Ирина ЗАРУБИНА

Без прямых улик

ПОНЕДЕЛЬНИК 5.55

Этот сон уже мучил Клавдию Васильевну несколько дней. И до того ж он был мрачный, что она даже родным о нем рассказать не могла. А просыпалась каждый раз в ужасе и страхе, с колотящимся сердцем и жутким отвращением к самой себе. Ведь получалось, что это в ее сознании (или подсознании) жили все эти изощренные мерзости и грязь.

Это была какая-то киносъемка. Хотя Дежкина не видела киноаппаратов, не видела осветительной аппаратуры, суетливого режиссера, но какой-то дух показухи витал надо всем творившимся на ее глазах. Страшный дух. Так бывает во сне: заранее уже знаешь, где все происходит и обстоятельства как бы являются данностью. Вот теперь это была киносъемка. Что-то из жизни Древнего Рима. Все люди были одеты в белые туники или латы. И всех этих людей казнили. Казнили разнообразно, с выдумкой, кроваво и безжалостно.

Рубили головы, распинали на крестах, отдавали на растерзание львам. Впрочем, таких казней уже видено было в кино несметно. Много красной краски, неубедительные манекены, примитивные спецэффекты…

Но, чувствовала Дежкина, что и самих киношников все это не устраивает, что задумали они еще что-то необычное, что-то «новенькое», чтобы встряхнуть заскучавшего зрителя.

Во сне Дежкина шла мимо всех этих ненастоящих смертей, как мимо досадных, но малозначительных помех и почему-то знала, что ей срочно надо вон туда, к нагромождению белых шатров, что именно там будет самое главное, чего она боится, но к чему ее тянет непонятное и гадкое любопытство. Вот это-то любопытство и мучило ее потом больше всего.

Она поспевала как раз в тот момент, когда на землю бросали еще одно человеческое тело.

И вот тут начиналось то самое, страшное. Круглое лицо патриция со слегка горбатым носом и тонкими губами, оплывшие щеки, вьющиеся черные, коротко стриженные волосы — дородность и властность неподдельные. Дежкина особенно подробно останавливалась на этом лице именно потому, что боялась каждый раз двинуться в своем сне дальше и сознаться себе в том, что в этом и был настоящий ужас. Тело это — не муляж и не манекен. Настоящее человеческое тело. Труп. Она понимала это по тому, как мертвенно вздрагивали от удара о землю жировые складки на его теле.

В каком морге раздобыли это тело? Что за несчастный бомж с лицом римского вельможи оказался тут, на съемочной площадке? Дежкина даже не пыталась ответить себе на эти вопросы, она вдруг бросалась бежать от этого места. Чтобы не видеть дальнейшего. И в один момент оказывалась за белым шатром, успевала перевести дух, заклиная себя не смотреть, не смотреть! Не поворачивать голову, убежать… но все равно каждый раз словно не сама по себе, словно по чужой воле вскидывала глаза и видела, как труп вздергивался над шатрами ногами кверху. На ступни были накинуты железные тросы — вранье в историческом смысле, — и тросы эти растягивались желтыми автокранами, не видными, впрочем, из-за шатров.

Труп долю секунды висел в воздухе, болтая неживыми руками, — этого Дежкина почти не видела, только самым краешком глаза, даже скорее как бы догадывалась, но вот именно тут что-то заставляло ее повернуть голову, и уже самое мерзкое она видела ясно и четко, как, должно быть, и фиксировала невидимая кинокамера: тросы резко натягивались в разные стороны, и тело беззвучно и легко разрывалось пополам: раскрывался синий желудок, вываливались кишки, обнажались белые ребра, голова оставалась слева…

Дежкина вскинулась в постели и громко задышала, почти застонала.

— Тих-тих-тих, — сквозь сон сказал Федор.

Клавдия с тоской посмотрела не него. Вот взять сейчас, разбудить своего благоверного и выложить ему весь этот ужас.

Нет, не буду, подумала она. Во-первых, муж еще, не дай бог, заикаться начнет, а во-вторых, человек, который может разбудить ближнего без достаточных оснований, способен на любую подлость.

Свой сон Дежкина достаточным основанием, чтобы будить мужа, не считала.

6.45

— Умываться, одеваться, петушок пропел давно… — с привычными словами Клава открыла дверь в комнату сына и поняла, что будить его не придется.

Максим, даже не обратив внимания на мать, продолжал завороженно сидеть за экраном монитора, а пальцы бегали по клавиатуре. В комнате от сигаретного дыма было как в утреннем тумане.

— Ну я же просила не курить в квартире! — Она решительным шагом направилась к окну. Ругать сына за курение, как таковое, она уже не могла — вышел из детского возраста.

Вовремя не доглядела, теперь чего уж. Но отвоевать у мужчин хоть жилые помещения нужно во что бы то ни стало. Хотят курить — пусть занимаются этим в туалете, как чем-то не очень приличным. — Ты слышишь? Я с кем тут разговариваю?!

— А? Что? — очнулся Максим и, заметив мать, суетливо защелкал мышкой. Но Клавдия все же успела выхватить взглядом с монитора несколько слов: «Мои разгоряченные губы обволакивают твой…» Что обволакивают чьи-то разгоряченные губы, Клавдия прочесть не успела, но, глядя на покрасневшее лицо сына и на его бегающие глазки, догадаться было нетрудно.

— Я тут это… Конспект… Засиделся немножко… — промямлил он невнятно, стараясь не смотреть матери в глаза.

— Ох уж этот мне Интернет… — покачала головой мать, сделав вид, что ничего не сообразила. — Иди хоть умойся, я уж и не знаю, как ты сегодня на лекциях высидишь целый день. Завтрак через десять минут.

Ленка зато спала так, что пришлось даже стащить с нее одеяло, чтоб только она подала хоть какие-то признаки жизни.

— Опять вчера читала допоздна? — Клавдия покачала головой и подняла с пола книжку. «Фонтаны любви» какой-то Марианны Рональдес. — Это вот эта бурда так тебя увлекла?

— Ма-ама… — Лена выхватила у нее из рук книгу и сунула ее под подушку. — А что, нельзя?

Что было ответить? Клавдии на какое-то мгновение стало немного не по себе. Не по себе от того, что сын ее всю ночь напролет занимался за компьютером какими-то непристойностями, дочь читает всякую чушь, содержание которой наверняка тоже далеко не целомудренно, а она, мать, даже не может им этого запретить, потому что — свобода, господа, демократия-с!

— Поторопись к завтраку, — коротко сказала она, тяжко вздохнув.

— Может тогда выйдешь? — фыркнула в ответ Ленка. — Мне одеться надо.

— Так одевайся, — пожала плечами мать. — Ты что, меня стесняешься?

— Кане-ешна! — ответила Ленка, посмотрев на Клавдию так, будто она ей не мать, а какая-то посторонняя женщина. Даже не женщина, а скорее мужчина.

Ну вот, дождалась. Уже родная дочь начинает ее стесняться. Ничего не оставалось, как выйти и поспешить на кухню готовить завтрак.

7.45

— …Вот ё мое, и че с ней делать? Слушай, может бросим до весны, пока не оттает?

— Ага, пока не оттает… А вызов? А местные? Сбегутся, блин, и давай во «Времечки» всякие звонить. А собаки?

Два санитара стояли на небольшом пустыре и с тоской смотрели на посиневший человеческий труп, который буквально вмерз в лужу. Вокруг никого не было, если не считать пары дворняг, перебегавших с места на место в полусотне метров. Наверное, ждут, пока эти люди уберутся, чтобы погрызть мясца.

Тело было маленькое, похоже на детское. Но это был не ребенок, а скорее старик. Или старуха. Разобрать сейчас было практически невозможно. Кожа, как пергамент, обтянула череп и костлявые руки, редкие седые волосы на голове торчали клочьями, а одежда была вся перепачкана и тоже стояла колом. Видно, после того дождя, который прошел пару дней назад, замерзла и превратилась в панцирь.

Домов вокруг пустыря не было. Метрах в ста на дороге была автобусная остановка. Неизвестно, зачем ее тут сделали.

Остановка называлась «Поликлиника», хотя никакой поликлиники тут в помине не было уже года два. И даже удивительно, что кого-то вообще занесла сюда нелегкая. Вот ведь не сидится людям по домам. Лазят где попало, а потом еще удивляются, почему это жмурики валяются везде, куда ни сунься.

— И че делать? — спросил один из санитаров, тот, что помоложе. Спросил даже не товарища, а, скорее, самого себя. Потому что отлично знал ответ на вопрос. Но жуть как не хотелось брать в трясущиеся после вчерашнего руки лопату и выдалбливать эту «находку» из мерзлой земли. — И кого, блин, сюда нелегкая занесла? Кто его вообще нашел? А, Колян?

— А че ты, Юра, у ментов не поинтересовался? — ехидно ухмыльнулся Колян, доставая из кузова труповозки лом и лопату. — Они ж тут целый час крутились.

Машина с экспертами уехала минут десять назад. Покрутились тут, пофотографировали маленько, посадили в тачку мужика, который этого жмурика нашел, и укатили. Сразу ведь понятно — бомж очередной скопытился. А делов вокруг него столько, как будто это был нормальный человек.

— Ладно, не хрен лясы точить, я тут до обеда торчать не собираюсь. — Колян кинул Юре лопату, поплевал на ладони и с размаху всадил лом в мерзлый грунт.

— Слушай, а может, тросом за ноги привяжем, дернем машиной и… — Юра с тоской смотрел, как Колян долбит лед.

— Ага… — Колян быстро вспотел и расстегнул телогрейку. — Сначала одну ногу оторвем, потом другую. И так всего по частям, да? Работай лучше давай, чего пялишься?

Юрик тяжело вздохнул, поднял лопату и нехотя принялся ковырять ею замерзшую землю…

8.30

Всю дорогу от дома до прокуратуры у Клавдии из головы не выходили ее жуткий сон, «Фонтаны любви» и Максовы «разгоряченные губы». Потом сон забылся, осталась одна забота о нравственности детей.

«Я в молодости такой не была, — убежденно подумала Дежкина. — Я читала классику».

А потом Клавдия вспомнила, что классику-то она читала, но это был «Декамерон» по ночам с фонариком под одеялом, и после этого ей снилось не кошмары, но такое, что утром стыдно было вспомнить. И было это примерно в том же возрасте, что и у Ленки. Ленке сейчас пятнадцать и ей тогда было… Клавдия вдруг покраснела. Потому что вспомнила, что ей самой тогда только исполнилось четырнадцать и именно на день рождения, тайком от родителей, ей дала почитать эту книгу Зинка из параллельного класса.

У входа в прокуратуру Клавдия столкнулась с Давыдовым, водителем, который часто возил ее на всякие вызовы. Хотя «столкнулась» — немного неподходящее слово, потому что еще с остановки троллейбуса Дежкина заметила, как он топчется у проходной, оглядываясь по сторонам, и как отвернулся в сторону, когда ее увидел.

«Артист…»

— Ой, привет, Клавдия Васильевна, как делишки? Давно не виделись! — преувеличенно радостно воскликнул он, налетев на нее спиной.

— Ладно, что у тебя ко мне за дело? — улыбнулась она и достала из сумки пирожок. — На, держи. С вишнями.

— Да нет, я просто так тут, покурить… — Он схватил пирожок и откусил половину.

— Ну если «так», то я пошла? — Клавдия вдоволь насладилась растерянностью Давыдова и пожалела его: — Ты ведь меня ждешь, Петь, так давай выкладывай. Что, опять твой оболтус стекло в магазине каком-то высадил?

— Да нет… — Петр вздохнул и поскреб седеющую щетину на подбородке. — Тут такое дело… Соседка у меня… В смысле соседи.

— Что, приструнить их нужно? — улыбнулась Клавдия. — Житья не дают?

— Не-е, не то. Бабка у них. Пропала она, понимаете?

— Не совсем. — Клава посмотрела на часы. Опаздывать на работу она терпеть не могла. — Вернее, понимаю, что пропала, но не понимаю, чем я могу помочь. Им в милицию надо.

— Так я им то же самое говорил, — махнул рукой Петр. — Но они говорят, что в милицию без толку.

— Как это?

— Да вот так. Бабка эта чуть не в прошлом веке родилась. Склероз у нее начался, забывает, как ее зовут, где живет. Вот так уйдет из дому, забудет все и бродит, пока не вспомнит. И так раза по три в неделю. И они каждый раз в милицию обращаются. Так их там и слушать перестали.

— А чего ж они в этот раз заволновались? Вернется, как вспомнит.

— Она уже два дня как пропала. В пятницу вечером. Никогда раньше так долго… — Давыдов вздохнул, как будто это его бабка пропала, а не соседей. Хотя, что ж в этом плохого, если человек переживает…

— Ну, а я чем могу помочь? — спросила Клавдия.

— Может, вы это… Подъедете, поговорите… — Петр опустил голову. — Я сказал, что в прокуратуре работаю, она… они и пристали — помоги, помоги.

— Как это, подъеду? — удивилась Дежкина. — Я что, следопыт? Петь, ты же взрослый дядька вроде. Да у меня и времени-то нету.

— Да это мигом! — радостно воскликнул Давыдов, неизвестно почему решив, что Клавдию он уже уговорил. — Я вас в три секунды довезу. В обед туда и обратно обернуться успеем.

— В обед? — Клавдия хитро улыбнулась. — Скажи, Петр, у вас ведь в гараже диагностику компьютерную провести можно?

— Диагностику? — не понял шофер. — Какую диагностику?

— Ну там сход-развал, перекосы всякие, что там еще?… У моего, понимаешь, Федора…

— А-а-а! — заулыбался Давыдов. — Конечно, можно, это я смогу устроить, очень даже легко смогу.

— Ну тогда в обед. — Клавдия подмигнула Петру и, вынув из сумочки пропуск, зашагала к проходной.

— А каких я вам сегодня пирожков напекла! — привычным нежным голоском пропела она, открыв дверь своего кабинета, но на нее никто не обратил внимания.

И Левинсон, и Игорь, и даже неизвестно как очутившийся тут Веня столпились вокруг ее стола, весело хохоча и наперебой рассказывая что-то белокурой девице, вальяжно рассевшейся в ее собственном кресле. Девица улыбалась жеманно и глядела на мужчин, хлопая длинными, наверняка накладными, ресницами.

— Так что вы, Ирочка, не волнуйтесь, у нас тут с убийцами чаще общаться приходится, чем в булочной с продавцом! — воскликнул Левинсон и небрежно кивнул через плечо. — Привет, Дежкина. Патищева тебя искала. Просила до обеда позвонить, а то без путевки останешься.

— Здрасьте, Клавдия Васильевна, — закивал головой Игорь, спрыгнув с края стола.

Обычно он сразу бросался помогать ей снимать пальто, Дежкина уже к этому привыкла. Но в этот раз Игорь просто спрыгнул со стола.

Наступила какая-то неловкая пауза. Дежкина сначала никак не могла понять, почему именно неловкая, но потом заметила, что девица, сидящая на ее рабочем месте, с бесцеремонным любопытством ее рассматривает.

И от этого все остальные тоже глядят на нее с каким-то любопытством.

— Что-то не так? — спросила Клавдия, мельком глянув на себя в зеркало и удостоверившись, что все вроде в норме.

— В каком смысле «не так»? — переспросил Левинсон, не удосужившись вслед за Игорем слезть со стола.

— У меня что, борода выросла, или от меня пахнет мужским одеколоном?

— Да нет вроде, — пожал плечами Игорь.

— Ну слава богу, — Дежкина облегченно вздохнула. — А то вы на меня как-то странно глазеете и даже не удосужились поднять задницы со стола.

Левинсон с Веней мигом поспрыгивали со стола, а девица вдруг захихикала.

— Простите, а вы, собственно, кто? — строго спросила Дежкина у девицы.

— Я? — Та, не переставая улыбаться, продолжала с интересом разглядывать Дежкину. — Я — Калашникова.

— А, понятно. И поэтому вы сидите на моем месте?

— Как, вам разве не сказали? — Девица густо покраснела и суетливо вскочила с кресла.

— А что мне должны были сказать? — Дежкина заняла свое место и, ласково улыбнувшись Игорю, сказала: — Миленький, слетай вниз в столовую за заварочкой, не в службу а в дружбу.

Заварочка у нее стояла в ящике стола, полная банка. Но нужно всех срочно поставить на свои места.

Игорь вздохнул и поплелся к выходу.

— Дежкина, новую хохму слышала? — попытался было перевести все в шутку Левинсон, но Клавдия строго посмотрела на него и вежливо поинтересовалась:

— Вы ко мне по делу, Евгений Борисович?

Это «вы» резануло ухо не только Левинсону, но и ей самой. Но остановиться Клавдия не могла. Ее несло.

Каким-то непонятным женским чутьем она вдруг почуяла, что эта девица, неизвестно зачем оказавшаяся в кабинете, лишает ее той безраздельной власти, к которой Клавдия привыкла и которую считала чем-то само собой разумеющимся. Тут не было ни ревности, ни ущемленного самолюбия. Тут была обыкновенная и такая извечная борьба за территорию. За территорию, на которую теперь безнаказанно вторглась более молодая и привлекательная самочка. И вот уже самцы начали распускать перед ней хвосты. Ну и необходимо было во что бы то ни стало восстановить статус-кво.

Левинсон незаметно ретировался из кабинета, Игорек убежал за заварочкой, остались только эта Калашникова (ну и фамилия, не дай бог иметь такую. Наглая, как тот автомат) и Веня.

— Веня, а ты какими судьбами? — поинтересовалась Дежкина, решив игнорировать девицу до тех пор, пока это возможно. — Из института, что ли, вылетел?

— Да нет пока, — заулыбался тот. — Я, собственно, к Игорьку приходил… В общем, мне уже пора.

— Ну-ну, заходи еще, — лучезарно улыбнулась Клавдия. — А то посиди еще.

— Нет, спасибо, мне уже пора. — Локшин попятился к двери. — Пока, Ирочка.

— Чао… — жеманно мурлыкнула девица и послала ему воздушный поцелуй.

Есть такая категория женщин, которые, как только появляются в какой-нибудь компании, так сразу вокруг них начинают виться мужчины, причем все без исключения. И женщины эти не обязательно первые красавицы. Они могут быть даже не очень красивы. Но мужиков на них тянет как на мед. Пахнет от них, что ли, как-то по особенному? Все остальные женщины этих особ инстинктивно чуют и инстинктивно ненавидят, видя в них более сильных соперниц.

И Клавдия не была исключением, потому что Ирочка была именно такой девицей.

Когда они остались в кабинете вдвоем и игнорировать эту женщину-автомат не было уже никакой возможности, Клава смерила ее взглядом с ног до головы и сказала:

— Я вас слушаю.

Калашникова невинно улыбнулась:

— В смысле?

— Вы по какому делу? — официальным тоном поинтересовалась Клавдия.

— Как, разве вам не сказали?

— Вы меня уже второй раз об этом спрашиваете. — Сама не зная зачем, Дежкина вынула из сумочки очки и надела их, словно отгораживаясь от этой особы еще больше. — Нет никто мне ничего не сказал.

