шпіона продержали въ плѣну три дня и три ночи. Все это время его кормили скудно и поучали болѣе, чѣмъ обильно. Къ концу третьяго дня съѣздъ разъѣхался. Въ это время красная гвардія заявила въ свою очередь притязаніе на плѣнника.

— Это мы взяли, отдайте его намъ.

Но дамы настояли, чтобы отпустить его на волю.

Думаю, что политическая карьера этого не въ мѣру любознательнаго шпика во всякомъ случаѣ окончена.

Свѣдѣнія объ этомъ прискорбномъ выборгскомъ приключеніи заставляли и гельсингфорскихъ соглядатаевъ держаться осторожно.

Кромѣ казенныхъ русскихъ шпиковъ, было нѣсколько десятковъ финскихъ рабочихъ. Они держались во дворѣ и внутрь не заходили, чтобы не мѣшать совѣщанію. Крестьянамъ, проходившимъ мимо, они улыбались во весь ротъ, иногда подходили къ нимъ и пожимали имъ руки. Дальше разговоръ не шелъ, ибо не было общихъ словъ. Но было общее красное знамя, на которое указывали обѣ стороны и признавали его своимъ. Какой-то старикъ-извозчикъ привезъ съ вокзала одного мужичка съ артельными котомками и отказался взять плату.

На улицѣ къ делегатамъ подходили русскіе солдаты и матросы и сообщали вещи, странныя и почти несообразныя, даже въ наше несообразное время, о военныхъ кружкахъ и надеждахъ, о дерзкихъ и безсмысленныхъ мечтаніяхъ.

И, какъ будто въ довершеніе, всю ночь стоялъ бѣлый свѣтъ и можно было до утра читать газеты. Газеты говорили о митингахъ и разстрѣлахъ, о вѣрныхъ ожиданіяхъ кадетскаго министерства и объ офицерскомъ заговорѣ противъ Думы.

Делегаты привезли съ собой нѣсколько десятковъ сельскихъ приговоровъ. Всѣ приговоры были адресованы парламентской трудовой группѣ и говорили о борьбѣ за землю и волю, о народной поддержкѣ и готовности стоять до конца. Почти всѣ приговоры были нацарапаны кое-какъ, съ варварскими ошибками и странной терминологіей, но содержаніе ихъ тѣмъ ярче било въ глаза.

— Мы, жители села Плиски, Борзенскаго уѣзда, Черниговской губерніи, съ жаромъ выражаемъ, что крестьяне болѣе терпѣть не имѣютъ силъ и что все терпѣніе заключается въ государственной думѣ; но если же дума какъ-нибудь обойдетъ крестьянъ, то терпѣніе лопнетъ и обручъ отскочитъ, или, короче сказать, уже у той уздечки чиновничьей порвутся поводья и удила лопнутъ и вскочатъ крестьяне свободными людьми, и, никакія силы не удержатъ, ни пушки, ни пулеметы, и горе будетъ чиновникамъ-дармоѣдамъ и кулакамъ, а также черносотенцамъ, а истинно за то, что имутъ очи и не видятъ, уши имѣютъ и не слышатъ. Они даже забыли слова равноапостольнаго князя Владиміра, на котораго дружина жалилась за то, что даетъ простыя ложки ѣсть, не серебряныя. Благоразумный князь сказалъ: «Съ дружиною наживу серебро, а безъ дружины хоть не пробуй».

— И сейчасъ уже видно, гдѣ солнце восходитъ и гдѣ раки зимуютъ. Громко заявите, отъ имени крестьянъ, что полно правительству и его чиновникамъ криводушить, полно имъ кровь крестьянскую пить. Такъ выпили кровь, остались однѣ жилы и кости…

— Несправедливо, что 76 съ половиной милліоновъ крестьянскихъ душъ изнываютъ и бьются ради благополучія какихъ-то дармоѣдовъ-землевладѣльцевъ. Какъ ни разсуждай, такое устройство жизни несправедливо, неправильно, невыгодно для всего народа.

— По справедливости, самое первое и самое важное дѣло — благо всего русскаго народа, а при теперешнихъ русскихъ порядкахъ все государство устроено ради блага и ради счастья сытой шайки народныхъ обидчиковъ.

— Ловко они устроились: владѣютъ землей, не работая, собираютъ тамъ, гдѣ не сѣяли. Это не порядокъ.

— Иные говорятъ: «Мы нашу землю получили по наслѣдству». Другіе говорятъ: «Мы ее купили и къ тому же за свои кровныя денежки». Третьи говорятъ: «Наши помѣстья, молъ, отцы наши и дѣды своимъ трудомъ заработали».

— Вотъ еще какіе безгрѣшные, да чистые оказались. Всѣхъ такихъ чистыхъ господъ крестьяне должны спросить:

— Да вы-то сами надъ землей-матушкой своими руками работаете или нѣтъ?

— Нѣтъ, не работаемъ, — отвѣтятъ помѣщики, чистые господа.

— Не вашими ли руками земля-кормилица изъ дикой стала воздѣланною? Не ваши ли дѣды и отцы такъ ее обработали? — спросятъ крестьяне.

— Нѣтъ, не они, а мужики подневольные, мужики крѣпостные, мужики наемные, мужики арендаторы, — отвѣтятъ помѣщики.

— Вотъ и выходитъ такъ, что все мужики, да мужики, а вы-то сами при чемъ? — спросятъ крестьяне.

— Да, вѣдь, они, что слѣдуетъ, съ насъ получили давно.

— Знаемъ мы, что слѣдуетъ, — скажутъ на то крестьяне. — Почему же это вышло, что на ихъ долю пришлось меньше, чѣмъ на вашу? Больно вы хитрые становитесь, когда дѣло доходитъ до дѣлежа: работнику грошъ, а бездѣльнику рубль.

— Да вѣдь земля наша собственность, — скажутъ господа помѣщики.

— Вотъ оно что — собственность. Ловко сказано. А давно ли вы людьми торговали, людей на собакъ мѣняли и тоже говорили, что это ваша собственность?

— Трудъ вашъ не больно великъ, — чужое добро въ свой карманъ класть. Это и разбойники умѣютъ на большой дорогѣ. А по нашему такъ: чьими руками земля воздѣлана, тому должны принадлежать и ея плоды…

— Отъ трудовъ праведныхъ не наживешь палатъ каменныхъ. Помѣстье, купленное на деньги, все-таки помѣстье награбленное… А тому, кто самъ на землѣ работаетъ, тотъ, небось, смотри на дармоѣдовъ и облизывайся. Больно жирно будетъ.

— Кто жнетъ, гдѣ не сѣялъ, все равно отъ другихъ отнимаетъ. Съ чужого коня середь грязи долой!

— Просимъ передать наше письмо на разсмотрѣніе думы и удовлетворить наше требованіе, а то иначе — ничто не поможетъ.

— Въ чемъ и подписуемся села Плиски крестьяне и казаки…

Были среди делегатовъ архангельцы и вологжане, были полѣшуки-черниговцы.

— Наши крестьяне дики, разсказывали они, — живутъ въ лѣсу, на берегу Днѣпра, все равно — древляне.

Делегатъ изъ Сибири говорилъ о расправахъ Меллеръ-Закомельскаго и его карательныхъ отрядовъ. Кубанецъ разсказывалъ о дѣйствіяхъ урупскаго полка. Крестьянскій союзъ кормилъ урупцевъ двѣ недѣли. Сѣдлецкій делегатъ говорилъ:

— Мы — русскіе изъ Польши; нѣтъ нашей жизни гаже. Польскіе паны жмутъ изъ насъ масло, а петербургскіе начальники пускаютъ намъ кровь. Теперь наши попы стали просить начальство, чтобъ даровать намъ своихъ русскихъ депутатовъ въ думу. Мы тому рады, но мы стали выбирать по приходамъ, проводить хорошихъ людей, не поповскихъ прихвостней.

Делегатъ съ Вислы отъ польскаго крестьянскаго союза горько жаловался:

— Паны зажали намъ ротъ, они говорятъ вмѣсто насъ — не нужно хлопамъ земли. Считаютъ хлопа, какъ быдло, да еще глупое быдло. Но намъ землю нужно, какъ свѣтъ и воздухъ. Чѣмъ дышать безъ земли? Безъ нея помрешь — похорониться некуда…

— У васъ лучше, чѣмъ у насъ, — завидовалъ польскій делегатъ.

— У васъ равноправность. Хлопъ и учитель на одной скамьѣ сидятъ, одну рѣчь говорятъ. Не разберешь, кто крестьянинъ и кто ученый. Пріѣдемъ домой, станемъ нашимъ разсказывать: каково бы и намъ завести то же самое…

Рѣчи делегатовъ были весьма разнообразныя, терпкія, простонародныя, съ грубымъ остроуміемъ и даже съ крѣпкими словами.

— А про господъ-дворянство у насъ нехорошо говорятъ, извините пожалуйста — въ тысячи ихъ облагаютъ.

Другія рѣчи были уснащены иностранными словами съ неизмѣнной перестановкой удареній. Третьи, полныя огня, захватывали душу и увлекали все собраніе.

— Граждане, — говорилъ одинъ делегатъ, высокій, пожилой, съ бронзовымъ лицомъ и темнобурой шеей, въ складкахъ и трещинахъ, вродѣ древесной коры. — Пусть рухнетъ старое зданіе, хотя бы на наши головы, и воздвигнется на ономъ мѣстѣ новый и свѣтлый храмъ, залитый во всѣ углы краснымъ цементомъ. Не жаль крови, жаль нашего утѣсненія.

И онъ поднималъ къ небесамъ свои грубыя руки, твердыя, какъ дерево, одинаково сильныя для труда и удара.

Всѣ делегаты въ одинъ голосъ засвидѣтельствовали необычайный ростъ народнаго настроенія въ самыхъ глухихъ углахъ.

— У насъ крестьянскій союзъ самъ собой выросъ. Не онъ къ намъ пришелъ, а мы къ нему.

— Гдѣ прежде ораторовъ кольями били, нынче проходу не даютъ: «Поѣзжай къ намъ!»

— Чуваши народъ упорный, — говорилъ симбирскій делегатъ. — На митингахъ съ ума сходятъ. Станетъ предъ ораторомъ на колѣни, кричитъ: «Студенца, поѣзжай къ намъ, учи народъ, — никто не найдетъ».

Совѣщаніе вынесло много резолюцій. Большей частью онѣ говорили о поддержкѣ трудовой группы въ различныхъ направленіяхъ. — «Мы до конца пойдемъ. Головы свои подвержены отдать».

Трудовая группа въ свою очередь обѣщала содѣйствіе.

Запросъ по поводу преслѣдованій крестьянскаго союза, разбиравшійся въ четвергъ въ Государственной Думѣ, уже далъ поводъ ярко проявиться этому единству настроенія крестьянскаго союза и трудовой группы.

Май, 1906 г.

МУЖИКИ В ГОСУДАРСТВЕННОЙ ДУМѢ

ОЧЕРКИ

Очерки эти были написаны еще въ то время, когда въ Таврическомъ дворцѣ засѣдали народные представители и засыпали министровъ запросами, а министры старались давать имъ отвѣты.

Русскій народъ послалъ своихъ избранниковъ въ Государственную Думу, чтобы они вырвали у бюрократіи землю и волю и все это дали ему, избирателю.

Такая задача оказалась избранникамъ не подъ-силу. Свободу нельзя получить даже черезъ представителей, ее нужно брать собственными руками.

Мы, русскіе избиратели, повторяемъ этотъ афоризмъ много и часто, но успѣха не имѣемъ. Воля наша на томъ свѣтѣ. Землю намъ мѣряютъ три шага въ длину, да шагъ въ ширину. Но какъ бы то ни было, нужно бороться за свободу съ Думой и безъ Думы, съ выборами и безъ выборовъ. Выборы были первые, но не послѣдніе. Первая Дума коломъ, вторая соколомъ. Можетъ, у сокола и когти будутъ поострѣй. Первая Дума умерла, да здравствуетъ вторая Дума.

ВВЕДЕНІЕ

Они бродятъ стадами въ великолѣпныхъ залахъ Таврическаго дворца, попираютъ своими тяжелыми сапогами цѣнный дубовый паркетъ, безцеремонно, какъ завоеватели. Въ кулуарахъ во время перерывовъ они задѣваютъ своимъ неотесаннымъ плечомъ пышныя плечи разодѣтыхъ дамъ и позолоченныхъ камергеровъ. И во время засѣданій они выходятъ на трибуну увѣренно, какъ хозяева, и говорятъ съ министрами, прямо, безъ обиняковъ, хуже чѣмъ на «ты», и тычутъ имъ въ лицо своимъ корявымъ перстомъ и высчитываютъ на пальцахъ всѣ преступленія бюрократіи — прошедшія, настоящія и будущія…

Они склонны называть вещи ихъ собственными именами. Не дразните ихъ выше мѣры. Это — люди грубые. Чего добраго, засучатъ рукава и подадутъ сигналъ къ всенародной дракѣ.

Это — мужицкіе депутаты. Правительство непремѣнно желало имѣть настоящихъ мужиковъ, доподлинныхъ, не переодѣтыхъ, съ запахомъ пота и смазныхъ сапоговъ. «Ёнъ не выдастъ»…

Полюбуйтесь, господа генералы, — вотъ они — мужики. Больше, чѣмъ вамъ нужно. Настоящіе, не переодѣтые. Но пахнетъ отъ нихъ, кромѣ смазныхъ сапоговъ, еще «землей и волей». Ёнъ, дѣйствительно, не выдастъ.

Всякіе есть между ними. Огромные, съ полупудовыми кулаками и маленькіе, сухощавые, какъ-будто сжигаемые зноемъ требованій, принесенныхъ ими съ собою изъ деревенской глубины въ эту высокую залу. Есть бѣлые, русые, черные. Въ казинетовыхъ пиджакахъ, въ поддевкахъ и чемаркахъ; въ косовороткахъ и вышитыхъ «мережаныхъ» сорочкахъ; обмотанные казацкими поясами и туго затянутые кожаной подпругой шире, чѣмъ конская.

Есть даже въ сюртукахъ и бѣлыхъ воротничкахъ, — это тѣ, кого вы называете переодѣтыми. Они прошли школьную учёбу или самоучкой усвоили себѣ мудреную книжную науку.

У мужицкаго сына умъ не хуже, чѣмъ у вашихъ сіятельныхъ дѣтей. Онъ гложетъ сухую корку, ютится на чердакѣ и учится ночью по взятымъ взаймы книжкамъ. Своимъ умомъ онъ доходитъ до самой сути. Вы называли этихъ крестьянскихъ самоучекъ агитаторами, подстрекателями. Но народъ призналъ ихъ своими и съ громкими кликами и клятвами о поддержкѣ прислалъ ихъ сюда добывать землю и права.

Знаете-ли вы факты изъ выборной практики, гг. министры?

Балашовскіе крестьянскіе выборщики пріѣхали въ Саратовъ со строгимъ наказомъ — выбрать учителя Аникина, — изъ чужого, Петровскаго уѣзда; Вольскіе мѣщане выписали изъ Петербурга самоучку Жилкина, газетчика и писателя.

А вотъ вамъ Лаврентьевъ — казанскій учитель. Бѣдный крестьянскій сынъ, онъ ходитъ въ поддевкѣ и въ высокихъ сапогахъ. Руки у него грубыя, въ мозоляхъ. Куда прикажете приписать его, къ интеллигентамъ или къ мужикамъ?

Все смѣшалось въ этомъ фантастическомъ залѣ, — мужики, горожане, профессора, газетчики.

Здѣсь нѣтъ сословій, есть лучшіе, излюбленные люди русской земли, которыхъ прислалъ русскій народъ, — его величество стомилліонный русскій народъ, — создать для себя новые справедливые законы.

Запомните это, господинъ Гурко, товарищъ министра, и больше не пытайтесь взывать здѣсь къ сословной розни. Въ этомъ высокомъ залѣ — не мѣсто провокаціи. Зачѣмъ вы призываете русскихъ крестьянъ трепетать передъ соціалистами, уравнителями земли? Сами трепещите, если вамъ это нравится. Въ чемъ вашъ земельный проектъ, господинъ товарищъ министра? Надѣлить крестьянъ землею изъ ихъ собственной надѣльной земли?

О, великій магъ и волшебникъ! Вы готовы налить сто стакановъ изъ одной и той же неистощимой бутылки!.. Профессоръ Герценштейнъ не даромъ указалъ вамъ, что даже у самаго темнаго мужика есть чутье. Онъ знаетъ, гдѣ пахнетъ землею и гдѣ не пахнетъ.

Все смѣшалось въ этомъ фантастическомъ залѣ. Самые темные мужики внезапно становятся сознательными. Въ пылу политической борьбы всѣ черные раки становятся красными, какъ обваренные кипяткомъ. Смирные домашніе гуси превращаются въ дикихъ, крылатыхъ и крикливыхъ.

Весна, журавли прилетѣли. Лебеди-трубачи громко зовутъ къ полету и борьбѣ.

Господинъ Горемыкинъ, вы, кажется, хотите предложить перемиріе и компромиссъ?

Что предлагаете вы? Отмѣну паспортной системы и прачешную при юрьевскомъ университетѣ. И чтобъ графъ Гейденъ, сей благородный старецъ, занялъ постъ министра почтъ и телеграфовъ? Мало, господинъ Горемыкинъ. Этотъ нумеръ не пройдетъ.

Или еще новый проектъ? Думское министерство — Стаховичъ, Способный, Ерогинъ и компанія? Сколько ихъ, этихъ голосующихъ противъ? Какъ разъ двѣнадцать, хватитъ на всѣ посты. Возьмите ихъ себѣ, — они ваши. Переведите ихъ изъ Думы въ Государственный Совѣтъ и платите имъ по четвертной въ сутки, какъ было обѣщано на казенной «живопырнѣ». Они Россіи не нужны такъ-же, какъ и вы сами.

А знаете-ли вы, господинъ премьеръ-министръ, что происходитъ тамъ, въ глубинѣ Россіи?

Тамъ происходятъ «сходбища между селъ», — крестьянскіе митинги. Оттуда присылаются телеграммы: «Мы, крестьяне пяти селъ, собравшись на митингъ, имѣли сужденіе о государственныхъ дѣлахъ… Выражаемъ негодованіе правительству, упорно не желающему удовлетворить народныя требованія земли, воли и правъ. Мужайтесь, будьте тверды. Ваши требованія гарантируемъ жизнью».

Вѣрите-ли вы этимъ обѣщаніямъ, г. премьеръ-министръ?

Я вѣрю, — со времени 9-го января, 17-го октября и 8-го декабря.

Между прочимъ, обратите вниманіе, — сказано: жизнью, а не сказано: чьею. Не лучше ли вамъ за добра-ума покинуть свои мѣста?

Господа Горемыкины и господа Способные, уйдите и очистите мѣсто другимъ, способнѣйшимъ.

I.

Засѣданіе еще не открыто и жизнь Думы сосредоточивается въ переднемъ овальномъ залѣ. Залъ огромный и великолѣпный, устроенный съ чисто-царской роскошью. Бѣлые лѣпные потолки, окна, высокія во всю стѣну, какъ въ готическомъ храмѣ. Когда-то въ этомъ дворцѣ устраивались ночные балы, и окна были закрыты и группы раззолоченныхъ придворныхъ при восковыхъ свѣчахъ медленно двигались въ чинномъ менуэтѣ.

Теперь окна широко открыты, и все залито свѣтомъ, и старый екатерининскій залъ какъ-будто помолодѣлъ и наполнился новымъ воздухомъ. Снаружи, изъ сада пахнетъ зеленью и весной. И въ этотъ ясный майскій полдень здѣсь чувствуешь себя легко и свободно, какъ подъ открытымъ небомъ, и, вмѣсто придворныхъ, по дубовому паркету безцеремонно расхаживаютъ люди въ поддевкахъ и нанковыхъ пиджакахъ, — новые строители русской земли.

Есть, впрочемъ, и придворные. Сегодня въ виду важности вопросовъ, подлежащихъ обсужденію, пришли всѣ министры и другіе высшіе чины.

Вонъ, стоитъ у колонны извѣстный генералъ-патроновержецъ изъ династіи наслѣдственныхъ полицеймейстеровъ, Дмитрій Треповъ. Сюда онъ явился безъ стражи и перуновъ и къ нему можно подойти поближе.

Большой, очень большой человѣкъ, по крайней мѣрѣ, физически. Онъ на двѣ головы выше своихъ собесѣдниковъ. Лицо у него крупное, щеки отсвѣчиваютъ бронзовымъ лакомъ, глаза большіе, спокойные, слегка налитые кровью. Фигура — совсѣмъ ассирійскій завоеватель Ассурбанипалъ II, только переодѣть его изъ мундира въ хламиду и дать въ руки отточенную кавалерійскую шашку. Это типъ изъ древней исторіи. Навѣрное, онъ до сихъ поръ собственноручно скальпируетъ плѣнныхъ.

Однако, неужели они всѣ такіе большіе? Нѣтъ, благодаря Бога, не всѣ. Вотъ проходитъ мимо маленькій мирный старичекъ, сухопутный распорядитель всѣхъ плѣнныхъ и подводныхъ флотовъ. Мнѣ вспоминается смѣшная каррикатура, на которой онъ изображенъ послѣ Кронштадта, Севастополя и Владивостока, — «безъ портовъ».

Ассиріецъ вызываетъ сенсацію. Группа крестьянъ разсматриваетъ его издали и значительно перешептывается. Три дня тому назадъ такую же сенсацію вызвали во время пріема во дворцѣ новѣйшіе сіамскіе близнецы, Витте-Дурново. Наивные деревенскіе депутаты громкимъ шепотомъ спрашивали: «А которая изъ ихъ Дурнова?» — и показывали пальцами.

Впрочемъ, ассирійскій военачальникъ чувствуетъ себя превосходно. Очевидно, его пищевареніе въ полномъ порядкѣ. Онъ поглядываетъ на публику и спокойно усмѣхается.

Мимо пробѣгаетъ милѣйшій Н. А. Гредескулъ, маленькій, нервный, весь брызжущій энергіей. Николай Андреевичъ тоже чувствуетъ себя не хуже ассирійскаго начальника. Онъ пріѣхалъ въ Петербургъ изъ Харькова, черезъ Архангельскъ, и по этому поводу онъ полонъ вѣры въ будущее. «Я, знаете, сталъ совсѣмъ оптимистомъ», говоритъ онъ мнѣ на ходу. «Мнѣ кажется, теперь народъ побѣдилъ»…

Важно и мягко проплываетъ Столыпинъ, саратовскій губернаторъ, нынѣ министръ внутреннихъ дѣлъ. Въ томъ же направленіи, но нѣсколько поодаль проходитъ С. В. Аникинъ, депутатъ саратовскихъ крестьянъ. Оба косятся другъ на друга, но не говорятъ ни слова. А между тѣмъ это старые знакомцы. Аникинъ былъ два года «на замѣчаніи», еще два года «на дурномъ счету», а послѣдніе полгода, въ виду дарованія свободъ, даже прямо въ бѣгахъ, на нелегальномъ положеніи.

— А теперь, молъ, иду мимо гоголемъ и въ усъ себѣ не дую… — Что думаетъ Столыпинъ въ эту минуту — я не знаю. Быть можетъ, вспоминаетъ характеристику депутатовъ изъ устъ премьера: «Добрая треть этихъ людей просится на висѣлицу».

Во всѣхъ группахъ слышится оживленный говоръ. Въ Вязникахъ полиція разстрѣляла толпу. Въ Вологдѣ сожгли Народный домъ. Въ Могилевской губерніи избили, разграбили, разстрѣляли.

— Въ Петровскомъ уѣздѣ, — разсказываетъ мнѣ другой саратовскій депутатъ, — въ селѣ Тугускѣ, стражники и казаки разстрѣляли 28 человѣкъ, положили на подводы и повезли въ городъ Петровскъ. Они свалили трупы у тюремной ограды, привязали лошадей и поставили часовыхъ. Дня черезъ три лошади издохли съ голоду и легли рядомъ съ трупами.

— А у насъ ничего не было, — неожиданно возражаетъ стоящій рядомъ крестьянинъ. — Ни ареста, никакого карасельства. Все тихо, мирно.

— Господи, да откуда вы? — съ удивленіемъ восклицаютъ сосѣди.

— Я олонецкой, — объясняетъ депутатъ съ сильнымъ выговоромъ на о.

Въ голосѣ его звучитъ недовѣріе къ чужимъ несчастіямъ.

Слушатели высказываютъ возмущеніе.

— Вы развѣ не слыхали, что надъ Россіей дѣлаютъ? — спрашиваютъ съ разныхъ сторонъ. — Весь народъ передрали.

— У насъ тихо, мирно, — стоитъ на своемъ олончанинъ.

— У меня у самого два ребра сломали, — негодуетъ рабочій, сухой и жилистый, съ виду скорѣе способный переломать ребра у другихъ.

— У насъ никого не бито, — возражаетъ олончанинъ.

