Елена Ронина

Стеклянные дети

1

Кирилл сел в машину и с шумом захлопнул дверь. И потом громко пропел:

– Да-да-да дам!!! – И посмотрелся в зеркало.

Вот так вот. Вот! И нечего вам тут рассуждать. Это сделал он!

Кирилл нажал на кнопку, и двигатель завелся. Да, и машина у нас достойная! А почему нет? И никто ее ему не подарил. Сам заработал. Шел мелкими шагами от «Таврии» к иномарке. Господи, и как только он помещался в той «Таврии»?! С его-то ростом. Вечно в три погибели. Но ведь и не думал тогда об этом. Автомобиль! Сам заработал! И ездил, согнувшись, и глохла та «Таврия» всегда именно на трамвайных путях. И вот сегодня у него красивый комфортный внедорожник. Заслужил! Заработал денег и купил.

Да. Именно он. И он очень хороший врач. Что называется, от Бога. Кирилл опять посмотрелся в зеркало дальнего вида, насупил брови и сделал страшное лицо. Верить! Немедленно! Это он все сейчас про себя! Он вечно в себе сомневается, всегда недоволен, никогда сам себя не хвалит. Пациенты – да. Особенно, если есть результат. Тут тебе и цветы, и коньяк. А бывает и по-другому. И от него зависит не все, а в случае отрицательного результата он всегда все неудачи берет на себя. И сам говорит женщине о том, что попытка была неудачной. Очень сложно бывает прорваться к ее разуму через поток слез и объяснить, почему так произошло, и настроить ее еще на одну попытку или, наоборот, честно сказать, что лучше не пытаться или поменять врача. И такое он порой говорит. Так тоже бывает!

Но даже когда его благодарят и хочется подумать вот эту самую мысль: «Ай да Пушкин! Ай да сукин сын!» – он не разрешает себе этого делать. Не хочет, чтобы видели его глупую улыбку, боится показаться смешным и самодовольным. Но ведь так нельзя. Человек должен хоть иногда повесить себе на лоб звезду. И, выпятив грудь, посмотреться в зеркало. Вот как сегодня! В конце концов, пятьдесят пять лет. И много чего достиг в жизни. Хорошая жена, дочь оканчивает институт. А главное – его клиника. Ведь клинику в Москве организовал! Мог ли подумать он, мальчишка из южного городка, который падал в обморок от вида крови, что он все же станет врачом и сбудется его мечта: он станет именно гинекологом и будет заниматься таким новаторским делом, как ЭКО, и делать людей счастливыми. Причем преуспеет так, что выстроит целую клинику. Сначала в родном городке, а потом и в Москве. И добьется прекрасных результатов.

Три года в Москве не заставили его этот город полюбить. Да и видел он столицу в основном из окна автомобиля. Доктор приходит на работу к восьми, а то и раньше, домой возвращается порой за полночь. Да, собственно, так у всех врачей. Если ты, конечно, действительно врач. И если ты даже уже дома, ужинаешь (а если честно, то запихиваешь в горло все, что под руку попадется), то все равно в голове пациенты, планы лечения, новые методики и устаревшие инструменты, которыми все равно нужно работать.

Кольцов ехал по Москве, и его сердце переполняла гордость. Это его город. Хотя москвичом он себя не считал и не называл. Дочь, наверное, говорила, что москвичка, а он – нет. Какой он москвич? Но вот о том, что у него есть своя клиника в Москве, об этом вскользь при случае упоминал.

Кирилл включил радио на всю катушку и начал подпевать бессмертному хиту Антонова:

– Мечты сбываются! И не сбываются!

Ну что поделаешь: медведь на ухо наступил, в коллективе не споешь, а здесь никто не слышит! До дома ехать полтора часа, и успешный доктор Кирилл Евгеньевич Кольцов разрешил себе вот эти самые полтора часа собой погордиться. И говорить: «Я это сделал!»

Ну, уж полтора-то часа в год может человек себе позволить быть счастливым и гордым собой?!

Совсем недавно отмечали его 55-летие. Жена просто настояла на ресторане, причем на самом шикарном в Москве.

– Значит, так. «Пушкин», Тверской бульвар, зал «Библиотека».

Майка, как всегда, просто констатировала. Кирилл отнекивался как мог:

– Ты с ума сошла, к чему?

– К тому. Круглая дата.

– Дома посидим.

– У нас того дома, где посидеть, пока нет. Все же в клинику вкладывается.

Не преминула напомнить, вздохнул про себя Кирилл. Следующим пунктом будет автомобиль. Мол, не экономит на клинике и на машине. И почему он должен экономить на машине? Машина – это жизнь. Он много работает, устает, где-то же он должен расслабляться?! Кольцов уже начал нервничать, но Майка про автомобиль напоминать не стала. Хоть на этом спасибо.

– Ну, хорошо, только давай что-нибудь поскромнее, к чему вся эта помпа?

– Еще добавь: «Что люди скажут?»

– Ну, и это, – Кирилл вздохнул еще раз. Он не любил спорить с женой. В этой борьбе он всегда проигрывал, да и не борьба это была вовсе. Он с самого начала отключался от спора. Вроде бы слушаешь, но улавливаешь только суть и сразу фильтруешь: опасно – не опасно. Если опасности для жизни нет, то пусть себе и делает, что придумала. Если вдруг чувствуешь опасность, то тут он включался полностью: просил повторить еще раз, вникал и очень доходчиво объяснял, что этого не будет никогда.

Ясное дело, прожить вместе больше тридцати лет – это много. Майка его изучила вдоль и поперек. Где-то он недавно прочитал, что жена – это приз. Какой заработал, такой и получил. Он не совсем согласился с таким тезисом. История не терпит сослагательного наклонения. Люди принимают решение о замужестве молодыми, порой глупыми. Скорее он назвал бы брак лотереей: кому как повезет. Кольцов не думал, что ему повезло стопроцентно. Бывали моменты в его жизни, когда хотелось все разрушить и начать сначала. И даже какое-то время он свято верил, что сделает это. Но не сделал, спасовал или не откликнулась вторая сторона. Сегодня он был уверен: все правильно. Именно так, как должно. Хотя Майя порой раздражала, вот как с этим «Пушкиным». Ну какой, к черту, «Пушкин»?! Он и «Пушкин». Не вяжется! Но опасности нет, значит, пусть себе.

– А я тебе не предлагаю собирать всю Москву. Татьяну с мужем и детьми пригласим, твоего зама, мы с тобой. В конце концов, десять человек мы накормить сможем в любом ресторане. Но этот день мы с тобой отметим. Эй! Ну посмотри на меня! Ты ж в итоге скажешь, что я была права! – и Майка чмокнула его в затылок и рассмеялась так, как могла только она одна. По телу разлилась теплая и приятная волна. А может, и приз?

– Делай как знаешь! – ответил Кирилл уже безо всякой безысходности в голосе. Скорее с интересом. А почему и нет? Что там у нас по этому поводу говорит старина Фрейд? Кирилл ему доверял, психоанализ помогал общаться с пациентками, которые бывали как оголенные провода.

«К несчастью, подавленные эмоции не умирают. Их заставляют замолчать. И они изнутри продолжают влиять на человека».

Правда или нет? Правда, если ты человек слабый, неуверенный в себе. Или не умеешь отпускать. Кирилл в каком-то возрасте сумел. И поверил своей жене. Как говорят в народе: «Первая жена – от Бога, вторая – от людей, третья – от дьявола». Кирилл много раз пытался применить эту формулу к своим увлечениям. То есть ясно, что Майка как раз была от Бога.

Занявшись проблемой искусственного оплодотворения, Кирилл одновременно пришел и к Богу. А дальше? Которая из последующих его влюбленностей могла быть от людей, какая от дьявола? И Инга? Время от времени прямо-таки ужасался: а вдруг чувства к ней от дьявола?! Майка – она понятная. И предана ему. Это важно.

Праздником Кирилл Евгеньевич остался доволен. Он никогда раньше в том самом «Пушкине» не бывал, но от людей был наслышан. Гламурно, дорого, для «своих» людей. Господи, почему для «своих»? И что это вообще за выражение? Как-то от одного немецкого доктора, долго изучавшего русский язык, влюбленного в Толстого и мечтающего прочитать «Войну и мир» в подлиннике, услышал:

– А я понимаю, что это значит «наш человек» и «не наш человек».

– И что же, Карл?

– Это тот, с кем можно напиться! И не бояться, что будешь потом просыпаться в холодном поту и вспоминать, что по пьянке выболтал. Точно? – Карл победно посмотрел на Кирилла.

Кирилл тогда просто хлопнул коллегу по плечу. Это ж надо, немец! Как он уловил! Но каковы стереотипы – все равно водка, медведь и шапка-ушанка во главе угла! А водка тот ряд возглавляет.

И все же «наш» – это что-то на очень тонком душевном уровне. А вот «свои» – это кастовость. Это что-то из индийской жизни. Вот швейцар на входе, который тебе не рад, он тебя сканирует. Как раз на тему: «свой» – «не свой» и, кстати, как будет себя вести, когда напьется. Взгляд неприятный, надменный. И это вам не Германия, там тебе просто искренне рады, здесь почему-то есть чувство неловкости, и вообще начинаешь бояться: а пустят ли? Бред какой-то. И тем не менее сканирующий взгляд длится ровно две секунды, потом откуда-то появляется широкая белозубая улыбка, и за легким поклоном следует вопрос:

– А вы, наверное, юбиляр? С праздником. Для вас уже все готово. Поднимайтесь, пожалуйста, в «Библиотеку».

Именно так начался тот юбилей. Сначала подумал: «Наверное, не пустят», – и лихорадочно стал соображать, а с собой ли паспорт? С поклоном швейцара понял, что у него какие- то мании, остатки неизжитой провинциальности, которая не отпускает никого и никогда, но это не страшно. Гинеколог – он всегда немножко психолог. Застегнув пуговицу на пиджаке и расправив плечи, он по привычке немного наклонил голову, со ссылкой на рост, и шагнул в ресторан.

Дорого, сразу понятно, что дорого. Как мы продвинулись вперед в смысле дизайна интерьеров! Дорого может быть в любом стиле. И минимализм может быть очень дорогим, ну а здесь уж все само собой.

– Майка, а почему так темно?

– Не темно, а камерно. Приглушенный свет добавляет атмосферы.

– А-а, ну это да. Это согласен. А «Библиотека» – что значит? Книжки читать будем?

– Тут три основных зала: «Аптека», «Библиотека» и «Антресоль».

– Ну, нам вроде, по идее, нужно было в «Аптеку»?

– По всем идеям нам нужно было в «Библиотеку», поверь мне!

Кирилл решил больше не зацикливаться на своей персоне, на том, к какому социальному слою он относится или что почувствовал швейцар при виде его. И почему, кстати, целых две секунды не включал его в список тех самых «своих». У него сегодня, в конце концов, большой праздник. Пятьдесят пять лет идет он по жизни. Немало!

Молодец Майя! Все организовала по высшему разряду. По высшему разряду для семьи, не для какого-то показа! Вот что важно. Вызвала его сестру из Феодосии, гостиницу им заказала хорошую, культурную программу продумала. И собралась за столом хорошая компания: семья и друзья, только самые близкие для него люди, без которых не состоялся бы он ни как врач, ни как человек. Татьяна приехала с сыновьями и мужем, Кольцов был безмерно рад их видеть и опять же благодарил свою Майку. И (что греха таить!) гордился, что может пригласить сестру в роскошный московский ресторан. Десяток человек, ближайшие родственники, из друзей – его зам с женой, которого, кстати, он за собой вытащил с исторической родины.

Посидели, поговорили о том, что было, как строили клинику, о семье, об успехах. Семейные тосты, правда, крутились исключительно вокруг того, что он мало времени проводит в кругу родных, совершенно не думает о себе. Мол, пора ему найти хобби. А у него работа – это хобби. Всем бы такого пожелать. Чтобы работа стала не только увлечением – всей жизнью. Сначала на все мягкие выпады родни он только улыбался и пожимал плечами, а потом все же парировал:

– Человек может состояться только в том случае, если его работа ему нравится. – Кольцов уже не помнил, где прочитал эту емкую фразу, но она врезалась в память, и с этим постулатом он был согласен полностью. – Друзья, еще Конфуций сказал: «Найди себе дело по душе, и тебе никогда больше не придется работать». Это про меня!!

– А про нас? Мы же сейчас, Кирюш, не про тебя, мы про нас, – мягко поправила жена.

– А я про себя. В конце концов – это мой праздник! – Кирилл уже слегка подвыпил и понял, что чопорность официантов и дорогое шампанское его ничуть не раздражают.

Никого его фраза не обидела, наоборот, все дружно рассмеялись. Вокруг все свои. Вон, Полине в этом году 25. Дочь уже вовсю строила свою жизнь, даже на празднике до конца не досидела, усвистала после какого-то непонятного телефонного разговора.

– Ну пап, я же тост сказала, мне надо! – Характером в мать – упрямая. Но то, что порой раздражало в жене, в дочери вызывало гордость. Упрямство Майи у Полины превращалось в стержень. Какое-то время ужасно переживал из-за ее роста. А что он хотел, если сам – каланча, как должна была выглядеть дочь? Но в какой-то момент понял, что Полину это ничуть не смущает. При росте в метр восемьдесят пять дочь гордо вышагивала на каблуках, не сутулилась, завязывала хвост на макушке, что делало ее еще выше. М-да, как говорится, умница-красавица. И здесь Кольцову повезло! Сегодня только о положительном!

– Зови его сюда!

– Не уверена пока… До конца не уверена… Пока еще не показал себя достойным этого праздника. Не будем гнать лошадей!

– Ну, смотри сама. – Кирилл решил не расстраиваться и не думать о том, зачем тогда с недостойным общаться? Хотя, видимо, брови и приподнялись удивленно. Иначе зачем бы Майя наступила ему на ботинок? Стало быть, не надо пока ЕГО сюда звать. Как его там? Стас, что ли? Потом разберемся.

Но когда успела так вырасти дочь? Хотя тут ему всю дорогу рассказывают, что он в семейных делах участия не принимал, поэтому и не заметил. Перед уходом дочь подошла к отцу, по привычке обхватила его сзади за шею и чмокнула в макушку. Пока он разворачивался, взгляд выхватил удаляющиеся длинные ноги, короткую юбку и раскачивающийся конский хвост. Официант с подносом успел посторониться, иначе бы Полина вполне могла снести его и не заметить. И опять Кольцов не подумал: «Какая неуклюжая», а подумал: «Стремительная! Чисто молния!»

И праздник был шикарный, и слов ему сказали много разных. А вот все равно такой гордости за себя не было, а сегодня есть. Сегодня – его день. Удачный рабочий день, когда все удалось: он помог женщине, и будет счастлива еще одна семья! И хотелось петь, и улыбаться, и дышать полной грудью. Жизнь удалась!

Кирилл уверенно вел машину и вспоминал чудесный праздник. Сегодня хотелось думать только о хорошем.

Звонок раздался неожиданно. Игорь Степанов.

– Кирилл?

– Да, Гош! Я.

– Тут такое дело. В общем, Вера умерла. Похороны завтра. Будешь?

Шок. Что значит – Вера? Почему? Неужели такое возможно? Голос старинного друга Гошки слышался как сквозь вату. На какое- то время Кирилл потерял способность слушать, соображать; потом, наконец, взял себя в руки.

– Конечно. Где, во сколько? Майка сейчас к родителям поехала, так что я один.

– Да-да. Это я, знаешь, так, вроде положено.

– Гош, да как же?.. Вроде виделись недавно… – Нужно было что-то говорить. Но что скажешь в такой ситуации? Как поддержать, как помочь?

– Кирилл, мы год назад виделись. За год и сгорела. А тогда еще и диагноза не было.

Вот так бывает. И при чем тут звезды и амбиции? Кириллу стало не по себе. От страшной новости, от того, что, оказывается, с однокашником не виделись год. Да, не такие уж и близкие друзья. Но все же. И за этот год он ни разу не удосужился позвонить, узнать, как да что. Вера. Такая уверенная, красивая женщина. Высокая, жизнерадостная… была.

Кирилл выключил радио и до дома ехал уже в полной тишине.

2

Кирилл Евгеньевич Кольцов занимался вопросами бесплодия, а именно ЭКО. ЭКО – это экстракорпоральное оплодотворение, для тех, кто не в курсе. Если по-простому, то дети из пробирки. Смешное название придумал народ, а потом и доктора подхватили, потому что сразу понятно, о чем идет речь! Это ж надо было так обозвать обширную новаторскую тему, огромный прыжок медицины в будущее, решение проблемы многих и многих семей. Ну и пусть будут «из пробирки», если так легче! Но вот это «из пробирки» одновременно ставило штамп на всю проблему. И поначалу многие мамы скрывали, как родились их дети. Никому не рассказывали о том, откуда и что взялось, чем, естественно, вызывали множество слухов и недомолвок. И дети не знали, как их зачали родители. И не дай бог узнали бы! Тайна. Табу. Стыдно. Почему?! Это ваши собственные дети. Выношенные мамой! Клетки и мамины, и папины. Да, есть тема доноров, есть тема суррогатного материнства, каждый раз все оговаривается особо, прописывается, подписываются документы.

Сегодня все в прошлом. ЭКО – это передовое направление, буквально прорыв в лечении бесплодия. Сегодня супруги значительно проще относятся к этим вопросам. Даже не задумываются особо. Правда, некоторые и сегодня не очень-то хотели бы, чтобы близкие или знакомые знали. Некоторые из них прямо спрашивали доктора: как быть? Рассказывать или нет? Детям? Или врачам в случае, если ребенок заболел, что он из пробирки? Кирилл всегда отвечал так:

– Если человек вам не близкий, то к чему? Кричать на каждом перекрестке точно не нужно. Вопросы это интимные и сугубо личные.

Были неприятные случаи в практике доктора, когда приходила заплаканная молодая женщина и, захлебываясь слезами, рассказывала, что свекровь пытается разрушить брак, настраивает мужа против нее, мол, жена твоя даже ребенка родить не в состоянии сама! Ну что тут скажешь? И ведь не чужой человек, можно даже сказать, самый близкий.

– Детям? Когда они уже станут взрослыми, то почему бы и нет, возможно, это поможет решить их собственные проблемы. Врачам, лечащим ваших детей? Если не были задействованы донорские клетки, то совершенно ни к чему. Дети ЭКО ничем не отличаются от обычных, естественно зачатых детей, поэтому особо акцентировать внимание лечащего врача нет необходимости. Но вот если у ребенка группа крови не соответствует родительской, а ему надо переливать кровь – то тогда вы обязаны все рассказать врачу. Врачи же будут рассчитывать на кровь родителей, а она может не подойти. Так же можно травмировать ребенка, сказав, что группа не соответствует ни одному из родителей – может закрасться мысль, что кто-то из родителей не родной!

Рассказывать, не рассказывать, однако, – это уже второй вопрос. Первый вопрос – собственное ваше отношение к таким детям. Насколько этот ребенок действительно ВАШ? К сожалению, такой вопрос тоже иногда сидит в голове. И поэтому с каждой парой работает психолог. Если это дети ЭКО с собственными половыми клетками, то у пациентов не возникает даже мысли, что это ребенок не их! Но вот родители, перепробовав все возможные варианты, решаются на донорские клетки. Это серьезное решение, и, как правило, если пара на это идет, то и вопросов нет: это ИХ ребенок!

Но иногда все же спрашивают – а как я буду к нему относиться после рождения? Вопросы чаще всего задаются женщинами. И это самые сложные пациентки. Они сами не знают, чего хотят. Каждой женщине положено быть мамой, они хотят быть как все. Но хотеть «быть как все» или действительно хотеть ребенка – разные вещи. И вот, получив желаемый результат, такие мамы вдруг начинают размышлять: а зачем? Зачем мне все это? С такими пациентками приходилось долго беседовать, убеждать. Кирилл и сам себя считал неплохим психологом, но в таких случаях подключал психолога-профессионала.

Зачем психологу беседовать с парой, которая первый раз пришла в клинику на прием? Если уж начистоту, то практически все женщины в таких парах – это или истерики, или депрессанты. Они просто устали от своей проблемы, от бесконечных обследований и лечений. И сначала их просто нужно успокоить, они должны поверить, что у них и сейчас все в порядке. Они – нормальная счастливая пара, а дальше начинать лечение.

Как-то одна мама, которая родила с донорскими клетками, сказала: «Если кто скажет, что сын – не мой ребенок, убью!!! Я выносила, я родила – я мать. Посмотрите, как он похож и на меня, и на папу». И действительно, ребенок всегда похож на отца, если у него бралась сперма. И даже если вместо яйцеклетки жены брались яйцеклетки донора, то ребенок и на нее тоже будет похож! Уже в детстве ребенок подмечает мимику, тембр голоса мамы – и тем самым становится похож на нее. Ну и доктора ведь, выбирая донора, идут не только от медицинских показателей. Здесь все важно: и цвет волос, и цвет глаз. Да много чего. Это серьезная работа – подбор донора.

С донорами всегда подписывается договор. Они понимают, что в первую очередь помогают женщинам, у которых есть проблемы с получением собственных яйцеклеток. Естественно, получая за это денежное вознаграждение. То же и с суррогатной матерью – она готова помочь женщине, которая по МЕДИЦИНСКИМ показаниям не может выносить беременность. Именно это важно в суррогатном материнстве. Договор согласно нашему законодательству заключается обязательно. И тут очень много медицинских и юридических тонкостей.

Нельзя, к примеру, от одной и той же женщины брать и клетки, и чтобы она стала суррогатной матерью – запрещено законодательно! Это значит, что суррогатная мать всегда рожает чужого ребенка. Всегда! Нельзя от отца ребенка скрывать факт донорства яйцеклеток – у него такие же репродуктивные права, как и у жены.

Все доноры и суррогатные матери серьезно обследуются. И кариотип (полный набор хромосом) у них берут, и мутации генов определяют, которые могут в будущем помешать как ребенку, так и его будущему потомству. Все регламентировано законом. А как же?

И Кольцов принимал участие в создании многих положений законодательных актов. С ним советовались как со специалистом, и иногда он из-за полного несогласия шел напролом, добивался новых поправок, вставок, а иногда и полной отмены каких-то пунктов. Это же человеческая жизнь. «Донор не имеет права на ребенка, который родится, суррогатная мать – всего лишь «инкубатор» для вынашивания ребенка». И важно задокументировать эти положения, которые крайне значимы с юридической точки зрения.

Как же порой мешали глупые художественные ленты, примитивные сериалы, бездарные ток-шоу, которые вставали на защиту безграмотных женщин, а иногда – и бездушных аферисток.

Его раздражала Майка, которая начинала рыдать у телевизора.

– О чем ты? С ума сошла? Кого тебе жалко? Суррогатную мать? Она договор подписала, она знала, на что шла. Она получила немалые деньги. Это бизнес, в конце концов. И за всем этим еще пара несчастных родителей, для которых потерян единственный шанс. Шанс получить своего ребенка. Родители, которые сами родить никак не могут.

– Или не хотят…

– Слушай, ты, в конце концов, жена доктора. И я тебе, по-моему, уже объяснял. Для суррогатного материнства всегда должны быть веские основания. Оно возможно только в случае, если женщина не может выносить ребенка по медицинским показаниям.

– Их можно придумать.

– Придумать нельзя. Хотя базу подвести, конечно же, можно. Три неудачных ЭКО – вот тебе и показание к суррогатному материнству. И все равно. Прекрати вестись на абсолютную глупость.

– Но ведь девять месяцев…

– И что?! Ты же знаешь, у меня в клинике есть суррогатные матери, они все девять месяцев наблюдаются в клинике, с ними работают психологи, это взрослые женщины, которые четко знают, чего хотят. У них есть цели, на что они потратят заработанные деньги.

– Эта, которая из фильма, не наблюдалась.

– Майя, ты меня запутала! Да какая разница! Человек должен отвечать за свои поступки.

– Конечно, должен, но все равно жалко…

Да, его работа была на грани. Наука граничила с чувствами и эмоциями. Холодная голова и горячее сердце. Голова должна была быть у него ледяной. И это не всегда получалось. Только свои эмоции он старался сдерживать. Он должен думать и отсекать ненужное. Только так можно было идти вперед, разбираться в щекотливых ситуациях.

А суррогатное материнство вообще тема скользкая. Вот его Майка вроде умна, а тоже, получается, не догоняет.

Сегодня в рамках экономии бюджетных денежных средств, к примеру, женщинам, для которых ребенка родила суррогатная мать, больше не дают декретный отпуск. Формально чиновники правы, эти женщины не рожали, за что же им давать декретный отпуск? Так и преподнесли в Минздрав на подпись приказ о прекращении выдачи декретного отпуска этим женщинам. А ведь до 2011 года им такой отпуск давали. Только чиновники позабыли сообщить министру, что ранее-то выдавали декретный отпуск для сохранения врачебной тайны. Такие женщины, работая, нередко имитируют беременность, подкладывая подушечку, чтобы «животик рос» и никто не задавал лишних вопросов. После родов они приносили лист нетрудоспособности и оформляли отпуск по уходу за ребенком. А теперь, представьте, работает такая женщина в коллективе, ходит «беременная», ей подруги говорят: «А когда в декрет? Пора уже!» А она сочиняет, что еще немного поработает, чтобы денег побольше заработать. Далее проходят роды у ее суррогатной матери, и она «исчезает» с работы; ну, якобы роды преждевременные. И затем приносит свидетельство о рождении ребенка и оформляет отпуск по уходу. И немой, а в некоторых случаях и прямой вопрос: «А где же декрет?» И женщина не знает, что делать. К сожалению, на практике ей приходится уходить с работы, чтобы медицинская тайна не была раскрыта. И каждый раз Кирилл не знал, как он может помочь своей пациентке. Как же закон о сохранении врачебной тайны?

Врачебная тайна – многогранное этическое и юридическое понятие. Понятие врачебной тайны и условия ее разглашения закреплены в «Основах законодательства Российской Федерации об охране здоровья граждан». Каждый имеет право на неприкосновенность частной жизни, личную и семейную тайну, защиту своей чести и доброго имени. К личной тайне относятся сведения, характеризующие состояние здоровья гражданина, а также информация, доверенная пациентом врачу.

Кирилл всегда был в курсе статистики. Так, в 2012 году в России по программе суррогатного материнства родилось 294 ребенка. И из этого числа более половины генетических мам не нуждались в оформлении декретного отпуска, так как они были просто хорошо обеспечены. Программа «суррогатное материнство» действительно дорогая для генетических родителей. Стоимость ее обходится не менее чем в 1,5–2 миллиона рублей, а то и больше. В эту сумму, как правило, включены расходы на проведение цикла ЭКО, ежемесячные выплаты суррогатной матери, вынашивающей беременность, и, главное, денежное вознаграждение после родов. Такую роскошь могут себе позволить далеко не многие супружеские пары. Только очень обеспеченные. Еще 25 процентов – это частные предприниматели, им декретный отпуск оформлять не надо. Но оставшиеся 25 процентов – это те женщины, которые работают; обычно на престижной и высокооплачиваемой работе, и им декретный отпуск нужен даже не из-за денег, а только для того, чтобы не разглашать факт суррогатного материнства.

Такие примеры тоже бывали в практике Кирилла. Одной его пациентке, которая работала в крупной компании и получала достаточные деньги, пришлось уволиться, чтобы никто не задавал ей вопросов по поводу родов и детей. Никакие обращения в Минздрав тогда не помогли, там стояли насмерть: «Нельзя! Вы-де не рожали!»

Абсурд! И все это из-за 100 случаев в год по программе суррогатного материнства, когда женщине был нужен декретный отпуск. Да разве деньги были тогда нужны этим мамам?! Им нужно было спокойствие и счастье для своих малышей. И соблюдение ЗАКОНА о врачебной тайне.

И все равно Кириллу Кольцову было очень обидно слышать «дети из пробирки», как шепот из-за угла. О таких родах нужно было говорить с гордостью, а не скрывать правду. Родители детей, зачатых подобным способом, практически герои. Не говоря о материальной стороне дела. Многие пары копят, отказывают себе во всем, чтобы сделать хотя бы попытку. А потом начинаются долгие и болезненные процедуры. Гормоны, лекарства, постоянные приемы у врачей. И нужны силы, чтобы выдержать неудачу, если таковая случится. И не сдаваться.

Для Кирилла клиника была его жизнью. Может быть, даже стала ему женой, самой реальной, самой необходимой. По той самой народной мудрости и его классификации – второй, той, которая «от людей». И ничего дьявольского в его работе не было, в это он верил свято. На том стоял. А Инга? Кем же в этой цепочке была Инга? Кто теперь разберет. Сколько лет прошло…

3

– Глеб, подожди, ты мне так ничего и не ответил. – Инга стояла, опершись о дверной косяк и в упор смотрела на мужа. Она еще раз отметила, как хорошо выглядит муж для своего возраста. Поджарый, стройный. Ей фигуру сохранить не удалось.

– Ну почему именно эта клиника, объясни ты мне?! Сколько клиник занимается в Москве ЭКО? И потом, ты же верила своему врачу в Питере? И в последний раз все было нормально!

– Нормально? Ты называешь это нормальным? – Инга с удивлением смотрела на мужа.

– Хорошо-хорошо, я не это имел в виду. Я хотел сказать, что врач тебя устраивал, ты ей поверила, мы приняли решение. Инга, я не готов к разговору. Это твои эмоции, и это слишком серьезно. Давай поговорим вечером.

– Глеб, а чего тянуть до вечера, я уже записала нас на прием, – Инга говорила спокойно, но очень решительно. Все так же стоя у дверного косяка, напряженно выпрямив спину. Именно по этой прямой спине Глеб понял, что жену отговаривать бесполезно. Таких аргументов просто не найти.

Мужчина в сердцах швырнул портфель на пол и, с шумом отодвинув стул, сел, глядя прямо перед собой.

– Туда я идти не хочу. Ты поняла? В любую другую клинику, но только не туда.

– Ты взрослый человек, прошло столько лет.

– Да сколько бы ни прошло. Он остался тем же! Ты разве не поняла? Какой был, такой и есть! Самоуверенный тип! Ему совершенно наплевать на других. Думает только о себе! Он чуть жизнь тебе не сломал!

– Глеб…

– Что Глеб? Он как никто знал, что ты тогда была еще очень слаба, и вообще! Так врач не поступает! Он не может использовать служебное положение в личных целях!

– А как он использовал?

– Ты сама все прекрасно знаешь.

– Я знаю, что мне 43 года! И это единственная клиника в Москве, где такой высокий процент беременностей! И где заботятся о женщине! Особенно о возрастной! Я все подробно узнала. Именно там есть отделение позднего репродуктивного возраста.

– То есть ты все уже узнала.

– Да, и уверяю тебя, дело не в Кольцове и не в том, что мы так неожиданно встретились. Это ни при чем. Я даже не знала, что он переехал в Москву. И что клиникой руководит.

– Инга, мне нужен МОЙ ребенок, понимаешь, мой! Ты же сама все знаешь! Наверняка встанет вопрос о доноре. Я к этому не готов, прости.

– И мне нужен твой ребенок. Наш ребенок. У нас еще есть шанс! Возможно, последний. Дай нам еще одну попытку!

Какое-то время Глеб молча сидел на стуле, опустив руки и глядя в пол, затем, не ответив, взял портфель и вышел из квартиры, хлопнув дверью.

Практически одновременно с уходом мужа зазвонил телефон.

– Да, подтверждаю. На среду, к двенадцати часам. Лично к Кольцову. Вы уверены, что нас примет именно он? Хорошо-хорошо. Да, первичная консультация. Нам обязательно быть с мужем? Может, сначала одной? Спасибо! Я так и сделаю.

Инга повесила трубку и принялась разбирать вещи для стирки. Черное от белого, белое от цветного. Это хорошо, что она сначала поедет одна. Осмотрится, все прикинет. Носки отдельно, бюстгальтеры в мешок. Или все же поехать вдвоем? Рубашки Глеба – в отдельную кучу, нужно застирать воротнички. Нет, лучше одной. Обязательно нужно почувствовать атмосферу клиники, посмотреть, что за врачи, это очень важно: поверить – довериться. И что скажет внутренний голос. Может, и вообще им туда вместе идти не захочется. Скатерть с винными пятнами. Это тоже в сторону. Про то, что не понравится, думать не хотелось, почему-то была уверена: обязательно все сложится хорошо. Инга продолжала разбирать белье, пытаясь сосредоточиться на домашних хлопотах. Ей сегодня не обязательно было идти на работу, и нужно было себя чем-то занять.

Домашние дела всегда для женщины найдутся. Инга любила свой дом, любила наводить блеск, поддерживать чистоту. Уютная трехкомнатная квартира за долгие годы проживания здесь не превратилась в склад вещей. Хотя могла бы. С их-то любовью к путешествиям, постоянным копаниям на блошиных рынках. Инга умела создавать уют при минимальном количестве предметов.

Квартира Инги – ее капитал, ее радость и предмет зависти многих друзей и недругов. Шутка ли, Брюсов переулок. Когда она выходила из вагона метро на центральной станции, попутчики бросали деловито: «На переход?» – «Нет, я тут живу». – «А что, здесь можно жить?» – «Ну вот я же живу!» И тут же следовал недоуменный взгляд, и поджатые губы говорили о том, что она переходила в какую-то другую категорию, ее отсекали от обычных людей, выделяли, и это неприятно ранило.

Квартира досталась ей от бабушки, коренной москвички. Бабушка вышла замуж в московскую коммуналку. Семья мужа занимала в квартире просторную комнату с двумя окнами. Уже тогда комнату делили красивой шторой на два угла. Молодая девушка сразу же прижилась в большой и дружной семье. В одной комнате мирно уживались три поколения Соколовых: родители жениха, его дедушка с бабушкой, железная кровать которых стояла за огромным двустворчатым шкафом, и сам жених. Тут родился и маленький Миша – папа Инги. Как любила рассказывать бабуля, жили дружно, ее не обижали, Мишу боготворили. Сосед был всего один – Лешка-пьяница, больной туберкулезом. Когда его выслали за 101-й километр, семье досталась вся квартира.

Дом с историей, как, собственно, и весь Брюсов переулок. Но этот – совершенно особенный. Именно в этом доме жила Галина Бениславская, одна из возлюбленных Есенина. Бабуля гордилась и домом, и своей принадлежностью к московской истории, а уж Есенина считала чуть ли не родственником. Историю его любви с Бениславской знала назубок, Инге порой казалось, что бабуля уже не помнит, что было в действительности, а что прочитано в книгах, но какая разница? История для того и существует, чтобы ее переиначивать, а в данном случае немного романтизировать и приукрашивать.

Впервые Бениславская увидела Есенина 19 сентября 1920 года на вечере в Политехническом музее, на котором поэт читал свои стихи:

Плюйся, ветер, охапками листьев, —

Я такой же, как ты, хулиган.

Любовь вспыхнула мгновенно, и какое- то время Есенин даже жил у Бениславской в многолюдной коммуналке в Брюсовом переулке. Она активно занималась его литературными делами: вела переговоры с редакциями, заключала с ними договоры на издания. А Есенин оставался Есениным: влюбчивым, безалаберным; он то уходил, то возвращался. Сначала к Айседоре Дункан, затем к Софье Толстой. Кто теперь ответит на вопрос: любил ли он Галину Бениславскую? Может, да, а может, и нет. Но одно доподлинно известно: сама Бениславская не могла жить без «своего солнца». И спустя 11 месяцев после гибели Есенина застрелилась на его могиле, оставив записку: «В этой могиле для меня все самое дорогое…»

Въехав в квартиру в Брюсовом, Инга сначала испытывала чувство вины. Как будто она вытеснила бабулю из жизни, заняла ее место. При этом, если уж начистоту, она не очень любила мать своего отца, отношения у них были напряженные, бабуля обвиняла Ингину мать в раннем уходе отца из жизни. И слушать ничего не желала ни про тяжелый характер сына, ни про его сильное пристрастие к алкогольным напиткам. При жизни отца они общались мало, и то, что бабушка завещала квартиру ей, стало и для Инги, и для Ксении Рудольфовны абсолютной неожиданностью.

Инга не сразу решилась на ремонт, словно боялась прикоснуться к истории дома, к месту. И только после появления в ее жизни Глеба они потихоньку квартиру перепланировали и отремонтировали. Из большой комнаты сделали две: спальню и кабинет (понятное дело, впоследствии он должен был стать детской), из бывшей кладовки в коридоре получились приличная гардеробная и примыкающий к ней гостевой туалет. Глубокие стенные шкафы послужили основой для библиотеки. И как итог: просторные комнаты, минимум шкафов, высокие потолки, распашные двери и все окна – в тихий московский дворик. Можно сказать – в кирпичный колодец, а можно – в тенистый и спокойный московский сад, где сирень и липа расточали свой неповторимый аромат. Инга всегда удивлялась, начиная убирать квартиру – вот ведь самый центр, а пыли нет.

Сначала ей хотелось в интерьере больше Прованса, любовь к Франции и всему французскому проявлялась даже при выборе обоев. Но потом все же она склонилась к стилю городской неоклассики. Из элементов французского стиля оставался паркет елочкой. Глеб пытался склонить жену к полной замене пола на модные доски, но Инга стояла на своем. Паркет с его щелями и выбоинами был ей дорог как память. Да и нечто французское в этом тоже сквозило. Во всех любимых французских кинолентах полы именно такие. И двери! Высокие, до потолка. Двери были отреставрированы старые.

Есть люди, которые любят переезжать с места на место. Инга, напротив, была человеком привычек. Она сильно привязывалась к месту. Быть бы ей кошкой, родись она животным: место для нее всегда было важнее окружения. И это место ей не хотелось переделывать раз за разом. И значит, сделанное должно устраивать многие годы. Выходит, неоклассика: универсальное сочетание респектабельности, благородства, возвышенной утонченности и прагматичности с классическими традициями на современный лад. Тут можно проявить гибкость, но основная линия всегда остается четкой.

Как оставить вот это ровное настроение, не сбиться с него? Это нелегко, женщина знала об этом и тем не менее старалась дышать поглубже и сохранять позитивный настрой. Хорошо тем, кто занимается йогой. Инга пыталась время от времени, но ей не хватало терпения. Упражнение, которое ей давалось труднее всего, – это убрать всякие мысли из головы и ни о чем не думать. Как же: не думать? Вот она уже думает о том, что ничего не думает. Сегодня она как никогда старалась расслабиться и выкинуть все мысли из головы.

Инга запустила стиральную машину и решила еще снять с окон шторы. Пришло время химчистки. Еще раз порадовалась, что у них нет тюлевых занавесок. Это прихоть Глеба, ему мешали занавешенные окна, и она в какой-то момент с ним согласилась, пусть будет так. Зато ничего не мешает виду из окон, больше простора. Шум листвы, дворник шуршит метлой, жизнь идет своим чередом. Просто жизнь. Размеренная и будничная.

Женщина достала стремянку из кладовки и аккуратно забралась на самый верх. Нужно быть осторожной. Впереди есть цель, наконец-то опять есть цель. Она не хотела думать о том, что ее ждет, она не строила планов и старалась ни на что особо не надеяться. Столько уже этих планов было выстроено, и столько пустых ожиданий пережито. Она не позволит себе впадать в депрессию, устраивать истерики, она просто отнесется к этой попытке как к очередному проекту, который нужно выполнить. Потратить на это деньги, силы, время. Это нормально. Влезаешь в какое-нибудь дело и сразу перестаешь спать ночами, нервничаешь, планируешь. Не знаешь, с какой стороны подойти. Сколько ресурсов на все это потребуется. Так и здесь. Что, собственно, нового? Она обязательно еще раз все пройдет, все выдержит, а в конце… Нет, невозможно не думать, невозможно не надеяться.

Инга поняла, что со шторами сегодня ничего не выйдет, слезы начали застилать глаза. Она постаралась как можно аккуратнее спуститься, дрожащими руками хватаясь за тяжелые портьерные ткани на ярких чехлах, села на пол и заревела белугой. Это не просто проект. Это – вся ее жизнь, именно то, ради чего стоит жить. То, о чем она запретила себе думать.

Она тогда решилась на ЭКО. Толчком послужил тот самый южный роман, прямо-таки настойчивые рекомендации доктора. И как результат – несколько неудач. Если быть точной, три. Особенно тяжелой была последняя.

Врач из Петербурга вынесла приговор: «Невозможно. Говорю тебе как специалист. Прекрати тратить деньги и убивать здоровье». Страшные слова для женщины. Да, про здоровье – это отдельная тема: и про самочувствие, и про боли, и про то, что никому еще и не покажи, что с тобой происходит. Цены на препараты и услуги врача тоже были немаленькими. Да еще и какое-то странное стечение обстоятельств в том, что им посоветовали клинику в Петербурге. Московским врачам уже веры не было, про Питер же рассказывали, мол, там специалисты какие-то особенные. Обязательно помогут. И начались эти ночные поезда. Туда-обратно. С вокзала несемся в клинику, очереди, анализы, переговоры с врачами, процедуры, а потом где-то нужно гулять до поезда в Москву.

– Это ж Питер, – удивлялись подруги. – Ну, в музей сходи!

Господи, какой музей. Когда хочется свернуться калачиком, где-нибудь залечь и никого не видеть и не слышать, и когда мысль только одна: «А вдруг опять неудача? И что тогда?» А вдруг, вот оно! Вдруг все получится?! И такое счастье разливается по всему телу! И начинаешь рисовать себе, кто и как, и придумывать имена, и покупать одежду, пусть мысленно, и мечтать, как будешь ходить в зоопарк и обязательно на «Щелкунчика». Интересно, у мужчин так же?

Это был очень тяжелый период, мучительный и физически, и морально. Потому что именно в тот раз она верила как никогда, замечталась аж до того, как она будет аплодировать из зала сыну-режиссеру, который получает «Оскара» и произносит заученную речь. И, конечно же, в этой речи ее имя звучит первым. Это будет просто «мама». Не нужно называть имен и отчеств. «Господи, господи, ну дай мне услышать это «мама» хоть когда-нибудь».

Она очень тяжело выходила из той неудачи, погрузилась в накатившую депрессию с головой на долгий период. Перестала общаться с друзьями, практически не выходила из дома, потеряла ко всему происходящему всякий интерес.

– Точка, – сказал тогда Глеб. – Пережили, перепробовали, идем дальше. Тебе 40, мне 46. Значит, не угодно Богу.

Так сказал Глеб, который никогда не верил ни в черта, ни в дьявола, ни в самого всевышнего. «Все в наших руках» – это всегда было его любимой присказкой, и вдруг…

Инга с испугом смотрела на него:

– Нас за что-то наказывают?

– Мы не знаем. Может быть, нас от чего-то оберегают или, наоборот, поощряют. Мы ничего не знаем. Давай жить здесь и сейчас. Не гадать и не мечтать. Мы есть друг у друга. Это важно. Мы есть друг у друга больше десяти лет. Это очень много. Мы умеем жить вдвоем, мы умеем жить друг для друга, наш быт полностью устроен. Давай решим, что это очень хорошо.

Инга опять чуть не разразилась слезами:

– А могло бы…

– Не могло бы, – жестко остановил ее муж. – Все. Не могло бы. И не будет никогда. Есть ты, есть я. И мне очень нравится такая жизнь. – Последние слова он сказал медленно и громко, нарочито растягивая их, как будто гипнотизируя жену, вводя ее в транс. – Только ты и я. Нам хорошо вместе.

Инга потом долго повторяла это как мантру. Сначала вытягивала губы трубочкой, на выдохе тянула, сколько возможно, не разжимая рта: «Омммм», – потом шепотом проговаривала: «Только ты и я. Нам хорошо вместе». Как жаль, что йога ей не давалась. И мантра эта совсем не убеждала, никак не верилось.

А если начистоту? Если ответить на этот вопрос самой себе? Действительно хорошо? Им действительно хорошо вместе? Наверное. Что же плохого. Вместе в отпуск, вместе в гости. Совпадают во вкусах и пристрастиях. Про страсть говорить не приходится, так ее и с самого начала не наблюдалось. Было ощущение защищенности, уверенность в завтрашнем дне, а по сегодняшней жизни это не просто хорошо, это роскошь!

У нее нормальный муж, прилично зарабатывает, обеспечивает жену, можно даже сказать, хорош собой. Так бывает, что мужчина расцветает к сорока. Длинная шея становится широкой и мускулистой, а не смешной, как у куренка. Куда-то прячутся чуть лопоухие уши, очки добавляют интеллигентности, легкая седина – мужественности. Глеб умел красиво носить пальто и шарфы. В какой-то момент сам себе придумал этот стиль. Пиджаки в мелкую клеточку, темные брюки и яркий шарф под борта. Ему исключительно шли водолазки, он знал толк в обуви. Инга отдавала себе отчет в том, что муж интереснее, чем она. Она за годы немного обрюзгла, несмотря на периодическую йогу и бесконечные диеты. Что делать, она и в молодости не отличалась особой стройностью, а с возрастом и вообще немного поплыла. Инга не любила себя. Завидовала женщинам, которые легко относились к своей полноте и умели создавать свой стиль. Навешивали на черный основной тон бусы из лент и крупных булыжников, обматывались платками, ярко красили губы. Шаровары вместо брюк, тюрбаны на головах. Инга все это видела на страницах журналов, но никогда не применяла к себе. Одевалась тщательно, но без особой изюминки. И хоть и мечтала о своем собственном стиле, никогда не решалась на эксперименты, считая, что нужно оставаться и в одежде сдержанной. На всякий случай. На какой? Сама себе на этот вопрос она ответить не могла. Как-то с интерьерами ей удавалось лучше справляться. Юбки-футляры, короткие пиджаки. Золотая цепочка, серьги с сапфирами. Правда, шейные платки от дизайнеров и сумки обязательно дорогие. Пусть это будет «Шанель». Господи, да у нее и пиджаки «Шанель». Только, кроме нее, это никому не известно, и они не делали ее ни красивее, ни увереннее в себе. Она для себя вывела следующую формулу – женщина должна быть ухоженной. Маникюр, прическа, естественно, косметолог посещался регулярно. А все остальное? Это именно остальное.