— Странно, — простодушно пожала плечами Ирочка, — мне сказали, что вас предупредят. Меня послали к вам на стажировку. Я после МГУ, после юридического.

Да, что-то такое ей говорили. Но Клавдия почему-то представляла худого очкарика с прыщавым лицом и слипшимися волосами. А тут… Глядя на ее фигурку, на ее манеры, так и подмывало спросить: «Милочка, ну зачем вам юридический, вам бы на танцы…»

— Дежкина Клавдия Васильевна, — официально представилась Клавдия. — Следователь по особо важным делам Московской городской прокуратуры.

Тут вернулся Игорь. Почему-то смущаясь и не глядя Клавдии в глаза, как будто вчера дал ей клятву верности, а сегодня уже успел изменить, он поставил на стол пакетик заварки и поспешил обратно к двери.

— Постой, ты куда? — окликнула его Клава. — А чайку с пирожками?

— Спасибо, Клавдия Васильевна, но мне сегодня еще… Дело Морозовых, потом в архиве покопаться надо… В общем, я не… — и не договорив, смылся за дверь.

Клава пожала плечами и спрятала заварку в стол, с досадой заметив, что девица снова изучает ее взглядом.

— Ладно, раз пришли на стажировку, — сказала она, — значит, нечего зря время тянуть. Вот вам дело Лобцева, прочтите внимательно, сделайте выписки. Отдельно все, что касается его рабочих контактов с Норильском, отдельно его встречи с людьми из Тюмени. Все подробно — даты, время, место, темы разговора, список присутствовавших. Завтра к утру мне все это понадобится.

Это не понадобится Дежкиной ни к утру, ни даже к следующей неделе. Потому что послезавтра это дело уходит в ФСБ, прилипнув к какому-то более важному. Так часто бывало. А фээсбэшники начнут все крутить по-новому, не удосужившись даже внимательно изучить то, что нарыли в прокуратуре. Но надо же было чем-то занять эту девицу, чтоб не вертела задом перед мужиками.

До обеда Клавдия сделала несколько телефонных звонков, написала квартальный отчет, позвонила домой узнать, все ли в порядке. Максим, как она и опасалась, после ее ухода завалился дрыхнуть, а в институт так и не пошел.

14.02

Давыдов, как и договорились, ждал ее у проходной.

— Ну, где твой кабриолет? — Дежкина огляделась по сторонам в поисках «Волги».

— Клавдия Васильевна, а вы до угла дойдите, и я вас подберу, — пробормотал Петя, почесав затылок.

— Ла-адно, — ухмыльнулась Клава. — Давай только побыстрее, конспиратор.

Он подкатил, как только Дежкина завернула за угол. Клавдия нырнула в салон и захлопнула дверь.

— Вы только им скажите, что так мол и так, постараетесь помочь, — сразу затараторил Петр, вырулив на дорогу. — А то они такие нервные… Он преподавателем в московском колледже бытового обслуживания работает, заведующий кафедрой радиоэлектроники.

А она этот, дизайнер причесок. Салон «Купавна» знаете?

— Парикмахер? — улыбнулась Дежкина.

— Дизайнер причесок… — поправил Давыдов.

— Так ты меня как следователя к ним везешь или как няньку? — удивленно спросила Клава.

— Как следователя, конечно! — воскликнул тот. — Чтоб посмотрели, что там к чему, и сказали им, что все, мол, нормально, ничего с их бабкой не сделается.

— А там и действительно все нормально? Откуда ты знаешь?

— Сами посмотрите.

— Ладно, посмотрим. Нормально так нормально. — Клавдия вынула из пакета пирожок. Раз уж осталась без обеда, так хоть перекусить всухомятку по дороге.

Дверь им открыла маленького роста миловидная женщина в огромных очках. Про таких обычно говорят, что им всегда около тридцати и что маленькая собачка — до старости щенок.

— Здравствуйте, проходите, проходите, вот сюда проходите, — засуетилась она, пропуская Клавдию с Петром в маленький узкий коридор, больше похожий на стенной шкаф. — Вот тут у нас вешалка, можете не разуваться, у нас не очень чисто.

Клавдия нехотя сняла пальто, повесив его рядом со старым плащиком, из которого на локтях торчали клочья синтепона.

— Проходите в комнату, только вы извините, у нас там не очень убрано, сами понимаете, — бормотала женщина, рассеянно оглядываясь по сторонам.

— Да вы не волнуйтесь, — успокоила ее Дежкина. — Меня Клавдия Васильевна зовут.

— Ага, ага, очень приятно. — Женщина протянула ей узкую сухую ладонь. — А меня Светлана Николаевна. Можно Света, соответственно.

Комната у них была забита всевозможными вещами и от этого казалась какой-то очень тесной. Все вещи в нее явно не вмещались, они свисали со шкафа, торчали из-за дивана, грудой лежали на столах. К тому же комната эта была проходная — из нее вела дверь в другую комнату.

— Вот, присаживайтесь тут. Кофе, чаю?

— Чаю. — Клавдия улыбнулась. Вообще она чувствовала себя не очень ловко. Ее принимали так, как обычно принимают врачей. Как будто она сейчас прямо возьмет, вынет из кармана какую-нибудь универсальную таблетку и вылечит. Как будто посидит тут, попьет чайку, поговорит про эту старушку, а потом просто возьмет и скажет — она там-то и там-то. Или, еще лучше, просто вынет ее из рукава, как фокусник.

Женщина как-то удивительно быстро накрыла на стол, уставила его почти весь розетками с домашним вареньем, повидлом и еще какими-то угощениями.

— Это вы все сами? — Клавдия кивнула на варенья.

— Нет, что вы… — Света наконец присела на краешек дивана. — Только клубничное, алычу и крыжовник.

Петр уже наложил себе полное блюдце и уплетал за обе щеки, мало обращая внимание на женщин.

— Ладно, давайте о деле, — Клавдия виновато улыбнулась. — А то у меня еще работа.

— Да-да, я понимаю, — закивала головой Света. — Вы спрашивайте все, что нужно, а то я даже не знаю, что говорить.

— Все говорить. Сначала вы мне сами все расскажите, ну там про возраст, какие отношения в семье, какой у нее вообще характер, про прошлые разы, когда она…

— Понимаю, да-да… — Светлана закивала часто-часто и поправила сползшие с носа очки. — Лет ей было восемьдесят шесть, но она еще вполне была…

— Простите. Как ее зовут? — перебила Дежкина.

— Дарья Александровна. Дарья Александровна Редькина. Фамилию ведь тоже нужно?

— Нужно, — кивнула Дежкина. — А кем она вам приходится? Мама, бабушка, может, тетка?

— Ой, вы знаете, в общем, она даже не родственница. — Света пожала плечами. — Это вторая жена отца Антошки, мужа моего.

— Мачеха? — уточнила Клавдия.

— Ну да, мачеха, можно и так сказать, — согласилась Света.

— Именно мачеха. — Петр опорожнил блюдце и тут же наполнил его снова.

— Но вы не подумайте ничего! — воскликнула Светлана, и Клавдия почувствовала, что она волнуется. — Она его с самого, можно сказать, детства вырастила, с одиннадцати лет. Так что почти как мама.

— А я ничего и не думаю, — улыбнулась Дежкина. — Ну а с вами у нее какие отношения были?

— Со мной? — Светлана как-то осеклась и мгновенно покраснела.

— Да вы не волнуйтесь. Я же ничего такого не спрашиваю. Всякое ведь бывает. Ну повздорили, она обиделась и решила проучить, ушла из дому, чтобы волновались. Старые, как малые, вы ведь знаете…

— Она бы не ушла, — хмыкнул Петр.

— В смысле? — Клавдия обернулась к нему.

— Какие могут быть отношения? Нормальные были отношения, все было в порядке. Ну ссорились иногда, конечно. Так кто ж не ссорится? — затараторила Светлана. — Но чтобы до открытой вражды доходило или там до обид каких-нибудь…

Говорила она очень быстро, даже начала жестикулировать. Оправдывалась, как будто ее в чем-то обвиняют. Клаве даже немного неловко стало.

Она уже давно заметила, что люди, с которыми она разговаривает по профессиональной обязанности, автоматически начинают считать себя подозреваемыми и начинают в чем-то оправдываться, что-то пытаются доказать.

— Ну хорошо, — перебила наконец Дежкина поток извинений Светланы, — а с кем она еще общалась? Подруги, приятельницы, может, родственники какие-нибудь дальние?

— Да нет, ни с кем в последнее время… — пожала плечами хозяйка.

— А что так?

— Да у нее, видите ли… — Света опять смущенно опустила глаза. — У нее в последнее время с головой началось…

— Неполадки! — вставил словечко Петр и хохотнул. И, нимало не церемонясь, принялся накладывать третье блюдце.

— Ну, в общем, в некотором роде да, — согласилась Светлана, стрельнув в соседа взглядом.

— И в чем это выражалось? — поинтересовалась Дежкина, глянув на часы. До конца обеда времени еще достаточно, но в магазин заскочить за стиральным порошком она уже вряд ли успеет. Нужно постараться не забыть после работы. И чего она ввязалась, сидела бы сейчас, пирожками Игоря угощала… Ах да, диагностика. Вот Федор не стесняется ее своими заботами загружать, а попробуй она его попросить, скажем, съездить на рынок — так тысячу отговорок…

— Ну в чем выражалось… — Света пожала плечами. По всему было видно, что эта тема ей не очень приятна. — Забывать она многое стала. Потом стала какой-то слишком раздражительной, нервной. Может, оттого, что у нее ноги болели сильно. А ведь от постоянной боли можно и того… — она выразительно постучала пальцем по виску.

— Про сапог расскажи! — опять вставил свои десять копеек Петр. Света опять зло посмотрела в его сторону.

— Петь, ты не мог бы не вмешиваться? — вежливо попросила Клавдия. — А что это за история с сапогом?

— Да она полгода назад, еще когда совсем тепло было, полезла зачем-то свои сапоги доставать. Один нашла, а второй нет. Видно, еще весной запихнула куда-то. Ну и набросилась на меня, что, мол, это я ее сапог стянула. Я ее спрашиваю: ну зачем мне ее сапог драный, тем более один. А она говорит — для того, чтобы ее сумасшедшей выставить. Никто, мол, ей не поверит, что нормальный человек один сапог спер, посчитают, что она сдвинулась и все выдумывает. Вот такие изощренные мысли…

— М-да, — Дежкина отрешенно улыбнулась.

Она уже давно заметила, что большинство стариков у нас являют из себя не воплощение жизненной мудрости и доброты, как это часто рисуют в книгах и в кино, а какой-то комок злобы, глупости и зависти ко всему живому. Непонятно, почему это происходит. Говорят, оттого, что выросли атеистами. Может, и так. Клавдия и сама не могла похвастаться крепкой верой, но чувствовала, что причина действительно лежит где-то здесь, в этой области.

— Хорошо, когда она ушла? И как это случилось?

— В пятницу вечером, — ответила Света, нервно протирая платочком чайную ложечку. — Часов в пять. Муж на рынок поехал, продукты покупать. Мы всегда по пятницам продукты покупаем. А я на кухне закрутилась. Знаете, как это бывает.

— Еще бы. Конечно, знаю. — Клава улыбнулась: ведь только что подумала про рынок и хозяйство. Одни у женщин проблемы по всей стране. Кивнула на Давыдова: — Это вон они не знают.

— Ну вот. А тетя Даша тихонько оделась и вышла. Она всегда старалась тихонько уйти, чтоб мы не знали.

— Почему? — удивилась Клава.

— Ну как… — Света пожала плечами. — Мы ее старались не выпускать, следить за ней старались, чтоб опять не потерялась. Ну а она злилась. Трудно ведь признаться себе, что ты уже…

— Да-да, понимаю. Простите, а могу я ее комнату осмотреть? — спросила Клава, глянув на часы. — А то уже…

— Да, конечно, можете. — Света мигом вскочила со стула. — Вот сюда.

Вторая комната оказалась немного меньше первой. Но беспорядок в ней был жуткий. Такой стариковский беспорядок, когда из всех щелей и закутков торчат какие-то старые тряпочки, варежки и носки, сто лет назад лишившиеся пары, коробки из-под утюгов и ненужные поношенные тапки. К тому же тут сильно пахло лекарствами и смесью мочи с какой-то кислой капустой. Страшный старческий запах.

— Простите, а что она принимает? — поинтересовалась Дежкина, заметив на столике пустую упаковку из-под лекарств.

— Ой, чего она только не принимала! — махнула рукой Света и вынула из серванта огромный пакет, набитый таблетками разных цветов и размеров. — Вот — «тазепам», «но-шпа», «аллохол», нитроглицерин, это еще какие-то, не знаю, надпись стерлась.

Таблеток была целая куча. Болеутоляющие, сердечные, успокоительные, для желудка, от суставов.

— Она их пригоршнями пила, только успевай покупать.

Комната явно не располагала к тому, чтобы находиться в ней долго. Все было как-то нечистоплотно, как-то жутко убого. Глядя на подобное жилище, поневоле задумаешься, стоит ли доживать до такой старости.

— А кто за ней ухаживал? — спросила Дежкина, заметив под кроватью ночной горшок.

— Я, кому ж еще, — вздохнула Света. — Она, правда, не хотела, сопротивлялась, все пыталась быть независимой, знаете, как это у стариков бывает.

— Нет, к сожалению.

— К счастью! — воскликнул Петр.

— Петь, ты столько комментариев делаешь, как будто это твоя мачеха была, а не соседа, — не выдержала Дежкина. — Будь любезен, помолчи немножко.

— Как скажете! — Давыдов широко улыбнулся. Нет, есть все-таки определенная прелесть в простых людях.

— Ох, ладно, попробуем что-нибудь выяснить. — Дежкина посмотрела на часы и присвистнула. Обед уже почти закончился, а до работы добираться еще минут двадцать.

— Простите, можно от вас позвонить? — заметив на столе телефон, она сняла было трубку, но Света тронула ее за руку.

— Телефон в той комнате.

— Ничего, я с этого… — Дежкина поднесла трубку к уху, но гудка не было.

— Там лучше, этот плохой, — пробормотала Света и вытащила Дежкину из старухиной комнаты, заперев дверь на щеколду, которая почему-то была снаружи.

— А вы что, ее закрывали? — спросила она у Светланы.

— Нет, что вы… — Хозяйка покраснела. — Это просто для… Ну она, как вам сказать… Она очень плохо слышать стала в последнее время. А по ночам у нее бессонница. Ну она может пойти среди ночи на кухню и возиться там часов до пяти.

— И вы ее запирали, чтоб не ходила?

— Да нет… — Света покраснела еще больше. — Мы ведь люди еще молодые, ну и… А она может прямо во время… ну вы понимаете, дверь открыть и…

— Понимаю, — улыбнулась грустно Дежкина, подумав, что у них с Федором та же проблема была, когда в коммуналке жили, — дети могли неожиданно проснуться. Теперь квартира трехкомнатная, да и дети выросли.

В кабинете никто не отвечал. Наверное, Игорь сейчас устраивает этой фифочке экскурсию по всей прокуратуре.

— Простите, а у вас нет ее фотографии? — спросила Клава уже в прихожей.

— Фотографии? Есть, конечно. Сейчас принесу. — Света убежала в комнату и через несколько минут вернулась с пачкой снимков. — Вот, тут много. Выбирайте, какая больше подойдет.

— А какая самая последняя? — спросила Дежкина, разглядывая разные снимки, на которых была маленького роста худенькая старушка с короткими седыми волосами и маленькими светлыми глазками.

— Вот эта. — Света вынула одну из фотографий. — Но эта, наверное, не подойдет. Ее тут плохо видно.

На этой фотографии старушка была в компании Светы, какого-то мужчины лет сорока, наверное, Антона, и еще двух женщин.

— Это мы на дне рождения тети Вали, Антошкиной тетки, три года назад.

— Да, эта вряд ли подойдет. — Клавдия выбрала другой снимок, на котором старушка была одна. — А этот очень давний?

— Десять лет, — ответила Света. — Или девять. Да, девять.

— Сильно изменилась?

— Ну похудела немного. И волос поменьше. А в остальном не очень.

— Во что одета?

— В каком смысле? — Света от волнения даже не поняла вопроса.

— В самом прямом. Во что она была одета, когда ушла из квартиры?

— Как всегда. — Света пожала плечами. — В пальто бежевое с цигейковым воротником, сапоги черные, «прощай молодость». Знаете такие?

Дежкина кивнула.

— Платок у нее на голове был серый, пуховый такой, как цыгане носят. Ну и все, пожалуй.

— Вот и отлично. — Клавдия сунула фотографию в карман. — Постараемся что-нибудь сделать.

Да что она могла сделать? Ну, позвонит в милицию, попросит поискать, проверить больницы и, увы, морги.

14.45

— …Не возьму я его, и не надо меня пугать. Вези в десятку, в четвертый вези. Да хоть к себе домой вези — мне какое дело? Не возьму и все.

Дюжий санитар загородил проход в морг и не пропускал Юрку с Коляном, как те ни старались.

— Да че мы с ним тут возимся? — Колян поставил носилки со жмуриком на землю. — Бросим его тут, и пусть сами разбираются.

— Ну и бросай, мне-то что? — Дежурный засмеялся. — Акта я вам все равно не выпишу. Пусть валяется. С вас же потом шкуру спустят, а не с меня.

— Ну давай я тебе спирту отолью. — Колян зло смотрел на дядьку в проходе. — Ну чего нам ее, мариновать?

— Да хоть солить. — Дядька пожал плечами и сплюнул. — Сказано же — не возьму. И не надо мне вашего шила, у меня своего — канистра. Да пойми ты — мне главный тыкву открутит, если я возьму. У нас этих неопознанных знаешь сколько? По восемь месяцев лежат. У нас перегрузка, блин, триста процентов, потечет все скоро.

— Какой, на фиг, потечет?! — взорвался Юрик. — Зима ж на дворе уже. Наоборот!

— Ага, а до весны, думаешь, всех разберут? Думаешь, очередь за ними стоит? Не возьму и не проси.

— Ну и пошел ты! — Колян резко схватил носилки, от чего они перевернулись и труп полетел на землю, гулко стукнувшись об нее, как бревно.

— Чего встал, бери за ноги! — крикнул Колян Юрику, бросил носилки и схватил мерзлого жмурика за плечи.

Труп оказался на удивление легким. Колян схватил его и зашвырнул в кузов.

— Грузи носилки, поехали в четвертый! — Он повернулся к мужику: — Вот как сдохнешь, чтоб тебя тоже никто не брал, мурло прыщавое!

— Еще посмотрим, кто раньше сдохнет! Тоже мне, выискался, умник! Давай, кати отсюда, пока сам на полку не попал! — крикнул ему вслед санитар.