Огромная пестро-изсѣченная Россія!.. Несмотря на усиленную дѣятельность попечительнаго начальства, еще остались углы, гдѣ не было карательства, гдѣ никого не бито!.. Во-истину, велика Федора.

Въ центрѣ залы небольшой народный митингъ. Нѣсколько депутатовъ спорятъ. Со всѣхъ сторонъ торопливо сходится толпа, какъ на уличномъ перекресткѣ во время «происшествія». Составъ толпы смѣшанный: мужики, господа, барышни. Есть даже одинъ или два вездѣсущихъ студента. Неизвѣстно, откуда они взялись, — свалились съ неба или влѣзли въ замочную скважину.

Споръ идетъ на ту же постоянную тему, что прежде всего: земля или воля.

— А по-нашему земля пуще, — доказываетъ мужикъ, съ широкой русой бородой и въ сапогахъ бутылкой. — Мы землей голодуемъ. У насъ по деревнѣ говорятъ:

— Голодное брюхо къ ученью глухо. Прежде брюхо натолкай, а потомъ учи.

— Ну, что съ вашей земли? — возражаетъ рабочій, высокій, рыжій и злой, съ лицомъ энергическимъ и узкимъ, какъ топоръ.

— Безъ воли и землю не ухватишь. Придутъ войска, землю отнимутъ, высѣкутъ, посадятъ, свѣта не взвидишь, вотъ и земля.

— Намъ безъ земли — зарѣзъ, — настаиваетъ крестьянскій депутатъ.

— А мы за волю дадимъ горло перерѣзать, — возражаетъ рабочій пылко и мрачно.

— Сами перерѣжемъ, — поправляетъ сосѣдъ.

— И земля и воля, — примирительно напоминаетъ грузный бородатый мужчина, — все вмѣстѣ.

Въ общемъ, и публика и споръ очень напоминаютъ засѣданія Крестьянскаго Союза.

Два интеллигента тоже завели споръ о землѣ и волѣ. Оба они кадеты, но точки зрѣнія у нихъ разныя.

— Какъ же возможно провести земельную реформу безъ утвержденія свободъ? — говоритъ одинъ. — И населеніе понимаетъ.

— Понимаетъ, да не совсѣмъ, — возражаетъ другой, — не то бы не держался старый строй. А вы дайте населенію вмѣсто теоретическаго поученія — наглядный урокъ фактами.

— Вы хотите земли? Вотъ вамъ земля казенная и удѣльная, монастырская и частновладѣльческая. Такія-то условія выкупа государствомъ. Такія-то условія передачи земли въ руки трудового крестьянства.

— Теперь попробуйте взять эту землю! Нельзя, не даютъ, предпочитаютъ разогнать Думу и править попрежнему.

— Стало быть, безъ свободы и народовластія нельзя добыть и земли.

— Вотъ вамъ урокъ…

Рядомъ говорятъ объ амнистіи.

— Слышали министерскій проектъ? — спрашиваетъ высокій депутатъ съ умнымъ насмѣшливымъ лицомъ.

— Какой? — слушатели сдвигаются ближе.

— Дать широкую амнистію всѣмъ политическимъ преступникамъ, кромѣ трехъ категорій: 1) всѣ, сосланные въ Сибирь; 2) привлеченные къ суду; 3) подвергнутые тюремному заключенію…

Слушатели смѣются.

— Нечего имъ ходить по край воды, — негодуетъ одинъ, — какъ купальщику кругомъ озера. Купаться не хочется, лѣзть надо. Пора имъ спуститься въ эту холодную ванну…

— А то-жъ! — поддерживаетъ грузный полтавскій казакъ, въ длинномъ кафтанѣ, обмотанномъ цвѣтнымъ поясомъ, какъ будто прямо выскочившій изъ гоголевской сорочинской ярмарки: — Оно и по-нашему такъ. Одинъ кумъ тонетъ, другой кумъ смотритъ, кумъ куму говоритъ: — «Не тратьте, куме, силы, спущайтесь на дно!»

Раздается звонокъ, возвѣщающій о началѣ засѣданія. Разговоры прекращаются, кулуары быстро пустѣютъ.

Интересъ къ засѣданіямъ слишкомъ великъ и новъ, чтобы кто-нибудь пожелалъ пропустить даже начало. Въ овальномъ залѣ не осталось ни одного человѣка. Можно подумать, что Таврическій дворецъ пустъ попрежнему.

* * *

Засѣданіе открыто. Депутаты расположились на скамьяхъ разбросанными группами. Только кадеты образуютъ болѣе сплоченное ядро. Они помѣстились на крайней лѣвой. Сѣсть лѣвѣе ихъ нельзя, развѣ лѣпиться на стѣну. Но вперемежку съ ними усѣлись многіе представители трудовой группы. Ядро трудовой группы собралось на верхнихъ скамьяхъ, какъ зачатокъ русской «Горы».

Вотъ крупная фигура Пустовойтова, слонобразный Шельгорнъ, огромный и страшный, съ шрамомъ поперекъ лица, и рядомъ съ нимъ Ульяновъ, маленькій, кроткій, задумчивый, мухи не обидитъ, — по опредѣленію своихъ товарищей. Ему, однако, пришлось съѣздить въ Тюмень, а ужъ оттуда въ Петербургъ. Дальше Жилкинъ, высокій, спокойный, рябой. У Жилкина бываютъ приступы краснорѣчія, искренняго и простого, которое исходитъ изъ сердца и потому достигаетъ до сердца слушателей. Недаромъ, Іудушка изъ «Новаго Времени» уже успѣлъ забѣжать впередъ и съ характерной льстивой грубостью отмѣтить молодого растущаго оратора изъ крестьянской группы.

Вотъ Аникинъ, неразговорчивый, всегда чѣмъ-то озабоченный.

Онъ разгарается медленно, но пламя, которое онъ даетъ, горитъ ярко. И звукъ его голоса высокій, подмывающій, какъ труба.

На переднихъ скамьяхъ — депутаты разныхъ партій.

Вотъ монументальная фигура Максима Ковалевскаго. Мнѣ вспоминается Америка, Мамонтова пещера, узкій лазъ въ одномъ изъ ходовъ съ многозначительной кличкой: горе толстыхъ людей.

По разсказамъ проводника, Максимъ Максимовичъ хватилъ горя въ этомъ тѣсномъ лазу.

Рядомъ съ нимъ — Назаренко, изъ Харькова, съ лицомъ нервнымъ и злымъ, какъ у ловчей птицы, съ тонко-очерченными ноздрями прямого, красиваго носа, истый потомокъ какого-нибудь запорожскаго «лыцаря», переселенца на Слободскую Украйну.

Въ группѣ поляковъ бѣлѣютъ пестрые кафтаны крестьянскихъ представителей. Позавчера я видѣлъ ихъ въ клубѣ трудовой группы. Они приходили брататься съ русскими крестьянами. Но, увы, они принесли для общаго сужденія только одно свое національное горе. — Намъ жить нельзя, — жаловался одинъ. — Насъ искореняютъ. Я положилъ палецъ на крестъ моего Спасителя и клялся: пусть я пропаду. Иду за свой народъ.

— Въ этомъ мы согласны, — успокаивали его русскіе крестьянскіе депутаты. — Но вы скажите намъ свои мысли насчетъ земли.

— Мы и насчетъ земли такъ само, какъ вы, — говорилъ польскій крестьянинъ. — Напримѣръ, въ моей губерніи есть майоратъ Милютина, то его надо отобрать и раздѣлить польскому люду. Это — польская земля.

— Зачѣмъ одного Милютина? — возражали русскіе. — У васъ есть тамъ свои графы, Замойскіе, Потоцкіе… А съ ихъ землями какъ?

— Съ тѣми землями также рѣшить, — выпалилъ полякъ, какъ будто съ разгону, но тотчасъ же осѣкся и перемѣнилъ тонъ.

— Я этого не знаю, — объяснилъ онъ, — я человѣкъ не письменный. У насъ въ комитетѣ есть своя программа. Тамъ могутъ объяснить…

Увы, представители польскаго комитета выступали сегодня съ оговорками насчетъ земли. — Польскій крестьянинъ относится къ землѣ иначе. О землѣ пусть рѣшитъ варшавскій сеймъ.

А графъ Потоцкій собирался даже доказать Государственной Думѣ «съ цифрами въ рукахъ», что новое надѣленіе невыгодно самому крестьянину. Впрочемъ, разговоры въ крестьянскомъ клубѣ уже подѣйствовали развращающе на польскаго мужика.

— Мы устроимъ польскій сеймъ на общемъ выборномъ правѣ, — заявилъ онъ. — Тогда мы этихъ графовъ ототремъ въ сторону и двинемъ впередъ дѣтей бѣднаго народа.

Крестьянскій клубъ — это такой загонъ, гдѣ домашніе гуси быстро превращаются въ дикихъ. Быть можетъ, и польскія залетныя птицы не составятъ исключенія.

Начинаются депутатскія рѣчи. Надо отдать справедливость Муромцеву и всѣмъ кадетамъ, — они налаживаютъ думскую организацію исподволь, не торопясь, съ чувствомъ, съ толкомъ и съ разстановкой, не наспѣхъ, а видно на сто лѣтъ. Трудовые члены думаютъ иначе, особенно рабочіе.

— Мы не жить сюда пришли, — сказалъ мнѣ депутатъ Смирновъ, — а только дорожку торить.

Какъ бы то ни было, въ Думѣ все катится, какъ на рессорахъ.

Чиновники — воплощенная вѣжливость. Унтера съ медалями пылаютъ исполнительностью и готовы устремиться впередъ по первому знаку каждой поддевки или свитки депутатскаго званія.

Чуть заговорятъ съ каѳедры, — барышни-стенографистки уже засновали въ проходѣ, быстрыя, безшумныя и опрятныя, какъ пчелки въ ульѣ. Глядишь, — черезъ четверть часа на стѣнѣ уже вывѣшенъ печатный бюллетень. Только буфетъ не соотвѣтствуетъ призванію, и три четверти депутатовъ жалуются на высокія цѣны…

Уже три часа идетъ обсужденіе временныхъ правилъ о прекращеніи преніи. Дума ропщетъ. Лѣвые кадеты и «трудовые» члены объединены однимъ и тѣмъ же настроеніемъ; они хотятъ итти впередъ, не заботясь о формальностяхъ.

Но предсѣдатель неумолимъ и думская комиссія тоже.

Ухъ, слава Богу, конецъ. Всѣ пункты приняты.

Примѣнить ихъ пришлось очень скоро, ибо ерогинская команда пытается устроить обструкцію и требуетъ отложить засѣданіе.

Ораторомъ выступаетъ московскій депутатъ Ильинъ, типичный волостной старшина, въ черномъ кафтанѣ, съ длинной черной, какъ будто подклеенной, бородой.

Ильинъ говоритъ по бумажкѣ, часто запинается, дѣлаетъ паузы и напряженно разсматриваетъ свою запись. Кто составилъ эту запись? Не тотъ же ли Ерогинъ?

— Когда меня произвели въ члены Государственной Думы… — говоритъ Ильинъ.

Дума смѣется.

— Мы — малограмотные, малообдуманные люди, — говоритъ Ильинъ, — дайте намъ сроку обсудить проектъ.

Плохіе аргументы для активнаго воздѣйствія на законодательное собраніе!

— Взялся за плугъ, не оглядывайся, — возражаетъ полтавскій депутатъ. — А не обдумалъ, то вертайся домой.

При дѣйствіи временныхъ правилъ пренія прекращены и отсрочка отвергнута.

Докладчикъ второй комиссіи читаетъ проектъ адреса въ отвѣтъ на тронную рѣчь.

Министры сидятъ и слушаютъ. Родичевъ уже на каѳедрѣ и произноситъ длинную рѣчь. Главное орудіе Родичева — это голосъ, громкій, боевой, задѣвающій за живое. Жесты Родичева широки, но разсчитаны. Онъ дѣлаетъ удачныя паузы и имѣетъ въ запасѣ эффектный конецъ.

Родичевъ, подражая герцогу Ларошфуко во французскомъ учредительномъ собраніи, громитъ подгнившіе сословные устои, отрекается отъ дворянскихъ привилегій. Къ сожалѣнію, рѣчь его обращена къ правой, онъ бичуетъ ее и говоритъ интеллигентнымъ языкомъ. Лучше бы ему обращаться къ крестьянамъ на верхнихъ скамьяхъ и говорить проще и понятнѣе.

Ораторы смѣняютъ другъ друга.

На каѳедру выходитъ Жилкинъ.

Манера Жилкина — прямая противоположность Родичеву. Голосъ у него низкій, паузы неровныя. Онъ часто не знаетъ, что дѣлать съ своими длинными руками.

Но рѣчь Жилкина производитъ глубокое впечатлѣніе. «Товарищи-крестьяне и рабочіе! Вспомните самое важное — нужно сказать общее слово отъ всѣхъ, если не полнымъ голосомъ и не отъ всего сердца, то все-таки единодушно, представить правду, хотя и полуприкрытую. Въ этомъ словѣ — только часть нашего гнѣва. Сегодня намъ всѣмъ экзаменъ. Здѣсь собрались люди различныхъ классовъ, имѣющіе достатокъ и неимѣющіе. Многіе при лучшихъ намѣреніяхъ не могутъ безслѣдно вычеркнуть прошлое, прочувствовать всю полноту страданій, испытанныхъ низшими классами. И вотъ одни изъ этихъ людей будутъ увлекать насъ въ высоту, другіе станутъ тащить внизъ, въ трясину. Адресъ нашъ представляетъ среднюю высоту».

Пренія затягиваются. Екатеринославскій адвокатъ Способный тоже выступаетъ съ рѣчью. У этого человѣка есть мужество.

— Я противъ отмѣны смертной казни, — говоритъ онъ, — когда крутомъ столько убійствъ, ѣдятъ же люди ростбифъ, давятъ капустныхъ червяковъ…

— Довольно! — протестуетъ Дума. Предсѣдатель звонитъ въ колокольчикъ и призываетъ къ порядку.

— Вы хотите дать рабочимъ свободу стачекъ, — продолжаетъ Способный. — Но всему свѣту извѣстно, что стачки всего разорительнѣе для самихъ же рабочихъ…

Дума волнуется. Лѣвыя скамьи чихаютъ. Наверху кто-то кашляетъ суровымъ, густымъ, угрожающимъ басомъ: — Хм, хм!..

— Поставьте рабочихъ въ такія условія, чтобы они не нуждались въ забастовкахъ, — заканчиваетъ Способный не безъ паѳоса и сходитъ съ каѳедры.

Нѣкоторые депутаты поднимаются съ мѣста и выходятъ вонъ. Въ кулуарахъ опять собрались группы.

Рабочіе глубоко возмущены рѣчью Способнаго.

— Что онъ предлагаетъ? — негодуетъ екатеринославскій депутатъ, землякъ Способнаго. — Поставить рабочихъ въ такія условія… Какія условія? Рабочую плату нормировать до двухъ рублей? Понравится ему? Ахъ, онъ…

— А чихать и кашлять не надо, — замѣчаетъ его сосѣдъ. — Лучше, когда такія рѣчи, подняться и уйти всѣмъ вмѣстѣ. Пусть говоритъ передъ пустыми скамьями.

Депутаты вернулись на мѣста. Пренія затягиваются. Но уходить никто не хочетъ. Новые законодатели готовы работать на всѣ десять цѣлковыхъ. Еще недавно иные крестьяне предлагали начинать съ девяти часовъ утра. Одинъ подолянинъ предложилъ даже начать «со солнечкомъ».

И въ эту недѣлю Государственная Дума отбываетъ вмѣсто законнаго восьмичасового, долгій и страдный одинадцатичасовой рабочій день.

II.

Всѣ депутаты сидятъ на мѣстахъ.

Слѣва отъ каѳедры Государственный Совѣтъ занялъ свои тридцать креселъ. Справа въ переднемъ ряду сидятъ министры, а въ заднемъ ихъ товарищи почти въ полномъ составѣ. Ложи для публики биткомъ набиты. Даже въ царской ложѣ есть посѣтители. Сегодня политическая «премьера», великое зрѣлище первой парламентской битвы.

И въ роли главнаго актера — премьеръ-министръ.

Дума молчитъ и ждетъ. Изрѣдка по скамейкамъ какъ будто пробѣгаетъ волна. Въ залѣ тихо, напряженно и неспокойно. Сегодня Дума собирается взять реваншъ за двѣ недѣли вынужденнаго бездѣйствія, колебаній, отсрочекъ и неожиданныхъ препонъ. Вмѣсто закулисныхъ призраковъ и исходящихъ бумагъ за номеромъ, она будетъ имѣть дѣло съ настоящими, живыми министрами. Она собирается испробовать на нихъ свои молодые когти и растерзать ихъ… на словахъ.

Въ ложѣ журналистовъ насъ шестьдесятъ человѣкъ. Я стою въ неустойчивомъ равновѣсіи на закраинѣ ступеньки, но сосѣди стиснули меня со всѣхъ сторонъ и не даютъ мнѣ упасть.

Два часа тридцать минутъ. Горемыкинъ выходитъ на трибуну и начинаетъ читать декларацію. У него пышныя сѣдыя баки и толстая шея. Читаетъ онъ глухимъ голосомъ, и въ горлѣ у него сохнетъ. Три раза онъ наливаетъ себѣ воды изъ графина, и когда онъ поднимаетъ стаканъ, рука его дрожитъ. Впрочемъ, постепенно голосъ его крѣпнетъ и пріобрѣтаетъ особую тяжелую выразительность. Весь онъ похожъ на стараго школьнаго учителя. Вотъ онъ читаетъ Думѣ урокъ о томъ, что есть частная собственность, и въ тактъ чтенію слегка покачиваетъ головой. Зачѣмъ здѣсь нѣтъ Сергѣя Юльевича Витте? Онъ разсказалъ бы анекдотъ о Ротшильдѣ и коммунистахъ, старый нѣмецкій анекдотъ времени нашихъ бабушекъ.

Изложеніе Горемыкина слишкомъ сухо и безцвѣтно.

Однако мы стараемся не проронить ли слова. — Ничего никому не дамъ. Требованіе безусловно недопустимое. Разложеніе основъ государственности, подтачиваніе жизненныхъ силъ отечества…

Ни воли, ни земли, ни амнистіи.

Однимъ словомъ все то самое, о чемъ мы прочитали наканунѣ въ «Странѣ».

У меня начинаетъ сосать подъ ложечкой. Во-первыхъ, въ ближайшемъ будущемъ мнѣ предстоятъ два политическихъ процесса и безъ амнистіи мнѣ придется солоно. Во-вторыхъ, вчера вечеромъ я держалъ пари, что «Страна» перепутала, и что незачѣмъ первому министру выступать съ такою деклараціей предъ такой Думой… И пари проиграно.

Послѣдній отказъ, послѣдній пунктъ «дѣловой программы».

— Уничтоженіе общины и преобразованіе крѣпостныхъ пошлинъ. Декларація окончена, и министръ сходитъ съ каѳедры.

Будетъ-ли перерывъ? Нѣтъ, не будетъ. Дума готова къ отвѣту.

Все заранѣе условлено и расписано по ролямъ. Кадеты и трудовая группа вступили въ соглашеніе. Они выпустятъ по три оратора съ каждой стороны. Всѣ рѣчи должны кончаться однимъ и тѣмъ же заключительнымъ аккордомъ: выраженіе недовѣрія министерству и требованіе его выхода въ отставку.

Набоковъ выходитъ первымъ. Онъ говоритъ вѣско, зло и спокойно.

— По вопросу объ амнистіи мы отрицаемъ возможность всякаго посредническаго голоса между нами и верховной властью.

— Въ тонѣ министерства мы усматриваемъ вызовъ, и тотъ вызовъ мы принимаемъ.

— Съ точки зрѣнія народнаго представительства мы можемъ сказать только одно: исполнительная власть да покорится власти законодательной.

Въ самомъ дѣлѣ, отъ лица какой власти говорилъ Горемыкинъ?

Законодательная власть принадлежитъ Думѣ, Государственному Совѣту и монарху. Положимъ такъ. Исполнительная власть принадлежитъ монарху. Очень хорошо. Но первый министръ говорилъ не отъ лица монарха. Онъ говорилъ отъ явнаго лица бюрократіи и тайнаго лица придворной камарильи. Но даже наша «медвѣжья конституція въ рамкахъ основныхъ законовъ» не знаетъ такихъ законодательныхъ инстанцій, какъ Звѣздная Палата. Горемыкинъ, видимо, слишкомъ неопытенъ и черезчуръ откровененъ.

Громъ продолжительныхъ рукоплесканій. Набоковъ кончилъ. Длинная фигура Родичева поднимается по ступенькамъ. Онъ повернулся лицомъ къ министерской скамьѣ. Я вижу, какъ Горемыкинъ слегка откинулся назадъ и прикрылъ рукою глаза. Въ глазахъ Родичева сверкаетъ жестокое веселье. Всю свою жизнь онъ ждалъ этой минуты. Помню, лѣтъ восемь тому назадъ мнѣ пришлось слышать одно изъ его характерныхъ заявленій: «Они думаютъ: за ними верхъ. Нѣтъ. Я буду жить такъ долго, что дождусь увидѣть, какъ они полетятъ съ своего мѣста внизъ головой». Онъ жилъ и ждалъ… спокойно ждалъ.

Теперь онъ дожилъ. Жесткіе усы Родичева слегка топорщатся. Весь онъ похожъ на большого кота передъ неосторожной птицей. Онъ дѣлаетъ остановки и, видимо, подбираетъ слова похлеще и поувѣсистѣе… Временами онъ выбрасываетъ впередъ правую руку, длинную, предлинную. Съ моего мѣста мнѣ кажется, что она достаетъ до скамей на правой сторонѣ и задѣваетъ кого-то по лицу своимъ обличительнымъ перстомъ.

— Въ совѣсти государственныхъ людей нынѣшняго правительства не написано сознанія отвѣтственности.

— Военное положеніе — средство, годное для управленія дураковъ (цитата изъ Кавура).

— Отъ одного изъ носителей власти я слышалъ много лѣтъ тому назадъ, что отвѣтственность властей передъ закономъ — это просто глупость. Эту глупость сегодня я слышалъ съ трибуны изъ устъ министра (опять «дураки»).

— Министры, совѣсть ваша (опять совѣсть) вамъ подсказываетъ, что вы должны уйти…

Аникинъ вноситъ въ пренія новую ноту, аграрную, крестьянскую, страшно понятную для любого темнаго простолюдина.

— Правительство заботится о насъ, крестьянахъ. Три четверти русскихъ тюремъ наполнены крестьянами. Груды труповъ и переломанныхъ костей, которыми усѣяна страна, это крестьянскія кости. Вотъ эта забота.

— Вы охраняете собственность? У меня есть документъ, въ которомъ разсказано, какъ земскіе начальники угрожаютъ цѣлымъ волостнымъ сходамъ: «Если сгоритъ хоть одинъ помѣщикъ, мы подожжемъ всѣ ваши деревни». Вотъ охраненіе крестьянской собственности.

— Вы предлагаете намъ переселеніе въ сибирскія степи. Мы бы предложили переселиться туда вамъ самимъ, кому скоро нечего будетъ дѣлать въ Россіи. Можете разводить тамъ на досугѣ капусту…

— Требуемъ земли, требуемъ правъ, требуемъ воли. Такое министерство не можетъ быть терпимо. Или мы, или они…

Ледницкій говоритъ отъ имени отдѣльныхъ національностей.

— Легкомысленныя руки два года разжигаютъ огромный пожаръ. Пусть опомнятся раздувающіе уголья. На нихъ лежитъ отвѣтственность за опустошеніе стихіи. Разбушевавшись, она снесетъ долой и насъ самихъ, и все, что дорого каждому честному человѣку.

— Представители всѣхъ національностей объединились съ русскимъ народомъ для общаго дѣла, которому всѣ служатъ. Рука объ руку съ нимъ они надѣются дойти до лучшаго будущаго.

Боже, какая баня. Рыжковъ, Аладьинъ, Кокошкинъ…

Аладьинъ задаетъ министрамъ словесную шараду: — Какое слово, примѣнимое къ вашимъ поступкамъ, выразительнѣе «смѣлости» и начинается съ буквы «н?..»

Кокошкинъ совѣтуетъ напечатать декларацію министерства фельетономъ въ «Московскихъ Вѣдомостяхъ».

Объявляется короткій перерывъ. Овальный передній залъ почти мгновенно наполняется депутатами и публикой. По случаю великаго зрѣлища сегодня публика смѣшанная. Рядомъ съ пиджаками и цвѣтными рубахами расхаживаютъ камергеры, расшитые сзади, офицеры и барышни, одинаково затянутые въ рюмочку, даже ливрейные лакеи съ чьими-то собольими накидками на правой рукѣ.

Въ разныхъ концахъ шумъ, говоръ, лихорадочное оживленіе.

— Нѣтъ, зачѣмъ они сюда полѣзли?

— Такъ, вѣдь, они не понимаютъ.