Инга никогда не понимала, а видит ли ее ухоженность Глеб? Как он относится к ее внешности или, допустим, к своей внешности? Они никогда не говорили на эту тему. И она немного комплексовала. И вот это: «Нам хорошо вместе», на какое-то время добавило ей уверенности в себе. Это было важно. Тем более если им предстоит пройти путь только вдвоем. «Только Ты и Я».

4

И все-таки, что было первично? Инга хотела стать матерью или она боялась потерять мужа? Боялась, что этот ребенок родится в какой-то другой семье, у другой женщины, и тогда это его «Ты и Я» исчезнет в один миг?

Да, и этого боялась. Но это было вторично. Она все бы отдала, чтобы стать матерью. И Глеба бы отдала? Она не противопоставляла. Никогда. Зачем? Их отношения давно уже переросли в статус хорошей, крепкой дружбы. Да и по первости особенной страсти не было.

Инга не могла бы сказать, чтобы когда-то умирала от любви к своему мужу. Просто так случилось, совпало, так карта легла. Можно еще много дать подходящих определений. Только не по безумной любви или по книжной всепоглощающей страсти. Практически брак по расчету. Или по случаю предложения со стороны жениха. 28 лет – это для девушки уже возраст. В любом случае все подруги уже замуж повыскакивали, посматривали на Ингу снисходительно, что настроения не добавляло.

Почему Инга вышла замуж так поздно? А если честно, то и не предлагали. Небольшого роста, широкоскулая, крепко сбитая, Инга не отличалась яркой внешностью. Можно сказать про такую – славная, приятная, но точно не модель и не кинозвезда. То, что вдумчивая, интересный рассказчик, глубокий человек – на лбу не написано. Да и кому сегодня интересно про рассказчика? Мало кто друг друга слушает, все норовят сами рассказывать.

Их познакомили друзья. Ее пристраивали уже давно, а она и не сопротивлялась. То тут, то там, то в одних гостях, то в других, вдруг вместе с ней приглашался совершенно невзначай какой-нибудь одинокий мужчина. Инга относилась к этому факту спокойно. Как и к тому, что дальше провожания такие знакомства не заходили. Глеб тогда взял ее телефон. А потом позвонил на следующий же вечер с предложением встретиться. Звонок мужчины оказался для Инги полной неожиданностью, вчерашние проводы никакого продолжения не предвещали, и она тут же набрала телефон подруги:

– Галь, а что это за типчик, к которому вы меня пристраиваете в этот раз?

– И почему сразу типчик?

– Ну не типчик. Мужик как мужик. Ты давай короче, он кто?

– Тут такое дело, я сама не очень в курсе, кто он. Командированный. А что, понравился тебе?

– Что значит командированный? То есть он не москвич, что ли?

– Да, он из Челябинска. К Сашке на завод в командировку приехал. Поужинать зашли, вот я тебе и позвонила, чтобы вроде как компания создалась.

– А почему не предупредила?

– Слушай, сколько раз я тебя предупреждала, и что?

– И то верно…

– Так он тебе понравился? Подожди, сейчас все выясню. – И Галка громко крикнула мужу: – Саш, что это за мужик? Да который вчера у нас был? Глеб? Он хоть неженатый? Женатый?! Так ты чего вчера молчал? Я зачем Ингу звала?!

– Дураки вы оба, – прошипела Инга в трубку.

И тем не менее на свидание с Глебом пошла. Ей даже нравилась эта ситуация. Не нужно из себя что-то изображать. Все точки расставлены. Человек пригласил ее в театр. Сходим. Почему нет? И спектакль аншлаговый – не попасть. И где только билеты купил? Таганка. «Мастер и Маргарита», мечта всей жизни! От такого не отказываются. В главных ролях Смехов, Шацкая.

Глеб ждал ее у театра с милой и приветливой улыбкой. Немного провинциальный, сразу видно, что не москвич, в плаще и в шляпе. И к чему эта шляпа? Разве на улице холодно? А если у него голова мерзнет, можно найти модную кепку. И ботинки на толстой подошве совершенно не подходили ни к неплохому импортному костюму, ни к галстуку, в общем достаточно симпатичному. «Да, видно, той жене совершенно все равно, как одет муж», – пронеслось у Инги в голове.

– Еще успеем в буфет. Я бы, честно говоря, перекусил, знаете, я же здесь в командировке, ухаживать за мной некому.

– Конечно, пойдемте, – бодро продолжила Инга. – А дома за вами кто ухаживает? – девушка решила особо не стесняться и задать все вопросы сразу и прямо.

– Жена, – так же прямо, ничуть не смутившись, ответил мужчина.

Вот это да. То есть он просто увидел одинокую девушку. А тут билеты подвернулись. Почему бы не предложить сходить вместе? Не с Сашкой же идти, в конце концов. У него есть Галя. А у Инги никого нет, она вполне может сходить в театр, даже вот так вот, заранее не предупреждая. День в день. То есть он, видимо, сразу определил, что нет у нее ни мужа, ни ухажера. Позови – она сразу и пойдет. А она и пошла. Ну и ладно. И что? Инга решила не расстраиваться по этому поводу. Подумаешь! Спектакль им предстоял грандиозный. Нужно сейчас этого бедного командированного покормить, чтобы в животе не урчало, и погрузиться в атмосферу Таганки. А там пожмем друг другу руки и скажем спасибо за доставленное удовольствие!

Спектакль оглушил сразу, с первой реплики печального Иешуа Га-Ноцри в рваной холстине, фантастически бравурного Азазелло и шарманистого Бегемота. Бал с абсолютно голой Маргаритой. «Мы в восхищении!»

Вот это театр! Восторг, а не театр! Инга сама готова была постоянно вскакивать и кричать: «Мы в восхищении!»

Стая ворон (неужели живые?!). Или это просто зал осветили прожекторы, и птицы стонали в записи; тетки в нижнем белье времен «прощай, молодость», с папиросками расхаживающие по сцене; и Понтий Пилат, совесть народная:

– И почему так болит голова?

– Тебе это только кажется, добрый человек, – спокойный голос Иешуа.

– Почему ты называешь меня добрым?

Инга погружалась в действо, хваталась за локоть Глеба, громко охала, а после спектакля хлопала так, что отбила себе все ладошки и первый раз в жизни кричала «браво!».

Нет, Инга не могла отпустить вот так просто Глеба после этого представления. Есть такие фильмы, спектакли, после которых выходишь и чувствуешь человека, который сидел рядом с тобой, своим родственником. Только что пережили что-то такое, что сблизило, перевернуло все привычное, как будто краски мира изменились. И нужно обсудить и еще раз вспомнить, проговорить. Ведь он тоже слышал, видел. И никто другой сейчас не поймет, а потом все забудется, поэтому обсуждать нужно сейчас, немедленно. Они ходили по району Замоскворечья, дошли до Лаврушинского переулка, тема театра незаметно перешла в музейную. Им было хорошо вдвоем. С Глебом было легко и очень просто.

– Булгаков – твой любимый писатель?

– Я бы так не сказала. Я больше Чехова люблю. И Горького.

– Ого! Какой размах!

– Так я иняз закончила. Так что кое-что в литературе понимаю. И во французской тоже.

Они долго гуляли, а потом Инга просто предложила:

– А пойдемте ко мне. У меня есть котлеты и макароны.

Квартира в Брюсовом переулке мужчину впечатлила, хотя некоторое запустение он отметил.

– Здесь жил пожилой человек?

Инге стало неловко, и она тут же увидела знакомую с детства обстановку словно другими глазами.

– Да, это квартира моей бабушки, я недавно переехала, – и почему-то твердо добавила: – Но это воспоминания моего детства, и пока что-то менять здесь я не готова.

Глеб пожал плечами:

– Я просто так спросил, интересно же, квартира в центре.

А потом съел и котлеты с макаронами, и чаю с вареньем напился, и спать остался. Без особых объяснений с его стороны и вопросов с ее.

А утром ушел на работу, чтобы оттуда уехать в свой Челябинск. Иногда звонил. Она ждала. Еще больше стала нервничать и ждать звонков, когда поняла, что беременна. А мужчина вдруг пропал. И она не знала, что делать, время «ч» наступало, нужно было принимать решение. И она его приняла. Молодая женщина не смогла взять на себя ответственность. Никто не знал. Маме сказать боялась. Подруг таких, чтобы совсем задушевные, не было. Инга была одиночкой. У Галки, единственной, с кем девушка была более или менее откровенной, была своя жизнь. И потом, Инга обиделась тогда за «командированного». Даже про поход в театр не стала рассказывать, а уж про ночь, проведенную вместе, тем более. Она металась со своим кошмаром одна. Про ребенка не думала. Думала о том, как жить дальше, как людям в глаза смотреть.

Хотя окажись на месте толстой неопрятной врачихи другая, может быть, все было бы по-другому.

– Замужем? Нет? Надеюсь, рожать не собираешься?

Врачиха с усмешкой смотрела поверх очков.

– Я не знаю, – неуверенно проговорила Инга. – Возраст…

– Вот именно, возраст. Чего раньше-то тянула? Рожать-то уж пора, тут к гадалке не ходи. А на личной жизни можешь ставить жирный крест. Никому чужой ребенок не нужен. Помогать есть кому?

– Только мама, но она не очень здорова. То есть… – Инга запнулась. О чем она? О том, что мама в данный момент болеет гриппом? При чем здесь это?!

– Вот то-то, мать в гроб вогнать хочешь? С такой-то новостью. Незаконнорожденного в подоле принесла. Отца хоть знаешь?

– Конечно. – Инга покраснела до корней волос. Что это за врачиха такая? Почему она ее тут унижает? И почему Инга сидит и слушает? Нужно встать и уйти! Вот только куда?

– А он-то знает?

– Нет, – твердо ответила Инга.

– Ну и че тут думать?

Инга закусила губу и решила не думать. И не сомневаться. Она действительно сошла с ума, как можно было пустить в свою жизнь совершенно незнакомого человека? Спектакль им, видите ли, понравился один и тот же. Точно не повод рожать ребенка.

Глеб приехал через полгода после аборта. С чемоданом и словами: «Меня берут на работу. Я хочу жить с тобой, если ты не против, конечно. Но в принципе мне дают общежитие, так что как хочешь. – И немного помолчав: – Да, и развод я оформил».

А она не знала, чего хотела. Что-то внутри уже оборвалось. Она пожала плачами:

– Чего ж, живи, а там будет видно.

Она никогда не рассказывала ему про тот аборт и ни разу не смогла ответить правду на унизительные вопросы докторов:

– Сколько родов? Сколько абортов? Точно ни одного? Не врете?

5

И они начали строить с Глебом совместную жизнь. На каком-то недопонимании, недосказанности. Ей уже исполнилось двадцать девять, ему тридцать пять, у него за плечами развод и восьмилетний сын. Глеб не распространялся, что там произошло, но Инга понимала: не она причина развода. Тогда кто? Или что? Как выяснилось впоследствии – «кто». Бывшая жена Глеба Ира нашла другого. Так называемый служебный роман. Забрала мальчика и ушла. Глеб переехал в Москву, откликнувшись на поступившее предложение работы скорее от отчаяния; он не мог больше видеть счастливое лицо жены. Инга к этому переезду не имела никакого отношения. Ему в то время нужно было где-то прислонить голову. Плечо Инги оказалось ближайшим.

Если бы она тогда рассказала про ребенка, он бы, наверное, даже ничего не понял. Какой ребенок? Откуда? Слишком свежа была рана. Слишком много было эмоций. Он даже путался поначалу, называя Ингу Ирой. Инга решила не обращать внимания. В ее жизни появился мужчина. Приятный. Интеллигентный, образованный, начитанный. Вон в Москву работать пригласили. Прямо скажем, близкий ей и по духу, и по уровню. Все-таки по образованию Инга была переводчиком, выученная на несметных томах наших и зарубежных классиков, а Глеб не уступал ей в начитанности. Подумаешь, не влюблен до беспамятства. Она ему интересна, девушка это чувствовала. И Инга решила, что будет с ним счастлива. Многое сегодня зависит от нее. И все в ее руках. У него не сложилось, но он готов к новым отношениям. На Ингу действительно смотрит с большой симпатией и благодарностью. Эти глаза, периодически наполняющиеся слезами. В них столько боли, столько всего пережитого. Она может отогреть. И тот ребенок, наверное, был бы некстати, преждевременным. Сначала нужно выходить Глеба, а потом уже они родят и собственного ребенка. Обязательно. Все у них получится. А шляпу выкинем. Не проблема.

Только все это Инга поняла уже потом. Когда они притерлись, когда стало окончательно ясно, что Глеб появился в ее жизни не случайно. Это ее человек, она нужна ему, а он нужен ей. И все, что было раньше, размазалось, расплылось.

Сколько сил положила Инга на то, чтобы выходить, поднять из руин взрослого мужчину, сколько выслушала рассказов, сколько он вывалил на ее голову обид на бывшую жену. Лечила, выхаживала, поднимала. Не думая о себе. И Глеб привык, что он первый, он единственный. Он и его Игорек, к которому постоянно летал, говорил с мальчишкой по телефону, потом подробно пересказывал Инге. Она все принимала, пропускала через сердце, и уже закрадывались сомнения: а что же с их собственными детьми? Почему беременность не наступает? Уже пора. Давно пора. Прошло три года, как они вместе. Это уже что-то значит? Или нужно вспомнить слова бабушки: придет и твое время?

Доктора разводили руками: «Подождите», но Инга уже начала нервничать. Что не так? Почему?

Так бывает, если что-то тебя гложет: ответы сами собой находятся в совершенно неожиданных местах – в разговоре с подругой, в книжке, в кинофильме, сюжет которого, казалось бы, совершенно о другом. И Инга вчитывалась, прислушивалась, присматривалась и уж, конечно, пролистывала журнал «Здоровье», который выписывала мама.

– Ксения Рудольфовна, что вы этот бред читаете? Если у вас что болит, то сходите в поликлинику. Что вы верите всяким целителям?

– Ну, во-первых, Глеб, это научный журнал. При чем здесь целители? Здесь как раз все про новые методы. Очень даже просветляет! Тут ты как раз не прав. Это в какой же нашей поликлинике кто такие методы использует? Вот по первому каналу ты только послушай, что говорят.

– Ну-ка, ну-ка?

– Говорят, если у тебя что болит, то сходи, нарви подорожников и одуванчиков. Одуванчики свари, подорожник к ранке приложи. Совсем нас за дураков держат. Смотреть противно!

– Так вы не смотрите.

– Так привыкла. Вроде как к распорядку дня относится. Эх, что вам объяснять, все равно не поймете.

В принципе, отношения у тещи с зятем складывались практически приятельские. Инга не чувствовала, что вешает на своего мужа дополнительную ответственность. Одна мама на них обоих – это немного. И Ксения Рудольфовна особых хлопот не доставляла. Она действительно была немного зациклена на себе, на своем здоровье. Судя по всему, и суп из одуванчиков варила тоже. Ну а кому это мешало? Тем более что жила теща отдельно, встречались по праздникам, пару раз в месяц забегали на воскресный обед. Заодно выслушивали лекцию о здоровом питании. Глеб слушал ворчание пожилой женщины снисходительно, больше даже кипятилась Инга.

– Мама, не начинай!

– А что такого? В очередном номере, кстати, для тебя есть статья полезная.

Мама переживала за дочь, она вместе с новой семьей ждала этого ребенка. Мыслями своими не делилась, вопросов не задавала, но тайком вздыхала. Как-то так у нас принято. Ребенок должен родиться через год, в противном случае начинаются недоумение, перешептывания.

Инга сразу поняла, что имеет в виду мама. Глебу нужно было позвонить по работе, Ксения Рудольфовна ушла на кухню мыть тарелки, а Инга взяла в руки журнал. Она быстро пролистывала страницы, морщась от кислого яблока, пока в глаза не бросился яркий заголовок «Немного о бесплодии», научный доклад одного доктора из маленького южного городка. Пробежалась глазами и поняла, что хочет вникнуть в эту работу. Тем более написан доклад был человеческим и понятным языком.

– Мама, я возьму этот журнал? – бросила при прощании как бы между прочим.

– Бери, собственно, для тебя и приготовила. – Ксения Рудольфовна, как всегда, поцеловала детей на прощание и выдала шарлотку к ужину.

Инга открыла журнал уже поздно вечером, Глеб лег спать, а она включила торшер, забралась в кресло с ногами, заварила себе липового чаю и начала читать. Внимательно, периодически перечитывая фразу дважды, вникая и подчеркивая то, что запомнилось или не совсем понятно. И думая, какой хороший доктор. Такой Айболит, который помогает. Добрый доктор Айболит. И где же та Африка? Вот бы туда попасть.

Инга читала статью внимательно, не пропуская медицинских терминов и случаев из практики. И фамилию автора запомнила.

Кирилл Кольцов. Женщина пыталась разобраться, найти ответы на свои вопросы. Она многого не поняла, но ясно было одно. Бесплодие – это про них с Глебом. Виноваты могут быть оба, то есть в ту самую злосчастную женскую консультацию нужно было бежать уже вчера. Но и сегодня еще не поздно. Да, и по врачам прошелся доктор Кольцов. И их вина может быть, не безгрешные, а главное, никто за тобой бегать не будет. Твои проблемы. Хочешь иметь детей – вперед. Это же надо так написать: «Выберите себе врача, в которого верите. И добивайте врача, за грудки его берите, но требуйте, чтобы он вел вас активно, – тогда будет эффект».

Доктор с Большой буквы. Почему им такой не встретился? А она? Она сама? Она что, кого-то когда хватала за грудки? Но та статья как-то ее встряхнула, Инга поняла, что шанс есть и все еще у них получится.

6

С момента их с Глебом знакомства прошло пятнадцать лет, и позади было много всякого и разного. И даже то ее короткое увлечение в курортном городке. Муж тогда напридумывал неизвестно чего. И он, и мама. А собственно, почему и нет? Этого следовало ожидать. Безумная любовь накрывает с головой и догоняет каждого. Хотя бы раз в жизни. Каждый человек имеет право. На частную жизнь, на отношения. На роман. Иногда на курортный роман. Например, с доктором в южном городке. Почему бы доктору не быть гинекологом? Ну кому бы взбрело в голову, что Кирилл через несколько лет обоснуется в Москве, станет успешным врачом, откроет свою клинику и будет заниматься бесплодием с прекрасными результатами? Просто светило какое-то! Пойди еще запишись! В очереди нужно постоять, чтобы к САМОМУ попасть.

Инга трудилась переводчиком при французском посольстве. На работу позвали, как говорится, по блату. После института распределилась в школу. В принципе она хотела попробовать себя в качестве учительницы. Школа, воспитание детей, каждодневное творчество, долг перед Родиной. Да, именно долг перед Родиной! Воспитать новое поколение детей: любящих классическую литературу, понимающих толк в красивых манерах и, конечно же, блестяще говорящих по-французски. Она мечтала о театральных постановках и совместных поездках в Прованс. Она умела зажечь в ребятах любовь к языку, на уроках они много разговаривали:

– Раньше все говорили по-французски!

– Это правда. Например, мать Ивана Сергеевича Тургенева писала только по-французски. По-русски писать практически не могла. Но вот ведь интересно, этот «французский» русских дворян практически был непонятен французам!

– Тоже уроки прогуливали?!

– Нет, в то время уроки прогулять было невозможно. Учитель сам приходил к ребенку, а то и жил с ним в одном доме. Вот только кто были эти учителя? Как правило, французские пленные. А это все сплошь крестьяне. Своему крестьянскому языку они детей и учили. И потом, если постоянно общаться друг с другом, а не с носителями языка, то язык приобретает другие формы, он не развивается, устаревает. Вот поэтому мы и смотрим с вами современные фильмы, слушаем песни, потому что нам нужен современный язык!

К сожалению, руководство школы никак Ингу не поддерживало.

– Вы опять ребят после уроков задержали! Родители жалуются! У детей репетиторы, секции всякие! Вы их только с толку сбиваете!

Инге жаль было бросать своих учеников, но она и завуча понимала: кому тут нужен ее французский?

После школы молодая женщина короткое время проработала в консалтинговой фирме, а потом ее нашел папа ее школьной ученицы и предложил работу в посольстве.

Работа в посольстве ей нравилась. В первую очередь нравилось то, что она постоянно говорит по-французски, причем с теми самыми носителями языка. И сами носители нравились. Нравилась их галантность, шарм, умение одеваться. Такая легкая небрежность и одновременно изысканность. Так что сначала восхищаемся, а потом уже копим силы на длительные переводы.

Переводчик – это как арбитр! Именно он утрясает, сглаживает, улаживает. То есть в первую очередь, конечно, переводит. Но не только. Настоящий переводчик должен уметь делать многое. Даже ее внешний облик – спокойные пиджаки, узкие юбки – был продиктован работой. Она всегда в тени. Не должна на себя обращать внимания. Всего лишь фон. И ее ценили, она об этом знала, на сложные переговоры всегда приглашали именно ее. Правда, высказывание советника: «Инга, ты нам приносишь удачу» – ее слегка обидело. Никто из сильных мира сего не понимал, что она им иногда ДЕЛАЛА эти переговоры. Выстраивала нить, где-то переводила не до конца, чувствуя, что сейчас разразится скандал, смягчала фразы шуткой. Профессия переводчика не проста. Тут и литератор, и психолог, и врач иногда. Удачу она приносит. Ну и возьми в руку амулет, и пусть Марина Львовна переводит, спотыкаясь и запинаясь. Но ничего тогда не ответила, мягко поблагодарила. Пусть думает, что так. И все равно, интересная работа. Работа с людьми, без нее не обойтись! Она занята была не каждый день, но случались и командировки, и затяжные долгоиграющие приемы.

А иногда наваливалось затишье, которое Инга не любила. Ну не все же время драить квартиру. Подруги ушли в прошлое, иногда созванивались с Галкой. Но у той своя жизнь, свои проблемы. Сашка ушел в новую семью, и Инга устала слушать бесконечное нытье по поводу «этого подонка». Ну, подонок. Действительно. Она знала подругу. С ней точно можно жить. А молодых – их много, и всегда найдется еще моложе. Не по-мужски. Но сколько можно об этом? Сил никаких нет слушать.

– Давай в кино сходим. Новая комедия французская вышла.

– Да ну ее. Лучше просто в кафе.

В кафе Инга не хотела. Опять снова-здорово.

– Хорошо. Как-нибудь. Сейчас перевод подбросили. Перезвоню, когда закончу.

По мнению подруги, Инга жила роскошно. Муж – бизнесмен, отдыхают два раза в год, Инга постоянно где-то представительствует. Квартира в Брюсовом переулке с двумя сан- узлами. Действительно, зачем им два? Галка как-то раз прямо так и спросила: «А зачем вам два туалета?»

Инга не нашлась тогда что ответить. Она знала, что многих раздражает их квартира в самом центре Москвы, 800 метров от Кремля.

– Как можно жить практически на Красной площади? – вечный вопрос.

Да, здесь можно жить, а не просто приезжать в театр или погулять. И она жила, устроила себе здесь уютное семейное гнездышко, которое, с одной стороны, напоминало о бабушке, а с другой – показало ей, что у нее есть свой, полностью ею созданный уголок. Пятнадцать лет – это срок. За это время можно обжить любой уголок, обзавестись хозяйством, соседями, любимыми булочными и скверами. Инга не просто переехала в квартиру, она считала своими все параллельные переулки от Тверской до Большой Никитской и не знала, какой ей больше по сердцу. Газетный, Брюсов, Леонтьевский, Ермолаевский. У каждого было свое лицо, своя история, свои старожилы. И даже свои бомжи.

Она уже привыкла к комфорту. По большому счету никаких забот. Даже дети не ноют над душой. Чего еще желать?

И в голову не могло прийти Галке, как страдает Инга, как плачет в подушку, проснувшись среди ночи после очередного сна, где прижимала к груди маленький живой комочек. Никто не знал. И Глеб не знал. Старалась не думать, отметала. А тут вдруг все всколыхнулось, и так она поверила, что поняла: ее ничто не остановит.

Уже вечером, за ужином, проходившим в полном молчании, Глеб еще раз повторил попытку:

– Ну ты же веришь в приметы! Сама подумай, где ты с ним встретилась? На похоронах! И теперь ты решила лечиться именно у него?!

Инга не ответила. Муж выступил просто ради еще одной галочки, отмечающей очередную неудачу в ее жизни. Он-де говорил, он предупреждал. Завтра они пойдут к врачу, Глеб сделает все что нужно, будет самым обходительным и заботливым мужем. И поддержит ее в любой ситуации, она не сомневалась. У него остался всего один вечер для «побурчать». Она потихоньку улыбнулась, чтобы он не заметил.

Да, действительно на похоронах. И что? Главное не это. Главное – это та гадалка из их летнего итальянского путешествия. Ее пронзительный взгляд, сухие, скрюченные холоднющие руки и быстрая речь. Она сначала даже не сразу поняла, что та ей говорила, хотя прилично говорила по-итальянски. Все же второй язык после французского.

La ragazza. La ragazza picоla. Con tua facio. (Девочка. Маленькая девочка. С твоим лицом.)

7

Как страшно все-таки, когда нужно идти на похороны. Сначала страшно узнать, что умер человек, которого ты хорошо знал. Или даже просто знал, но он, этот человек, уже стал частью твоей истории. И ты ходил к нему в гости, и он к тебе ходил, и были совместные праздники и совместные дела. Потом страшно увидеть родственников этого человека. Все равно для тебя это лишь ужас, который уже случился, но не с тобой (а с тобой, конечно же, не случится). Почему мы все в этом уверены?! А с этими людьми – случилось. И родственникам умершего нужно будет смотреть в глаза, находить слова утешения. А как утешишь, когда для них это была мать или жена? Где найдут силы эти убитые горем люди? На этот самый тяжелый день, когда нужно держаться на глазах у всех? И все тебя будут рассматривать. А в людях есть не только сочувствие, но и любопытство.

Инга всегда боялась встречаться глазами с людьми, которые хоронят близких. Боялась увидеть их потерянными, раздавленными; боялась, вдруг они неправильно поймут ее взгляд, обращенный к ним. Боялась, что усмотрят в нем то самое неприятное и дешевое любопытство.

И самое страшное – увидеть того, кого хоронят. Такого раньше близкого и знакомого и уже совсем далекого, совсем не с нами.

В тот день они прощались с Верой. Как, почему? Почему она? Они только знали, что Вера заболела. А что, чем, почему? Степанов не говорил. Потом она слегла. Игорь Федорович практически перестал появляться, объясняя: «Веру оставить уже не могу, уход за женой должен быть постоянный». Сегодня у него трудный день. Как он его выдержит? Пока молодец, а вот и Миша. И тоже в выглаженном костюме, и тоже, как и папа, собранный до предела. Инга переводила взгляд с одного пришедшего на другого. Она многих знала по ежегодным дням рождения, которые широко отмечал Игорь Федорович. Понятное дело, врач-уролог.

Среди пришедших бросился в глаза постоянный тамада тех праздников. За глаза Инга называла его Путешественник. Рубашка, естественно, от «Burberry», но на сей раз черного цвета. Совершенно потерянная Верина подружка. Все женщины как будто разом постарели. Или это черная одежда? Видно, что не все нашли то, что подошло бы к случаю, и надели первое попавшееся из шкафа, лишь бы черного цвета. Не всем черное к лицу. Но, к сожалению, пришло уже то время, когда в своем гардеробе надо иметь что-то соответствующее этому скорбному ритуалу.

С Верой они познакомились на дне рождении Степанова. Глеб к тому времени уже открыл свой бизнес, оброс связями и нужными людьми. Общение, встречи, больше для дела, для пользы.

– И как вы только живете, – часто сокрушалась Ксения Рудольфовна. – Вот вроде в ресторан идете. Только зачем? Поесть? Потанцевать? Нет! Обсудить какой-то там проект. Заглянуть в глаза, почувствовать клиента, хлопнуть по рукам. Глеб, как там у тебя еще?

– Все совершенно верно вы запомнили, Ксения Рудольфовна. Причем как раз в этой последовательности. Сначала заглянуть в глаза, а если в тех глазах не почувствую подвоха, то хлопнуть по рукам. А танцевать там и некогда, и не с кем. Разве Инга танцует?

– Батюшки! Дочь! Он никогда не видел, как ты танцуешь? Да у нас все в семье всегда танцевали. Но лучше всех – Ингин папа. Он так вел в вальсе! Судя по всему, многих так и уводил куда-то. Эх…

– Вот видите, то есть то, что я не танцую, это плюс! – Глеб умело переводил разговор в шутку.

Инга не любила деловых встреч мужа, но понимала: так нужно. Действительно нужно. Мы не за границей живем, где все предписано протоколом, где все скрепляется договорами и контрактами. У нас – личный контакт. Верю – не верю. Друг – не друг. Вот ты мне друг! У тебя куплю! А он дурак! И пусть у него дешевле! Плевать!

Инге идти на тот день рождения совершенно не хотелось. Кто? Что?

– Глеб, ну просто как-то неловко. Мы же никого там не знаем. И почему вдруг Степанов нас пригласил? Не такие уж вы друзья.

– Ладно, Ингуша, что теперь говорить? Я уже пообещал. Давай долго засиживаться не будем. Подарим подарок, посидим для приличия часок – и уйдем.

Инга очень хорошо помнила тот праздник. Народ, несмотря на жуткий московский мороз, был в вечернем. Дамы в декольте, длинные платья в пол, мужчины в смокингах. Просто прием во французском посольстве. В других московских местах Инга такого пафоса не припоминала.

Молодая женщина сразу начала вжиматься в стену. Она в принципе никогда особо не наряжалась и тут не знала, как правильно выглядеть, поэтому выбрала обычное бордовое платье в горошек и нитку жемчуга. Даже туфли не удосужилась взять, правда, сапоги соответствовали и платью, и моменту. Неприятно, что Глеб был без пиджака. Обычные брюки, водолазка. Инга расстроилась и рассердилась на мужа. Ну как он мог не выяснить, что за мероприятие? Она чувствовала, что своим видом они расстроили гармонию вечерних туалетов. Их пара явно была не к месту. Народу – человек пятьдесят. Ресторан оказался элитным, интерьеры роскошные. И сразу бросилось в глаза, что они с Глебом в зале самые молодые. А главное, в зале ни одного знакомого человека, только Степанов.

Инга почему-то очень хорошо помнила тот свой вход в ресторанный зал. Минута полного молчания, напряженные взгляды жующих людей в ее сторону. «А вы вообще-то тут кто? Чего это вам здесь надо?» Видимо, все присутствующие на празднике встречались друг с другом часто; во всяком случае, кивали друг другу как добрые знакомые, а они с Глебом оказались тут чужаками.

Инга и в принципе по жизни не была выскочкой, а тут и вовсе забилась в угол. Они сели с краю и предприняли попытку познакомиться с соседями слева и справа, понять, почему простой врач-уролог закатил такой неприлично роскошный праздник по поводу своего дня рождения!

А вот потому и неприлично роскошный, потому что врач-уролог. Напротив сидит заместитель одного министра с женой, а соседи справа – заместитель другого министра с женой. И по очереди они вставали и кланялись Степанову в пояс. За то, что вылечил, за то, что дал возможность нормально жить. Причем кланялись сначала сами министры, потом их жены.

Люди за столом выпивали, становились более раскованными. Инга никогда не была на таких праздниках. На ее взгляд, такой шикарной могла быть только свадьба или юбилей, по крайней мере. Но просто день рождения? Как она поняла, Степанову в этот день исполнялось 52 года. Она оглядывалась по сторонам. А ведь здесь не одни министры и их заместители, здесь и старинные друзья, и коллеги по работе. А за столом разыгрывался целый спектакль. Кто есть кто, она сразу не сообразила, поэтому дала всем клички. Вот этот пусть будет Путешественник. Все время рассказывает, как на каких-то лодках в одиночку что-то там переплывал. И все тосты связывал с этим событием. Мол, если и Степанов когда-то где-то что-то переплывать соберется, он обязательно ему компанию составит. Вот ведь любят люди обещать то, чего никто и никогда у них не попросит. А так этот Путешественник очень даже прикинутый, в штормовке не пришел, весь от «Burberry»… И волосы у него седые, длинные, но видно, что только из парикмахерской.

Да… Это примерно как Галкин муж Саша рассказывает, что он какие-то там горные вершины покоряет. Никто же проверить не может, говори что хочешь! Ври не хочу. Вот и Путешественник этот. Вот интересно, он же вроде тост говорит? Ну и выступай про Степанова. Что все про себя-то? Но видно, так человек привык. И хочет что-нибудь сказать про другого, а получается все равно про себя, про подвиги.

Степанов начинает уже за него переживать и, чтобы не ставить человека в дурацкое положение, уже сам начинает рассказывать про него, про его подвиги. Путешественник только скромно кивает, все ему хлопают. Интересно, мы здесь вообще-то зачем собрались? Может, у кого-то день рождения? Хотя про Путешественника, конечно, интересно. А вдруг это все правда? И мужик, конечно, фактурный. Бабы все рты поразевали. Инга отметила тогда про себя, что она, между прочим, тоже.

Ну ладно, Путешественника славить перестали. Кто у нас на очереди? Ага. Парочка комсомольских работников. Они там со Степановым что-то поднимали в комсомольскую годину. Опять по традиции подробно рассказывают про себя. Хотя такое впечатление, что им так не кажется, им кажется, что они рассказывают про Степанова. Вот люди странные. Сначала говорит комсомольский муж. Ну вот, в процессе оказывается, что комсомольский лидер из них двоих – это на самом деле жена. А не скажешь, с виду такая маленькая, худенькая! А он – вообще генерал, но вроде в отставке, или каких-то секретных служб, или Инга что-то с налету не поняла. Людей новых много, сообрази-ка сразу.

После тоста комсомольских работников растерянность и замешательство ушли сами собой. Инга завела легкий разговор с женами замминистров, еда оказалась на редкость вкусной, народ в зале колоритный. Прав был Глеб. Правильно сделали, что пошли. Ему нужно для бизнеса, это ясно, но и Инге здесь уже нравилось! А то, что их наряды сегодня не соответствовали моменту, ну и ладно. Все равно она выглядела не хуже других. Может, у нее стиль такой?! Ее же никто никогда не видел. Может, Инга принципиально вечернее не носит!

Генерал с лидершей тем временем запели. Между прочим, очень даже здорово, да на два голоса, полза́ла уже вытирали глаза, полные слез умиления. Микрофон передали жене – комсомольскому работнику. Ну вот, пошли лозунги и партийные призывы. Нет, не только лозунги, теперь про любовь пошло. Интересно… но главное, не к мужу-генералу, а к Степанову. Инга улыбалась со своего места. Ну, чисто театр. А что же жена Степанова, Вера? Молодец, сидит, улыбается. Хотя а что ей делать-то? Не в драку же лезть. А лидерша-то, лидерша! Степанов всей двусмысленности ситуации не понимает, млеет, и все тут. Ну, мужики. Ну, только помани их. Что за люди! Хотя что он может сделать? Закричать: «Прекрати немедленно, это клевета, я всю жизнь любил и буду любить только свою жену, Верочку»?

Именно в тот день Инга впервые увидела Веру. Они как раз сидели напротив, и Вера своим поведением, реакцией на порой странноватые тосты вызывала истинное восхищение. Сидит, улыбается. Ведет себя очень достойно. И ненависти к лидерше на лице нет, и великой любви тоже. Очень нейтрально.

Инга любила рассматривать людей. Особенно когда видела их впервые. Угадывать характер, статус. Подмечала, складывала к себе в копилку. Наверное, она бы стала хорошим писателем. Может быть, и психологом, но психолог должен уметь высказываться, а вот этого Инга не любила, она была молчуньей. В Вере чувствовалась порода, такая коренная москвичка. Вовремя засмеяться, вовремя улыбнуться. Вовремя взять паузу. И тем суметь показать человеку, что, например, не очень-то и разделяешь его точку зрения. А еще Ингу восхищали крупные женщины, которые умели царственно нести себя. Не то что стесняться – одаривать других собой! Вера как раз была из таких. Очень высокая, и поскольку лет уже не двадцать, то не тростинка, но никак и не полная. Просто крупная. Как все высокие женщины, безусловно, немного стеснялась своего роста. Все-таки у нас к высоким женщинам отношение было не очень. Мужик-то всегда был мелковат. Поэтому осталась привычка немного сутулиться, но лицо у Веры очень красивое, и одета с огромным вкусом: все лучшее во внешности подчеркнуто вроде и нарядно, но не вычурно.

Инга любила в себе одно качество. Ей нравилось учиться. Всегда! Особенно если она видела что-то достойное. Всегда присматривалась, всегда брала на заметку. Умела восхититься, умела порадоваться. Вот только применить к себе лично получалось не всегда. Ну и ладно, может, когда-нибудь в будущем. Есть такое выражение – дорогая простота, вот это про Веру. И манера себя вести и общаться с гостями, даже постоянное курение ей очень шло. Красиво поднести ко рту зажженную сигарету – это умеет не каждая женщина. У Веры получалось. При этом она всегда была в тени мужа. Причем понятно, что она сама выбрала для себя такую роль. Ей так удобно и комфортно. И ей не надо организовывать праздник. Пусть говорят «путешественники» и «комсомольские работники». А она будет наблюдать. Небось, даже дома за эту «лидершу» мужу втык не сделает. Она выше этого. Она и в нем, и в себе уверена. Инга смотрела и восхищалась. Вот у кого нужно учиться. А она что? Ревновала Глеба к бывшей жене, которой никогда не видела. Хватило только записи в телефонной книжке «жена», чтобы она впала в депрессию на неделю. Глеб ее с трудом оттуда вытаскивал. И сын Глеба ее нервировал. Вот Веру, небось, никто не нервировал. Она так достойно и доброжелательно себя вела.

– А Вера кем работает? – напротив Инги за столом, как выяснилось, сидела Верина ближайшая подружка.

– Вера как Мишку родила, так никем уже 16 лет не работает. А вообще-то она стюардесса.

– Как это стюардесса?

– А что тут такого? На международных рейсах летала, в бизнес-классе старшей проводницей. Это, между прочим, я их со Степановым познакомила. А то он никак не мог ни к какому берегу пристать. И возраст уже поджимал. Да и Верочка тоже все никак приземлиться не могла. А тут все как-то срослось. А когда Мишка родился, Вере уже 33 было. Первый ребенок, очень тяжело ей достался. Какие уж тут полеты?! Да и она вся в Гошке и в сыне растворилась. Так что вот. Это на самом деле меня все благодарить должны!

На похоронах Ингу колотило нещадно. Страшно. И страшно было встретить тех же самых людей, которых она практически ежегодно наблюдала в праздничной обстановке. Тогда они только смеялись, хохмили, пели, танцевали. И вот они все сегодня здесь. Но как люди меняются. В состоянии праздника и горя… У всех в глазах растерянность… Всех не покидает мысль о нелепости этой ситуации. Боже, что они все здесь делают? Почему встречаются у морга? И где наряды, где украшения? Только цветы. Море цветов, в основном розы. Море роз. И только Степанов не выглядит потерянным, собранный до предела… Черный костюм, как всегда шикарный, белая рубашка. Он один был готов и провожал жену достойно.

После того первого дня рождения, совместного с этой разношерстной, но интересной компанией, их стали приглашать на праздник ежегодно. Видимо, они с Глебом прошли фейс-контроль. Почему-то Инга была уверена, что рулит здесь всем не Степанов, а может, даже один из замминистров. И люди, собравшиеся за праздничным столом, должны были быть приятны не только Степанову, но и соответствовать статусу приглашенных гостей. У Глеба бизнес развивался, Инга работала во французском посольстве. Позвать, стало быть, не стыдно, а, можно даже сказать, престижно. Гости для стола. Или для веселья? Они в веселье участвовали, и Инга уже замечала, что ей приятно видеть одних и тех же людей вот за этим столом каждый год. Один раз в год, заметим. Ну и ладно. Может, и не надо больше.

Инга наблюдала. И с удивлением отметила, что жены министров перестали меняться с возрастом. И даже наоборот! Год от года они только молодели и хорошели. Все как-то похудели, оделись в яркое. Инга сидела за столом на этом празднике жизни и радовалась происходящим переменам. А ведь действительно. Когда тебе 20 или 30, не очень-то задумываешься, как ты выглядишь. Кажется, что модный прикид может спасти ситуацию. А если тебе под 50 или за 50, то тут уже продумываешь каждую мелочь. Все должно тебе идти, не сделать тебя смешной, все должно соответствовать возрасту и немного его скрадывать.

Никогда Инге не забыть, как в один из развеселых праздников перед ней вдруг начал отплясывать Путешественник, выделывать всякие коленца, вроде как приглашал ее к танцу. Неожиданно женщина поняла, что смотрит он не на нее, а ей через плечо. Инга оглянулась. Прямо за ней стояла жена друга Игоря Федоровича Стелла. Инге она безумно нравилась. Да, не молодая, может, не очень худая и стройная. Но такая у нее улыбка открытая, такая она милая и жизнерадостная, что Инге всегда было радостно в очередной раз находить ее среди гостей. И при этом думать: ну, не главное в женщине возраст! Да, женский век недолгий. Но (!) все зависит от тебя, от блеска в твоих глазах. И первый раз в жизни Инга испытывала ну просто физическую радость оттого, что выбрали в данном случае не ее, а женщину, которая и старше гораздо, и совсем даже не красавица. В любой женщине есть индивидуальность. И нормальный мужик это всегда увидит, сколько бы женщине ни было лет. А если нужна внешность и фигура, как у фотомодели, и чтобы обязательно молодая, так и не мужик это вовсе. Нам такой мужик не нужен.

Нет, черный цвет женщину не красит. И особенно не идет женщине горе. Оно никому не идет.

В какой-то год Лидерша пришла без генерала.

– Люд, а генерал-то где?

– Ой, не спрашивай, развелась. Такая сволочь, ради детей терпела, Жанка в институт поступила, и все. Пошел он подальше.

– Да ты что! Никогда бы не подумала. Внешне у вас такая идиллия была. Пели-то как!

– Во-во, все только на публику. А дома и меня гонял, и детей. Надоело все. В конце концов, я уважаемый человек, вон сколькими людьми руковожу! А дома должна унижения терпеть?

Ну вот, сюжет для небольшого рассказа. Оказывается, так тоже бывает.

В тот год Вера была особенно неподражаемой. Похудела, помолодела. Инга тогда даже не удержалась от комплимента:

– Вера, как тебе удается?

– Да зубы вставляла, месяц есть не могла. Вот и результат. Сама рада!

Вера всегда была естественной. А ведь это одна из главных составляющих привлекательности женщины. Естественность и небольшая загадочность. Причем не путаем загадочность с кокетством.

На похоронах не было только пожилой пары, которая всегда присутствовала на днях рождения Степанова. За ними прочно закрепилась кличка Евреи, соседи Степановых по дому, жили над ними. Ему сильно за 80, а она всегда с гордостью подчеркивала, что младше мужа на 14 лет. К сожалению, в этом возрасте это уже не заметно. Но на похороны, значит, идти не решились. Инга оглядывала присутствующих и вспоминала, как старикан подмигивал ей на совместных праздниках, а его еврейская жена обиженно поджимала морщинистые губки. А уж когда дедуля решился пригласить Ингу на танец, гордо удалилась в туалет.

Инга слегка побаивалась танцевать с еврейским дедушкой: а вдруг он упадет? То есть понятное дело, она его поднимет, сама не маленькая, сил хватит, но ему же стыдно будет! И все же рискнула!

А дедушка, понимая, что из-за стола вылезти во второй раз уже не сможет (и вискарика выпил, не стесняясь, и жену свою слегка побаивался), все просил певицу:

– Дочка, поиграй подольше, дай с девочкой еще потанцевать.

Да уж, людей, которые моложе тебя, хоронить особенно тяжело. Поэтому и не пришли. Все понятно.

А вот Вера никогда не танцевала на этих праздниках.

– Вера, давай к нам!

– Да ну вас! Я так не умею!

И действительно, эта женщина всегда знала все свои плюсы и минусы. Ну куда скакать с таким ростом? Наверное, это бы смотрелось смешно. Даже если очень хочется. Вера знала про себя все и не ставила себя в дурацкое положение.

– Инга, ну представь, Мишка мой себе какую-то девицу завел. Так эта девица звонит мне и говорит: «А вы Мишина мама? А давайте с вами завтра в музей сходим». Я говорю: «Зачем?» А она мне: «Ну зачем в музей ходят: картины смотреть!»

– Вот это да! Пойдешь?

– Пойду, куда деваться-то, сын же. Морально подготовилась ко всему.

Вот в этом была вся Вера. Ни от чего не отказываемся. Идем вперед с открытыми глазами и принимаем ситуацию как данность. Разбираться будем потом.