Юрик затолкал носилки в кузов, и труповозка выползла за ворота больницы. Пациенты, с интересом наблюдавшие из окон всю сцену у ворот морга, стали медленно разбредаться по своим палатам…

15.10

— А сапог этот она у себя в комоде нашла, — сказал Петр уже в машине по дороге в прокуратуру. — Через неделю после скандала. И даже не извинилась, представляете?

— И давно? — спросила Дежкина, глядя в окно на проплывающие мимо дома.

— Что давно? — не понял Петр.

— Спишь ты с ней давно? С этой Светой.

— Сплю? — От неожиданности Петя чуть не врезался в переднюю машину, проморгав светофор. — С чего это вы решили? И не сплю я с ней совсем.

— А муж ее знает? — Дежкина посмотрела на часы. — Петь, опаздываем.

— Да не знает он ничего! — воскликнул Давыдов. — И нечего ему знать. Чего это я с ней буду спать? Делать мне нечего! У меня вон жена есть.

— Ах, ну если только жена… Ты, Петь, из себя невинного младенца не строй. И из меня дуру тоже не делай. — Дежкина похлопала его по плечу. — Сидит, варенье лопает, свои пять копеек вставляет. Петь, чтобы женщину в этих делах обмануть, знаешь, каким артистом надо быть. А из тебя какой артист? Ты и «Мойдодыр» с выражением прочесть не сможешь. Так что не дури. Давно вы с ней?

— Полгода, — тихо пробормотал он, как нашкодивший школьник.

— И кто кого, так сказать, совратил?

— В смысле?

— В прямом. — Дежкина покачала головой. Господи, до чего же надоело вот так клещами вытягивать каждое слово. — Кто проявил инициативу, можешь ответить?

— Ну, я не знаю. Ну, мы как-то оба… — Давыдов замялся.

Понятно, значит, это она его затащила. Если бы он, то уж не упустил бы случая похвастаться.

— И с чего началось? — поинтересовалась она. — Хотя нет, давай я сама попробую угадать. У нее кран в ванной сломался, ну или розетка на кухне. «Ох, Петенька, помоги, а то мой совсем безрукий, интеллигент очкастый». А Петенька и рад. «Ну, давай чайком угощу, ох, а у меня тут полбутылочки винца завалялось. Твои на даче, говоришь, и мой тоже. Постой, я музыку поставлю. Ну и жара, пойду халат переодену. Ой, ты не посмотришь, а что это мне в глаз попало…» Ох, ах, трах-тарарах, как говорит мой сынуля в таком случае. Ну что, правильно я угадала?

Давыдов покраснел, как рак.

— Замок от двери, — пробормотал он, испуганно косясь на Дежкину, как будто рядом с ним сидела не простая женщина, с которой он знаком уже лет восемь, а какой-нибудь волшебник.

— Какой замок? — не поняла Дежкина.

— Замок у нее на двери барахлил. — Давыдов припарковал машину у проходной. — И не вина, а коньяка. С Нового года остался.

— А, ну да, конечно, коньяк, — ухмыльнулась Клавдия. — Разве ж тебя, такого кабана, вином с места сдвинешь? Ладно, пойду я, а то влетит мне из-за тебя.

— Так что мне ей сказать? — глухо спросил Петя, шмыгнув носом. Нет, ну точно, как школьник. Есть у мужиков такая дурацкая привычка — чуть что, сразу строить из себя маленьких. Хотя она и у женщин есть.

— Понимаешь, Петя, моему мужу позарез хорошую диагностику сделать надо. Так что пока. — Клавдия похлопала его по плечу и пружинящей походкой двинулась к проходной.

Игоря еще не было. А вот девица-автомат, как ни странно, была уже на рабочем месте. Сидела за соседним столом и строчила на листке бумаги, делая выписки из дела.

— К вам, Клавдия Васильевна, Патищева приходила по поводу какой-то путевки. Потом главный звонил, спрашивал насчет отчета. Я сказала, что вы только что вышли. Это ничего?

Как ни верти, а пришлось выдавить из себя «спасибо». Сняв пальто, Дежкина села на свое место.

— А где Порогин? — спросила она строго.

— Какой Порогин? — не поняла Калашникова. — А, Игорь, что ли? Да тут где-то. В обед звал меня с собой, архив хотел показать, но я осталась. Только в буфет сбегала, но там такая очередь. Должен же кто-то на телефоне сидеть.

— Вот именно, должен. — Клавдия строго посмотрела на девицу. — Я, между прочим, звонила сюда без пятнадцати три, но трубку почему-то никто не взял.

Ирина покраснела и еще сильнее согнулась над папкой с протоколами.

— Это я как раз в буфет и бегала.

Ага, проштрафилась. Это приятно. Хоть Клавдия и не давала ей задания сидеть на телефоне, но пусть, раз уж сама вызвалась.

Понедельник — всегда самый бестолковый рабочий день. Тем более для Клавдии. Как-то трудно раскачаться самой и раскачать других после выходных. Да и раскачивать как-то незачем. Все четыре дела, которые она вела, были в стадии завершения. Сейчас их читают и перечитывают другие люди, в поисках неувязок и недоработок. Пятое дело еще только в стадии разработки. Еще не пришли результаты экспертиз, протоколы начальных допросов и обысков. Последнее, шестое, дело этого самого Лобцева, уходит от нее в ФСБ, якобы как часть другого дела. А скорее всего, его просто прикроют. Даже не закроют, а прикроют. Время громких прокурорских десантов в угольные районы кончилось, и теперь приходится как-то затирать следы этих самых десантов. Потому что накопали много, даже слишком много. Не сажать же теперь всех, кто воровал. Потому что тогда страна останется не только без правительства, но и без доброй половины и парламента, и правоохранительных, и судебных органов. Потому что у нас, как это ни банально, вор на воре сидит и вором, соответственно, погоняет. И все это Клавдии было жутко противно. Вот этой папочки, в которой сейчас копается только что закончившая МГУ смазливая практиканточка, вполне достаточно для того, чтобы свалить одного очень известного, рвущегося в президенты губернатора и пару министров. И, честно говоря, Дежкина с огромным удовольствием сделала бы это. Но, только получив это дело, настолько очевидное, что любой пятиклассник мог бы раскрутить его, причем с солидной доказательной базой, Клавдия уже знала, что ему суждено быть просто похороненным в каком-нибудь сейфе. «Потому что время еще не пришло, Клавдия», — объяснит ей потом главный, краснея и отводя глаза в сторону, как сегодня нашкодивший с чужой женой Давыдов.

Вообще, подобным образом у нее заканчивались в последнее время почти все дела. Добирались до какой-то определенной грани, за которой вступали в действие совсем другие законы. Кто-то кому-то позвонил, что-то сказали в новостях, вышла какая-то статья в газете. Все это очень напоминало «Алису в стране чудес», где никак не удается вымыть посуду, потому что постоянно «время пить чай».

— Брось это занятие, — сказала Дежкина Ирине, которая не переставала писать.

— Почему? — Калашникова подняла голову и удивленно посмотрела на Клавдию.

— По кочану. — Дежкина впервые приветливо улыбнулась этой девице. — Давай мы лучше с тобой чайку попьем с пирожками, а то я тоже не обедала еще.

— Да нет, Клавдия Васильевна, я же до завтра не успею. — Ирина опять склонилась над протоколами.

— А и не надо. Брось вообще… Послезавтра в ФСБ уплывает.

— В ФСБ? — Ирина, похоже, была разочарована. — Оно же уже почти раскручено. Почему в ФСБ?

— Я же сказала — по кочану. Ты же вроде МГУ закончила. Вроде в России живешь…

— А при чем тут МГУ? — Калашникова отложила ручку в сторону.

— Ну как почему. Глупых ведь туда вроде не принимают. А в России все быстро умнеют. — Дежкина усмехнулась. — Ты ведь дело пролистала, перед тем как выписки делать? Фамилии все прочитала?

— Понятно. — Ирина захлопнула папку с делом и отбросила ее на другой край стола. — И часто это у вас?

— Какая разница? — Клавдия вздохнула и пожала плечами. — Достаточно того, что это есть.

— Как это, какая разница? — Опять не поняла Ирина.

— Так. Какая разница, сколько человек ты укокошил, пять, или сто.

Все равно убийца. Нет, конечно, лучше, если всего пять, но так или иначе ты уже не нормальный человек. Так и здесь. Какая разница, сколько ублюдков мы прикрываем, одного или пятерых. Уже все равно замазаны. Так что беги, сполосни чашки, будем лучше чай с пирожками пить. Ничего, что я на «ты»?

— Отлично! — с энтузиазмом воскликнула Калашникова.

— И будем это дело оформлять для передачи.

— Да-а, веселенькая перспективка. — Ирина выбралась из-за стола и достала из тумбочки чашки. — Лучше уж действительно чаю попить.

Когда она ушла, Дежкина вынула из кармана пальто фотографию старухи Редькиной и сняла телефонную трубку:

— Алло, дежурного по городу мне. Это из Московской прокуратуры беспокоят. Кто у нас, кстати, сегодня дежурный?

— Майор Стуков, — бодро ответили ей. — Даю.

— Ну здравствуй, Федор Михалыч. Как жизнь? Это Дежкина тебя беспокоит.

— А-а, Клавдия Петровна, привет, привет.

— Васильевна, — поправила Дежкина и присела на край стола. — Стареешь, товарищ майор, Васильевна я.

Как-то приятнее разговаривать по телефону сидя не в кресле, а почему-то именно на уголке стола. Она уже не раз замечала за собой, что во время разговора встает и пересаживается из кресла вот сюда.

— Это ты стареешь, Васильевна. Потому что я Иваныч, а не Михалыч. Ладно, давай, выкладывай, что у тебя ко мне. Ведь не про возраст поболтать позвонила.

— Не про возраст. — Дежкина глянула в зеркало. За это «стареешь» Стуков еще ответит. — Слушай, Михалыч-Иваныч, я вот чего звоню — можешь в общегородской одного человека объявить?

Тихонько вошла Калашникова, аккуратненько поставила чашки на стол и отошла в сторонку, чтобы не мешать.

— Ну-у, начинается! Ну вот взяла бы да хоть разок позвонила, чтобы я снял с розыска, сделала бы старику приятно. Так ведь нет, всем только разыщи.

— Значит, тебе теперь вот таким образом приятно можно сделать? — засмеялась Клавдия. — Хорошо, будем знать. А если серьезно? Очень нужно.

— Ладно, присылай, что с тобой поделаешь… — тяжко вздохнул майор Стуков, как будто теперь ему самому нужно этого человека разыскать. — Кто он хоть? Замочил кого-нибудь или от жены ушел?

— Не он, а она. — Клавдия продолжала вертеть в руках фотографию старухи. — Соседка… моя. Три дня назад из дому ушла и не вернулась.

— Ну муж побил, вот и не вернулась! — Воскликнул Федор Иваныч. — И из-за этого в розыск? Да у меня, знаешь…

— Не муж это! — перебила его Дежкина. — Никакой не муж. Ее муж уже давно в могиле. Она просто склеротичка, вот и все. Забывает, как ее зовут, где живет. Несколько раз уже такое бывало.

— Сколько ж ей лет? — поинтересовался Стуков.

— Восемьдесят шесть.

— А она одна живет или с детьми?

— С детьми.

— Так пусть они в свое отделение пойдут.

— Федь, ну ты ж знаешь! — вздохнула Клавдия. — Раньше, чем через неделю, не возьмут. А в общегородской попадет только месяца через два. Она же старая больная бабка, бродит сейчас где-то по городу и не знает даже, как ее зовут. Ну что тебе стоит?

— Ладно! Едрени пельмени, я прям какой-то рыжий получаюсь, как тот волшебник в голубом вертолете. Давай, диктуй данные.

— Редькина Дарья Александровна, тринадцатого года рождения, рост метр пятьдесят восемь, волосы белые, седые, глаза голубые. Одета была в бежевое пальто с цигейковым воротником и черные войлочные сапоги типа «прощай молодость». Знаешь такие?

— Знаю. — Стуков был явно не в духе. Но он человек добрый, никогда не отказывает.

— Фотографию я тебе вечером пришлю, лады?

— А чего вечером? — удивился майор. — Давай прямо сейчас. Я ее тогда сегодня оформлю, к вечеру уже во всех отделениях будет.

— Да мне послать некого, — вздохнула Дежкина.

— Зачем посылать? — удивился Стуков. — Отсканируй и по электронной почте передай. Пять минут работы.

— По электронной почте? Отсканировать? — Клавдия не совсем поняла, что он имеет в виду. — А как это?

— Да-а, — рассмеялся майор. — Тут тебе действительно помощник нужен. Васильевна, ты чего? Третье, можно сказать, тысячелетие на пороге, а она не знает, что такое сканировать. Ты хоть компьютером пользоваться умеешь? Или только на счетах?

— Компьютером? — Дежкина была несколько шокирована тем, что уже и этот пузатый Стуков умеет сканировать и все такое, а она до сих пор…

— Клавдия Васильевна, я смогу, — тихо сказала Калашникова. — Это быстро.

— Хорошо, сейчас вышлю. — Дежкина кивнула девушке, повесила трубку и облегченно вздохнула.

— Где у вас архив? — спросила Ирина, положив фотографию в папку. — И дайте мне номер электронной почты дежурного по городу.

— Номер электронной почты? — Клавдия на мгновение почувствовала, что это она сейчас стажер у этой длинноногой куколки, а не наоборот. — Не знаю…

— Ладно, там должны знать. — Ирина улыбнулась.

— Это на третьем этаже, в конце коридора. Скажешь, что от Дежкиной.

— Лады. То есть будет сделано. — Калашникова обворожительно улыбнулась и выпорхнула из кабинета.

16.20

— Пол не указан. — Зинка, дюжая баба в синем хирургическом халате и резиновых сапогах, ползала толстым коротким пальцем по мятому бланку. — Ну понятно, там имя-фамилия неизвестны, но мужика от бабы отличить можно?

— Вот ты и отличай. — Колян с Юриком раскачали тело и зашвырнули его на полку. — А мы не для этого нанимались.

— Ну че, так трудно? — Зинка сунула бумажку в карман и влезла на полку. — Который?

— Вон тот, синенький, — ухмыльнулся Колян.

— Мужик. Точно мужик. — Зинка профессионально прищурилась.

— Ага, мужик, — сплюнул Юрик. — А щетина у него тогда где, если он мужик?

— Ну тогда баба. — Зинка пожала плечами.

— Конечно, баба. — Колян покачал головой и прикурил папироску. — Ты на руки его посмотри. Вылитый тракторист.

— Ну тогда… — Зинка растерянно посмотрела на труп. — Что, написать «оно»?…

— Я и лошадь, я и бык, я и баба, и мужик! — весело пропел Юрик, складывая носилки. — Ты у него в штанах пошарь, тогда и разберешься. А нам ехать пора.

— Пусть оттает маленько, а там видно будет, — участливо посоветовал Колян. — Ему спешить некуда. Ему уже все равно, баба оно или мужик. А доктор пускай сам разбирается.

— Да, но… — Зинка все держала в руках бумажку. — Документ все же. Или не так?

Но Колян с Юриком отвечать не стали. Погрузились в труповозку и укатили, довольные, что удалось сбагрить этот никому не нужный человеческий труп.

— Ладно, подождем, пока разморозится. — Зинка вздохнула. — А пока пусть будет мужик, — и сделала короткую запись в нужной графе. Потом подумала и рядом поставила вопросительный знак.

Потом уселась за свой обшарпанный столик и достала из ящика книжку, неумело обернутую в газету. Интересная это была книжка. Про любовь, про Америку, про измены и интриги, про белоснежные яхты и жгучих брюнетов с загадочным прошлым. Книга эта позволяла в одно мгновение из грязного, пропахшего формалином районного морга перенестись далеко-далеко, к лазурному морю и золотистым пескам. И называлась эта книга безумно красиво — «Фонтаны любви»…

16.25

Через пять минут Калашникова уже вернулась. Клавдия даже не успела вскипятить воду для чая;

— Что, уже? — недоверчиво спросила она.

— Долго ли умеючи? — улыбнулась Ирина и протянула Дежкиной фотографию.

— Как, ты же сказала, что отправила? — Клавдия недоуменно посмотрела на снимок.

— Ну да. — Ира еле сдержала смешок. — Изображение со снимка загоняется в компьютер. Компьютер подключен к телефону. По телефонной линии это изображение пересылается на тот компьютер, который у дежурного по городу. Вот и все. Делов-то.

— Действительно, делов-то… — Дежкина покачала головой. — Если умеючи. Садись, чай пить будем. С пирожками.

— Ой, вы знаете, я в общем-то не очень проголодалась, так что вы сами попейте, а я… — невнятно залепетала Ирина, косясь на аппетитные румяные пирожки.

— Садись, не стесняйся. — Клавдия поставила перед ней пакет. — Попробуй. Потом бегать за мной будешь. «Тетя Клава, дайте еще штучку».

— Да нет, я правда ни капельки не… — сделала еще одну слабую попытку Калашникова.

— Все, хватит, один раз для приличия ты уже отказалась. Больше предлагать не буду. Так что бери. — И Клавдия насильно сунула пирожок в руку девушки.

— Спасибо.

Клавдия разлила кипяток по чашкам, насыпала себе заварки и села.

— Ну а теперь давай, рассказывай.

— О чем? — Забыв о скромности, Калашникова уплетала уже второй пирожок.

— О себе, конечно, — улыбнулась Дежкина. — Надо же мне знать, что ты за фрукт, раз уж ты на голову мне свалилась. Ньютону яблоко свалилось, а мне вот автомат.

— Ну, что за фрукт. — Калашникова пожала плечами и потянулась за третьим пирожком. — Самый обыкновенный фрукт, разве не видно?

— Видно, конечно, — усмехнулась Клавдия. — То-то все мои мотыльки на тебя слетелись.

— А на меня всегда мужчины слетаются, как мотыльки. — Ирина улыбнулась. — Я, честно говоря, уже привыкла. — Все мужики липнут, все ба… все женщины ненавидят,

— Ненавидят? — деланно удивилась Клавдия. — За что же ненавидят?

— Как за что? — Ирина вздохнула. — Я красивая, с высшим образованием. Разве мало?

— Достаточно. — Дежкина покачала головой. — Скромностью ты, прямо скажем, не страдаешь.

— Да вы только не подумайте, что я кокетничаю, — девушка виновато улыбнулась. — Красивой на самом деле тоже быть не так легко.

— В каком это смысле? — Дежкина иронично улыбнулась.

— В прямом. Вот вы сегодня, как только вошли, сразу на меня накинулись. Сразу я вам не понравилась. И только тем, что все мужики вокруг меня столпились. Ведь не понравилась, разве не так?

Дежкина не ответила.

— Я вам больше скажу — вы еще не пришли, а я уже знала, что так будет.

— Откуда же? — поинтересовалась Клавдия.

— А так всегда бывает. — Ирина пожала плечами. — Именно так, а не иначе. Поэтому и не очень легко. До второго курса еще нравилось, а потом надоело.

— Господи, и как тебя такую самоуверенную муж терпит? — Клава усмехнулась и покачала головой.