— Какъ не понимаютъ? Что они думали, депутаты имъ благодарственный адресъ поднесутъ? — «Господа Минъ, Алихановъ и вся компанія! Я благодарю васъ за то, что вы меня посадили въ тюрьму, а я за то, что вы застрѣлили мою двоюродную сестру. Мы только этого и добивались»…

* * *

Учивъ насъ министръ.

— Эге, учивъ, якъ я свого вола учу. Щобъ вонъ мене слухавъ…

* * *

— У насъ рѣчи, у нихъ штыки!..

— Нельзя сидѣть на штыкахъ!..

— На пулеметахъ можно. Сидѣнье шире…

* * *

Натолкли тымъ министрамъ морду, якъ котамъ надъ чужой сметаною.

* * *

— А правда, будто Горемыкинъ сказалъ, что третья часть депутатовъ въ тюрьму просится?

— Коли казавъ, то и то брехня. Десятка полтора изъ тюрьмы вышли, а въ тюрьму никто не просится.

* * *

— Нѣтъ, зачѣмъ они сюда полѣзли?

— Стрѣлять-то они горазды, а разговаривать-то не съ ихъ умѣньемъ.

* * *

Наверху частное совѣщаніе трехъ парламентскихъ группъ, — кадетской, трудовой и «черной партіи».

Черной партіи совсѣмъ мало. Идти приходится по корридору, и комната «черной партіи» дальше всѣхъ. Нѣсколько крестьянъ, лица которыхъ мнѣ неизвѣстны, доходятъ до «трудовой» комнаты, нерѣшительно останавливаются и входятъ внутрь.

— Стыдно пройти мимо, — тихонько сообщаетъ мнѣ пріятель-полтавецъ, красный въ буквальномъ и переносномъ смыслѣ.

— Стали теперь разбираться, что и къ чему.

Кадеты и «трудовые» сошлись вмѣстѣ. Милюковъ читаетъ проектъ кадетской резолюціи, но она, видимо, не нравится самимъ кадетамъ.

— У насъ тоже есть проектъ, — заявляетъ Жилкинъ.

— Читайте, — отвѣчаютъ кадеты.

Жилкинъ читаетъ, оттѣняя своимъ спокойнымъ, меланхолическимъ голосомъ рѣшительный тонъ нѣкоторыхъ фразъ.

— Господа, какой изъ этихъ проектовъ поставить въ основу обсужденія?.. Голосую первый.

Но никто изъ кадетовъ не поднимаетъ руки.

Милюковъ нѣсколько смущенъ. Онъ хотѣлъ было поднять руку, но во-время удержалъ ее.

— Принята формула Жилкина. Теперь будемъ обсуждать поправки къ ней.

— Не надо поправокъ! — заявляютъ кадеты. — Только испортимъ ее.

Но они все-таки испортили ее потомъ.

Сговоръ продолжается. Выпустить по два оратора, а потомъ прекратить пренія. Довольно говорено. А остальные пусть откажутся изъ обѣихъ группъ. А если изъ меньшинства кто хочетъ говоритъ, пускай. Это ихъ дѣло.

Еще нѣсколько частностей. Все готово, можно поднимать занавѣсъ.

Чистка возобновляется. Щепкинъ обвиняетъ министровъ въ незнаніи основныхъ законовъ ихъ собственной выработки и не находитъ для нихъ никакихъ смягчающихъ обстоятельствъ.

Винаверъ говоритъ отъ имени евреевъ.

— Мы — представители самой отверженной, самой угнетенной національности.

— Мы до сихъ поръ не говорили съ этой трибуны. Теперь мы не можемъ больше ждать… По отношенію къ гражданскому равенству въ вашей деклараціи, — въ этой бумагѣ, которая лежитъ передо мною, — употреблена фигура умолчанія.

Онъ схватываетъ «эту бумагу» и брезгливо трясетъ ее, какъ грязную тряпку.

— Зачѣмъ вы молчали, — кричитъ Винаверъ и стучитъ кулакомъ по каѳедрѣ. — Нѣтъ, зачѣмъ вы молчали?..

— Вы молчали, ибо вамъ было стыдно говорить.

— Я хочу пригвоздить къ позорному столбу предъ лицомъ Россіи и предъ лицомъ цѣлаго міра…

Ого, крупныя слова… Желалъ бы я знать, что думаетъ теперь Горемыкинъ? Вѣроятно, чувствуетъ себя свирѣпымъ антисемитомъ. Винаверъ кончилъ.

Огородниковъ тоже стучитъ кулакомъ и кричитъ. — Мы не позволимъ министрамъ смѣяться надъ нами!

Апогей возбужденія. Въ воздухѣ пахнетъ разгономъ, хотя предсѣдатель не разрѣшаетъ ораторамъ даже упоминать это слово. Дума, очевидно, выше упрековъ и выше разгона. Впрочемъ, говорятъ, что у Горемыкина на всякій случай въ карманѣ лежитъ соотвѣтственная бумажка…

Но что это? Министръ юстиціи Щегловитовъ подаетъ предсѣдателю записку и тотчасъ же выходитъ на трибуну. Не начало ли конца?

Совсѣмъ наоборотъ. Двѣ первыя фразы, и я уже утѣшенъ по поводу проиграннаго мною вчера вечеромъ пари. Такихъ вещей нельзя предвидѣть. Онѣ бываютъ въ дѣйствительности, — но разсчитать ихъ впередъ нѣтъ никакой возможности. Фридрихъ Великій когда-то говорилъ, что не знаетъ, какъ воевать съ генераломъ Салтыковымъ по непредвидѣнности его поступковъ. Я тоже сдѣлалъ разсчетъ безъ генерала Салтыкова и мудрости русскихъ министровъ, и потому я ошибся.

Министръ Щегловитовъ — мужчина пріятнаго вида, рослый и статный, съ улыбкой и совершенно медовымъ языкомъ.

Онъ желаетъ полить бурныя волны думскаго краснорѣчія масломъ своей словесной законности.

— Правительство не будетъ стоять на почвѣ дальнѣйшаго попиранія закона. (Это дальнѣйшее попираніе безподобно).

— Положеніе министровъ въ высшей степени трудно. (Тонъ Щегловитова жалобный, казанско-сиротливый)… Время, которое переживаетъ Россія, есть время исключительное… Старые законы обветшали, но пока мы обязаны ими руководствоваться…

— Нѣкоторые вопросы на нѣсколько иныхъ основаніяхъ… Изъ столкновенія мнѣній рождается истина (переводъ съ французскаго)…

Гдѣ же анекдотъ о Ротшильдѣ? Я жду. Нѣтъ, вмѣсто анекдота, притча о плохой постройкѣ, взятая взаймы изъ нововременскаго фельетона… Кончилъ Щегловитовъ.

Думская баня продолжается. Ораторы моютъ и Щегловитова, благо онъ подвернулся подъ руку.

Максимъ Максимычъ Ковалевскій подражаетъ графу Мирабо.

— Мы будемъ исполнять возложенныя на насъ обязанности. Только грубая физическая сила можетъ удалить насъ отсюда…

Я вспоминаю слышанную мною недавно мужицкую оцѣнку нѣкоторыхъ членовъ Думы изъ наиболѣе рослыхъ. — «Восьмипудовые ребята, на каждаго пяти бутарей мало»…

Сколько бутарей потребуется, чтобы выдворить съ трибуны вождя партіи п.-д.-р., разумѣется, если онъ самъ не уйдетъ?

На трибунѣ графъ Гейденъ. Онъ убѣленъ сѣдиною, голосъ у него слабый, станъ согнутый; весь онъ какъ будто насилу держится. Гейденъ ведетъ себя въ Думѣ прилично, нѣсколько сварливо, но въ общемъ даже мило.

Каторжный старый порядокъ, насквозь гнилой и подлый, былъ мѣстами покрытъ пятнами благороднаго налета. Гейденъ — представитель этого налета. Онъ говоритъ, какъ старая віолончель изъ Тургеневскихъ «Отцовъ и дѣтей». Музыка тихая, назойливая, но никому не вредная… Браво. Гейденъ тоже высказываетъ недовѣріе министерству и совѣтуетъ ему уйти, не требуетъ, совѣтуетъ, — въ этомъ вся разница.

Громъ рукоплесканій. Дума особенно утѣшена одобреніемъ октябристовъ.

На трибунѣ послѣдній ораторъ, тамбовскій крестьянинъ Лосевъ.

У него характерная фигура. Онъ приземистъ, остриженъ въ скобку, говоритъ совсѣмъ по-простонародному. — «Теперь-чо, бывать, съ етой трибунѣ». Онъ пріобрѣлъ даръ слова уже въ Петербургѣ.

Двѣ недѣли тому назадъ онъ внезапно заговорилъ въ трудовомъ клубѣ. Онъ назвалъ старый режимъ «полицейскимъ прижимомъ» и прерогативы короны — «рогатинами власти».

До сихъ поръ ему трудно подыскивать слова. И когда онъ начинаетъ говорить, полуинтеллигентная челядь, стоящая въ проходѣ къ дверямъ, откровенно смѣется. Но смѣхъ скоро проходитъ. Въ рѣчи Лосева и во всей его фигурѣ есть что-то мучительное, тяжело рвущееся наружу, похожее на статуи Родена, наполовину выступившія изъ камня, но не отчищенныя творческимъ рѣзцомъ. Старый «полицейскій прижимъ» задержалъ духовное развитіе этого тамбовскаго мужика. Онъ былъ, какъ краденый ребенокъ въ рукахъ у торговцевъ уродами, съ дѣтства обвитъ черною тугою пеленою и вмѣсто великана остался карликомъ. Но теперь узы его разрѣшились, онъ говоритъ и постепенно выростаетъ. Смѣяться надъ нимъ нечего. Посмѣется хорошо, кто посмѣется послѣдній.

— Нынѣ я услыхалъ съ трибуны этотъ ужасный голосъ (Лосевъ имѣетъ въ виду голосъ Горемыкина), и радость моя прекратилась. Бѣдному крестьянину указано остаться голоднымъ. Но я васъ остерегаю, не шутите съ крестьяниномъ. У него сила огромная. Напомню вамъ библейскаго священнаго человѣка, Самсона-богатыря. Хитростью узнали, въ чемъ его сила, и взяли его въ плѣнъ, и ослѣпили его. И когда вывели его на пиръ и стали издѣваться надъ нимъ, онъ сказалъ: «Дайте пощупать столбы, на которыхъ утверждено зданіе» и обнялъ одинъ столбъ правою рукою, а другой столбъ лѣвою и сказалъ: «Умри моя душа вмѣстѣ съ филистимлянами!» — И я не ручаюсь, вытерпитъ-ли наше крестьянство, несчастный Самсонъ. Или положитъ правую руку на одинъ столбъ и лѣвую на другой, — ораторъ простираетъ руки и указываетъ на именитыя ложи по обѣ стороны трибуны, — и скажетъ: «Умри моя душа вмѣстѣ съ филистимлянами!»

Лосевъ крѣпко тряхнулъ головой и сошелъ съ трибуны. Самсонъ далеко, далеко за думскими стѣнами. Его тяжелое дыханіе промчалось въ залѣ и снова исчезло. Довольно говорено!..

Жилкинъ читаетъ резолюцію.

— Усматривая… что правительство не желаетъ удовлетворить народныя требованія земли, правъ и свободы…

…и что правительство обнаруживаетъ явное нежеланіе избавить отъ новыхъ потрясеній страну, измученную нищетой, безправіемъ и произволомъ, выражаемъ полное недовѣріе министерству… Требуемъ выхода въ отставку.

Резолюція принята при оглушительныхъ рукоплесканіяхъ большинствомъ всѣхъ противъ 11.

Историческій день окончился. А дальше что?

III.

— Въ отставку, въ отставку!

Итакъ, — вотъ онъ — товарищъ министра Гурко, изъ рода Сухово-Кобылиныхъ, «властный укротитель Думы», какъ рекомендовало его восторженное «Новое Время». Но сегодня онъ вовсе не кажется такимъ властнымъ. Или, быть можетъ, эти буйные крики подѣйствовали на его нервы. Онъ весь съежился и молча ждетъ, пока пройдетъ буря. Слава Богу, замолчали. Властный ораторъ открываетъ ротъ.

— Въ отставку! — раздается на верху чей-то протодьяконскій басъ.

— Въ отставку! — отвѣчаетъ изъ лѣваго угла другой, еще гуще, еще свирѣпѣе.

Трудовики сидятъ группами въ разныхъ концахъ зала и обстрѣливаютъ оратора бѣглымъ, но мѣткимъ огнемъ.

Нѣкоторыя стоятъ на своихъ мѣстахъ. Боже, какія у нихъ разозленныя лица! Сегодня въ первый разъ я вижу въ Думѣ лица по-настоящему злыя. Вотъ молодой крестьянинъ въ свиткѣ и полотняной сорочкѣ. Онъ какъ-то изогнулся, какъ будто готовится прыгнуть впередъ. Михайличенко стоитъ у стѣны и горящими глазами мѣряетъ трибуну и оратора. Правую руку онъ заложилъ за бортъ куртки… Нѣтъ-ли у него камня за пазухой?

Кадеты чинно молчатъ, скромно неодобряютъ и тихо злорадствуютъ. При всей своей благовоспитанности они весьма не прочь, чтобы министерскій Демосѳенъ получилъ легкое привѣтствіе отъ буйства лѣвыхъ.

Лѣвые замолчали. Гурко начинаетъ говорить. — Громче, — кричитъ Дума, — не слышно!..

— Я постараюсь говорить погромче, — говоритъ Гурко упавшимъ тономъ, но голосъ его никакъ не можетъ достигнуть надлежащей полноты. Бѣдный г. Гурко! Куда дѣвался его паѳосъ и развязный апломбъ? Онъ говорить кротко и довольно безсвязно. Вмѣсто того, чтобы нападать, — онъ оправдывается.

Дума съ своей стороны поощряетъ его въ паузахъ тѣми же привѣтственными криками.

— Въ чемъ заключается заявленіе, внесенное 42 членами Думы? — спрашиваетъ ораторъ.

— Въ отставкѣ, — отвѣчаютъ неугомонные трудовики.

Аргументы г. Гурко тѣ же, что и прошлый разъ. За двухдневный промежутокъ онъ не придумалъ ничего новаго.

Тѣ же четыре десятины на смѣшанную крестьянскую душу. Справедливая оцѣнка только въ Крестьянскомъ банкѣ. «Двухъ справедливостей не бываетъ». Пара инсинуацій легкихъ, почти воздушныхъ, — и г. Гурко сходитъ съ трибуны безъ всякаго эффекта, если не считать упрямыхъ криковъ трудовой группы.

— Въ отставку!..

Это похоже на гипнотическое внушеніе. Чего добраго, г. Гурко возьметъ и въ самомъ дѣлѣ выйдетъ въ отставку.

Стишинскій въ другомъ родѣ. Онъ старше, усы у него сѣдые. И говоритъ онъ монотонно, какъ будто жужжитъ.

Рѣчь его еще короче, чѣмъ рѣчь Гурко. Онъ обѣщаетъ въ скоромъ времени представить Думѣ свой аграрный планъ во всей полнотѣ.

— Въ отставку! — отвѣчаетъ Дума почти съ механической торопливостью.

Кто будетъ возражать? Конечно, кадеты. Первымъ говоритъ И. Петрунковичъ. Рѣчь — длинная, вдумчивая, но нѣсколько тусклая. Кадетскій лидеръ, видимо, еще не оправился отъ недавняго нездоровья. А впрочемъ, онъ стучитъ по пюпитру и заявляетъ:

— Мы не уйдемъ отсюда, пока не разрѣшимъ аграрнаго вопроса.

— Вы говорите о патріотизмѣ, — обращается онъ къ министерскимъ скамьямъ. — Если бы у васъ была хоть искра патріотизма, вы не сидѣли бы на этихъ мѣстахъ…

За Петрункевичемъ говорить Герценштейнъ. Аргументы его не лишены занимательности. Но эту словесную дуэль мы уже слышали въ пятницу. Въ сущности, все это становится скучно и даже жутко. Что, если гг. Стишинскій и Гурко будутъ являться черезъ каждые два дня и также будутъ говорить о Крестьянскомъ банкѣ и четырехъ десятинахъ и также долго будетъ имъ возражать профессоръ Герценштейнъ?

Нѣтъ, на сегодня довольно. На трибунѣ — графъ Гейденъ. Онъ пускаетъ двѣ мѣткія стрѣлы въ министерство и кадетовъ, но Дума устала и не хочетъ слушать. Половина депутатовъ выходитъ въ кулуары. Мы, легкомысленные журналисты, слѣдуемъ за другими.

Стишинскій тоже вышелъ.

Но что я вижу?.. Штефанюкъ, подольскій хлѣборобъ, догоняетъ министра и смѣло кладетъ свою руку на его рукавъ.

Отважный Штефанюкъ. Малограмотный, бѣдно одѣтый, почти оборванный, онъ тѣмъ не менѣе уже говорилъ рѣчь въ думскомъ залѣ. Онъ разсказалъ Думѣ, что хлѣборобы держатъ весь свѣтъ на своей корявой шеѣ и что во время японской войны они собирали для тыхъ солдатиковъ по полтиннику и по карбованцу отъ своей бѣдной десятники, а господа генералы тыи гроши въ карманъ поклали…

— Вотъ вы казали, — начинаетъ Штефанюкъ, — что у васъ великая забота о насъ, крестьянахъ. А какъ я вамъ прошеніе писалъ, то вы какой дали отвѣтъ?

— Я далъ отвѣтъ, — повторяетъ Стишинскій довольно-таки растерянно. Понять Штефанюка не весьма легко, и кругомъ уже собралась толпа, какъ на улицѣ.

— А какже, — спокойно объясняетъ Штефанюкъ, — я Гайсинскаго уѣзда, мѣстечка Гранова. То у насъ товарисство, 14 человѣкъ. Отъ лѣсничества житья нѣту. То мы просили у васъ нарѣзку, 42 десятины. А вы дали отвѣтъ, что не можно намъ нарѣзать, пока не нарѣжутъ пану игумену?..

— Я не знаю, — признается Стишинскій тѣмъ же безпомощнымъ тономъ.

— То иншіе знаютъ, — настаиваетъ Штефанюкъ, — бо ктось бумагу писалъ… Не съ неба упало… А за что тому игумну земля? У него морда толще, чѣмъ эти двери. Каждый день доходу сто карбованцевъ.

Но Стишинскій уже овладѣлъ положеніемъ.

— Я запишу и велю навести справки, — заявляетъ онъ безстрастно. Онъ дѣлаетъ отмѣтку въ книжкѣ, слегка кланяется и уходитъ прочь сквозь разступившуюся толпу. Думаю, впрочемъ, что въ другой разъ, прежде чѣмъ выйти въ кулуаръ, онъ будетъ дѣлать предварительныя рекогносцировки.

Штефанюкъ остается на томъ же мѣстѣ. Онъ чувствуетъ себя въ нѣкоторомъ родѣ побѣдителемъ. Къ нему присоединяется другой землякъ, высокій, въ чемаркѣ, подвязанной тканымъ поясомъ. Они разсказываютъ толпѣ совершенно баснословную исторію, про «того игумена», — баснословную съ общечеловѣческой точки зрѣнія, но въ тоже время проникнутую русскою внутреннею правдой.

— У того монастыря было мало доходу, и есть такой святой — Антоній Болящій, — то игуменъ сказалъ: «Найдемъ такого человѣка». Приходитъ тотъ человѣкъ, и надѣваетъ на голову покрывало, бѣлую простыню или тамъ что…

— Ни, парчевую, — возражаетъ Штефанюкъ.

— Почекайте-но, куме (подождите, кумъ), я стану казать, — землякъ кладетъ руку на плечо подольскаго демагога. — Парчевое или холщовое, все едно. Говоритъ: «Я — Антоній Болящій, лечу всѣхъ… дурней». А пика (морда) у того болящаго красная, якъ буракъ.

— То приводятъ къ нему, напримѣръ, больную женщину или дивчину, по нашему скажемъ, бѣсноватую, и онъ накрываетъ покрывало и говоритъ: «Бѣсе смрадный, велю тобі, иди прочь!» А той бѣсъ, конечно, глупый, то не понимаетъ и не выходитъ. Тогда онъ говоритъ: «Берите два кія и бейте того бѣса о двухъ сторонъ, тогда уйдетъ». Но бѣсъ, конечно, кричитъ, но не уходитъ. Тогда онъ приказываетъ дальше. «Возьмите этого бѣса и бросьте въ глубокую яму. Тогда стряхнется и выскочитъ». То съ тѣмъ я согласенъ: если бросить такого человѣка въ яму, то вмѣстѣ съ бѣсомъ и душа выскочитъ.

Слушатели смѣются.

— Накачали намъ на голову святыхъ Антоніевъ, — протестуетъ Штефанюкъ, — нѣтъ на нихъ погибели: мощей, монастырей, поповъ, лихая година…

На другомъ концѣ зала второй митингъ. Группа крестьянъ нападаетъ на высокаго одутловатаго господина. Больше всѣхъ горячится тамбовскій «слѣпой Самсонъ», юркій и неутомимый Лосевъ. Наперебой съ нимъ говорятъ еще десять крестьянъ. Въ думскомъ залѣ идетъ законодательная работа, — тамъ говорятъ господа условнымъ и кудрявымъ кадетскимъ стилемъ. Мужики-хлѣборобы молчатъ, слушаютъ и иногда ругаются. Но въ кулуарахъ, на вольныхъ митингахъ, больше всѣхъ говорятъ одни мужики и даютъ сраженія всѣмъ желающимъ. Желающіе бываютъ разные: камергеръ, великосвѣтская дама, гвардейскій офицеръ, членъ государственнаго совѣта. Каждый день кто-нибудь изъ высокихъ посѣтителей Думы выходитъ на вольную борьбу съ мужицкими «безсмысленными мечтаніями» и, потерявъ нѣсколько перьевъ, ощипанный уходитъ прочь.

— Мы имъ рады, — говоритъ неукротимый Самсонъ, — это нашъ оселокъ. Мы о нихъ зубы точимъ, — потомъ всѣхъ слопаемъ.

Но интереснѣе другихъ этотъ одутловатый господинъ. Онъ приходитъ каждый день и все сражается. Кто онъ такой, — никому въ точности неизвѣстно. Называютъ его то Ефремовъ, то Евсѣевъ, а то Егоровъ. Позавчера онъ заявилъ при всеобщемъ смѣхѣ: «Я самъ пахарь, этими руками я землю пахалъ». Сегодня онъ говоритъ: «Я могу достать на крестьянскую нужду нѣсколько тысячъ рублей, какъ одну копейку».

Говорятъ, онъ имѣетъ касательство къ ерогинской казенной «живопырнѣ».

На прошлой недѣлѣ, во время запросовъ о смертной казни, этотъ таинственный живопырный выходецъ чуть не довелъ дѣло до настоящей драки.

— Если они бомбы бросаютъ, — заявилъ онъ прямо, — то что съ ними дѣлать: нянчиться, на каторгу посылать? Давить ихъ надо до послѣдняго.

Одинъ изъ рабочихъ депутатовъ, черный, высокій, дюжій, съ глазами на выкатѣ, страшно разсвирѣпѣлъ и сталъ дѣлать руками, такъ сказать, предварительные жесты.

— Васъ бы раздавить, — кричалъ онъ, — вы даромъ землю поганите.

Споръ сошелъ на личности, потомъ на отцовъ и даже на дѣдовъ.

— Мои дѣды благородные, — говорилъ ерогинскій «пахарь».

— А мои дѣды твоихъ дѣдовъ хлѣбомъ кормили, — возражалъ рабочій. — Чтобъ имъ поперекъ горла стало.

Однимъ словомъ: мой дѣдушка на твоемъ дѣдушкѣ верхомъ ѣзжалъ.

Сегодня, впрочемъ, не лучше. Споръ идетъ о землѣ. Агитаторъ изъ живопырни только что заявилъ:

— Земли у мужиковъ потому мало, что они пьянствуютъ.

— А у тебя есть земля? — грубо спрашиваетъ Лосевъ. — За кого ты стараешься?

— Ты въ бѣломъ хомутѣ, — заявляетъ другой, тыкая пальцемъ въ воротничекъ противника, — а мы надѣнемъ, съ плечъ не скидаемъ, пока сама не распадется. Какой межъ нами разговоръ?..

Маленькій хохликъ, еще меньше Лосева, такъ и вьется передъ дебелымъ ерогинцемъ. У него дѣвичье лицо, сорочка съ красной ленточкой. Онъ подскакиваетъ на носки къ самому носу благороднаго пахаря и выпѣваетъ каждое слово какимъ то особеннымъ протяжнымъ, яростнымъ и нѣжнымъ голосомъ:.

— А не дадутъ намъ тую землю, то мы ждать не станемъ, сами возьмемъ, и вашу землю возьмемъ. Ось вамъ!

У него слезы на глазахъ; черный рабочій хотѣлъ драться, а этотъ юный казачій сынъ готовъ заплакать отъ злости.