И вот уже нет никакого «потом». И Инга так никогда и не узнает, как Вера сходила в музей. А ведь могла позвонить, расспросить. Казалось, что можно сделать это позже, что время еще есть.

– Боже мой, Людмила, я тебя сразу и не узнала. Ты не знаешь, что все-таки случилось? Почему, отчего?

– Сама только позавчера узнала. Игорь не хотел рассказывать. Рак легких…

Похороны были мучительными. Мрачную атмосферу усугубил начавшийся на кладбище дождь. Не просто дождь, а ливень. Страшный, нескончаемый. Что это? Плачет небо? Нет, это не небо плачет. Это Вера не хотела уходить.

Вера не могла согласиться с тем, что уходит так рано, так не вовремя. На кладбище она поняла, что это все, что ничего не изменить. И она оставляет здесь мужа и, главное, сына. Ну почему он должен дальше взрослеть без нее, почему без нее родятся его дети и почему не она будет сидеть с ними в их деревенском доме? Почему? Почему?!

Вера любила Мишку безумно. Когда Степановы приезжали к Глебу с Ингой в гости вместе с ним, это была совсем другая Вера. Она все время любовалась сыном. Уже было не так важно, о чем это мы. Главное, рядом был Михаил, взрослый, красивый. Им можно гордиться. И это ее сын. Вон какого она его вырастила. И он как две капли воды похож на маму. Что греха таить, Инга ревновала людей к их детям. Это было сильнее ее: зарождалась тайная зависть, которая обволакивала, не давала дышать. Ревновала всех. Исключением была Вера. Когда она видела это трепетное отношение, в душе у Инги начинала теплиться надежда. Вера ведь тоже родила поздно. Когда уже никто не верил и сама она уже, наверное, отчаялась. И вот он, подарок Бога. И как все счастливы. А может, и у Инги все еще будет.

8

Инга почувствовала через ливневую завесу взгляд. Она не понимала – чей, но почему-то ей стало не по себе. Что-то странное и нереальное. Как из другой жизни. Этого еще не хватало! Она начала искать Глеба. Где он, что происходит? Никакой зонт не спасал от косых струй. Хлестало по щекам, заливалось за шиворот, не спасало ничего. Но холодно было не от дождя – от страха, который навевали сгорбленные и съежившиеся фигуры в черном, гнетущее молчание и ощущение какой-то безнадежности. Почему не опускают гроб, чего они ждут? Страшно было оттого, что Степанов бегал вообще без всякого зонта от одного к другому. В темном, наглухо застегнутом и туго перепоясанном плаще, он был похож на какого-то шпиона из старого кинематографа. И вообще, вся эта мизансцена напоминала Инге кадры из старого итальянского фильма. Конечно, кино. Это не может быть правдой, не может быть жизнью. Вот и Глеба нет. Где же он?

Внезапно она увидела мужа, стоящего по другую сторону могилы. Глеб, отвернувшись, пристально смотрел на мужчину в светлом плаще. Она не сразу узнала мужчину. Высоко поднят воротник, слипшиеся от дождя волосы и улыбка сквозь капли дождя. Улыбка, обращенная к ней, Инге. Стоп. Что это за сюр? В действительности так не бывает. Неужели Кирилл? Она переводила взгляд с Глеба на Кирилла. Глеб, собранный, под большим черным зонтом, смотрел холодно, сжав губы в ниточку, и Кирилл, который не видел никого, кроме Инги, и улыбался ей.

Что это? Неужели так бывает? Проводить одного, чтобы встретить другого? Какое странное стечение обстоятельств.

Говорят же, что человек не уходит в никуда, обязательно идет замещение. Так, после смерти родственника в семье кто-то рождается. Вера. Она никогда не была простой. Она всегда Инге улыбалась как-то многообещающе, недоговаривала, Инга не всегда ее понимала. И вот даже через свой уход она передала ей привет и выдала еще одну возможность. Возможность встречи с ним.

Инга смотрела, не мигая, не веря, что это он, и наконец-то принимая эту ситуацию. В конце концов, не так уж это и страшно. Уходит человек. Хороший, мы его любили. Он прожил сколько ему отмерено. И нужно жить дальше, просто помня его, не забывая, благодаря этого человека за все. За то, что он для тебя сделал, чем он тебе запомнился, делясь с другими мыслями о нем. Проживая его память.

Инга пробралась через дождь и развороченную землю ближе к мужу и тронула его за рукав.

– Глеб?

– Мне кажется, здесь есть твой знакомый.

Знакомый тоже уже пробирался ближе к ним. Никакой ошибки быть не могло. Это действительно Кирилл. Привет совсем из другой жизни, из другого времени. Инга глубоко выдохнула:

– Глеб, это Кирилл, тот самый доктор, ты же, наверное, помнишь.

Глеб холодно отрезал:

– Естественно. – Но протянул руку и, как заметила Инга, твердо ее пожал.

Инга любила смотреть на эти мужские рукопожатия. И завидовала, что у мужчин есть такая возможность. Как ей казалось, в этот момент решается много проблем. Как после рукопожатия можно полезть в драку, оскорбить друг друга?

Но Глеб заметно занервничал. Инга это почувствовала, она знала своего мужа и тут же начала страшно нервничать сама. Один Кирилл казался совершенно спокойным, он с нежностью рассматривал Ингу, искренне радовался встрече. И его никак не волновал дерганый Глеб. В конце концов, похороны.

– Я на поминки не пойду, у меня дела, – Глеб прервал затянувшееся молчание.

– Ты же вроде собирался?

– Мне позвонили. Только что. – Глеб почувствовал, что перегибает палку, и взял Ингу за руку. – Если тебе не сложно, пойди, пожалуйста. Для Степанова это важно. Хотя бы минут на 10 заскочи. – У Инги отлегло от сердца. У нее умный муж, и, безусловно, та прошлая ревность, практически беспочвенная, сегодня осталась позади. Он совершенно не боится оставить ее наедине с этим мужчиной, он ей верит. Значит, она его не подведет. Инга надеялась, что Глеб сквозь дождь разглядел ее взгляд, принял ее эстафету полного спокойствия, которое, слава богу, пришло. Он поцеловал жену, кивнул Кириллу и пошел попрощаться со Степановым.

Поминки проходили в милом ресторанчике на Третьяковской. Как нарочно. Один из самых развеселых дней рождения Степанова как раз отмечали здесь. Инга прекрасно его помнила. Вера впервые надела красное платье, обычно она предпочитала спокойные, неяркие цвета. Как обычно, танцевать не танцевала, но с удовольствием общалась, шутила. И много курила… А гости веселились и славили именинника:

– Спасибо тебе, друг Степанов, что приглашаешь нас каждый год. Теперь с начала февраля начинаем бояться, а вдруг не пригласишь? Здоровья тебе, Федорыч, и долгих лет жизни. И чтобы эти праздники никогда не заканчивались.

Народу на поминки собралось неприлично много, Инга с Кириллом зашли в числе последних и поняли, что им даже и сесть негде. Игорь Федорович метался между гостями, пытался рассадить людей в центре составленных квадратом столов, куда больше не входил ни один стул. Неправильная расстановка с самого начала, и уже ничего не сделать. Начали накрывать столы в соседнем зале. А народ устал, перенапрягся, и пошли разговоры, совершенно уже не относящиеся к печальному событию. Путешественник принялся рассказывать о последнем походе, Людмила опять поливала своего генерала.

Кирилл шепнул Инге:

– Давай уйдем, мы тут, наверное, не самые близкие люди, от нас одни проблемы.

Они ушли, не попрощавшись. Неторопливо шли по Пятницкой. Дождь закончился, выглянуло солнце, и не верилось, что еще час назад в Москве было светопреставление. Инга любила такую умытую Москву. Казалось, что не такая уж она и загазованная. Свежая листва, капли с крыш, улыбающиеся люди навстречу. Как мало человеку нужно для счастья! Закончился дождь, выглянуло солнце, и жизнь обрела новые краски. А вот Инга чувствовала себя неуютно. Сколько лет прошло с той истории? Лет шесть, семь? Наверное. Они шли рядом и не знали, о чем говорить. Кирилл первым прервал затянувшееся молчание:

– Да, горе… А мы с Гошей Крымский медицинский вместе оканчивали.

Точно, пронеслось в голове у Инги. Бывают такие совпадения. Они всегда знали, что Игорь Федорович откуда-то с «югов», но никогда их как-то не связывали.

– Инга… какая ты стала… – Кирилл поддерживал Ингу за локоть и, не скрывая любопытства, рассматривал женщину. Инге стало неловко.

– Какая? М-да… поправилась, что делать. Как там у вас, у врачей, говорят: не от котлет, а от лет.

– Это у вас так говорят, глупости всякие. Поправляемся мы оттого, что едим много. Но тебе идет. Ты стала еще красивее.

Инга покраснела как рак. Наверное, первый раз в жизни. Она удивлялась откровенности Кирилла. Но она не торопилась побыстрее спускаться в метро.

– Инга, я всегда тобой восхищался. Ну, ты же помнишь.

Инга наконец-то пришла в себя. Все-таки вот она, провинциальность. Какая-то слишком сильная открытость. Что думает, то и говорит; что видит, то и озвучивает. Она попыталась перевести разговор в другое русло.

– Кирилл, расскажи, как Майя, как дочь?

– Да все в порядке. Полина институт оканчивает, кстати, здесь, в Москве. Языки учит.

– В педе? – вырвалось у Инги. А вот это уже снобизм, женщина тут же отругала себя. «Пед» прозвучало немного снисходительно. К чему она это сказала? Хотя, пединститут – разве это плохо? Достойный институт. Сама его оканчивала.

– В МГИМО, – коротко ответил Кирилл.

– А ты как в Москве? В командировке?

– Почему? Я здесь клинику открыл. Филиал моей в Феодосии. Уже три года. Дела идут очень хорошо. Получили все лицензии, прекрасные результаты. Да что я все про себя. Как у вас дела? Какие новости? Как Глеб, как бизнес?

– Подожди, ты в Москве уже три года?

– Хочешь спросить, почему не объявлялся? Потому что знал, что я не нужен, знал, что ты не будешь рада. Я тогда все понял, ты же не ответила на то письмо.

Инга остановилась и в упор посмотрела на Кирилла. Он почти не изменился. Удивительно. И он был прав, она его не ждала, и хорошо, что он не объявлялся. Зачем? Сегодня они уже встретились просто как старинные знакомые.

– Тогда ты нас чуть не развел.

Мужчина тяжело вздохнул:

– Прости. Глупо вышло. Инга, я так рад был вас видеть вместе. Я переживал, что мог бы стать причиной, разрушившей ваш брак.

– А больше ты ни за что не переживал?

– Зачем ты? Ты все знаешь. Тогда решение приняла ты. И я тебе за это благодарен. И я рад, что у тебя все хорошо.

– Ну, о чем ты, – Инге стало неловко за извиняющегося мужчину. – Все правильно. Я тогда нервничала ужасно, места себе не находила, а потом пришло озарение. И все встало на свои места. Иногда даются человеку такие переживания. Только нужно все правильно понять. Отличить судьбу от испытания.

– Да. Я ж говорю, ты невероятно мудрая.

– Но клинику-то ты открыл, не я.

– Заметь, вторую. – Кирилл улыбнулся. Инга еще раз смутилась от того, как внимательно он ее рассматривает. Ее морщинки, пронеслось в голове. Чтобы как-то прийти в себя, зачем-то начала рассказывать:

– Знаешь, есть такая притча. Подходит человек к вратам рая, собаку ведет на поводке. А там написано: «С животными вход воспрещен». Он развернулся и дальше пошел. Собаку не отпускает. Ну что, говорит, брат Тузик, значит, нам в ад. Дальше идут, и вдруг следующая дверь и оказывается раем. Вот так.

– Инга, в этом вся ты. Подо всем у тебя своя база.

– Есть такое. Да, про нас. Все в порядке. Работаем, как говорится, на жизнь хватает. Да, собственно, нам двоим много ли надо. Потомством не обзавелись, ты же об этом хотел спросить. Живем друг для друга. Да вроде хорошо живем, счастливо. Путешествуем. Этим летом исследовали Италию. Озера, виноградники. – Про потомство сказала нарочито бодро и опять сама себя отругала.

– Ну да, Инга, у тебя же вроде итальянский язык свободный, – сказал задумчиво, хотел, конечно же, о другом, но вопрос повис в воздухе, а Инга воспользовалась моментом, чтобы уйти от темы:

– Французский. Итальянский второй. Но тоже достаточно активный, даже уроки частные даю, правда, совсем уже для чайников. А так работаю во французском посольстве переводчиком. В командировки езжу, работа интересная, мне нравится. Иногда, правда, нервничать приходится, и график ненормированный, но, наверное, так у всех. Кирилл, расскажи о себе. Вы всей семьей перебрались?

– Живем на два дома. Я с Полинкой в Москве. У Майи там свой бизнес, его тоже не бросишь. И потом, у меня же в Феодосии клиника. И операции идут.

– Клиентов много?

– Да. Сейчас уже в основном ЭКО. Очень востребованная тема.

– Ну, наверное, нам в этом деле не повезло. В общем, Кирилл, три попытки. И все бесполезно. Мы решили поставить на этом жирную точку. – Инга слегка занервничала, поэтому на последней фразе голос сорвался на высокой ноте, и она прозвучала несколько громче, чем следовало.

Кирилл немного помолчал. А он изменился. И в ту же секунду Инга почувствовала, что перед ней уже не бывший приятель, не человек, в которого она была влюблена и который отвечал ей взаимностью. Вдруг с ней заговорил такой домашний доктор, земский врач:

– Инга, а ведь одна попытка у тебя есть. Одна. И если решишься, то приходите ко мне. Клиник много, но свою хвалю, попадете в надежные руки. Сделаю все, что смогу. И если есть хоть один шанс, то мы его используем. Наверняка остались замороженные эмбрионы.

– Кирилл, мы эту тему для себя закрыли. – Опять получилось как-то неестественно, торопливо.

– Да это я так, к слову. Тебя подвезти? У меня тут машина недалеко. – Перед ней опять стоял просто старый знакомый.

– Нет-нет, я на метро. Рада была нашей встрече. – Инга, не оглядываясь, начала быстро спускаться в метро. И тоже слишком поспешно, как-то суетливо, на полуслове оборвав их разговор.

В метро молодой парень сразу уступил ей место, и ее это даже не удивило: женщина в черной одежде вызывает у людей печаль и сострадание. Мысли беспокойно перескакивали с одной картинки на другую. Вера, дождь, Степанов, поминки, осадок от взгляда Глеба, Кирилл. Кирилл… Не изменился, стал еще увереннее в себе. И тоже мне бизнесмен, даже на похоронах продавал свои услуги. Услуги. Еще одна возможность. Ни за что!! Она больше этого не перенесет. А собственно, почему не перенесет? Ведь все будет хорошо… Все будет…

9

Инга позвонила Степанову на следующий день:

– Игорь Федорович, извините, не остались на поминки, и так много народу было. Решили, что неловко, все же у Веры были очень близкие подруги. Наверное, им хотелось сказать что-то личное, не для посторонних.

Степанов нервно перебил ее:

– А зря вы ушли. Знаешь, народу много было, никак рассадить всех не мог, а слова доброго никто не сказал о Вере. Понятно, что я должен был как-то вести, направлять. А у меня уже сил не хватило. Выдохся я за полдня на кладбище. Думал, на поминках просто слушать буду, вспоминать. А слушать опять пришлось про путешествия, про какие- то дрязги чужие. Смотрел я на все это дело и думал, да что ж за люди такие, поесть им, что ли, негде?

Инга поняла, что ему нужно высказаться, и она слушала, не перебивая.

– На девять дней приходите с Глебом. Вера вас очень ценила, встречами с вами дорожила, готовилась специально.

У Инги комок подступил к горлу:

– Обязательно, Игорь Федорович, если Глеб будет в командировке, я одна приду. Но вчера было все организовано прекрасно. Несмотря на дождь, все равно все четко, без накладок. И вы, и Миша такие собранные.

На другом конце провода повисло молчание, Инга поняла: плачет. Она решила сменить тему, больше даже боясь сейчас этих мужских слез.

– Игорь Федорович, а мы встретили вчера на кладбище нашего знакомого, Кирилла Кольцова. Я и не знала, что вы знакомы.

– Кирка? Так это мой земляк! – Степанов сам был рад другой теме. – Отличный парень. Клиника у него в Москве. Мы же учились вместе. Три года назад в Москву переехал. С Верой его, слава богу, познакомить успел. – На заднем фоне зазвенел еще один телефонный звонок. Степанов быстро попрощался. – Инга, жду тебя пятнадцатого.

Девять дней – это уже не так тяжело, как похороны. И хорошо, что не ресторан. Инга никогда не была у Степановых дома. Монументальная сталинка на Фрунзенской набережной. Какие все-таки странные эти квартиры: высоченные потолки, просторные коридоры, распашные двери и совсем маленькие комнатки. Просто колодцы. Даже обои наклеены не до верха, под потолком – обычная масляная краска. И было некоторое ощущение запущенности, как будто не было у этого дома женской руки. Ах, ну да, здесь же долго болел человек. Скорее всего, от этого. Как же важна дому женская рука. Вот и всего-то ничего времени прошло, а дом уже потерял свое лицо, все кажется как-то не к месту, слишком старым, слишком потрепанным. И еда из ресторана. Хотя Инга здесь впервые, может, всегда так было? И опять предательские мысли о своем доме, о том, что у нее не так, и слава богу, и как не опускаться, и как поддерживать. Не то, не то, не об этом сегодня.

Народу собралось человек десять, кого-то Инга видела впервые. Она не стала выжидать, кто первый, кто последний, она сразу взяла слово, вспомнив, что и на самом первом дне рождения ей тоже пришлось говорить без подготовки, как в омут с головой, перед совсем незнакомыми тогда для нее людьми и незнакомой Верой. Тогда муж прошептал и тут же начал выдвигать из-под нее стул:

– Инга, надо что-то сказать.

– Глеб, я же тут первый раз, и народу столько.

– А я что, не в первый раз? Ты умеешь выделить главное.

Муж мог ее вот так подставить. Чертыхаясь про себя, Инга наклеила улыбку.

– Так, минуточку внимания! Игорь Федорович, вы не обидитесь, если свой тост я подниму за вашу жену? Знаете, почему? Потому что я больше чем уверена, что ваши шикарные костюмы, галстуки, которые идеально к ним подходят, – это все Вера. Верочка, ты потрясающая жена, очень красивая женщина. Степанову просто повезло в жизни. Вера, за тебя!!! Ура!!

Вот и сегодня Инга сразу попросила слова.

– Игорь Федорович, Миша, мне хочется вспомнить разговор наш последний с Верочкой. Очень важный, как мне кажется. Помните, вы в новогодние праздники к нам приезжали. Она тогда сказала: «Знаешь, так рада, что летом удалось всем вместе в Марокко съездить. Втроем. Когда еще получится? Мишка же столько об этом слышал!» Я тогда в ответ еще расхохоталась: «Ну, мы об этом все много слышали! На каждом же дне рождения всегда ваш друг из Марокко выступал». На что Вера ответила: «Ну, вы раз в году, мы постоянно. Но ты знаешь, после этой поездки у меня появилось ощущение душевного покоя. Во-первых, я поняла, что мой ребенок вырос. Во-вторых, и это было для меня совершенно неожиданным, вдруг пришло новое ощущение: мне комфортней с мужем, а не с Мишей. Вдруг. Он уже взрослый, он другой. Вроде как я для него мама, авторитет, но уже раздражаю. Обидно, конечно. Но нужно принять это как данность. Нужно отпускать. И пусть себе женится, знакомится. Я решила к этому отнестись философски. У меня есть Степанов. После той поездки я взглянула на мужа по-новому. Знаешь, с большой благодарностью». Вера тогда много курила. Боже, как же красиво она это делала, – Инга запнулась, было понятно, что это была основная причина смерти. – Собственно, что я хотела сказать. Утрата эта невосполнима. Ушел из жизни очень хороший человек. Для вас, Игорь Федорович, очень и очень близкий. И сейчас вы просто еще не до конца поняли, что произошло. Понимание придет позже. И будет невыносимо тяжело и больно. Она вас очень любила. Помянем Веру. Сохраним память в наших сердцах…

Степанов подошел к Инге, обнял ее.

– Спасибо.

И дальше он заговорил, много и откровенно. Где-то все вместе смеялись, где-то вытирали слезы и уже перебивали друг друга, рассказывая что-то светлое, доброе, и воспоминания стали общими.

Степанов пошел провожать Ингу до метро.

– Вот что я тебе скажу, моя дорогая. Уже как доктор. Ты про Кольцова-то подумай. Сколько тебе лет? Сорок три?

Инга мотнула головой, хотела что-то сказать, но Игорь Федорович жестом остановил ее.

– Подумай, подумай. И не отметай. И клиника у него хорошая, и доктор он хороший. Советую по-дружески. И даже если Глеб сейчас артачиться начнет. Ясное дело, он думает, что ему не надо, вам не надо. Поверь мне – надо! И не только тебе, и ему надо. Если что, проведу с ним беседу, это я тебе обещаю. Главное, это все-таки твое решение. Так что думай! И спасибо тебе за сегодняшний вечер. Сама не знаешь, как важно было то, что ты сегодня сказала. Такой груз с меня сняла. У нас же не всегда все гладко было. И ревновал я ее к Мишке. Думал, что вообще уже для нее ничего не значу, только сын для нее существует. А тут вот оно как, – Степанов отвернулся. – Ну все, иди. – Он обнял Ингу и, подтолкнув ее вперед, не оглядываясь, поспешил к дому.

10

Кирилл сразу увидел Ингу на похоронах. Не помешал ни ливень, ни темный плащ, ни ее платок. Она сначала стояла одна, одиноко глядя в сторону. Все кучковались группами, и только Инга в стороне. Кирилл тогда подумал: «Двойной ушат воды». Это когда в дождь вдруг тебя окатывают из ведра. Ощущение примерно такое же. Как там в модном фильме «Начало» Кристофера Нолана? Сон во сне. Герой Леонардо ди Каприо постоянно внедряется в чье-то подсознание, погружая человека для этого в сон. И самое сложное – не запутаться: спишь ты или нет, где сон и где явь. На какой-то момент Кириллу показалось, что он спит. Не может этого быть. Откуда здесь может быть Инга? Хорошо, что женщина не сразу его заметила, а когда они встретились глазами, он уже пережил первый шок. Инга изменилась, располнела и все равно выглядела королевой. Она всегда умела себя подать.

Кирилл пытался рассмотреть ее сквозь пелену дождя. Да нет, та же Инга. Та же гордо посаженная голова, прямая спина, подбородок чуть вверх. Как ей идет платок, делает ее лицо еще утонченнее. Никогда бы не подумал. У нее одной из всех присутствующих на похоронах женщин он был просто узелком завязан под подбородком, с таким легким иностранным шармом. Какая-то актриса так завязывала известная? Еще очки были темные. Ну да, Одри Хепберн. Инга ничуть на нее не походила. Вот только шик был тот же. Он рассматривал женщину, пока не почувствовал на себе взгляд ее мужа. Инга не может быть на таком мероприятии одна. Естественно, что муж должен быть рядом. Он сразу понял, что муж, хотя никогда раньше Глеба не видел. Только фотокарточку на паспорт в кошельке Инги. Тяжелый подбородок, очки. Лицо запоминающееся. Мужчины не встречались, просто знали о существовании друг друга. Если бы не те фотографии, которые он, как дурак, послал по почте, и вообще не было бы того скандала и разрыва отношений. Глеб пристально смотрел на него. И во взгляде прямо-таки сквозила досада, неприязнь, удивление. Надо же, узнал. Говорят, Кирилл мало изменился. Жизнь такая. Постоянные «ни минуты покоя» заставляют держать себя в тонусе. Ему нравилось получать комплименты от других: «Кирилл Евгеньевич, выглядите замечательно. Никакого живота, как вам это удается?!» Ну и рост. Все-таки людей с ростом метр девяносто немного.

Глеб смотрел прямо на него. По напряженному взгляду понял – узнал. И не простил. И вот вам расстановка сил. Кирилл видел только Ингу. Она искала глазами мужа. Муж нервно буравил глазами Кирилла. Можно дальше не продолжать, силовые линии давнего романа очевидны. Кто кому в этой истории интересен, кому и чего ждать в дальнейшем.

Ну вот наконец-то Инга нашла глазами мужа и, перехватив его взгляд, увидела Кирилла. Она тоже узнала его сразу. В глазах смятение, испуг. Господи, этот дождь как будто им был послан специально, чтобы пережить первые секунды неловкого положения. И дальше взгляд послал какую-то извиняющуюся улыбку. Инга как будто говорила: «Вот, стало быть, так».

Почему? Почему так случилось? Почему он не побежал в свое время за этой женщиной? Как там у Юрия Левитанского? «Каждый выбирает для себя женщину, религию, дорогу…» Кирилл в какой-то момент нашел для себя это стихотворение как молитву, как внутренний гимн, как отдохновение.

11

На следующее утро Кольцов пришел в клинику раньше обычного. Закрыл дверь автомобиля и глотнул свежего после дождя воздуха. Шли первые дни июня, и буквально сбивал с ног сладковатый аромат сирени. Как же хорошо. Кирилл был южным человеком. Для него воздух, напитанный запахами моря и можжевельника, был жизненно необходим. Москву зимой переносил буквально с трудом, потому что природные запахи отсутствовали полностью. Тогда он садился в самолет и во все свободные дни мчался домой. Скорее всего, Майка думала, ради нее. Может, и ради нее тоже, но в первую очередь сделать вот этот глубокий вдох. Весной и в Москве появлялись запахи. Зацветала сирень, потом яблони и вишни, на смену деревьям приходили цветы. Пионы, ирисы, розы. Никогда раньше не интересовался Кирилл цветами, а тут уже в мае бежал в лес в поисках ландышей, а потом его местом отдыха становился Ботанический сад на севере Москвы. Ходил по не всегда прибранным дорожкам и продумывал рабочие вопросы. На природе и думалось легче, решения принимались быстрее.

Неожиданно сбоку заливисто зашелся красивой трелью дрозд. Кирилл поставил портфель на землю и пригляделся. Ну надо же, сидит на невысоком кустарнике, ничего не боится. Совсем неприметный, маленький, черный, один только клюв яркий, желто-оранжевый, а выдает такие небесной красоты рулады. Так, но следующая трель идет откуда-то сверху? Дрозд мгновение слушает. И следующая трель. Наверху минутное затишье и ответ. Где сидел оппонент дрозда, было не видно, более того, его голос доносился издалека. И было ясно, что птицы общаются. Так, небрежно перебрасываются последними новостями, обсуждают какие-то неспешные или не очень интересные их птичьи дела. Без нервов, без суеты, им не нужно друг друга видеть, не нужно находиться рядом. Все понятно и так. Счастливые они, живут легко. Парят. Почему у людей не так? Кирилл послушал еще немного, напитался положительной энергией и привычным движением открыл дверь клиники. Своей клиники.

Проходя по коридору, еще раз сказал себе «спасибо», что не сэкономил на стройматериалах, делая ремонт. Два года прошло, а все как новое. И стиль был выбран верный: скандинавский. В то время его многие осуждали. Хотели видеть колонны и мрамор. Мол, должно выглядеть богато. Вот у нас и есть богато! Никому не доказывал. Просто делал как считал лучшим. Мода на плитку и детали проходит, а этот минимализм из дорогих материалов – он вечный. Как и сочетание цветов. Бежевый, черный и белый. Все. Больше ничего не нужно. В Феодосии по-другому. Там все ярко, все в оранжево-синей гамме, как задумывалось с самого начала. Тоже все понятно. Южный город. Море, солнце и люди другие, южные. К другому привыкшие. Там бы точно не поняли скандинавских мотивов, а здесь все правильно он сделал.

Настенные часы показывали 8.30, Ксения тем не менее была на месте. Кирилл бросил на ходу:

– Что рано?

– Я всегда так рано. Вы просто внимания не обращали.

– Неси сегодняшний список. Готов?

– Конечно. Может, кофе?

– И кофе неси.

Кирилл переоделся, открыл компьютер и первое, что сделал, нашел фамилию Глеба. Ого. Стало быть, компания с хорошими показателями, даже интервью дает. И что там в интервью? Уже много лет счастлив с женой. Воспитывает сына. Ну, пожалуй, никого он не воспитывает, его воспитывает мать в каком-то далеком от Москвы городке. Вроде так рассказывала Инга. Да и сын вроде уже вырос. Небось, уже и институт окончил. Кирилл поймал себя на мысли, что никогда не интересовался ее семьей, что Инга рассказала, то и принял. Никаких дополнительных вопросов. Собственно, у них и времени-то не было.

Стало быть, Инге сорок три. А муж на шесть лет старше. Зачем он предложил ей ЭКО? Затем, что есть шанс, и он знает, как важен для нее этот ребенок. Господи, кого в нем все-таки больше: врача, просто человека или бизнесмена? Он увидел возможность заработать, привлекает сейчас потенциального покупателя своих услуг? Или как врач понимает, что нужно срочно использовать последнюю возможность? Или как человек сейчас проверил, что эта семья твердо стоит на ногах и у них есть средства и чтобы зачать младенца, и чтобы потом такого ребенка воспитать. Это ведь целая проблема для пожилых мамаш, которые родить-то могут, а вот воспитать потом, до ума довести… В некоторых странах пожилые пары приносят справки о доходах, врачи их генофонд изучают: сколько лет жили дедушки и бабушки. Не тот вопрос, что в школе детей дразнить будут, почему у них родители старые (хотя и это вопрос немаловажный), а тот, сколько им вместе прожить придется. И на что? Хватит ли средств, ведь в дело вступают практически пенсионеры?

Ну и, конечно, он думал об Инге, женщине, которая когда-то сумела разбередить его душу. Когда они расстались, он перевернул ту страницу раз и навсегда. Инга осталась там, на двадцать седьмой странице. Жизнь идет дальше, словно книжные страницы перелистываются, в ней новые герои и героини, и ни разу больше не было в той книге о ней упоминания. А ведь это не по законам жанра. Герои должны возвращаться. Обязательно их судьба должна прослеживаться.

Книга, которую писал Кирилл, была сложной. Роман местами превращался в путевые заметки. Где-то это был закрученный триллер, а где-то – обычная проза жизни. И все-таки жизнь отличается от литературы. Не все герои переходят в последующие главы. Кто-то навсегда останется на той самой странице, где появился по сюжету. И Кирилл в это верил, старался не расстраиваться, просто переворачивал страницу, которую сам и написал.

Но жизнь все расставляет на свои места. Как то ружье, которое рано или поздно выстрелит.

Кирилл не хотел больше видеть Ингу на страницах своей жизненной истории. Он с ней простился. И сейчас у него совсем другая жизнь. И все равно нахлынули воспоминания. Но что удивительно, почему-то совсем даже не связанные с Ингой. Почему вдруг он стал врачом? И не просто врачом, а врачом-гинекологом.

12

Естественно, во всем виновата была Татка. Татка была всегда, сколько он себя помнил: маленький заморыш, который таскался следом, отравлял его взрослую и интересную жизнь. Разница в четыре года, младшая сестра, но он не помнил себя без Татки. Ему казалось, что это несчастье родилось вперед него. Как ни повернешься – она всегда сзади. Еще и пыталась за ним следить и потом выговаривала, смешно вставая в воинственную позу, расставив пухлые ножки:

– Все родителям расскажу!

– Иди отсюда, кому сказал!

– Сам иди, а я здесь живу и никуда не пойду. И все равно расскажу, как вы с мальчишками курили. Я видела.

– Да что ты там видела? – Кирилл в эти минуты готов был сестру побить. Вот ведь повезло в жизни!

– А вот видела.

Светлая кудрявая голова. Огромные глазищи, вечная стойка – руки в боки, голова набок, глаза вприщур. И ногой притопывает, то есть уже прямо сейчас докладывать побежит.

– А возьмете меня в кино – не скажу!

– Да мне уже перед друзьями стыдно! Вечно ты за нами плетешься!

– Так я ж сзади! – Татка, чтобы никто не сомневался, тут же делала два медленных шага назад. Еще и приседала, показывая: посмотрите, какая я маленькая. Никому не помешаю.

Это было истинной правдой. Никогда вперед не лезла, никогда перед друзьями его не позорила, все разборки между братом и сестрой происходили дома за закрытыми дверями. Да и родителям не закладывала, только стращала. А Кирилл злился и порой ненавидел эту Татку и, когда брал с собой, ни разу не оглядывался, бежит сестра вприпрыжку за ними или нет. Уже купив билет, протягивал руку назад, не оборачиваясь:

– На!

Билет тут же исчезал в чьих-то руках. В чьих конкретно – его никогда не интересовало. Уже став взрослым, обращаясь к своим воспоминаниям, Кирилл часто думал: «А вдруг потерял бы? А вдруг кто обидел бы девчонку по дороге?» Бедный несчастный заморыш. И как он только мог! Дурак! Просто эгоистичный подросток, которому ни до кого нет дела!

Невероятная нежность приходила, если вдруг Татка заболевала. А болела она тяжело: с высоченной температурой, лающим кашлем, головой в крупинках пота. Кирка пугался больше родителей, мог часами сидеть у кроватки сестры, читать ее любимые «Полботинка» и другие разные глупости, поить чаем из ложечки.

Когда сестра выздоравливала, она обязательно напоминала:

– Ага, испугался, испугался, думал, я умру.

– Была охота…

Но сама она тоже испугалась, когда Кирка, ее Кирка, ее идеал, вдруг грохнулся в обморок, да еще и при всех, увидев, как их общий друг перевернулся на велосипеде. Рана была ужасной, все мальчишки склонились над завывающим Петрухой и вдруг услышали позади стук. На какое-то время все забыли про Петьку.

– Чего это он?

– Слабак!

– И ничего не слабак! У него утром просто живот болел. Не видите, температура у него, – нашлась Татка. – Он вообще врачом стать собирается.

К этому времени Кирка уже очнулся. И выбор за него сделала сестра. Ему ничего не оставалось. Значит, будет врачом.

Он действительно никогда не задумывался именно над этой профессией. Отец работал мастером в порту, мама – продавец в галантерее. Родители мечтали, чтобы дети выучились и обязательно получили профессию. Причем профессия должна была быть прикладной, чтобы могли точно заработать своим трудом, своими руками, прокормить впоследствии свои семьи. А может, и родителям помочь. Советов не давали, в семье это было не принято. У самих головы на плечах есть. И потом, родители как-то рано списали себя со счетов. Им казалось, дети умнее, разумнее, что они им могут дать? Накормить, одеть. Вон какие предметы в школе проходят, книжки какие умные читают! Там, наверное, все прописано. Их, родителей, не по таким учебникам учили, да и оба они недоучились, послевоенные годы, нужно было зарабатывать. И тот и другой после средней школы окончили курсы, и все. Но надеялись и очень хотели, чтобы дети пошли дальше, чтобы их судьба была более интересной, чем у них самих. Старшего, Кирилла, определили в своих мечтах на почетную работу инженера. Была, правда, еще одна, совсем уже потаенная мечта – это строить корабли. То была мечта детства Кольцова-старшего. Еще мальчишкой бегал в порт, смотрел, как отчаливают огромные махины, как разгружаются трейлеры, как руководят ими с берега рабочие. Сам что-то чертил, рисовал, придумывал. Но не хватило пороху. Сначала родителям помогал, потом женился, быстро родился Кирилл. Было не до учебы, или мечта оказалась не столь сильной. Но как-то в глубине души он надеялся, что Кирилл пойдет по этому пути. И рисовал с ним в детстве кораблики, и в порт водил.

Рассказ о том, что сын решил стать врачом, удивил всех. И расстроил. Отец понял, что рухнули его мечты, мать испугалась (она была уверена, что ничего не получится), и одна Татка хитро подмигнула. Все путем, я с тобой! Только вперед, прорвемся!

13

Кирилл втянулся в студенческую жизнь быстро и легко. Никакого разбега не было нужно. Он всегда хорошо учился в школе. И ему нравилась биология, и еще он хорошо рисовал, как выяснилось, это очень помогло в перерисовке анатомических атласов. Ну и Татка была на подмоге. Иногда он намечал контуры, а она уже доводила до ума. И любила его экзаменовать. Особенно на первых курсах, когда нужно было учить на латыни названия всех мелких косточек. Кирилл потом часто задавался вопросом: почему Татка не стала врачом?! Она уже к моменту ее поступления в институт практически все, что он учил, знала наизусть. Но сестра пошла в педагогический. Что, в общем, было вполне последовательно. У нее все было для педагога: терпение, мудрость, смелость.

Кириллу учеба нравилась: учился день и ночь, и еще сверх нормы. Начиная с третьего курса начал посещать кружок по акушерству и гинекологии. Уж больно интересно вел лекции преподаватель. За ним и в кружок пошел.

– Акушер – это главный врач в жизни каждого человека! Это я вам говорю! И если вы вдумаетесь, то поймете, что я прав! Нам нужны здоровые женщины, иначе им никого не выносить! Или выносить кое-кого! А на что нам кое-кто? Незачем! Еще Виктор Гюго говорил: «Женщины слабы, но матери сильны». Вы понимаете, какая ответственность лежит на гинекологах?! Мы должны каждую женщину подготовить к материнству! Вложить в них ту самую силу. А что нам сказал Бальзак? «Будущее нации – в руках матерей». То есть именно гинеколог отвечает перед всем миром! Вы поняли меня? Коленку и сапожник починить сможет. А вот гинеколог…

Хорошо, что в этот момент его не слышали преподаватели кафедры травматологии и ортопедии. Но все было в их руках. И они могли бы точно так же захватывающе рассказывать про позвоночник, что он, мол, столп всего. И Кирилл влюбился бы в ортопедию! Но ведь не рассказывали!

Будучи немного циничным, как все врачи, он и анекдотами сыпал во время лекций, подмигнув студентам:

– Кто такой гинеколог? – Человек, который ищет проблемы там, где другие находят радость.

– И не забывайте, гинеколог – это всегда в одном лице и хирург, и терапевт, и психолог. Именно на вас лежит ответственность. И как она родит, и кого родит, и как потом муж всех, кого она родит, будет содержать. «После того, как миссис Джеймс родила девятого ребенка, доктор, принимавший роды, пригласил ее мужа и сказал: «В следующий раз, если вам очень захочется, спросите себя, сумеете ли вы содержать еще одного ребенка…» – «Дорогой доктор, – ответил Джеймс, – когда мне очень хочется – у меня такое ощущение, что я могу содержать весь штат Джорджия!» – и врач, согнувшись пополам и утирая слезы, сам хохотал над своими шутками. Отсмеявшись, продолжал: – М-да, так на чем же мы остановились?

– Как Джеймсу содержать семью?..

– Кстати, про стоимость лечения…

Кирилл был открыт абсолютно для любой врачебной специальности. Но на пути его встал влюбленный в свое дело гинеколог и выбора ему не оставил.

А посещая кружок, сразу понял, что нужно начинать работать. Родители недоумевали. Зачем? Денег в семье хватало, но Кирилл уже сам для себя все решил. И уже с третьего курса пошел медбратом в гинекологическое отделение, дежурил по ночам. Именно там оперировал любимый лектор – доцент Бастрыкин, и Кирилл нередко оставался после дежурства, чтобы вторым ассистентом стоять на операции. Это была его первая школа в хирургии. Только так будущий врач может постепенно приобретать навыки в практической работе.

Кирилл быстро понял, что будет именно гинекологом. Его завораживала тема материнства, появления на свет новой жизни. Такой сложнейший процесс, который запускала сама природа, никак не мог обойтись без помощи. Что говорить про «раньше»? Раньше и колесо не изобрели. А сегодня все сложно: экология, питание, а дети должны рождаться, причем здоровые дети. И матери должны воспитывать по несколько детей. Как это сделать? Почему-то Кириллу виделось, что именно он будет тем, кто поможет этим женщинам.

Не все было так просто и лучезарно, и не все его поддерживали. В деканате на его просьбу не откликнулись, более того, дали понять, чтобы не тратил времени зря на написание своих высокопарных писем; мол, все равно он никогда не попадет на шестом курсе в группу субординаторов по специализации «Акушерство и гинекология». Слишком она малочисленная. Про себя Кирилл добавил: «И блатная». А блата у него не было. Поэтому с мечтой стать акушером-гинекологом он на какое-то время распрощался. Но работать медбратом в гинекологии не прекращал, как-то даже в голову не приходило. «Это мое, и только мое», – сидело у него в голове. Мысль о том, что именно он должен делать в этой жизни, не покидала.

Правда, на какое-то время мечта о гинекологии отошла на задний план. Он встретил Майку. Красивая. Уверенная в себе, яркая в своих поступках, она совершенно вскружила ему голову. Он был уверен, что Майка – это тоже «его». Ему нужна была в жизни опора, сильная женщина, такая как Татка. Майка была другой, более легкомысленной, что ли, но Кириллу импонировало, как легко все в жизни у нее получается. Ни по какому поводу не парится, все делает не спеша, и все проблемы решаются сами собой.

Майка оканчивала политех, кем будет – ее не очень интересовало. Высшее образование должно быть. Иногда, правда, Кирилл сомневался, что больше в нем нравится Майке: его рост, его будущая специальность или все же сам Кирилл? Кирилл только разводил руками и думал: «Так, надо этой легкости у Майки поучиться. Не паримся, и все тут! Мы вместе! Она мне нравится! Зачем копать глубоко?!»

– Кирюш, я надеюсь, практика в гинекологии – это несерьезно? Ты же не хочешь стать гинекологом? Мне же стыдно будет подружкам сказать.

Они сидели в кафе. Кирилл аж поперхнулся куском торта.

– Почему?!

– Ну… – Майка многозначительно повела плечами, – сам понимаешь, как-то это все… Ну это…

«Какой кошмар», – про себя подумал Кирилл, но опять решил «не циклиться» по пустякам; тем более что было уже ясно, в гинекологию дорога закрыта. В конце пятого курса он подал заявление в субординатуру по хирургии и тогда же принял для себя решение стать анестезиологом-реаниматологом. А летом сыграли свадьбу. От профессии анестезиолога Майка была в восторге.

14

После шестого курса Кирилл Кольцов получил распределение в Заполярье, в город Норильск, хирургом. Такое распределение называлось «резерв Минздрава СССР», так как институт имел Всесоюзное значение и многие выпускники попадали в края, далекие от их места проживания.

Майка, на удивление, в обморок от такой новости не упала. Норильск так Норильск. Где наша не пропадала. Жена восприняла распределение как очередное жизненное приключение. Ездят же они в отпуск на байдарках. А тут Север, олени, северное сияние. Про холод и полярную ночь тогда даже в голову не приходило.

Молодые отправили контейнер с немногочисленным добром, купили билет на самолет и полетели в Норильск. Чем еще это распределение было необычным, так это тем, что тогда всем выезжающим на работу в Норильск обязательно бронировалась прописка по месту прежнего жительства. То есть в любом случае после отработки, возвращаясь в Феодосию, они автоматически имели прописку, что далеко не всегда удавалось сделать тем, кто уезжал в другие регионы; потом нужны были основания для прописки в родном городе. Просто так не прописывали детей к родителям, ссылаясь на нехватку метража, а своей квартиры у Кирилла с Майкой, конечно же, не было.

Норильск неприятно поразил раздолбанными дорогами, серыми пейзажами и пронизывающими ветрами.

– С погодой не повезло, – констатировала Майка, но это никак не повлияло на ее настроение. У них дома тоже порой шли проливные дожди, но потом обязательно возвращалось солнце и южные запахи. Видимо, она и здесь надеялась на солнечные деньки.

Майка с радостью начала обустраивать их небольшое, но по меркам того времени царское жилище (государство им выделило однокомнатную квартиру): драила полы, прибивала картинки, вешала шторы. Она умела создавать уют и радоваться мелочам. Про таких говорят: легкий характер. Можно, правда, сказать – поверхностный. Но Кирилл откровенно радовался настроению жены в этом их неустроенном быте. Ни слез, ни обид, ни упреков. А причины для слез были, причем серьезные.

Квартиру выделили, а вот с работой начались какие-то сбои. Как выяснилось, Кирилла тут никто не ждал. В Горздраве вообще посоветовали перебираться в Красноярск, за 3500 км, а если пожелаете, то и вообще можно полететь в Дудинку, небольшой городок в устье реки Енисей, всего-то 200 км от Норильска.

– И там тоже квартиру дадут? – Кирилл впал в какой-то ступор. Первое, что приходило в голову, что он скажет жене и на что они будут жить.

– И не мечтай!

– А как же?

– А ты как хотел, вступаешь во взрослую жизнь – крутись!

Это уже потом выяснилось, что интернатура всегда была в Норильске, но именно в этом году ее закрыли, так как интерн прошлого года выпуска что-то натворил, а отвечающий за интернатуру главный хирург не предотвратил неприятную ситуацию. Засим Красноярский край распорядился интернатуру по хирургии закрыть.

– Не знаю, о чем они там думали, у нас вообще интернов никогда из регионов не было. Своих лоботрясов хватало, из Красноярска. А тебя-то что сюда потянуло? За длинным рублем? Или за приключениями?

– А квартиру зачем мне дали? – Кирилл никак не мог разобраться в абсурдной ситуации и понять, что происходит.

– Так у тебя же ордер был как у молодого специалиста.

– Стало быть, вы обязаны меня обеспечить работой!

– Да ничего мы не обязаны. У нас головная организация в Красноярске. Ты, парень, здесь права не качай, собирай жену, и отправляйтесь в Красноярск за новым направлением.