— Во-первых, у меня еще нет мужа. Только ухажер. А во-вторых, кто вам сказал, что он меня терпит? — вполне искренне удивилась Ирина. — Это я его, между прочим, терплю. Он у меня «новый русский».

18.20

— Новые неопознанные есть?

— А как же? — прижав трубку плечом к уху, Зинка еще раз просмотрела ведомость. — Двое. А что, ищут кого-то? А то под старых они не подходят.

— Ну, значит, так, у нас пока сведения о пятнадцати человеках поступили. У вас кто?

— У нас? У нас пацан лет шести, с пакетом на голове, в коллекторе нашли, и старик лет семидесяти — восьмидесяти… Да, семьдесят — восемьдесят. — Зинка сверилась с записью в графе. — Подходит кто-нибудь?

— Нет, никто не подходит, — ответили со вздохом на том конце провода.

— Хотя тут непонятно. То ли старик, то ли… — Зинка заметила ею же поставленный вопросительный знак.

— Что? Я не слышу!

— Говорю, может, это и не старик, а бабка! — крикнула она в трубку. — Тут с полом не разобрались пока!

— Как это не разобрались? Что, трудно штаны спустить?

— Слушай, дорогой, ты на женщину не ори! — взорвалась Зинка. — Хамло! Козел вонючий! — Она разошлась вовсю. Оторвали от красивой жизни и мордой в вонючие трупы! Кому это понравится?

— Ладно, не кипятись, — успокоил собеседник на том конце провода. — Когда ясно будет?

— А кто его знает? — Зинка пожала плечами. — У нас патологоанатом неделю как уволился, а нового нет.

— Слушай, может, посмотришь, как одет?

— Ла-адно. — Зинка нехотя встала со стула. Со вздохом заложила фантик в книжку, словно кто-то из ее окружения мог встать со своего скорбного ложа и перелистнуть страницу. — А что, у тебя есть кто подходящий?

— Две бабки есть. Одна метр семьдесят, девяносто кило, в каракулевую шубу была одета.

— Ну это точно не она. — Зинка еще раз посмотрела в журнал и покачала головой. — Эта сорок два килограмма весит вместе с одеждой. А что вторая?

— Метр пятьдесят шесть, волосы седые, бежевое пальто с цигейковым воротом, на ногах «прощай молодость».

— По росту вроде подходит. — Зинка двинулась к свежим трупам. — Ты не отходи, я сейчас гляну:

Труп оттаял — и теперь ясно видно было — бабка. Пальто, войлочные сапоги «прощай молодость». Эх, да что там — прощай жизнь.

Вот вам и «Фонтаны любви»…

19.50

«Так, стиральный порошок купила, цветную капусту купила, масло купила…»

— Лена, ты дома?!

«Палочки крабовые купила, хлеб, творожную массу купила, геркулес, гречку, спички…»

— Лена!.. Фе-едь, есть кто дома?!

«Паштет купила, сыр плавленый купила… Кажется, все. Нет, чай забыла».

Выгрузив сумку и распихав все в холодильник и по полкам, Клавдия заспешила в спальню переодеться. Прямо не терпелось стянуть с себя деловой костюм и влезть в такой уютный свитер и спортивные брюки.

Весь дом как будто вымер, никто не отзывался. Ну ладно, Федя еще на работе, чью-нибудь колымагу в чувство приводит, Макс небось с девчонкой какой-нибудь гуляет. А Ленка где? Выпускные экзамены ведь на носу, а она…

— Чего у нас сегодня на ужин? — Федор вынырнул из кладовки. — Клав, ты тут нигде шланга подачи масла не видала?

— Чего? — переспросила Дежкина.

— Шланга подачи… А, ты его от топливного насоса не отличишь. — Он махнул рукой и чмокнул жену в щеку. — Как дела?

— Мне никто не звонил?

— Не-а. — Он улыбнулся. — Значит, нормально.

— Значит, нормально. — Дежкина поцеловала мужа в лоб, как маленького. — А на ужин биточки с жареной картошкой и цветной капустой. Дети где?

— Ленка убежала куда-то. А Макс у себя, опять за этим компьютером сидит.

Макс действительно сидел за компьютером. Опять что-то строчил, треща клавиатурой. Правда, на этот раз сигаретами не пахло.

— Чем занимаешься? — Клавдия аккуратно присела на краешек дивана рядом с сыном.

Максим суетливо защелкал мышкой, и на экране вместо текста появилась какая-то китаянка в купальнике. Повисло молчание.

— Ма… — промычал наконец сын. — Мне поработать надо.

— Опять Интернет? — ухмыльнулась Клавдия.

— Угу, Интернет.

— И не надоело? — Клавдия попыталась пригладить торчащие на макушке волосы. — Целыми днями ведь торчишь. Что за радость?

— Да ты что, мам! — воскликнул он, развернувшись к ней. — Да как там может надоесть?! Да там знаешь, знаешь… Там все, что захочешь! Там и спорт, и новости культуры, и игры разные, и политика!..

Глаза его горели, взмахом руки он чуть не сшиб со стола лампу.

— А что там еще есть? — Клавдия иронично улыбнулась.

— Все, я же говорю! Там можно попасть куда хочешь. Хочешь в библиотеку конгресса США — пожалуйста. Хочешь узнать курс японской йены на Сиднейской бирже — запросто. Погоду в Майами или в Бейруте — легко!

— Ух ты? А зачем тебе погода в Бейруте?

— Нет, ну я к примеру говорю. — Максим даже махнул рукой на нее. — Ну как ты не понимаешь?

— Да нет, я понимаю, — спокойно продолжала Клавдия. — Я понимаю, что можно и в библиотеку конгресса, и курс йены, и спорт, и новости культуры.

А ты вот именно сейчас что делаешь? В библиотеке конгресса, или на Сиднейской бирже? Или ты сейчас погодой в Брюсселе интересуешься? Можно посмотреть? Ну, чего покраснел? Нет, если ты не хочешь, чтобы я знала, ты так и скажи. Но только в следующий раз не надо мне петь, что ты научные вопросы решаешь.

— А какие же еще? — преувеличенно возмутился Максим.

— У тебя на физиономии написано, какие. — Клава примирительно улыбнулась. — Можешь пойти к зеркалу и сам посмотреть, если не веришь. А пока давай, выключай этот Интернет и сбегай за чаем, пока оптовка не закрылась. Я чай забыла купить.

— И откуда ты все знаешь? Ты же компьютера боишься?

— А я передачу смотрела — «Про это». — Ты?

— Да, и там вот было про секс по Интернету, — простодушно призналась Клавдия.

— Ясно. Ладно, я сейчас. — Максим вздохнул. — Ты иди, я только…

— …только узнаешь курс йены. — Клава ухмыльнулась и вышла из комнаты.

Но не успела она дойти до кухни, как зазвонил телефон.

— Ма, тебя! — крикнул из своей комнаты Макс.

— Алло, Дежкина слушает.

— Ну слушай, Дежкина. Это Стуков тебя беспокоит.

— А, Федор Иваныч, как жизнь? — Клавдия опять присела на край стола. — Что-нибудь стряслось? Или новости есть?

— Есть, — ответил майор.

— Про старушку?

— Про старушку.

— Хорошие или плохие? — Клавдия почувствовала, что начинает волноваться. Раз начала отстукивать ногтя ми по столу, значит, начинает волноваться. — Ну давай, не тяни, выкладывай.

— Труп обнаружен сегодня утром на пустыре в районе Бутово. — Четко и ясно сказал майор, словно прочел приговор этой старушке.

Эта старушка была ей в общем-то чужим человеком. Но каждый раз, когда кто-то говорил ей о ком-то — «умер тогда-то или скончался при таких-то обстоятельствах», — Клавдия воспринимала это как личную потерю. Так за всю службу и не научилась воспринимать подобного рода известия хладнокровно. Правда, когда подобное говорили о каком-нибудь бандюге, она, наоборот, испытывала радость. И одновременно жуткий стыд за то, что радуется их смерти. Но когда простой человек…

— Вскрытие делали? — спросила Клавдия упавшим голосом. — Причина смерти известна?

— Пока не делали. — Тон майора из дружеского превратился в официальный. Такую информацию легче сообщать официальным тоном. Да и воспринимать легче. — Труп вмерз в землю. Сделать вскрытие не было возможности. А по внешним признакам определить не удалось.

— Спасибо, — глухо сказала Дежкина.

— За что спасибо, Клав? — тихо спросил Стуков. — Думай, что говоришь.

— Извини. — Клавдия аккуратно положила трубку, как будто боялась вспугнуть кого-то.

— Ма! — В комнату влетел Максим. — Ма, а хочешь я тебя тоже научу?

— Что? — Клава посмотрела на него.

— Я говорю, хочешь, я тебя… — начал было он, но увидел ее растерянные глаза и осекся. — Ма, что случилось?

— Ничего, все нормально. — Клава попыталась изобразить на лице улыбку.

— Плохие новости?

— Так себе. — Она спрыгнула со стола и, взяв нож, принялась шинковать капусту. Надо же и семью кормить.

Но дошинковать капусту она так и не смогла. Бросила нож и взяла записную книжку.

— Где-то я его записывала… Где-то он был у меня… — бормотала она, листая страницы. — Ага, вот он. Давыдов Петя, водитель.

Сняв трубку, она набрала номер.

— Алло? — раздался женский голос после двух гудков.

— Здравствуйте, я могу с Петей поговорить? — спросила Клава.

— А кто его спрашивает? — поинтересовалась женщина.

— Это его с работы беспокоят. Клавдия Васильевна.

— А чего это его с работы беспокоят? — Женщина явно была недовольна, что ее мужу звонят посторонние дамы. — У него рабочий день кончился между прочим. И не надо женатому мужчине по вечерам звонить…

— Послушайте, вы! — взорвалась вдруг Клавдия. — Позовите немедленно Давыдова! А то завтра на работе он от меня такой выговор схватит, что мало не покажется. А когда домой вернется, объяснит вам, где он работает и как вы должны с его сотрудниками разговаривать!

Некоторое время в трубке молчали, а потом раздался голос Пети.

— Алло, Клавдия Васильевна? Случилось что?

— Случилось. Нашли твою старушку.

— Да ну! — обрадовался он. — Я ей… им говорил, что мы мигом отыщем. А где она сейчас?

— В морге. — Клава еле выдавила из себя это слово.

— Что? Как это, в морге? — переспросил он.

Этот вопрос она слышала уже не один раз, и даже не десять. «Как это, убили? Не может быть. А это точно она? А вы не перепутали? А ошибки быть не может?» — вариаций тысячи, а суть одна — не готов мозг так сразу принять страшное известие, отторгает его.

— Дай им телефон дежурного, там им все подробней расскажут, скажут, в каком она морге и когда можно забрать.

— Ее что, кто-то…?

— Нет, скорее всего просто заблудилась и замерзла. Ее где-то на пустыре в районе Бутово нашли. И как ее туда занесло?

— Не знаю, — ответил Петя. — Ума не приложу, как им про это сказать.

— И я не знаю. — Клава пожала плечами. Слава Богу, хоть от этой жуткой обязанности она на этот раз избавлена.

— Ну ладно, в любом случае спасибо, — пробормотал Петя.

— За что спасибо? Думай, что говоришь. — Клава повесила трубку…

ВТОРНИК 6.45

— Умываться, одеваться, петушок пропел давно!

Клава открыла дверь в комнату Макса. И на этот раз он тоже не спал, а сидел за компьютером.

— Макс, ты опять всю ночь сидел?

— Правда пропел? А я даже и не слышал. — Макс — посмотрел на часы и удивленно присвистнул. — Я всего на пару часиков хотел…

— Опять погодой интересовался? Или курсом йены?

— Погодой в Америке. — Он улыбнулся. — Иди сюда, посмотри.

Клава подошла к компьютеру. Там на мониторе, как в телевизоре, показывали какой-то пляж.

Загорали люди, играли в волейбол, катались по волнам на серфинге. Все прямо как в жизни.

— Ух ты, а что это? — Клава присела на диван. — Тут что, и кино смотреть можно?

— Это не кино, — улыбнулся Максим. — Это все на самом деле происходит, прямо сейчас. Майами Бич.

— Как это, прямо сейчас? — Клавдия не могла оторвать глаз от монитора.

— Так, прямо сейчас. — Максим был доволен произведенным эффектом. — Там на пляже установлена камера. Эта камера подключена к Интернету. И весь мир может видеть, как люди купаются, загорают. Вот видишь — мужик с песка встал и к морю пошел. Это он именно сейчас встал и пошел. Ну, может, долю секунды назад, время на передачу ушло.

Все это как-то не укладывалось у Клавдии в голове. Нет, она, конечно, понимала, что где-то сейчас вечер, где-то разгар дня, где-то жара и люди загорают. Но чтоб вот так, увидеть своими глазами, что происходит на другом краю земли. И не переговоры глав правительств, а простых людей. Вон того карапуза с какой-то непонятной игрушкой в руках. Или ту девицу, которая, нимало не церемонясь, сняла лифчик и загорала в одних трусиках. Это все равно что понять, что земля круглая. Каждый знает, что это так, но пусть кто-то попробует закрыть глаза и представить себе это. Вот я, я стою на земле. А земля эта — круглая…

— Здорово… — пробормотала Клавдия, завороженно глядя в монитор на купающихся и загорающих людей. — А они знают, что их весь мир видит?

— Вряд ли. — Максим сел за стол. — А может, и знают. Такие камеры ведь по всему миру установлены. Хочешь посмотреть на улицу Нью-Йорка? — Он нажал на кнопку, и вместо пляжа на экране появилась городская улица. Люди спешили по делам, на ходу говорили по телефону, просто гуляли. — А это Париж, Эйфелева башня.

Только тут еще ночь. — Вместо городской улицы появился сияющий переливающимися разноцветными огнями ночной город, снятый с Эйфелевой башни.

— Какая красота… — Клавдия вспомнила, что примерно так чувствовала себя, когда ее впервые привели в планетарий. Смотришь на небо и видишь целые планеты.

— Классно, правда? А вот это… — Вместо ночного Парижа на экране вдруг появилась какая-то раздевалка. На лавке сидела девушка и расстегивала джинсы. — Ой, нет, это не то… — Максим суетливо защелкал кнопками, и на экране опять появился ночной Париж.

— М-да. — Клавдия ухмыльнулась. — Ну она-то точно не знает, что за ней сейчас весь мир наблюдает. И на это ты все ночи тратишь?

— Нет, что ты? Не на это. — Максим опять защелкал кнопками, и вместо картинки на экране вдруг появился текст. Разноцветные строки быстро ползли по монитору.

— А это что? — спросила Клава, вчитываясь в обрывки разных фраз: «Кто видел Масюсю?… Нет, я из Владика, а ты откудова?… Передайте Ляле, что Паровоз ее искал… Бабу хочу!!!.. Здрасьте, мальчики…»

— Это все люди. — Максим пожал плечами. — Между собой общаются. Можно выбрать себе собеседника и поболтать. Это называется «чат», или «болталка».

— О чем? — удивилась Клава.

— Какая разница? — Максим засмеялся. — О чем угодно. Главное, что ты тут сидишь, в Черемушках, а собеседник где-нибудь в Канаде. Или в Австралии.

— Как в Канаде? — удивилась Дежкина. — Тут же на русском?

— Ну и что? Есть и английские чаты, только язык надо знать. Да и в Канаде разве мало русских?

— Ма, завтракать будем? — В комнату заглянула Ленка. — А то я в школу опоздаю.

— А который час? — Клавдия посмотрела на часы и вскочила с дивана. — Мама дорогая, уже начало девятого. А я думала минут пятнадцать прошло. Бегом всем одеваться, через десять минут все готово будет. Сегодня завтракаем яичницей, раз такое дело…

8.50

Давыдов опять ждал Дежкину у проходной. Но на этот раз не притворялся, что встретил ее случайно.

— Только быстро, что у тебя? — Клава остановилась, чтобы найти в сумочке пропуск. — Еще что-то стряслось?

— Нет, не стряслось. — Петя топтался на месте, как медведь, и внимательно изучал носки ботинок.

— Ну давай, давай, рожай. — Она посмотрела на часы. — Я опаздываю уже на десять минут. — Говори, или я пошла.

— Клавдия Васильевна, а вы не могли бы… Сами… — выдавил он наконец из себя.

— Что «сама»? — не поняла она.

— Ну это, сказать им. — Петя вздохнул и посмотрел ей в глаза.

— Что, кому сказать? — Дежкина сначала не поняла. — А, ты про… про… — Она вдруг поймала себя на том, что даже не помнит, как эту старуху зовут. Фотография еще в сумочке, а имя уже из памяти вылетело. За дальнейшей ненадобностью.

— Про Дарью Александровну. — Давыдов вынул из кармана папиросу и нервно прикурил. — Редькина Дарья Александровна.

— Да-да, я помню, — соврала Дежкина. — Так ты не сказал еще? Я думала, ты еще вчера…

Он не ответил. Только покачал головой.

— Петь, я, конечно, понимаю, дружба дружбой, но и ты меня пойми, у меня ведь своих дел полно, мне еще нужно…

— Клавдия Васильевна, пожалуйста! — Давыдов посмотрел на Клавдию такими глазами, что ей стало немного не по себе.

— Ну-ну, ты чего? А ну перестань. — Схватив Петра за рукав, она оттащила его в сторону. Не хватало еще, чтобы он разревелся прямо у проходной. — Ну все, возьми себя в руки. Мужик ты или не мужик?

— Не могу я, Клавдия Васильевна, — сказал он, немного успокоившись. — Вчера час у них под дверью простоял, верите, нет?

— Верю. — Дежкина грустно улыбнулась. — Что, еще ни разу не приходилось такие новости сообщать?

— Ни разу. А вам? И как у вас нервов на такое хватает? Вы уже привыкли, небось.

— К такому привыкнешь, как же… — Клава вспомнила, как ей это довелось впервые. Сообщила жене, что ее муж найден убитым в Ботаническом саду. И потом каждый раз испытывала то же самое чувство, как и в первый. Нисколько не притупилось. Даже наоборот.

— Ладно, в обед на том же месте, — сказала она и быстрым шагом направилась к проходной.

«Господи, доброта меня погубит, — подумала она, — ну и пусть. Лишь бы не злость».

— Привет, Клавдия Васильевна, как жизнь?! — На этот раз Игорь бросился снимать с Дежкиной пальто, как только она открыла дверь.

— Привет, Игорек, все отлично. — Клава иронично улыбнулась, увидев Ирину, которая читала какую-то пеструю книжонку.

— А можно я у вас немного посижу? — почему-то жалобно заскулил Порогин.

Клавдия не успела ответить.

— Нечего-нечего! — Ира стрельнула в Порогина злым взглядом. — Ходят здесь, работать мешают. Кстати, Клавдия Васильевна, вас прокурор просил зайти.

— С делом Лобцева? — Клава села за стол и раскрыла ежедневник.

— С делом Лобцева. Все, как вы и говорили.