Но на мой взглядъ его слезы еще страшнѣе кулаковъ. Слезы ярости, жгучія, кровавыя слезы… Прошлымъ лѣтомъ на одномъ крестьянскомъ сходбищѣ въ «Безпокойной губерніи» я слышалъ такія же слезы въ голосѣ молодого крестьянскаго учителя. — Гдѣ выходъ? — спрашивалъ юноша. — Нѣтъ выхода…

Много ораторовъ говорило на этомъ сходбищѣ. Одинъ изъ нихъ умеръ въ больницѣ, съ головой, разбитой прикладами. Другой валяется въ нетопленной избѣ калѣкой съ перебитыми ногами, третій сидитъ въ тюрьмѣ, четвертый былъ въ бѣгахъ, теперь засѣдаетъ въ Государственной Думѣ.

Но молодой учитель выбралъ себѣ особенную судьбу. Уже больше полугода онъ вихремъ носится по своему уѣзду съ полусотней конныхъ товарищей и воздаетъ око за око и ударъ за ударъ…

Я стою въ сторонкѣ и думаю: «Боевое время, боевые споры, боевые депутаты, даже имена у нихъ боевыя: Насилій Бей, Семенъ Таранъ».

Впрочемъ, у начальства тоже пошли все боевыя имена: Дубасовъ, Зарубаевъ, Заусайловъ, Драчевскій, Неплюевъ, и только отчасти качественныя: Дурново, Безобразовъ, Слѣпцовъ, Грязновъ.

Я стою въ сторонкѣ и думаю: «Странная, загадочная, неожиданная эпоха, неистощимая русская революція, двужильная кляча, выскочившая изъ борозды».

Французы называютъ свою Францію, любя: дѣвица Марьяна. Русская революція это — черная баба Федора, велика Федора… да умница. Когда вся русская земля пошла драться съ японцами, Федора осталась въ солдаткахъ и подняла крикъ.

Послѣ того —

Отступая отъ японцевъ,

Мы напали на гапонцевъ…

Осенью Федорѣ посулили синь-кафтанъ, а зимой наколотили Федорѣ шею по первое число, ободрали ее, какъ липку, и бросили на перекресткѣ. И лежала Федора, какъ бездыханная, и всѣ казаки, проходившіе мимо, плевали на нее, пороли ее нагайками и поступали еще хуже. А теперь Федора опять на ногахъ и выкидываетъ изъ своего посконнаго рукава совсѣмъ новые фейерверки. Умница Федора, двужильная Федора, царевна замарашка!

Эта бы кобыла жеребчикомъ была;

Этой бы кобылѣ цѣны не было…

Скажи, матушка Федорушка, что будетъ дальше? Кто кому накладетъ? Кто первый почешется, кто послѣдній посмѣется? Крѣпись, Федора! Хоть морда въ крови, а наша возьметъ…

* * *

Засѣданіе кончилось, я выхожу вмѣстѣ съ мужиками. Солнце заходитъ, но еще свѣтитъ. Пріятно пройтись по свѣтлой улицѣ послѣ этихъ буйныхъ засѣданій. Впрочемъ, прогулка наша совершается не безъ остановокъ. У второго подъѣзда насъ окликаетъ огромный гайдукъ, съ усами, съ подусниками, — типъ запорожца въ петербургской ливреѣ.

— А скажить, будьте ласковы, кто зъ васъ съ Полтавы, Лубенского уѣзду?

— А хочь бы и я, — отзывается одинъ депутатъ.

— То васъ прохавъ до себе вашъ землякъ, Стефанъ Барабуля, Плуталова улица, у Большого проспекта.

— Плуталова? — смѣется депутатъ. — То я заплутаю!..

Черезъ десять шаговъ насъ окликаетъ толстый кучеръ съ высоты каретныхъ козелъ:

— Землячки, а землячки, кто изъ васъ будетъ Курской губерніи, Грайворонскаго уѣзда?

— Я, — отзывается другой депутатъ. Они подобрались, какъ нарочно. Это — единеніе Думы и народа, осуществляемое въ обиходномъ порядкѣ.

Меня не окликаютъ ни кучера, ни лакеи, и я ухожу впередъ одинъ, но на второмъ перекресткѣ и меня останавливаетъ какой-то грязный, оборванный, чуть-чуть пьяный старикъ.

Должно быть за милостыней. Я вынимаю кошелекъ, ибо человѣку, желающему выпить, по принципу всегда подаю по крайней мѣрѣ семитку.

— Нѣтъ, — возражаетъ старикъ, — а вы разскажите, что новаго въ Думѣ?

Это явленіе послѣднихъ двухъ недѣль. Уже четвертый разъ хулиганы останавливаютъ меня на улицахъ и, вмѣсто милостыни, спрашиваютъ:

— Что новаго въ Думѣ? Что пишутъ въ газетахъ? — Даже въ декабрьской Москвѣ хулиганы не задавали такихъ вопросовъ.

— Что объ землѣ? Какъ постановила Дума?

— Дума хочетъ постановить, чтобъ на удовлетвореніе земельной нужды крестьянъ обратить земли казенныя, удѣльныя, монастырскія и частновладѣльческія.

— Спасибо, дай Богъ здоровья… А указъ написали?..

— Министры не позволяютъ, — объясняю я кратко, вспоминая Гурко и Стишинскаго.

— Барекраты… Думѣ не позволяютъ? Въ мельницу ихъ. Жерновъ на шею!.. А по-твоему, кто виноватъ?..

— Бюрократы видно, — подтверждаю я не совсѣмъ увѣреннымъ тономъ.

Мой вопрошатель самаго черносотеннаго вида. Нѣтъ ли въ этомъ вопросѣ введенія къ мордобою?

— Ничего ты не понимаешь. Развѣ одни бары (онъ окончательно соединилъ баръ съ бюрократами). Бары да краты — листья да вѣтки, а ты смотри въ самый корень власти. Чиновники, это листочки, а корень… (Дальше слѣдуютъ точки)…

— Будетъ рѣзня!

Это старый хулиганъ кричитъ мнѣ вслѣдъ:

Грязный старый бѵревѣстникъ,

Черной молніи подобный.

— Будетъ большая рѣзня!

IV.

— Мѣсяцъ отсрочки, а?… И Дума согласилась: такъ тому и быть. Сколько они въ этотъ мѣсяцъ народу переуничтожатъ? Стало-быть, къ тому ведутъ, чтобъ мы ужахнулись отъ ихней лютости. А лучше бы мы имъ сдѣлали такое постановленіе, чтобы они сами ужахнулись…

Это говоритъ Лосевъ, слѣпой Самсонъ, простонародный ораторъ Думы.

Этотъ маленькій тамбовецъ положительно свирѣпствуетъ въ думскихъ кулуарахъ.

Онъ нападаетъ на противниковъ съ ревностью новообращеннаго и каждое черносотенное мнѣніе считаетъ чуть не за личную обиду. Господа умѣренные дворяне съ правыхъ скамей послѣ двухъ-трехъ ошибокъ стали замѣтно избѣгать Лосева, но ерогинскіе мужики, даже самые закоснѣлые, льнутъ къ Лосеву и слушаютъ его съ удовольствіемъ. За Лосевымъ уже есть нѣсколько подвиговъ. Это именно онъ вывелъ на свѣжую воду попытку ерогинскаго контръ-адреса, — и подъ вліяніемъ его увѣщаній одинъ изъ подписавшихъ «ужахнулся» и, въ видѣ корректива, опрокинулъ на свою подпись цѣлую склянку чернилъ.

Лосевъ политически крѣпнетъ чуть не изо-дня въ день. Даже рѣчь его стала чище и правильнѣе.

Онъ уже пересталъ смѣшивать прерогативы власти съ медвѣжьими рогатинами и полицейскими рогатками, но зато тѣмъ болѣе утвердился въ мнѣніи, что всѣ эти вещи имѣютъ общій рогатый корень.

— Мѣсяцъ отсрочки! — взываетъ Лосевъ. — Обдумать имъ надо!.. А небось, какъ драть нашего брата — не надо обдумывать.

Тинь, тинь, тинь въ телефонъ, тутъ и готово. Казаки въ линію!.. Нагайки вразъ!..

— А по вашему, что нужно сдѣлать? — спрашиваетъ низенькій господинъ въ золотыхъ очкахъ.

Дѣло идетъ о смертной казни. Въ Думѣ по этому поводу произошло раздвоеніе. Кадеты выставили резолюцію съ рѣзкимъ порицаніемъ министерству и переходомъ къ очереднымъ дѣламъ. Трудовики выставили резолюцію безъ крѣпкихъ словъ, но въ формѣ законопроекта.

Въ настоящую минуту этотъ вопросъ разбирается не только въ думской залѣ, но и на обычномъ кулуарномъ митингѣ среди толпы слушателей. Перерыва нѣтъ, но добрая половина депутатовъ бѣжала изъ зала. Тамъ говоритъ кто-то изъ скучныхъ, балтъ Теннисонъ или литовецъ Массоніусъ. Мужики прозвали перваго Тяни-въ-сонъ, второго Мотай-на-усъ.

Всѣ балты говорятъ прилично, добросовѣстно, но необычайно длинно. Особенно Теннисонъ, онъ вьетъ свои слова, какъ будто сучитъ безконечную кудель.

— По-вашему, какъ надо сдѣлать? — спрашиваетъ интеллигентъ въ очкахъ.

— Это и надо, не разговаривать, а сдѣлать: Дума постановляетъ — «Смертной казни не быть»… И шабашъ.

— Да они не послушаютъ!..

— Мы заставимъ послушать!.. — Лосевъ сжимаетъ маленькій, но крѣпкій кулакъ и потрясаетъ имъ вправо. Это типичный жестъ думскаго оратора, ибо направо отъ думской трибуны сидятъ министры или предполагаются сидящими. Вся Дума усвоила этотъ жестъ. Можно сказать, что уже цѣлый мѣсяцъ она съ утра до вечера только и дѣлаетъ, что потрясаетъ кулакомъ вправо. — Quos ego!.. Я васъ!.. — А Васька слушаетъ да ѣстъ…

— Чѣмъ вы заставите? У нихъ ружья, пулеметы; разстрѣляютъ васъ.

— Не можетъ того быть; правды не разстрѣляешь.

— Съ ними вся сила, армія, полиція, казаки.

— А съ нами Богъ!.. — Лосевъ разжалъ кулакъ и поднялъ руку кверху. Онъ очень хорошъ въ эту минуту. Онъ какъ будто выросъ. Глаза его горятъ спокойнымъ огнемъ, и въ голосѣ звучитъ непоколебимое убѣжденіе.

— Богъ и мое право! — девизъ еще средневѣковый, но очень хорошій, упрямый, самоувѣренный. Одинъ этотъ девизъ есть лишній шансъ на побѣду.

Одинъ изъ слушателей крестится. Это пожилой мужикъ въ поддевкѣ, съ широкой сѣдоватой бородой.

Другой слушатель, въ пиджакѣ и воротничкѣ, напротивъ того, — презрительно фыркаетъ.

— Поговори съ ними, — замѣчаетъ онъ. — А еще соль земли. Лучшіе изъ нихъ говорятъ какъ младенцы. Цѣлый народъ вмѣсто реальнаго расчета надѣется на какого-то Бога…

— Не бойтесь народа, — бросаетъ Лосевъ въ его сторону, — боитесь самихъ себя.

Что это, — текстъ изъ писанія, или тонкій психологическій ударъ?

Обѣ спорящія стороны не понимаютъ другъ друга. Здѣсь два настроенія, — реальный расчетъ и вѣра, почти мистическое упованіе.

Кто правѣе? Кто былъ правъ, напримѣръ, 9-го января, — тѣ-ли, которые говорили: «Не ходите, разстрѣляютъ васъ понапрасну», или тѣ, которые заявляли: «Не можетъ того быть, чтобы разстрѣляли правду»… и были разстрѣляны…

Для Лосева, во всякомъ случаѣ, не существуетъ колебаній. Онъ былъ слѣпорожденный и прозрѣлъ такъ недавно, и глаза его не видятъ по сторонамъ и могутъ смотрѣть только впередъ…

Впрочемъ, интеллигентная публика тоже настроена неодинаково. Одни защищаютъ кадетовъ, другіе трудовиковъ.

* * *

— Кадетская тактика течетъ по среднему руслу жизни — по самому глубокому фарватеру.

— А я вамъ скажу, кто такіе кадеты. Нѣтъ никакихъ кадетовъ. Это эс-деки большевики и эс-эры максималисты, разведенные въ ушатѣ холодной воды…

— Не смѣйте трогать большевиковъ!

* * *

— Вы боитесь народа.

— А вы его подстрекаете къ эксцессамъ.

— Такъ и правительство говоритъ…

* * *

— Дворянъ тоже не надо обижать.

— Кто ихъ обидитъ? Они сами всякаго обидятъ.

* * *

— Намъ, полякамъ, нужна автономія, а не земля.

— То якимъ полякамъ, панамъ чи хлопамъ?

* * *

— А намъ мужики пишутъ изъ Сѣдлецкой губерніи: — «насъ кормитъ земля, а не автономія».

— А намъ нужно и землю и автономію.

* * *

— Правительство никогда не давалъ.

— Бѣдный народъ зачѣмъ постоянно мучалъ?

Татаринъ въ халатѣ и тютебейкѣ. Онъ говоритъ по-русски плохо, но весь заряженъ тѣмъ же электричествомъ, что и его русскіе товарищи.

— Я былъ кадетамъ, теперь поневолѣ ушелъ, — мягко разговаривали. Правительство никогда не давалъ. Пойдемъ трудовикамъ.

* * *

Опять большая мужицкая группа. Тамъ тоже идетъ крупный разговоръ. Кто тамъ сражается? Господи, это тотъ же неукротимый Лосевъ. Впрочемъ, онъ не сражается, а только защищается.

На него наскакиваетъ пѣтухомъ бѣлокурый мужикъ съ довольно непріятнымъ лицомъ, въ черномъ кафтанѣ и высокихъ сапогахъ.

— По какому такому праву ты писалъ домой? — кричитъ бѣлокурый.

— Не по праву, а по бумагѣ, — возражаетъ Лосевъ съ кроткой и хитрой усмѣшкой.

— Можешь-ли ты говорить, что я за ерогинцевъ подписку далъ противъ народнаго интересу? — горячится бѣлокурый.

— Могу, — безстрашно отвѣчаетъ Лосевъ. — Ты на чьей квартирѣ живешь? Чей хлѣбъ кушаю, того и правду слушаю.

— Нѣтъ, ты видалъ, какъ я подписалъ? Ты докажи офиціально. Я тебя отучу!..

— Не грози, братъ, съ угрозы человѣкъ сохнетъ. Еще напугаешь меня…

Лосевъ смотритъ насмѣшливо, спокойно и ядовито. Бѣлокурый пѣтухъ внезапно осѣкся.

— Напугаешь тебя, обидчика, — говоритъ онъ упавшимъ тономъ.

— Вы то хотите сдѣлать, чтобы намъ въ деревню нельзя было показаться, — вскипаетъ онъ опять. — А еще землякъ.

— Ты землякъ, а правда еще больше — землячка.

Это не Самсонъ, это Іисусъ, сынъ Сираховъ. Мудрость его неистощима.

Динь! динь! динь! Приставъ звонитъ въ колокольчикъ. «Тяни-въ-сонъ» кончилъ. Можно возвращаться назадъ въ думскую залу.

V.

Сегодня въ Думѣ былъ двойной комплектъ мужиковъ: крестьянскіе депутаты и крестьянскіе делегаты со съѣзда въ Гельсингфорсѣ. Несмотря на всѣ строгости, которыя снова завелись у входа, делегаты все-таки пробрались внутрь. Воронежскій делегатъ, въ лаптяхъ и дерюгѣ, прошелъ въ Думу даже безъ билета. Видъ у него былъ до того свирѣпый, а шагъ твердый и самоувѣренный, что пристава не рѣшились его задержать. Прошелъ волостной старшина Симбирской губерніи изъ огромнаго десятитысячнаго села. Полиція раза четыре пробовала его арестовывать, но крестьяне все не давали и грозили кольями. Не желая рисковать кровопролитіемъ и собственными боками, полиція плюнула и отступилась. Такимъ образомъ, крамольный старшина сохранилъ неприкосновенность личности и даже свободу слова и собраній. Вмѣстѣ съ нимъ прошелъ молодой крестьянинъ, кудрявый, со свѣтлымъ лицомъ. Все въ немъ было типичное: руки въ мозоляхъ, мѣткія словечки и каждая складка и повадка добраго и простого мужицкаго сына. Однако, это былъ не мужицкій сынъ, а дворянинъ, бѣглый студентъ, бродячій агитаторъ, Федоровъ или Петровъ, или — еще не знаю какъ, по паспорту. Ибо крестьяне теперь не только укрываютъ агитаторовъ, но даже выписываютъ ихъ изъ большихъ городовъ и перевозятъ изъ веси въ весь на обывательскихъ подводахъ.

Пришелъ въ Думу Гурьичъ, вятскій проповѣдникъ, самородокъ-соціалистъ, пламенный, хмурый и немножко фанатичный. Гурьичу не надо ни одежды, ни ѣды, — ничего, кромѣ посоха. Онъ ходитъ пѣшкомъ изъ деревни въ деревню и проповѣдуетъ новое слово: учредительное собраніе по четырехчленной формулѣ, землю и волю и прочіе элементы крестьянскаго рая на землѣ. Спорить съ Гурьичемъ трудно. Онъ стремителенъ, рѣчистъ и заучилъ свои формулы назубокъ, не хуже любого безпоповскаго начетчика. Раньше такіе люди уходили въ расколъ. Теперь цѣликомъ уходятъ въ новую вѣру и даже прямо въ эсъ-эрство.

Пришелъ мордвинъ изъ Самары, татарскій староста изъ Курмышскаго уѣзда, бѣглый учитель изъ Пензы и иные прочіе. Крестьянскіе делегаты, ни мало не медля, завели въ Думѣ смуту. У каждаго въ карманѣ было по общественному приговору. Рязанцы вызвали рязанскаго депутата, князя Волконскаго, и стали требовать, чтобы онъ произвелъ равненіе налѣво и вступилъ въ трудовую группу. Два московскихъ учителя выразили московскому волостному старшинѣ Ильину, толстому, съ пушистой черной бородой (у богатаго мужика борода лопатою) недовѣріе отъ имени двухъ волостныхъ сходовъ и пообѣщали еще болѣе того.

Съ приходомъ крестьянскихъ делегатовъ Дума еще болѣе стала походить на крестьянскій союзъ. Впрочемъ, въ сущности Дума есть ни что иное, какъ огромный крестьянскій союзъ, смѣшанный съ земскимъ съѣздомъ и для остроты приправленный дюжиной «правыхъ» дворянъ и дюжиной ерогинскихъ крестьянъ. Безъ правыхъ въ Думѣ было-бы скучно. Не съ кѣмъ было-бы спорить, и въ промежуткахъ между визитами г. Столыпина и компаніи пришлось-бы грызться между собою.

Разница отъ крестьянскаго союза въ томъ, что, вмѣсто стараго сарая, Дума засѣдаетъ во дворцѣ, и члены ея получаютъ на предметъ разведенія крамолы по десяти рублей въ день.

Какъ-бы то ни было, въ кулуарахъ Думы сегодня было очень шумно. Въ залѣ засѣданій не было никакого особаго дѣла. Министровъ не было, и ругать было некого. Тамъ разговаривали кадеты пространно и краснорѣчиво на тему о томъ, «чего мы не допустимъ, когда у насъ будетъ власть». Съ ними сражались кавказскіе и русскіе соціалъ-демократы, но никто ихъ не слушалъ. Въ то же самое время въ овальномъ залѣ шли сразу четыре митинга, по митингу въ каждомъ углу. Всѣ вопросы двухъ послѣднихъ недѣль перебирались тутъ заново.

На самомъ людномъ митингѣ вопросъ шелъ, какъ и слѣдовало, о землѣ.

— Не надѣйтесь, — сердито доказывалъ обычный черносотенный ораторъ, изъ думскихъ чиновниковъ, — не хватитъ вамъ земли. Генерала Гурки сынокъ въ самой Думѣ говорилъ: «Ежели и всю раздать, по четыре десятины на душу не придетъ». Развѣ на лунѣ искать или на небесахъ!..

— Экій у васъ разумъ хитрый, — возражалъ высокій нижегородецъ. — Ежели не хватитъ въ полнотѣ, значитъ, и ничего не давать. Вотъ васъ было-бы голодныхъ человѣкъ пять или шесть. А я бы пришелъ къ вамъ и сказалъ: «Есть у меня хлѣба въ сумкѣ, да малъ кусокъ. На каждаго по ломтю не придетъ. Лучше я не дамъ ничего, а съѣмъ-ка его самъ». Вы бы, небось, драться стали!..

— Больше той земли, какая есть, мужикъ не требуетъ, — громко и сердито заговорилъ Гурьичъ, непріязненно взглядывая на чиновника изъ-подъ своихъ насупленныхъ бровей. — Ты чего голову морочишь? Мы не на лунѣ надѣла ищемъ, а въ матушкѣ Россіи, сколько кому-бы ни пришлось.

— На небесахъ попы сулятъ, — насмѣшливо вставилъ малороссъ изъ Херсона съ широкимъ лицомъ, темнымъ какъ ржаная лепешка.

— А мужики здѣсь заберутъ.

— Заберутъ, да станутъ дѣлить и между собой перерѣжутся, — возразилъ молодой лицеистъ въ новенькомъ мундирѣ и даже со шпагой, одинъ изъ тѣхъ, которые получаютъ пропускъ въ Думу помимо президіума. Сіятельный отпрыскъ старался говорить по простонародному, примѣнительно къ пониманію своихъ слушателей — мужиковъ. И мужики поняли.

— Ваше высокородіе, — вступился какой-то сѣденькій язвительный старичекъ, — вы ужъ объ насъ не печальтесь, ради Христа!..

Старичекъ даже снялъ шапку и отвѣсилъ низкій поклонъ.

— Вы только дайте намъ землю, а ужъ мы ее такъ раздѣлимъ, что любо-два. Сами не нарадуетесь.

Публика смѣялась.

— А вы объ небесахъ не такъ говорите, — вмѣшался другой старичекъ, — по нашему, небо и звѣзды даны Богу, а воды и земли человѣку, и какъ Богъ владѣетъ небеснымъ царствомъ, такъ человѣкъ долженъ владѣть царствомъ земнымъ…

Рядомъ говорили объ аграрной комиссіи. Неукротимый Лосевъ возмущался ея составомъ.

— Откуда столько правыхъ, — сердито спрашивалъ онъ, — поляки, октябристы, кто за нихъ голоса подавалъ? Въ этой комиссіи наша Дума наизнанку выворотилась. Здѣсь она лицомъ на показъ, а такъ, прости Господи, задомъ напередъ. Слиняла наша комиссія. Сидитъ, слезки утираетъ.

Обвиненія эти были отчасти преувеличены. Но вѣрно въ нихъ было то, что аграрная комиссія оказалась, неизвѣстно какимъ образомъ, правѣе самой Думы по своему составу.

* * *

— Опять намъ накладутъ.

— Кому намъ, всему народу?..

— Ну, да, всему народу.

— Нѣтъ, врешь, міръ — золотая гора, все вынесетъ, неправду не вынесетъ.

— Накладутъ намъ по шеѣ.

— Да у насъ на шеѣ мозоли выросли, прикладомъ набиты. Мы привыкли.

VI. Аладьинъ.

Мнѣ пришлось видѣть Аладьина въ дѣлѣ первый разъ у дверей крестьянскаго клуба, дней за десять до открытія Государственной Думы. Клубъ этотъ былъ основанъ наскоро, подъ давленіемъ обстоятельствъ. Сознательные крестьяне съѣзжались туго, а тутъ Ерогинъ вызвалъ черезъ губернаторовъ цѣлое стадо такъ-называемыхъ безпартійныхъ. Пришлось соединиться первымъ тремъ пріѣхавшимъ лѣваго направленія для того, чтобы составить новый центръ притяженія.

Въ этой первой тройкѣ были: Аладьинъ, Онипко и Шапошниковъ. Дѣло, однако, быстро пошло впередъ. На другой день послѣ объявленія въ газетахъ было восемь человѣкъ, на третій день утромъ — уже двѣнадцать. Въ полдень пришелъ Заболотный въ черномъ сюртукѣ и съ вѣчноулыбающимся лицомъ и привелъ съ собой дюжину подольскихъ «дядьковъ», въ чоботахъ и свиткахъ. Они вошли гуськомъ другъ за другомъ, и въ клубѣ сразу стало шумно и людно.

Подольцы пришли изъ ерогинской квартиры и сообщили, что тамъ собралось еще человѣкъ тридцать. Члены клуба стали соображать, какъ бы ихъ выудить изъ казенной живопырни. Имъ, однако, не пришлось ничего предпринять. Минутъ черезъ двадцать пришли два ерогинца въ видѣ развѣдчиковъ, понюхали по сторонамъ, убѣдились, что пахнетъ мужикомъ и что подвоха никакого нѣтъ, и тотчасъ же удалились.

Почти слѣдомъ явилась новая дюжина. Они, очевидно, дожидались внизу на тротуарѣ или на ближайшемъ углу и теперь явились въ клубъ.