Напоминание о жене как-то сразу отрезвило. Майка улыбалась, успокаивала, но в ее глазах Кирилл тоже уже видел легкий испуг.

Куда это он сейчас полетит? А если и там облом? Как вернуться обратно в Норильск? Норильск в то время был закрытой зоной, и для приезда было необходимо официальное приглашение. И это был единственный крупный город в Заполярье, более 200 000 жителей, центр цветной металлургии СССР, с крупной и единственной медсанчастью, имеющей все необходимые подразделения.

– А может, вам нужны акушеры? – это была уже последняя попытка.

Инспектор аж перестал читать свежий номер газеты, который не выпускал из рук во время разговора.

– Вы хотите стать акушером-гинекологом?

– Да.

– То есть вы в этом уверены?

– Конечно, – Кирилл не понимал, что происходит и чем вызвана такая реакция.

– Ну что ж, вы сами этого хотели. – Инспектор отложил газету. – Хорошо! С Красноярским мединститутом я договорюсь о перепрофилировании интернатуры для вас. По рукам! – Инспектор привстал и протянул руку для пожатия. – Поздравляю вас, можете приступать к работе. С сегодняшнего дня, – последние слова прозвучали несколько злорадно, но Кириллу уже было все равно. Работа означала зарплату, стабильность, хотя и предполагались ненужные вопросы со стороны жены.

Оформив все необходимые бумаги за пять минут, получив инструкцию, как найти роддом, быстрым шагом, а кое-где и бегом, Кирилл Кольцов бросился к своей мечте.

15

Главный врач его уже ждал. Видимо, инспектор тут же позвонил, чтобы сообщить хорошие новости. Как только Кольцов зашел в клинику, его сразу же пригласили к нему в кабинет. Усталый, немного безразличный доктор тем не менее с интересом еще раз выслушал рассказ Кирилла. Он уже лет двадцать как был главврачом, и интерны у него были только из Красноярского мединститута. А после Крымского меда и в Заполярье? И парень родом из Феодосии, да еще и с молодой женой. Странно это все…

– Ну, вот что, молодой человек, – начал хозяин кабинета, не здороваясь и не представляясь, – акушеров у нас не хватает, шесть вакантных ставок. Крутимся, как белки в колесе. Уже два года нет притока кадров, не могу нормально врачей в отпуск отправить. Завтра выходите на работу в гинекологическое отделение. Идите в отдел кадров, оформляйтесь. Потом вас проводят к завгинекологией, она все расскажет. – Главврач тяжело поднялся со своего кресла и крепко пожал Кириллу руку. – Надеюсь, работы не боишься.

И тут же опять надел очки и продолжил писать свои бумажки. Кирилл минуту еще помялся в дверях, поклонился неловко и вышел, потихоньку закрыв за собой дверь. Безразличный? А может, просто усталый?

В отделе кадров оформление заняло тоже немного времени, и буквально через десять минут Кирилл поднялся в гинекологическое отделение.

Несколько грузная женщина, лет пятидесяти пяти, говорящая медленно и тихо, смерила Кирилла оценивающим взглядом.

– Работать приехал или так, перекантоваться? У нас тут, знаешь, не сахар. Из Феодосии? Ничего себе! И ветры, знаешь… Жене, небось, не понравится.

Кирилл неожиданно для себя вдруг покраснел и начал, задыхаясь, оправдываться:

– Да я! Да у меня, можно сказать, мечта! В кружок ходил!..

– Ладно, не обижайся! Бегут от нас просто. Пошли лучше, покурим. По дороге все расскажу, что да как. А то потом времени все равно не будет. – И бросила через плечо: – Руфь Соломоновна. – Ничего не услышав в ответ, добавила: – Очень приятно.

Все движения ее были строго рассчитаны. Сначала в ее лице Кириллу почудились черты местных северных народностей: вон, вместо глаз прям щелочки. Хотя о чем это он, Руфь Соломоновна же. Потом узнал, что Соломоновна, так все тут называли заведующую, родилась в этом городе. Так что узкие глаза – это местное приобретение. Сильные ветры, бесконечная изматывающая пурга – особенности Норильска, людям постоянно приходится прищуриваться, укрываясь от порывов ветра. Прямо все по Дарвину! Вот Соломоновна и стала с годами походить на местных аборигенов. Или все же мать была из северных народов? Кто знает… Но специалистом она была от Бога. В жизни Кирилла появился еще один учитель, которому он будет благодарен по гроб жизни.

И началась сложная, изматывающая, но интереснейшая работа. Когда коллектив – один за всех и все за одного, когда самому приходится принимать решения и брать на себя ответственность. Когда недосыпаешь и падаешь с ног от усталости, но есть удовлетворение, есть чувство, что все не зря. И что он нашел свое призвание. Почему доктора бежали из роддома? Акушер-гинеколог – в принципе тяжелая работа. И физически, и психологически. Тут нужно быть и специалистом хорошим, и действовать быстро и решительно, побеждать страх за двоих: и свой, и будущей мамочки. И конечно, такая работа должна перемежаться с нормальным отдыхом. Если отдыха полноценного нет, то и вправду тяжело.

Они прожили на Севере три года. Три счастливых и сложных года. Первый год Майка плакала каждый день. Куда только девался весь ее пофигизм? Она не переносила холода; однажды попав в страшную бурю, начала панически бояться любых длительных прогулок. Когда узнала, что беременна, плакала еще сильнее. Единственное, что радовало, что муж все-таки стал гинекологом и она точно будет под самым надежным присмотром.

Кирилл был влюблен в свое дело, практики было хоть отбавляй. Уставал страшно, но радость от своей полезности и нужности – счастье ни с чем не сравнимое.

А вот роды у своей жены принять не смог. Его начало трясти, на лбу сразу же выступила испарина.

– Выйти из операционной, – скомандовала Соломоновна. – Духу чтоб твоего не было, иди, покури.

– Не курю, – сдавленно прошелестел Кирилл.

– Ну, выпей! Матвеевна, уведи его к ядреной фене!

– Давай, милок, давай.

Кирилл нервно вышагивал по коридору, слушал, как стонала Майка, бился головой об стену и понимал, что не может сейчас помочь самому близкому на свете человеку, ничего не может. И, только когда раздался щенячий писк, ворвался обратно.

– Принимай, отец. Девка у тебя. Хорошая, вся в мать, боец. Не то что некоторые.

Но Кирилл уже не слушал вредную заведующую, он бросился к жене, целовал ей руки, плакал, уже ничего и никого не стесняясь.

– На дочку посмотри, – тихо просила Майка. Но ему в первый раз в жизни было не до ребенка. Он знал: Соломоновне можно верить. С ребенком все хорошо, но как же страшно, когда рожает родной тебе человек.

Обратно в Феодосию они вернулись, когда Полинке исполнилось два годика.

16

Дверь открылась без стука, и Кирилл тут же вернулся в действительность. Без стука Ксения врывалась в двух случаях. Если произошло что-то непредвиденное или если к ним пришли гости. И эти гости тоже определялись главврачом молниеносно по огромным Ксюшкиным глазам на мокром месте. Как правило, в этом случае, широко распахнув дверь, она торжественно отступала в сторону, и за ней шествовала счастливая мама, а на руках он или она – маленькое долгожданное чудо. И у самого Кирилла Евгеньевича Кольцова в этот миг всегда перехватывало горло и подступали слезы, с которыми бороться невозможно. Да и нужно ли? И все-таки правильно он выбрал свой путь. И стал именно акушером-гинекологом.

Кирилл взял на руки малыша.

– Ух ты, какой бутуз! Красавец.

Экошные дети всегда красивые, тут уж не поспоришь, наверное, потому, что врачи-эмбриологи тщательно отбирают эмбрионы, никаких дефектных не берут. Можно к этому тезису отнестись с иронией, но малыши все как на подбор!

– Как звать?

– Степан!

– Хорош мужик!

– Как сама себя чувствуешь? Как муж? – с возрастом Кирилл все чаще называл женщин на «ты», они не жаловались, принимали это как особую форму доверия.

Женщина странно посмотрела на Кирилла. Он мгновенно понял, что сморозил какую-то глупость. Молодая мама смотрела на доктора и улыбалась. Волнистые волосы, очки, совсем немного косметики. Одета просто, но аккуратно, можно даже сказать, модно.

– Я Ирина, – она помолчала. – Вы меня не помните? Я с Мариной приходила.

О господи. Нет, эта вчерашняя ситуация, встреча с Ингой и Глебом, выбила его из колеи. Обычно он не забывает. Есть врачебная память. От каждой истории остается какой-нибудь маркер, по которому он всегда может вспомнить пациентку. Акушер-гинеколог, глядя на живот, на рубцы после операции или картинку УЗИ, может точно восстановить в памяти, какая проблема была у женщины. Всегда есть какие-то запоминающиеся детали. А здесь уж случай был и совсем нетрадиционным. В полном смысле этого слова.

– Вы? Вы очень изменились! Подождите-подождите, просто очень. Ничего не понимаю.

Степан благополучно уснул. Какой хороший малыш, крепкий, огромные глаза, счастливые, с каким-то легким удивлением, прямо с обложки лучших журналов. Настоящий мужичок.

– Да вы присаживайтесь, Ирина, давайте сюда, на диван. Удобно? Хотите чаю?

Женщина расположилась на диване. Она не просто пришла показать ребенка, ей хотелось поговорить.

Ну, конечно, как Кирилл мог забыть. Это всегда непросто, когда приходят две женщины. Редко, но такое в его практике тоже случалось: женщины с нетрадиционной ориентацией, создавшие семью, обращались за помощью в рождении совместного ребенка. Звучит странно и необычно, но это так. Это жизнь.

За долгие годы работы Кирилл присмотрелся к таким парам повнимательнее. Одна из женщин всегда ведет себя как мужчина – решительная, знает ответы на все вопросы, с ней всегда советуются, и решение в семье обычно принимает она. А вторая женщина всегда кроткая, смотрит с выражением: «Как ты решишь, так я и сделаю».

Возможно ли ЭКО в случае, когда в паре нет мужчины?

С точки зрения медицины все можно сделать. Сначала процесс запускается как в обычном цикле ЭКО, а потом, понятное дело, подключаем банк донорской спермы. Частый вопрос со стороны пациентов: насколько безопасно, нет ли риска заболеваний? Абсолютно безопасно! Сегодня донорский материал обследован по современным стандартам качества, в том числе и на инфекции, и по еще более чем двадцати другим параметрам: у него высокий уровень фертильности, с нормальным набором хромосом, и, главное, пройден карантин в шесть месяцев; значит, этой спермой можно оплодотворить яйцеклетки и получить эмбрионы. Если у женщины, которая хочет стать мамой, нет противопоказаний для вынашивания беременности, ей можно перенести эмбрион. Да, все это можно сделать.

Правда, есть одно но! Приказ Минздрава, который регламентирует проведение программы ЭКО (показания и противопоказания). Хотя там четко не прописано, что в подобных ситуациях делать этого нельзя (нет таких противопоказаний – «нетрадиционная ориентация»), да и по закону любая женщина, в браке или нет, имеет право на материнство, но есть пункты, которые можно трактовать по-своему. И, понятное дело, лучше с нашими законами поступать так, чтобы показания к ЭКО были не только законными, но неоспоримыми. Как там у классика? «Справка должна быть бетонная, которую не пробить ничем».

Если говорить начистоту, то все мы знаем, что общество скорее осуждает однополые союзы, чем относится нейтрально. И клинике, которой заведует Кирилл, тоже легче сказать таким парам «нет» и отправить их восвояси. А людям жить. И если им отказать по формальным причинам, то они поймут, что никому не нужны, и могут озлобиться на весь белый свет. Тогда их и без того непростая жизнь может стать еще сложнее. Ясно же, что люди пришли не развлечься! Они думали и обсуждали эту ситуацию! И приняли свое решение, с которым пришли в клинику.

В свое время Кирилл даже написал письмо в Минздрав на имя министра здравоохранения, что бывают такие случаи, когда врачу надо решать не только чисто медицинские вопросы. Отказ в щекотливых ситуациях не должен исходить от лечащего врача. Он тогда высказал определенные предложения, например, что есть необходимость создания комитета по этике, который поможет в выборе решения в неоднозначных ситуациях. Это покажет обществу, что не только врачу важна судьба пациентов, но и обществу в целом, а также государству в лице Министерства здравоохранения. К сожалению, ответа на свое письмо Кольцов так и не получил, хотя по закону ответить должны были в течение 30 дней. И что должен делать в таких случаях доктор? Что говорить пациентам? Ну издайте тогда закон! Мол, «вам не положено!». Запрещено!

Стало быть, нужно брать ответственность на себя. И быть не только врачом, но еще и юристом, и законодательным органом. Но в первую очередь человеком. И Кольцов помогал, и защищал, и обосновывал, и давал официальную путевку в жизнь новому человеку.

Да, конечно же, Кирилл помнил эту пару. Марина, тридцати двух лет (та, что активная и все решает), и Ирина, тридцати пяти лет (та, что кроткая).

Инициативу на себя сразу взяла Марина. Одетая в мужской костюм и галстук, она выглядела нарочито ярко. Чтоб никто не сомневался. Короткая стрижка полностью открывала одутловатое лицо, брюки плохо сидели на не совсем идеальной фигуре. Ну вот, они еще говорить не начали, а Кирилл уже стал напрягаться. И даже не в ориентации было дело, а в том, что Марина вела себя тут как хозяйка. Хозяйка над Ириной. Пришел такой господин с рабом.

Кирилл присмотрелся к Ирине. Симпатичная, волосы роскошные, забранные в хвост, правильные черты лица. Господи. И что только этим бабам надо? Ладно, не его это дело.

Вещала, естественно, Марина слегка охрипшим голосом:

– Доктор, хотим, чтобы вы провели цикл ЭКО с донорской спермой и яйцеклетками сначала от одной, а потом от другой. И Ирина выносит.

При таком нетрадиционном раскладе Кирилл всегда свою речь начинал одинаково:

– Милые дамы! – (Чертыхнулся про себя, ну а как их прикажете называть?!) – По закону, так как каждая из вас не состоит в браке, вы имеете право на оплодотворение собственных яйцеклеток спермой донора при наличии показаний к ЭКО. Это означает, что если вы совершенно здоровы, то по нашему законодательству вам ЭКО никак не показано. А у меня такое впечатление, что вы здоровы!

Да, есть такой закон! И для доктора это так называемая лазейка. Но пациенты сегодня подкованные, прежде чем решиться на этакий шаг, как правило, выясняют, читают, узнают. А уж в этом случае тем более. Марина с гордостью отрапортовала:

– Как раз-таки нет! У нас все в порядке, или «не в порядке», если говорить про противопоказания. У Ирины непроходимы маточные трубы, у меня плохой гормональный фон и длительный период бесплодия.

Какой кошмар. «У них все в порядке». Вдрызг больны. Кирилл всегда удивлялся этой страшной несправедливости. Наверное, это есть только в нашей стране. Пациент вечно заискивает, вечно ему неудобно от того, что он болен, вечно он чувствует себя виноватым. И почему так?! Они пришли к врачу. Он должен им помочь просто по определению. Ему не важно, кто перед ним сидит: враг, мерзавец, убийца. Он как врач должен лечить всех. Конечно, по молодости у него складывались чисто человеческие отношения с пациентками, а потом Кирилл себе просто запретил проникаться человеческими чувствами. Перед ним пациент! Точка.

Как-то, когда он еще был студентом и все равно периодически прибегал к нашатырю, один профессор сказал:

– Это всего лишь операционное поле.

Вот и здесь он должен произвести обследование, сделать все манипуляции, между прочим, более сложные, чем обычно, и добиться результата. И не думать, нравится ему это или нет, одобряет, презирает. Не его собачье дело!

И все-таки перед ним сидели две живые женщины. И он не мог в душе согласиться с такой парой. Как эти две женщины будут воспитывать ребенка? И кто из него вырастет? И вот лично он, Кирилл, сейчас обрекает этого ребенка, еще не родившегося, на такую своеобразную жизнь.

Всегда есть выбор, у каждого человека. Но если человек изначально помещен в определенную среду, то выбор у него сужается, тем более в нашей стране.

Кирилл умел отметать. Отношения есть только одни-единственные. Пациент – врач. Он должен помочь, сделать все возможное. Еще не забывать о букве закона. Важно не нарушить, соблюсти все детали. И тут все в порядке.

Чем этот случай особенный? Нет мужчины. Он хорошо помнил: сначала решили получить яйцеклетки у Ирины, так как ей 35 лет и уже намечалось снижение запаса яйцеклеток по данным УЗИ и гормонов; далее план был таков: оплодотворить спермой донора и перенести ей ее эмбрион. А дальше будет видно. Да, получается – это будет ребенок Ирины, Марина к нему как будто никакого отношения иметь не будет. Ну а как по-другому?

Кирилл честно и доходчиво объяснил план действий. Парочка, видимо, думала, что доктор предложит какой-нибудь другой вариант. Кирилл тогда впервые позволил себе немного позлорадствовать:

– Что делать, гражданочки. На то Бог и создал Адама и Еву. Природу обмануть сложно. Мужчина в этом деле необходим, и женщина может быть одной-единственной.

– А почему вы выбираете ее?

Кирилла резануло Маринино «ее». Он пытался объяснять спокойно:

– Потому что ваш гормональный фон хуже. Можем начать с вас. Но вас сначала нужно лечить. Думаю, длительно, и потом, в результате лечения я не уверен. А какая вам, собственно, разница? Вынашивать же все равно будет Ирина. Вы же ее любите?

Они уже раздражали Кирилла обе. И эта Ирина, вечно смотрящая в пол и мнущая салфетку, и надменная Марина, которая и тут еще условия диктовала.

Кирилл все же взял себя в руки. Он был не прав, ни к чему все это.

– Давайте начнем так, как я вам советую. А там будет видно. Возможна неудача, а возможно, в случае благоприятного исхода вам захочется родить еще одного ребенка. Тогда уже мы будем заниматься вами, Марина.

Он попытался улыбнуться, внутренне содрогнувшись, что сейчас сам, своей пламенной речью, предлагает эту малоприятную ему семью сделать семьей с двумя детьми. И тем не менее продолжил:

– Когда Ирина родит, подумаем, как помочь Марине.

После короткого раздумья женщины согласились с «предложением клиники» в лице Кирилла.

Кроткая Ирина, с большими красивыми, но очень печальными глазами, сомневалась всегда и во всем, постоянно смотрела в сторону Марины и только после одобрительного кивка подписывала все необходимые информированные согласия.

Кирилл подготовил пациентку к программе, провел стимуляцию, получили ооциты и к пяти суткам – один эмбрион. Слава богу, долгожданная беременность наступила.

И вот прошло полтора года.

В голове вихрем пронеслась вся история странной пары и его неприятие этих женщин в то время. Господи, прости. Но он не только врач, еще и просто обычный мужик. Ирина стала другой. Она больше не смотрела в пол. Или счастливо на малыша, или с широкой улыбкой прямо в глаза доктору.

– Вы изменились, Ирина. И как вы сейчас? В порядке, счастливы?

– Да, доктор, мы очень счастливы. Только не живем вместе. Когда родился наш малыш и я взяла его на руки, стала кормить, то поняла, что хочу воспитывать его сама и еще раз родить. Доктор, но и Марина, когда начала нянчить малыша, то через некоторое время сказала мне: «Хочу родить от мужчины сама или с ЭКО, как получится». Мы поэтому и расстались. Поняли, что хотим жить по-другому. Она вышла замуж и сейчас уже беременна. Получилось самостоятельно. Спасибо вам, Кирилл Евгеньевич! – Ирина все так же смотрела прямо в глаза Кириллу. – Вы перевернули нашу жизнь, так здорово, что мы приняли тогда единственно правильное решение.

Вот так вот. Кирилл смотрел в красивые большие глаза, которые сияли от счастья. Да, природу обмануть непросто, в итоге она расставляет все точки над «i»! И он оказался прав, и тактика его была правильная, и эти женщины стали счастливыми… со всеми вытекающими приятными последствиями. Но ведь все началось с того, что он этой паре начал помогать…

17

Ее величество женщина. Кирилл знал о ней все и научился разделять работу и личную жизнь. Здесь – жена, здесь – увлечение, а здесь только работа. Иногда, правда, работа перерастала в увлечение. Он был живым нормальным мужиком. Но иногда та работа мешала просто и без оглядки влюбиться. Он знал о женщине такое, что кому-то и в голову прийти не могло. А вот ему приходилось вникать, разбираться, копаться совсем уж в нестандартных состояниях, чтобы потом лечить, находить возможности помочь в самых крайних ситуациях. Ну кто знает, допустим, о том, что существует синдром Морриса, который описан еще в XIX веке? Или, называя его по-научному, синдром тестикулярной феминизации?

Иногда природа экспериментирует над нами, такого рода «шуткой» можно назвать хромосомные или генные заболевания, к которым относится этот синдром. В гене в момент «слияния» яйцеклетки и сперматозоида происходит «поломка». Она не грубая, эмбрион будет развиваться, но лишает человека после рождения репродуктивной функции.

Когда мы были эмбрионами, то до 4–6 недель беременности были двуполыми, то есть имели и мужские зачатки, и женские. При «поломке» одного из генов в хромосоме у эмбриона мужского пола происходит сбой в половом развитии. И вот в момент рождения перед нами ребенок «женского пола», а набор хромосом мужской, это и есть «эксперимент» природы. До 14 лет этого ребенка воспитывают как девочку, а когда у «девочки» не начинаются месячные, мама бьет тревогу. Обычно после обследования на УЗИ в брюшной полости у «девочки» не обнаруживают обычных женских органов, тогда определяют мужской кариотип и понимают, что это синдром тестикулярной феминизации. Интересно, что подобные «женщины» имеют большую физическую силу, ловкость и стать, присущую мужчинам. Даже тип мышления у них мужской. Если за ними наблюдать, то можно отметить, что они неосознанно предпочитают носить брюки, а не юбки, но этим сегодня мало кого можно удивить.

Как врач, Кирилл обязан был вычитывать, разбираться, анализировать, он понимал, рано или поздно и на его пути могла встретиться пациентка с так называемым синдромом Морриса. Такая Жанна д’Арк. Да-да, легендарную Жанну относили именно к такому типу! Если внимательно читать историческую литературу, то, скорее всего, так и было. Не Кирилл придумал, были и до него известные исследования.

Жанна д’Арк очень быстро и хорошо научилась владеть оружием, прекрасно держалась в седле, обладала большой физической силой. Она была высокой, стройной, статной девушкой, длиннорукой и длинноногой, с очень привлекательным лицом (типичное описание для больных с синдромом Морриса). Девушка проявляла последовательный и стойкий героизм. Жанна носила мужское платье и отказывалась от него очень неохотно. Она проявляла в военных, организационных и политических делах удивительный здравый смысл, сообразительность, практицизм. Именно Жанна д’Арк заставила англичан снять осаду с Орлеана. Задачу, которую прочие французские военачальники посчитали невыполнимой, она решила за четыре дня.

То есть понятное дело, перечисленные выше физические, психические или интеллектуальные особенности порознь встречаются не так уж редко, но совокупность всех у одной женщины – явление необычайное.

Некоторые генетики и историки приписывают подобный синдром и королеве Англии Елизавете I. В годы ее правления Англия стала великой державой, но Елизавета так и не вышла замуж и не родила наследника престола. Многие исследователи объясняют ее стойкое нежелание связывать себя узами брака неким скрытым изъяном, из-за которого Елизавета была бесплодна. В доказательство приводят ее слова, якобы сказанные ею по случаю новости о рождении сына у королевы Шотландии: «А я – иссохший мертвый сук!» В знаменитом обличительном письме, которое написала ей, будучи в заточении, Мария Стюарт, прямо говорится, что Елизавета «физически не такая, как все женщины».

И в какой-то момент на прием к доктору Кольцову мама привела невероятно красивую девочку Олю. Оле тогда только исполнилось 14 лет. Он сразу отметил про себя: ну прямо фотомодель! Кстати, среди настоящих фотомоделей нередко можно встретить именно девушек с синдромом тестикулярной феминизации, так как они очень эффектно выглядят и подходят к этой профессии как нельзя лучше. Об этом знают многие продюсеры. Среди спортсменок беговых и силовых видов спорта также, кстати, встречаются «женщины» с синдромом тестикулярной феминизации – они достигают высоких результатов в этих видах спорта (все тот же тестостерон и мужской генотип). Поэтому международные федерации спорта с начала 60-х годов строго следят за выявлением таких спортсменок-женщин (на всех крупных соревнованиях спортсменки обязаны предоставлять медицинское заключение на кариотип).

Олина мама тогда не зря забила тревогу, и у Оли было выявлено подобное заболевание. На основании клинических и лабораторных данных обследования пациентки был выставлен диагноз: полная форма синдрома тестикулярной феминизации.

Кирилл решился тогда на редкую операцию, которую проводили обычно в научно-исследовательских институтах; родители дали свое согласие. Девочка без женских органов; девочка, которая на самом деле генетически мужчина. Мальчик-девочка, так он про себя называл таких пациентов. В его практике их было трое и операций тоже три. И опять Кирилл подивился ошибке природы. Почему все же такая красавица? На мужчину не похожа ни капли! А внутри – полуженщина.

После операции девочка начала получать заместительную гормональную терапию. Это ей было необходимо, чтобы и дальше развиваться, формироваться, а затем и жить, ощущая себя полноценной женщиной, а не подростком.

Кирилл наблюдал за своей пациенткой на протяжении многих лет, знал, что в настоящее время Оля во втором браке. Работает на престижной работе. Прекрасно сложена, просто фотомодель. Рост – 171 см, вес – 64 кг. И наконец-то стала мамой! С помощью программы суррогатного материнства (донорство ооцитов, сперма мужа). В ее случае другого варианта быть просто не могло. Вел программу Кирилл и был счастлив вместе с семьей Оли, когда все закончилось благополучно, ребенок родился.

Родители не сообщали Ольге о ее истинном состоянии, она своего диагноза не знала. Когда девушка повзрослела, естественно, стали возникать вопросы: «Почему я не могу стать мамой и по какой причине мне делали в детстве операцию?» – на что Кирилл отвечал: «У тебя были опухолевидные образования, которые необходимо было удалить, чтобы ты была здорова». Кольцов чувствовал, что она была не до конца удовлетворена его ответами.

Как-то, уже после рождения ребенка, у Оли состоялся с Кириллом серьезный разговор.

– Кирилл Евгеньевич, давно хотела с вами поговорить откровенно, – молодая женщина мялась, не зная, как продолжить, – во время интимной жизни я не получаю оргазма…

– Некоторые женщины в интимной жизни никогда не испытывают оргазм. В данной ситуации это объясняется врожденным состоянием. Это не болезнь.

– Может, это связано с той операцией в 14 лет? Меня все больше и больше мучает этот вопрос. Мама ничего не рассказывает, говорит, спроси у доктора. Я никогда не видела выписки о той операции, а другим женщинам всегда на руки дают описание.

Кирилл наконец-то решился обрисовать Ольге истинную картину ее состояния. Конечно же, это было для женщины, мягко говоря, шоком:

– Так что же получается, я – мужчина?

– Нет. Только не это. Ты просто не такая, как все. У тебя есть особенности.

Потом Оля сама ответила на свой вопрос: родительское воспитание с детства девочкой, создание семьи и, самое главное, что она стала мамой – все это явилось для нее ответом: она – счастливая женщина.

Как-то морозным зимним днем Ольга забежала на очередной прием. По известным причинам только Кирилл все эти годы вел женщину и давал справки, об этом просила ее мама еще с 14 лет, после операции. Раскрасневшись после уличного холода, женщина выглядела еще привлекательнее, Кирилл невольно ею залюбовался.

Они пили чай, и Кольцов радовался, что все у этой женщины в порядке. Она сумела себя понять и принять. А ведь ей было очень непросто узнать про себя такое. Тоже, между прочим, характер Жанны д’Арк, подумал про себя Кирилл.

18

Кирилл расцеловал Ирину, еще раз подивился на крепыша Степана.

– Всегда ждем! Всегда рады! – это его обычные слова при прощании. Слова акушера-гинеколога. Обычно врачи желают к ним не попадать, а вот тут все наоборот.

Немного подумав и кивнув медсестре Люсе, он набрал телефон в мобильнике:

– Поля, ты как?

– Просыпаюсь, пап!

– Так времени сколько?

– И что?

Господи, как у них все просто «и что?». Кирилл откашлялся:

– Да просто хотел узнать, как ты. Живем в одном доме, почти не видимся. А парень-то этот чего?

– Какой? Ах, Егор! Да ну его!

– Чего так?

– Пап! Ну, найдем другого! Вот у меня отец! Обычно про учебу спрашивают! – Поля сладко зевнула на другом конце провода. – Послал бог отца-гинеколога.

– Не гинеколога. А акушера-гинеколога!

– Ой, ну знаю, знаю! Для тебя главное – здоровье женщины, чтоб она смогла родить здорового ребенка. Папа, я здорова! И обязательно рожу тебе внука! Да, и, кстати, моя работа признана лучшей на курсе! Поздравляй! И слушай, я еще посплю часок! Целую! – и в трубке повисли короткие гудки.

А у Кирилла разлилось тепло по телу. И здорова она, и внука родит, и от расставания с Егором не расстроилась. Да, еще и работу какую-то написала хорошо. Вся в него! Да, это определенно!

Кирилл нажал кнопку коммутатора:

– Зови следующего!

Да, легче говорить с пациентками, которые уже проходили циклы ЭКО. Некоторые уже настолько подготовленные, что сразу приходят в нужный день цикла со всеми анализами на руках. Не нужно объяснять, уговаривать. Иногда даже он сам удивлялся такой прагматичности женщин, как будто приходили заключать договор о найме жилья. Найдут ей жилье – хорошо, не найдут – пойдет дальше искать.

Следующая пациентка как раз была из таких. Лиза Петрова. Очень красивая, с огромными бездонными ярко-синими глазами, в которые он боялся смотреть. А вдруг плакать начнет? Но Лиза Петрова плакать и не собиралась. Она по-деловому достала пухлую папку и по списку начала вынимать соответствующие документы:

– Так, тут анализы, тут УЗИ щитовидки, гормоны, флюорография, маммография, мазок, биопсия, томография головного мозга и т. д.

Лиза Петрова выглядела как девочка, никогда не дашь ей 39 лет. Худенькая, небольшого росточка, модный кожаный обтягивающий сарафан с вышивкой крестом, высокие сапоги. Спокойная, уверенная в себе, и только глаза выдавали испуг, но она не позволяла себе даже думать о неудаче. Все будет в порядке. И Кириллу нужно было от женщины именно такое вот настроение. Они – команда с сегодняшнего дня и теперь вместе пойдут к их общей цели. Этот ребенок точно так же будет важен и ему, и эмбриологу, и даже медсестре Люсе, которая сейчас подкалывает результаты Лизиных анализов в отдельную папочку.

– День цикла?

– Третий!

– Молодец! Так, давай проверим анализы мужа. Люся, отмечай по списку.

– Я не вижу анализа на герпес. Обязательно сдайте. И жду вас на криоперенос с мужем. Ему нужно будет сдать сперму.

– Мы же заморозили.

– Да, вижу, но если есть возможность без заморозки, то нужно воспользоваться. Если нет – используем криосперму.

– Вряд ли, у него могут быть проблемы, стресс.

– Ясно, согласен, доверенность есть? Обязательно нужна доверенность, без доверенности не имею права. Доверенность должна быть на то, что муж доверяет разморозить и оплодотворить ваши яйцеклетки. Есть специальный бланк. Это обязательно, без этого оплодотворять не будем. Вам все ясно, Лиза?

– Да. – И опять эти бездонные глаза. И вот тут в первый раз в глазах появляется испуг. Совсем маленький (если бы не огромные глаза, его и вообще было бы незаметно). Сидят сейчас, как на большой сделке, подписывают документы, а ведь речь идет о жизни. Причем не только маленького человечка – огромной семьи. И родителей, и родственников, и всех-всех. И здесь важны не только анализы, но и психологический настрой, огромная вера. А еще спокойствие, и надежда, и поддержка близких, которые тоже должны быть спокойны. Кирилл не должен сейчас показывать своего особого участия, он не должен увидеть этот испуг. Сегодня исключительно деловой разговор.

– Анализы мне ваши все нравятся, сейчас посмотримся и вступаем в протокол. Идет? На осмотр!

Небольшое УЗИ и главный вердикт:

– Все в порядке. Вступаем в протокол!

Непосвященному непонятно, а Лиза Петрова поняла: запускается весь процесс ЭКО. И эти самые слова она уже два раза в своей жизни слышала. И они ничего не принесли. И вот третий раз, каким он будет? Кирилл верит безгранично. Только так. Все будет в порядке.

И опять он мысленно вернулся к дочери. Время сегодня сложное, все меньше женщин полностью здоровы. Как сложится у нее? Сколько лет-попыток он даст ей, самому родному и близкому человеку, сможет ли ей провести ЭКО? И опять вспомнилось, что роды у жены принять не смог. А тут и еще сложнее. Умом понимал, что ЭКО – это шанс, время упускать нельзя, дети должны рождаться. Но вот когда дело касается дочери? И в который раз дал себе твердый и однозначный ответ: да! Будет объяснять, растолковывать. Но… как бы хотелось, чтобы делать этого не пришлось.

– Про дочку думаете? – слова Люси застали его врасплох.

Как хорошо иметь рядом сотрудника, которого в какой-то момент перестаешь замечать. Он незаменим, но настолько сросся с рабочим процессом, что как будто бы его и нет. А ведь Люся не просто была, она знала про него все. Когда нервничает, когда радуется, при ней можно было ругнуться и слезу смахнуть. И про домашние дела его знала, а как по-другому? Не выходить же в коридор звонить. Люся всегда вела себя более чем корректно. Жизнь его не обсуждала, советов не давала, но иногда вот так вот могла его направить, приостановить, дать возможность продумать ситуацию.

– Точно, про нее. Ведь как сложится?

– Так уж у нее уже все сложилось, что думать-то.

– Это ты права, – Кирилл еще раз подивился мудрости этой немолодой женщины. Природа уже все заложила. От него уже ничего не зависит.

– Так ведь дочь, мне ее по жизни вести.

– Так вам уже не вести.

– Мужику, стало быть, чужому?

– Вашу-то? Она сама пойдет.

19

Мечта о ребенке. Безотчетное чувство, с которым невозможно было бороться; которое преследует, которое всегда с тобой. А еще Ингу кололо, что у Глеба ребенок есть и не очень-то муж заинтересован в их общем ребенке. Они поженились достаточно быстро, это потом уже Ингу начали донимать сомнения. А зачем он на ней женился? Из-за прописки? Доказать что-то бывшей жене? Назло своей бывшей, в пику? Она боролась с этими дурацкими мыслями и страхами, пыталась не выплескивать свои эмоции. Сначала было не до ребенка. Она просто понимала: что-то не в порядке с ее здоровьем, и еще ей было важно, что муж пойдет по первому ее сигналу, куда она скажет. Обследоваться? Хорошо. Сдавать анализы? Заполнять анкеты, собирать документы? Раз надо, значит, надо.

И Глеб шел. Нужно – шел! А ей все равно было мало, а она опять ни в чем не была уверена. Ей казалось, что все это не от безумной любви, а потому, что она попросила. В чем отличие? Было ли оно? А может, это и есть та самая любовь? Инга ждала какого-то надрыва. И в какой-то момент надорвалась сама, банально устала, сломалась. От ревности, от тревожных мыслей, от обиды, что как-то у нее все не по-людски складывается. Почему у всех легко, а у нее вот так?

Именно в этот момент и случился у нее странный роман с врачом-гинекологом из приморского городка. Сначала она опять себя жалела, что вот ведь на отдых приехала, в больницу загремела, все не как у людей. И даже сразу про роман не догадалась. Никак не могла расслабиться, поверить в себя. В жизнь, в удачу. А ведь та встреча круто изменила ее жизнь, дала ей совсем другой толчок, она вдруг поняла, что есть сама у себя, что не нужно никому и ничего доказывать. И мужа она своего любит, а не просто боится потерять. И ребенок у них не получается только потому, что она посылает неправильный сигнал в космос. А как созреет и пошлет сигнал верный, он сразу родится – их малыш. И жить нужно здесь и сейчас, не оглядываясь по сторонам и не думая, что люди скажут. Здесь и сейчас. Она тогда переболела тем романом и стала жить счастливо. Да, так бывает. Чтобы полюбить собственного мужа, нужно сначала влюбиться в кого-нибудь другого. На контрасте и со временем все встанет на свои места.

И вот эта странная встреча на Вериных похоронах. И разговор со Степановым про профессию Кольцова и его клинику. И все началось укладываться в голове. Инга поняла, что пришло ее время. И еще – что все обязательно будет хорошо. Как называют таких детей? Дети из пробирки? Какие-то стеклянные дети! Только не очень уж они и стеклянные. Хорошенькие, здоровенькие. Врачи ведь лучшие эмбрионы отбирают. Вот и та цыганка не зря встретилась на ее пути. Ничего в этом мире не бывает случайно.

Это был замечательный отдых. Впервые за долгие годы они решили не ехать на море. Откровенно говоря, все их морские поездки заканчивались сидением у бассейна, к морю они даже не спускались. То есть иногда начинала мучить совесть, в конце концов, зачем-то они приехали именно на морское побережье?! Инга с Глебом собирали сумки и шли на пляж. А что делать, в Европе практически все пляжи городские. И даже в их любимом отеле на итальянском острове Искья. Все равно нужно тащиться на городской пляж и на месте, переступая через тела городских отдыхающих, искать закуток, где 10 лежаков принадлежат отелю. Конечно же, их лежаки никто не займет, и мальчик пляжный сопровождает их с постоянными поклонами, и полотенчики отряхивает. И все равно удовольствие из разряда сомнительных. Народу толпа, разговаривают громко, постоянно кто-то спотыкается о твои ноги. Море? Да, море ласковое. Бухта, окруженная горами нереально сине-зеленого цвета, даль с горизонтом, заканчивающаяся почему-то светло-сиреневой полоской неба, в итоге переходящей в тепло-желтый тон уже наравне с солнечным кругом. Пытаешься сосредоточиться на красоте, и тут же тебя окатывает водой чей-то ребенок, бултыхнувшийся прямо перед тобой, или он запулит тебе в голову брошенным мячом. Только успевай уворачиваться. Глаза закрыть и расслабиться – это не про городской пляж. Ни о какой тишине не может быть и речи, а о покое – и тем более.

В каком-то возрасте уже хочется просто тишины. Даже если тебе всего сорок. Или уже сорок? Видимо, уже. И на нее, на тишину, можно и все дальнейшее накладывать. Именно так, и только так. И вот это ровно то, что они имеют в своем отеле, который находится высоко на горе на Искье. Там вообще нет никакого моря, это невозможно. Зато какой вид! Закачаешься. И бассейн с подогретой водой, и бассейн с термальной водой, и роскошный деревянный лежак с мягким матрасом, и пушистые полотенца. И итальянец, который отвечает за лежаки, тебе улыбается во весь белозубый рот. Причем не подобострастно, а с достоинством, что тоже приятно. Тебе прислуживает человек со статусом. Мелочи? Да вроде нет.

– Prego, segnora! (Пожалуйста, сеньора.)

И все что только пожелаете!

Ну и зачем тогда нужно обязательно к морю? Или даже к озеру. Нравится вам Италия? Не хотите ходить по музеям, хотите наслаждаться природой? Вариантов масса. Например, Пьемонт. Виноградники. А недавно появился и еще один вид отдыха. Агротуризм. Как-то вместе с Глебом прочитали в одном из журналов. С одной стороны, статья вызвала смех, ну надо же, вместо отдыха работать на плантациях, а с другой стороны, оба подумали: а что-то в этом есть. Полностью поменять жизнь хотя бы на неделю. Смогут ли они? Выдержат ли? Без привычного комфорта, без привычки к физическому труду.

– Наверное, мне бы хотелось. – Это было предложение Инги.

– Не выдумывай, с твоей спиной! Думаешь, это просто?

Инга сразу же вспомнила студенческую осень на картошке-морковке. Действительно, о чем это она. Сбор морковки ей никак не давался, норма не выполнялась катастрофически. Под вечер ломило спину, она работала не разгибаясь, а все равно собранных мешков было вдвое меньше, чем у девчонок, привыкших к работе на земле.

– Ну, хотя бы помечтать. Или побродить по полям.

Глеб тогда только улыбнулся, но, наверное, тоже задумался про «побродить».

А Италия завораживала. И совсем не раздражали разговорчивые и громогласные итальянцы. Инге безумно нравились эти открытые люди, которые жили без правил. Или все же они жили по своим правилам? Наверное, да.

Так какие они, эти итальянцы? В первую очередь для нас это люди, придумавшие макароны! Их еще называют макаронниками. Что-то в этом есть. Еда для итальянцев – это удовольствие, прием пищи – это ритуал. Они никуда и никогда не торопятся, тем более сидя за столом. Итальянцы живут по расписанию. Звучит невероятно, но это так. Только расписание это особое. Это четкое следование режиму приема пищи: кофе с выпечкой по утрам, обычно это капучино, обязательный обед с семьей днем, про полдник тоже не забывают, ну, и ужин – дома или в ресторане. За завтраком нужно просмотреть утренние газеты, а как же без полной информации о сегодняшней жизни? Не только же о политике с соседями сплетничать. И про Берлускони нужно поговорить!

Итальянцы никогда не будут есть на ходу, бежать со стаканчиком кофе в руке. И даже если совсем нет времени, то десять минут – это тоже время, и лучше их провести в ресторане и опоздать на важную встречу. Важнее приема пищи нет ничего! Вы видели толстого итальянца? Согласитесь – это редкость. Потому что они не перекусывают, не давятся едой, глядя в айпад. Все размеренно, все с водой и вином и обязательно с большим количеством зелени.

А еще они любят говорить о еде. Итальянская семья, садясь за обеденный стол и приступая к пище, первое, о чем подумает, – а что мы будем есть на ужин? Вроде бы еще и обед не съели! Но это очень важный и интересный разговор! И для настроения, и для начала беседы. Когда обсудишь фаршированные перцы на ужин и определенный соус к ним, уже не хочется о чем-то неприятном. Такая тема всех примирит и настроит на благодушный лад.

Лучшие продукты для человека – это те, что выросли там, где вы находитесь, здесь и сейчас, только что приготовлены и сразу же съедены. И еще еда – это удовольствие, которое обязательно нужно разделить с кем-то. Огромная редкость – увидеть одинокого итальянца, жующего в ресторане. Нонсенс. Это всегда компания и обязательно живая беседа. С перерывами между блюдами, с размахиванием руками, с эмоциями. Ах, как это точно, и как важно нам всем учиться у итальянцев правильному приему пищи. Итальянцы общаются свободно. Не важно, вы друзья с пеленок или познакомились только что! Вам рады! Вас выслушают. И расскажут много чего интересного. Итальянцы готовы делиться. Знаниями в том числе. А они много знают. Как правило, они все знатоки своего края. Не делают тайн они и из своей семейной жизни. Расскажут вам все и в подробностях. Этим итальянцы похожи на нас. Это вам не немцы, у которых не принято выносить сор из избы. Проблемы итальянской семьи решаются всей улицей. И это неплохо. Жизнь – это не погоня за чем-то. Это просто жизнь. Здесь и сейчас.

Итальянцы живут с ощущением, что они успеют все. И это очень сильно снижает уровень стресса вокруг. Они никуда не торопятся. И ты вдруг перестаешь спешить и начинаешь успевать. Даже с трехчасовой сиестой. Даже с постоянными опозданиями кругом, где только можно. В Италии начинаешь считать часы по-другому. У итальянцев всегда найдется время для утреннего кофе и газеты; время, чтобы побыть днем с семьей, забрать ребенка из школы или вздремнуть; время встретиться с друзьями. Не жить для того, чтобы работать, а работать для того, чтобы успевать жить. И успевать жить хорошо. Итальянцы для себя это усвоили очень крепко.

Италия полна соблазнов: вкусный кофе на каждом шагу и тирамису, причем в каждом кафе свой рецепт этого изысканного десерта, как же не попробовать! Мороженое! Ох уж это итальянское мороженое! Почему-то оно самое вкусное именно у итальянцев! Покупая мороженое где-нибудь в Германии, вы обязательно за столиком в кафе услышите шепот постоянных клиентов: «В соседней кафешке, за углом, мороженое делают итальянцы, так что в следующий раз идите лучше туда». И, конечно же, отличные вина. Причем вина они разделяют: просто для обеда или для праздника, бокальчик в жару, под хорошую компанию-разговор. И потом уже к мясу или к рыбе.

Итальянцы не отказывают себе в мелких радостях, и так – каждый день. И наслаждаются жизнью. Жизнь прекрасна! La dolce vita! Сладкая жизнь! И только так!

Инга боготворила Италию и итальянцев и их стиль жизни. Вот так нужно жить, не оглядываясь по сторонам, жить здесь и сейчас и любить свое. Мало ли что там есть у соседа. Все равно мое – это самое лучшее. Дом, машина, семья. Да, главное – это семья.

Семья – это крепость. Когда у тебя закончатся деньги, забудутся твои достижения, разбредутся по свету друзья, все, что останется, – это твоя семья. В условиях постоянной политической и экономической нестабильности, характерной для Италии на протяжении всей ее истории, семья часто оставалась единственным местом, где тебя приютят и не предадут.