— Ладно, я к вам в обед загляну, — потускнел Игорь.

— Заходи, Игорек, — кивнула Клавдия.

— Зря вы их приваживаете, — выговорила Дежкиной Калашникова, когда Игорь ушел. — Нездоровая обстановка.

— М-да. — Дежкина вынула из сейфа папки с делом. — Обстановка, действительно, нездоровая. Пойду, отнесу этого Лобцева. Два месяца работы насмарку. Кстати, что читаешь?

— Да так. — Ирина пожала плечами и улыбнулась: — Марианна Рональдес, «Фонтаны любви».

— Да? И про что?

— Как про что? Про фонтаны любви, конечно! — Ирина отбросила книжку в сторону и засмеялась.

Игорь стоял за дверью. Встрепенулся, когда Клавдия вышла из кабинета.

— Ну, докладывай, как дела? — Клавдия остановилась.

— Да так. — Игорь внимательно изучал какие-то записи в своем ежедневнике. — Нормально дела. Вчера весь день в архиве проторчал, все без толку. Сейчас поеду в лабораторию за результатами анализов.

— А-а, ну давай, езжай. — Клавдия одобрительно закивала. — Или еще чего?

— Ну так, по мелочи. — Порогин захлопнул тетрадь.

— Говори свои мелочи. — Дежкина покачала головой.

— Да приходили ко мне вчера домой интересные люди.

— Какие люди? — насторожилась Клавдия.

— Лобцев приходил.

Клавдия прислонилась к стене.

— Как это? Он же в Бутырках…

— Был в Бутырках, а вчера ко мне пришел.

— Интересно.

— Да все чин-чином. Замена меры пресечения на подписку о невыезде.

— Интересно, ах как интересно!

— Деньги предлагал.

— Это понятно. Много? За что?

— Много. За то, чтоб я из дела кое-какие бумажки вынул.

— Какие?

— Какие… Все.

— Ну а ты что?

— И вот я подумал…

— Подумал? Что же ты подумал?

— Да, есть тут над чем подумать, правда, Клавдия Васильевна?

— Да-да… Ну ладно, потом поговорим, сейчас мне к прокурору. Да, будешь возвращаться — купи чего-нибудь пожевать. А то пирожки мы вчера с Ирой все съели, а в столовую сходить сегодня тоже не получится.

— Ага, хорошо, сделаю… — Игорь очень волновался и никак не мог попасть в рукав. — Часика в четыре.

Клавдия дошла до кабинета прокурора. Увидела секретаршу, которая уже склонилась к селектору, чтобы сообщить о Клавином приходе, и вдруг резко развернулась на сто восемьдесят градусов и зашагала обратно в свой кабинет.

— Клавдия Васильевна, вы куда? Малютов ждет! — беспомощно закричала вслед секретарша, но Клавдия даже не обернулась.

10.37

— А Порогина все-таки выгонять не надо, — сказала Дежкина Ирине, когда вернулась в кабинет.

Калашникова вспыхнула. Клавдия заметила это.

— Что тут произошло?

— Я его просто отшила, — еле слышно произнесла Ирина.

— Что, уже клеился? — Дежкина удивленно присвистнула. — Быстро же он.

— Ну не то чтобы напрямую. Но в некотором роде да, клеился.

— В каком это, в некотором?

— Ну, начал мне рассказывать о трудностях работы в прокуратуре, потом поинтересовался моим семейным положением. Причем так ненавязчиво, что я еле сдержалась, чтоб не засмеяться.

— Ну и?…

— А когда узнал, что я замужем и за кем замужем…

— Но ты же не замужем.

— Для него — я многодетная мать. Так вот, он сначала пустился в рассуждения о том, что институт брака вообще потихоньку отмирает, и самые продвинутые люди давно уже это поняли. А потом начал рассуждать о «новых русских». И скольких он уже пересажал, и сколько у него еще на крючке. Ну уж тут я не выдержала.

— Дальше можешь не рассказывать, — усмехнулась Клавдия.

— А, привет, красавицы! — в комнату метеором влетел Левинсон. — Это вам, прелестное созданье! — он вручил не успевшей опомниться Ирине стаканчик пломбира. — А это тебе, богиня. — И у Клавдии в руках оказалось эскимо на палочке.

— Господи, буря и натиск, буря и натиск! — воскликнула Дежкина. — Милый, что с тобой? От каких это щедрот?

— Ох, ну хочется же мне, козлу старому, в вашем цветнике попастись! — Евгений Борисович плюхнулся в кресло. — Клавдия, у меня к тебе серьезный разговор.

— Ну давай, говори. Раз уж уселся, разве тебя выпрешь? — Клавдия развернула эскимо и откусила шоколадной глазури. — Только три слова, а то у меня дел…

— Подождут дела. У меня — дельце и вот какое. Пригласили меня во «Времечко» ночным гостем, и я согласился.

— Поздравляю. Станешь звездой экрана.

— Так вот ведь… Я тут подумал. — Левинсон почесал затылок. — Меня ведь про Макашова обязательно спросят. Я, естественно, озвучу мнение прокурора.

— Ну, правильно. — Дежкина никак не могла понять, к чему он клонит.

— Ну и скажут: «Конечно, ему Макашов не нравится, он ведь Левинсон!»

— Слушай, Жень, кто больший антисемит: он или ты? — рассмеялась Клавдия.

— Смейся, паяц. А мне что делать?

— Откажись. — Клавдия доела эскимо и облизала палочку.

— Пробовал. — Левинсон вздохнул и развел руками. — Поздно. У них уже эфир расписан и заменить некем. Вот я и подумал, может, ты вместо меня сходишь?

— С чего это вдруг? — недоуменно воскликнула она.

— Эх ты… — вздохнул Левинсон. — Я тебя мороженым угощал, а ты…

— Вот, оказывается, зачем ты эскимо притащил! А я-то думаю, с чего это Женя сегодня так расщедрился. Ну вот и скажи мне, как после этого не стать антисемитом?

— Ну я же серьезно, — перебил он ее. — Ну выручи меня, чего тебе стоит.

— Нет, не могу, поговори с кем-нибудь другим.

— Ладно. — Левинсон вздохнул. — Ну тогда хоть чаем напоите.

— Обеденное время еще не пришло, — строго взглянула на часы Ирина. — И вообще, вы нам мешаете работать.

Клавдия от неожиданности чуть не проглотила эскимосную палочку. А Левинсон покорно встал и тихонько вышел за дверь.

— Вот так, — сказала Ирина. — Нас за мороженое не купишь…

Ой, что это, Клавдия Васильевна? Это же дело Лобцева. Вы же его должны были у прокурора оставить? Забыли?

— Нет, не забыла.

14.05

Петя уже ждал Клавдию за углом. Как только она села, молча завел мотор и машина тронулась с места.

За всю дорогу ни он, ни она не проронили ни слова. Давыдов боялся о чем-либо спрашивать, а Клаве просто не хотелось говорить. Ей сейчас больше всего хотелось забиться в какой-нибудь угол, провалиться сквозь землю — только чтобы ее никто не трогал. И почему это именно она обязана? Почему не Давыдов, не дежурный по городу, не участковый, в конце концов.

Они ведь сразу всегда догадываются, по выражению лица. Но все равно надеются, что не так, все равно в глаза заглядывают — «ну вы ведь ошиблись, правда? Ну все ведь нормально…» И как будто ты виновата, что не нормально, что не ошиблись…

— Приехали. — Это было первое слово за всю дорогу.

Клава огляделась по сторонам и только теперь сообразила, что они уже минуты три стоят во дворе.

— Ну пошли. — Она открыла дверцу и вышла на улицу.

Сказать нужно сразу, с порога. Если сразу выложить, легче. Не им, а тебе. Им все равно, сразу ты им скажешь или потопчешься немного. А если сразу не сможешь выпалить, то потом все труднее и труднее.

Дверь открыли быстро, как будто уже ждали.

— Здравствуйте. — Света приветливо улыбнулась. — Проходите. Вы еще что-то спросить хотели?

— Света, я должна вам сказать… — начала было Клава.

— Ой, простите, ради бога, у меня молоко на плите стоит! — воскликнула хозяйка и умчалась на кухню.

Пришлось переступить через порог и войти в дом.

— Ну что? Есть новости? Или вы еще что-то уточнить хотели? — прокричала с кухни хозяйка.

Клава набрала в легкие побольше воздуха, решительным шагом вошла на кухню и медленно, как можно четче выговаривая каждое слово, произнесла:

— Света, Дарья Александровна Редькина, теща вашего мужа, умерла. Ее тело было найдено вчера утром в районе Бутово. Тело сейчас находится в четвертом районном морге. Вы можете забрать его в любое удобное для вас время. Нужно будет там подписать протокол опознания. Вот телефон и адрес морга. — Она положила на стол заранее приготовленную бумажку. — Мне очень жаль…

Света некоторое время молча смотрела на нее. А потом вдруг тихим голосом спросила:

— Что?

Второй раз повторить сил уже не было. Поэтому Клава просто кивнула.

— Спасибо, — вдруг сказала Света и выронила из руки ложку. Ложка звякнула об пол. И как будто по этому сигналу молоко вздулось белой шапкой и полилось через край кастрюльки.

— Если вам понадобится моя помощь, звоните. Телефон Петя знает. — Это был скорее жест вежливости. Клавдия прекрасно знала, что никогда она не позвонит.

А Света все стояла на одном месте, как статуя. Молоко уже давно выбежало и теперь неприятно пахло.

— Простите, но мне пора. — Клава опустила голову и медленно двинулась к выходу.

Лучше не оглядываться. Клавдия, когда уходила из такого вот дома, никогда не могла оглянуться, как будто боялась, что горе прилипнет к ней.

Но в этот раз не выдержала и уже у самого порога обернулась. И взгляд ее упал на дверь в комнату старухи…

14.30

— Клавдия Васильевна, я пирожных купил, эклеров. Любите эклеры?

— Люблю, Игорек, люблю. — На ходу скинув пальто и бросив его на кресло, Клавдия подбежала к сейфу.

Щелкнул замок, и на стол перед Игорем легла папка с отчетом о деле Лобцева.

— Как? — опешил Игорь. — Вы не отдали прокурору?

— Нет, Игорек, теперь я это дело никому не отдам, пока…

— Пока что?

— Ты сейчас быстренько пойдешь в архив и отсканируешь, или как это там называется, каждый листочек, загонишь все это в компьютер, а дискет наделаешь сто штук…

— Сто?

— Ну хотя бы с десяток. Пять прячешь ты, пять — я. Все понял?

— Есть! — почему-то по-военному козырнул Порогин.

Он схватил папку и бросился было уже к двери, когда Клавдия остановила его:

— А что ты там подумал, когда к тебе этот Лобцев приходил?

— Я подумал, что… Ох, противно все это, Клавдия Васильевна.

— Еще как, Игорек, — вздохнула Дежкина. — Ну все, беги, а то прокурор с меня три шкуры спустит.

Игорь уже дошел до двери, но вернулся.

— Нет, я честно скажу, я потом себя съем, если не признаюсь, — сказал он еле слышно.

— В чем признаешься? — почти не расслышала Клавдия.

— Я знаете, что подумал. — Игорь сжал папку так, что побелели костяшки пальцев. — Я же подумал — все равно дело в ФСБ уходит, наделаю копий и отдам этому Лобцеву.

Он такие деньги предлагал, Клавдия Васильевна! Нам бы с вами до старости хватило…

— И что же? — сухо спросила Клавдия.

— Ну гад я, ну режьте меня, — сцепил он зубы. — Ну подумал.

— Копий наделал?

— Нет.

— Вот и чудненько. Беги.

— К-как, — открыл рот Игорь. — Я?

— Ну не я же. Ты что, вместо себя компьютерно безграмотную женщину пошлешь?

— Так вы не поняли? Я же продать хотел…

— Поняла. Не продал же.

У Игоря задрожали губы, еще секунда — и расплачется.

— Простите меня, Клавдия Васильевна.

— Беги, беги, нечего тут. Какие все мужики слабые стали.

Но что-то было не так. Что-то было не то. Что-то где-то не сходилось, вываливалось, ломало всю идиллию. Как лишняя деталь, которая разрушает всю конструкцию. Что-то такое уловил ее последний взгляд, что не успел сформулировать мозг.

Дежкина снова накинула пальто и вышла на улицу.

Давыдов еще не уехал. Сидел в своей «Волге», газетку почитывал.

Дежкина распахнула дверцу и села на заднее сиденье.

Водитель удивленно сложил газетку.

— Скажи, Петь, а ты сам когда последний раз эту старуху видел? — спросила Дежкина Давыдова.

— Кого? — Петр все не мог сообразить, зачем Дежкина вернулась.

— Да старуху, Редькину.

— Старуху? Ну когда… — он пожал плечами и посмотрел на Клавдию в зеркало заднего вида. — Уже и не помню. Давно видел, еще прошлой зимой.

— Так давно? — удивилась она. — Она же твоя соседка.

— Ну и что?

— Но ты же у них бывал в гостях?

— Клавдия Васильевна, может, не надо об этом? — Петя нервно выдернул из кармана сигарету и сунул в рот. Он понял, зачем вернулась Дежкина — морали читать.

— Да я не об «этом»! — Ухватившись за кончик ниточки, Клавдия уже не могла не потянуть за нее. — Меня не шашни твои интересуют. Ты мне скажи, вы ведь у нее… встречались?

— У нее, — буркнул Давыдов.

— Ну и как же ты за все это время ни разу со старухой не встретился?

— Так, не встретился, — пожал плечами он. — А что тут такого? Она то в комнате все время была, не выходила, то дома ее вообще не было…

— Да, странно, — задумчиво сказала Дежкина.

— А чего странного? Они вообще не ладили со старухой с этой. Так что она запрется вечно в своей комнате, дверь припрет чем-нибудь, и сидит там, как сыч, радио слушает. А чего такое?

— Что ты сказал?!

— Чего случилось, спрашиваю.

— Нет, до этого.

— До этого? А! Я говорю, радио она все время слушала. — Давыдов ухмыльнулся. — Радио у нее постоянно орало.

— Нет, раньше, про дверь.

— А-а, говорю, запрет вечно дверь, и…

Точно, дверь. Теперь Дежкина вспомнила, что ее так смутило. Дверь в ее комнату. Сегодня на ней уже не было задвижки. Причем свинтили ее совсем недавно, может, еще вчера. Потому что не успели закрасить отверстия от шурупов.

— Ну спасибо. Пока. — Она так же неожиданно вышла из машины.

— Вам спасибо! — крикнул ей вслед Давыдов. — А чего вернулись-то? И когда диагностику будем делать?

Но Клавдия ему не ответила. Потому что думала в этот момент совсем о другом.

Сразу как-то начали всплывать разные мелочи. И каждая теперь занимала свое место. И сейчас конструкция уже не разваливалась. Светлана сама его уложила в постель. Телефон в той комнате не работал. Пропала два, нет, уже три дня назад. Вчера утром нашли замерзшей в другом конце города. Щеколда была снаружи, а теперь ее нет. Все время работало радио. За полгода Петр ни разу ее не видел. Нужно срочно позвонить в местное отделение милиции. А еще на почту.

— Клавдия Васильевна, — огромные глаза Калашниковой излучали священный ужас. — Сюда только что прокурор заходил.

— И что?

— Спрашивал про дело Лобцева.

«Ага, забегали…»

— И что?

— Я сказала, что оно у вас в сейфе, что вы вот-вот вернетесь.

— Правильно сказала.

— И еще… Сказала, что вам нужно кое-что в нем завершить.

Впервые Клавдия посмотрела на девчонку-автомат дружелюбно.

— А вот врать нехорошо, — тем не менее строго сказала она. — Но иногда приходится, — добавила помягче.

Снова сняла пальто и взялась за телефон.

— Алло, оператор? Дайте мне отделение милиции Дзержинского района.

Да, то, что около «Детского мира»… Начальника, конечно… Здравствуйте, Московская прокуратура беспокоит. Следователь Дежкина.

— Дежурный по отделению капитан Шмыров.

— Здравствуйте. Я вот по какому делу. Мне нужно узнать, сколько заявлений за последние полгода поступало о пропаже гражданки Редькиной Дарьи Александровны, тысяча девятьсот…

— Тринадцатого года рождения! — перебил ее Шмыров. — Знаем мы ее. Достала она нас просто. Каждые восемь — десять дней пропадала.

— Ага, правильно. Так вот, мне нужно знать, сколько раз ее находила милиция и кто из милиционеров ее находил, а сколько раз она возвращалась сама.

— Ни разу! — как-то почти радостно воскликнул он.

— Что, ни разу сама не возвращалась? — удивилась Клавдия.

— Нет, ни разу не задерживали! Постоянно где-то часов в восемь вечера позвонят, что пропала, мы давай искать, а часов в одиннадцать опять звонят: «Ой, вы нас извините, сама вернулась. Простите, так неловко получилось…»

— Тогда узнайте, ее кто-нибудь из милиционеров вообще видел хоть раз? И еще мне нужно, чтобы вы сделали мне выписку с точными числами, когда она пропадала. Если не трудно, конечно.

— Конечно, трудно, — ответил капитан. — Но вы ведь из Московской прокуратуры.

— Вот и отлично, большое спасибо. Номер факса у вас, я надеюсь, есть? Напишите, что для следователя Дежкиной. Жду. Всего доброго.

— И вам того же.

— Кто эта Редькина? — поинтересовалась Ирина, когда Клавдия положила трубку. — Это по делу Лобцева?

— Это вообще не по делу. — Клавдия вынула из ящика стола справочник и принялась искать номер телефона почтового отделения.

— Это на добровольных началах.

— А-а, подрабатываете? — осторожно улыбнулась Ирина.

— Ну можно и так сказать. Ага, вот он. — Найдя нужный номер, она сняла трубку. — Порогин не возвращался?

— Не-а.

На почте было занято.

— А он парень ничего, — сказала Дежкина. — Надежный парень. Ты это имей в виду.

— Правда? Учту, — серьезно ответила Калашникова.

Наконец взяли трубку.

— Почта, — раздался гнусавый женский голос.

— Московская прокуратура, — таким же голосом ответила Клавдия.

— Перестаньте валять дурака! Я вот сейчас ваш номер вычислю и…

— А я и не валяю. Следователь Дежкина вас беспокоит. Из Московской прокуратуры.

— Ой, извините, пожалуйста, а мы подумали, что это хулиганят. — Голос из гнусавого превратился в довольно приятный. — Знаете, сколько нынче хулиганов развелось…

— Догадываюсь, — ответила Клавдия. — Но я не по этому поводу.

— А по какому?

— Мне нужно узнать, получает ли у вас пенсию Редькина Дарья Александровна тринадцатого года рождения. Проживает по адресу: улица Кондратюка, дом шесть, корпус два, квартира семьдесят пять.

— А зачем вам это нужно?

— Тайна следствия, — строго ответила Дежкина. — Нужно и все.

— Хорошо, сейчас посмотрю, подождите минуточку.

И опять включилась та же дурацкая музычка.