Еще черезъ полчаса раздался новый звонокъ. Мальчикъ, открывшій дверь, въ испугѣ сообщилъ, что пришелъ околоточный и привелъ съ собою мужиковъ. Это, однако, былъ не околоточный, а Ерогинъ. Господинъ Ерогинъ былъ высокій мужчина, дюжій, съ небритыми щеками, крупными чертами лица, глазами навыкатъ, настоящій ташкентецъ, въ мундирѣ земскаго начальника, очень похожемъ на полицейскій. Вмѣстѣ съ нимъ пришло человѣкъ двадцать крестьянскихъ депутатовъ. Нужно было ихъ впустить внутрь, а Ерогина отправить во свояси. Задачу эту принялъ на себя Аладьинъ.

Это была поразительная картина. Какъ только дверь открылась во второй разъ, мужики поперли внутрь, какъ кони въ загонъ. Ерогинъ попробовалъ замѣшаться въ толпу, но Аладьинъ загородилъ ему дорогу. Тогда начальникъ живопырни попытался удержать за полу ближайшаго мужика въ видѣ нагляднаго доказательства своей власти. Но мужикъ оттолкнулъ его локтемъ и вошелъ за другими. Живопырня кончилась. Этотъ безцеремонный толчекъ развалилъ ее на части. Дверь заперлась. Аладьинъ и Ерогинъ остались на площадкѣ.

Оба они были приблизительно одинаковаго роста, съ толстыми головами, большими ушами и широкими лицами. Ерогинъ былъ въ мундирѣ, Аладьинъ — въ странной желтой курткѣ. На всякій случай онъ вынесъ съ собой еще желтыя перчатки. Эти перчатки были потомъ свидѣтелями многихъ непріятныхъ объясненій, ибо Аладьинъ, отправляясь съ щекотливой миссіей, бралъ ихъ съ собой, какъ свидѣтельство своего англійскаго воспитанія.

Лицо Аладьина имѣло деревянное выраженіе. Онъ цѣдилъ слова въ полъоборота, изъ лѣваго угла рта, какъ это дѣлаютъ самые чистокровные британцы.

— Я хочу войти, — настаивалъ Ерогинъ.

— Здѣсь собираются только крестьяне, — сказалъ Аладьинъ спокойно, презрительно и въ носъ.

— Я тоже крестьянинъ, — заявилъ Ерогинъ съ великолѣпнымъ апломбомъ.

Аладьинъ слегка поклонился и указалъ глазами на желтыя пуговицы ерогинскаго мундира.

Ерогинъ ударилъ себя кулакомъ въ грудь:

— Я двадцать лѣтъ работалъ на пользу крестьянъ. Я все равно крестьянинъ, я крестьянскій благодѣтель. Я хочу войти.

Но легче было поколебать каменную стѣну, чѣмъ Аладьина…

Въ Думѣ Аладьинъ заговорилъ съ первыхъ же дней и сразу привлекъ къ себѣ всеобщее вниманіе. Тонъ его звучалъ особенно вѣско.

— Я, представитель народа, говорю вамъ здѣсь, въ Государственной Думѣ…

Послѣднее слово Аладьинъ всегда произноситъ съ большой буквы и съ очень протянутымъ «у».

* * *

Черезъ недѣлю Аладьинъ уже возбудилъ своими дерзкими рѣчами сильный гнѣвъ однихъ и сочувствіе другихъ. Такъ называемыя «сферы» не щадили по его адресу крѣпкихъ эпитетовъ, свойственныхъ «вахмистрамъ по образованію и погромщикамъ по убѣжденію». «Низы» говорили: «Молодецъ. Малый — съ огнемъ, человѣкъ съ темпераментомъ».

Аладьинъ помѣстился на 8-й Рождественской, въ квартирѣ Скитальца. Мнѣ приходилось нѣсколько разъ посѣщать его жилище. Какъ и другіе выдающіеся депутаты трудовой группы, Аладьинъ работаетъ съ утра до вечера, двѣнадцать часовъ въ сутки. Трудовиковъ, какъ извѣстно, больше сотни. Все это хорошіе, безстрашные, надежные люди.

Но я сказалъ бы, что это воины третьяго призыва. Бойцы перваго призыва попали въ тюрьму или прямо на тотъ свѣтъ. Второй призывъ бойкотировалъ. Въ Думу попали ратники ополченія. Поэтому каждому, болѣе способному, приходится работать за десятерыхъ. Думскія засѣданія, комиссіи; засѣданія группы, групповыя комиссіи, групповыя комитетъ; подготовительная и организаціонная работа, сотни посѣтителей, десятки депутацій, ходоки, делегаты, огромная переписка, приговоры, телеграммы. Секретаря нанять не на что. Каждаго человѣка надо принять лично, на каждое письмо надо писать отвѣтѣ.

Нѣкоторые совсѣмъ замотались. Аникинъ иногда къ вечеру ходитъ, какъ тѣнь, и будто даже шатается. Жилкинъ сталъ глухъ и невнимателенъ, какъ сомнамбула. Аладьинъ держится крѣпче, благодаря своему англизированному настроенію и прочному симбирскому здоровью.

Притомъ же страна предъявляетъ къ трудовикамъ больше вниманія и претензій. Ихъ теребятъ за полы письменно и лично. Общее число приговоровъ и обращеній, вѣроятно, перевалило за тысячу, и потокъ все растетъ.

Кадетовъ сравнительно оставляютъ въ покоѣ. Ихъ работа преимущественно заключается въ томъ, что они собираются каждый вечеръ въ клубѣ на Сергіевской и обсуждаютъ сообща очередной стратегическій или дипломатическій шагъ на ближайшее утро.

Трудовикамъ некогда думать о дипломатіи. Они рубятъ напрямикъ по крестьянской простотѣ. Работать же имъ приходится и вмѣстѣ, и въ одиночку.

Я зашелъ къ Аладьину послѣ Думы, въ половинѣ девятаго вечера. Онъ только что обругалъ министровъ и не успѣлъ даже переодѣться. Дома его ожидали два репортера, трое татарскихъ старостъ и два русскихъ ходока изъ Симбирской губерніи.

Потомъ явились два делегата съ Семянниковскаго завода, студентъ, просившій билетъ на субботній докладъ Аладьина въ соціально-политическомъ клубѣ. Аладьинъ сдѣлалъ большіе глаза, — онъ не имѣлъ понятія о докладѣ. Какой-то подозрительный субъектъ, хулиганъ или соглядатай, пришелъ съ письменной просьбой о денежномъ пособіи. Въ карманѣ у народнаго представителя было три рубля съ мелочью.

Часы пробили десять.

— Довольно, — сказалъ Аладьинъ, — а то я лягу и помру. Поѣдемъ къ Лѣтнему саду на поплавокъ, выпьемъ пива, поглядимъ на воду…

Минутъ черезъ двадцать мы сидѣли за столикомъ и смотрѣли на рѣку. Съ рѣки дулъ вѣтеръ и бросалъ намъ брызги въ лицо. Если бы не бѣлая ночь, можно было бы подумать, что уже прошло лѣто и начались октябрьскія бури.

— Я родился въ 1873 году, — разсказывалъ Аладьинъ, — въ селѣ Новиковкѣ, Ставропольскаго уѣзда, Самарской губерніи. Отецъ велъ хозяйство на арендованной землѣ. Жили зажиточно. Потомъ отецъ разорился и остался съ одними часами въ карманѣ и двумя ребятами. Переѣхалъ въ Симбирскъ, сталъ работать землемѣромъ. Я учился въ народномъ училищѣ, потомъ въ гимназіи. Изъ восьмого класса, какъ водится, высадили «за отрицательное направленіе». Удалось держать экстерномъ, поступилъ въ казанскій университетъ на медицинскій факультета, потомъ перешелъ на естественный. Жилъ уроками, зарабатывалъ довольно порядочно. Смолоду любилъ хорошо одѣваться, завелъ шинель на бѣлой подкладкѣ и желтыя перчатки.

Мы оба засмѣялись. Перчатки, очевидно, еще предшествовали Англіи.

— Но по вечерамъ сталъ ходить въ предмѣстья, знакомиться съ рабочими; занимался въ кружкахъ. Въ 1896 г. арестовали, продержали въ тюрьмѣ девять мѣсяцевъ, выпустили подъ залогъ въ 600 р. и послали въ Симбирскъ. Скоро узналъ, что мнѣ предстоитъ ссылка въ Архангельскъ, лѣтъ на шесть или на восемь. Предпочелъ уѣхать за границу.

— Попалъ въ Бельгію, голодалъ въ Льежѣ и Брюсселѣ, потомъ перебрался въ Парижъ. Научился языку и водился больше съ французами. Одно время жили втроемъ: скульпторъ, философъ и я. Скульпторъ былъ бретонецъ, философъ — бургундецъ, онъ только что окончилъ факультетъ и тратилъ послѣдніе гроши на покупку книгъ. Онъ былъ анархиста и безбожникъ. Но, между прочимъ, заставилъ меня прочесть латинскую библію, желая познакомить русскаго варвара съ красотами Вульгаты. Для того, чтобы добиться этой цѣли, онъ объявилъ мнѣ «неговореніе» и соглашался разговаривать со мной только послѣ того, какъ я прочту три страницы текста.

— Жить было нечѣмъ; мы наняли старый сарай, взяли ученика и открыли мастерскую для производства поддѣльныхъ антиковъ. Философъ и я поочереди ходили въ библіотеку святой Женевьевы и выискивали старинные эстампы мѣдныхъ и серебряныхъ статуэтокъ. Эстампы эти мы срисовывали и приносили скульптору. Общими усиліями сооружали гипсовую модель, причемъ мы съ философомъ дѣйствовали за чернорабочихъ. Потомъ посылали мальчика съ моделью по магазинамъ. Если модель нравилась, мы получали мѣдь или серебро для отливки и сотню франковъ. По преимуществу мы поставляли свои издѣлія въ католическіе магазины, которые снабжаютъ религіозными антиками провинціальныхъ вѣрующихъ.

— Къ осени заказы изсякли, въ сараѣ работать было слишкомъ холодно. Мы остались на мели. Я собирался уѣхать въ Америку, даже взялъ билетъ, но получилъ приглашеніе въ Бельгію, въ Шарлеруа, на заводъ электрическаго монтажа. Продалъ билетъ за полцѣны, уѣхалъ въ Шарлеруа и проработалъ на заводѣ три года. Первоначально я, разумѣется, не имѣлъ объ электричествѣ никакого понятія, кромѣ гимназическаго курса, но потомъ обошелся, работалъ техникомъ и простымъ монтеромъ, иногда занимался для завода компиляціями научныхъ статей на иностранныхъ языкахъ. Статьи были ученыя съ дифференціалами, о которыхъ мои патроны имѣли мало понятія, а я еще меньше, и до сихъ поръ не имѣю. Все-таки я переводилъ и о дифференціалахъ, стараясь слѣдовать общему направленію мысли автора.

— Бельгія — страна тѣсная. Черезъ три года стало тоскливо, рѣшилъ перебраться въ Англію, выписалъ двѣ газеты, англійскую и американскую, для того, чтобы лучше подучиться языку; потомъ переѣхалъ въ Лондонъ. Сначала бѣдствовалъ, потомъ сталъ присматриваться къ жизни, завелъ нѣсколько знакомствъ и черезъ одно бюро получилъ уроки — обучать русскому языку офицеровъ индійской арміи.

Изъ дальнѣйшаго разговора выяснилось, что депутатъ Аладьинъ большой поклонникъ англійской гимнастики и гигіены и даже въ свободныя минуты переводитъ на русскій языкъ какое-то практическое руководство о «гармоніи движеній» въ боксѣ.

Я перевелъ разговоръ на другую почву.

— Разскажите, какъ вы попали въ Россію?

— Это было послѣ 9-го января, — объяснилъ Аладьинъ. — Лондонскія уличныя газеты стали нападать на Россію и поносить ее. Во мнѣ проснулось патріотическое чувство. Захотѣлось уѣхать домой и принять участіе въ событіяхъ, бороться по мѣрѣ силъ противъ того, за что насъ ругаютъ. Нужно было достать нелегальный паспортъ. Въ ожиданіи я занимался съ русскими рабочими. Ихъ въ восточномъ Лондонѣ много тысячъ. Я читалъ имъ лекціи на политическія и соціальныя темы.

— Между тѣмъ русскія событія развивались. Произошла октябрьская забастовка, и явился извѣстный манифестъ. Я покинулъ Лондонъ и черезъ Финляндію пріѣхалъ въ Петербургъ. Это было уже 3-го декабря. Я нырнулъ съ головой въ забастовку, говорилъ рѣчи на заводахъ, занимался агитаціей.

— Когда реакція обострилась, мнѣ пришлось скрываться. Потомъ я покинулъ Петербургъ и уѣхалъ въ Симбирскъ къ роднымъ.

— Для чего собственно? — спросилъ я полушутя, — спасаться или агитировать?

— Видите ли, — сказалъ Аладьинъ самымъ простымъ тономъ, — я былъ членомъ боевой дружины. Намѣреваясь продолжать свою карьеру въ этомъ направленіи, я хотѣлъ попрощаться съ родными. Полагалъ, что скоро кончу свое земное существованіе.

— Но черезъ недѣлю пришли мои односельчане и сказали: «Ты нашъ человѣкъ, послужи міру!» Я попросилъ 24 часа на размышленіе, а они пошли просить моихъ родныхъ.

— Съ самаго объявленія выборовъ я былъ рѣзкимъ противникомъ бойкота и считалъ такую тактику крупной ошибкой лѣвыхъ организованныхъ партій. Въ частности, относительно крестьянъ, я думалъ, что, вступая въ политическую жизнь, они найдутъ идеологовъ и вождей въ своей собственной средѣ.

— На другой день я принялъ предложеніе крестьянъ. Мы образовали блокъ съ кадетами и составили избирательный комитетъ изъ пяти членовъ; всѣ они потомъ прошли въ Государственную Думу. Послѣдующіе факты вы знаете.

— Скажите, Аладьинъ, откуда ваша смѣлость, или, точнѣе сказать, качество, которое по вашему собственному опредѣленію начинается съ другой буквы, выше по алфавиту?

Аладьинъ замялся.

— Я не настаиваю на отвѣтѣ, — поспѣшилъ я прибавить. — Подсудимый имѣетъ право не отвѣчать на всѣ вопросы, которые могутъ причинить ущербъ его интересамъ.

— Не въ томъ дѣло, — сказалъ Аладьинъ. — Я думалъ о томъ, что вамъ отвѣтить. Могу сказать такъ: еще въ школѣ я близко встрѣчался съ дѣтьми князей и аристократовъ и воочію убѣдился, съ какой бездной презрѣнія они относятся ко всѣмъ тѣмъ, кого причисляютъ къ низшимъ сословіямъ, даже къ тѣмъ людямъ, кто выше и лучше ихъ самихъ.

— Потомъ я выросъ и увидѣлъ Божій міръ, какъ онъ хорошъ, и широкъ, и увлекателенъ. Но жить мнѣ было трудно. Я долженъ былъ вѣчно бороться за свое существованіе, исполнять работу противъ своего желанія и выбора, спасать свою свободу бѣгствомъ, какъ полевой заяцъ.

— Ненависть отложилась во мнѣ. Я имъ плачу той же самой монетой: презрѣніемъ и непримиримой враждой.

— Еще болѣе рѣзкимъ и желчнымъ я являюсь предъ низкимъ уровнемъ пониманія толпы. Въ обоихъ случаяхъ, подъ вліяніемъ настроенія, забываю о томъ, что можетъ ждать меня. Вижу того же звѣря, котораго надо укротить. Перваго звѣря желаю добить и уничтожить, второго поднять и сдѣлать сознательнымъ…

Дѣйствительно, вопреки мнѣнію многихъ, Аладьинъ, при всей своей рѣзкости отнюдь не является въ своихъ рѣчахъ угодникомъ толпы. Въ Думѣ, особенно вначалѣ, Аладьинъ часто вступалъ въ конфликтъ съ настроеніемъ большинства и только въ послѣднее время онъ научился нѣсколько сдерживать свой темпераментъ. На митингахъ тоже не обходилось безъ столкновеній. Такъ, на митингѣ въ Теріокахъ Аладьинъ, въ отвѣтъ на упреки въ пассивности и малой революціонности Думы, заявилъ: — Когда вы будете революціоннымъ народомъ, тогда мы будемъ революціонною Думой. За нами дѣло не станетъ.

— Что движетъ вами въ политической борьбѣ?

— Мной движетъ радость битвы, — сказалъ Аладьинъ съ убѣжденіемъ. — Драться пріятно. Еще пріятнѣе подготовить ударъ и встать насторожѣ въ ожиданіи сигнала. Меня всегда привлекала сила, обладающая собой. Другой не знаю.

— Впрочемъ, на политической аренѣ я дѣйствую полу-инстинктивно. Вдругъ предъ глазами является картина. Анализировать не стремлюсь, спѣшу дѣйствовать.

Я смотрѣлъ на него съ нѣкоторымъ удивленіемъ. Какъ быстро въ наше время человѣкъ, взнесенный на гребнѣ волны, становится героемъ, и складки его доспѣховъ изъ крашенаго картона чудесно превращаются въ бронзу.

— Скажите, у васъ есть свои мысли объ ораторскомъ искусствѣ?

— Конечно, есть. Ораторы бываютъ двухъ сортовъ: ораторы-адвокаты и ораторы-трибуны. Ораторъ-адвокатъ создаетъ свои эффекты безъ взаимодѣйствія съ внѣшними фактами и настроеніемъ массъ. Поэтому эффекты его неглубокіе, хотя, быть можетъ, красивые по формѣ, эффекты словесной любви и негодованія. За такимъ ораторомъ толпа не пойдетъ умирать, да онъ и не поведетъ ее.

— Ораторъ-трибунъ нарождается и развивается вмѣстѣ съ настроеніемъ народа. Быть можетъ, онъ всю жизнь проживетъ и будетъ молчать, но въ нужное время заговоритъ и задѣнетъ за самыя глубокія струны и поведетъ безоружныхъ на заряженныя пушки и, что еще больше, заставитъ ихъ взять эти пушки своими голыми руками.

— Думскіе ораторы всѣ типа адвокатовъ. Для трибуновъ еще не наступилъ чередъ, но, быть можетъ, онъ наступитъ потомъ, въ минуту опасности.

— А вы лично не боитесь опасности?

Аладьинъ снова пожалъ плечами.

— Во всякомъ случаѣ не больше другихъ. У насъ, въ трудовой группѣ, много безстрашныхъ людей. Да и чего бояться? Минувшая опасность уже не существуетъ, грядущая еще не наступила. Пусть навстрѣчу мчится пьяная тройка, и лошади закусили удила, и на дорогѣ темно! Пройдетъ ли дышло на два дюйма отъ головы или на двѣ сажени — не все ли равно, лишь бы прошло мимо…

— Врага изъ темноты тоже не хочу бояться. Пусть лучше онъ боится меня. Я хорошо вооруженъ. Оружіемъ владѣю съ дѣтства.

Онъ вынулъ изъ кармана и показалъ мнѣ полированную ручку большого «Смита и Вессона».

— На этотъ револьверъ могу положиться, держу всегда подъ рукой и считаю, что мой долгъ исполненъ.

Въ лицѣ его мелькнуло что-то злое.

Я перевелъ разговоръ на тему о конфликтѣ.

— Что вы думаете о правительствѣ?

— Въ правительствѣ нѣтъ ни одного талантливаго и сильнаго человѣка. Мало того: у этихъ людей уже возникла безсознательная идея, что они проиграли безвозвратно. Это, конечно, не мѣшаетъ имъ подбадривалъ самихъ себя и проливать кровь, и дѣлать сотню другихъ глупостей.

— Системы у нихъ нѣтъ. Машина расползлась. Во всѣхъ дѣйствіяхъ хаосъ. Кто во что гораздъ. Напримѣръ, бѣлостокскій погромъ. Я убѣжденъ, что это мѣстное производство. Для общаго плана они слишкомъ измельчали.

— Говорятъ о Звѣздной Палатѣ. Я въ нее не вѣрю. Они плетутся со дня на день. Нѣтъ никакой грозной и тайной палаты, а есть кучка стариковъ, жестокихъ, жалкихъ, глупыхъ и незнающихъ, что дѣлать.

— А какъ по-вашему, что будетъ съ Думой?

— Будетъ въ концѣ-концовъ реальная проба силъ; нѣкоторые изъ насъ будутъ изъяты изъ обращенія тѣмъ или инымъ способомъ, другіе будутъ съ народомъ. Вѣроятно, этимъ и кончится. Разумѣется, въ виду расшатанности власти вполнѣ возможно, чтобы какой-нибудь сумасшедшій человѣкъ со сборной командой перерѣзалъ большинство Думы. Не потому, чтобы правительство особенно желало этого, а просто въ силу анархіи.

— Но если ничего такого не будетъ, — правительство сдастся, мы раскрѣпостимъ страну и уступимъ мѣсто другому, болѣе правильному собранію.

— Значитъ, вы надѣетесь на побѣду во всякомъ случаѣ?

— Разумѣется. Съ Думой или безъ Думы. Это послѣдняя схватка новаго и стараго. Побѣдитъ новое. Нельзя раскачать народъ и остановить его. У меня нѣтъ сомнѣній.

— А что будетъ потомъ?

— Потомъ будемъ перестраивать жизнь. Въ долгую анархію я не вѣрю. Слишкомъ велики творческія силы народа.

Новая Россія шла на смѣну старой. Ея рука, только что оставившая плугъ, готова была подхватить руль кормчаго, вѣсы правосудія и мечъ защиты.

Крѣпкая, стомилліонная, мужицкая Русь!

VII. Аникинъ

Я встрѣтилъ Аникина впервые на петровскомъ крестьянскомъ съѣздѣ въ Саратовской губерніи. Онъ говорилъ седьмымъ или восьмымъ, короткими образными фразами, которыя падали, какъ удары молота.

— Когда я былъ мальчикомъ, думалъ учиться. Кругомъ меня было болото. Я сказалъ себѣ: «Уѣду отсюда», но не вышло по-моему. И я сказалъ себѣ: «Болото стало меня засасывать. Я останусь въ этой тинѣ и сглажусь»… Но въ пятнадцать лѣтъ люди перемѣнились. Весной пахнуло на нихъ. Тысячи людей просыпаются отъ шелеста вѣтра. Мы дадимъ возможность этому новому народу выйти изъ желѣзныхъ рамокъ. Пусть петровское земство будетъ повивальной бабкой нашего новаго крестьянскаго союза.

Меня поразило его лицо, темное, понурое, но съ выраженіемъ силы въ рѣзко очерченныхъ, неправильныхъ чертахъ.

— Отчего у него такое лицо? — спросилъ я своего сосѣда, губернскаго агронома, съ которымъ мы вмѣстѣ пріѣхали на съѣздъ.

— Оттого, что онъ мордвинъ.

На съѣздѣ было нѣсколько мордовскихъ делегатовъ, и рѣчи ихъ отличались той же суровой выразительностью. Южная мордва вообще сильно отличается отъ сѣверной. Она составилась изъ разбойничьихъ шаекъ и бродячей вольницы, осѣвшихъ потомъ на мѣстѣ, и до сихъ поръ обладаетъ безпокойнымъ духомъ.

— Мордва выдумчива, — говорятъ про нее русскіе сосѣди, и даже грамотность этой мордвы выше нормальнаго уровня русской деревни.

Аникинъ участвовалъ въ составленіи резолюціи петровскаго съѣзда.

Она написана такимъ же сильнымъ, отрывистымъ и образнымъ языкомъ.

— Начальства надъ нами столько, что мы не знаемъ подчасъ, кого больше бояться. Всѣ начальники кричатъ, ругаются, грозятъ тюрьмой и воинской силой. Законъ у нихъ одинъ: палка. Въ обращеніи къ намъ у нихъ имѣется только одно ласковое слово: дай!..

Послѣ того я встрѣчалъ Аникина на разныхъ крестьянскихъ сходахъ и собраніяхъ. Онъ вездѣ выдавался и видимо пользовался прочнымъ вліяніемъ на крестьянъ.

Жилъ въ то время онъ очень бѣдно. Съ учительскаго мѣста его согнали. Онъ существовалъ небольшимъ сельскимъ хозяйствомъ и пчельникомъ. И съ одного конца уѣзда на другой, съ собранія на собраніе, онъ переходилъ по лѣтней жарѣ пѣшкомъ.

Мѣсяца черезъ три, въ самый разгаръ «свободъ» я встрѣтилъ Аникина въ Москвѣ. Онъ пріѣхалъ по дѣламъ учительскаго союза и задержался въ струяхъ московскаго движенія. Напечаталъ очеркъ въ журналѣ, вступилъ въ отношенія къ одному народному книгоиздательству…

Въ декабрѣ реакціонная волна вынесла его изъ столицы и унесла обратно въ Саратовъ. Спасаясь отъ ареста, Аникинъ нырнулъ въ крестьянскую жизнь, какъ рыба въ воду, и исчезъ изъ поля зрѣнія почти на цѣлые полгода.