Сегодня многое изменилось, но семья все так же важна. Итальянские воскресные ужины, на которые собираются все близкие и дальние родственники! Сами итальянцы подтрунивают над своими семейными сборищами, но… соблюдают. Потому что, несмотря на шум и гам, невыносимых тетушек, надоевшее коронное блюдо бабушки и постоянные разговоры о фигуре и футболе, семья продолжает давать ощущение стабильности и защищенности.

Как там говорил Лев Толстой:

«Жениться надо никак не по любви, а непременно с расчетом, только понимая эти слова как раз наоборот тому, как они обыкновенно понимаются, то есть жениться не по чувственной любви и по расчету, где и чем жить, а по тому расчету, насколько вероятно, что будущая жена будет помогать, а не мешать мне жить человеческой жизнью». И еще:

«Только тогда легко жить с человеком, когда не считаешь ни себя выше, лучше его, ни его выше и лучше себя». Судя по всему, итальянцы читают русскую классику. Или они по-другому понимают любовь.

В любимом отеле на Искье Инга частенько, лежа на шикарном шезлонге, наблюдала такие вот многочисленные итальянские семьи. Дедушка – всегда с газетой, он вроде бы присутствует, но на все смотрит со стороны. Пожалуйста, не кантовать! Бабушка – с сигаретой, в широкополой шляпе и огромных очках – ведет бесконечные беседы то с одной невесткой, то с другой. С поклоном подходят сыновья. Да. Вот она – итальянская мама. Она тут главная. Когда-нибудь станет главной невестка. Она это понимает: придет ее время, никуда не денется. А сейчас весь почет вот этой старухе. Никто не переломится. И ребятишки попеременно подбегают, то мяч показать, то панамку надеть.

К детям тоже в Италии отношение особое. В Италии везде разрешен вход с детьми: и в дорогие рестораны, и в салоны красоты, и в бутики, не говоря уже об обычных кафе, тратториях и магазинах. Тебе быстро принесут специальный стульчик, обязательно скажут пару приятностей о твоем младенце, могут даже на руки его взять. Это все от души, обязательно найдут, чем его занять.

Именно в этот раз у Инги опять появились мысли: вот если рожу, то со своим чадом отдыхать буду только здесь. Такие хорошие спокойные мысли. Без надрыва и без слез, даже без привычной тихой грусти. Она опять впустила в себя эти мечты. И от них было хорошо.

20

– Ну так как насчет агротуризма? – Глеб завел разговор как бы между прочим еще зимой.

– Ты все-таки решился! Прямо виноград собирать?! – Инга уже остыла к этой идее, но готова была к ней вернуться.

– Да, а потом ногами давить. Помнишь, как в фильме про Челентано?

– Неужели? Естественно, помню! Про Челентано… Укрощение строптивого! Vincarai! Vincarai! Победи!

– Вот видишь! Ты даже слова из песни помнишь! Ну что, какой будет твой положительный ответ? – Глеб хитро посмотрел на жену. Когда-то в прошлом они буквально общались друг с другом фразами из фильма.

– То есть решил, что я все-таки справлюсь?! А что, могу и виноград давить.

За столько лет, прожитых вместе, они прекрасно научились понимать друг друга. Им уже давно нравились одни и те же вещи, частенько они думали дуэтом, один скажет, а у второго готов ответ, потому что в это же время именно об этом и размышлял. Может, это и есть любовь. Вот прошел мимо человек, и оба подумали о том, что нужно вечером позвонить Игнатовым. Вот почему? Потому что человек нес портфель. Точно такой же, какой они подарили Сашке Игнатову на юбилей. А ведь много же еще чего можно было подумать про этого человека. И про шляпу немыслимую, и про плащ или очки или про то, что он немного прихрамывал. Но цепочка в головах родилась одна. Портфель – Игнатов – сто лет не общались – это неправильно.

И вот уже Инга:

– А ты давно Саше звонил? И я Галю что-то совсем из вида потеряла.

Глеб благодарно смотрел на жену.

– Тоже думаю об этом. Интересно. А почему?

– Портфель!

– Какой портфель?!

А неважно. Все происходит на подсознании. И это самое важное. Как хорошо, что не нужно много слов. Можно просто думать вместе, а в какой-то момент обменяться полуфразой-полусловом. И все становится ясным. Иногда хорошо друг с другом молчать. Хотя им и говорить было друг с другом интересно. Но когда интересно молчать…

Виноград собирать им все-таки не пришлось, да он еще в июле и не созрел. Но какой это был отдых!!! Глеб привез ее на виноградники Пьемонта. Чуть больше часа от Милана на машине, сначала по автостраде, причем за деньги, по платным дорогам, что немного разочаровало. Вот тебе и щедрые итальянцы! Потом по холмам и узким дорожкам. Инга не успевала насыщаться впечатлениями: через каждые 15 минут новый город, а в городе крепость, и церковь, и тишина, и красота, и природа, и виноградники.

– Мы обязательно сюда приедем погулять! Обещаешь? И сюда!

Встречающиеся по дороге местные жители останавливались, улыбались и махали им вслед рукой. Инга начала плакать от счастья уже в машине.

– Теперь мне понятно, почему в фильме Элия разговаривал с воронами. Помнишь? Такое впечатление, что природа здесь одушевленная.

– Как он там в кино говорил: «Надо уметь разговаривать – это тебе не люди. С ними можно договориться», – подхватил Глеб. – Будем надеяться, что отель тоже не подведет.

– А уже неважно. Здесь и в поле можно жить. А спать в машине, например. Ты только прочувствуй этот воздух. А эти просторы.

– Да уж!

В поле спать не пришлось. Маленький отель, всего на девять номеров, открылся при винодельне полгода назад. Небольшой старинный, только что после ремонта, особняк находился в самом центре широко простирающихся виноградников. Глеб осторожно въехал на машине через узкие ажурные ворота, которые перед ними поспешно распахивал молодой хозяин Марио.

– Bon giorno! Bon giorno! Prego! Piacere! (Добрый день! Проходите! Очень приятно!)

Сорокалетний парень радушно улыбался, заглядывал в глаза, одновременно помогал им выйти из машины и уже вытаскивал их чемоданы.

Инга довольно сносно говорила по-итальянски, чем привела в неописуемый восторг хозяина отеля:

– О! Signora brava! Che bello! (Синьора молодец! Как здорово!)

– И синьора брава и синьор устали. – Глеб подпрыгивал рядом, разминая затекшие ноги. – Так что, друг, лучше расскажи, много ли вина производится в этом хозяйстве?

Говорили на смеси английского и итальянского. Но смысл про вино был понятен всем.

– О-о!.. – протянул Марио, поставил на землю чемоданы и убежал.

Инга и Глеб переглянулись. Ровно через минуту он уже бежал обратно с подносом, на котором возвышалась бутылка красного вина и три бокала!

И винный отдых начался. Вставали рано, невозможно было долго спать в такой солнечной, дышащей цветами и свежим воздухом атмосфере. Марио и его жена Антонелла накрывали завтрак на мощеной террасе под широким зонтиком. Удачное расположение отеля, немного на возвышенности, давало потрясающий обзор. Инга с Глебом пили кофе, ели свежие булочки, сыр и любовались бескрайними просторами.

– А я всегда удивлялась, почему мадонны нарисованы на фоне практически лубочных пейзажей. Не фотошоп ли это?

– И что? – Глеб, вытянув ноги в сланцах, лениво потягивал кофе, прикрыв глаза.

– Не фотошоп. Если тебе захочется меня нарисовать, то позади волей-неволей тебе придется изобразить и церквушку, и речку, и старую крепость. А перед ними виноградники, виноградники.

– Договорились. А чувствуешь, какой аромат? Почему-то пахнет цветами…

– А ты заметил, каждый ряд виноградников заканчивается кустом роз?

– Да, действительно. Марио, перке? Это так нужно?

Марио сновал между ними, периодически интересуясь, не нужно ли чего. И не пора ли уже наливать первую порцию утреннего вина?

– Это так нужно было моему отцу. Он безумно любил розы, поэтому в начале каждого ряда высаживал по кусту роз. И они все разные. Разве не чудо?

– Чудо, у вас тут все – чудо.

Такого размеренного и спокойного отдыха у них не было давно. Достаточно плотный завтрак, потом длинная прогулка по виноградникам, неспешное возвращение в отель, легкий обед с вином и сыром и обязательная вечерняя поездка в любой из соседних городков. Тихие, почти безлюдные крошечные каменные деревушки. По дороге им встречались, пожалуй, только пожилые итальянцы, которые вопрошающе выглядывали со своих балконов, переговариваясь друг с другом:

– Кого это принесло? Неужто сербы?

– Русские. Я слышу их речь.

– Русские? Странные они.

– Почему? Такие же, как и сербы!

– А нарядные!

– Так это хорошо.

– Да, Джузеппина…

Они горланили, совершенно не стесняясь, и им было плевать, понимает их речь кто-нибудь или нет. В конце концов, это их страна, их город и их улица. Они на ней выросли, она принадлежит им. Что хотят, то и делают. Все законно.

И чем им помешала их одежда? А ведь в Италии тоже культ одежды. Для них это способ коммуникации. Итальянцы заботятся о том, какое впечатление они производят на окружающих. У них есть одежда для каждого случая: ты не пойдешь в парк в том, в чем пойдешь на рынок или на встречу с друзьями. Шорты, пестрые рубахи летом в центре города где-нибудь в Риме или Флоренции – нонсенс. Если человек так одет – это точно турист. Быть хорошо (не обязательно дорого!) и соответственно обстановке одетым – это уважение к себе и окружающим. Совершенно особая история – то, как они обращаются с шарфами, шейными платками, шляпами и прочими аксессуарами.

Как-то продавщица в Риме рассказывала Инге:

– Шарф – это часть одежды. Как сережки, кольца, – видя недоверчивый взгляд Инги, немного уточнила приоритеты: – Нет! Это не аксессуар! Именно часть одежды! Ну, как чулки. Ну вы же не пойдете в театр без чулок. Так почему вы пойдете на улицу без шарфа?

А вот ведь и немки любят шейные платки, но нет того шарма, того лоска, того стиля. Белла Италия!

И вот, пожалте вам, даже бабульки на балконе – и те в гламурных шарфиках.

Но что самое удивительное: наряжаются в Италии больше мужчины! Женщины и так в себе уверены.

21

После прогулки читали книги у бассейна. Антонелла всегда приходила в одно и то же время перед обедом. Застенчиво улыбалась и ныряла в достаточно прохладную воду. Ровно двадцать минут заплыва. Инга лениво наблюдала за ней, одновременно пытаясь сосредоточиться на чтении. Какие же они все же разные: Марио и Антонелла. И внешне, и по темпераменту, и по тому, как выглядят, как одеты. Вот они с Глебом за 15 лет совместной жизни стали одним целым. Как там говорится? Одинаковыми половинками. Или не так. Половинки, они, конечно, разные. Но вот срез подходит идеально, и половинки совместимы. И потом, ей, к примеру, не безразлично, как выглядит муж, и сама она старается соответствовать. Ему, естественно, все равно, но это нормально. А жена должна. И если они собираются выйти в люди, то почему бы всем не понять, что они пара?

Инга уже привыкла к варианту, что ей приходится переодеваться в последний момент. Сначала это ее злило и раздражало, а в какой-то момент она поняла: а чего злиться? Что ей, надеть нечего? Всегда есть что и на что поменять. Она в принципе любила продумывать комплекты, ей это доставляло удовольствие. Даже не столько носить одежду, сколько ее компоновать. Прикинуть, какая юбка к какой блузке. И что за платок сюда подойдет или бусы. И какая обувь. Она научилась по воскресеньям составлять несколько комплектов, четыре – пять на неделю, и отводила под эти свои изыскания целую вешалку и два часа перед сном. Поэтому, и собираясь в гости, тоже заранее делала себе несколько комплектов. Как правило, заранее спрашивала у Глеба, в чем тот пойдет. «Ну почем я знаю», – слышалось раздраженное в ответ.

Действительно. С какой стати ему сегодня про это думать. Инга прикидывала сама: ресторан, кафе, загородный дом, небольшая квартира.

В день выхода (ее комплекты уже готовы), пыталась направить мужа:

– Думаю, костюм не обязателен, джинсы и пиджак. Рубашку можно и белую надеть. Без галстука, естественно.

– Угу. – Но этот ответ еще ничего не значил.

Как итог – рубашка оказывалась черная, поэтому быстро бежала в свой закуток и меняла юбку с блузкой на черное платье с модным ошейником. Жалко, конечно, бывало времени, потраченного на тщательно отглаженную юбку и красивый узел на авторском платке, и колготки вот пришлось переодеть. Она любила дополнение к черному в виде черного, но что делать. Зато они теперь пара. Глеб, естественно, ничего не замечал. Ну и не надо. Не так уж и важно.

И вот – Антонелла. Господи. Где она только берет эти вещи? Причем, что характерно, женщина переодевалась каждый день в новое. И каждый день это были джинсы с вытянутыми коленками, свитера не по размеру или цветов немыслимых. То, что эти вещи никогда не гладились, это отдельный разговор. Причем Марио всегда был не просто отутюжен, но создавалось впечатление, что мужчина только что вышел из парикмахерского салона. Благоухающий, с уложенными и набриолиненными волосами, кожа вокруг бороды идеально выбрита. Марио был эстет: у него не просто была модная стрижка, у него еще и была непростой формы бородка, за которой, понятное дело, нужно было ухаживать отдельно и ежедневно. Судя по виду, на это времени не жалелось.

И уж если кое-как, но все же одета Антонелла была, к своей прическе она вообще никак не относилась. Спутанные длинные волосы непонятного цвета она причесывала, видимо, всего раз в неделю, косметикой и вообще никогда не пользовалась.

В обед Антонелла возвращалась с какой-то там работы, поднимая пыль своим тарахтящим мотоциклом. Женщина снимала шлем, разлохмачивала и без того лохматые волосы и неторопливо шла в отель. Через полчаса она выходила с полотенцем и шла по направлению к бассейну. Без суеты стягивала джинсы и майку, купальник уже был надет, обычный черный, фирмы Nike, и начинался заплыв. Ровно полчаса. А потом 20 минут женщина отдыхала на лежаке.

Как-то Инга не выдержала и заговорила. Антонелла знала, что Инга говорит по-итальянски, и все же никогда не начинала разговор первой.

– Антонелла, у вас прекрасный отель!

– Спасибо, – мягкая улыбка, но продолжения разговора нет.

– Мы очень любим Италию, – сделала Инга еще одну попытку.

Опять улыбка в ответ.

– А у вас большая семья?

Антонелла села на лежаке, немного подумала.

– Да, мы оба из многодетных семей. У Марио четверо братьев, а у меня четыре сестры. Куча племянников поэтому.

– А ваши дети? – Инга задала этот вопрос, уже зная ответ: это всегда понятно по людям – есть у них дети или нет.

– Нет. У нас не может быть детей. В детстве Марио перенес одно заболевание, у него не может быть детей.

Антонелла так же спокойно улыбалась.

Вот оно. Она может про это говорить просто и открыто, глядя прямо в глаза собеседнику и улыбаясь. И ничего не выдумывая, не опуская глаза в пол.

– А что-то предпринять не пытались?

– Я не поняла?

– Ну, дети из пробирки, доноры?

– А-а, нет, нет. Конечно, нет. А зачем? У нас куча племянников, мы всегда можем их взять к себе пожить, но нам и вдвоем хорошо. Это наше решение. Нам нравится жить вдвоем.

Странно. Ни разу за все дни Инга не видела их вдвоем.

– У нас тоже нет детей, – Инга не могла не сказать. – И это проблема. И я делала несколько раз эту процедуру по искусственному оплодотворению, но ничего не получается, даже собиралась ехать за границу, но меня отговорили.

– А зачем?

– Что зачем?

– Зачем вам это надо, это же дорого, риск для здоровья.

– Я хочу быть матерью.

– На все воля божья. Раз он не дает, значит, так надо. И потом. Детей рождается ровно столько, сколько нужно. Если рожать лишних детей, то в природе возникнет дисбаланс. На них же ничего не рассчитано. И как же тогда? Это неправильно.

Инга даже опешила: совершенно другая точка зрения. Инга думала о себе, о муже, об их семье и никогда об обществе, о каком-то там балансе. При чем здесь все? И вообще свою бесплодность Инга всегда возводила в ранг личной трагедии и никогда не рассматривала ее как какое-то благо для кого-то там. Для природы, например. Она немного помолчала, но решила не сдаваться и продолжила разговор:

– А врачи? Тогда можно сказать, что людей не нужно лечить.

– Это другое, – безапелляционно сказала Антонелла.

– А как же ваш муж? Может быть, он хочет стать отцом.

– То есть вы это делаете для мужа? – прищурившись, Антонелла посмотрела на Ингу.

Инга ответила честно. Эти вопросы постоянно стояли перед ней, и не со всеми можно было говорить откровенно. Прямо скажем, очень редко с кем.

– И это тоже. Если от него кто-то родит, он тут же уйдет.

– Ну и хорошо!

– Что?!

Ингу начинала раздражать аморфно-спокойная Антонелла.

– Что родится ребенок! Сам, причем это будет ребенок от твоего мужчины. Все естественно. Если ребенок должен был появиться на свет, он появится. Хочешь ты этого или нет. Просто надо понять, что от тебя, от твоих желаний это никак не зависит. И если ты расстараешься, но тебе этого не дано, то и стараться нечего. Ты расстроилась? А ты не расстраивайся, может, просто время еще не пришло. Так бывает.

– Так мне 42 года!

– И что?

– Антонелла, а ты знала, что у вас не будет детей?

– Конечно, – опять же совершенно спокойно.

– И пошла на это?

– На что «на это»?

Инге это надоело, какая-то она другая, из другого теста. Тоже мне разговорчик. Считай, поговорила сама с собой!

Ох, как же мы любим, когда с нами соглашаются, ждем подтверждения своим мыслям. И когда этого не происходит, раздражаемся, нервничаем. А ведь Антонелла просто высказала свою точку зрения. Причем очень уверенно. Может, отказалась рассуждать на эту тему, потому что нечего тут было обсуждать. И дураку понятно. А вот Инге непонятно. Она все ставила перед собой эти вопросы. За что? Почему? Почему с ней? И что делать? И как быть? Масса вопросов, которые мешали ей жить, не давали спать, делали ее ущербной.

22

Инга, даже когда ей сказали, что шансов ноль, все равно искала информацию. Не могла смириться с мыслью, что это конец. Так не могло быть. Не в ее случае. Главное – что-то делать. Всегда. Не сдаваться. Она никак не могла успокоиться.

Они с Глебом могли оплатить хорошую клинику и нормальное лечение. Если нужно ехать за рубеж и там помогут, она поедет. Она не обсуждала это с Глебом, но информацию собирала. Статистику и мнения.

Репродуктивный туризм как раз набирал обороты. Уже вполне можно было проследить потоки туристов, которые ехали за ребенком в другую страну. Американцы ехали в Европу, где стоимость того же лечения вдвое, а то и втрое дешевле, или в соседнюю Канаду. Цены в любом случае солидные, причем всю сумму по прибытии в клинику нужно заплатить до начала лечения наличными и обязательно в долларах США. Надо понимать, что это только сам цикл – без консультаций врача, без препаратов, криозаморозки и хранения эмбрионов. Все это дополнительная стоимость.

Инга вычитала, что неплохую репутацию в мировой репродуктологии имеет Таиланд, со специалистами в этой стране легко связаться по электронной почте, они сразу откликаются на письма потенциальных клиентов. Хотя репродуктивные технологии пришли сюда не более пяти лет назад. Человеческий фактор никто не отменял: больше доверяют клинике, которая отзывчива по отношению к клиентам, всегда дает полные и вразумительные ответы. Если клиника не отвечает на какой-то из поставленных вопросов, сразу ясно, что ответ на него в клинике не хотели бы озвучивать. А раз прячутся, значит, что-то там не так. Англичане ищут своих аистов в более дешевых в репродуктивном смысле странах. Но существуют и обратные потоки: люди с деньгами едут в Англию за качеством и новыми технологиями. Богатые пары из Индии вояжируют в Европу, считая услуги, предоставляемые европейскими клиниками, более качественными.

Медицинский язык перестал быть для нее птичьим, она свыклась с терминами, полностью в них разобралась. А потом еще и разобралась в иностранных терминах. Даже ей, со знанием иностранных языков, было непросто. In-Vitro, Kryonservierung. Но без терминологии никуда, и русский доктор с тобой разговаривать будет только на этом языке, а уж в зарубежных клиниках и подавно. Да, мужские и женские клетки соединяются в пробирке, и именно там зачинается новая жизнь, и очень важно не забыть про криозаморозку. Хотя, понятное дело, вам никто про это забыть не даст, все ж платно, но тем не менее. Материал у вас доктор взял и все, что не использовалось, сразу заморозил на будущее. Не получилось сейчас, можно будет попробовать потом.

Вот так для себя Инга объясняла сложные и научные вопросы, удивляясь, почему доктора не могут говорить по-простому?

Инга, проштудировав возможные варианты, тогда в своих мыслях остановилась на Италии. Тот виртуальный проект носил название «Если бы я все-таки решилась…». Даже фирму для реализации проекта подыскала со звучным названием «Итальянский доктор».

На сайте фирмы был подробно расписан план и программа лечения. Отмечалось, что медикаменты для гормональной стимуляции и поддержки беременности покупаются в аптеке и не входят в стоимость лечения. Количество препаратов, а значит, их стоимость очень различны и зависят от возраста пациентки и от степени возможных гормональных нарушений. Приблизительная стоимость препаратов для цикла ЭКО – около 700 евро до подсадки эмбрионов и около 400 евро после подсадки (поддержка беременности). Ну и стоимость самого ЭКО примерно 3 тысячи евро (включая наркоз), ИКСИ – около 5 тысяч евро.

Инга даже позвонила в турфирму, которая брала на себя все заботы. Милая дама была бесконечно любезна, еще раз подтвердила цены и попросила прислать имеющиеся анализы.

Особенно Ингу поразил список обязанностей сопровождающей в Италии.

– Вы можете даже закрыть глаза, все за вас сделает сопровождающая, которая будет заниматься только вами: встречает вас в клинике, заводит официальную карточку; переводит первичные беседы с врачами и сестрами; обеспечивает отдельной палатой; инструктирует супруга о его действиях; переводит беседу с врачом-анестезиологом, организует доставку еды, решает все вопросы, которые могут возникнуть. Все это время вы можете рассчитывать и на профессиональную психологическую поддержку вашей сопровождающей. В Италии вам необходимо будет пробыть примерно три недели.

Про «Итальянского доктора», так, на всякий случай, она рассказала Глебу. Совершенно между прочим, к слову, за ужином. Глеб тогда отложил в сторону вилку, снял очки и очень внятно произнес:

– Не верю. Ни единому слову этой елейной барышни не верю. Ну ты же умная женщина! Представь, если что-то пойдет не так?! Кто нам поможет? Где искать крайнего? Если ты хочешь продолжать лечение, будем лечиться здесь. Давай попробуем еще раз. Ну о чем ты? Еще в Таиланд давай поедем! Италия! Ну ты же знаешь этих неторопливых итальянцев!!!

Инга согласилась совершенно спокойно. Это скорее была еще одна галочка для самой себя. Я попробовала, я узнала. Это действительно опасно и неоднозначно. К «здесь и сейчас» она была не готова. И проект «Если бы я все-таки решилась…» был отложен, но все-таки он существовал.

А Антонелла на все отвечала: «А зачем?»

И так же, как и Глеб, Инга ей не верила. Ну не бывает такого. Каждая женщина мечтает стать матерью. Обязана мечтать. Или это какая-то неправильная женщина.

23

Неправильные женщины, неправильные мужчины. Есть человеческая природа, мы созданы как мужчина и женщина, именно мужчина и женщина могут зачать ребенка.

А вот он, Кирилл, в этом вопросе парам помогает. Как правило, бить тревогу нужно уже после года совместной жизни. Почему не наступает беременность? Значит что-то не так? Но как быть, когда на прием приходят двое мужчин или две женщины? Кирилл для себя решил давно: не оценивать. Для него главное – это человек. Человек здоров, человек болен. Или пациент. У пациента есть проблема, и ее нужно решать. Или хотя бы попытаться. Сделать все, чтобы помочь. А вот общество не всегда принимает непохожих, и часто болезненное состояние принимается за распущенность. И особенно достается транссексуалам. Кто же они такие?

Транссексуальность – это всего лишь медицинский термин. Термин, который меняет жизнь, а для кого-то превращает существование в ад, в муку. Что же это? Как пишут научные издания, несоответствия между анатомическим полом индивида и его гендерной идентичностью (психологическим полом). То есть женщина не чувствует себя женщиной, а мужчина мужчиной.

Такое состояние порождает у человека тяжелый психический дискомфорт, сопровождающийся депрессией, которая даже может привести к самоубийству. Частота депрессий и самоубийств у транссексуалов, не подвергавшихся гормонально-хирургическому лечению, по сравнению с подвергавшимися таковому значительно выше, что подтверждено многими исследованиями.

Кирилл был обычным мужиком, но на работе он всегда врач. Причем врач пытливый, он должен докопаться до сути, он должен разобраться и помочь. Почему так случилось? Почему они другие? В последние десятилетия накапливается все больше данных о том, что строение некоторых участков мозга транссексуалов отличается от строения соответствующих участков мозга обычных мужчин и женщин. Существует предположение, что феномен транссексуальности связан именно с этим. Так как же мы можем осуждать таких людей? Может, нужно поддержать и не делать их жизнь невыносимой?

В институтской группе Кирилла учился парень. Парень как парень, но вот только в свободное время он ходил по магазинам и покупал женские туфли. А как-то, зайдя в его комнату в общежитии, Кирилл и вообще обалдел: Сашка перед зеркалом красил себе губы. Дальше больше: парень начал переодеваться в женские платья. Над ним, понятное дело, насмехались, выгоняли его из компаний, никто не хотел с ним дружить. Но как-то Кирилл заболел на осенней практике, и именно Сашка пошел по осенней распутице в соседнюю деревню за нужными лекарствами, промок до нитки, а потом всю ночь ставил Кириллу компрессы на ночь. Хороший человек Сашка. Про него тогда думали: не дружит с головой. Из института он в итоге ушел, куда делся – непонятно. И в последнее время Кирилл часто о нем думал: что с ним стало? Несчастный парень…

Кирилл периодически сталкивался с такими пациентами. Не часто, но в его практике подобные случаи бывали. Интересно, что женщины-транссексуалы всегда целеустремленны (у них действительно сильно выражено мужское начало), знают, чего хотят, и, самое главное, не останавливаются перед препятствиями; они их с трудом, но всегда преодолевают. Они успешны в карьере и материально могут содержать не только себя, но и будущую или уже настоящую семью.

К примеру, женщина хочет стать мужчиной. Государство, проведя психиатрическое обследование, дает ей документы, справки из уважаемых медицинских учреждений с четким описанием транссексуализма, подтверждающие возможность смены пола. Будущие кандидаты на хирургическую смену пола должны проходить формальное тестирование для подтверждения диагноза путем исключения иных расстройств, как то: шизофрении, истерического расстройства личности, гомосексуальности, трансвестизма, алкоголизма, наркомании, асоциального поведения, средней и тяжелой степени слабоумия. И через год в несколько этапов проводится ряд операций по смене пола. Параллельно, в судебном порядке, по медицинским документам нужно изменить пол в паспорте с женского на мужской.

Что греха таить, некоторые транссексуальные пациенты после коррекции пола сталкиваются с еще бо́льшими проблемами, чем до нее. Кроме неопределенности их статуса в обществе, роль тут может играть и утрата репродуктивной функции. Нередко наблюдается и завышенность ожиданий, когда люди полагают, что коррекция пола сама по себе радикально изменит их жизнь в лучшую сторону.

Но в большинстве случаев транссексуалы удовлетворены результатом хирургической смены пола, а трудности, связанные с отсутствием опыта, часто носят временный характер и преодолеваются в пределах года. Исследования показывают, что сожалеют о смене пола менее одного процента прооперированных, и немногим меньше, чем одного процента, прибегают к суициду.

Вот такая у людей непростая жизнь. Решиться на такие испытания просто из прихоти невозможно. Это всегда вопрос жизни и смерти, и нам, обычным людям, лучше об этом не забывать. И не судить.

Кирилл навсегда запомнил Анатолия. На прием пришел красиво сложенный мужчина с небольшой бородкой. Выясняется, что у Анатолия по паспорту пол мужской (по суду ему уже изменили пол и имя). На руках и документы, подтверждающие, что он был Вероникой, а теперь стал Анатолием. Но во время медицинского осмотра Анатолий – не кто иной, как обычная женщина, которая имеет все женские атрибуты и планирует операцию по смене пола через год. А сейчас она принимает мужской половой гормон тестостерон, поэтому и выглядит (к тому же посетив парикмахера и сделав мужскую стрижку) как мужчина. Кирилл по опыту знал, что хоть он и видит на гинекологическом кресле перед собой женщину, называть он ее должен все равно Анатолием. Тут главное – не запутаться. Это важно. Если обратишься к нему как к женщине, конечно, ничего страшного не произойдет, однако нанесешь урон по самолюбию.

Так зачем же Анатолий пришел в клинику? Он хотел бы отменить препараты мужского полового гормона – тестостерона – и просил доктора назначить препараты, чтобы вызвать месячные и приступить к программе ЭКО с целью получения своих собственных ооцитов, которые должны быть подвергнуты криоконсервации. А потом, когда Анатолий сделает операцию по смене пола и женится (причем официально), то нужно будет использовать его собственные ооциты для оплодотворения их донорской спермой, а полученные эмбрионы перенести его будущей жене (по согласию, конечно) для вынашивания своего генетического ребенка. Может, немедику сразу и не понять, но все очень и очень разумно. Медицинская часть выполнима.

Кириллу тогда, помнится, очень понравился Анатолий: своей рассудительностью, своими планами, и ему действительно хотелось помочь. Это, конечно же, синдром врача. Если ты настоящий доктор, не важно, кто перед тобой: бедный или богатый, может, бомж или старик, а в этом случае – не то мужчина, не то женщина. Включается голова, и очень хочется сделать все возможное. Но есть юридические моменты! Как возможно взять у мужчины (по официальному документу – паспорту) его клетки (ооциты)? Как доктор может оплодотворить ооциты, принадлежащие мужчине (по паспорту), донорской спермой и перенести его жене (чаще всего здоровой, без медицинских показаний)?

Тем не менее Кирилл попытался решить проблему, обращался к юристам, те посоветовали решать вопросы через суд. То была очень неоднозначная ситуация. Доктор Кольцов тогда в который раз пожалел, что нет у нас в Минздраве комитета по этике, куда можно было бы обращаться по таким сложным вопросам.

Когда врач остается один на один с пациентом, есть риск неправильно поступить или просто неверно оформить документы и, стало быть, нарушить закон. В этом случае частная клиника немедленно лишается лицензии.

И Анатолий тогда ушел ни с чем, хотя все можно было сделать.

24

Вечерами Марио приглашал их на бокал вина. Бокал, как правило, выливался в две бутылки. Одну оплачивал Глеб, вторую тут же дарил Марио.

– А вы слышали о Рите Леви-Монтальчини? Между прочим, уроженка Турина. Прожила 103 года!

– Пила много вина, поэтому? – поинтересовался Глеб.

– Точно! Ее самое известно выражение: «Чтобы улучшить пищеварение, я пью пиво, при отсутствии аппетита – белое вино, при низком давлении – красное, при повышенном давлении я пью коньяк, а при ангине – водку». Когда же ее спросили о необходимости пить воду, она ответила: «Такой болезни у меня еще не было».

Инга перевела афоризм, и все дружно выпили за светлый ум сеньоры Леви-Монтальчини.

– Она вроде Нобелевскую премию получала? – Инга читала об этой экстравагантной и очень умной даме. Какая длинная и счастливая жизнь. И, кстати, Рита тоже была бездетна. Надо же, оказывается, она из Турина. Как и все итальянцы, Марио был влюблен в Пьемонт и знал о своей родине все.

– Это удивительная дама. Она родилась в 1909 году в Италии, ее мать была художницей, а отец – математиком и инженером. Отец был против образования Риты, но девушка вопреки воле отца поступила в медицинскую школу Туринского университета. Сначала она получила ученую степень по медицине, а спустя четыре года – еще одну по психиатрии и неврологии. Несколько лет Рита работала ассистенткой у известного ученого Джузеппе Леви, который и пробудил в ней интерес к нейроэмбриологии. Перед войной научная карьера Риты встала под угрозу: Муссолини издал указ, который запрещал евреям делать профессиональную карьеру, и ей пришлось уйти из лаборатории и работать у себя дома. Только после 1945 года Рита смогла возобновить работу в нормальных условиях. Вскоре итогами исследований Монтальчини заинтересовались американские коллеги, которые пригласили ее работать в Университет Сент-Луиса. Работы Риты в Америке стали основой для последующего изучения рака и болезни Альцгеймера. В 1986 году профессор Леви-Монтальчини стала лауреатом Нобелевской премии в области медицины.

– Но при этом она была не замужем, и у нее не было детей.

– Вот, – обрадовался Марио, – и дожила до ста лет. Занималась собой и любимым делом! Рита сама признавалась, что сохранила ясность ума исключительно благодаря ежедневной работе. Она рано вставала, мало ела и ложилась спать не позже 11 вечера. И, кстати, она была против долголетия в принципе. По словам профессора, в таком случае нет места для новорожденных.

Какие умные и прагматичные эти итальянки, подумала Инга. Все время думают про окружающих. Только учиться и восхищаться!

В одну из пятниц решили сходить с утра в соседний городок на еженедельный базар. Марио, пожав плечами, высказал свое удивление: а что это они опять пешком?

– Пожалуй, до Кормоса не дойти.

– А нужно туда?

– Необходимо. Сегодня же базар!

– А что там можно купить?

– Все! Причем за 10 евро. Но обязательно еще поторговаться.

– Да у нас вроде все есть.

– Так не в этом дело! Главное – торговаться!

Сказано – сделано. Раз Марио сказал, заводим автомобиль! Через каких-то полчаса они въезжали в Кормос.

Машина с трудом пробиралась по улочкам маленького городка. Пешеходы шли навстречу и по узким тротуарам, и по проезжей части, не слишком обращая внимания на движущиеся автомобили. Понятное дело, все уже хотели торговаться, итальянцам было не до них!

Инга с Глебом уже отвыкли от такого столпотворения. Целую неделю они практически вдвоем гуляли по полям и немного одичали. Они с трудом нашли парковку и никак не могли разобраться с парковочным автоматом. Потом выяснилось, что у них нет монет, только денежные купюры, которые автомат категорически не хотел принимать. Инга беспомощно оглядывалась на Глеба, тот только разводил руками. Да, за связи с общественностью у них в семье отвечала жена. Говоришь по- итальянски? Вперед! При чем здесь разговоры? Автомат ей ответить никак не мог, как и она не могла ничего спросить у этого никчемного ящика.

Стая цыганок выросла как будто из-под земли. Минуту назад вокруг были только машины, даже вопрос некому было задать, и вдруг – на тебе! Три девчонки-подростка в длинных юбках, головы повязаны цветастыми платками, с широкими белозубыми улыбками.

– Синьора, синьора! Прего, синьора. Деньги поменять? Субито! Один момент!

Самая маленькая ловко выхватила у Инги пятидесятиевровую бумажку, Глеб рядом схватился за голову, но малявка ловко отсчитала все до копейки разменными монетами и выдала мелочь Инге.

– Гварда – смотри. А ке ора? (На какое время?) Уно, дуе, тре?

– Тре.

Девчушка ловко оплатила парковку, выдала квитанцию Инге. Инга отдала квитанцию мужу, и тот, не очень одобряя такой цыганский бизнес, пошел к машине, прикрепить ее на лобовое стекло.

– Синьора, прего. (Пожалуйста.)

Девчонка вытянула вперед ручку. Инга с улыбкой вложила в непромытую ладошку два евро. Заслужила!

Две ее товарки стояли рядом, широко улыбаясь, пожилая цыганка наблюдала за денежным обменом издалека, время от времени кивая головой. Инга была немного озадачена. Вот их много, они вернули ей пятьдесят евро, ни в коем разе не ограбили. Цыганки, однако, не отставали:

– Ке коза вуоле? (Что хотите?) Куда идете?

– На рынок, как лучше пройти?

Девчонка оглянулась на старшую цыганку. Та кивнула, в глазах была поддержка. Мол, вперед!

Девчонка начала объяснять, при этом, не отрываясь, смотрела Инге в глаза. В какой-то момент Инга поняла, что девчонка говорила медленнее, чем раньше, сосредоточеннее. Оторвавшись от ее глаз, Инга перевела взгляд немного ниже и заметила, что рука девчонки замотана в газету. А что там, под газетой? А под газетой рука ловко открывала Ингину сумку.

– Ах ты, маленькая пакостница! – Инга отдернула сумку. Девчонка отпрыгнула, ее наставница хлопнула себя по бедрам и громко выругалась.

Девчонка тут же подбежала к ней и начала громко и быстро говорить, тыча пальцем в Ингу. Обеих мало волновало, что у женщины к ним претензии. Главное, их гешефт не состоялся. Пожилая цыганка размахивала руками, наматывала на свою руку платок, водила ею по воздуху; прямо на месте, практически перед жертвой, демонстрировала, как та сейчас должна была быть ограблена. Девчонка перестала спорить, понуро стояла с опущенной головой и тяжело вздыхала.

Старшая в группе вдруг осознала, что перед ней стоит удивленная Инга.

– Скузи, синьора. Молодая, учится.

– Понятно, это у вас тут практика.

– Конечно. На рынке полиция. Замести могут. А тут одни туристы, не опасно. Где-то же надо учиться…

– Понятно. А если работать пойти?

– Так это работа! У вас одна работа, у нас вот эта! Каждому свое. Давай погадаю!

– Нет, уже не надо.

– Да ты не бойся. Клади десять евро. Нельзя бесплатно гадать.

Инга оглянулась назад. Глеб что-то там застрял у машины, Инга не знала, что делать, но цыганка уже схватила ее за руку:

– Да нам твой муж не нужен. Разные вы. Вот у него ребенок есть, а у тебя нету. А почему нету? А потому что он не хочет. Вот поэтому. А только родишь ты. В следующем году. Девочку, и будет у нее твое лицо. А денег можешь и не давать. Только если хочешь, чтоб сбылось, лучше дай.

Инга дрожащими руками вытащила купюру из сумки и сунула цыганке в руку. Та еще немного подержала ее руку в своей.

– Успокойся, не дрожи, теперь уже дрожать не надо. Теперь вести тебя будут.

– Кто?

– А человек есть. Ты его давно не видела, а знаешь хорошо. Вот он тебя поведет. Поведет, поведет. И выведет к мечте. А девочка хорошая, красивая, здоровая.

– Инга, ты с ума сошла. Зачем ты с ними разговариваешь? Идите отсюда, идите! – Глеб кричал по-русски и размахивал руками.

Цыганка накинула на плечи платок.

– Эй, не ори! Пошли отсюда, андиамо! – Стая цыганок неторопливо пошла вдоль по улице, периодически пожилая отвешивала молодежи затрещины, воздевала руки к небу, но ни разу не оглянулась.

– Проверь сумку, ничего не пропало?

Инга механически заглянула в кошелек. Да, гадание встало ей не в десять евро, а в пятьдесят. Только какое теперь это имело значение? Никакого.

25

Девочка, почему девочка? Инга всегда думала о сыне. Она была одинокой и мечтала о том, что кто-то должен ее защитить. Плечо подставить, причем плечо должно быть крепким, надежным.

Что значит девочка? Что может дать дочь? Бесконечные проблемы. Еще ее бабуля любила повторять: «Женщина рождается на страдания».

– Ба, ну зачем ты так. Вон мальчишки в армию идут, на войну. А мы же нет. У нас наряды красивые.

– Наряды! Много ты, дурында, понимаешь. Сердце у женщины большое и мягкое. И всех она в это сердце впускает, а оно все больше растягивается, а потом людишки-то мелкие оттуда вываливаются, и пустота образовывается, и тянет оно болью, и тянет. И справиться в одиночку с этим нужно. Страшно.

– Бабуль, ну чего ты. Я ж у тебя, мама.

– Ты ж, мама. И все ваши беды – все мои! А мужик – он что? Он так не чувствует, встал и пошел.

Был как-то случай у Инги на работе, еще во времена работы в консалтинговой компании, когда вот так сидела перед ней мать девочки и рыдала, захлебываясь, и ничем ей Инга помочь не могла, только вспоминала слова своей старенькой бабули. Про сердце, про боль, про никчемность женской судьбы. Имея дочь, никогда не будешь спокойной.

Молодая Алиса была принята секретарем на раз. Практически с первого собеседования. Высокая, красивая, улыбчивая, с хорошим русским языком и приятными манерами. Девятнадцать лет. Инга любовалась девушкой: ведь какая ладная, и одевается со вкусом, и понимает свое место, и не передергивает, и уважительная. Чай-кофе предлагает вовремя, как будто чувствует, именно сейчас будет кстати, и на высоких каблуках бегает не топоча. И, кстати, пытается даже придерживаться дресс-кода в одежде. Обязательная белая рубашка, причем застегнутая на все пуговицы, брюки или юбка, всегда прикрывающая коленки, жилеты, пиджаки. Когда важные гости, то темные, а в обычные дни – яркие. Инга отмечала про себя: какая же молодец, никаких декольте, разрезов. И так понятно: молодость, прекрасная фигура, хорошие формы. Своими бесконечными белыми аккуратными наглаженными рубашечками Алиса подчеркивала чистоту, скромность, непосредственность, чем еще больше располагала к себе сотрудников компании.

Это было еще до посольства. Фирма располагалась в большом офисом здании и занимала 150 квадратных метров на седьмом этаже. Стеклянные перегородки с горизонтальными жалюзи, все на виду. Иногда перегородки опускались, в зависимости от переговоров клиентов, кому как комфортнее. Фирма снимала помещение на территории бывшей промзоны. Руководство не сильно было обеспокоено вопросами дизайна, все песочно-серо-белое. Только яркие юкки немного скрашивали унылый интерьер. Но для работы все это очень даже подходило. В конце концов, настрой на рабочий лад важен, а здесь он как раз присутствовал в полном объеме.

Появление Алисы всем добавило настроения. Она сразу же получила доступ во все рабочие закутки. Кому чай принесет, кому за сигаретами в соседний магазин сбегает.

Бывают такие люди, которые враз становятся незаменимыми. И думаешь: как же ты обходился без него? Жизнь вмиг становится проще, легче, спокойнее. Только взгляд от компьютера поднимешь и сразу встретишься с улыбкой Алисы.

– Что-то надо? – спрашивала улыбка. И ты начинаешь соображать. А действительно: может, надо? Что? Да вроде ничего. Но так приветлива девочка, что даешь ей задание, даже не для себя, а скорее для нее самой. Чтобы ей доставить удовольствие проявить себя. Удивительное человеческое качество. Редкое. Именно так люди продвигаются по служебной лестнице. Или просто попадаются такие хорошие люди?

Про Алису не думалось как про карьеристку. Думалось именно про чу́дные человеческие качества. Так и прилипло к ней: «хорошая девочка».

«Ну какая же девочка хорошая», – такое слышалось со всех сторон.

Деньги из кошельков начали пропадать через месяц после того, как в компанию пришла Алиса. И никто из тридцати человек не мог подумать, что это она. Никому даже в голову не пришло. И друг с другом-то с неделю никто не делился. Вот только народ начал внимательно вглядываться в содержимое кошельков, потом задерживать долгие взгляды на коллегах. Но сначала молча. И недоуменно. Первым не выдержал Олег:

– Вот черт, меньше на тысячу рублей. Вчера не досчитался трехсот, а позавчера – сотни.

Инга ксерила документы в общем зале и прислушалась к разговору. А она-то думала, что ей показалось, будто в кошельке меньше денег. Такое с каждым случается: долго не можешь понять, куда делись деньги, потом спохватываешься, что никуда они и не делись, сама после работы в магазин заскакивала за «молочкой». Причем купила и кефир, и творог, и сырков. Вот тебе и недостача.

– Ты серьезно? – отозвался инженер Роман. – Ты знаешь, и у меня такая катавасия с деньгами. Честно говоря, вчера своему оболтусу дома врезал, подумал: неужели он? Тряс его за плечи: «Если не хватает, ты скажи. Я ж дам. Но вот так, из кошелька?!» Прямо ночь не спал сегодня. Значит, не он. Слава богу!

– Подожди, тогда это кто-то из наших. Да быть не может. Мы столько лет вместе.

И началась в офисе нервная жизнь. Деньги все так же пропадали, все друг друга подозревали. Причем народ уже с кошельками в туалет ходил, и все равно воришка был изощренным и подлавливал особо забывчивых моментально.

Главный вызвал в свой кабинет Ингу:

– Кого подозреваешь?

– Ума не приложу! Страшное дело, но каждый день у меня разные подозрения. – Инга отметила, что главный, вызвав ее, доказывает этим, что она вне подозрений. И то хлеб. Но как жить в такой нервной обстановке? Что делать дальше?

– И все-таки?..

– И все-таки у нас только один новый сотрудник.

– Вот тебе и хорошая девочка.

– Ну не милицию же вызывать?!

– Давайте выйдем на работу в воскресенье. И Алису попросим прийти. Мол, много офисной работы.