— Так вы эклеры будете? — тихо спросила Ирина.

— Поставь чайку. С удовольствием. — Клава кивнула.

— Так, Редькина Д. А., Кондратюка, шесть, дробь два, семьдесят пятая квартира, — раздался голос в трубке. — Пенсия переводится на сберегательную книжку, в сберкассу номер…

— Не надо номер, — перебила Клавдия. — На чье имя книжка?

— На имя Федоричева А. И. Прописан по тому же адресу. Сын, наверно.

— Скажите, а давно вы пенсию на книжку пересылаете? И сколько она вообще получает?

— Четыреста, как все. А перечисляем с мая. Полгода уже. Вот, оформили заявление от четвертого числа. Так что шестого пенсию на книжку перечислили.

— Полгода… Спасибо, всего доброго. Вы нам очень помогли.

— А она что, преступник какой-то? — поинтересовались на том конце провода.

— Это тайна следствия. Всего доброго. — Клавдия положила трубку.

Полгода. Значит, почтальон ее тоже не видел. Можно попробовать еще опросить соседей, но толку от этого, скорее всего, будет не больше. Уж если даже Давыдов не видел, то остальные соседи и подавно.

Но это все только предположения. Не признаки самого преступления, а условия, в которых оно могло бы совершиться. Только благодатная почва для самого преступления. Но сейчас Клавдии этого было вполне достаточно. Это раньше было мало, раньше она больше верила в людей. А теперь достаточно. Раз преступление могло бы совершиться, значит, скорее всего, оно совершилось.

— А вот и я! — в кабинет влетел Игорь. — Ой, а вы тут без меня чай пьете?

— Да, пьем. — Клавдия только сейчас заметила, что перед ней стоит стакан чая и тарелочка с пирожными. — Ну что, Игорек?

— Тип-топ! — поднял он вверх большой палец и незаметно хлопнул себя по нагрудному карману.

— Ну, Ирина, как думаешь, угостим Игоря эклерчиком? Или он у нас сегодня не заслужил?

Ирина причмокнула иронично.

— Что говоришь? — переспросила Клавдия. — Я не расслышала.

— Угостим, — снисходительно сказала Калашникова.

— Ну вот и хорошо. А то как восьмиклассники себя ведете, — улыбнулась Клава. — Кстати, Игорек, у тебя сейчас сколько дел? Два?

— Дело Усольцева, который на оптовки просроченный сыр сбагривал, и эти наркоманы из Африки.

— Какие наркоманы? — спросила Ирина.

— Ну там задержали пятерых на нашей таможне, наглотались ампул, каждый в пузе по семьсот граммов героина вез.

— Это про которых в «Криминале» показывали по НТВ?

— Про них самых. Из-за этого «Криминала» теперь все концы в воду уже попрятали.

— Да, издержки гласности, — вздохнула Клавдия. — Вот что, Игорек, подключи ее к этим наркоманам. Пусть с материалами ознакомится, с бумажками побегает. А то практика-то идет, а она кроме буфета ничего еще не знает. Возьмешь ее под свое начало?

Игорь зарделся и молча кивнул.

Раздался телефонный звонок.

— Дежкина, тебе факс. Ты на месте? — поинтересовался дежурный.

— Да, на месте. — Клавдия посмотрела на часы.

— Хорошо, тогда я сейчас зайду.

16.24

Все оказалось именно так, как она и предполагала. Ни одного милиционера, который бы видел пропавшую, не оказалось. Последнее заявление поступило от родственников неделю назад, то есть три дня назад они в милицию не заявляли. А вот первый раз старуха пропала седьмого мая.

Седьмого мая. Клавдию словно холодным душем обдало. Вот и последняя деталь всей конструкции.

— Ну, ребята, вы тут без меня. Если снова прокурор придет, папочку ему отдайте. Игорек, выйдем на минутку.

Они выскочили в коридор, Игорь незаметно сунул ей в карман пять дискет.

— Ну, Клавдия Васильевна, ну вы женщина! — просипел он восхищенно.

— Да, я женщина, — гордо ответила Клавдия. Давыдов все еще скучал у парадного подъезда.

— Петь, это опять я, — сказала Клавдия, сев теперь рядом с Петром. — Ответь мне еще на один вопрос.

— На какой? — совсем уже опешил Давыдов.

— Скажи мне, когда вы в первый раз… Ну, ты понимаешь?

— Клавдия Васильевна, вы меня, конечно, извините, но какое вам дело? — не сдержался Петр. — Спасибо вам, конечно, что помогли, но…

— Это шестого мая было? — перебила его она. Некоторое время Давыдов молчал. А потом спросил:

— А откуда вы знаете?

— Я угадала?

— Угадали, — ответил он. — А что, что-нибудь не так?

— Пока не знаю. Ты ей про то, где работаешь, рассказывал?

— А как же, — гордо ответил Петр, но тут же сник. — А что, нельзя?

— Да нет, почему… А скажи, Петь, тринадцатого, когда старуха пропала, ты их никуда не возил?

— Нет, а зачем? У них своя тачка есть. «Нива»… — Давыдов вдруг громко сглотнул и перешел на шепот: — Вы что, думаете, что бабка эта не сама…

— Прости, Петь, но это как раз уже не твое дело, пока, по крайней мере, — ответила Дежкина. — И про это рассказывать нельзя, понял?

17.40

— …Да че, прямо сейчас можешь и забирать. — Степан захлопнул журнал и зевнул, хрустнув скулой. — Гроб-то есть уже?

— Нет, нету пока. — Небольшого роста лысоватый мужчина, несмотря на прохладу морга, сильно потел и все время протирал плешь мятым платком. — А что, обязательно только в гробу?

— Да нет, не обязательно. — Степан удивленно посмотрел на этого странного мужичка. — А как же ты ее повезешь?

— Так я на машине. — Мужик кивнул на окно, за которым стояла бежевая «Нива».

В соседней комнате зазвонил телефон.

— Че, прям так, в машине, и повезешь? Она ж это… мертвая маленько. Оставь до утра, завтра с гробом приедешь, чтоб по-людски…

— Ничего-ничего, я ее на заднее сиденье положу. Вы мне только это, справку выпишите.

Телефон продолжал звонить.

— Ну, хозяин-барин. — Степан ухмыльнулся и покачал головой. — Выпишем, конечно. Как же без справки.

Он вынул справку и начал заполнять.

— Я как, могу уже грузить? — спросил мужик, вытирая опять вспотевший лоб.

— Да что тебе так не терпится? — воскликнул Степан, выводя корявые буквы на желтом листке. — Федоричев Антон Иваныч?

— Ильич, — поправил мужчина. — Антон Ильич. Так я могу грузить?

Телефон все трезвонил и трезвонил. И вдобавок ручка у Степана перестала писать.

— Погоди, сейчас заполню, тогда помогу. Только за другой ручкой схожу.

— У меня есть. — Антон Ильич суетливо полез в карман пиджака. — Сейчас, сейчас.

— Не надо, у меня своя, — сказал Степан и побрел в соседнюю комнату.

— Але, кого надо? — поинтересовался он, сняв трубку.

— Московская прокуратура, следователь Дежкина. Это морг?

— Ага, морг, — ответил Степан. — А что такое?

— Скажите, Редькину Дарью Александровну еще не вскрывали? Она поступила вчера как неопознанная.

— Нет, не вскрывали. И не будут.

— Как это, не будут? Почему?

— Потому и не будут. А че, труп криминальный? Родственники вон за ней приехали.

— Уже приехали? — перебила Дежкина санитара. — А кто приехал?

— Федоричев Антон Иваныч. Или Ильич. Вот он, в соседней комнате.

— Не отдавать! Ни в коем случае не отдавать. Пока не проведете вскрытие — не отдавать никому.

— Да не могу я. Нет у нас патологоанатома, какое может быть вскрытие. И потом, не было такого распоряжения.

— Так вот вам мое распоряжение. Не отдавать ни в коем случае! — потребовала Клавдия.

— Вот большое вам спасибо. Вы мне постановление с печатью привезите, тогда распоряжайтесь. Есть у вас такое постановление?

Постановления у Клавдии не было.

Антон Ильич между тем прохаживался по холодильному отсеку и с интересом поглядывал на торчащие с полок голые пятки. Интересно, а какие из них ее…

— Есть. Есть у меня постановление, — соврала Клавдия. Главное сейчас выиграть время. А постановление она из прокурора выбьет. Только бы сейчас старушка не уплыла.

— Ладно. Не отдам, — почему-то обрадовался санитар. — А то этот, родственник… Прям сейчас ее под мышкой отнести готов. Не терпится ему.

— Завтра утром я с постановлением у вас, — сказала Клавдия и повесила трубку.

Это было приятно. Хоть какое-то развлечение, а то за целую смену только один раз ошиблись номером. Интересно будет посмотреть на рожу этого потного коротышки, когда он узнает, что не получит свою бабульку.

— А где она? Можно мне пока посмотреть? — спросил Антон Ильич, когда Степан вернулся в холодильник. Он выбрал одни подходящие пятки и загадал — если угадал правильно, то поедут отдыхать летом в Пицунду, а если неправильно, то сделают в квартире хороший ремонт.

— Смотри. Мне что, жалко? — Степан пожал плечами. — Пошли, покажу.

Нет, он ошибся. Старуха лежала в другом месте, и пяток ее совсем не было видно. Федоричев посмотрел на ее посиневшее, словно пергаментом обтянутое лицо и подумал, что да, смерть действительно не красит никого.

— Она?

— Она. — Он кивнул и посмотрел на часы. — Она, моя мать…

— Вот и хорошо, что опознали. — Степан снова накрыл старуху брезентом. — Завтра днем позвоните, мы вам скажем, когда можно забрать.

— В каком это смысле, когда забрать? — растерялся Антон Ильич. — Я думал, уже сейчас можно. Если вы насчет гроба, то я думаю, можно будет как-то договориться. — Он как-то неприятно подмигнул всем лицом и полез в карман.

— Нет, мне на это дело класть… — Степан ухмыльнулся и пожал плечами. — Из Московской прокуратуры распорядились бабку пока не выдавать.

— Из прокуратуры? — Лысина Федоричева опять покрылась потом. — А, вы, наверно, имеете в виду Клавдию Васильевну. Ой, не волнуйтесь, это наша знакомая, она еще не в курсе. Так что я заберу, а вы ей потом скажете, что Антон Ильич разрешил.

— Ага, спасибо. — Степан ухмыльнулся. — А меня посадят потом. Вот сам с ней и договаривайся. Пусть она мне позвонит и даст письменное разрешение. А пока извини, старик… Гутен морг.

18.05

— А я тебе в десятый раз говорю — никакого возбуждения дела не будет! — Прокурор стукнул кулаком по столу. — То она, понимаешь, бегает от меня с Лобцевым этим, то старушку пришили.

— Это не я бегаю. Это Лобцев бегает на свободе. Вы же его отпустили?

— Обстоятельства изменились, Дежкина, — строго сказал прокурор.

— Вы его отпустили, Владимир Иванович, вот и все обстоятельства.

— Сейчас еще не время, Дежкина, сколько тебе говорить?

— А когда время подойдет, что вы скажете? Да вас и спрашивать не будут.

Так и раструбят — Малютов покрывал Лобцева.

Прокурор нервно заморгал, задергался на стуле.

— Владимир Иваныч, там убийство, — продолжала стоять на своем Дежкина. — А если тело уплывет, то вообще никаких доказательств не будет. Вон как они спешат.

— Все равно. — Он покачал головой. — У нас и так «висяков» столько, что… Знаешь, за нераскрытые дела по головке не погладят.

— Так раскройте! — резанула она его снова по самому больному. — Хотите, я дело Лобцева доведу?

— Клавдия, ну ты же знаешь, что сейчас такой сложный период в нашей стране, что…

— У нас, Владимир Иваныч, этот сложный период всегда будет. И вы это понимаете не хуже меня. Так и скажите: «Дежкина, на меня давят. Клавдия, у меня руки связаны». И я все пойму.

— Клавдия Васильевна, на меня давят. — Владимир Иваныч грустно улыбнулся. — Дежкина, у меня руки связаны. Довольна?

— Недовольна. У вас компьютер работает? — вдруг резко сменила она тему.

— Да, а что? — немного растерялся прокурор.

— Включите, пожалуйста.

Малютов, как завороженный, повернулся к системному блоку и нажал кнопку.

— Знаете, как дискетой пользоваться? — спросила Дежкина.

— Знаю.

— Вот, посмотрите.

Она вынула из кармана одну дискету, скопированную. Игорем, и подала Малютову.

Тот быстро загрузил файл, но только начал читать, как замахал руками:

— Ты с ума сошла! Ты что наделала?! Ты знаешь, что за это будет?! Это же дело в ФСБ уходит! Ты что?!

— Возьмите дискету себе, Владимир Иванович, — тихо, но убедительно сказала Клавдия. — Потом мне спасибо скажете.

Малютов какое-то время обалдело смотрел то на монитор, то на Клавдию, а потом быстро, словно воровал сам у себя, вынул дискету и поглубже засунул ее в карман пиджака.

— Ох, и хитрая ты баба.

— Я не хитрая баба, я — умная женщина, — поправила Дежкина.

Малютов вздохнул.

— Ну ладно, давай, рассказывай. Только быстро.

— В общем, дело так обстоит. Жила семья — муж, жена и старуха, мачеха мужа. Старуха, прямо скажем, не сахар, склочная старуха. И все никак помирать не собиралась. И тогда они решили ее поторопить. А чтоб все было шито-крыто, решили хорошенько подготовиться. За полгода до этого, в мае, как-то уговорили ее переводить всю пенсию на книжку, причем на книжку пасынка. Старуху заперли в доме, сломали в ее комнате телефон, чтоб она никуда не могла позвонить, и стали разыгрывать ее тихое помешательство.

— Каким образом? — спросил прокурор. Он слушал вполуха. Мысли были заняты совсем другим.

— Очень просто. Раз или два в неделю звонили в местное отделение милиции и говорили, что она ушла из дому. А часа через два, когда те уже начинали поиски, звонили снова, извинялись, и говорили, что старуха вернулась сама. У нее, дескать, провалы в памяти, она забывает, как ее зовут и где она живет. А потом вспомнит и домой возвращается.

— Ну и зачем им это было нужно?

— Чтоб в милиции уже перестали на них вообще реагировать. Как тот пастух с волками, помните?

— Понятно…

— Дальше очень просто. Их сосед у нас работает. Не следователь, а так, техперсонал. Наконец они бабку эту убили, отвезли на другой конец города, а потом попросили его, чтобы он помог объявить розыск. Она, дескать, ушла из дому, а на их заявления уже не обращают внимания.

— Имя соседа, конечно, не скажешь? — Главный хитро улыбнулся.

— Конечно. — Клава улыбнулась в ответ. — Если только как свидетеля в деле…

— А зачем им привлекать прокуратуру? Тоже неувязка. Им лишний шум не нужен.

— Никакой неувязки. — Клавдия улыбнулась. — У них было три пути. Первый — вывезти ее куда-нибудь и закопать. Но тогда рано или поздно кто-нибудь ее хватится и они погорят. Второй путь — вывезти ее труп в другой конец города и бросить, чтоб нашли. Но тогда они — первые подозреваемые. И третий путь — сначала долго морочить голову всем вокруг, а потом сказать, что в милицию обращаться без толку, и сообщить в прокуратуру. Но они-то знают, что прокуратура такими делами не занимается, и, скорее всего, старушку просто внесут в список пропавших. И все. И они вне подозрения в любом случае. Алиби, понимаете?

— Да, но они могли тогда просто позвонить в ментовку, как и всегда. И не надо хлопотать насчет прокуратуры.

— Нет, тут тоже у них тонкий расчет, — ответила Дежкина.

— Какой же, интересно? — теперь Малютов слушал внимательно.

— А вот какой — в милицию им пришлось бы позвонить в тот же день. А вдруг на этот раз стали бы искать? А если бы нашли? А сделали они все в пятницу вечером, значит, до понедельника время есть.

А за два-три дня с трупом все что угодно может статься. Найдут как неопознанный, погрызут собаки, просто снегом заметет в конце концов. Помните, на выходные снегопад обещали. Ищи потом до самой весны, пока не оттает.

— Ну, в общем, все довольно стройно, — сказал главный, задумавшись на минуту. — А доказательства?

— Есть. — Клавдия кивнула. — Я была у них в доме. На двери в комнату старухи была щеколда, причем не внутри, а снаружи. Значит, старуху запирали.

— Могли запирать, — поправил Владимир Иваныч.

— Да, конечно, могли запирать. — Дежкина вздохнула. — Но когда я пришла во второй раз, чтобы сказать, что старуху нашли, защелки уже не было. Просто свинтили. Чтобы из дому она не могла никуда позвонить, телефон в ее комнате был отключен.

— Или просто поломался, — опять поправил главный.

— Или просто поломался, — вынуждена была опять согласиться Клавдия.

— И скорее всего, с ним, как и с задвижкой, тоже уже разобрались. Мы придем, а он работает, то-то мы будем дураки… Но это ничего, ты продолжай.

— Затеяли они это все в мае, когда она подписала бумаги на пенсию. Первая пенсия была перечислена шестого мая. А на следующий день было первое заявление в милицию. И шестого же мая мадам Федоричева зазвала к себе этого соседа из прокуратуры, и…

— И что?

— Вот, все, пожалуй.

— Клавочка, — вздохнул Владимир Иваныч. — Все улики косвенные. Они годятся только как дополнение к основной. Сама же прекрасно понимаешь.

— Так и я об этом! — воскликнула Дежкина. — Основная улика в морге лежит, и завтра ее заберут, если до этого не проведем вскрытие!

— А почему не провели? — Владимир Иваныч развел руками.

— Прозектор у них уволился. А нового не найдут. А труп, по милицейскому представлению, — не криминальный. Можно и без вскрытия…

— Ага… И что ты от меня хочешь?

— Мне с начала начинать?

— Нет, Клавдия, дело возбуждать мы не будем. Не вижу оснований. Не могу. Прости, ты умная женщина, но — не могу.

— Ох, да что вы вообще можете! — воскликнула Дежкина и, круто развернувшись, стремительным шагом направилась к двери.

— Стой! Раскричалась тут, понимаешь… Могу! — остановил ее Малютов. — Кое-что могу!

Клавдия замерла у самой двери.

— Когда тело должны забрать? — тихо спросил он.

— Завтра, — угрюмо ответила Дежкина, — завтра утром.

— А чего ты бесишься? Сейчас только семь. У тебя вся ночь впереди.

— В каком смысле? — не поняла она. — Вы что, предлагаете мне за ночь найти врача?

— Нет, не предлагаю. — Владимир Иваныч нажал на кнопку Селектора. — Галочка, соедини меня с Бобковым.

— Да, минуточку, — ответила секретарша.

— Это заместитель заведующего кафедрой патологоанатомии, — объяснил Владимир Иваныч, прикрыв трубку рукой.

— Бобков слушает.

— Привет, Жень, это Володя Малютов тебя беспокоит. По делу.