Саратовская губернія въ политическомъ развитіи идетъ впереди всей крестьянской Россіи. Еще прошлымъ лѣтомъ саратовское крестьянство имѣло нѣсколько человѣкъ, — не скажу народныхъ вождей, ибо время народныхъ вождей еще не пришло, — а просто всѣмъ извѣстныхъ «излюбленныхъ людей». Аникинъ былъ однимъ изъ такихъ людей. Изъ другихъ назову Ѳеологова, Алексѣя Петрова, балашовскаго частнаго повѣреннаго, крестьянскаго адвоката. Еще въ сентябрѣ было совершенно ясно, что въ Саратовской губерніи выберутъ въ Думу не кадетовъ, а именно этихъ людей: въ Балашовскомъ уѣздѣ — Алексѣя Петрова, а въ Петровскомъ — Аникина. Другія имена предпочитаю не называть. Аникинъ въ Думу попалъ. Алексѣя Петрова начальство очень рано захватило въ плѣнъ и посадило въ тюрьму. Тѣмъ не менѣе, городъ Балашовъ избралъ его губернскимъ выборщикомъ. Начальство поторопилось приспособить къ Ѳеологову 129 статью. На губернскомъ собраніи Ѳеологова выбирали четыре раза записями, но перейти къ шарамъ не позволялъ господинъ предсѣдатель, вооруженный избирательнымъ, закономъ.

О своемъ собственномъ избраніи Аникинъ разсказывалъ мнѣ такъ:

— Въ нашей волости меня выбрали выборщикомъ еще въ ноябрѣ. Земскій начальникъ злился. Шесть разъ пріѣзжалъ на сходъ уговаривать, но старики стояли на своемъ.

А я странствовалъ и даже не зналъ. Ужъ въ февралѣ былъ я на другомъ концѣ уѣзда, родные мнѣ заказали: «Наши старики обижаются, что ты не пріѣзжаешь, просимъ пріѣхать». Рискнулъ, пріѣхалъ, а урядники, не очень худой, не ссорится съ народомъ безъ нужды. Прошло благополучно. А тутъ надо ѣхать на уѣздный съѣздъ въ Петровскъ. Арестуютъ, думаю. Послалъ заявленіе о заочной кандидатурѣ. А потомъ осмѣлился, взялъ да и пріѣхалъ. Они не ожидали, и не знали, что дѣлать со мной. Народу собралось порядочно. Я сталъ выступать. Вмѣсто ареста, выбрали меня губернскимъ выборщикомъ.

Послѣ того я немедленно скрылся.

Въ Саратовъ на губернское собраніе я ужъ ѣхалъ смѣлѣе. Тутъ мы всѣ лѣвые соединились и организовали трудовой союзъ. У насъ было 69 голосовъ, у кадетовъ 45 голосовъ, черной партіи 36 голосовъ и 14 безпартійныхъ. Все-таки мы были сильнѣе всѣхъ и изъ десяти депутатовъ провели восемь…

Въ организаціи парламентской трудовой группы Аникинъ и другіе саратовцы приняли самое дѣятельное участіе, хотя и пріѣхали позднѣе другихъ.

Самое имя трудовой группы заимствовано отъ саратовскаго трудового союза. Впрочемъ, одновременно и въ другихъ городахъ и губерніяхъ возникли союзы того же имени, напримѣръ, въ Вяткѣ, Харьковѣ. Очевидно, такая организація назрѣла и соотвѣтствовала условіямъ времени.

Мнѣ приходилось неоднократно встрѣчаться съ Аникинымъ въ клубѣ трудовой группы, но для болѣе продолжительнаго разговора у него не было времени. Онъ былъ занятъ съ утра до ночи: письма, наказы, телеграммы, ходоки, митинги и проч., и проч. Комната его была завалена народной литературой, пачками разнообразныхъ бумагъ и дѣлъ. Въ ней засѣдали вечернія комиссіи по всевозможнымъ вопросамъ. Думаю, что сны Аникина въ этой общественной комнатѣ были непремѣнно безпокойные, наполненные запросами министрамъ, отвѣтами избирателямъ и другими подобными дѣлами. Истощенный предыдущими скитаніями, Аникинъ плохо выносилъ этотъ политическій потокъ и подъ конецъ запротестовалъ и сталъ требовать отдыха.

— Отпустите меня хоть въ Саратовскую губернію посмотрѣть настоящихъ людей.

— А безъ васъ что будетъ? — возражали его товарищи по комитету. — Кто будетъ засѣдать?

— Возьмите лучше трупъ изъ мертвецкой, — возражалъ Аникинъ, — и посадите, пусть засѣдаетъ. Будетъ такой же толкъ, какъ отъ меня…

Дня черезъ три я встрѣтилъ Аникина въ Государственной Думѣ во время перерыва. Аникинъ держалъ въ рукахъ толстый пукъ писемъ, только что полученныхъ съ почты. Сверху лежали двѣ желтыя открытки. Первая гласила: «Ты, Аника-воинъ, — зачѣмъ ругаешься? Такъ разговариваютъ хамы, попавшіе въ господа. Генералъ Павловъ долженъ былъ сказать вамъ по долгу службы. Вамъ за то платятъ по десять рублей въ день, чтобъ вы слушали»…

Дальше слѣдовали три строки ругательствъ и подпись: «гражданинъ Россіи», разумѣется, безыменная. Граждане Россіи ругательскаго направленія всегда безыменные. Тонъ письма былъ унтеръ-офицерскій въ отставкѣ, и даже ругань самая федьфебельская.

Вторая открытка была въ иномъ родѣ: «Милый другъ, читали про твои подвиги. Ура! Ломи ихъ, дьяволовъ! Сыпь въ оба конца! Задай имъ Кузькину мать. Вѣчно съ тобою».

«Сыты будемъ и замокъ возьмемъ,

Волю добудемъ, не пропадемъ».

Дальше слѣдовалъ рядъ подписей, которыя доходили до самаго конца открытки, загибались въ сторону и даже заходили наверхъ вродѣ вѣнка. Аникинъ внимательно прочелъ оба письма и положилъ ихъ въ карманъ.

— Я родился въ 1868 году, — разсказывалъ Аникинъ, — въ селѣ Камаевкѣ, Петровскаго уѣзда. Село наше мордовское; я до сихъ поръ хорошо говорю по-своему. Я да Ульяновъ — мы оба изъ мордвы.

— Семья у насъ была огромная, 36 человѣкъ. Сядемъ за столъ, есть чего посмотрѣть. Дѣдъ и прадѣдъ, оба еще живы. Прадѣду 93 года. Хозяйство было большое, прадѣдъ правилъ. Онъ строгій, не можетъ терпѣть, если кто не такъ работаетъ.

— А отца въ солдаты взяли. Я жилъ дома съ матерью, учился въ земской школѣ. Сколько могъ, работалъ дома и въ полѣ.

— Отецъ былъ на военной службѣ писаремъ, вернулся домой, поступилъ въ конторщики къ помѣщику Ознобишину, потомъ переѣхалъ въ городъ и поступилъ писаремъ въ жандармское управленіе. Тамъ прослужилъ 21 годъ неотступно.

— Въ городѣ меня опредѣлили въ ремесленное училище. Вышелъ хорошимъ столяромъ и слесаремъ восемнадцати лѣтъ.

— Какъ это ни странно, первыя политическія идеи получилъ изъ жандармскихъ бумагъ. Отецъ приносилъ ихъ домой для переписки. Онъ ихъ пряталъ, намъ не давалъ. Но послѣ обѣда отецъ ляжетъ отдохнуть, мы ихъ сейчасъ достанемъ изъ комода.

— Захватили меня эти бумаги. Наверху написано: секретно, а то и весьма секретно. Есть циркуляры, или, напримѣръ, характеристики, до того великолѣпно написаны. Графы для лѣтъ, вѣроисповѣданія, судимости. Потомъ общія замѣчанія: хорошо образованный, знаетъ народный бытъ, честный, храбрый, самоотверженный, даже готовый пожертвовать жизнью — такъ все и прописано чернымъ по бѣлому, увлекательный человѣкъ, — и вдругъ неожиданное заключеніе: отдать подъ надзоръ полиціи, или, обыскавъ, арестовать. Съ того я думать пошелъ: за что же такихъ людей арестовывать? Они — краса русской жизни.

— Послѣ училища я прожилъ годъ всего крестьянской жизнью. Потомъ поступилъ въ ту же экономію къ господину Ознобишину конторщикомъ, или матеріальнымъ, вѣшалъ муку, возился съ рабочими, смотрѣлъ за молотилкой, отпускалъ, принималъ, все дѣлалъ. Въ то время я сдѣлался религіознымъ просто до фанатизма. Ушелъ съ дѣдушкой на богомолье пѣшкомъ въ Кіевъ, на Святыя Горы, въ Ниловскую пустынь, цѣлое лѣто ходили. Когда вернулся въ Саратовъ, поступилъ писцомъ въ почтово-телеграфное управленіе. Служилъ тамъ до холернаго года. Холерный годъ перевернулъ меня. Бросилъ службу, уѣхалъ въ деревню, цѣльное лѣто возился съ холерными больными. Осенью сдалъ экзаменъ на учителя. Пошли обычныя скитанія изъ села въ село. Женился на учительницѣ. Начались нелады съ полиціей и попами. Пришлось даже перейти ль другую губернію — Волынскую.

— Когда довелъ своихъ волынскихъ учениковъ до окончанія курса, стали говорить на меня, что мои ученики вовсе начальства не признаютъ. Изъ Волынской губерніи вернулся въ Саратовскую, занялся садоводствомъ, огородничествомъ. Устроилъ пчельникъ. Ульи и все дѣлалъ самъ. Пчельникъ и теперь есть. Два года капусту разводилъ.

Я вспомнилъ день думскаго недовѣрія, первую большую рѣчь Аникина и его совѣтъ министрамъ переселиться въ Сибирь и разводить тамъ капусту. Вотъ откуда пошла эта капуста, которая, къ слову сказать, среди деревенскихъ читателей произвела большой эффектъ.

— Потомъ земство устроило курсы для взрослыхъ. Я сталъ вести ихъ сразу въ трехъ селахъ, въ Славкинѣ, Сердобѣ и Ключахъ. То были не курсы, а сплошной митингъ. Интересъ у крестьянъ былъ поразительный. Въ февралѣ 1904 года меня арестовали. Полгода просидѣлъ въ тюрьмѣ. А обвиненіе, напримѣръ, такое: были разбросаны въ селѣ прокламаціи, а уголки подмочены. Въ училищѣ на чердакѣ въ насыпной землѣ ямка и надъ ней крыша протекаетъ. Жандармскій выводъ: прокламаціи лежали въ этой ямкѣ и подмокли по угламъ… Какъ будто мало мѣста, гдѣ прятать, помимо чердака. Небось, свѣтъ великъ.

— Выпустили меня, мѣста лишили, поступилъ въ земскую управу помощникомъ дѣлопроизводителя. Въ январьскую забастовку 1905 года опять арестовали, выпустили черезъ шесть недѣль. Перестали принимать. Куда ни хочу поступить, Столыпинъ налагаетъ запретъ. Тутъ началось крестьянское движеніе. Мы устроили крестьянскій союзъ въ нашемъ Петровскомъ уѣздѣ. По поводу этого союза у земской управы вышло столкновеніе съ уѣзднымъ собраніемъ. Дворянство тамъ черносотенное, подняло крикъ, а управа вышла въ отставку. Мнѣ стало выходить мѣсто страхового агента. Думаю, — схожу къ Столыпину, поговорю ему.

Принялъ меня Столыпинъ.

— Я, — говоритъ, — знаю, зачѣмъ вы идете. Организаторы ушли, крестьянство безъ призора осталось, агитировать нужно.

— А я говорю: «Не скрою, что я агитирую, но только мирными путями. Напримѣръ, вотъ Дума, я хочу въ Думу попасть».

— Конечно, — говоритъ, — мнѣ было бы даже пріятно, если бы вы въ Думу попали, потому вы человѣкъ съ вліяніемъ. Только одно вотъ. Вы говорите крестьянамъ: народу вся земля.

— Дѣйствительно, молъ, говорю.

— Ахъ, говоритъ, — какъ же это возможно? Вѣдь это вы мнѣ могли бы говорить, а имъ нельзя. Они повѣрятъ, пожалуй.

Особенно его огорчила петровская резолюція. Девять экземпляровъ лежатъ на столѣ.

— Это чортъ знаетъ, что такое: «Губернаторы — враги народа». Развѣ можно такъ говорить?..

— Конечно, онъ зналъ, что я руку приложилъ.

Итакъ, саратовскому губернатору Столыпину было даже пріятно, чтобы Степанъ Васильевичъ Аникинъ попалъ въ Думу. Не думаю, чтобы тотъ же Столыпинъ, министръ внутреннихъ дѣлъ, раздѣлялъ это пріятное расположеніе.

Каждый разъ, когда я вижу, какъ эти два человѣка встрѣчаются въ Думѣ, во мнѣ загорается насмѣшливое злорадство. Губернаторъ Столыпинъ всячески донималъ Аникина, сажалъ его въ тюрьму, охотился за нимъ съ жандармами, какъ за человѣческой дичью. Но въ Думѣ нѣтъ жандармовъ, и министру Столыпину приходится пускать въ дѣло только словесное оружіе. Аникинъ является для Столыпина неумолимымъ саратовскимъ свидѣтелемъ. Онъ обличаетъ въ Думѣ всѣ подвиги этого корректнаго джентльмена, вплоть до «матерныхъ словъ» и приказовъ о мордобоѣ. Между прочимъ, Аникину принадлежитъ иниціатива художественнаго запроса «закономѣрному» министру внутреннихъ дѣлъ Столыпину о томъ, когда онъ предастъ суду за явно незакономѣрныя дѣйствія бывшаго саратовскаго губернатора Столыпина?

— Потокъ движенія усилился, — продолжалъ разсказывать Аникинъ, — пришелъ октябрьскій манифестъ.

— Пошли митинги, союзы по всѣмъ мѣстамъ.

— Въ декабрѣ былъ у насъ большой крестьянскій съѣздъ за Волгой противъ Саратова, въ Покровской слободѣ. Послѣ съѣзда мнѣ пришлось перейти на нелегальное положеніе.

— Они за мою жену взялись — обыски, надзоръ полиціи. Я сталъ ѣздить по губерніи. Гдѣ я только не былъ, — все массовки, все собранія. Раза три попадалъ, то въ обыскъ, то въ казацкую облаву, но все вывозило.

— Женѣ моей и теперь приходится трудно. Она живетъ съ дѣтьми въ Лѣсной Неѣловкѣ, Саратовскаго уѣзда.

— Тамъ была стычка крестьянъ съ казаками, она собственнымъ тѣломъ закрыла дѣтей. Потомъ сгорѣла баня у столыпинскаго брата, нововременца.

— Жена съ братишкой и сыномъ пошли посмотрѣть пожаръ. Дѣти были въ красныхъ рубашкахъ. А приставъ учинилъ ей допросъ и дѣтямъ, будто она подожгла.

— И протоколъ составили, что будто видѣли мою жену, а съ ней были два молодыхъ человѣка, незнакомыхъ, одѣтыхъ въ красное.

— Я хочу ихъ сюда перевезти, въ Финляндію. Неровенъ часъ, сдѣлаютъ что-нибудь надъ ними, и народъ не успѣетъ защитить…

Аникина часто называютъ лучшимъ ораторомъ трудовой группы. Это вѣрно въ томъ смыслѣ, что его рѣчи всегда очень содержательны, полны истиннаго знанія народной жизни и схватываютъ самую сущность вопроса. Они ясны, образны, часто красивы. Но произноситъ ихъ Аникинъ какъ-то неровно, отрывками. Для большихъ рѣчей онъ приноситъ съ собой конспектъ, и все-таки нерѣдко теряетъ нить и даже затрудняется въ словахъ.

Въ Саратовѣ Аникинъ говорилъ гораздо лучше.

— Самъ не знаю, въ чемъ дѣло, — говорилъ онъ мнѣ по этому поводу. — Волнуюсь очень, что-ли, чувствую отвѣтственность за каждое слово. Да и не зажигаетъ аудиторія. Слишкомъ много господъ. То-ли дѣло на народныхъ митингахъ — тысячи слушаютъ, у всѣхъ одно чувство.

Этотъ мордовскій учитель, медлительный и понурый, принесъ съ собою въ Государственную Думу упорный мужицкій революціонный темпераментъ. Это мужицкая революція, безъ городскихъ эффектовъ и теоретическихъ построеній. Въ гнѣвѣ своемъ она стихійна. Вмѣсто краснаго знамени, у нея красный пѣтухъ и вмѣсто баррикадъ желѣзныя вилы. Но требованія ея положительны и реальны: земля и воля, вся земля и вся воля. И она склонна къ дѣйствіямъ, а не къ словопреніямъ.

Аникинъ тоже хотѣлъ бы дѣйствовать, строить жизнь. Думское словоизверженіе смущаетъ его, хотя ему приходится принимать въ немъ постоянное участіе. Но министры мѣшаютъ дѣйствовать, а кадеты сидятъ и все разсчитываютъ ходы.

Быть-можетъ, въ связи съ этимъ Аникинъ мало и неохотно говоритъ о перспективахъ будущаго. Будущаго еще нѣтъ, оно не началось. Безвыходный кругъ все не можетъ прорваться.

— Вы спрашиваете, куда мы идемъ? — Къ революціи, должно быть. Если будетъ кадетское министерство, оно развяжетъ руки, — страна пойдетъ во всю. Если будетъ, какъ теперь, — къ осени разгорится такая какофонія, рѣзня, чортъ знаетъ что. Если разогнать Думу, будетъ еще хуже. Или съ меньшей кровью, или съ большой. Главное — надо организоваться, создавать новыя формы, забирать въ свои руки жизнь.

— Какъ долго продлится революція? — Думаю, много лѣтъ. Затяжная полезнѣе для Россіи. Нужно разрушить старыя формы и создать новыя, — для этого нужно время. Главный вопросъ, конечно, — вопросъ земельный. Крупныя имѣнія рухнутъ. Цѣны на землю падаютъ отъ аграрной смуты. Тутъ не помогутъ ни банкъ, ни государство. Покупателя не стало, частный покупатель боится земли; только мужикъ земли не боится. Даже если бы не хотѣли, пришлось бы націонализировать землю. Только самыхъ мелкихъ собственниковъ можно будетъ оставить, другіе сами не устоятъ.

— Земельный вопросъ — главный вопросъ. Если будетъ націонализація земли, то демократія укрѣпится и прогрессъ пойдетъ впередъ. Если же укрѣпится частная собственность, будетъ реакціонное крестьянство, и Россія опять потащится въ хвостѣ человѣчества…

— Что будетъ съ нами? — Я, ей-Богу, не знаю. Никто не знаетъ, что будетъ завтра. Въ странѣ аресты, казни. Все это претъ сюда съ жалобой. Одинъ ходокъ изъ Бѣлоруссіи пѣшкомъ пришелъ; другой изъ Воронежа зайцемъ пріѣхалъ подъ лавкой. Они вопіютъ о защитѣ, а мы безсильны.

— Спрашиваютъ: «Что намъ дѣлать, какъ намъ биться?» Что имъ сказать?

— Вотъ на прошлой недѣлѣ, когда генерала Павлова выгнали изъ Думы, было человѣкъ десять ходоковъ, я имъ сказалъ: «Поѣзжайте домой и поступайте съ вашимъ начальствомъ такъ, какъ мы поступаемъ съ нашимъ».

VIII. Соломко.

Илларіонъ Егоровичъ Соломко, Курской губерніи, Суджанскаго уѣзда, былъ одной изъ наиболѣе характерныхъ мужицкихъ фигуръ бывшей Думы. Въ публикѣ Соломку мало знали. Только въ послѣдніе дни о немъ заговорили въ связи съ разгромомъ газеты «Мысль». Соломко былъ отвѣтственный редакторъ «Мысли». Во время обыска въ редакціи извѣстный охранный дѣлецъ Статковскій неожиданно наткнулся на депутатскую неприкосновенность.

Полиція намѣревалась арестовать всю редакцію и служащихъ, кромѣ депутатовъ, но два члена редакціи не желали быть арестованными. Соломко взялъ ихъ подъ руки и потребовалъ, чтобы полиція очистила его кабинетъ.

— Берите же ихъ! — взывалъ Статковскій, указывая на упрямцевъ.

Но одинъ изъ присутствующихъ обратился къ городовымъ съ рѣчью.

— Не нарушайте депутатской неприкосновенности! — сказалъ онъ. — Статковскій — охранникъ. Ему — что съ гуся вода. А вамъ придется держать строгій отвѣтъ.

Городовые стали колебаться. Самъ приставъ махнулъ рукой и вышелъ. За нимъ послѣдовала вся команда, даже и Статковскій. Упрямые литераторы проворно замкнули дверь на ключъ, открыли окно и выпрыгнули на улицу. Прыгать было довольно высоко, со второго этажа. Но что-жъ было дѣлать? Бываетъ, что и медвѣдь летаетъ, когда изъ окна бросаютъ…

Черезъ десять минутъ по телефону были получены новыя инструкціи, и дверь редакторскаго кабинета была взломана, но въ кабинетѣ уже оставался только одинъ неприкосновенный депутатъ.

Весь этотъ эпизодъ разыгрался, какъ встрѣча собаки съ ежомъ. Статковскій на минуту отхватилъ лапу. Ежъ остался на мѣстѣ, а зайцы стрѣльнули въ сторону. Соломко въ этомъ приключеніи игралъ роль довольно пассивную. Но утопающій, какъ извѣстно, хватается и за соломинку…

Какъ бы то ни было, департаментъ г. Статковскаго обозлился не на шутку, и имя Соломки было поставлено въ первую очередь для будущихъ воздѣйствій…

Въ первый разъ я встрѣтилъ Соломку въ крестьянскомъ клубѣ. Онъ выдавался крайней бѣдностью одежды. На немъ была сорочка грубаго холста и какой-то дерюжный понитокъ. Сапоги у него были старые, съ заплатами, и шапка съ надорваннымъ козыремъ. Меня поразило его лицо, когда онъ слушалъ рѣчи ораторовъ. Онъ весь ушелъ въ слухъ и какъ будто свѣтился отъ вниманія. Глаза у него были кроткіе, вдумчивые, и самъ онъ былъ такой чистый, прозрачный, какъ стекло. Такія лица весьма типичны для лучшей русской молодежи всѣхъ званій и всѣхъ классовъ. Я встрѣчалъ ихъ среди студентовъ и среди рабочихъ, у духоборовъ въ Канадѣ и въ крамольныхъ селахъ безпокойной Саратовской губерніи.

Это не лица борцовъ, — скорѣе лица мучениковъ. Эти люди готовы пострадать за свою правду, если нужно, умереть за нее, но биться за нее они рѣшаются не сразу. Они все уповаютъ, что правда сама побѣдитъ, только бы высказать ее. За то они никогда не измѣняются, и на нихъ можно положиться. Въ трудовой группѣ людей этого типа было довольно много: Бондыревъ и Субботинъ, старикъ Борисовъ и даже Жилкинъ, Лаврентьевъ, Соломко и другіе.

Два дня Соломко все слушалъ и самъ ничего не говорилъ. На третій — онъ произнесъ нѣсколько словъ уже послѣ засѣданія, когда народу осталось совсѣмъ мало.

— Я что-жъ, — сказалъ онъ скромно, — человѣкъ малообразованный, сами видите. Просто послали меня и сказали: «Поѣзжай, Соломко, привези сѣнца!» Можетъ, и достанемъ клочекъ сѣна того…

Соломко мнѣ разсказывалъ свою біографію.

— Я — бѣдной семьи, батрацкой. Мы были изъ крѣпостныхъ. Надѣлы у насъ по 23/4 десятины. У моего отца даже избы не было, хотѣли изъ глины сложить, чтобы своя нора была. Такъ бѣдно жили, — съ голоду умирали. Я тоже батракомъ работалъ у пана въ экономіи. Пять рублей въ мѣсяцъ — и то не берутъ.

— Меня и въ Думу выбрали за мою бѣдность. Какъ собрались выборщики въ губерніи, сперва выбрали князя Долгорукова. Потомъ стали намѣчать меня, а съ другихъ уѣздовъ кричатъ:. «Зачѣмъ изъ Суджи два члена?» Тутъ стали спорить лѣвые и правые. Но мужики говорятъ даже черносотенные: «Можно его выбрать, онъ — самый бѣдный». А я былъ одѣтъ еще хуже этого, въ бараньей шубѣ. — «Шуба, говорятъ, овечья, да душа человѣчья».

— Когда мальчикомъ былъ, все-таки учился въ школѣ, сдалъ два экзамена, получилъ похвальный листъ. Хотѣлъ дальше итти, въ сельскохозяйственное училище, да отецъ не пустилъ, послалъ воловъ гонять. Послѣ того лѣтомъ служу, а зимою — дома. Потомъ выросъ, нанялся въ экономію. Поразило меня рабство въ экономіи: приказчики бьютъ народъ, паны собираютъ богатство, кругомъ рабы… Пришло время жениться, купилъ срубъ, занялъ на свадьбу 60 рублей, да два года заслуживалъ вмѣстѣ съ женой. Ея плата была три рубля въ мѣсяцъ. Тутъ стали на меня паны нападать послѣ женитьбы…

— Правда-ли, что вы штундистъ? — спросилъ я.. — Объ этомъ писали въ газетахъ.