– Неужели думаешь, она в этой ситуации проколется?

– Не знаю, но выхода у нас нет, нужно проверять. А вдруг и проколется?

После работы Инга спускалась в лифте с молодыми девицами, соседками по этажу. Они хохотали беспрестанно, вспоминая милую историю, произошедшую с ними в обеденный перерыв в «Макдоналдсе».

– А Алиса где? – вдруг спросила одна из девушек.

– Вроде уже ушла, я сегодня немного задержалась.

– Точно? И что? Ждать тогда не будем? – одна девушка повернулась к остальным. – Она же вроде приглашала на сегодня?

– А куда, простите? – не выдержала Инга.

– В «Шоколадницу». У вас же премия. И вообще, вам кадры не нужны? Алиска постоянно какие-то премии получает, аж завидно.

Инга решила не выказывать удивление прилюдно.

– Нет, уже всех набрали, девушки. Алиса справляется, но, если потребуется, я про вас обязательно расскажу нашему начальству. И что? Часто она вас приглашает?

– Да, на прошлой неделе тоже звала! В четверг!

В четверг деньги пропали у Олега.

– Нам даже неудобно, но она говорит, мол, у нее денег много, ей приятно угощать.

Вот это да. Инга медленно шла к метро и думала об Алисе. Значит, ворует и раздает. Что это такое? Откуда в такой молодой девочке?

В воскресенье следственный эксперимент прошел успешно, не в пользу Алисы. Инга пошла в туалет, оставив сумку на стуле, предварительно пересчитав деньги. Вернувшись и дождавшись, когда из комнаты выйдет Алиса, она пересчитала деньги: не хватало двух тысяч.

Все было оговорено с главным, она тут же зашла с сумкой в кабинет к руководителю. Алиса стояла рядом, держа в руках документы на подпись.

– Две тысячи. Ты сейчас украла из моей сумки две тысячи рублей.

Девочка пошла пятнами. Руки затряслись.

– С какой стати, с какой стати вы меня сейчас обвиняете? Это не я!

– Но в кабинете, кроме тебя, никого не было.

– А вам показалось, вы просто деньги не считаете!

– Считаю, вот я как раз считаю.

Алиса прикрыла глаза и смотрела в окно так, как будто все происходящее не имело к ней никакого отношения.

– Садись, и давай все обсудим.

Они с главным договорились, что вести диалог будет Инга, он просто свидетель. И Инга начала блефовать.

– Деньги, которые ты взяла, я пометила. У тебя два варианта: я звоню в полицию, и тебя тут же забирают, или ты во всем сознаешься, пишешь сейчас расписку, возвращаешь все деньги, которые своровала, и мы с тобой расстаемся. Выбирай.

Алиса молчала. Она напряженно думала, шевеля губами, что-то там высчитывая в уме. Прикидывала. Инга внимательно смотрела на девочку. Как же так, они принимали ее на работу, каждый день с ней общались. Улыбчивая, услужливая, милая и приветливая. Сейчас перед ней стояла девушка со слегка туповатым угрюмым лицом, которая пыталась найти для себя выход. Что-то просчитать, найти выгоду.

Наконец, она вздохнула и сказала:

– Хорошо, это я. Только денег у меня нет.

– А где же они?

– Очки солнечные новые купила, с девочками два раза в «Макдоналдсе» поели, а еще в «Шоколаднице». Да, я угощала.

– Пиши, – Инга пододвинула бумагу. – Подробно пиши. Все, что вспомнишь, число, роспись. Когда деньги соберешь – позвонишь мне, встретимся где-нибудь, ты все отдашь, сюда больше не приходи.

Инга стояла и ждала, пока Алиса соберет свои вещи из тумбочки, и проводила ее до двери. Алиса ушла, не повернувши головы и не попрощавшись.

– Как думаешь, вернет что-нибудь?

– С какой стати? Но главное, мы ее больше не увидим.

А через неделю к ним в офис пришла женщина. Женщина как женщина, ничем не примечательная. Поскольку нового секретаря еще не нашли, дверь открыла Инга.

– Я мама Алисы. Она у вас больше не работает?

Инге совершенно не хотелось вот так выяснять отношения. Она старалась отвечать коротко и не смотреть женщине в глаза.

– Нет, она уволилась.

– Почему?

– Не знаю, она вроде что-то другое нашла. Наверное, лучшее. Не знаю, вы извините, у меня много дел.

– Погодите, – женщина тронула Ингу за руку. – Мне с вами нужно поговорить. Давайте куда-нибудь выйдем. Буквально на пять минут.

– Хорошо, давайте зайдем в переговорную.

Женщина села за стол, поставила на колени большую хозяйственную сумку. Молодая еще, немножко полноватая, но довольно симпатичная женщина вдруг разом словно постарела лет на десять. Она никак не могла задать главный вопрос. И Инга решила молчать и ждать.

– Скажите, только честно, а у вас в офисе случайно ничего не пропало? – и женщина затравленно и с надеждой посмотрела на Ингу.

Инга размышляла мгновение, с одной стороны, она дала девочке слово никому не рассказывать про случившееся. С другой стороны, перед ней сидела сейчас мать.

– Да вроде нет, – неуверенно начала Инга.

– Не надо меня жалеть. Это не первый случай. Мне надо знать. Жить-то нам с ней дальше. Значит, да? – она в упор смотрела на Ингу.

Инга развела руками.

– К сожалению.

Женщина заплакала. Трясущимися руками она расстегнула сумку, достала бумажные платочки.

– Не знаю, я просто не могу понять почему. Вы понимаете, у нас нормальная семья. Есть еще старший сын. Отличный парень, институт окончил. Сейчас в армии. Алиса – долгожданная, любимая, ни в чем никогда не знала отказа. И вдруг такое дело. Причем мы долго не знали. Вокруг нас говорили о том, что где-то что-то пропадает, но мы не придавали значения, даже в голову не приходило, связи не могли найти. Ну а потом ее поймали. В школе. Был скандал, перевели в другую – то же самое. Неделю держится, и опять… Психологи говорят – болезнь. А нам что делать? – Женщина достала кошелек. – Сколько я вам должна?

– Но Алиса должна вернуть сама!

– Я с ней как-нибудь разберусь, но сейчас давайте уж я отдам деньги.

Инга принесла записку Алисы:

– Вот.

Женщина читала. Вытирала глаза, потом достала деньги, отсчитала.

– Если еще что всплывет, звоните.

Вот такая история, которую Инга никак не могла забыть. Девочка. И такие девочки бывают. И почему в голову пришло? Да больше не про девочку. Про маму. Мама – она на всю жизнь. Сколько бы лет ни было ребенку. Особенно если ребенок – девочка. Хрупкое ощущение счастья, как ваза хрустальная. Вот она переливается всеми цветами радуги, отражая свет, и вдруг разбивается на мелкие осколки. Стеклянное счастье, стеклянные дети.

26

Весь рабочий день Кирилл вспоминал Ирину. Он был совершенно счастлив. Надо же! Выходит, он разбил лесбийскую пару. Эти женщины обрели совершенно другой мир, когда появился малыш. По-видимому, в трудную минуту для обеих они нашли друг друга и образовали свой союз. Наверное, были на то серьезные причины. Их союз помог им в тот период поддержать друг друга. А когда родился малыш, они просто стали женщинами; проблемы, от которых они закрылись в своем союзе, показались им ничтожными перед счастьем материнства, со всеми вытекающими последствиями – одна стала мамой, а другая, видя ее счастье, тоже захотела испытать его. И опять Кирилл повторил уже сам для себя: природа! Ее не обмануть.

Да, он всего лишь акушер-гинеколог, и ему свое мнение по этому поводу нужно прятать в карман. К нему приходит человек со своей проблемой, со своими надеждами, и он должен помочь. Клятву давал. А для этого он должен разобраться.

Доктор Кольцов снова активировал страничку компьютера, проверяя запись на текущий день. И все равно из головы не шла Инга. Конечно, сердце дрогнуло. Ведь столько лет прошло с той истории! Вспоминал он ее? Сначала, да, постоянно: жалел, что не бросил все, не решился; не настоял на том, что они должны быть вместе. Она бы поддалась, она была готова. Ждала решения от Кирилла. А он спасовал. Значит, сомневался. А потом пришла мудрость. Из разряда, что все, что ни делается, – к лучшему. И это не просто слова, это действительно так. Два года он страдал, два года мучился сам, мучил жену, хотя она и делала вид, что все в порядке, никогда не обсуждала эту тему. Полинка, та и вообще ничего не почувствовала. Жили и жили себе. Папа много работает, так он всегда много работал. Он тогда с головой ушел в свою клинику, в работу. Дело лечило, профессия вытянула, а потом и пришло осознание, что счастье – рядом. Вот оно – жена, дочь. И как он мог все это вдруг в одночасье бросить, променять на то, что ему вдруг показалось. Ведь, по сути, ничего не было. Просто перед ним в какой-то момент развернулся другой мир, и на семьдесят процентов он его сам себе придумал.

Он ведь тогда советовался именно с Гошкой Степановым. Вот ведь тоже, какая ирония судьбы. Именно ему как-то все рассказал за рюмкой водки во время короткой московской командировки.

– Не дури, – сказал тогда Гоша. – Пройдет. Такое с каждым бывает.

– И у тебя?

– И у меня. И сейчас есть. Потому что слабый я и развязать этот узел проклятый никак не удается. Прямо тебе скажу. Дело это тяжкое. Сразу все менять не решился, но думал, что, пожалуй, хватит меня на всех: и на Веру, и на Наташу. И знаешь, поначалу хватало, и такой от этого адреналин. Везде успеть, для всех быть хорошим. Этак с полгода радости. Про развод даже речи быть не могло, это я всегда знал четко, жена у меня одна. И Наталья вроде согласна была. А потом давай мне руки выкручивать. И как-то Вере позвонила. Ну, в общем, вышла банальная такая стыдная история. Осенний марафон такой. Смотрел?

– Про Бузыкина?

– Про него самого. И вот я давай отпираться. И юлить. И всех успокаивать. Никак не мог порвать. Это сложно, понимаешь, это очень сложно. Там клялся, здесь клялся, а сам думал: ну зачем мне все это? Мы же с тобой доктора. Это самая настоящая зависимость. Но не в пример, допустим, алкогольной. Тут нужно самому себе сказать – стоп. И все.

– Чемодан без ручки…

– Какой чемодан?

– Когда нести тяжело, а бросить – жалко.

– Во-во, – воодушевился тогда Степанов.

Кирилл очень хорошо помнил тот разговор во всех подробностях. Они плавно перешли с проблемы Кирилла на проблему Игоря Степанова. Кирилл слушал и успокаивался.

Как же верно, лучший совет – это исповедь. Кирилл Кольцов слушал взрослого сильного, состоявшегося мужчину и удивлялся тому кошмару, в который тот сам себя вогнал. Но ведь он, Кирилл, был, собственно, в таком же положении. И если бы Инга была понахрапистее, если бы она решила тогда за них двоих, а не ждала его решения, то он мог оказаться точно в такой же ситуации. Но Инга была сдержанной: молодая женщина из интеллигентной семьи, хорошо воспитанная. Такая тургеневская барышня. Или бунинская. Почему-то, когда он ее увидел, сразу всплыла фраза, понравившаяся в молодости, когда зачитывался именно Буниным, именно среди его «темных аллей» искал понимания непростых отношений между мужчиной и женщиной:

«Женщина прекрасная должна занимать вторую ступень; первая принадлежит женщине милой. Сия-то делается владычицей нашего сердца: прежде, нежели мы отдадим о ней отчет сами себе, сердце наше делается невольником любви навеки».

Инга была именно милой. Застенчивой, выжидающей, молчаливой.

Правда, помог ему тот разговор со Степановым часа на два. А потом червь сомнения вновь начал точить его. Соответствует ли ему Майка? А не будет ли новая жизнь лучше, интереснее? Инга восхищалась его работой, а Майка стеснялась того, что он гинеколог. Да не гинеколог! Акушер-гинеколог, повторял бесконечно! Дурь какая. И потом, Инге нужна была его помощь, а Майка была от природы здоровой. Но все прошло. Медленно, со скрипом. Спасала работа. Он тогда всерьез изучал витрификацию. Новое слово в науке, которое меняло все!

27

Так что же такое витрификация? Если по-простому – то заморозка, или криоконсервация. Кардинально усовершенствовал методику японский профессор Куваяма, и это стало настоящей революцией в криоконсервации биологического материала. Еще немного, и человек из французского фильма «Замороженный» станет реальностью.

До 2000 года при методике «медленной заморозки» клетки не выживали – разрушались. И это совершенно закономерно. Не нужно забывать, что яйцеклетки на 80–90 процентов состоят из воды. Поэтому, как только температура понижается ниже нуля, яйцеклетки травмируются, а то и полностью разрушаются. Отсюда невысокий процент наступления беременности после криопереносов по старой методике.

И вот новая технология: когда вода, «пролетая» нулевую отметку, не успевает «сообразить», что происходит, и застывает в аморфном состоянии, поэтому кристаллы льда не образуются и яйцеклетки при криоконсервации и разморозке не разрушаются. Вода остается в аморфном состоянии – отсюда и название «витрификация» (в переводе с английского – «стекло»).

Но Кольцов был уверен – за витрификацией будущее! Это настоящая революция в гинекологии. Сегодня женщина может заморозить – криоконсервировать (это необычно звучит, правда) яйцеклетки впрок, на будущее. Например, женщине 30 лет, а она еще не замужем и детей нет. Планы, конечно же, есть, но все потом, все после, где-то лет через пять-семь лет. К сожалению, к этому возрасту у многих уже и со здоровьем не все в порядке и операции гинекологические за плечами. Что делать в таком случае? Раньше выход был один: использовать донорские клетки, ведь физиология неумолима. Климакс начинается с тридцати пяти лет. И он обязательно наступит у каждой женщины. Раньше или позже. До сих пор даже в институтах продолжают вдалбливать студентам, что климактерий начинается после 45–48 лет, когда у женщины начинаются первые приливы, нарушения менструальной функции. Все это неправда – климактерий начинается после тридцати пяти лет, когда физиологически начинает снижаться «запас яйцеклеток» в яичниках. И вот тут нам как раз и поможет криозаморозка впрок.

Как же все-таки здорово одновременно быть и врачом, и ученым: лечить, внедрять новые методы и получать результаты.

Как-то к Кольцову пришла пациентка тридцати двух лет. Причем раньше она наблюдалась у достаточно известного московского хирурга. Кирилл Кольцов прекрасно знал этого доктора, считал его большим трудоголиком, который любит свою профессию, эндоскопию, и в то же время остается добрым, душевным человеком, всегда готовым помочь и словом, и делом. Хирург сам позвонил Кольцову:

– Слушай, Кирилл Евгеньевич. Тут у меня пациентка одна есть, как раз из твоих краев ко мне приезжает. Возьми-ка ее на себя. Понимаешь, уже позади две операции. Врожденно одного яичника нет, к тому же эндометриоз. Еще немного протянет, и придется удалять еще один яичник. Она не замужем, стало быть, придется распрощаться с мыслями о детях. Поможешь?

– Конечно, пусть приходит!

Они тогда удачно заморозили ооциты у этой женщины и хранили их в специальном криобанке, который только-только начали создавать. Через несколько лет женщина ими удачно воспользовалась. Вышла замуж, и поскольку беременность так и не наступила, она воспользовалась хранящимися яйцеклетками в банке.

Кирилл очень гордился созданным крио- банком собственных ооцитов пациентов. И уже несколько лет как работал банк донорских ооцитов – витрифицированных. Самый, кстати, большой в России и второй по величине в Европе.

Ну, и еще раз о донорской сперме, банк которой тоже существует. Важно, что она получена от мужчин, обследованных для донорской программы: их сперма замораживается на карантин до шести месяцев, потом они через шесть месяцев вновь сдают кровь на RW, ВИЧ, гепатиты, и только потом эта сперма выходит из карантина; таким образом, исключается инфекция у доноров.

Кирилл думал об Инге и о том, что у той нет детей и что возраст ее уже практически на пределе. Сорок три года. Но если все-таки где-то есть замороженные яйцеклетки, то можно попробовать. Нужно ли ей это? Пойдет ли она еще на одно ЭКО? Постепенно он начал думать об Инге уже не только как о женщине, в которую когда-то был влюблен, а как о возможной пациентке. Он мог бы ей помочь, он точно знал и знал, что Инге нужен ребенок. Очень. Она должна стать матерью.

Что греха таить, не все женщины – матери по призванию. Им порой кажется, что они хотят детей, но потом не знают, куда деться от этого ребенка. Тем более когда ребенок рождается у женщины достаточно зрелой. Женщина долго жила для себя, для мужа, а тут жизнь меняется в одночасье. И потом, не забываем о возрасте. О том, что силы уже не те и здоровье не то. Не спать ночами в двадцать лет и в пятьдесят – это разные состояния. Где взять силы? Только в огромной любви к своему ребенку. Во всепоглощающей любви. Если она есть, то женщина справится. Если нет – пиши пропало.

Инга бы справилась. Как же Кириллу хотелось за нее побороться. За нее и за ее ребенка.

28

Глеб нервно ослабил узел на галстуке и завел автомобиль. Зачем? Зачем им это все? В голове все перемешалось. Он попытался систематизировать мысли, иначе эту круговерть в голове не остановить. Решительность жены, напор, с которым она говорила, тот блеск в глазах, который ему совсем не понравился. Это первое. Второе – здоровье жены. Он боялся за Ингу. Ему другой жены не надо, его все устраивает!

Не так давно он наконец понял, какой клад имеет. Красивая, выдержанная, воспитанная, в меру холодная, в меру рассудительная. Никаких скандалов, никаких ненужных обсуждений. Принимает его, Глеба, со всеми недостатками. Он прекрасно все про себя знал, понимал. Она не видит то, что не надо видеть, вовремя хвалит; когда надо, поддерживает. И все словно невзначай.

Еще одно ЭКО? Какой риск! Это же он ставит сейчас под удар Ингу. Последняя неудача с ЭКО чуть было не обернулась для нее помутнением рассудка. Она выходила из этого состояния тяжелейшим образом. Нет, этого допустить нельзя. Ребенок. Нужен ли ему, Глебу, ребенок? И вдруг у него все внутри сжалось только от мысли, что в доме может появиться малыш. Счастье-то какое. И на глазах появились слезы.

Ну вот, стало быть, если опять неудача, выводить из кризиса придется обоих. Ну, и этот выскочка Кирилл. Недавно Глебу в одном журнале попалась заметка, где говорилось, что муж реагирует на измену жены значительно сильнее, чем жена на измену мужа. Для мужа это практически непреодолимый стресс. Глупость какая. Хорошо, что его жена ему никогда не изменяла. При этих мыслях Глеб еще крепче вцепился в руль. Но если бы могла, то изменила бы с этим прохвостом Кириллом! Однозначно! Хорошо, что его жена – приличная женщина. И еще Глеб знал: если бы изменила, то ушла бы. Сразу же. Значит, все-таки не изменила, можно не сомневаться. Неожиданно закололо сердце. Вот уж совсем для него незнакомое чувство. Вот! Какой ребенок? Сколько им лет? ЕГО же еще нужно вырастить! А у него, стало быть, сердце. И Инга. Она же слабая.

И все же, если подумать… Они сейчас живут в свое удовольствие. И квартира достойная, две машины, дача. Конечно, им понадобится помощница. На Ксению Рудольфовну надежда слабая. Да и не хочет ей Глеб своего ребенка доверять! С ее вечными супами из лопухов. Еще отравит ребенка невзначай… Господи, что за мысли? И потом?.. Если уж серьезно? Что он, на няню, что ли, не заработает? И опять вдруг такое счастье разлилось по телу. А может, Инга права? Она сильная, и потом, она все равно приняла решение. Он же видел. Сейчас все зависит от их отношений. Если они вместе, то…

Он достал телефон и нажал цифру, которой обозначался номер жены. Она ответила мгновенно:

– Глеб?

– Инга… – Он помолчал. Инга тоже молчала. – Ты уже в клинике?

По тону Инга поняла, что все хорошо. Вот что значит – много лет вместе. Причем в согласии. Уже одно произнесенное имя может сказать нам все. В тоне может сквозить недовольство, совершенно нет времени для разговора, позвонил, только чтобы отметиться, или наоборот: тепло, нежность, а иногда чувство вины, желание объясниться. У Инги сложное имя, нет там уменьшительно-ласкательных вариантов, а всякие там «заи» и «лапы» – этого они с Глебом не признавали. И то, как произнес Глеб «Инга», вселило в нее уверенность: все у них хорошо.

– Да, приехала пораньше. Немного волнуюсь.

– Может быть, мне приехать?

– Нет-нет, все в порядке. Возьму сначала все бумаги, посмотрю, что там нужно. Столько лет прошло, наверное, какие-то правила изменились.

– Позвони после. Я буду ждать.

И сразу настроение улучшилось. У обоих. Инга с улыбкой повесила трубку. И расплакалась. Женщина металась в круговерти своих мыслей: похороны Веры, встреча с Кириллом, разговор со Степановым… Все одно к одному. Боже, и еще это гадание! А может, это шанс?! Она еще раз прокручивала в голове возможности, рассчитывала свои силы. Сорок три года. Но это же вообще невозможно! Хотя она знала, что у нее есть замороженные яйцеклетки. А как же врач из Петербурга? Она же ясно дала понять: не надейся! Без шансов! Только вот как сказать самой себе: не думай, не надейся. Как? Как дать себе такую установку? И потом, если не ждать, не надеяться, не быть уверенной, что получится, то точно ничего не будет. А что, если все-таки попробовать?

Инга рассуждала сама с собой, но решение уже было принято. Она попробует. Во всяком случае, она сходит в эту клинику, посмотрит, что там и как. И Глеб с ней! А это главное.

29

Клиника «Амазонка» находилась в тихом зеленом дворике. Небольшой двухэтажный особняк, охраняемая территория за забором, во дворе разбит палисадник. Женщина припарковала автомобиль, посидела немного, еще раз собралась с мыслями и вышла из машины, уже не сомневаясь. Она это сделает. Часы показывали десять утра. Слишком рано. Инга хотела приехать пораньше, посмотреть на этот адрес: походить вокруг, если удастся, поговорить с пациентками, но за два часа? Это, конечно, слишком. Дома она, правда, тоже уже находиться не могла.

– Инга, Инга! – навстречу ей тяжелой походкой, немного заваливаясь набок, бежала женщина средних лет.

– Соколова, паразитка, не узнаешь, что ли! Совесть у тебя есть?

И тетка, не раздумывая, бросилась к Инге на шею.

– Птица, ты что, офонарела?

– Надька? Першина? Не может быть!

– А чего это не может? Ты на меня не смотри, у меня месяц только после родов. Я сейчас чумная. Ну и двадцать кило плюс. Все-таки, Инга, возраст. Ты молодец, сохранилась!

– Да ладно! Тоже не тростинка, а между прочим, не рожала.

Школьная подруга прокашлялась. Вот так всегда, как кто-то услышит, что нет детей, даже не знает, о чем с ней говорить. Можно подумать, вся жизнь в детях. И ведь не всегда мамаши только про детей говорят. Иногда и не вспомнят. Хотя бывают такие, что только про это. Не представляют, что ли, как они со стороны выглядят? Это же смешно. Ну кому интересны подгузники, первые слова и шаги? И другим-то мамашам неинтересно. Только им самим. Инга давала себе слово, что она никогда не будет такой матерью. Слово давала, а исполнить его не удавалось.

Она попыталась сосредоточиться на Наде. Сколько же они не виделись? А вот со школьной скамьи и не виделись. Боже, что с нами делает время! Да, фигура у Инги тоже не сохранилась, но она знала, что выглядит достаточно моложаво.

У Нади не сохранилось ничего: ни пышных кудрей, ни длинных тонких ног. За счет роста женщина казалась огромной. Немыслимый хвост, безразмерный цветастый балахон, черные широкие брюки.

– Так у тебя детей, что ли, нет? Ну, ужас! А че здесь припарковалась? В клинику? Ты по записи или так приехала?

Надя задавала вопросы, и они не казались Инге ни обидными, ни провокационными. Ой, Надька. Да это ж наша Надька, такая же болтушка, хохотушка, громогласная Надька. Инга только мотала головой, говорила школьная подруга за обоих, и так было всегда. Почему-то Инга сразу почувствовала себя защищенной и ведомой.

Именно Надька всегда подбивала прогулять урок или убежать в соседний двор. Так, чтобы родители не смогли отследить, как они закапывают секретики. Господи, ну кому могли понадобиться их секретики? Но Надя утверждала: «Ты что?! Секрет – он на то и есть, чтобы никто не видел, как мы закапываем. Давай встретимся, как стемнеет». Инга тряслась от страха. Страшно. «Это как раз самое важное и есть. Желание можно тогда загадать серьезное. А просто так закапывать, во дворе, да чтобы все видели, – никогда не сбудется».

Это точно, в прошлый раз Инга загадала, чтобы математичка заболела. Ничего подобного, пришла, еще и контрольную устроила. Стало быть, нужно идти поздним вечером и что-то несусветное врать дома, зачем ей в это время приспичило во двор.

И как дети на свет появляются, Инга тоже узнала от всезнающей Надьки, включая самое страшное и неприличное на свете слово. Инга тогда зажмурила глаза.

– Этого не может быть!

– Может!

Девочка потом долго плакала и дома за ужином задала родителям прямой вопрос. Есть такое слово или нет, и что оно значит. Родители онемели, бабушка тут же засуетилась с тарелками и пулей выскочила на кухню. Мама не нашла ничего более умного, чем сказать:

– Ну, это тебе только папа может объяснить, он у нас во всем разбирается.

Папа растерянно посмотрел на маму, потом выдавил что-то, мол, ему нужно подготовиться, но для начала – слово это очень нехорошее, его вообще нигде нельзя употреблять, и с Надей ей лучше не дружить. Это странно, когда девочка знает такие слова.

Инга смотрела на Надю, вспоминала именно тот случай, хотя и потом их многое в школе связывало. А после десятилетки их пути разошлись, подругами они никогда не были.

– Ну чего ты застыла? Так, – Надя взглянула на часы. – У меня сейчас дома свекровь, за малым присмотрит, есть еще час в запасе, здесь за углом милая французская кофейня, пойдем, я тебя введу в курс дела.

Как в старые добрые времена, подумалось Инге, и она с некоторым облегчением пошла вслед за Надей, все-таки она побаивалась открывать дверь клиники.

– У меня четвертое ЭКО. Ты знаешь, что это такое?

– Знаю, делала.

– Здесь?

– Последнее в Питере.

– И чего тебя туда понесло? Ну ладно. Времени нет на пустую болтовню. Сюда зачем приехала? К Кольцову?

Инга неопределенно пожала плечами.

– Чего плечами жмешь? И не сомневайся! Дуй к нему, и все у тебя будет хорошо. Даже не думай. Не мужик, а золото.

Ну, про мужика Инга как раз что-то знала. И даже про Кольцова-врача.

– Руки золотые. Ясное дело, что тут факторов много, но я ему верю. Он надежный и честный. Сразу все риски обсуждает. Зря не обнадеживает. Я видела теток, которые мимо этого дела проехали. Трагедия же, ну чего я тебе рассказываю, сама все пережила. Но здесь, понимаешь, как-то у них не так все драматично, понимаешь. Умеет он надежду вселить. Он, знаешь, честный. Кому-то прямо говорит: вам врача нужно поменять, все, что я могу, я уже сделал, идите к другому врачу. А? Каково? Не каждый ведь на такое способен. Будут тебя на деньги годами разводить, обещаниями кормить.

Инга кивнула.

– Надя, а ты как сюда попала, кого ты родила?

– Я как сюда попала, про это только кино снимать, причем фильм ужасов.

– Да ты что?

– Да ты не поняла! А, ну да, мальчика я родила, второго. Федьку. Богом данный потому что. Ты понимаешь, я здесь рожала пять лет назад. Прямо с первого раза все получилось у Кольцова. До него тоже два ЭКО делала, а потом решилась на последнюю попытку здесь. Все прошло удачно, как-то легко. Причем он же подсаживает только один эмбрион.

– Почему? Все же по нескольку подсаживают?

– Вот, гонятся за дешевым успехом. Э-э! Я, знаешь, в этом деле какая подкованная? Ну вот, после того ЭКО, когда я Мишку рожала, у меня сохранился эмбрион, Кирилл Евгеньевич посоветовал его заморозить. Называется криоконсервирование. Слыхала? Мне вообще-то не очень все это было тогда интересно. Я ж в тридцать восемь лет рожала. Как-то про дальнейшее не задумывалась. Потом, это хранение – оно же платное. Не бог весть сколько, но все равно. В общем, первый год мы еще за хранение платили, потом в режиме: то заплатим, то нет, то вспомним, то не вспомним. В итоге перестали платить. И вот где-то с год назад снится мне сон. Захожу я в лифт, а там в углу мальчик стоит. Маленький такой, несчастный. То есть, понимаешь, я этот лифт вызвала, двери открываются, а в углу стоит ребенок. Я захожу в лифт, нажимаю кнопку. А главное, куда еду, зачем, не понимаю, у нас вообще дом без лифта. И вдруг сзади голос раздается: «Почему ты про меня забыла?» Я оглядываюсь, а мальчик так пристально на меня смотрит и тоненько так скулит: «Когда ты меня отсюда заберешь? Мне здесь так холодно. Я устал ждать». Утром просыпаюсь в холодном поту и бегом сюда.

Меня Кольцов увидел, испугался сначала. «Надежда, – говорит, – на тебе лица нет, что произошло?» Он вот так всех, между прочим, помнит. А ведь почти четыре года прошло. Ой, да! Ну, это неинтересно, у них же память врачебная, это нормально. Короче, спрашиваю его, так и так. Что там с нашим эмбрионом? Ясное дело, все понимаю, что не платили, виноваты, и все же вопрос же можно задать? И сон ему рассказываю. И можешь себе представить: «Есть, – говорит, – наш эмбрион, жив и здоров, морозится себе спокойно». Вот тебе тоже клиника. Никого они не убивают, если даже злые родители не платят денег. Жалко им этих неродившихся стеклянных человечков.

– Почему стеклянных?

– Так из пробирки же!

– А-а, ну да, правильно.

– Ну вот, пошла еще на одно ЭКО. Федьке месяц уже. Хотя месяц ли? Он ведь своего рождения пять лет ждал. И откуда его возраст правильнее считать?

– А точно он был?

– Где?

– Ну, в лифте?

– А, так он еще маленький, непонятно. Может, и не он. Может, сам Бог приходил.

Вот Надька, болтушка.

Но после этой встречи Инга уже не сомневалась, она смело вошла в клинику.

30

У дверей встретил охранник.

– Цель вашего визита? Можно я посмотрю ваш паспорт? – Инга была несколько озадачена. С другой стороны, это же не просто поликлиника. Сюда люди приходят и со своей тайной в том числе, и защита им нужна. Хотя, наверное, охранник сегодня тебя встречает везде.

– Пройдите, пожалуйста, на второй этаж, секретарь вас направит.

Инга оглядывалась по сторонам. Все очень симпатично, чисто, солнечно, с другой стороны – ничего лишнего. Светлые тона напоминали о том, что ты в клинике. Но немного бежевого цвета разбавляло больничную чистоту. Европейский подход. И много растений: кругом большие кадки с зеленеющими деревьями, яркие цветочные горшки с цветущими небольшими растениями. Сначала даже подумала: может, искусственные – и незаметно отщипнула листочек. Настоящие!

Женщина поднялась по лестнице, навстречу ей попались несколько работников клиники, все в бело-синей форме, приветливые и улыбчивые, мимоходом они поздоровались с Ингой и с женщинами, которые тоже поднимались по лестнице. Некоторые из них в руках держали папки с бумагами. Ясно, значит, не просто так на экскурсию пришли, как она: эти дамы уже в процессе. А где же рыдающие или хотя бы стонущие на плече мужа? На лицах сосредоточенное спокойствие. Ингу как-то сразу начал бить мандраж, а те, кто ей встретился на пути, выглядели на удивление по-деловому. Можно подумать, они пришли не ребенка покупать, а новый телевизор.

Она особенно никуда не торопилась, немного постояла на лестничной клетке перед распашными дверьми, ведущими в отделение второго этажа. Ее внимание привлекла немолодая пара. Женщина восточного типа, на вид – ровесница Инги, мужчина постарше, совершенно славянской внешности.

– Перенос назначили на субботу. Как же хорошо, тебе не придется отпрашиваться с работы. Осталось только клетки оплатить, и все.

– Эля, что сказал Кирилл Евгеньевич? Сколько советует?

– Советует, конечно же, восемь, но не настаивает, говорит, что и шести будет вполне достаточно.

– А ты что решила?

– И я решила, что шесть. И так уже сколько денег. Будем надеяться.

– Добро!

И пара, переложив бумаги из одной папки в другую, продолжила спускаться вниз.

Для Инги такой разговор уже был абсолютно понятен. Значит, пара решилась на донора. Мужские клетки берут у мужа, а вот у жены, видимо, есть проблемы, ей будут подсаживать клетки донора. Для Инги это был очень серьезный вопрос. Ребенок мужа? Да. Но не ее ребенок. И она никогда про это не забудет. Но ведь никто не знает. Может, и не вспомнит никогда! А может?.. Она проводила взглядом удаляющуюся пару. Для этих милых людей это совсем уже не вопрос. Они приняли решение: хотят ребенка, и он будет похож на мужа, у ребенка будут его гены. Разве же этого мало? А у Инги и вообще есть свои замороженные клетки. И она регулярно оплачивала их хранение. Сама не знала зачем, просто оплачивала.

На ресепшен ей мило улыбнулась симпатичная секретарь.

– Вы к нам на прием? Первый раз? У Кирилла Евгеньевича на сегодня полная запись, но вас может посмотреть его ассистент – доктор Кострова. Не сомневайтесь, методика одна, они работают в паре. Тем более первый раз – это ведь просто знакомство. Разговор. А можете для начала к нашему психологу зайти.

– Я записана к вам на двенадцать.

– Ой, простите! Извините, не поняла сразу.

– Приехала пораньше, решила посмотреть на обстановку и что за клиника.

– И правильно сделали! Тут, знаете, все сразу же про Кольцова спрашивают. Сарафанное радио, у нас же результаты прекрасные. Давайте я вам нашего менеджера-координатора позову, пусть расскажет о клинике, об условиях пребывания, о ценах, статистике; о времени, которое у вас это займет, когда вас обследовать начнем, когда мужа подключаем.

– Я думала, это все вопросы к доктору.

– Конечно. Но это технические вопросы, с доктором вам лучше больше времени общаться на другие темы. Согласны?

– Да.

– Подождите. Жанна Михайловна. Проконсультируете?

Девушка приоткрыла дверь слева от ресепшен. Тут же вышла средних лет женщина в строгом костюме, на высоких каблуках. И тоже с улыбкой.

– Здравствуйте. Проходите. Давайте я вам расскажу про клинику.

Инга отметила: никаких вопросов к ней, просто рассказ о клинике, ей не жалко своего времени, менеджер рассказывала подробно, обстоятельно.

– Давайте чаю закажем.

– Нет-нет, спасибо, я только из кафе. Как раз с вашей пациенткой кофе выпила.

– Как скажете, – и Жанна Михайловна продолжила свой рассказ. Все это Инга уже прочитала на сайте. Но она внимательно слушала и прислушивалась к себе: ей важно было, что скажет внутренний голос, насколько она себя здесь почувствует свободно и защищенно. Пока именно так она себя и чувствовала.

Легкий стук в дверь, и она тут же отворилась.

– Позволите? Я тут прослышал, что у вас сидит моя пациентка. Я как раз освободился раньше времени.

Инга оглянулась, в дверях стоял Кирилл. И оба сразу же подумали: «Как в прошлый раз».

31

Они познакомились в Феодосии. Инга попала в больницу по «Скорой» с внематочной беременностью.

Принимала ее тогда Васильева (интерн, как потом выяснилось). Инга навсегда запомнила эту фамилию, и она по гроб жизни у нее будет ассоциироваться с жуткой профессиональной некомпетентностью, безграмотностью и человеческим безразличием. Васильева сразу сказала: все в порядке, нечего беспокоиться, поезжайте домой. Хотя правильно сделали, что приехали. Всякое бывает. Но у вас все в порядке, даже и не думайте.

Кирилл Кольцов как раз только пришел на работу и зашел в кабинет по счастливой случайности. Васильева писала заключение красивым каллиграфическим почерком. Кирилл тоже запомнил те свои ощущения. Ему сразу не понравился вид бледной женщины, которая, слегка скрючившись, сидела перед Васильевой. Но сердце екнуло. Что-то в пациентке было особенное, как с другой планеты. Сразу было видно, что она приезжая, нездешняя: и по месту прописки, и по своему внутреннему миру. Вот так он ее для себя и определил: «нездешняя». Вроде бы ничего особенного, а сразу заинтересовала. Кирилл попытался отбросить эмоции и сосредоточиться на позе женщины и ее бледности. Мешало жуткое раздражение. И почему его так напрягает Васильева? Причем буквально все в этой молодой докторше ему не нравилось, даже ее каллиграфический почерк. Вон, пишет, как писарь в дворянском собрании. И по учебнику все шпарит наизусть. Что ни спросишь, все знает. Но как-то все у нее без души. Без любви к людям. Нельзя так с пациентками. Не любит она их.

Однажды Кирилл даже пытался серьезно поговорить на эту тему с их профессором.

– Зато ты своих пациенток слишком любишь, смотри, застукает тебя Майя как-нибудь, будешь знать.

Профессор тогда Кольцова не услышал и, между прочим, зря. Хотя, что ты тут поделаешь, случается такое с врачами. Вроде бы и учился в медицинском хорошо, и теорию знает прекрасно, а вот не доктор!

Кирилл бросил взгляд на пациентку и тихо спросил у Васильевой:

– Что поставили?

– Колит.

– А госпитализировали с каким диагнозом?

– Внематочная.

– Уверены, что диагноз снят полностью?

– Естественно.

Ни тени сомнений, ясное дело. Не ему же ее учить, доктору со стажем. Молодежь у нас сегодня – самая умная. Не то что в их студенческие годы. Тогда они в рот заглядывали своим профессорам, по пятам за ним ходили, за сигаретами бегали, лишь бы только разрешили за спиной в операционной постоять, в помывочной их разговоры послушать, каждый вздох их ловили. Эта сама все знает. Еще и говорит высокомерно, немного снисходительно.

Кирилл еще раз внимательно посмотрел на «нездешнюю». Очень бледная, она сидела, немного подавшись вперед. Потрескавшиеся губы, круги под глазами. Все говорило о недавно отпустившей боли.

– Как себя чувствуете?

– Спасибо. Все хорошо. Извините, вот людей побеспокоила.

И что за манера у наших людей вечно извиняться: боятся они взять то, что им полагается по праву!

– Анастасия Павловна, анализ крови на хорионический гонадотропин взяли?

– Естественно.

– Что показало УЗИ?

– Плодное яйцо не видно ни в матке, ни в области труб.

– Наличие свободной жидкости?

– Я не понимаю, вы мне не доверяете?

– Вы у нас тут числитесь интерном. И я бы все-таки еще раз хотел побеседовать с пациенткой. Вас, доктор, я бы попросил поприсутствовать.

Интерн Васильева вспыхнула, резко вскочила со своего стула и пересела ближе к окну, гордо глядя на шелестящую зеленую листву.

– Итак, Инга Михайловна, возраст – тридцать семь лет. Беременность одна, закончившаяся абортом восемь лет назад. Больше не беременели. Правильно?

Пациентка кивнула.

– Когда начались последние месячные?

– 35 дней назад. В этот раз была небольшая задержка, 5 дней, вчера начались, но скудно. Сейчас почти ничего нет.

– Поступили с острыми болями.

– Я, наверное, что-то съела. Понимаете, я здесь на отдыхе. Приехала пораньше, снять частное жилье, сегодня ночью муж прилетает; он даже не знает, куда ему ехать из аэропорта. Так что хорошо, что ничего не подтвердилось, мне уже ехать пора.

– Вы знаете, Инга Михайловна, все-таки я вас отпустить не могу. Есть у меня подозрение, что не все так просто.

Женщина занервничала и оттого сразу немного порозовела.

– Давайте я съезжу, его встречу, а потом сразу к вам.

Кирилл вздохнул и сказал твердо:

– А если у вас все-таки есть этот самый диагноз, который, как я понимаю, вы тоже себе поставили, то торопиться уже будет некуда. Так что спорить со мной вы не будете, и мы сейчас еще раз с вами сделаем УЗИ.

И опять Кирилл вспомнил любимого педагога, к которому в свое время записался в кружок и благодаря которому стал акушером-гинекологом.

– Выбрать арбуз так же сложно, как и порядочную женщину. Кстати, сказал Бунин. А порядочная женщина – скорее всего женщина здоровая. Почему? Потому что порядочная женщина обязательно станет следить за своим здоровьем. За здоровьем мужа, кстати, тоже. Но мы сегодня в этот аспект углубляться не будем. Итак, здоровая женщина…

Ему тогда было глубоко за семьдесят. Это был настоящий доктор, еще времен начала XX века, когда лечили земские врачи. Акушер-гинеколог, профессионал с большой буквы. Его академические познания и огромная практика, теплота в обращении со студентами и желание донести знания навсегда остались в памяти Кирилла. Сколько раз потом он благодарил старого профессора, сталкиваясь со сложными диагнозами. И каждый раз, начиная обследовать пациентку, он слышал голос профессора: «Когда обследуешь женщину, сначала исключи внематочную беременность, а затем обследуй и лечи ее от других заболеваний, в том числе гинекологических».

И высказывание профессора: «Видишь женщину – думай о внематочной беременности», воспринималось Кольцовым как руководство к действию. Именно этот постулат несколько раз спасал жизнь его пациенткам и предотвращал тяжелые последствия.

Задача врача, если есть хоть малейшие основания подозревать внематочную беременность, сделать все, чтобы пациентку госпитализировать по «Скорой помощи». Для чего? Наблюдение! И контроль состояния! Отсюда – своевременное принятие решения о необходимости оперативного лечения. И не слушать пациентку, боль которую вроде бы отпустила. Она сто причин найдет не ехать в больницу:

– я нормально себя чувствую, и я практически здорова;

– мне некуда деть ребенка;

– мне надо на работу;

– мне надо заехать за вещами;

– если станет плохо, я обязательно вызову «Скорую помощь»;

– я приду еще завтра или когда скажете, и если это подтвердится, то тогда лягу в больницу;

вплоть до:

– этого не может быть, так как я не живу половой жизнью (не имела сексуальных контактов в последнее время) и не могла забеременеть.

Да, не всегда в стационаре сразу примут решение об операции, а могут даже исключить внематочную беременность. И цена такого поспешного диагноза – это жизнь женщины. И никакие доводы не могут потом оправдать ошибку врача, если случится трагедия.

Конечно же, не дело пациентки вмешиваться, она не должна вникать в процесс лечения, за это отвечает врач. Но что делать? К сожалению, некомпетентных врачей у нас хватает. Женщина должна понимать, что для снятия диагноза и полного спокойствия понадобится несколько дней.

Понятное дело, никому из врачей не хочется просто так оперировать пациентов, но иногда очень сложно поставить и не пропустить такой грозный диагноз, как внематочная беременность.

– Ну что ж, уважаемая Инга Михайловна, есть у вас внематочная беременность, причем расположенная очень неудачно, в углу матки – начальном отделе трубы. Она прерывается раньше всего, уже на второй – третьей неделе беременности, и сопровождается болью и обильным кровотечением – это не что иное, как разрыв матки в трубном углу, где много крупных сосудов. Моя коллега действительно могла ее не диагностировать. Тут в общем-то опыт нужен.

Кирилл вымыл руки и позвонил по телефону:

– Готовьте операционную, срочно.

– А как же?..

– Во сколько прилетает ваш муж? Прооперирую и поеду его встречать, не волнуйтесь. У меня как раз закончится дежурство. Я успею. Все будет хорошо.

Инге было не до споров: дикие боли опять возобновились, и ей уже было все равно.

32

Бывают в жизни совпадения, бывают недоразумения. Как это объяснить? Злой рок или чей-то недобрый умысел, сглаз?

Бывает, что люди сталкиваются где-то на улице и встреча эта судьбоносная; бывает, наоборот, проходят мимо друг друга, хотя уж точно должны были бы встретиться.

Инга потом много думала над тем стечением обстоятельств. И интересное дело: всегда ей ход событий представлялся каким-то роковым.

И сразу же мысли начинали крутиться вокруг их отношений с Глебом. Ей казалось, что они очень близки с мужем. Даже несчастья на их головы обрушиваются одномоментно! Как в случае с ужасной поездкой в Феодосию!

Потом ей казалось, что все это произошло для того, чтобы она встретилась с Кириллом. И уже совсем-совсем потом она поняла, что все это было ради Анечки. Ради ее Анечки. Но тогда, шесть лет назад, что случилось, то случилось.

А случилось так, что никого Кирилл не встретил. Потерял кучу времени, получил нагоняй от главного. И сам потом понять не мог, и чего это он полетел в этот аэропорт? До Симферополя путь не близкий – 115 км! Ему зачем это было надо? Он спас, между прочим, человеческую жизнь и свой долг медицинский выполнил. Правда, остался долг человеческий. Ну, это уж слишком. Ему понравилась Инга? Да, понравилась – это уж если совсем начистоту. Только самому себе и признаешься. Тем более к чему было ехать встречать ее мужа?! Бред какой-то.