— По делу, значит, конечно. У нас делишки, у прокурора дела, — ответил Бобков. — Так что стряслось?

— Тут у меня труп один уплывает утром. Нужно срочно вскрытие произвести. Не мог бы помочь?

— Просто разрезать или по полной программе?

Владимир Иваныч вопросительно посмотрел на Клавдию. Она умоляюще сложила руки на груди.

— По полной, Жень, по полной, — сказал прокурор. — Поможешь?

— Скажи, а разве прокурору города можно отказать? Какой морг?

Главный назвал адрес.

— Хорошо, пошлю туда людей. Часа через два будут на месте. Устроит?

— Устроит? — спросил Владимир Иваныч у Дежкиной.

Та обворожительно улыбнулась и послала ему воздушный поцелуй.

— Долг платежом красен, — буркнул, улыбнувшись, Малютов. — А себе дискету оставила?

— Зачем мне? — легкомысленно произнесла Дежкина. — Я в компьютерах не разбираюсь.

21.20

— Никогда еще не присутствовала при вскрытии? — спросила Клавдия у Ирины, с интересом разглядывающей обшарпанную металлическую дверь морозильного помещения.

— Не-а… — покачала головой та. — И, честно говоря, не очень-то и тянет.

— Понимаю. — Клава улыбнулась и выудила из сумочки пакет с помятыми эклерами. — Будешь? А то я так ничего и не съела за целый день.

— Что, прямо здесь? — Ирина недоуменно посмотрела на Дежкину.

— Ух лучше здесь, чем там. — Клава кивнула на дверь.

Дверь наконец открылась, и из нее вышел коренастый санитар с красной физиономией и белесыми от спирта глазами.

— Пошли, они уже на подъемнике в анатомичку поднялись.

— А может, я тут подожду? — робко спросила у Дежкиной Ирина.

— Милая, тут не экскурсия, — Клава облизала крем с эклера и строго посмотрела на нее. — И потом я тебя предупреждала?… Сама напросилась.

В анатомичке уже горел свет, и трое молодых парней звякали инструментами, раскладывая их по лоткам.

— А где тело? — спросила Дежкина, заглянув в полутемную прозекторскую.

— Как где? — пожал плечами один из парней. — На столе.

Тело действительно лежало на железном столе. Просто оно было настолько худым и тощим, что Клавдия его не сразу заметила. Она не могла поверить своим глазам. Неужели человек может так выглядеть в конце двадцатого века, в цивилизованной стране? Когда-то она видела хронику, снятую в немецких концлагерях. Это тельце как будто сошло с тех пленок.

— А почему она такая худая? — тихо спросила Клавдия у Романа, старшего в бригаде. — Это что, после разморозки?

— А у вас курица после разморозки тоже худеет? — пошутил Роман, мельком глянув на Ирину. — Ну так что нас интересует?

— Ну как что? — Клава пожала плечами. — Причина смерти, конечно.

— И все? — удивился он.

— А что еще?

— Ну чем болела, чем питалась в последнее время. Хотя, глядя на нее, не скажешь, что она вообще чем-то питалась. Какие таблетки принимала, болела ли венерическими заболеваниями, вступала ли в половую близость перед смертью. Хотя это вряд ли. — Роман опять покосился на Калашникову.

— Насчет половой близости — это вы действительно загнули. — Клавдия задумалась. — А могли бы вы узнать, были у нее при жизни провалы в памяти или нет?

— Вот это точно не могу. — Роман развел руками. — Голова предмет темный, как в кино говорили, исследованию не подлежит. Если только по ней не били тяжелыми предметами.

— Хорошо, давайте тогда все, что можете. — Клава посмотрела на часы. — Это долго?

— Ну, часика через два… — Роман пожал плечами.

— Так долго? — ахнула Калашникова.

— А как же? — Роман улыбнулся ей. — Вскрытие легких, брюшной полости, черепной коробки, потом еще анализы кала, мочи…

Клавдия вдруг ярко вспомнила свой сон. А Калашникова чуть не взвизгнула:

— Все, спасибо, хватит! Можете не продолжать. — Ирина заткнула уши. — Где тут у вас телефон? Мне дома надо предупредить.

— Начинайте, я буду в соседней комнате, — сказала Клавдия, когда Ирина ушла.

Парни пошли в прозекторскую, а Дежкина отправилась разыскивать стажерку.

Ирина сидела в умывальнике и тщательно вытирала носовым платком размазавшуюся по лицу тушь.

— Что, трудновато с непривычки? — Клава подошла и присела на лавку рядом с ней.

— Трудно — это еще слабо сказано. — Ира как-то странно посмотрела на Дежкину. — Вы-то как можете? Вы же женщина.

— Я следователь. — Клава улыбнулась и развела руками. — А этот вид спорта не делится на мужской и женский. А что касается того, как я могу это выносить, так я тебе скажу, что с большим трудом. Ты в свой первый раз тушь по лицу размазала, а я всю уборную, пардон, заблевала. И во второй тоже, и в третий. Так что чем раньше начнешь, тем лучше для тебя же. Потому что как же ты тогда сможешь работать? Ладно, посиди тут, приди в себя маленько, а потом возвращайся…

— Ну что тут у нас? — спросила она, войдя в прозекторскую.

Роман поднял на нее глаза и тихо сказал:

— Ужас. Просто ужас. Я такого никогда не видел.

— В каком смысле? — не поняла Клавдия.

— В прямом. — Роман кивнул на стол. — Подойдите, посмотрите сами.

— Нет, спасибо, — вежливо отказалась Клавдия. — Лучше вы мне на словах объясните.

— Она до того истощена, что мы еле смогли набрать крови для анализов. Органы пищеварения атрофированы настолько, что даже трудно представить. Я такого еще не видел в своей практике.

— И что это значит? — спросила Клавдия. — Она чем-то болела?

— Ну если голод можно назвать болезнью… — Роман пожал плечами.

— Да можете вы говорить яснее? — воскликнула Дежкина.

— Куда уж яснее! — взорвался он. — Она просто голодала. Полгода, не меньше.

— Голодала? — Клавдия даже побледнела. — То есть вы хотите сказать, что ее вообще не кормили?

— Ну почему, кормили. Если бы не кормили вообще, больше трех недель она не прожила бы. Давали ровно столько, чтобы поддерживать в теле жизнь. Организм уже начал постепенно питаться сам собой.

— В каком смысле?

— В прямом. Сначала жиры, потом мышечные ткани, потом… Потом все.

— Значит, она умерла от голода?

— Нет, не похоже. — Роман опять принялся копаться в растерзанном трупе. — Пока анализ крови не сделаем, точно сказать не могу. Но скорее всего она действительно замерзла.

— А может, ее отравили?

— Может, отравили. — Роман пожал плечами. — Но судя по состоянию печени, желудка, кишечника, она вообще никаких лекарств не принимала в последнее время. Хотя, еще раз говорю, точно можно будет сказать только после анализа крови, желудочного сока и так далее.

— Ясно.

Это было не совсем то, чего она ожидала. Вернее, совсем не то. Она рассчитывала, что старуху отравили или удавили подушкой, а потом вывезли на пустырь и выбросили. Тогда все — насильственная смерть, санкция на арест, щелчок наручников, тюрьма и справедливое наказание.

Но тут все может оказаться гораздо сложнее. Тут не подкопаешься. Еще если все же от голода, то можно будет постараться доказать, что это не она сама себя до такой страшной смерти довела, а все же они ее. А если замерзла, то тут почти не подкопаешься.

Клавдия вдруг поймала себя на том, что очень хочет, чтобы Федоричевы действительно оказались душителями. Очень хочет, чтобы они действительно оказались убийцами.

А вдруг все это не так? Вдруг она ошибается? Ну и что, что пенсию на книжку. Ну и что, что щеколда, ну и что, что Петю в постель уложила. И может, у этой бабушки действительно провалы в памяти были. Может, она сама себя до такого истощения довела экономией. Не секрет ведь, что все старушки экономят, чтобы себе на похороны отложить. У них как будто соревнование какое-то, кто больше накопит.

СРЕДА 6.15

Снов никаких не было. Пустота и чернота, словно провалилась и летела, летела, летела, пока не ткнулась плечом во что-то мягкое. Кажется, это были человеческие руки. И они укачивали ее или трясли…

— …Проснитесь. Вставайте, звонили из лаборатории.

— Что? Что случилось? — Клава открыла глаза и огляделась по сторонам. И не сразу поняла, где она находится.

— Просыпайтесь. — Над ней стоял Роман и осторожно тряс ее за плечо. — Результаты пришли.

— Какие результаты? — Клава поднялась с кушетки и тряхнула головой. — Подождите минутку, я еще не проснулась. Где Ирина?

— За ней мужик какой-то в пять приехал на машине, домой увез. — Роман еле сдержал рвущийся наружу зевок.

— Ага, понятно. Давно я уснула?

— Часа в два ночи. — Роман посмотрел на часы. — Да, часа в два. Спали крепко — как труп.

— А как же еще спать в морге. — Клава слабо улыбнулась. — Давайте, выкладывайте, что там из лаборатории?

— Ничего. Ровным счетом ничего. — Роман потер красные от бессонницы глава. — Кровь чистенькая, желудок чистенький, все чистенькое. Никаких токсических веществ, никаких ядов, вообще никаких лекарств.

— Понятно. — Клава покачала головой. — Ну и какой ваш приговор? От чего умерла?

— От переохлаждения. Как я и предполагал. Четверо суток назад, во второй половине дня, скорее вечером. — Роман сел на кушетку и грустно улыбнулся. — Не много ей для этого понадобилось.

— В каком смысле? — не поняла Клавдия.

— В прямом. Судя по ее состоянию, к моменту смерти она вообще вряд ли могла самостоятельно передвигаться. Часика через полтора на морозе, если не меньше, она умерла.

— Так она, значит, не могла сама передвигаться? — ухватилась за последнюю ниточку Клавдия.

— Я же сказал — скорее всего. — Роман посмотрел на нее понимающими глазами. — Если бы было точно, я бы так и сказал.

Клава тяжело вздохнула.

— Что, разваливаются все версии? — спросил он.

— К чертям. — Клавдия кивнула. — Как карточный домик.

— Ничем не могу помочь, — развел руками он. — Разве что подтасовать результаты. Но я думаю, вы не…

— Правильно думаешь, — кивнула Клавдия. — Я — не. Скажи, а могло быть так, что… Что она сама.

— В каком смысле? — не понял Роман.

— Ушла из дому и замерзла.

— А до такого истощения она себя тоже сама довела? — Роман ухмыльнулся.

— А если предположить, что сама? — Клава посмотрела ему в глаза. — Разве такого не бывает? Может, она фанатичка какая-нибудь религиозная, может, посты сухие держала по неделе.

— Ну можно, конечно, предположить. Но она бы в обморок падала каждый день от истощения, вызвали бы «скорую» и ее бы просто уложили в психушку. Хотя, по нашим временам…

— Да, по нашим временам. Полуголодная старуха замерзает насмерть в городе, и никому нет дела. Полгода ее не видели ни соседи, ни родные, никто. И никому нет дела. Человек, которого она вырастила, забирая ее из морга, собирается везти домой не в гробу, а на заднем сиденье, и никому нет дела.

По нашим временам. Ладно, спасибо вам в любом случае.

— Не за что. — Роман грустно улыбнулся, накинул куртку и побрел к выходу.

Внизу сидела уже женщина. Отложила книжку, когда Клавдия спустилась из анатомички, и отперла дверь на улицу.

Утро было серое и мутное.

8.50.

— Еще новости! Ты что из моей приемной гостиницу устраиваешь?

Клавдия открыла глаза и вскочила с кресла.

— Доброе утро, Владимир Иваныч. Я тут маленько…

— Вижу, вижу. — Он отпер дверь кабинета и отступил, пропуская ее вперед. — Что, всю ночь на вскрытии проторчала?

— На нем. — Клава кивнула.

— Судя по твоему тону, результаты неутешительные? — Он сел за стол и нажал кнопку селектора: — Галочка, два кофе.

— Неутешительные, — согласилась Клавдия.

— Но судя по тому, что ты все же ко мне пришла…

— Пришла.

— Выкладывай. Минут десять у тебя есть. Потом у меня совещание.

— Умерла она от переохлаждения, как и было сказано раньше. Но организм находился в крайней стадии истощения. Судя по всему, ее просто заморили голодом, а потом выбросили на пустырь умирать. И она недолго промучилась. Ее невестка уверяла меня, что старуха принимала очень много лекарств, а анализы показали, что никаких лекарств за последние два месяца она вообще не принимала. В заявлении было сказано, что она сама ушла из дому, а из заключения следует, что она вообще вряд ли могла самостоятельно передвигаться.

— А если могла?

Тихо вплыла секретарша и аккуратно поставила перед Клавдией чашечку ароматного кофе.

— Они сказали, что старуха ушла из дому тринадцатого часов в пять вечера. Смерть же наступила тринадцатого во второй половине дня, ближе к вечеру. Если предположить, что она часов в пять ушла, то ей нужно было нестись через весь город именно на этот пустырь, там ложиться и сразу умирать. Гораздо более вероятно, что Федоричев проело отвез ее и бросил там. Он, по показаниям жены, как раз уезжал в то время на рынок за продуктами, следовательно, проверить его алиби не представляется возможным.

— Все? — спросил Владимир Иванович у Дежкиной, когда она замолчала.

— Все. — Клава взяла чашечку и отпила немного кофе. Нет, не умеет его секретарша варить настоящий кофе.

— Ну и послушай сама, что ты говоришь. «Если предположить… Гораздо более вероятно… Они сказали… Вряд ли могла…» Это и есть твоя доказательная база? Клавдия, ты сколько лет в прокуратуре?

— Но Владимир Иваныч, я…

— Никаких «но»! — прервал ее главный. — Ты меня просто поражаешь. Я не удивился бы, если бы услышал это от какого-нибудь стажера, но ты… Я уже пятый твой начальник, насколько я знаю.

— Шестой, — тихо сказала Дежкина.

— Вот именно, шестой. И меня ты переживешь, и седьмого. Неужели ты сама не понимаешь, что вообще нет никаких оснований для возбуждения дела?

Клава не ответила.

— Ну хорошо. — Владимир Иваныч хлопнул ладонью по столу. — Давай так сделаем — если ты скажешь мне это дело возбудить, я так и сделаю. Но только знай — если оно развалится, отвечать будешь не ты, а я.

Сами за себя вы все готовы ответить, а вот рискнуть карьерой другого человека ты можешь? Готова поставить ее на карту?

Клава молчала.

— Ну что же ты, давай. Если ты так уверена в своей правоте, если точно знаешь, что это действительно убийство с отягчающими, и сможешь это доказать в суде, то только скажи, и дело будет открыто. Чего молчишь?

— Извините, наверно, вы действительно правы, — тихо сказала Дежкина и встала. — Не надо.

— Без обид? — спросил главный, улыбнувшись.

— Без обид. Спасибо за кофе. — Клавдия улыбнулась в ответ и вышла из кабинета.

Да, все это действительно нужно было выбросить из головы. Что у нее, своих забот мало? Ей что, больше всех нужно? Или ей за это премию дадут? И с чего это она вообще решила, что может вот так кого хочет обвинить в преступлении, которого, может, и не было. Ее попросили помочь найти старую склеротичку, она помогла, вот и все. Нет чтобы радоваться, что доброе дело людям сделала, так она еще злится на себя за то, что не смогла их посадить.

— Привет, Клавдия Васильевна, как жизнь?

— Отлично, Игорек. Что нового? — Скинув пальто Порогину на руки, она уселась за свой стол. — Давай мне протоколы допросов по новым делам. Пришли уже?

— Да, вон в желтой папке у вас на столе.

— Отлично. — Клава схватила папку и развязала тесемку. — Калашникова где? Не звонила?

— Звонила, просила извинить, если задержится. Проспала.

— Извиним. — Быстро просматривая один протокол за другим, Дежкина откладывала их в сторону. — А протоколы обысков где? А из лаборатории результаты еще не пришли?

— Нет, не пришли пока.

— Привет всем! — в комнату заглянул жизнерадостный Левинсон. Увидев, что Калашниковой нет, смело вошел и уселся на стол. — Рассказываю. Держитесь за стулья. Арестовали трех пацанов из РНЕ за нацистскую агитацию. Посадили в обезьянник, все чин чином, а они на следующий день петицию на имя прокурора. И пишут, что всю ночь менты издевались над ними в особо изощренной форме. Знаете, как издевались?

— Как? — спросил Порогин.

— У милиционера, который их охранял, была фамилия Фридман. Они посчитали, что это такая пытка была, что от еврея зависело, выводить их в сортир или нет. Не могут же они еврея просить, чтоб выпустил их, пардон, помочиться. Всю ночь, бедные, терпели. Под утро один не вытерпел.

— Что, попросил? — поинтересовался Игорь.

— Ну что ты, как можно?! — Евгений Борисович закатился от смеха.

— Смешно, — сказала Клавдия, даже не улыбнувшись.

— Дежкина… — Левинсон подошел к ней и присел на край стула. — Клавдия, ну, может, выручишь? Сходи за меня в это «Времечко». А то сегодня эфир, а я так и не нашел никого.

— А Патищева что, отказалась?

— Патищева не отказалась, но она двух слов толком связать не может — ты же знаешь — профорг. Выручай.

— Нет, не могу. — Клава отложила протокол. — Я же уже сказала. Даже не проси.

— Ну как знаешь. — Евгений Борисович вздохнул и встал. — Придется, видно, мне самому отдуваться.

На столе зазвонил телефон. Клава взяла трубку.

— Алло, ма. — Это была Ленка. — Ма, ты сегодня во сколько вернешься?

— А что такое? — спросила Клава. — И Лен, я же просила тебя не звонить мне на работу по пустякам.

— Это не по пустякам. Понимаешь, ма, меня Борька Зотов в «Три обезьяны» пригласил на ночную дискотеку. Можно я пойду?

— Куда? В какие еще «обезьяны»?

— Это клуб такой, «Три обезьяны» называется, — тихо сказал Игорь. — Классное место.

— Никаких обезьян! — строго сказала Клава. — И чтобы я этого больше не слышала. Ты все поняла?

— Ну ма…

— Ты все поняла, я еще раз спрашиваю?

— Поняла.

— Вот и хорошо. — Клава посмотрела на часы. — Кстати, ты почему еще не в школе?

— Я в школе, — ответила дочь.

— Да? А откуда же ты тогда звонишь?

— А я по его сотику. По Борькиному.

— По какому еще сотику? — опять не поняла Клава.

— Ну по сотовому телефону. Ты совсем отстала, ма.

— Все равно, не важно. Никакой ночной дискотеки, я еще раз повторяю. Все. После школы домой, учить уроки. Приду — проверю! — Клава положила трубку. — Вот ведь детишки пошли. В «Три обезьяны» она собралась, мартышка.

— Радуйтесь, Клавдия Васильевна, что пока еще спрашивает. — Игорь ухмыльнулся. — Скоро просто будет ставить в известность. А потом и этого делать не будет.