— Это только попы примѣръ давали, — объяснилъ Соломко, — штунда — ужасное слово. Конечно, я вѣрилъ въ Бога, ночью по цѣлымъ часамъ на колѣняхъ стоялъ, тайно молился; явно — нѣтъ пользы.

— Попъ говоритъ: «Человѣкъ честный, умный, а Богу не кланяется». Тутъ я сказалъ: «Христосъ велѣлъ: втайнѣ молитесь!» — «Ахъ, ты, говоритъ, злая штунда! Пособите, православные, врага побѣдить! Я, говоритъ, предамъ тебя суду. Ты проповѣдываешь, чтобы иконы разбить!» — А я ничего не проповѣдывалъ, но въ церковь пересталъ ходить. Съ того стали называть меня штундой. Говорятъ: надо сослать такого человѣка, бить его кольями. Онъ крестомъ не крестится.

— Въ этомъ и вся моя штунда. Только что я евангеліе читалъ во всякое свободное время, хотѣлъ въ монахи итти. Вижу, въ монахахъ — обманъ. Отвергъ ихнюю жизнь, не принялъ. Нужно не молитву, — работу. Жить въ народѣ нужно, переустройство государства, — это нужно. Этимъ задался…

Мнѣ были хорошо знакомы эти черты его простого разсказа. Раньше, когда деревня была закрыта для хорошихъ книжекъ, крестьянская сознательность начиналась съ евангелія. И первые подвиги, которые ей приходили на умъ, были посты и вериги, иноческій чинъ и борьба съ бѣсами… Чтобы не ходить далеко, даже Степанъ Аникинъ въ юности странствовалъ по богомольямъ и мечталъ о монашеской жизни. Неукротимый Сѣдельниковъ, оренбургскій казакъ, дважды битый петербургской полиціей, нѣкогда ушелъ изъ школы пѣшкомъ, чтобы стать отшельникомъ…

Отнынѣ все это измѣнилось. Деревня читаетъ книги новыя, ближе къ жизни. Она узнала своихъ враговъ. Они чернѣе и злѣе, чѣмъ всякіе бѣсы…

Критическій душевный переломъ дался Соломкѣ очень трудно.

— Какъ пошло на меня гоненіе, — разсказывалъ Соломко, — жизнь моя стала печальная. Мать плачетъ, жена тоскуетъ. Отецъ сказалъ: «Прогоню тебя изъ дому». Я подумалъ: Лучше я самъ уйду. Ушелъ ночью изъ дому. Думаю: пойду искать. А не найду, буду въ воду прыгать. Дольше нечего жить. Сдѣлаю самопокушеніе. У Бога нѣтъ спасенія, здѣсь на землѣ власть сатаны. Жена одна, дитя одно было, умерло. Никто не заплачетъ…

— Нашелъ себѣ поденную работу. Потомъ нанялся за конюха у помѣщика Гусева. Съ лошадьми легче, чѣмъ съ людьми…

— Два года работалъ, съ отцомъ помирился. Сталъ въ церковь ходить, пусть не нарекаютъ на меня. Началъ входить въ разумѣніе, газеты читать. Днемъ работаешь, ночью читаешь. Не хуже, но лучше штунды. Былъ прежде начальству горячій поклонникъ, не токмо за страхъ, а за совѣсть. Но если нѣтъ правосудія… Тутъ я сталъ понимать.

— Стала моя семья прибавляться, четверо дѣтей, мать больная. Все, конечно, на мнѣ. Но я держался аккуратно, не подавалъ виду. Въ деревнѣ трудно жить. Даже за газеты забираютъ. Теперь помѣщикъ Хайновскій, черносотенецъ, жалѣетъ. «Такъ легко было парня взять, пропустилъ, не взялъ».

— Какъ вошелъ я въ мужскую силу, стало мнѣ жалованье больше, до 100 рублей въ годъ. Былъ я вродѣ старшого, за другими смотрѣлъ. Но приказчикъ — дерзкій человѣкъ. Я не могъ стерпѣть. Рѣшилъ жить дома: я работникъ сильный, стану лучше работать много, и днемъ и ночью. Тутъ сталъ я работать, возилъ бураки, копалъ, въ извозъ ходилъ. Хоть голодный, да свободный, какъ волкъ въ полѣ.

— Возилъ въ больницу дрова и воду, и самого господина доктора. Онъ мнѣ объяснилъ заграничные порядки. Тутъ началась японская война, смута пошла, потомъ свобода. Думу узнали по указу 6-го августа. Стали на селѣ говорить, меня намѣтили. Сказали нашимъ выборщикамъ, что мы его назначили.

— Потомъ вышелъ новый указъ. Старшина собралъ сходъ, говоритъ: «Намѣчу кандидатовъ». Я сказалъ: Это незаконно. Мы сами, намѣтимъ. Берегись, старшина, — народъ будетъ проклинать… Смѣло говорилъ. Тутъ выбрали меня.

— Въ уѣздѣ объяснялъ: Дума не можетъ намъ дать нужнаго. Слабая Дума. Надо всеобщій парламентъ. Списалъ докладъ на бумагу и прочиталъ имъ: — Что нужно мужику.

— Такъ я прошелъ отъ уѣзда.

— Когда выбирали меня, записался въ народную свободу. Другихъ партій не зналъ, эсъ-довцевъ и эсъ-эровцевъ, — зналъ правыхъ. Думалъ: съ правыми не буду. Это злые паны. Я буду лѣвый, буду работать съ лѣвыми. Когда пріѣхалъ въ Петербургъ, слышу: крестьяне объединяются. Съ перваго дня примкнулъ къ крестьянамъ. Я партіями не увлекаюсь, если бы можно было, избралъ бы партію — крестьянскій союзъ. Теперь въ трудовой группѣ — ярый защитникъ. Только не надо раздѣленія. Надо всѣмъ сообща.

Какъ у большинства трудовой группы, настроеніе у Соломки было скорѣе меланхолическое.

— Когда ѣхали, мечтали сдѣлать, хотя и знали, что будетъ трудно. Теперь потеряли надежду. Но только могу сказать слово Христа: — Кто уши имѣетъ, пусть слушаетъ. Я не могу говорить: надѣйтеся! Теперь каждому живому человѣку видно, въ чемъ дѣло. Народъ уже не такъ дикъ, будетъ себѣ искать законовъ и нравовъ.

— Каждый знаетъ, что каждому нужна земля. Она людей мучитъ. Что изъ того, что у насъ есть сосѣди-помѣщики, а у другихъ нѣтъ и взять не откуда? Нужно всѣмъ поровень, а право общее…

Никакого особаго вкуса къ своему новому званію Соломко не проявлялъ.

— Я этой знатности высокой ничего не чувствую. Какъ былъ я извозчикъ, сейчасъ бы взялъ повозилъ, для меня такъ просто. Я не какая знатная особа, только представитель, чтобъ сказать народную правду. Назадъ уйти я съ радостью согласенъ, но умереть умру, правды не скрою. Пускай берутъ. Самъ не рѣшаюсь, но пускай убиваютъ. Пусть дѣлаютъ, какъ имъ сила позволитъ. Солнце шапкой не закроешь. Будетъ правда на нашей сторонѣ.

Редакторскую отвѣтственность Соломко принялъ съ большой готовностью.

— Гоненіе на газеты, пусть и моя доля въ томъ. Ораторъ я плохой, научиться — силы не тѣ. Пусть я хоть пострадаю. Ничего самъ не сдѣлалъ, подъ судъ попалъ, — тѣмъ моя дѣятельность кончается. Я вѣдь знаю: мы пришли сюда по костямъ народнымъ. Не будь тѣхъ борцовъ, не будь людей по тюрьмамъ, я бы не былъ этимъ членомъ.

Теоретически Соломко былъ совершенно готовъ къ печальному думскому концу.

— Пусть разгоняютъ, — говорилъ онъ, — что изъ того? Мы дѣлать не можемъ. Пожалуй, сами не досидимъ, поѣдемъ по домамъ.

Однимъ словомъ, то самое настроеніе, которое выразилось въ предложеніи безхитростнаго отца Пояркова, еще задолго до развязки.

— Что намъ здѣсь дѣлать, поѣдемъ домой!..

Но несмотря на это, внезапная развязка поразила Соломку, какъ громъ съ яснаго неба.

Какъ большая часть крестьянскихъ депутатовъ, Соломко рѣшительно не зналъ, какъ поступить. Оставаться въ Петербургѣ, но «слабая Дума» уѣхала въ Выборгъ и очистила поле дѣйствія. Соломко ѣздилъ въ Выборгъ вмѣстѣ съ другими, потомъ подписалъ думское обращеніе и сталъ рваться домой.

— Что мнѣ тутъ жить? Я поѣду туда, къ тѣмъ мужикамъ, которые выбрали меня. Пусть поддержутъ, какъ умѣютъ. Тутъ мнѣ не мѣсто. Нырну въ деревню, какъ въ воду, даже не брызнетъ. Слѣда не останется.

Увы, суджанскій депутатъ не принялъ во вниманіе бдительности начальства, которое давно подбиралось къ новенькой депутатской неприкосновенности. Бѣдная «злая штунда» въ бараньей шубѣ не думала о конспираціи. Его взяли въ Суджѣ на самомъ вокзалѣ и, дѣйствительно, «даже не брызнуло». Дальнѣйшія свѣдѣнія о его судьбѣ расходятся. Телеграммы Р. А. сообщали, что Соломку выпустили, а телеграммы С.-Пб. А., — что его, увезли въ Петербургъ.

Быть можетъ, то и другое имѣло мѣсто по очереди.

Гдѣ ты теперь, Соломко? Возишь попрежнему больничныя дрова и воду, и самого господина доктора, или помѣщикъ Хайновскій поправилъ свой промахъ и заточилъ тебя въ узилище? Или обоихъ васъ посадили вмѣстѣ съ докторомъ, а въ больницу помѣстили стражниковъ, чтобъ постеречь избирателей?

Что мы будемъ дѣлать съ тобой, Илларіонъ Соломко? Подождемъ до новыхъ выборовъ, или «поддержимъ», какъ умѣемъ?

ДОЛГО ЛИ?

Вчера вечеромъ подъ моими окнами казаки зарубили человѣка. Онъ убѣгалъ, безоружный, спасаясь отъ преслѣдования. Верховой казакъ догналъ его и ударилъ шашкой. И онъ остался на мостовой, какъ груда лохмотьевъ. Жена моего брата, стоявшая у окна, отчаянно вскрикнула.

— Не кричи, а то застрѣлятъ… Отойди отъ окна!

— Они застрѣлятъ, они сильнѣе. У нихъ пулеметы и ружья. А у насъ голыя руки, у насъ нѣтъ оружія.

Боже мой, долго ли это будетъ длиться — годъ или два года, или еще поколѣніе, или цѣлую вѣчность?.. Впрочемъ, долго продлиться это не можетъ, или вся Россія потеряетъ разсудокъ и невооруженные люди на улицахъ станутъ набрасываться на насильниковъ и грызть ихъ зубами.

О, если бы можно было убивать желаніемъ, сдѣлать крылатое слово тяжелымъ и крѣпкимъ и ударить имъ съ размаха, какъ полосою стали!..

Въ горлѣ сохнетъ, сердце сжимается, красные круги въ глазахъ. Палачи! вы отравили наши сны. Мечты наши стали багровы, какъ пролитая вами кровь.

Страшные ночные сны. А утромъ возьмешь газету. Въ каждомъ номерѣ кошмаръ на яву.

Убили, убили, убили. Казнили, казнили, казнили!.. Это умираютъ лучшія дѣти Россіи, самыя молодыя и чистыя душой, и чуткія, и смѣлыя. Они гибнутъ и они убиваютъ.

Ибо есть преступленія, которыхъ нельзя простить, которыя вызывали, вызываютъ и будутъ вызывать народныхъ мстителей, пока свѣтитъ солнце и есть на землѣ не рабскія сердца.

Исторія вынуждаетъ ихъ, и нѣтъ другого выхода, или, если онъ есть, онъ запертъ желѣзнымъ замкомъ, запечатанъ семью печатями погромнаго вѣдомства.

Судьба обрекла Россію расточать самыя драгоцѣнныя силы свои съ такой же стихійной щедростью, какъ расточаетъ ихъ сама жестокая, пышная, безумная, могучая природа. Ибо Россія рождаетъ свободу, и муки родовъ — это кара и цѣль всего мірозданія.

Вахмистры и погромщики, скоро ли вы уйдете и дадите намъ вздохнуть по-человѣчески? Что сдѣлать, чтобы васъ не было? Дать вамъ выкупъ и отправить васъ заграницу, или произвести вамъ упрощенную поголовную перепись?..

Неужели вамъ мало, неужели вамъ не страшно? Развѣ вы не слышите, какъ жизнь вырываетъ изъ вашихъ рукъ окровавленную шашку? Въ тѣхъ самыхъ рядахъ, которые вы вооружали на черныя дѣла, сколько есть вашихъ озлобленныхъ и неумолимыхъ враговъ… Васъ охраняетъ пока живая стѣна, связанная вмѣстѣ гипнозомъ и окованная сталью. Но, вѣдь, Россія — страна забастовокъ. Что будетъ, если стальная щетина только пассивно опустится внизъ? По какой линіи наименьшаго сопротивленія направится волна разрушенія, которую вы сами вызвали къ жизни и вооружили?

Красными кровавыми руками вооруженной черной сотни вы защищаете твердыню насилія и произвола. Но кто защититъ васъ самихъ, когда ударитъ грозный часъ? Ибо исторія идетъ впередъ. Колесо ея движется днемъ и ночью, то опускаясь внизъ, то опять подымаясь вверхъ. Кто вамъ порукой, что при слѣдующемъ поворотѣ, когда больше не будетъ стальной защиты, эти черныя дружины не разрушатъ и не сожгутъ вашихъ дворцовъ, какъ онѣ разрушили бѣдныя лачуги и сожгли земскія управы? И ваши теперешнія жертвы захотятъ оказать вамъ защиту и будутъ безсильны предъ стихійной волной.

Опомнитесь, пока не поздно! Или вамъ мало, или вамъ не страшно!?

ЛЕГЕНДА О СЧАСТЛИВОМЪ ОСТРОВѢ

(изъ античныхъ преданій).

Группа рабовъ собралась въ углу Педагогія, въ нижнемъ этажѣ Августова дворца. Они сидѣли на циновкахъ, на деревянныхъ скамьяхъ и просто на мозаичномъ полу, гладко выметенномъ руками молодого прислужника Рутилія.

То были не простые рабы, ибо въ Педагогіѣ обиталъ верхній кругъ огромнаго рабочаго населенія, наполнявшаго домъ Августа. Младшіе изъ нихъ обучались здѣсь грамотѣ, изящнымъ искусствамъ и движеніямъ, другіе уже давно примѣняли свои таланты на службѣ утонченному вкусу своихъ господъ и были заняты цѣлый день, но къ вечеру они все же собирались въ Педагогій, который служилъ своего рода клубомъ для дворовыхъ слугъ и мастеровъ, принадлежавшихъ императору.

Дидаскалъ Софроній сидѣлъ на низкомъ табуретѣ, опираясь спиною на колонну. Это былъ сухощавый грекъ съ хитрыми глазами и сильной просѣдью въ прямыхъ черныхъ волосахъ. Онъ былъ чтецъ по ремеслу и сегодня провелъ весь день въ спальнѣ Люція Матерна, младшаго префекта дворца. Матернъ вернулся съ празднества по поводу извѣстія о побѣдѣ, одержанной надъ квадами цезаремъ Маркомъ Авреліемъ Коммодомъ, сыномъ божественнаго Марка, и у него трещала голова съ похмелья. Поэтому онъ заставилъ Софронія читать себѣ вслухъ избранные отрывки изъ трактата Сенеки «О нравахъ».

Мануцій изучалъ вмѣстѣ съ двадцатью товарищами и большимъ женскимъ хороводомъ повороты мудренаго танца, который долженъ былъ украсить новый праздникъ по поводу той же побѣды еще черезъ три дня.

Діадохъ высѣкалъ на мраморѣ многовѣщательную надпись: «Подъ щитомъ Коммода весь міръ счастливъ». Лицо Діадоха было мрачно. Онъ былъ строптивъ нравомъ, и предъ началомъ работы просидѣлъ сутки въ домашнемъ карцерѣ, куда управитель сажалъ провинившихся и, въ особенности, непочтительныхъ рабовъ.

Алексаменъ, младшій изъ всѣхъ, сидѣлъ, прислонившись къ стѣнѣ и опираясь подбородкомъ о сдвинутыя вмѣстѣ колѣни. Алексаменъ былъ писцомъ и уже третій годъ работалъ въ дворцовой библіотекѣ, прилежно списывая творенія Платона и Полибія. Въ послѣдній же мѣсяцъ Тиберій Семпроній Продикъ, изъ молодыхъ друзей Коммода, вмѣсто Полибія далъ ему списывать вольныя ксеніи Марціала. Покой юноши смутился нескромными и знойными стихами, но онъ исполнялъ свой трудъ съ прежнимъ тщаніемъ, и заглавныя буквы его новаго списка были еще правильнѣе и изящнѣе, чѣмъ прежде.

Солнце недавно зашло. На дворѣ быстро темнѣло, и сумерки какъ будто вливались снаружи въ глубокія, круглыя окна. Въ залѣ становилось темно и жутко, какъ будто паутина садилась кругомъ и грозила захватить въ свои петли всѣхъ этихъ скромныхъ работниковъ дворца.

Діадохъ поднялъ голову и злыми глазами посмотрѣлъ на медленно нароставшій мракъ.

— Быть мнѣ опять на мельницѣ! — сказалъ онъ громко.

Строптивыхъ рабовъ часто ссылали на загородныя мельницы, гдѣ они ворочали жерновъ рядомъ съ волами и ослами, и эта работа считалась наиболѣе тягостной и позорной.

Софроній осторожно усмѣхнулся и повелъ рукою въ воздухѣ.

— Рутилій, принеси огня! — сказалъ онъ мальчику, который отъ нечего дѣлать подошелъ къ собравшейся группѣ.

Веселый Артемонъ вздохнулъ сочувственно и лицемѣрно. Онъ тоже побывалъ на сельской мельницѣ, изъ-за дружбы съ молодою Пасифаей, пріятной и для управителя.

При свѣтѣ лампы, принесенной Рутиліемъ, онъ досталъ свои таблички и принялся усердно рисовать остріемъ стиля на ихъ навощенной сторонѣ.

— Смотри, Діадохъ! — сказалъ онъ, протягивая товарищу быстро оконченный рисунокъ.

На восковой табличкѣ красовался очеркъ осла, вращающаго грудью рукоятку мельницы.

Діадохъ нахмурилъ брови и покачалъ головою.

— Оселъ этотъ — я! — сказалъ онъ съ серьезнымъ видомъ, возвращая товарищу рисунокъ.

— Правда! — разсмѣялся Артемонъ, довольный успѣхомъ своего насмѣшливаго рисунка, и быстро начертилъ подъ рисункомъ надпись: «Поработай, осликъ, какъ доводилось и мнѣ. Быть можетъ, это принесетъ тебѣ пользу».

— Не такъ ли будетъ!? — воскликнулъ онъ съ новымъ смѣхомъ. — Какъ ты думаешь, Алексаменъ?

— Будетъ такъ, какъ угодно божеству! — кротко отвѣтилъ Алексаменъ.

— Я знаю, кто твой богъ! — подхватилъ Артемонъ и, быстро уничтоживъ предыдущій рисунокъ, начертилъ на табличкѣ очеркъ человѣка съ ослиной головой, крестообразно распростертаго на древѣ. Подъ древомъ стоялъ на колѣняхъ человѣкъ, и пояснительная надпись гласила: «Алексаменъ молится богу».

Молодой писецъ былъ унылъ лицомъ и кротокъ нравомъ. Рѣчь его была благочестива, и товарищи часто называли его сирійцемъ и христіаниномъ. Однако, Алексаменъ не былъ христіаниномъ. У него была цѣпкая память и отрывки философскихъ сочиненій крѣпко сидѣли въ его умѣ. Какъ многіе римскіе патриціи, этотъ бѣдный рабъ также не могъ найти своей дороги и колебался между суровостью стоиковъ и туманными обѣщаніями сирійской вѣры.

Наступилъ короткій промежутокъ.

— Скажи мнѣ, Алексаменъ, — началъ неожиданно Діадохъ, — откуда пришло рабство на землю?

Алексаменъ замедлилъ отвѣтомъ.

— Я скажу, — вмѣшался Дидаскалъ Софроній, — или лучше пускай скажетъ Аристотель: «Иные люди отъ природы свободны, а другіе отъ природы рабы. Для этихъ состояніе рабства равно полезно и справедливо».

— Но современный поэтъ говоритъ, — тотчасъ же возразилъ Алексаменъ:

«О, друзья, рабы — тоже люди. Они пили то же молоко, что мы, хотя судьба ихъ притѣснила. Но если я буду жить, скоро вкусятъ они воды свободы».

— Наставникъ Стои былъ рабомъ, — сказалъ Діадохъ.

— Но если бы Аристотель былъ проданъ въ рабство, думаю, онъ говорилъ бы иное.

— Еще одинъ философъ сказалъ, — замѣтилъ Алексаменъ: — «Вы не можете пріобрѣтать, освобождать и владѣть существами, которыя вамъ не принадлежатъ. Не имѣя законнаго права владѣнія, не можете передавать его другимъ».

— По-моему, — громко сказалъ Анидій, риторъ и грамматикъ, обучавшій своимъ знаніямъ молодыхъ питомцевъ Педагогія, — рабство произошло отъ войны. Одни народы нападаютъ на другіе и, будучи сильнѣе, побѣждаютъ. Побѣдивъ, поступаютъ съ ними по усмотрѣнію. Берутъ въ плѣнъ — мужчинъ, женщинъ и дѣтей, а негодныхъ убиваютъ. Другихъ же подчиняютъ собственной прихоти или продаютъ въ чужія страны.

Алексаменъ снова поднялъ голову и при колеблющемся свѣтѣ лампы внимательно посмотрѣлъ въ лицо говорившему.

— А война откуда? — спросилъ онъ задумчиво. — Зачѣмъ существуетъ убійство и свирѣпая ненависть?!.

— Война явилась вмѣстѣ съ людьми, — сказалъ Анидій. — Человѣкъ человѣку хищный звѣрь, такъ было и будетъ всегда.

— Будетъ вамъ! — вмѣшался легкомысленно Артемонъ. — Война, ненависть… Думайте лучше о любви. Какъ поетъ твой поэтъ, о, прилежный Алексаменъ?

Онъ закачался на скамьѣ и тихо запѣлъ:

«Блондинка учила меня ненавидѣть темныхъ дѣвушекъ,

Я постараюсь ихъ ненавидѣть,

Но, быть можетъ, буду любить…»

Старый ливіецъ Либеръ, болѣе тридцати лѣтъ прожившій во дворцѣ и, во вниманіе къ его старости, нынѣ освобожденный отъ работы, захотѣлъ вставить свое слово. Либеръ былъ такъ старъ, что лицо его сморщилось, какъ обожженная кожа, и онъ не могъ иначе ходить, какъ опираясь на два посоха.

— У насъ въ Ливіи есть старый разсказъ, — началъ Либеръ. — Онъ такъ старъ, что ему надо безусловно вѣрить, ибо все древнее истинно и полно величія. Я же слышалъ его въ пустынѣ, когда, будучи мальчикомъ, помогалъ пасти стада.

Говорятъ, что, когда земля впервые отдѣлилась отъ хаоса, люди явились на ней изъ различныхъ источниковъ. Одни родились изъ черныхъ камней, падавшихъ съ неба. Другіе возникли, какъ пузыри, выдѣлившіеся изъ тины, согрѣтой и высушенной солнцемъ. Третьи были дѣти Прометея. Чтобы избавить своихъ дѣтей отъ ненависти Зевса, титанъ посадилъ ихъ на свое лоно и перенесъ на Счастливый островъ.

Счастливый островъ лежалъ на западномъ предѣлѣ земли, на срединѣ кудрявыхъ и зеленыхъ водъ океана. Онъ былъ пространствомъ не менѣе Пелопонеса и имѣлъ въ ширину пятьсотъ стадіи, а въ длину тысячу стадій, и поистинѣ этотъ островъ назывался островомъ Счастья. Солнце свѣтило надъ нимъ всегда одинаково ясно и тепло и не было надъ островомъ ни зимы, ни осени, ни жаркаго и сухого лѣта, но — одна вѣчно радостная и прекрасная весна. День и ночь были равны и никогда не отнимали часовъ другъ у друга, но шли рядомъ въ непрерывной смѣнѣ, какъ братъ и сестра.