Да нет, это был не бред. Он сразу почему-то все понял про эту хрупкую беззащитную женщину. И про то, что она москвичка, оказалась в чужом городе, никого тут не знает, и податься ей некуда, и спросить некого. «Скорую» она вызвала от испуга, потому что уже кое-что поняла про свой организм и про то, что у нее вряд ли будет ребенок.

Нужно узнать таких женщин, общаться с ними постоянно, чтобы понять, что это за тема и как тяжело жить с этим грузом. «Может так случиться, что я никогда не буду матерью. Я не такая, как все. Всем дано, а мне нет».

Счастливы те, кто думает иначе: «Невелика проблема, кто сказал, что в детях счастье?!» Но Кирилл как доктор, акушер-гинеколог со стажем, и как психолог знал: у каждой, даже самой уверенной в себе, есть тот уголок в душе, в котором нет-нет, да и просыпается: «За что? Почему я?» А что уж говорить про тех, которые хотят, мечтают… и не удается. А они бьются, упорно лечатся, и все равно нет положительного результата.

Инга была из таких. Их сразу узнаешь по затравленному просящему взгляду: «Ну сделайте что-нибудь, помогите». Они не стучат кулаком по столу, не кричат, они даже плакать толком не умеют. Давятся слезами беззвучно.

Кирилл много думал про таких женщин. Почему они? Может, Бог не дает им детей? Потому что для рождения детей тоже определенная наглость нужна, сила, а где-то пофигизм и беззаботность. Эх, мысли-мысли, они постоянно обуревают, наслаиваются друг на друга, мешают жить. Наверное, так у каждого врача. Но тогда он злился ужасно. Бегал по душному аэропорту Симферополя, объявлял по громкой связи. Метался между стойкой информации и терминалом, приставал к отпускникам. В итоге вернулся среди ночи, голодный, нервный, да еще и машину его стукнули на парковке. Все одно к одному. Ругал себя на чем свет стоит, но что произошло, то произошло.

Ночь в больничной палате прошла в полубессознательном состоянии. Вечером медсестра ввела обезболивающее. Инга то просыпалась, то засыпала вновь. Рано утром ее разбудил звонок мобильного телефона. Она слушала и не верила в происходящее. Глеб? Тоже в больнице? Что это? Первая мысль – их кто-то сглазил. Вторая – кто за ним будет ухаживать. Как-то не пришло в голову, что он дома, может позвонить друзьям. Это она здесь совершенно одна.

Врачебный обход начался ровно в 8.30. На какое-то время Инга опять задремала, уже с градусником под мышкой. Ее разбудил голос доктора:

– Давление?

– 90 на 60.

– Гемоглобин?

– 110.

Женщина полулежала на высоко поднятой подушке и казалась еще более бледной, чем вчера: кожа казалась голубоватой и такие же губы.

– Очень бледная, начинаем капельницы.

– Конечно. Напишу назначения.

Инга приподнялась на кровати:

– Да вы не волнуйтесь, я по жизни бледная. Кирилл Евгеньевич, мне только что муж позвонил, вы не поверите…

У Кирилла в голове возникла фраза из заезженного телефильма: «Ты просто не поверишь, это совершенно невероятная история», – и Барбара Брыльска вот так же, с извиняющимся выражением, смотрит на Ипполита, как сейчас Инга на него.

– Только что позвонил Глеб, это мой муж, его забрали по «Скорой» из зала ожидания. Вырезали аппендицит. Невероятно.

Действительно, это невероятно. Кирилл вдруг понял, что он полный дурак. И он себя подставил, главное, без каких-либо объяснений «почему». А прав их заведующий. Увидел бабу симпатичную, и вперед. На подвиги. А у женщины есть муж! И он ей дорог! И его здоровье – самое важное сейчас для нее. Не ее собственное, а его! А чем его своя жена не устраивает? Что он приключения ищет вечно на свою…

33

К тому времени Кирилл Евгеньевич Кольцов был женат давно и вполне себе счастливо. Что значит: его не устраивает жена? Да всем она его устраивает. Но жена – это жена. Это такая данность. Безусловно, Майка изменилась. Где та легкость, где ее бесшабашность, безграничная уверенность в себе и в собственных поступках? Из самоуверенной девчонки она превратилась во вполне обычную, немного занудную жену. Где был, почему задержался? А дальше: «не любишь, не ценишь» и так далее. Или вот еще другая песня: «Вон у Рябовых…» У Рябовых отпуск, у Рябовых дача. И новый холодильник. Иногда Кириллу хотелось поджечь квартиру, где жили ненавистные Рябовы. Но он понимал, что тут же найдутся Сидоровы!

И тем не менее он никогда не хотел свою Майку ни на кого поменять. На женщин смотрел не без удовольствия. Но больше это был спортивный интерес. Майка давно уже стала родной. И жизнь на Севере их очень сплотила, и рождение Полинки.

И опять Кириллу вспомнилось, как Майка впала в ступор, когда узнала, что он хочет стать акушером-гинекологом.

– Ой, а можно выбрать какую-то другую специализацию, а то как я подружкам скажу, что у меня врач-гинеколог, это же стыдно. – Ему тогда показалось необыкновенно милым это ее высказывание. Тогда он воспринял слова невесты даже как проявление скромности. Хорошая девочка, понятно, что непросвещенная.

Да у нас вся страна непросвещенная! И была, и будет, наверное. Как-то все у нас по-другому. Другое отношение к вопросам пола, к человеческому телу. Ну как так можно было сказать: стыдно быть гинекологом?! И ведь это не его Майка придумала, это всем понятно. И что за уникальное высказывание про болезни:

– Чего к врачу-то пошла?

– Да у меня так, по-женски.

И все, и все замолчали. У нее ж «по-женски». Дальше спросить не моги. Опять же стыдно.

А раньше и врач наш, отечественный, советовал после операции по удалению матки мужу не говорить. А то будет брезговать. То есть тут не только в подружках дело: в общей безграмотности. И мужа в том числе. И еще в отношениях. В привязанностях, в любви, в доверии и симпатии друг к другу.

Вот Майка его, она всегда была ему приятна и симпатична. И даже про то, что не надо становиться гинекологом, он воспринял как милую шутку. Ну, пусть будет так.

– А кем бы ты хотела, чтоб я был? Детским врачом?

– Хирургом! – Майка тогда сказала совершенно уверенно, ни секунды не раздумывая.

– Так гинеколог и есть хирург.

– Может, лучше сердце будешь оперировать? – тихо спросила Майя.

– Нет, не буду, ни сердце, ни мозг, ни позвоночник. Но ты про это не думай. А подружкам говори – хирург, и главное, ведь не соврешь!

Кирилл не очень задумывался про романтику в отношениях с женой. Они жили дружно и правильно. Когда родилась Полина, Майка вся с головой ушла в воспитание дочери. Иногда Кириллу казалось, что он тут лишний. Как-то его не очень вовлекали в их «женские» дела. Они что-то вместе шили, вышивали, как-то увлеклись поделкой кукол; когда Кирилл входил в комнату, замолкали, выключали телевизор. Иногда он взрывался:

– Вы что-то скрываете!

Майка пугалась:

– Ты что, мы просто не хотим тебя беспокоить, ты же устал!

Это правда, уставал он страшно. Тем более когда замаячила тема ЭКО. Уставал и одновременно весь погрузился в новую тему. А жена – да, она отдалилась, и время от времени его мысли занимала какая-нибудь другая. Но так, частичку мыслей. Основной темой его размышлений оставалась гинекология. И семью свою он никогда и ни на что менять не собирался.

34

Обычно после внематочной в больнице держат ночь, на следующий день можно и восвояси. У Инги резко упал гемоглобин.

– Не можем вас отпустить. Еще понаблюдаем пару дней, поделаем капельницы. Тем более что вам торопиться особо не к кому.

– Ну, вообще-то у меня отпуск.

– Это да, но вам сейчас ни на солнце, ни в море.

Доктор улыбнулся, дружелюбно похлопал по руке и быстро удалился. Через минуту появилась медсестра с тележкой для капельницы.

– Как у нас с венами?

Инга вздохнула в ответ.

– И чего вздыхаешь? Лежи, отдыхай, расслабляйся, спи. Сегодня у тебя аж целых три капельницы. Бабочку в вене оставим, чтобы не колоть тебя лишний раз. Давай окошко откроем. Смотри, какой воздух.

Про что говорит эта добрая женщина? Какой воздух? Она опять потеряла ребенка. Сейчас, конечно, нет того жуткого ужаса, когда вот она, беременность, была, а сейчас ее уже нет. Но все равно беременность была возможна. Глаза сами собой наполнились слезами, Инга осторожно отвернулась к стене, как только могла позволить капельница, и незаметно для себя уснула.

Доктор Кольцов приходил ежедневно, приносил с собой боржоми и яблоки.

– Железо и витамины, вам сейчас надо. Завтра утром сдаем анализы, и к обеду я вас выпишу.

– Думаете, уже все в порядке?

– Уверен, по цвету кожи можно определить.

– Можно заказать такси?

– Конечно, но я завтра не работаю, так что могу и сам вас отвезти.

– А не лучше ли вам в свой выходной побыть дома?

– Лучше, – легко согласился Кирилл, – только я все равно утром должен забежать в клинику, проверить состояние пациенток после ночи. Это не сложно, я живу тут рядом, а семья моя уехала к родным в Петербург, так что время у меня есть. А если хотите, я вам покажу свою лабораторию. Хотите?

Инга благодарно улыбнулась. Почему, собственно, нет.

Анализы действительно показали практически норму. Не то чтобы совсем, но на нижних границах.

Кирилл довез ее достаточно быстро. Небольшой город, все рядом. Он по-хозяйски открыл дверь ключом, который ему передала Инга, первым прошел в съемную однокомнатную квартиру, открыл окно, заглянул зачем-то в туалет, потом открыл холодильник на кухне.

– А тут очень даже симпатично! И даже кое-какие продукты, как я погляжу, имеются. Словом, отдыхайте, и, если вы не против, я заеду вечерком, отвезу вас куда-нибудь поужинать. Сегодня больше никуда вас сопровождать не могу. После обеда вынужден поехать в клинику. Так складывается. А завтра обязательно покажу вам свою лабораторию.

И хорошо, у молодой женщины действительно ни на что не было сил. Это, лежа в больнице, думаешь, что можешь горы свернуть. Оказавшись дома, вдруг ясно понимаешь: и слабость, и голова кружится, и вообще ни до чего. И вообще лучше опять лечь спать.

Она позвонила Глебу, удостоверилась, что тот жив-здоров, о себе, естественно, просила не волноваться и тут же заснула. Разбудил ее телефонный звонок.

– Инга, как вы?

Инга не сразу сообразила, что она, где она и кто говорит. С трудом подняла тяжелую голову от подушки.

– Спали? Я вас разбудил? Вот и хорошо. Собирайтесь. Я заеду за вами через полчаса.

– Хорошо, – охрипшим со сна голосом пробормотала женщина, еще не очень соображая, куда ей нужно сейчас собираться.

Стоя под струями воды и наслаждаясь нормальным душем (не дома, но все равно хорошо), думала: кто такой этот Кирилл и что ему от нее надо? Курортное приключение? Это после ее-то операции? И с его знаниями об этом? И потом, он вроде женат. И про жену говорит не то чтобы тепло, но без раздражения. Просто человеку нечего делать? А почему бы, собственно, и нет? И у нее абсолютно тот же вариант. Ей тоже, в общем, делать нечего, а одиночества ей вполне хватило в больничной палате.

Инга достала из шкафа легкий сарафан в ярких желтых подсолнухах на желтых же лямках, по подолу зеленая кайма. Сарафан немного оттенил все еще бледное, немного осунувшееся лицо. Инга наложила немного румян, чтобы уж совсем не походить на вампира, подкрасила губы розовым. Ну, вроде неплохо. Захватила теплую кофту, все же идут в вечер, и вышла из подъезда.

Кирилл уже прогуливался возле своей машины. Инга практически впервые видела его без халата и врачебной шапочки. И еще раз подумала, как спецодежда меняет человека. Офицерская форма из любого мужчины делает подтянутого красавца. Даже живот убирает. Ах, ну да, форма же всегда шьется на заказ. Как-то Инга переводила на французский статью про офицерский мундир. Ее прямо-таки поразило, что все швы запротоколированы и утверждены, и все должно быть сшито в соответствии с фигурой и ростом. Она тогда даже сохранила тот перевод, и они с Глебом внимательно и с удивлением читали материал. Глеб постоянно комментировал:

– Ты смотри, все прописано, и сколько пуговиц, и на каком расстоянии, и каким клеем что приклеивать. Вот ведь люди. И живут по приказу, и одеваются в то, что сшито в соответствии с уставом. Как непросто им, однако, живется. «Мундир застегивается на эти пуговицы посредством просечных, обметанных петель, имеющихся на левом борте, в соответственных пуговицам местах», – вот это к чему было регламентировать? Так, что ли, не ясно?

Врачебный халат не добавляет ни стати, ни стройности. Всегда мешковатый, всегда большеватый. Еще и вечные оттопыренные карманы, и шапочка эта, уж кто как привык носить: у кого на лоб надвинута, у кого-то на макушке, да еще и с дурацким бантиком-петелькой.

Точно такой же халат носил Кирилл, и единственное, что его отличало, это великанский рост. Инга никогда не видела раньше врачей высокого роста. Ей казалось, все великаны подались в баскетбол, зачем им осваивать вторую профессию? Ей нравилось, как Кирилл входил в палату: с небольшим поклоном выдвигаясь в дверной проем и тут же вытягиваясь в полный рост, слегка расправляя плечи. Разговаривая с пациенткой, слегка наклонял голову, вроде как прислушиваясь: ясно же, с такой высоты можно и недослышать. И была в нем какая-то кошачья мягкость, неторопливость. И это вызывало особое доверие и притягивало, что уж там говорить.

Старенькая «Ауди» была практически в идеальном состоянии. Характер мужчины можно определить по состоянию салона машины. Что у него там: хлев или, наоборот, операционная. Ингу раздражало и то и другое. Она одинаково не любила ни педантов, ни нерях.

У Кирилла был просто чистый и аккуратный салон.

– Присаживайтесь, едем в рыбный ресторан. Вы давно ели барабульку? А рапанов? Вот сейчас попробуете. Собственно, почему я и заехал на машине, нужно немного отъехать от города, зато попробуете настоящую качественную пищу, практически у рыбаков. С утреннего улова. Это называется «свежая рыба». Не просто не замороженная, а сегодняшнего улова. Чувствуете разницу?

Какой легкий и приятный человек, думала Инга на протяжении всей поездки. Они больше молчали. И молчалось тоже легко, без напряжения. Не нужно было вымучивать разговоры ни о чем: о природе, о погоде. Кирилл сосредоточенно смотрел на дорогу, думал о своем, ни о чем не спрашивая Ингу. Она сначала ждала какого-то разговора, искала ответную тему, а потом расслабилась и сама уже наслаждалась просто поездкой вдоль берега моря. Немного пахло тиной, немного – морским ветром и южной зеленью. Солнце уже садилось, жара спала, дышалось легко и приятно.

Рыбный ресторанчик «Рыбацкая изба» и внешне больше походил на старую избу. А может, так и было на самом деле?

Не успели они занять уютный столик у окна, как к ним уже быстро семенил согнутый старик.

– Михалыч, у нас гостья из Москвы. Давай, что вы там сегодня наловили? На закуску нам рапанов, потом, естественно, уху, ну и барабулечку. Пить будем лимонад. И немного кагора. Нашей гостье нужно гемоглобин восстанавливать.

Кирилл ничего не спрашивал у Инги; заказывал, общался с Михалычем. Инга практически утонула в продавленном кресле, откинулась на мягкие подушки и наконец расслабилась. Она глядела на тихое море, на сиреневатый закат, старалась вдохнуть поглубже. Слезы прорвались сами собой. Она улыбалась и плакала. Текло из глаз, из носа, она и смеялась почти, и слезы лились с еще большей силой.

– Ну ты что? Зачем? – Инга не сразу поняла, что он перешел на «ты», просто подхватила этот тон как нечто само собой разумеющееся. Закат, море, этот столик с клеенчатой скатертью и хлебницей, полной свежих булок: все было такое настоящее, такое реальное, такое «здесь и сейчас», что на минуту ей захотелось остаться насовсем на этом хемингуэевском морском побережье. Она переживала мгновение счастья, то редкое совпадение мечты и реальности, которое можно ощутить. Насладиться и запомнить.

– Не обращай внимания, это стресс выходит, надежда. Опять ведь, дура, надеялась. Нужно как-то дальше жить и понять, что моя жизнь – она другая. И нечего Бога гневить. Кто сказал, что я живу плохо? Спасибо, что ты меня привез сюда. Жизнь прекрасна, счастье же не только в детях.

Кирилл мгновенно посерьезнел.

– Инга, не только в детях, это точно. Быть счастливым – это работа. Удивляешься? Недавно прочел в одной статье высказывание немецкой ученой Эдит Штайн. Слышала о такой?

– Нет.

– Она войну прошла, много чего в жизни повидала. Так вот, мне очень понравилось то, что она сказала. «Задача каждого человека – прийти к самому себе».

Инга достала из сумочки зеркальце.

– Прости, я, наверное, ужасно выгляжу, – она улыбнулась Кириллу. – Так, значит, Эдит Штайн, и что же?

– Польская еврейка. Сначала изучала философию, потом ушла в религию. Причем в католичество. Она пыталась разобраться в чужом сознании, узнать, что чувствует человек, когда испытывает боль, страдание. Она преподавала в Мюнстере, в Высшем германском научно-педагогическом институте, до тех пор, пока Гитлер не запретил евреям занимать любые общественные должности. Страшная трагедия, между прочим. Немецкую, вернее, еврейскую интеллигенцию выкидывали на улицу, отбирали бизнес, увольняли повсеместно. Эдит решила уйти в монастырь, такой вызов обществу. Но свои научные изыскания не прекращала. Католические монастыри другие, там можно заниматься наукой, да, собственно, любой деятельностью, которая тебе по душе. Именно в монастыре были написаны важные статьи, которые до сих пор известны в теологии. Жизнь ее была трагичной, в итоге Эдит погибла в газовой камере концлагеря. Понимаешь, Инга, она как раз много писала о страданиях, предлагала их принять, изучала их историю. В итоге сама приняла все страдания.

Кирилл достал платок и, приобняв Ингу, вытер ей слезы.

– К чему я это все. Никогда не надо думать и предполагать про то, какая жизнь без детей. Дети у женщины должны быть, так природой предначертано. Это не надо ставить во главу угла, но про это не надо забывать и к этому нужно идти. Завтра я тебе покажу нашу лабораторию. Мы там занимаемся ЭКО. Слышала про такое?

– Да, конечно, только я этого для себя не хочу.

– Почему?

Инга слегка напряглась, у женщины тут же высохли слезы.

– Ты только не подумай, что я тебя тут на что-то уговаривать собираюсь. Ни в коем случае. Мне просто интересен другой взгляд. Только давай сегодня не будем про это, хорошо? Мне очень хочется, чтобы ты просто отдохнула, подышала морским воздухом, вкусно поела. Договорились?

Инга улыбнулась в ответ. Михалыч уже сервировал стол тяжелой фаянсовой посудой коричневого цвета. Не сказать, что красивой, скорее, наоборот, немного побитой, немного почерневшей, но от этого еда казалась еще более аппетитной.

– Все сегодняшнее, утренний улов. Все свежайшее. Кушайте, кушайте.

Инге было невероятно тепло и от этого ласкового «кушайте», и от странного доктора, как он сам подчеркивал, акушера-гинеколога, который опять вселяет в нее надежду, но говорит об этом так спокойно-буднично, совершенно по-другому расставляя акценты. А еще она поняла, что рядом сидит сильный красивый мужчина, который забирает сейчас всю ее боль, предлагает крепкую ладонь, на которую хочется опереться. Вложить в нее свою маленькую ладошку и уже больше никуда отсюда не уходить. О чем это она? В Москве ее ждет муж, у Кольцова нормальная счастливая семья. Она просто пациентка для него. Или все-таки нет? И в этот момент ей ужасно захотелось, чтобы было «все-таки нет». Она видела взгляд мужчины, это не был взгляд доктора. Это был взгляд чувственный и многообещающий. Ищущий ответного чувства. Инга готова была ответить.

А Кирилла действительно вдруг захватило чувство невероятной нежности к этой женщине. Он так хорошо понимал ее состояние, как будто это был его ребенок, его жена. Или его судьба? Редко, когда так начинаешь чувствовать человека. Не просто читаешь его, а испытываешь те же самые эмоции, те же страхи, те же страдания. Он не зря вспомнил ту немецкую медсестру-кармелитку. Статья, которая попалась ему на глаза, была просто прочитана, он не очень глубоко проникся, и вдруг он так явно понял, о чем шла речь. «Задача каждого человека – прийти к самому себе». В работе он себя нашел. А вот в личной жизни?

Майка всегда была для него не то чтобы закрытой книгой, а книгой, которую читать неинтересно. Это была его жена, его семья, но не интересная для него литература. А вот Инга – интересная. Как хочется вместе с ней по жизни читать эту книгу, идти вперед, взявшись за руки. Кирилл смотрел в усталые глаза сидящей перед ним женщины и находил в них те же самые мысли и некоторый восторг от той химии, которая их окутывала.

В углу, рядом с барной стойкой, заиграла гитара. Музыка объединяет, добавляет чувства и романтики. Эти двое даже не сразу заметили молодого гитариста. Да он и не очень обращал на себя внимание. Так, что-то наигрывал, перебирал струны, периодически откладывал гитару в сторону, отпивал пиво из высокой кружки, что-то обсуждал с Михалычем, негромко смеялся, а потом опять играл, проникая в самую душу, еще больше укрепляя тех двоих в их неясных помыслах.

35

Они договорились, что Инга сама придет к нему в лабораторию к пяти часам. С утра женщина наконец-то отправилась гулять по городу. Она давно хотела побывать в Феодосии. И дело было даже не в море и климате и не в многочисленных архитектурных памятниках, коих было в городе достаточно. Все-таки – такая история! И Глеб как раз намеревался посетить и Генуэзскую крепость, и Башню святого Константина, конечно же, музей Айвазовского. А вот Ингу интересовал Грин. Грин и Цветаева. Она никак не могла решить, с какого музея начать, с музея Александра Грина или сестер Цветаевых? Решила все же с Грина. Спасибо сестрам Цветаевым. «В любимой Грином Феодосии, в доме, где он жил, открыт волшебный музей… Музей парусников и шхун, где из угла выступает нос корабля, где живут морские фонари, канаты и подзорные трубы, унося с собой посетителей в карту Гринландии с новыми мысами и проливами, с городами Гель-Гью, Лисс, Зурбаган…» (Анастасия Цветаева). Как же после таких строк не загореться идеей скорее идти в музей! Ну и, конечно же, не хотелось разрушать тот романтичный настрой, который окутал ее вчера.

Увидев бригантину на Доме-музее Грина, сразу поняла, что решение было верным. «Я поселился в квартире правого углового дома улицы Амилего, одной из красивейших улиц Лисса. Дом стоял в нижнем конце улицы… за доком, – место корабельного хлама и тишины, нарушаемой, не слишком назойливо, смягченным, по расстоянию, зыком портового дня» («Бегущая по волнам»). Наверное, все же Александр Грин рассказывал здесь о себе, о квартире, где он поселился в сентябре 1924 года и прожил несколько лет, где были написаны лучшие его книги.

Романтик, творец с непростой судьбой, непонятый, неоцененный, в какой-то момент просто голодавший. Музей, созданный с любовью и с глубоким смыслом, рассказывающий о писателе и человеке, о судьбе и творчестве. Все мы родом из детства. А можно сказать, из книг детства. Что вы читали в детстве? Какие книжки любили? Может быть, именно здесь заложены первые кирпичики характера и судьбы. Для Грина первой книжкой стало «Путешествие Гулливера». Наверное, это и определило что-то в дальнейшем. Инга ходила по залам, рассматривала шхуны и паруса и погружалась в сказочный мир грез, где все желания исполняются. Главное – очень верить. И в голове крутились слова, которые знала наизусть с юности: «Не знаю, сколько пройдет лет, но однажды настанет день, когда расцветет одна сказка, памятная надолго. Однажды утром в морской дали под солнцем сверкнет алый парус. Сияющая громада алых парусов белого корабля двинется, рассекая волны, прямо к тебе. Тихо будет плыть этот чудесный корабль, без криков и выстрелов; на берегу много соберется народу, удивляясь и ахая: и ты будешь стоять там. Корабль подойдет величественно к самому берегу под звуки прекрасной музыки; нарядная, в коврах, в золоте и цветах, поплывет от него быстрая лодка. Он посадит тебя в лодку, привезет на корабль, и ты уедешь навсегда в блистательную страну, где всходит солнце и где звезды спустятся с неба, чтобы поздравить тебя с приездом».

Все утро Инга провела в музее Грина, а после обеда поехала на автобусе на другой конец города.

Какой же приятный городок Феодосия; город, наполненный запахом моря и можжевельника. Стройные кипарисы, белые колонны и улыбающиеся люди, все сплошь одетые в светлое. А еще семьи. Постоянно она видела компании папа-мама-ребятишки. Один за руку с мамой, второй на плечах у папы. И первый раз за долгое время эти картинки вызывали у нее радость, хотелось улыбаться вместе с этими дружными семьями.

Женщина не отдавала себе отчета в том, что произошло вчера. Она не хотела спугнуть ощущение счастья, новизны и не хотела выкидывать его из своего «я». Пусть оно продлится подольше – вот все, о чем думалось.

Лаборатория, которую возглавлял Кирилл, находилась на пятом этаже административного здания. На кнопке лифта был приклеен указатель – «Ромашка». Надо же, ромашка. Откуда такое название?

Лаборатория «Ромашка» занимала пол- этажа. Инга позвонила в звоночек, ей открыла приятная девушка в белом халате.

– Моя фамилия Соколова. Я к Кольцову.

– Кирилл Евгеньевич предупреждал. Он немного задерживается. Присядьте вот здесь. Посмотрите журналы. Хотите, я вам чай сделаю?

– Нет, спасибо.

– Давайте сделаю. Кирилл Евгеньевич обязательно просил вас чаем напоить. У нас хороший, липовый.

– Ну, давайте, – Инга осмотрелась по сторонам.

Симпатично и совсем даже не провинциально. Крашеные обои приятного желтого цвета. Широкие потолочные плинтуса голубого цвета с оранжевым орнаментом. Такие же голубые диванчики перемежались стеклянными круглыми журнальными столиками. На столиках, естественно, журналы про детей, для будущих мам. Народу в зале не было. Инга была одна.

Девушка с ресепшен принесла чай. И кружка тоже была синей, с оранжевой каемкой. Печенье, сахар. Ну надо же.

– Пейте, у нас вкусный чай. Сейчас затишье, лето, с сентября опять очереди пойдут.

– А что, прямо очереди?

– Конечно, наш центр в городе один. Надежда для людей.

– И многим помогаете?

– Двадцать пять процентов. Это очень высокий результат.

– А как же те семьдесят пять?

– Есть такое дело. Но, во-первых, нужно думать про двадцать пять, это обязательно. И потом, мы же лечить начинаем те пары, где уже нет других вариантов. Так что или ничего, или все-таки есть шанс. Мне кажется, если хоть один процент есть, нужно пробовать.

Девушка улыбнулась. Инга отметила про себя: хорошо так, открыто, без жалости, без снисхождения. И это не была дежурная уловка, безразличная.

– А вы у нас ЭКО будете делать?

– Нет, я на экскурсию. Я москвичка.

– Значит, у вас все в порядке, ну и слава богу.

– Да нет, у меня как раз не все в порядке. Но я всегда была против ЭКО.

– Почему? – девушка села на соседний диванчик.

– Как-то это против Бога.

– А вы верующая?

– Да нет, конечно, нет; просто мне кажется, что мы внедряемся во что-то, а можно ли? Все же, что ни случается, от Бога. А здесь мы ломаем карму, что ли.

– Неправильно вы говорите, – девушка возражала спокойно, но твердо. – Если вас послушать, то и операции делать не нужно?

– Нет-нет, конечно. Но все же здесь другое, согласитесь?

– Соглашусь, – поддержала девушка, – конечно, мы даем жизнь. Но эта жизнь в женщине есть изначально, мы помогаем ей выйти наружу, что же тут плохого. А про веру. Знаете, у меня дядя – священник. Да, так бывает. Папин брат пошел вот по такой линии, выбрал для себя другой путь. Их папа, коммунист, мой дед, сначала даже перестал с сыном общаться. Сейчас уже все нормально, но видимся мы, правда, редко. Как-то у нас с дядей зашел разговор на эту тему. Причем я сама задала вопрос: почему священнослужители против детей из пробирки? Так оказалось, на это есть реальное объяснение. Они считают, что бесплодие дано женщине как наказание за ее грех, за аборты. То есть если бесплодие идет просто от болезни, то и ладно, они не против.

– А если причина именно в этом?

Девушка почувствовала, как внутренне напряглась Инга.

– А вот тут никто женщине не судья. Раз прошла через этот ад, выхода у нее другого не было! – девушка сказала эти слова жестко и глядя прямо Инге в глаза. Потом внезапно опять улыбнулась: – Вы пейте чай! И если соберетесь делать ЭКО, не сомневайтесь. Ребеночек уже в вас! И ему просто нужно помочь. И все будет хорошо!

Инга быстро заморгала и виновато улыбнулась. Нужно пить чай.

– Пойду, займусь документами. Извините, я вас заболтала.

Девушка быстро прошла за свою стойку. Только она заняла свое место, как дверь распахнулась, и, бросив в сторону девушки: «Привет, все в порядке?» – к Инге устремился Кирилл.

– Чай? Правильно. Он у нас целебный. Пойдем, я тебе покажу наше хозяйство!

36

Потом они ужинали в соседнем ресторане, и Кирилл рассказывал о своих первых попытках ЭКО.

– Понимаешь, я действительно мечтал стать акушером-гинекологом. Почему? Хотел помочь женщине, хотел избавить ее от проблем. А какая проблема самая первая? Это когда она не может родить ребенка. ЭКО – это революция, это наконец-то сказать проблеме «нет», сделать жизнь женщины счастливой. И саму женщину сделать счастливой.

Инга слушала этого увлеченного человека и радовалась, что такие доктора есть на свете.

– Никогда не забуду, как проводил первую стимуляцию гормональными препаратами, по тем меркам очень дорогими. Переживал страшно, и все мне казалось, что что-то идет не так. Теоретически знал все, а практики не было, спросить не у кого, а вопросы росли, как грибы после дождя. Начал стимуляцию, но вижу, что-то пошло не так, не нравится картинка на УЗИ, то есть не так, как было в теории. Но мне тогда повезло, мне попалась удивительная пациентка. Она верила мне безгранично, постоянно меня подбадривала: «Доктор, вы не переживайте, все будет у меня хорошо. Вы спокойно делайте свое дело. Я вам верю. Вы плохо не сделаете». Мы шли дальше, я опять нервничал, мне опять казалось, что все зря, не того результата ожидал и как последний дурак делился своими сомнениями с пациенткой, а она: «Не переживайте. Все будет хорошо. Продолжаем». Это просто чудо какое-то: я был не один. Вообще-то это, наверное, самое сложное в работе врача. Ты всегда с проблемой один на один, тебе советоваться не с кем, и невозможно это. Только ТЫ принимаешь решение, на тебе огромная ответственность. Ну, представь, врач оперирует, но ведь, только вскрыв больного, ты видишь настоящую картину. С кем советоваться? С операционной сестрой? Больного будить? Кстати, именно поэтому перед операцией больной подписывает разные справки. Ну, а потом только доверие врачу. Тогда я не мог справиться с нервами. Уж слишком ответственно. Меня просто съедала изнутри та неизвестность, в которую я шел. Так что просто Бог послал мне ту пациентку. И в какой-то момент сам себе уже сказал: «Работай с холодной головой и выполняй строго технологию проведения эмбриологического этапа». Мы получили два эмбриона на стадии шесть и восемь бластомеров (если образно сказать, то эмбрионы были на «хорошо» и «отлично» по школьной пятибалльной шкале). А дальше нужно было ждать. Наступит беременность или нет. 14 дней. По-моему, я тогда и спать, и есть перестал. Через 14 дней пациентка позвонила и сказала, что тест на беременность положительный. А уже через неделю мы увидели на УЗИ два плодных яйца в полости матки. На что пациентка мне после осмотра сказала: вот видите, доктор, я же говорила вам, что все будет хорошо, и не надо волноваться, я верила в вас. Вот это последнее «я верила в вас» было самым важным и главным.

Кирилл говорил, забываясь, вставлял слишком много научных терминов; про ЭКО он мог говорить бесконечно, и очень сложно заменять термины на что-то другое, более человеческое! Но Инге это не мешало, она все понимала.

– Как же все непросто. Это я сейчас про ответственность. Как-то не задумывалась об этом.

– Конечно, в этом тоже залог успеха! Ты четко осознаешь свою уникальность, что ли. Или ты, или никто. Это очень мобилизует. И еще. Из важного. Может, даже самого важного. Всегда нужно установить такой контакт с пациенткой, который не позволял бы ей сомневаться в твоих профессиональных качествах. И очень важно, чтобы пациент верил своему врачу, а врач работал с холодной головой. И тут важно наладить эмоциональный контакт. Что греха таить, у нас пациенты приходят подкованные: лучше врача все знают, учить тебя начинают. Это одна сторона. А другая сторона: врачи есть безразличные. Вы пришли? Вы спросили? Я вам ответил, лечение предложил. Вам что-то не нравится? Не согласны? Ваше дело. Не мое. Не хотите – не лечитесь. И даже осуждать такого врача не берусь, хотя… Все же, на мой взгляд, мы обязаны достучаться до каждого, убедить, найти подход. Да, именно установить тот самый эмоциональный контакт.

Какие важные слова. Верить в себя, верить врачу. Да. Но его еще нужно найти, этого врача.

Оставшуюся неделю отпуска Инги в Феодосии они виделись каждый день. Вернее, вечер. Днем Инга отсыпалась, гуляла, ходила по музеям или просто сидела у раскрытого окна и читала книгу. Правда, сложно это было назвать чтением, в основном она пыталась разобраться в своих чувствах, думала о Кирилле: и о мужчине, и о докторе. И каждый раз говорила себе: у него есть семья. Но зачем-то Бог его ей послал? Мужчину с жизненным стержнем, с новыми знаниями и советами. Что там Кольцов говорил про эмоциональный контакт? Он точно есть. И доктор как раз-таки до нее достучался. Его мысли и идеи ей стали близки и понятны, она поверила. У нее теперь все будет по-другому. Да, не с этим мужчиной, но с его жизненным зарядом, с его программой.

Инга удивлялась самой себе. Да, ей нравился Кирилл. Всего одна неделя, проведенная вместе, вдруг изменила все вокруг. Что это? Зачем? Рано или поздно все станет понятно.

Инга ждала Кирилла с работы, он старался освободиться пораньше, заезжал за ней, сажал в свою «Ауди», и они ехали к морю, в какую-нибудь близлежащую деревушку.

Кирилл и Инга бродили по пустынному пляжу, в какой-то момент уже взявшись за руки, иногда молча, иногда что-то друг другу рассказывая, больше из детства, из юности. Им не хотелось трогать время сегодняшнее, они как будто уплыли вместе из этой жизни на красивой бригантине, очутились на острове под названием «мечта». Только вдвоем, зная, что нужно возвращаться и все, что случилось, – временно, сон, но почему бы не случиться сказке в жизни? Как там у Грина? «Чудеса нужно делать своими руками».

Какая разница, что впереди? Все за кормой. Важно только сегодня. Ты и я. И этот берег, и этот закат. И не важно, что прохладно, спасти может твой пиджак или даже рубашка. И вот уже рядом красивый мужской торс, привыкший к морскому ветру. Ветер надувает парусом рубашку. И как со всем этим быть? Поддаться… Их уберег от более близких отношений только диагноз Инги. Все-таки Кирилл был врачом и не мог себе позволить лишнего. И, возможно, именно поэтому чувства Инги были еще сильнее. Кто это сказал, «секс заканчивается в постели»? Именно тогда Кирилл сделал те фантастические снимки. Женщина и море. Она чувствовала себя практически морской нимфой. Позировала с удовольствием, ничего не стеснялась, ей хотелось чувственности, раскованности, быть желанной. А ответа на ее желание у фотографа было хоть отбавляй.

Совместный снимок для них сделал Михалыч. Инга, сама того не желая, подвинулась к Кириллу очень близко и прислонила голову к его плечу.

– Если получится что-нибудь достойное, я пришлю.

– Не стоит…

– Это же только фотографии. Где ты живешь в Москве?

– В Брюсовом переулке.

Удивительно, что Кирилл не стал охать про центр.

– Это тот Брюс, который все начинал сначала?

– Не знаю, вроде нет. Ты о ком?

– Подожди, я тебе расскажу. Это важно. Я много про этого Брюса думаю, если хочешь, он для меня своеобразный символ. Есть такая легенда. Роберт Брюс – один из самых почитаемых в народе правителей и борцов за независимость Шотландии. Заметь, король! И что интересно, на всех его изображениях всегда рядом паук. И это не случайно. Есть такая старинная шотландская легенда о Роберте Брюсе и пауке! В начале XIV столетия после ряда неудач Роберт Брюс был вынужден бежать от захвативших Шотландию англичан и укрылся на маленьком острове близ побережья Ирландии, где он провел около года. На родине его уже давно считали погибшим, а его дело безнадежно проигранным. И вот однажды Брюс лежал в хижине и размышлял о том, что все кончено, как ему ни жаль. Именно в этот момент он обратил внимание на паука, который раз за разом безуспешно пытался закрепить свою паутину на потолочной балке. Когда сорвалась его шестая попытка, Брюс сказал пауку: «Посмотрим, что ты будешь делать сейчас. Я тоже шесть раз пытался стать королем и все время терпел неудачу». Паук предпринял седьмую попытку, и она оказалась успешной. Вот такая легенда.

– И что же Брюс?

– У Брюса все получилось, он вернулся победителем.

– То есть главное – верить и не сдаваться?

– Главное – что-то делать. А потом верить и не сдаваться.

– Нет, наш Брюс другой! Московский Брюс!

Кирилл отпускал Ингу тяжело. Он увидел в ней женщину, увидел совершенно новый образ, который ему еще не встречался. Была жена – данность, которая порой раздражала, порой удивляла, порой бесила своей въедливостью, непониманием, другими взглядами на жизнь. Но она всегда оставалась женой. Если он ненадолго уходил от Майки налево, то всегда с радостью возвращался. С удовольствием уходил и с удовольствием возвращался. А Ингу он отпускал с сильной внутренней тоской, с пониманием, что это его кусок жизни, но почему-то его сейчас отрезают. Нарастет на этом месте что-то новое, и останется рубец, который всегда будет о себе напоминать. И все-таки она совершенно нездешняя.

Кирилл видел вопрос в глазах Инги, но не попытался удержать. Испугался – будем честными перед самими собой. В основном сворачивал на медицинскую тему. Дурак. Какой дурак, они бы могли родить их общего ребенка. Он потом столько думал об этом. Почему он не разрешил себе тогда? Поставил запрет? Посчитал себя недостойным? Боялся, не вытянет? Комплекс провинциальности. Но именно Инга тогда дала толчок ко всей его новой и успешной жизни, карьере. Ему хотелось быть достойным ее, а может, хотелось доказать: я еще не то могу! И получше твоего мужа!

37

Инга вернулась в Москву окрыленная, много рассказывала про Кирилла, про клинику, про ЭКО; убедила Глеба, что только так, и никак по-другому. Глеб видел возбужденность жены, но ни про какие там чувства ничего не подумал, списал все на состояние здоровья, на предчувствие новых возможностей.

А потом началась тема ЭКО, и постоянно всплывало имя доктора из южного городка. «Кирилл Кольцов сказал. Кирилл Кольцов считает так, уверен в том, доказывает это». Инга сама не замечала, сколько раз на дню возникало это имя в ее высказываниях. Пока мама не сказала:

– У тебя там что-нибудь было?

– С чего ты взяла?

– А ты себя послушай. И Глеб, по-моему, уже напрягается. Ты давай поаккуратнее.

– Мама, не выдумывай.

Хотя мама, как всегда, оказалась права. Откуда это у нее? Всех чувствовала, одним своим резким суждением могла припечатать любого, причем высказывалась всегда коротко и всегда по сути.

– Будь умнее, – как бы между прочим кидала через плечо, – не обязательно всей Москве знать про твой роман. Ясно, что Глебу в голову не придет, она у него для этого не слишком сообразительная, но кто-нибудь ему может и расшифровать.

– Мама, ничего не было.

– А я в этом и не сомневаюсь, – легко согласилась Ксения Рудольфовна. – Только я прекрасно знаю свою дочь. Не обязательно, чтобы было. Главное, что у тебя загорелся глаз. А «было» – это не главное. Может, и хорошо, что не было, ты сразу разочаровалась бы, а так остались мечты. И кажется, что там что-то этакое. Он ведь женат, ты вроде говорила.

– Это имеет значение? Да. И что?

– И то. И опять слава богу. А ЭКО сделай. А вдруг. Дети нужны. Без них никак.

И они начали заниматься ЭКО. Виток за витком, день за днем. Бесконечные сборы анализов, процедуры, уколы, стимуляции. И потом как приговор:

– Опять нет. Опять мимо.

Вот тогда Глеб и возненавидел Кирилла. Он сделал виноватым именно его. Жили себе спокойно, ну нет детей, ну у многих их нет, и что? У них активная, интересная жизнь. Они оба занимаются тем, что им нравится в жизни. И между собой прекрасные отношения. Вполне можно жить без детей. Конечно, Глеб лукавил, он хоть и редко, но регулярно общался с сыном, пытался вникнуть в его жизнь и с возрастом понимал, что скучает, что те редкие часы, которые он проводит с Игорьком, дают ему заряд бодрости, силы на хорошее настроение, на позитивность мышления.

Инга? Ее вроде бы все устраивало. Глеб видел: жену напрягают вопросы о детях, но как-то все это было без истерик. И тут вдруг ее как прорвало. Кирилл дал надежду. И каждый провал был равносилен падению в бездну. Инга впадала в тяжелейшую депрессию. Выходила из нее с трудом, пока в один день Глеб не сказал: хватит. Больше этого в нашей жизни не будет. Услышу еще хоть раз это имя в своем доме – вызову его на дуэль, так и знай.

Ну и еще, конечно, те фотографии. Они пришли бесконечно поздно. На конверте был указан неправильный адрес. И тем не менее адресата пыльный конверт со многочисленными штемпелями нашел. Аж через пол- года.

Глеб тряс перед Ингой фотографиями, которые пришли по почте: Инга в развевающемся шарфе на фоне неспокойного моря. Рядом – высокий здоровый мужчина с довольной, слишком широкой и слишком наглой улыбкой. Глеб, только увидев эти фотографии, наконец, задумался: а что делала его жена в Феодосии?! И откуда эта упорная мысль, что нужно делать ЭКО?! Она так хочет детей или ей важно доказать что-то этому медведю? Он тогда поговорил с женой жестко, встряхнул ее. Инга на какое-то время даже испугалась: так и мужа можно потерять. Она ведь о Кирилле думала как о принце под алыми парусами; причем не о том, как приплыл, а о том, про кого мечталось, про того, кто дает надежду.

Со временем страсти поутихли, жизнь вошла в привычное русло. Можно сказать, что она была счастливой для всех. Как казалось Глебу, Инга совершенно успокоилась после последнего ЭКО в Петербурге. И вот тебе на! «Дай мне еще одну попытку…»

А Инга вдруг опять снова и снова вспоминала короля Брюса, для которого только седьмая попытка оказалась успешной. Но для этого нужно было потерпеть шесть неудач. Московский Брюс никакого отношения к королю не имел. Хотя он и не имел никакого отношения к Брюсову переулку. Здесь жил всего лишь его родственник. А сам Брюс – сподвижник Петра I, ученый и алхимик. Кто такой «алхимик»? Волшебник? Пытался воплотить в жизнь мечту. Значит, чем-то они похожи, два Брюса, жившие в разных странах и в разные века, с разницей почти в 400 лет. Они верили и делали. И такие примеры Инге сегодня были очень нужны.

38

«А был ли мальчик?..» Самая знаменитая крылатая фраза Горького. Безусловно, еще со школы мы все помним:

«Безумство храбрых – вот мудрость жизни».

«Человек – это звучит гордо».

«Рожденный ползать летать не может».

В подростковом возрасте Инга увлекалась Горьким. Горьким и Маяковским. Потом Горький отъехал на второй, а то и на пятый план. Пришло время влюбленностей и обожествления предмета. Толстой, Достоевский, Тургенев. Сначала нужен был масштаб, потом – душу оголить, потом захотелось любви. Но в какой-то момент Инга решила перечитать Горького и поняла, что все же неправильно нас в школе учат литературе. Навязывают мнение до тошноты, не дают каждому увидеть свое. А ведь писатель – он кто? Он тот, кто с тобой разговаривает. Здесь и сейчас. И здесь посредники не нужны. Это совершенно прямое и очень интимное общение. А при интимном общении людей много быть не может, а лучше, чтобы их и вообще оставалось двое. И только тогда можно расслышать и попытаться почувствовать, а что же хотел сказать автор. Вот современная беллетристика, та, которая на одно прочтение, потому и на одно, что там нет подтекста, нет второго дна, нет глубины. А классик – он потому и классик, что, сколько бы десятилетий ни прошло до момента, как его перечитаешь, все равно будут возникать новые мысли в голове.