— Ох, ладно, мне работать надо. — Клава полезла в сумочку и достала очки. Вместе с очками из сумки выскочил какой-то листок бумаги и упал на пол. Клавдия нагнулась и подняла его.

Это была фотография Дарьи Александровны Редькиной. С черно-белого снимка на Клавдию смотрела маленькая седая старушка в сто лет назад вышедшем из моды платье в горошек и как-то робко улыбалась. Простая такая старушка. Это ее прошлой ночью полосовали на операционном столе в анатомичке. Правда, похожа там она была больше на высушенную мумию, чем на человека.

«Похудела немного, и волос поменьше», — вспомнила Клавдия слова Светланы. Похудела немного…

— Соедините меня с гаражом, — попросила она, сняв трубку внутреннего телефона. — Алло, это гараж? Давыдова можно? Привет, Петр, это Дежкина. Через десять минут я на углу.

— Я не могу сейчас, мне заправляться ехать нужно.

— Вот по дороге и заправишься, — сказала Клава и повесила трубку.

— Надолго? — коротко спросил Порогин.

— Не знаю. — Дежкина пожала плечами. — Когда Ирина придет, скажешь, чтоб занялась этими протоколами, которые сегодня принесли.

— Хорошо, передам. Если будут звонить, что сказать?

— Не знаю. — Клава пожала плечами. — Соври что-нибудь…

10.20

Дверь открыли сразу. Света посмотрела на Клавдию и молча отступила, давая ей пройти.

— Петр, подожди меня внизу, — сказала Дежкина Давыдову, который собрался войти вместе с ней.

— Да я тут, в коридорчике…

— Я сказала — внизу! — Клава закрыла дверь прямо перед его носом.

— Проходите. — Света тихо пропустила ее в комнату.

— Здравствуйте, — поздоровалась Дежкина с маленького роста полным лысоватым мужчиной. — Вы, наверно, Антон Ильич?

— Федоричев Антон Ильич, — ответил тот, пристально глядя на Клавдию маленькими глазами.

Клава села на стул. Супруги расположились напротив нее рядышком друг с дружкой. Некоторое время так и сидели, молча изучая друг друга.

Вглядываясь в непроницаемые лица этих серых обывателей, Клава пыталась понять, права она или нет. Хоть бы крупица на ту или иную чашу, чтобы нарушить зыбкое равновесие.

— Вы, собственно, по какому вопросу? — спросил Федоричев каким-то неприятным скрипучим голосом.

И эта сухая канцелярская фраза как лезвием полоснула по мозгу. Ну конечно, как она могла сомневаться. А теперь он сидит и спрашивает, по какому она вопросу.

— Вчера вечером произвели вскрытие, — сказала она спокойно, внимательно наблюдая за реакцией этих двух людей.

— Мы знаем, — так же спокойно ответил Федоричев, как будто речь шла не о женщине, которая его вырастила, а о совершенно постороннем предмете.

— А я знаю, что вы знаете. — Клава улыбнулась одними губами.

Это было как поединок, как дуэль. У кого больше выдержки, тот и победил. Обычно Клавдия заранее знала, что сможет победить, была уверена, что у нее нервы окажутся крепче, потому что она права. Но, вглядываясь в эти непроницаемые, каменные лица, она вдруг почувствовала, что сейчас такой твердой уверенности в ней нет. У этих людей нервы, как канаты. Если у них вообще есть нервы.

— И что показало вскрытие? — спокойно спросил Федоричев, вдруг одним махом перехватив инициативу.

— Смерть от переохлаждения, — ответила Дежкина.

— Тело уже можно забрать? — Теперь уже он задавал вопросы, а она должна была отвечать. Это никуда не годилось.

— Можно. Но я пришла не за этим.

— А за чем? — Федоричев слегка приподнял бровь, как будто был немного удивлен. Нет, он действительно хорошо держится.

Клавдия вдруг отвернулась от него и повернулась к Светлане. Интересно, а у нее какие нервы?

— Я пришла посоветовать вам самим прийти. И нам будет легче, и вам, конечно.

Светлана как-то побледнела в одно мгновение, заморгала глазами и быстро залепетала:

— Нет, Клавдия Васильевна, вы все неправильно поняли, мы эту задвижку давно хотели снять, еще на прошлой неделе, а что касается телефона, то…

— Успокойся, милая. — Федоричев положил руку ей на плечо, оборвав на полуслове. — Гражданина следователя это не интересует. Или гражданку? Как вас называть? Может, товарищ следователь?

— Госпожа. — Клава еле сдерживала злую иронию. — Госпожа следователь. У нас ведь теперь все господа.

Все, первая брешь пробита. Теперь нужно долбить в нее, пока не завалили.

— Вы забыли про таблетки, — сказала она Светлане.

— В каком смысле? — осторожно спросил Федоричев.

— Не нужно было говорить, что она лекарства принимала. Кровь у нее чистая была. Таблеток она уже с полгода не принимала. С мая месяца, если быть точным.

— Может, и не принимала. — Антон Ильич нервно дернул плечами. — Может, она нам просто врала, откуда нам знать? Мы же не можем за всем уследить.

— Да-да. «Разве я сторож брату моему?…»

— Какому брату? — настороженно спросил Федоричев. — Нет у меня братьев, я один ребенок в семье.

— Это так, цитата.

— Ой, вы знаете, у нас совсем мало времени. Нам еще нужно за гробом заехать, из морга ее забрать, на кладбище… Так что вы, пожалуйста, если можно, говорите, что вам нужно, а то вы нас задерживаете.

— Ничего, долго не задержу. — Клавдия с удовлетворением отметила, что Антон Ильич вытирает платочком вспотевшую лысину.

— Я, честно говоря, вообще не понимаю, о чем вы говорите, — опять вмешалась Светлана. — Если у вас какие-то вопросы к мужу, то…

— Нет, вы все понимаете, — перебила ее Дежкина. — Или вы просто так Давыдова в постель уложили? Это ведь вы его натолкнули на мысль предложить вам помощь. Лучше алиби не придумаешь.

— Ни на какую мысль я его не наталкивала! — возмутилась Светлана.

Но и только. Ни крика, ни нервов. Вот, наконец, прокололись.

— Значит, Антон Ильич, это для вас не новость? Да уж какая новость? Сами, поди, жену и уговорили?

— Как вы смеете?! — запоздало встрепенулся Федоричев.

— Ну, если бы не знали, сейчас не сидели бы так спокойно, а бросился бы выяснять отношения.

— Ну и что?! — Голос у Федоричева начал дрожать. — То, что моя жена трахалась на стороне, еще ничего не доказывает.

— А я вообще ни с кем не трахалась! — спохватилась его жена. — Почему это вы решили, что я…

— Поздно, — перебила ее Клавдия. — Раньше эта реплика была бы к месту, а теперь вы переигрываете.

— Ну я же тебя просил — помолчи… — Федоричев схватил жену за руку и так сильно сжал, что Светлана вскрикнула от боли.

— Пусти меня, у меня на кухне дел полно. — Она неуклюже перебралась через ноги мужа и ушла на кухню.

Клава с Антоном остались вдвоем. Сидели и сверлили друг друга взглядом. Клава очень хотела, чтобы это было похоже на удава с кроликом, но Федоричев был отнюдь не кролик.

Это был скорее хорек, забившийся в угол. Хоть и боится сам, но голыми руками его не возьмешь — палец может оттяпать.

— Скажите, только честно, — просто попросила она. — Мне хочется понять. Это все из-за квартиры? Или она просто так вас допекла? Что может заставить человека пойти на такое?

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — тихо ответил он, опустив глаза.

— Все вы прекрасно понимаете, Федоричев. — Клава вдруг почувствовала, что ей с каждой секундой все больше и больше хочется просто раздавить это существо, раздавить, как таракана.

— Нет, не понимаю. — Он опять посмотрел на нее. И опять его взгляд был бессмысленным и непроницаемым, как вначале.

И только тут Клавдия поняла, что проиграла. Проиграла давно, проиграла уже тогда, когда пришла сюда брать их на испуг, взывать к их совести. Если бы не пришла, они до конца жизни тряслись бы от страха при каждом звонке в дверь, ждали бы ее прихода изо дня в день. А теперь она пришла и показала, что нет у нее никаких доказательств. И значит, нечего им больше бояться. Что толку с того, что она знает, если доказать ничего не может. Ну и пусть себе знает. Главное, что другие никогда не узнают. И все останется шито-крыто. И значит, правильно они все рассчитали.

Федоричев встал и вышел на кухню. Клавдия осталась в комнате одна. Сидела на стуле и слушала, как супруги о чем-то шепчутся между собой. И смотрела на дверь в старухину комнату. Место, где была задвижка, уже было предусмотрительно закрашено красочкой. Как будто ничего и не было…

— …Ну и что? Она все равно ничего не докажет! — донесся до нее шепот Антона Ильича. — Ну и пусть себе знает…

Клава вынула из сумочки фотографию Дарьи Александровны, положила ее на столик, встала и тихонечко вышла из комнаты.

— Ну чего? — спросил Давыдов, заглядывая ей в глаза, когда она села на заднее сиденье его машины. — Все разрешилось?

— Нет. — Клава покачала головой. — Ничего не разрешилось.

Петя дальше спрашивать не стал. Страшно было интересоваться дальше.

В прокуратуру? — спросил он, повернув ключ зажигания.

— А знаешь что, Петь, отвези меня домой, если не трудно, — сказала вдруг Клава.

— Как это? — он удивленно посмотрел на нее. — Еще ведь только начало дня.

— Ну и что? — Она пожала плечами. — Не хочется мне сегодня работать. Нет настроения.

— Ну, как скажете. — Он покачал головой и начал выруливать со двора. — А когда диагностику будем делать?

— Не будем.

— Почему? — обернулся Петр.

— Знаешь, Петя, — сказала Дежкина давно придуманную фразу, — я с пособниками убийц дела не имею.

14.20

Дома никого не было. Была такая тишина, что даже как-то не по себе. Давно уже Клавдия не была в собственной квартире совсем одна. Уже и припомнить не могла, когда это было в последний раз. Всегда уходила утром, когда все еще дома, а возвращалась вечером, когда все уже дома.

А еще было такое чувство, как будто кто-то умер. Клавдия долго не могла понять, почему. А потом вдруг вспомнила — это же старушка Редькина умерла. И как-то особенно остро Клава вдруг ощутила эту смерть. Как будто сама в ней виновата. Может быть потому, что так и не смогла наказать виновных.

Чтобы хоть как-то нарушить эту тишину, Клава включила телевизор. Жизнерадостная домохозяйка выплясывала перед детишками, показывая тем самым, как весело использовать в приготовлении обеда бульонные кубики «Магги».

Федоричевы сейчас, наверное, тоже готовят обед. Или он поехал в морг, а она готовит.

Они были первыми, кого Клава не смогла посадить. Знала, что они убийцы, а не смогла посадить. Нет, у нее были нераскрытые преступления, так называемые «висяки». Но чтобы вот так разговаривать с преступником, знать, что это он убил, и не арестовать его — вот это у нее впервые.

По телевизору показывали очередную криминальную сводку. Миловидная девушка в милицейской форме стращала зрителей страшными дорожными происшествиями и кражами.

Завтра Федоричевы поедут хоронить женщину, которую убили. Антон Ильич будет говорить про нее хорошие слова у могилы, пустит скупую мужскую слезу. Светлана, конечно, разрыдается. Соберутся «родные и близкие покойной», будут выражать свои соболезнования. И никто из них даже не узнает, как на самом деле умерла эта женщина. Так же как никто не знал, как она жила последний год.

Если бы можно было им рассказать. Если бы можно было нарушить лицемерную скорбь этих двух людей, так запросто в центре города заморивших голодом пожилую беспомощную женщину…

— «Внимание, розыск. Восьмого октября ушел из дому и не вернулся Иванов Игнат Юрьевич сорокового года рождения. Рост ниже среднего, глаза голубые, волосы русые, коротко стрижен. Одет был в синюю куртку, обут в войлочные сапоги. Всем, кто видел этого человека или знает о его местопребывании, просьба сообщить по телефонам, которые вы видите в низу экрана».

С экрана на Клавдию смотрел мужчина лет пятидесяти. Клава попыталась запомнить его лицо и вспомнить, не видела ли она его где-нибудь. Потом вдруг вскочила и бросилась на кухню. Сняла телефон и быстро набрала номер.

— Алло, Левинсона можно попросить к телефону?… Это Дежкина говорит.

Некоторое время на том конце молчали. Потом раздался голос Евгения Борисовича:

— Алло, Левинсон слушает.

— Привет, Жень, это я… — сказала Клавдия.

ЧЕТВЕРГ 00.30

— Здравствуйте, сегодня в гостях у нашей программы следователь Московской прокуратуры Дежкина Клавдия Васильевна.

— Здравствуйте, — сказала Клава в камеру и улыбнулась.

— Клавдия Васильевна, я как ведущий программы «Времечко» просто не могу не спросить вас о вашем отношении к последним высказываниям Альберта Макашова. Вы можете дать им правовую оценку?

— Не могу. — Клава улыбнулась виновато и пожала плечами.

— Как это не можете?

— Так, не могу. Это не моя компетенция. Я собираю улики, факты, а правовую оценку им дает суд. Я же всего лишь следователь. Вы ведь меня спрашиваете как следователя или как простого русского человека?

— Как следователя, конечно.

— Как следователь я могу сказать, что лично я этим делом не занимаюсь. — Клава виновато улыбнулась и развела руками.

— Ну хорошо, а свое личное мнение по этому поводу вы можете высказать?

— Могу. Мне кажется, что этот человек элементарный негодяй.

Ведущий понимающе закивал.

— Вы смелая женщина, Клавдия Васильевна. Ну хорошо, у нас тут телефонный звонок.

— Здравствуйте, я звоню вам из Кузбасса, я шахтер. У нас уже пятый год не платят зарплату, а наш начальник купил в Москве третью квартиру. Почему его не посадили? Вор должен сидеть в тюрьме.

— Очень хороший вопрос. — Ведущий посмотрел на Дежкину. — Помните «Место встречи изменить нельзя»? Вор должен сидеть в тюрьме. '

— Да, с этим трудно поспорить. Вор должен там сидеть. Но вот я хочу спросить, а почему этому директору удалось спокойно купить три квартиры, кстати не три, а четыре, уголовное дело на него заведено. Почему у нас вообще удается безнаказанно воровать, брать взятки в бешеных размерах, строить дачи за счет учителей, врачей, пенсионеров, в пьяном виде при куче свидетелей сбивать на машине людей и даже не попадать за это в отделение милиции.

Почему? Вы же знаете, про кого я говорю.

— Да, знаю. — Ведущий кивнул.

— Почему они остаются безнаказанными? — Клава повернулась к ведущему: — Вот вы мне можете ответить на этот вопрос?

— Ну…

— Я — плохой следователь, — сказала Клавдия грустно. — Это я виновата, что вор не сидит в тюрьме.

Ведущий уставился на Клавдию и только моргал удивленно.

— Я не могу схватить за руку воров и убийц. Они гуляют на свободе. Они приходят и суют мне деньги, чтобы я закрыла дело, а я не могу их за это даже арестовать.

— Вы… У вас столько наград, в прокуратуре мне сказали, что вы ведущий специалист…

— Я ничего не могу, — махнула рукой Клавдия. — Двое так называемых приличных людей заморили голодом, а потом выбросили на мороз умирать свою старуху мать. И я это знаю. Но ничего не могу доказать. Я плохой следователь. Знаете, я шла сюда, чтобы назвать имена этих людей, но даже этого я сейчас сделать не могу.

Ведущий только развел руками.

— Я впервые беседую с человеком, который признается в собственной некомпетентности. Вы удивительная женщина. Что, неужели все так плохо?

— Хуже некуда. Вот знаете, говорят, что правоохранительные органы не любят прессу…

— Это правда. Мы сколько добивались…

— Да нам просто стыдно, — сказала Клавдия. — Нам нечего вам сказать. Мы просто очень плохо работаем. Мы работаем из рук вон плохо.

— Клавдия Васильевна, вы понимаете, что это сенсация?

Завтра вы станете знаменитой. Вас будут цитировать. А что скажет начальство? Вы не боитесь?

— Видите, как плохо. Если для того, чтобы стать знаменитой, достаточно просто сказать правду — это очень плохо. Вы простите меня.

— И все же я вам не поверю. Вы раскрыли столько преступлений…

— Еще больше я не раскрыла.

В павильоне почти ощутимо сгустилась мрачная атмосфера.

— О! У нас телефонный звонок, — без искренней радости воскликнул ведущий.

— Мы связались с вашей семьей, Клавдия Васильевна, — подхватил другой ведущий, — вот сейчас и узнаем мнение ваших детей. Алло! Это кто?

— Это Лена Дежкина.

— Лена, скажите нам, мама, когда дома, похожа на грозного следователя?

— В смысле?

— Ну, она вас ругает, запрещает вам ходить, скажем, на дискотеки?

— Нет, что вы! Она у нас вполне современная. Никаких строгостей.

Клавдия покраснела. Хорошо, что по телевизору это было мало заметно.

— А она веселый человек?

— Ужасно, — двусмысленно сказала дочь. — Обхохочешься.

— А кем вы будете, Лена, когда закончите школу?

— Пойду на юридический.

Это было для Клавдии совершенной неожиданностью.

— Ага, значит, по стопам матери. Вы один ребенок в семье?

— Нет, у меня еще брат. Максим.

А вы можете его подозвать к телефону?

Послышался шорох в трубке, потом мальчишеский голос произнес:

— Алло…

— Здравствуйте, Максим. Вы согласны со своей сестрой.

— Полностью.

— А скажите, Максим, как вы относитесь?…

— Ма, тут к нам один человек пришел, — поспешно перебил ведущего Макс. — Он что-то тебе сказать хочет. Это очень важно!

— Клавдия Васильевн… — раздался мужской голос. Клавдия встала с красного кресла.

— …это Петр Давыдов. Я все понял. Все понял, Клавдия Васильевна. Они сами, гады, к вам завтра придут. На коленях приползут, сволочи…

Голос прервался.

Ведущий ошалело вертел головой.

— Это действительно важно? — спросил он у Клавдии, глядя на нее снизу вверх.

Клавдия секунду молчала, потом села и вдруг улыбнулась счастливо:

— А знаете, я все-таки неплохой следователь.

— А вы счастливая женщина, Клавдия Васильевна? — совсем растерялся ведущий.

— Да, — закивала Клавдия. — Я счастлива, как… как фонтан любви!

Content

Ирина ЗАРУБИНА
Без прямых улик

ПОНЕДЕЛЬНИК 5.55

6.45

7.45

8.30

14.02

14.45

15.10

16.20

16.25

18.20

19.50

ВТОРНИК 6.45

8.50

10.37

14.05

14.30

16.24

17.40

18.05

21.20

СРЕДА 6.15

8.50.

10.20

14.20

ЧЕТВЕРГ 00.30