Весь островъ былъ покрытъ садами и зелеными лугами. Свѣжіе ручьи прыгали по гладко обточеннымъ камнямъ и песокъ на берегу былъ тонокъ и блестящъ, какъ раздробленное золото. Воды вокругъ острова никогда не знали бурь, и рыбы, которыя играли въ ихъ прозрачной глубинѣ, сверкали радужнымъ нарядомъ, болѣе измѣнчивымъ, чѣмъ кожа хамелеона и болѣе прекраснымъ, чѣмъ перья феникса. И черепахи, лежа на берегу, блистали своей темно-полосатой броней, гладкой и выпуклой, какъ бы изваянной изъ мрамора.

Островъ назывался Счастливымъ, и дѣти Прометея вели тамъ поистинѣ счастливую жизнь. Ни одно изъ тѣхъ золъ, которыя Зевсъ создалъ для твердой земли, не послѣдовало за бѣглецами черезъ ширину моря. Дѣти Прометея не знали ни подстрекающей глупцовъ зависти, ни голода — мучителя слабыхъ, ни страсти свирѣпыхъ — истребительной войны. Люди и звѣри жили въ полномъ мірѣ и взаимной любви. Ястребъ и горлинка сидѣли рядомъ на одной и той же вѣткѣ, волкъ и ягненокъ пили изъ одного ручья. И человѣку обвивалъ свою шею тѣломъ пестрой гадюки и носилъ его, какъ ожерелье.

Женщины не мучились родами, мужчины не тянулись на работѣ, не надрывались надъ плугомъ, не изнемогали подъ ношами. Старый Хроносъ не косилъ травы на зеленыхъ склонахъ острова, темный Танатосъ не пряталъ лица за толстыми стволами деревьевъ и бѣлая старость не ковыляла по дорогамъ.

Не размножаясь, не уменьшаясь, не нуждаясь въ пищѣ и въ питьѣ, счастливые дѣти Прометея жили на своемъ островѣ, безпечальные и безопасные, какъ боги.

Съ ранняго утра они гуляли въ садахъ своего милаго острова, взбѣгали на горные склоны и обмывали свои ноги свѣжей водою звенящихъ ручьевъ. Каждый вечеръ, соединяясь въ хороводы, они пѣли чудесныя пѣсни и плясали граціозныя пляски, подыгрывая на легкой свирѣли, и когда юныя четы скрывались въ убѣжища самыхъ укромныхъ и густолиственныхъ древесныхъ купъ, они ликовали, какъ дѣти безсмертнаго Пана. Дѣвы Счастливаго острова были какъ лѣсныя дріады и какъ нимфы, играющія на берегу ручья. И когда юныя четы рѣзвились среди лазурныхъ водъ, обгоняя другъ друга и разгоняя стаи пестрыхъ рыбъ, онѣ были какъ сирены и тритоны, и водныя пляски ихъ были какъ пляски Океанидъ.

Жители острова были счастливы, какъ геніи полей. Чуждые стяжанію, они не давали ничего божеству и не брали у него ничего взамѣнъ, ибо въ самихъ себѣ они ощущали божество.

Въ одно утро Зевсъ пролеталъ надъ землей на темно-облачныхъ коняхъ, и Меркурій летѣлъ рядомъ съ отцомъ, размахивая крылатымъ жезломъ. Земля была окутана желтой дымкой. На всѣхъ концахъ ея жрецы разводили костры и сжигали трепещущія жертвы. Дымъ отъ костровъ разстилался, какъ туча, и, соединяясь вмѣстѣ, окутывалъ землю, какъ туманъ. Запахъ жженія поднимался вверхъ и щекоталъ ноздри повелителя. Онъ усмѣхался съ довольнымъ видомъ, потомъ ударялъ своихъ облачныхъ коней бичемъ извилистыхъ молній и пролеталъ дальше.

Когда онъ достигъ предѣла твердой земли и полетѣлъ надъ моремъ, туманъ разорвался, какъ пелена, и небо стало такъ же ясно и сине, какъ лазурный океанъ, служившій ему подножіемъ. Только облачная колесница Зевса таила въ себѣ зерно бурь и казалась чернымъ пятномъ на фонѣ безоблачной лазури.

Среди лазурнаго моря Зевсъ увидѣлъ Счастливый островъ съ его прекрасными лѣсами и лугами. Жители острова бродили между деревьевъ, увѣнчанные цвѣтами и обвитые плющемъ. Они весело перекликались и не заботились о богахъ и жертвоприношеніяхъ.

— Кто эти жители? — спросилъ Зевсъ, — и почему они не приносятъ сожженій?

— Это — счастливые люди! — сказалъ сынъ Майи, — они ничего не боятся и ничего не просятъ, ибо сами въ себѣ они сознаютъ божество.

— Это — нечестивцы! — сердито сказалъ Зевсъ, и грохотъ его голоса прокатился весенней бурей, согнулъ верхушки лѣсовъ и сбросилъ мелкіе камни съ утесовъ въ воду. — Если бы всѣ люди поступали подобно имъ, мы остались бы безъ сладкихъ запаховъ жженія, а что значатъ боги безъ человѣческихъ молитвъ и жертвоприношеній? Хуже, чѣмъ призраки, меньше, чѣмъ ничто!

Тогда разгнѣванный Зевсъ рѣшилъ дать урокъ беззаботнымъ жителямъ острова и послалъ на ихъ сторону внезапный лѣтній снѣгъ.

Тонкіе бѣлые хлопья, весело кружась, падали на вѣтви деревьевъ и на зеленую траву.

— Что это? — спрашивали жители. — Не птичій ли пухъ падаетъ съ неба?

Они подставляли снѣгу свои обнаженныя руки и отдергивали ихъ назадъ.

— Этотъ пухъ жжетъ, какъ крапива, — говорили они. Падающій снѣгъ таялъ на горячемъ человѣческомъ тѣлѣ и на разгоряченной землѣ, но, когда онъ исчезъ, головы нѣкоторыхъ жителей побѣлѣли, какъ отъ осѣвшаго инея. Но солнце снова сіяло жарко, какъ всегда.

— Отчего ваши волосы бѣлы? — спрашивали ихъ другіе, и они осторожно протягивали къ нимъ руки, опасаясь, что эти невѣдомыя имъ сѣдины жгутся точно такъ же, какъ снѣгъ.

Но побѣлѣвшіе не отвѣчали. Перемѣна, овладѣвшая ихъ тѣломъ, видимо возрастала. Кожа ихъ лицъ собралась въ складки, тѣло сморщилось, руки и ноги изогнулись, какъ кривыя вѣтви. Сидя на землѣ подъ жаркими лучами солнца, они ежились и дрожали отъ холода.

— Отчего вы дрожите? — спрашивали ихъ другіе. — Въ вашихъ членахъ усталость, въ глазахъ вашихъ тусклый сонъ. Вѣдь, ночь еще не наступила.

Въ это время одинъ изъ пораженныхъ Зевсомъ безсильно опустилъ свои руки и вытянулся на землѣ. Но тусклые его глаза попрежнему остались открытыми.

— Зачѣмъ ты лежишь на землѣ? — настаивали другіе. — Идемъ водить хороводы на морскомъ берегу.

Но пораженный Зевсомъ не отвѣчалъ, и, касаясь его тѣла, они нашли его вялымъ, какъ сухіе листья, и холоднымъ, какъ снѣгъ, и глаза его подернулись пленкой, какъ стоячая вода.

Видя, что одинъ изъ ихъ братьевъ лежитъ на землѣ неподвижный, какъ сухое дерево, счастливые жители подняли плачъ и жалобы, и это были первыя жалобы горя, прозвучавшія на островѣ Счастья.

Въ то же время нѣсколько другихъ, мужчинъ и женщинъ, окончательно пораженныхъ Зевсомъ, протянулись на землѣ.

Тогда весь островъ изъ конца въ конецъ огласился громкими жалобами.

— Увы! — говорили жители. — Что будетъ съ нами? Многіе изъ нашихъ братьевъ валяются на землѣ, безсильные и неподвижные, какъ камни. Они не могутъ больше ходить, смѣяться и отвѣчать на вопросы. Кто это, невидимый и страшный, вынимаетъ живое движеніе изъ нашихъ тѣлъ и превращаетъ ихъ въ прахъ? Отецъ Прометей, поспѣши и дай защиту, чтобы онъ не взялъ остальныхъ и нашъ островъ не обезлюдѣлъ!

То были первыя погребальныя жалобы, прозвучавшія на островѣ Счастья.

Иные же рядомъ зажгли костеръ и сожигали на немъ плоды деревьевъ и благовонную смолу, молясь: «О ты, наносящій внезапные удары! Прими наши дары и не дай намъ погибнуть до конца». И дымъ костра поднялся въ небеса, и то былъ дымъ перваго жертвоприношенія на Счастливомъ островѣ среди океана.

Безсмертный титанъ явился своимъ дѣтямъ съ рѣзцомъ въ рукѣ и вѣчной заботой во взорѣ.

— О чемъ вашъ плачъ? — спросилъ онъ, — и ваши громкіе и неустанные стоны?

— Смотри, — сказали счастливые жители, — вотъ эти не могутъ болѣе двигаться, ходить и говорить.

— Это — смерть! — сказалъ Прометей.

И счастливые жители возопили еще громче.

— Уйми ее, что бы она не сдѣлала того же и надъ нами!

— Я не въ силахъ унять смерть! — сказалъ Прометей. — Но чтобы народъ вашъ не обезлюдѣлъ, я дамъ вамъ любовь.

— Мы знаемъ любовь! — сказали жители, — любовь есть наслажденіе. Умножь нашу любовь, о мудрый отецъ!

— Ваша любовь безплодна! — сказалъ Прометей. — Есть иная, высшая, она есть забвеніе себя, когда двое соединяются въ одно и исчезаютъ въ общемъ, большемъ и прекраснѣйшемъ. Она сильна и не знаетъ страха. Изъ нѣдръ ея родится творчество, возсозидающее міръ.

И сталось по слову Прометея. Любовь стала плодородной и уравновѣсила смерть. Мужи и жены, отнынѣ смертные, соединяясь четами, познали творчество любви, которое одна равняетъ смертнаго съ божествомъ.

Но когда первая женщина произвела на свѣтъ себѣ подобное дитя и, отдыхая отъ великой муки, впервые положила его къ своей груди, она сказала тому, кто былъ съ ней:

— Вотъ дитя, малое, слабое, какъ птенчикъ горлинки, какъ пламя факела предъ дуновеніемъ вѣтра. Чтобы вырастить его, нужна обильная пища. Теперь онъ чувствуетъ голодъ, и вмѣстѣ съ нимъ я содрогаюсь отъ желанія. Пойди же и принеси мнѣ плоти, тучной и трепетной, чтобы создать изъ нея молоко моей груди и вскормить птенца большимъ и сильнымъ, и способнымъ къ обновленію міра.

Тогда другъ женщины пошелъ и убилъ лань, и принесъ къ ложу своей жены ея кровавую плоть, и это было первое убійство на островѣ Счастливыхъ.

Женщина ѣла отъ лани, и свѣжая кровь убитой твари перелилась въ ея грудь, и молоко ея получило розовый отблескъ и, переливаясь въ жилы младенца, взыграло румянцемъ на его щекахъ, и въ концахъ мягкихъ пальчиковъ, и въ маленькихъ устахъ, похожихъ на розовый вѣнчикъ. Дитя росло большимъ и крѣпкимъ, и новая жизнь, напоенная свѣжей кровью, расцвѣла, какъ багровая лилія, невинная и запечатлѣнная неизгладимой печатью убійства.

То же было со вторымъ и третьимъ младенцемъ, но четвертый отказался принять грудь, оскверненную кровью, и лежалъ, ненасыщенный пищей, бѣлый и больной, какъ цвѣтокъ, сломленный бурей.

И женщина сказала:

— Увы мнѣ! — что я буду дѣлать съ моимъ первенцемъ? Онъ не беретъ груди и страшная смерть уже паритъ надъ его головой.

— Я не знаю! — сказалъ мужчина. — Пойду, спрошу жреца!

Ибо на Счастливомъ островѣ уже былъ храмъ, и жрецъ приносилъ сожженіе Зевсу въ каждый часъ дня и ночи.

И жрецъ сказалъ на вопросъ:

— Смерть можно лѣчить только смертью и жизнь возрождать жертвой другой жизни. Если кровь животныхъ не имѣетъ силы, пойди, убей человѣка и его кровью окропи своего сына, тогда онъ долженъ ожить.

Дѣйствительно, блѣдное маленькое тѣло, орошенное человѣческой кровью, воскресло къ жизни и стало быстро рости.

Тогда мало-по-малу стали говорить люди:

— Какая чудная сила таится въ человѣческой крови, что она оживляетъ умирающихъ?

И стали убивать другъ друга, сильные слабыхъ силою, а слабые сильныхъ хитростью, чтобы найти себѣ лѣкарство отъ болѣзни и старости.

Смерть размножилась на землѣ; люди, творившіе жизнь, сами созидали смерть, и только этими двумя дѣлами теперь равнялись божеству. И въ то же время размножились алтари Зевса. Ночью и днемъ на нихъ курились благовонія и сожигалась плоть животныхъ, заколотыхъ для приношенія. Ибо, Зевсъ любитъ свѣжую кровь и услаждается запахомъ горѣлаго мяса.

Потомъ и человѣческія жертвы не избѣгли алтарей.

Жрецы убивали маленькихъ дѣтей во славу Зевса, называя его Солнцемъ, какъ турсійцы, и Молохомъ, какъ финикіяне, и бросали ихъ тѣла въ пылающую печь или кровью ихъ окропляли жатву, и стѣны дома, и станки ремесла.

Война умножилась. Человѣкъ воевалъ съ человѣкомъ и семья съ семьею. Населеніе острова распалось на роды и племена, и они враждовали больше всѣхъ. Воины нападали на сосѣдей, сожигали жилища, имущество грабили, мужей убивали до смерти, а женъ подвергали насилію. Люди стали жить въ домахъ и укрѣпленныхъ городахъ, но никакія укрѣпленія не могли защитить ихъ отъ ихъ взаимной злобы. Такъ кровавый желѣзный вѣкъ замѣнилъ золотой и сдѣлалъ людей изъ боговъ свирѣпыми и трусливыми хищниками.

Черезъ много поколѣній убійство прекратилось въ городахъ, ибо сильные воины сказали между собою:

— Этихъ нашихъ людей не будемъ убивать, но лучше поработимъ ихъ, чтобы имѣть обильное питье и пищу. Мы же, имѣя досугъ, тѣмъ болѣе будемъ воевать съ сосѣдями.

Но другіе воины сказали:

— Побѣждая сосѣдей, плѣнныхъ тоже будемъ порабощать, чтобы выросло наше богатство и владычество, ибо плѣнный рабъ трудится больше домашняго, опасаясь господской плети.

Но жрецы сказали:

— Эти ваши плѣнные принадлежатъ богу. Если захотите ограбить его алтари, — страшитесь возмездія.

Поэтому плѣнныхъ продолжали отдавать Молоху для его славы.

Время проходило, и этотъ новый порядокъ сталъ старымъ и святымъ и прочно царилъ въ жизни и въ умахъ людей. Воины воевали и убивали, рабы трудились и повиновались господину. Плеть поражала лѣнивыхъ, и лучшая часть отъ живого и мертваго доставалась божеству. Изъ племенъ Счастливаго острова одно возымѣло перевѣсъ надъ другими. Воины того племени избивали сосѣдей, насиловали женъ, разбивали о камни дѣтей и называли это воинской славой и честью.

Въ срединѣ ихъ укрѣпленнаго города Зевсъ имѣлъ большой круглый храмъ, куда отдавали всѣхъ плѣнныхъ, приведенныхъ съ набѣга.

Храмъ былъ окруженъ каменной стѣной, и въ главномъ дворѣ его стоялъ высокій шатеръ, закутанный внизу шкурами и шерстяными покрывалами, а сверху открытый. Внутри шатра былъ широкій жертвенный камень. На этотъ камень клали обреченнаго плѣнника, и когда небесное свѣтило поднималось до зенита, лучъ его проникалъ въ отверстіе шатра и падалъ на грудь жертвы. Тогда верховный жрецъ, одѣтый въ травяную ризу, ударялъ каменнымъ ножемъ въ озаренное мѣсто, и кровь брызгала вверхъ навстрѣчу солнечному лучу во славу властителя неба и дня, потомъ струя крови падала внизъ и уходила въ черную землю, общую могилу всего живущаго.

Въ то время городомъ правилъ стратегъ, постоянно водившій свою рать противъ побѣждаемыхъ имъ сосѣдей. Онъ былъ страшенъ не только непріятелямъ, но даже собственнымъ воинамъ, ибо въ гнѣвѣ онъ былъ какъ раненый слонъ, и удары его были такъ быстры, что не вызывали даже крика. А рабы стратега трепетали предъ звукомъ его голоса и говорили между собою:

— Чѣмъ разгнѣвать этого господина, лучше намъ самимъ предать себя смерти, ибо наша жизнь есть вѣчное бремя и смерть для насъ — освобожденіе.

А другіе имъ отвѣчали.

— Ничто не вѣчно на землѣ. Такъ не вѣчна и жизнь этого владѣтеля. Если бы младшій сынъ стратега правилъ городомъ, онъ облегчилъ бы бремя даже рабочему волу и было бы легче жить на землѣ. Ибо онъ безмолвенъ, какъ ихневмонъ, и смиренъ, какъ дѣвица, и глаза его кротки, какъ у газели.

Ибо младшій сынъ стратега былъ юноша, не похожій на другихъ. Съ дѣтства онъ удалялся игръ сверстниковъ, не любилъ шумныхъ забавъ, но много времени проводилъ съ жрецами, распрашивая ихъ о строеніи міра и божествахъ.

И онъ спрашивалъ ихъ:

— Зачѣмъ родится человѣкъ?

И жрецы отвѣчали:

— Лучше родиться на свѣтъ, чѣмъ блуждать тусклой тѣнью въ пещерахъ подземнаго міра. Рожденіе — плѣнительная заря человѣческаго дня, и оттого дѣти такъ счастливы, и преданы смѣху. Но полдень человѣка полонъ бурь, а вечеръ труденъ и исполненъ страданій.

И онъ спрашивалъ ихъ:

— Зачѣмъ страдаетъ человѣкъ?

И жрецы отвѣчали:

— Если бы не страдалъ, былъ бы нечестивъ и забылъ бы поклоняться богамъ.

И еще онъ спрашивалъ ихъ:

— Чѣмъ держатъ боги въ повиновеніи людей?

И самый старый жрецъ, который хранилъ древній жертвенный ножъ и ключи отъ храма, отвѣчалъ:

— Страхомъ смерти. Люди убѣгаютъ отъ смерти, какъ мыши отъ змѣи, и топчутъ другъ друга, какъ испуганный скотъ.

Лицо стараго жреца было сморщено и голова его была покрыта бѣлымъ пухомъ, но долгіе годы наносили въ его душу медъ мудрости, какъ пчелы въ улей.

Онъ былъ кротокъ и спокоенъ, и даже во время жертвоприношенія, когда трясущейся рукой онъ вонзалъ въ грудь первой жертвы свой священный ножъ, сердце его не билось быстрѣе и лицо не покрывалось облакомъ страсти или жалости.

— Что нужно сдѣлать, чтобы избѣжать страха смерти? — спрашивалъ юноша.

— Нужно итти ей на встрѣчу! — сказалъ старый жрецъ. — Боги томятся кровавой жаждой и вѣчно требуютъ жертвъ, но кто не пожалѣетъ своей крови, тотъ будетъ выше боговъ, и вѣсы жизни и смерти будутъ въ его рукѣ, ибо смерть лѣчится только смертью и жизнь возрождается жертвой другой жизни…

………………………………………………………………………………………………………………………

Послѣ успѣшнаго набѣга воины вернулись въ городъ, неся много добычи и гоня стада и плѣнниковъ.

Уже живыя жертвы, обреченныя богу, лежали, связанныя, на каменныхъ плитахъ храма.

Младшіе жрецы всю ночь сторожили ихъ, потрясая свои тамбурины и въ протяжныхъ напѣвахъ моля, чтобы грозный Молохъ принялъ съ милостью приношеніе.

Когда первые лучи солнца упали на острую верхушку священнаго шатра, жители стали сходиться на кровавое служеніе. Они приходили рядами и становились на свои мѣста, пока дома города опустѣли и всѣ обитатели собрались на святомъ мѣстѣ. Воины стояли близко къ алтарю, опирая на землю рукояти мѣдныхъ копій. Они зорко слѣдили, чтобы никто изъ плѣнныхъ не могъ сдѣлать попытки къ бѣгству. Но плѣнники не думали о бѣгствѣ. Они лежали, закрывъ глаза, и жизнь какъ будто уже отошла изъ ихъ неподвижнаго тѣла; только кровь еще трепетала въ ихъ сердцѣ, какъ лакомый напитокъ для вѣчно жаждущихъ боговъ.

Стратегъ стоялъ на возвышеніи около жертвеннаго камня. Онъ долженъ былъ омочить свою руку въ первой пролитой крови и окропить ею свой мечъ, чтобы онъ никогда не зналъ сытости убійствомъ.

Люди тѣснили другъ друга, стараясь пробраться поближе къ плѣнникамъ. Женщины закрывали глаза, предвкушая близкій ужасъ, и продирались впередъ ожесточеннѣе мужчинъ, ибо ихъ жажда видѣть кровь и муки превозмогала ихъ слабость.

Матери принесли дѣтей для того, чтобы окропить ихъ свѣжей кровью жертвъ. Калѣки, разслабленные, больные приползли къ подножію жертвеннаго камня и лежали на землѣ, надѣясь, что хотя бы нѣсколько живыхъ капель брызнетъ на ихъ изувѣченное тѣло и вернетъ ему прежнее здоровье и силу. Солнце поднималось все выше и выше; вотъ первый лучъ его скользнулъ въ храмъ наискось, какъ острое золотое копье, приготовленное для великолѣпной гекатомбы. Онъ незамѣтно подвигался въ сторону, какъ будто кто-то невидимый сдвигалъ его сверху, прямо къ жертвенному камню. Младшіе жрецы взяли перваго плѣнника и отнесли его на каменный алтарь. Они разорвали на немъ одежду и открыли его грудь. Солнечный лучъ уже коснулся плеча жертвы и еще подвинулся вправо, какъ будто выбирая мѣсто для болѣе вѣрнаго удара. Старый жрецъ выступилъ впередъ и обнажилъ свой ножъ.

Тогда юный сынъ стратега, бывшій со жрецами, тоже выступилъ впередъ и сказалъ:

— О, воины и люди города! Вашимъ богамъ и вамъ самимъ нужна свѣжая кровь, чтобы напоить вашу жажду и окропить язвы вашихъ тѣлъ. Но не убивайте этихъ жалкихъ плѣнниковъ! Ихъ кровь разжижена отъ страха и створожена предвкушеніемъ смерти. Вотъ я добровольно даю вамъ кровь моего сердца. Она горяча, какъ огонь, и трепещетъ полнотою жизни. Пусть же она брызнетъ на васъ и напомнитъ вашей душѣ, что вы были нѣкогда безсмертны и счастливы, болѣе кротки, чѣмъ боги, но неподвластны ихъ суду.

Сказавъ это, юноша вырвалъ у жреца священный ножъ и твердой рукой вонзилъ себѣ въ сердце. Жители ахнули отъ жалости и бросились въ ужасѣ въ стороны, ибо всѣ они любили юношу, и такого дѣла еще не было видано на землѣ. Но кровь его брызнула сильнымъ фонтаномъ и забрызгала малыхъ дѣтей, собранныхъ у алтаря. Толпа ринулась вонъ изъ храма и разбѣжалась по своимъ домамъ, и въ этотъ день не было жертвоприношенія.

Но дѣти, окропленные мятежной кровью юноши, унесли ее съ собою, какъ неизгладимую печать. Когда же они выросли и сами стали юношами, они стали блуждать въ свѣтѣ, задавая дерзкіе вопросы, порицая вѣковыя жестокости, освященныя полнотою времени, и мечтая перенести золотой вѣкъ изъ минувшаго въ грядущій міръ.

Content

Танъ
Красное и черное

ОПЯТЬ НА РОДИНѢ

ХРИСТОСЪ НА ЗЕМЛѢ Фантазія

СОНЪ ТАЙНАГО СОВѢТНИКА

НА ТРАКТУ Повѣсть изъ жизни петербургскихъ рабочихъ

ДНИ СВОБОДЫ Повѣсть изъ московскихъ событій

ПО ГУБЕРНІИ БЕЗПОКОЙНОЙ

КРЕСТЬЯНСКІЙ СОЮЗЪ

Первый Крестьянский Съѣздъ в Москвѣ

Второй съѣздъ

Совѣщаніе въ Гельсингфорсѣ

МУЖИКИ В ГОСУДАРСТВЕННОЙ ДУМѢ

ДОЛГО ЛИ?

ЛЕГЕНДА О СЧАСТЛИВОМЪ ОСТРОВѢ