– Классик, он кто? Как стать классиком? Почему вот этот классик, а этот – нет?

Такие вопросы маленькая Инга задавала всем – родителям, учителям, и, как ей казалось, никто не давал ей внятного ответа. Отвечали, но она не понимала. Видимо, не зря говорят, что возраст – это не только опыт, но и мудрость, поэтому в зрелом возрасте мы опять испытываем непреодолимое желание перечитывать классиков.

Именно Горького читала, выходя из кризиса после последнего ЭКО. На Толстого не было сил; Достоевский мог и без того подавленную Ингу еще глубже погрузить в самокопание; про тургеневскую любовь тем более читать не хотелось. А вот Горький ее зацепил своим смачным языком, своей оголенной правдой, реализмом описаний, граничащим с порнографией. Она видела в произведениях Горького любимых первопроходцев Джека Лондона, нищих обитателей сырых подвалов Драйзера и, конечно же, безысходность ситуаций, в которые попадали герои Достоевского. Только здесь выход был! Пусть сильнее грянет буря! И гордый буревестник все равно помчится вперед! И иногда отвратительные описания, черные своей неприглядностью, вызывали не протест, а, наоборот, толкали к свету, и это была какая-то мистика. И абсолютная правда. Правда, и только правда. Она продиралась через сплошной текст без глав и отступлений, сама выбирала внешность героев, которых автор не всегда трудился нам описывать, и удивлялась образности и точности. И отходила от всего того, что с ней произошло в последнее время. Все повторяя: а был ли мальчик? И успокаивалась. И еще и еще раз соглашалась с Горьким: «Счастье с женщиной возможно лишь при условии полной искренности».

Но, выйдя из кризиса, она поставила Горького на книжную полку и практически про него забыла. И, только увидев Кирилла на кладбище, опять вспомнила: «А был ли мальчик?» – но только уже совершенно по другому поводу.

39

Как люди уживаются в одном коллективе? Почему кто-то выбивается в начальники, кто-то рвется наверх, но у него ничего не получается, а кто-то совершенно доволен должностью исполнителя?

Есть люди команды, есть одиночки, есть лидеры. Это совершенно разные типажи. И что характерно, никакое дело не обойдется ни без тех, ни без других. Одиночкам все равно, что там происходит в команде, у кого какое настроение и кто что делает. Они с удовольствием выполняют свою работу, им интересны только они сами. Как правило, одиночки – эгоисты в хорошем смысле этого слова.

Люди команды хорошо (или плохо) выполняют данные им поручения. Беда, если человек не понимает, что он всего лишь человек команды, и рвется на руководящую должность. В итоге, если рвется, обязательно вырвется, но при этом погубит команду.

И есть лидеры. Лидер может решать проблемы, находить пути выхода из любой сложной ситуации, и, главное, он берет на себя ответственность. В лидерах есть все: они прекрасные профессионалы, они умеют делать многое что сами, они прекрасно работают в команде, знают команду изнутри, понимают психологию каждого участника, поэтому способны повести за собой. Это очень редкие люди, штучные, что называется. Компания будет успешной, если ее возглавит такой человек.

Как понять человеку, что он не лидер? Как понять свое предназначение? И как понять, что это и есть твоя миссия? Как узнать и согласиться со своим местом в коллективе? Это непросто. У нас у всех есть амбиции. Нас с детства приучали быть отличниками. Причем лучше круглыми отличниками и еще лучше медалистами. То есть ты должен обязательно быть «на пять» во всем! Почему, зачем? К чему быть обязательно лучшим во всем? Можно же в чем-то одном! Во всем лучшими пусть будут гении.

Правда, есть просто организаторы. Вот умеет человек организовать процесс. Вот такой продавец услуг. И ему все равно, что продавать: сосиски или элитарную литературу. Но это все сиюминутное. Все же хорошо бы разобраться в процессе. И почитать ту литературу или на конвейере постоять, где сосиски производятся.

Глеб, конечно же, был человеком команды, хотя и прошедшим несколько витков, управляющим большим звеном. И все же он всегда был подконтрольным и никогда не хотел открыть свое дело, четко про себя понимая: не его, будет тяготить, может не справиться. А вот Кирилл, конечно, был лидером. Он про свое дело знал все и четко понимал, как лучше его организовать и что для этого нужно, какие специалисты, какое помещение и сколько финансовых средств.

Мечтой Кирилла всегда было обрести свободу. Он давно для себя эту свободу определил так: найти свою нишу, чувствовать себя в ней комфортно и независимо, самому принимать решения, не зависеть ни от кого, делать только то, что нравится. Причем он в этот момент думал только о работе, о деле, которому он служит. Он был уверен: вот создаст он свою клинику, наберет команду из тех, кто так же одержим и верен делу, и все пойдет как он хочет. И он встал на этот путь в поисках мечты.

В какой-то момент стало понятно, что это невозможно. Он никогда не сможет быть свободным. Он сделал свою клинику, к нему пришел работать замечательный персонал. Все единомышленники, все болели за результат. Но над врачом довлели законы, постановления, бесконечные проверки, которые не давали просто делать свое дело, помогать людям. При этом он никогда и ничего не нарушал, но тема, которой он занимался, часто требовала специального подхода. Невозможно все сложные индивидуальные случаи подвести под одну гребенку. И порой он рисковал и брал на себя ответственность. Уж какая тут свобода!

Да и про персонал. Прав был Станиславский, говоря, что раз в десять лет труппу нужно менять. Как бы слаженно ни работал коллектив, люди уставали от одного места, где-то случался служебный роман, а где-то склока. А им потом вместе идти в операционную. Блажен, кто верует. И Кирилл шел вперед. Пускай в полной мере задуманное и не осуществилось, значит, он будет искать счастье в моментах. А их было предостаточно.

Кирилл уже знал, что Инга записана на прием, и ждал ее. Он умел держать себя в руках и сумел сохранить лицо, когда увидел ее на похоронах Веры. Хотя сердце ухнуло в пятки. Да, Инга была особенной. Что греха таить, Кирилл любил женщин, умел ухаживать и порой влюблялся в пациенток. А невозможно не влюбиться, когда женщина смотрит на тебя с таким восторгом, с таким откровенным восхищением и, не стесняясь, говорит об этом. Если сказать уж совсем прямо и начистоту, буквально предлагает себя. Отказываться? Обидеть женщину. Естественно, врач держит дистанцию. Обязан держать. Для этого есть определенные врачебные уловки. И фразы специальные, которые должны настроить женщину на то, что перед ней не мужчина, а доктор, тут и терминология включается специальная, чтобы охладить пыл, настроить даму на медицинскую волну. Опять же время на прием должно быть регламентировано. Извините, у меня следующая пациентка. НО! Иногда хотелось послать к черту весь регламент и банально пойти навстречу чувству.

Инга была особенной. Он просто никогда в своей жизни таких не встречал. Загадка. Кирилла к ней тянуло, он пытался понять, прочитать ее. Как будто с другой планеты. Непонятная, непохожая, закрытая. «Нездешняя». Опять всплыло то безотчетное определение, которое тогда так к ней подошло. Он не понимал, что у нее за жизнь и кто в этой жизни ценен. И что там за муж? Он сам не заметил, как по уши влюбился. Причем каким-то возвышенно-платоническим чувством. Зная, что тут ничего нельзя. Просто поставить на пьедестал, молиться, служить и не разбить то хрупкое, которое в себе первый раз почувствовал.

И как стать ей интересным? Вот он и начал рассказывать про то, что знал. Инга слушала с придыханием, кивала вроде бы с восторгом, а потом внезапно улетела решать свои задачи. Не с ним, а опираясь на его знания. Если бы тогда у нее все получилось, она бы вернулась. Он точно знал. Но все пошло не так. Ей не встретились правильные врачи или организм не был готов. Все это сложно. И связь прервалась. Причем даже с какой-то обидой.

За годы, которые они не виделись, Инга стала еще интереснее. Женщина к сорока трем годам может очень сильно измениться. Уж Кирилл про это знал как никто другой. Этот возраст для женщины критический. Она может враз постареть, обвиснуть, стать неприятной. И характер портится, и это все физиология. Ни одна женщина не проходит мимо такого возраста, назовем все своими именами: климактерического, и многие покоряются природе, становятся злобными тетками, завистливыми, недовольными судьбой, обвиняющими всех в том, что их времена прошли, и ненавидящими всех молодых, проходящих мимо. Господин Климакс!

Как-то попалась ему статья в киношном журнале о Вере Марецкой. Та в молодости обожала играть старух. Причем всегда играла без грима. Весь образ создавала при помощи походки, голоса, потухших глаз. И вот ей предложили роль в фильме «Сельская учительница». Марецкой – сорок, а играть нужно шестнадцатилетнюю девочку. И вот тут Вера самой себе сказала: если я могла без грима играть старух, глазами и походкой, то почему нельзя перевернуть эту историю и взять на вооружение те же приемы. И у нее все получилось: лучистый, светящийся взгляд, полный надежды, прямая спина, легкая походка – и зрители поверили. Перед ними была молодая девушка, у которой вся жизнь впереди. Им и невдомек было, что помощник режиссера постоянно ползал на коленках вокруг Веры Петровны, чтобы, не дай бог, не попасть в кадр: «Летящая походка, летящая!»

Конечно, невозможно навсегда остаться молодой, да это и не нужно. Но можно заставить возраст работать на себя. Некоторым такое подвластно. Редко, но удается. Инга – тому пример. Она опять смогла поразить Кирилла. Своей простотой, своей органичностью, невероятным чувством вкуса, меры. Женщина из высшего общества. Королева по крови. И еще появилась невероятная уверенность в себе. Раньше этого не было. Королева – она же подневольна, зависима. Нельзя ей ничего по любви. А эта королева стала свободной. И на этот раз она пришла к доктору со своим решением, с уверенностью, что все получится. Кирилл даже испугался такого напора. А вдруг нет? И тут же отогнал от себя всякие негативные мысли. Доктор не может ничего такого думать. Только вперед, работа только на положительный результат.

Он понимал, что вряд ли они пойдут на донорство. Ну а следующее – только суррогатное материнство. Это, конечно, в случае Инги как последний шанс. Более того, при трех неудачных ЭКО суррогатное материнство показано, так записано в приказах Минздрава. Кольцов ждал пациентку, и он должен был обсудить с ней все варианты. И очень надеялся, что все-таки обойдется без суррогатного материнства.

Суррогатное материнство – тема сложная и неоднозначная. У Кольцова не случалось проблем, которыми пестрят сериалы: матери не отдают детей, воруют их впоследствии и так далее. И когда он вдруг на такие фильмы натыкался, то думал: мне бы ваши проблемы.

В клинике «Амазонка», естественно, был так называемый «банк» суррогатных матерей. Эти женщины приходили сами, их серьезно обследовали, и дальше они ждали своего случая. То есть паре, решившейся на суррогатное материнство, предлагался выбор из имеющихся кандидаток. Сначала смотрели документы, потом знакомились лично. Кирилл был категорически против знакомых и родственниц. К сожалению или к счастью, каждая сурмама – нормальная женщина, и все равно именно она рожает ребенка, и, конечно, отдать – это всегда тяжело. Что бы там ни говорили. Поэтому просто родить и даже не увидеть (потому что такого ребенка, как правило, сразу уносят), получить приличный гонорар, зная, что ты сможешь заплатить за ипотеку, оплатить учебу ребенка и т. д., значительно легче. А что значит родственница-знакомая? Ей же нужно будет потом всю жизнь смотреть на этого ребенка, вспоминать, думать: а если? К чему это? Мы все живые люди. И кормить ребенка суррогатная мама не должна, тем более потом при нем же работать няней. Так что, как только такой разговор заходил, Кирилл был очень категоричен, старался не допускать таких прецедентов.

С кандидатками на суррогатное материнство Кирилл, как правило, знакомился лично, ему важно было посмотреть в глаза этой женщины, понять мотивы. За годы врачебной практики он стал неплохим психологом и редко ошибался. И еще, всегда заключал договор на услуги сурмамы с женщиной старше 20 лет и желательно уже имевшей своего ребенка. Отдельная история про доноров. Приказ Минздрава гласит сегодня совсем другое. «Донором может быть здоровая женщина в возрасте от 18 до 35 лет». Данный приказ был принят в 2012 году. К слову, раньше донором могла стать женщина в возрасте после 20 лет, имеющая ребенка. Кириллу такая формулировка была значительно ближе, и он старался от нее не отступать. Ведь чем опасен сегодняшний закон? Тем, что 18-летняя девчонка, которой срочно нужны деньги, может пойти на подобную манипуляцию. А вот сможет ли она сама после данной процедуры стать матерью? Это уже вопрос.

В последнее время начали серьезно размышлять на тему закрытия программы суррогатного материнства. А он ни секунды не сомневался, что программу эту закрывать никак нельзя. Она многим дает шанс. Единственный шанс!

С письмами, которые приходили к ним в клинику с мольбой о помощи или, наоборот, с огромной благодарностью, никакие сценарии сравниться не могли:

«Прошу вашего внимания к моей истории. Я врач, много лет работаю в анестезиологии и реанимации, как говорят, повидала всего!

Но случилось и в моей жизни горе, которое, ударив меня, лишило желания жить. Погиб мой единственный сын! В 19 лет, будучи студентом МГУ, четвертого курса физмата. То, что он был умным, порядочным и удачливым в жизни, это только малая доля его качеств… И вот мы с мужем одни…

Нам по 41 году. После всех событий меня оперируют и удаляют 80 см тонкого кишечника. Все мои попытки забеременеть самой в течение трех лет не увенчались успехом. Дальше были годы попыток по протоколам ЭКО получить беременность, но и тут провал… Хотелось наложить на себя руки. Мои любимые и уважаемые врачи предложили программу суррогатного материнства. И появилась надежда на счастье. В суррогатные матери я выбрала племянницу, и она согласилась. Вот уже год и три месяца в нашем доме живет малыш, похожий на старшего брата. Что нас ждало, если бы не программа СУРРОГАТНОГО материнства, я боюсь даже думать. А сколько таких семей, где нет детей и им можно помочь?! Детки рождаются самые любимые, платят за все родители, а государство получает еще одного гражданина. Услышьте нас, мы имеем право быть родителями и счастливыми семьями!!!!! Помогите нам, не закрывайте программу суррогатного материнства! ЕСЛИ ВЫ НАС УСЛЫШАЛИ, СПАСИБО! С уважением, Л.М.».

40

– Вот это сюрприз! Мне казалось, ты записана на четверг, – сказал и поперхнулся сказанным. Потому что сразу понял: выдал себя с головой. Для всех выдал: для Инги, для своей сотрудницы, которая зыркнула на него заинтересованно, думая, что он не увидит. И что? В конце концов – это его клиника.

– Да вроде на сегодня, только еще час до приема, – просто ответила Инга. Улыбнулась и пошла ему навстречу. – Вот, решила клинику посмотреть. Не против?

– Прошу! – Кирилл взял себя в руки и постарался выглядеть естественно. Радушно, слегка иронично, немного вальяжно и всегда с поклоном. При его росте по-другому было бы и невозможно.

Его менеджер уже взяла себя в руки.

– Кирилл Евгеньевич, я уже познакомила Ингу Михайловну с нашим центром вкратце, но никакие материалы еще не давала.

– Спасибо, Жанна, разберемся.

– Спасибо, – кивнула Инга и пошла по направлению вытянутой руки главврача.

Кирилл, легко обгоняя, пропуская вперед, изящно лавируя, привел женщину к своему кабинету. Инга обвела взглядом комнату:

– Как у тебя!

– Как – это значит что?

– Значит, что дорого и стильно. И еще вышколенный персонал.

Кириллу было приятно. И, если честно, в этот момент он опять подумал, что жизнь удалась. Может, он вот ради этого момента затеял всю эту клинику. Боже мой. Регистрация, сертификаты, закупка лаборатории, бесконечные консультации с юристами. Дорогие стройматериалы – это только оболочка. А сколько всего за ней! Методики, персонал, препараты, медицинское оборудование.

Что видит пациентка? В первую очередь, качество ремонта, цену на туалетную бумагу, а дальше – сколько раз ей улыбнулись и как долго она отсидела в очереди. И вот здесь все должно быть на высочайшем уровне. Не может быть никаких мелочей. Непростительно. Ну а потом уже мастерство докторов и хорояее оборудование. И обязательно – профессиональная психологическая поддержка. И он, Кирилл Евгеньевич Кольцов, этот «завод» – производственный цикл – построил. С нуля. Место, где не было мелочей, где он лично следил за всем. Да, семья была недовольна его постоянной занятостью. Но сам он понимал, во имя чего. Результаты были показательные. И вот сейчас он гордился как мальчишка. Он вдруг увидел свое детище со стороны. «А что, брат Пушкин, и ведь действительно неплохо», – сказал сам себе. Если бы не Инга, он сейчас закинул бы ноги на стол. Мысли пронеслись вихрем. Минута? Несколько секунд? Вполне достаточно, чтобы почувствовать себя победителем и запомнить этот момент.

– Итак, возраст? – он спросил просто так. Он должен спросить. Спросить, записать и рассказать обо всех рисках. Возраст абсолютно критичный. Совершенно. Он очень надеялся на то, что есть замороженные яйцеклетки. Иначе бы Инга сюда не пришла, она все-таки была уже опытной пациенткой.

– Сорок три. – Инга смотрела на него со счастливой улыбкой. – Но это же не порог?

– Это риск…

Кирилл вспомнил, как в 1993 году он участвовал в разработке первого приказа по ЭКО; правда, это было в Украине, в Киеве. Но, собственно, какая разница, все мы братья-славяне. Так вот, когда в Минздраве Украины в кабинете главного специалиста при обсуждении приказа они дошли до пункта противопоказаний к ЭКО и обсуждался вопрос о максимально предельном возрасте пациенток для проведения программ ЭКО, чиновник (женщина) безапелляционно заявила: возраст не старше 40 лет. Точка. И это было бы не так странно, если бы были приведены хоть какие-то аргументы в пользу такой позиции. Нет, она просто уверена, и все тут. В то время ЭКО проводились только на платной основе. Государственные лаборатории были только во Всесоюзном центре охраны материнства и детства на улице Опарина в Москве и в Институте акушерства и гинекологии имени Отта в Ленинграде. Там ЭКО проводилось бесплатно.

«Мне 40 лет, я рожать не собираюсь, и им не надо». Вот такое заявление. От кого? От государственного человека. Шел 1993 год. И именно тогда в ЭКО стали нуждаться женщины не первой молодости, те матери, которые потеряли своих сыновей в Афганистане. Прямо об этом не говорили, нельзя было. Но это была реальная проблема, и вдруг! 40 лет – граница!

Голос Инги вернул Кирилла к действительности.

– У меня есть замороженные яйцеклетки.

– Это очень хорошо, но сначала мы все же попробуем естественный цикл.

– Понимаю.

– Давай-ка все по порядку.

– Я не очень готова по порядку. В голове все перемешалось. Расскажи мне про клинику.

– Отлично. Значит, сначала посмотрим клинику, тем более мне есть что тебе показать.

Кирилл открыл шкаф, достал халат.

– Надевай! А то у нас тут, знаешь, не везде пациентов пускают. А хочется показать все. Потом сама все выводы сделаешь, что тебе нужно, а что нет. Но клинику тебе показать очень хочу. Горжусь, понимаешь. Тем более тебе есть с чем сравнить. Имею в виду сейчас свои клиники. Куда-то пустить тебя не смогу, есть моменты этические и строго конфиденциальные. Но у меня есть прекрасные фильмы, если интересно, посмотрим. Про все остальное забудь.

И так он сказал это просто и бесхитростно, при этом посмотрев на Ингу с виноватой улыбкой, что защемило в груди, а перехватив взгляд женщины, закашлялся и Кирилл. Бог мой, оказывается, ничего не прошло. Но от этого не стало ни стыдно, ни неловко. Наоборот, захотелось распрямить плечи и безоглядно идти вперед.

А, собственно, почему он должен стесняться своих чувств? И почему он должен гасить безотчетное? И почему скрывать? Будь что будет.

Он подал Инге халат и, набросив его женщине на плечи, позволил себе слегка притянуть ее к себе. Инга стремительно обернулась. Во взгляде он прочитал удивление и… надежду. На что? На продолжение отношений?

– Начнем с административного этажа, – слегка севшим голосом произнес Кирилл.

41

Кирилл рассказывал о маркетинге и рекламе, о цифрах и достижениях, о хорошей статистике. Что важно – связь с российскими клиниками и гинекологическими кабинетами. Не у всех есть такое оборудование, опыт, квалификация врачей.

– А конкуренция?

– Есть, конечно. Но ты знаешь, тут ведь еще речь идет и о профессиональной этике. Иногда нужно банально поменять врача. Вот у меня не получается, а у врача из соседней клиники вдруг получилось. И все делаем одинаково, и материалы те же. А нет беременности! Вот так. Так что конкуренция должна быть, но в здоровом варианте. Делаем общее дело, увеличиваем население страны. Причем здоровыми, красивыми и умными детьми.

– И у меня такой будет?

– У тебя – обязательно.

Кирилл понимал, что сейчас все идет не по сценарию, еще немного, и отцом ребенка может стать совершенно другой мужчина.

– Ну, а теперь идем в святая святых.

Кирилл быстро шел вперед, врачи дружелюбно кивали. У Инги голова шла кругом, она уже потерялась в лестницах, пролетах, бесшумно открывающихся дверях.

– Ну все, моя дорогая, мне нужно бежать на перенос. Подождешь меня полчаса? А тебе, если хочешь, моя помощница видеофильм поставит. Хочешь?

– Наверное, нет. Я просто подожду.

– Тоже правильно. Всему свое время.

Инга получила из рук улыбчивой Зины шапочку, бахилы.

– Руки вытяните, сейчас на вас халат надену. Так, давайте, завяжу вас.

Мимо них под руку с медсестрой прошла бледная девушка, тоже в шапочке, в одноразовой рубашечке; по тому, как девушка шла, немного согнувшись пополам, видимо, от волнения, Инга поняла – это она, пациентка, будущая мамочка, очень хочется в это верить. И сразу же слезы потекли из глаз. А девушка – ничего. Улыбалась.

Кирилл умел переключаться. Мгновенно. Работа – это главное.

– Ну что, Наталья? Будем беременеть, – он пожал девушке локоть, погладил руку. – Все будет хорошо. Сейчас мы тебе покажем эмбрион. Смотри на потолок.

Действительно, на потолке, прямо над операционным креслом, был встроен небольшой экран. На нем отчетливо был виден небольшой шарик. Боже мой, это же и есть тот самый малыш. Первая его проекция, первое фото. И сейчас он пойдет к своей маме. И опять у Инги на глаза навернулись слезы.

Доктор взял катетер, ввел в полость, и дальше на экране можно было наблюдать, как по длинному гибкому руслу эмбрион переселился в тело мамы.

– Наталья, все понятно, видишь? Ну, все, молодец!

Кирилл сорвал перчатки и тут же вышел из операционной.

Они встретились уже у него в кабинете.

– Ну как все прошло? Я все-таки посмотрела фильм.

– Ну вот, ты видела, как это происходит. Впечатляет?

– Да, даже не думала… Все так хрупко!

– А ты как думала? Хрустальные дети! Ра-аз – и вся конструкция разлетится, как чешская ваза. Я вот сейчас перенос молодой женщине делал. Сложный случай. ЭКО в других клиниках уже 2 раза делала. Две неудачи. И вот к нам пришла. Надеюсь, все будет хорошо.

– Пусть ей повезет, и все у нее получится. А много зрителей ты пускаешь? Вот так посмотреть? Или поучиться?

– Практически никого и никогда. Кстати, пациенты научили. Был неприятный случай. И пациентка была права, они такие деньги платят, имеют право заказывать музыку.

Кабинет эмбриологов больше походил на химическую лабораторию. Кругом микроскопы, огромные холодильники, постоянная температура, все в масках, в белых брючных костюмах. Совсем еще молодая по виду женщина встала со своего места и придвинула Инге стул.

– Кирилл Евгеньевич, хотите посмотреть на сперму? Сейчас как раз обрабатываю. Правда, не очень хорошая, группа Д, но все равно…

Кирилл посмотрел в микроскоп. Тут выращивают настоящих людей. Это же надо. И все процессы у врачей под контролем. Вот сейчас они выловят именно этот сперматозоид, возьмут у женщины именно эту яйцеклетку. Вот там и запрограммирован малыш. И зависит он в этот момент от смешливой женщины в кипенно-белом брючном костюме. И больше ни от кого.

– Стало быть, самый главный человек здесь – эмбриолог, – произнесла Инга.

– Ну ничего себе, – возмутился Кирилл. – Мы тут все работаем в полную силу. Наверное, ото всех зависит, наступит беременность или нет. И семья работает вместе с нами.

– А знаешь, что было в какой-то момент самым сложным? Перенос. Вроде и клетки взяли, и оплодотворили, и вырастили, а нужно же грамотно перенести. Ну, сейчас и это не проблема.

Потом пили кофе в кабинете Кирилла; он, как оказалось, освободил сегодняшний день для нее. И рассказывал, рассказывал…

– Ты понимаешь, мы как никто должны действовать в рамках закона. Перечень требований к лабораториям ЭКО занимает несколько сотен страниц и включает в себя 180 пунктов. Как-то к нам приехали эксперты CAP (College of American Pathologist) из США, международная организация, которая инспектирует клиники ЭКО не только в США, но и в мире. Их задача – провести инспекцию клиники на предмет соответствия работы лаборатории ЭКО международным стандартам качества (ISO – международная организация по стандартизации). Так вот, сама подготовка к такой инспекции – это свое- образный экзамен. Ты сам себя тестируешь и проверяешь, соответствуешь или нет. Поднимаешь свой уровень, планку. Непростое это дело, но важное и нужное; и потом, если у тебя есть такой сертификат, то твоя работа соответствует стандартам ИСО, и оказываемые услуги находятся на уровне международных стандартов. Как сказала мне как-то одна итальянка, которая приехала в клинику из Рима для проведения программы ЭКО, она выбрала нашу клинику только потому, что увидела стандарт ISO на сайте. Образно выразилась так: «Это как гамбургер в «Макдоналдсе», что в Нью-Йорке, что в Москве один и тот же, только у вас услуги в три раза дешевле, чем в США». Специалисты, которые приезжают инспектировать, – это профессионалы и практики, их обмануть невозможно. На каждый из 180 пунктов должен быть аргументированный ответ: у тебя должен быть или документ, его подтверждающий, или прибор сертифицированный. И скажу тебе честно, мы уже провели четыре раза переаттестацию и всегда получали высокую оценку. И, кстати, как и тебя, их больше всего впечатляет «сердце» клиники – эмбриология. 13 инкубаторов, подогревающиеся манипуляционные столики в ламинарах и микроскопах. Ну, ты сама все видела. Ну и, конечно, криобанк! Как увидят – сразу же предлагают сотрудничать (а он у нас второй по величине в Европе!).

Инга не все понимала, и информации много, и устала, но чувствовала – пришла по правильному адресу.

– Обратила внимание, как баллоны закреплены в хранилище? То-то же! Баллоны с углекислым газом по технике безопасности должны быть цепями прикреплены к стене. Причем каждый отдельно. Только так! Все строго по нормам.

– Это так важно?

– Еще как! Раньше у нас просто была одна цепь на все баллоны, и нам сделали замечание, пришлось тут же все переделывать. Ну и, конечно, мониторы в потолке. Это наша гордость. Сама поняла, как это показательно. А у нас в операционной, где проходят переносы эмбрионов, вмонтировано два монитора на потолке. Когда женщина находится в операционной на переносе эмбрионов, то она видит: на первом мониторе эмбриолог показывает, какой эмбрион будет перенесен, как он набирает его в катетер. На втором мониторе в операционной на потолке пациентка видит уже картинку с экрана ультразвукового аппарата – видно, как катетер проникает через цервикальный канал в матку и как эмбрион «медленно вплывает в матку». Во-первых, все очень прозрачно для пациентки, и, во-вторых, врач должен быть мастером, так как его контролирует самый главный судья – пациентка, и от ее взгляда ничего не ускользнет. Проверяющие из CAP искренне удивились такому простому решению при проведении переноса эмбрионов. Ты понимаешь, я столько лет работаю, и есть решения, которые пришли из практики. Например, у нас в клинике есть врачи, которых специально обучили протоколу переноса эмбрионов, и они занимаются только переносом. Это очень важно. Так мало где делают. А ведь у этих врачей статистика наступления беременности выше! Если каждый день переносить эмбрионы, то ты так оттачиваешь этот процесс, что работаешь ювелирно.

– А ты? Кто мне будет переносить эмбрион?

– Тебе – я, – Кирилл попытался убрать лишний эротизм из своих слов и продолжил про клинику: – А когда проверяющие услышали, что мы переносим в семидесяти процентах случаев один эмбрион с целью максимального вынашивания беременности, то удивлению их не было конца. Американцы грешат переносом не только двух эмбрионов, но и трех, и четырех, и даже шести. Попросили у нас экземпляр брошюры для пациентов по профилактике многоплодной беременности.

– Кирилл, но ведь это риск?

– Риск, поэтому у нас другая методика, она оправданна, я в ней уверен. Природа задумала женщину для вынашивания одноплодной беременности, как и обезьяну, извини за сравнение. Это связано с тем, чтобы больше крови и питательных веществ поступало в организм плода. Конечно, может получаться и двойня в естественных условиях, а в ЭКО до 35–40 процентов. При вынашивании двойни потери беременности составляют до 50 процентов (при одноплодной только 15 процентов). Именно поэтому сейчас все клиники – высокотехнологичные, переходят на перенос одного эмбриона. Раньше переносили по два и более – только потому, что плохо умели культивировать эмбрионы до пяти суток (бластоцисты). Сегодня такой проблемы нет. Если клиника переносит по два эмбриона-бластоцисты, то они не верят в свою эмбриологию.

К тому же при вынашивании двойни есть много проблем для женщины, и одна из самых серьезных – выкидыши в сроках 15–25 недель. Часто дети рождаются недоношенными, с низким весом, и это тоже проблема. Сейчас доказано, что у рожденных с низким весом риск сердечно-сосудистых заболеваний гораздо больше. А это, между прочим, будущие родители!

– Кирилл, почему об этом так мало информации? – Кольцов только разводил руками.

– Да, вот еще интересный случай из той проверки. Один из вопросов, на который мы не смогли ответить: «А есть у вас инструкция на случай экстремальной ситуации; например, что делать с эмбрионами в инкубаторе при наводнении?» Прямо поставили нас в тупик! Точно не готовы были к такому вопросу. Отвечаю: «Ответа нет. Но как вы поступаете?» – «У нас есть инструкция, в случае наводнения мы морозим весь биологический материал на любых стадиях развития, чтобы потом в благоприятное время провести разморозку и продолжить культивирование. Но мы ни разу не попадали в такие ситуации. Но инструкция на случай экстренности есть». Вот так! Как говорится, респект! Спросил: «А можно мы возьмем ваш опыт на вооружение?» Ответили: «Конечно! И для этого мы тоже здесь! Чтобы подсказывать, помогать и учиться друг у друга».

42

Домой Инга пришла окрыленная. Она любила дорогу от метро до дома. Когда она въехала в эту квартиру, было ощущение, что метро рядом. Это потом уже она поняла, что идет минут пятнадцать. В зависимости от того, какой путь выбрать. Опять же все время в гору. Но красота домов, монументальность исторических зданий, праздничность московской толпы, улыбки попадающихся навстречу людей всегда нивелировали минуты и километры. Она не уставала удивляться и восхищаться Москвой и периодически сворачивала в переулки. Сегодня это был Газетный, бывший переулок Огарева. Два знаменитых адреса и фильма: Петровка, 38, и Огарева, 6! Ладно, Газетный тоже красиво. А Дом композиторов и подавно. Она повернула у знаменитого дома, чтобы пройти мимо такого милого барельефа Бабаджаняну и еще раз удивиться несуразности огромного памятника Хачатуряну. Композитор как будто привстал или парит вокруг оркестровых инструментов. Скульптор – Георгий Франгулян, и памятник ему заказал армянский народ, чтобы подарить мэрии Москвы. У каждого свой вкус. Мало ли что кому нравится, что не нравится. Такие вот армянские уголки Москвы.

Инга подумала и все же зашла в храм Воскресения Словущего на Успенском Вражке. Она никогда не была набожной, и в храме этом была лишь однажды, на экскурсии. Честно говоря, очень удивилась и истории, и особенно двум чудодейственным иконам. Под одной из них венчались Цветаева и Эфрон, другая исцеляет людей от зависимости. И Нежданова здесь пела, и Козловский. Инга постояла в дверях. Не дело сегодня бить поклоны, чего-то просить у Бога. Заслужила ли она? Не будет ли хуже? Не будут ли ниспосланы новые испытания на ее голову? Она поклонилась незаметно и пошла к дому, неторопливо пытаясь прочувствовать момент, момент счастья, предвкушения.

Дома она приготовила праздничный ужин: начинается совершенно новая жизнь. У нее будет ребенок. Почему-то она не говорила себе – у них. У нее. Как нагадала цыганка. Девочка. Анна. Да, она знала, что это будет Аня. Наконец-то. Она совершенно не сомневалась в успехе. А почему должно не получиться? Почему? И Кирилл обнадежил. И еще она поняла, что ей очень нравится Кирилл. Просто до боли. Она вдруг увидела мир другим. Он оказался огромным, с высоким небом, широким и свежим воздухом, ярко раскрашенным. Это был другой мир. Почему она раньше этого не замечала?

Она готовила рыбные котлеты, молола петрушку, и радовалась запахам, и не раздражалась рыбным костям. Совсем другая жизнь.

Глеб позвонил, как всегда, за час до прихода. Он всегда звонил перед тем, как выйти с работы. Инга немного удивилась, что муж не позвонил раньше. Ах, ну да, она же вроде обещала позвонить сама. Но вот надо же, она настолько была погружена в свое состояние, что практически забыла о Глебе. Или виной тому Кирилл? Этого еще ей не хватало. У нее сейчас другие мысли, цели. В голосе Глеба сразу почувствовалось какое-то напряжение, и так же, как в тот раз, холодок пополз по груди и появилось чувство неловкости и вины. Глупость какая!

– Как ты сходила? – вопрос как будто риторический, можно подумать, она в химчистку сходила.

– Все хорошо. Дома все подробно расскажу.

– Конечно, естественно. Да, ты знаешь, – Глеб попытался придать голосу ничего не значащее выражение, – позвонил Игорь, он сегодня заедет.

Инга немного напряглась. Как это некстати. Почему именно сегодня, в такой день?

– Один?

– Я не спросил.

– И на сколько на этот раз?

– Инга, это мой сын, – в голосе Глеба почувствовалось раздражение.

– Безусловно, но почему-то вожусь с ним и с его дамами я. И убираю, и готовлю.

– Ты меньше занята, оставим этот спор.

Ясно, спокойный вечер отменяется, как и бокал вина. Игорь, естественно, приедет с ящиком пива, которое он будет пить из бутылок. Но главное, чтобы в приложение к пиву не случилась очередная подружка.

Игорь – это была их общая боль. Глеб постоянно жил с чувством вины перед сыном. «Он их бросил». Забылась уже та давняя история, кто кого бросил и почему. И бесполезно было напоминать, что жена ушла первой и сразу же вышла замуж. Глеб всегда принимал участие в жизни сына, и деньгами помогал, и ездил в Челябинск, когда Игорек был маленьким. Потом встречи стали редкими, но связь не прерывалась никогда.

Инга видела, что Игорю отец был не очень интересен, его деньги были значительно важнее. За последние годы у молодого человека вошло в привычку периодически приезжать к отцу с какой-нибудь новой пассией и оставаться на неделю-другую. А почему нет, очень удобно, самый центр, отец подкидывает денег на развлечения, Инга кормит и обстирывает.

В последний раз неделя превратилась в три. Причем из этих трех недель две Глеб провел в командировке, а Инга все три трудилась домработницей. Закончился тот приезд грубым скандалом, причем инициатором стала обычно спокойная Инга:

– Убирайтесь!

– А кто ты такая? Я тут у своего отца.

– Нет, дорогой, ошибаешься! Эта квартира моя! Давай называть вещи своими именами, ты уже взрослый мальчик, и тебе объяснять, я думаю, подробно ничего не нужно.

– Ты живешь за счет моего отца.

– И опять же нет. Если твой отец и получает достойную зарплату, это не значит, что кто-то тут кого-то содержит. У меня прекрасная и высокооплачиваемая работа, если ты об этом не знал, то только потому, что тебя моя персона вообще никогда не интересовала. Вот, рассказываю.

– И что это меняет?

– Ничего! Это я так, для справки! Я твоего отца люблю и уважаю и поэтому не против твоих приездов. Прости, не могу сказать, что испытываю к тебе нежные чувства. Но ты находишься в чужом доме и должен выполнять наши правила. А коли нет, пошел вон.

Инга никогда себе ничего подобного не позволяла, она вообще умела жить без скандалов и без повышения голоса. Не то чтобы она не умела постоять за себя; люди, которых она встречала по жизни, относились к ней с уважением. Возможно, в ответ на ее всегда тактичное и культурное обращение.

Да, Игорь – сын. И есть обида, и есть ревность со стороны парня. Она это могла понять и принять. Вот только где она ему позволила перейти границы и сесть себе на шею? И Глеб не заметил пренебрежительного тона в обращении с мачехой, смолчал. Дети, подростки необычайно чувствительны, они прощупывают, проверяют, с кем что можно, кто мягок, кто же́сток. Здесь очень важно, чтобы родители выступали единым фронтом. Если один говорит «нет», то и другой должен поддерживать эту позицию.

С Игорем было не так. В какой-то момент Инга решилась постоять за себя, попросить помощи у мужа, раскрыть ему глаза, но Глеб не пошел жене навстречу.

– Глеб, прошу тебя вмешаться, Игорь разговаривает со мной в недопустимом тоне.

– О чем ты? Тебе кажется! – тут же парировал Глеб.

– Но он в который раз приходит пьяный!

– Годы молодые, с кем не бывает!

– Послушай, Глеб, мне кажется, он меня в грош не ставит…

– Вот ты сама все и объяснила: тебе кажется.

Мальчик рос, и хамство росло вместе с ним.

Последнее выступление Игоря окончательно вывело Ингу из себя. Пасынок привел с собой еще одну парочку, которая расположилась прямо на диване в гостиной, а утром умудрилась заблевать этот самый дорогущий диван. Глеб, как назло, был в командировке. К его приезду был изгнан и Игорь, и компания, и диван. Инга пыталась рассказать мужу о случившемся, но тот только нервно качал головой:

– Мальчик рос без отца!

Терпение Инги лопнуло:

– Вот что, Глеб, я больше так не могу. В Москве полно гостиниц. И ты можешь с ним встречаться где угодно, в конце концов, вы можете вместе куда-нибудь поехать. Только уволь меня от этих визитов.

Тогда он промолчал, потом как-то исподволь рассказывал про проблемы парня, вздыхал и действительно пару раз где-то встретился на стороне. Поскольку эти встречи не обсуждались, Инга поняла, что отец наконец-то и сам вник в проблемы сына, понял, как все сложно. А на какое-то время Игорь и вовсе пропал из поля зрения.

И вот пожалуйста! Нарисовался! И главное, Инге очень не понравился тон Глеба. Что это за вызов? Мол, приедет, и все тут. У них же давно был уговор. И почему вдруг? Если что-то произошло, можно же поговорить по-людски.

Инга очень не любила эту черту в Глебе. То он нежный и внимательный, то вдруг как ушатом воды обольет. И в эти секунды ей казалось, что она не так уж хорошо знает мужа и перед ней совершенно незнакомый человек. Может быть, так у всех? Но она же сама не такая! Какая утром, такая и вечером. Или это особенность у мужчин такая? За своим гневом они прячут неуверенность в себе, растерянность или какую-то тайну, которую боятся раскрыть. Лучший способ защиты – это нападение. Между прочим, придумал Македонский. То есть мужчина и придумал. Всем в оправдание. Или он только про битвы? И тут же подумалось про Кирилла. А он – тоже такой? И Инга попыталась представить Кирилла визжащим, кидающим стопки бумаги в стены и топающим ногами. Что-то не похоже. Но настроение от этих мыслей улучшилось, она немного успокоилась. А может, стала еще решительней. Никто ее сегодня не собьет с пути, никто не отберет веру в мечту. У женщины как будто что-то лопнуло внутри.

Итак, что же случилось? Почему настроение мужа так резко изменилось? Очередные проблемы у Игоря или расплата за предстоящее ЭКО? Ничего себе. Причем именно в этот день. И она впервые не пыталась гнать плохое от себя. Как будто специально в голову лезли неприятные воспоминания, которые опять же доказывали, что муж – эгоист, что Инга вообще никакой роли в его жизни не играет. Вспомнилось странное начало их романа. И можно ли было назвать эти поспешные отношения романом? Ведь именно из-за Глеба у нее нет детей.

Вечером все было как обычно с приходом Игоря: расхлябанные разговоры, презрительные взгляды, обращенные в сторону Инги. А Инга в этот раз принципиально не делала вид, что ничего не происходит. Парировала выходки Игоря, отвечала, делала замечания, в итоге, сказав всем «спокойной ночи», ушла в спальню, не дождавшись конца ужина. Пусть сами убирают со стола. Она, в конце концов, устала.

Она слышала из своей комнаты, как Игорь закрылся с отцом на кухне. Оттуда послышался разговор на повышенных тонах, через какое-то время дверь кухни отворилась, послышались шаги Глеба и голос Игоря:

– Да я ничего не прошу! Если тебе так жалко, мне вообще от тебя ничего не надо! Я привык.

Дверь захлопнулась. Все ясно, Глеб выходил в коридор за портфелем. Инга все же решила выйти из своего укрытия, было понятно, что Игорь сейчас уйдет. А зачем ему оставаться, свое он получил. Из кухни показался Игорь. Неторопливо, с видом победителя. Не попрощавшись, надменно прошел мимо Инги и вышел из квартиры, даже не потрудившись закрыть за собой дверь.

Инга закрыла входную дверь, предварительно выглянув на лестничную клетку: Игоря уже и след простыл. Дети. Взрослые дети. И опять вспомнился хрустальный сосуд, который может сверкать, а может и разбиться вдребезги, разбивая одновременно твое сердце. И с этим нужно жить. Вечная боль ее мужа. От этого никуда не убежишь. Она зашла на кухню. Глеб сидел согнувшись и, не поворачивая головы, произнес:

– Мне не нравится твоя идея с больницей, я не знаю, я… я не готов. – Ясно, это было не к ней, это было про Игоря. И тем не менее. Она не могла его сейчас успокаивать, выспрашивать, входить в положение. Она настроила в себе другую программу, которая уже начала работать.

– У нас две недели, и начинаем входить в протокол. Когда ты летишь во Франкфурт?

– Послезавтра. Вернусь в четверг.

– Глеб, я все решила. И не важно, что ты не готов. Если ты не готов, то я пойду до конца одна.

Муж устало опустил голову на руки.

43

День Кирилла был расписан по минутам. Прием больных, работа в операционной и, к сожалению, много работы с бумагами. Вот опять, очередная бумага из суда. «Снова-здорово». Закон, как правило, на стороне пациентов. А пациенты бывают разные. И есть склочные, неприятные, но Кольцов понимает: это беда их сделала такими. Именно поэтому в клинике работают опытные квалифицированные психологи. Они доносят до пациента: не виноватых нужно искать, а решать проблему. И не останавливаться на середине. Идти дальше. Да, у каких-то пар есть результат с первой попытки, очень часто – со второй, иногда и с четвертой, что поделаешь. В какой-то момент сам доктор говорит: стоп. Он всегда так скажет! Никогда не будет попусту мучить людей. Не самое важное тут деньги! И если не верить, что врач может быть просто хорошим человеком, то уж репутация клиники для него всегда на первом месте. А неудачные попытки, естественно, приводят к ухудшению статистики. Это никому не нужно.

Из последних проигранных дел.

Три попытки ЭКО не дали никаких результатов. Это было более чем прогнозируемо, обоим супругам глубоко за 40, время упущено, хромосомные аномалии у женщин после 35 увеличиваются в разы. Естественно, Кирилл обязан был предложить им ооциты донора, что он и сделал. Кто-то из пациентов такое предложение выслушивает и спокойно отказывается, кто-то задумывается, а кто-то соглашается. Здесь же разразился скандал, Кольцова обвинили в том, что он не желает ими заниматься, пытается нажиться на пациентах, выкачать из них деньги. Более того, они решили вернуть деньги за сделанные ЭКО. Женщина, юрист по образованию, достаточно грамотно составила документы, она нашла лазейку. Муж сдал анализы на три дня позже начала цикла стимуляции. Этот факт в суде имел принципиальное значение для того, чтобы клиника проиграла процесс: был нарушен приказ, который нужно неукоснительно соблюдать (пациентка решила не вспоминать, что сама умоляла доктора начать протокол до приезда мужа из командировки). Клиника тогда проиграла суд и выплатила пациентам денежную компенсацию. Да, судья была женщина, и чувствовалось, что ей хотелось помочь этой паре и именно женщине: дать возможность еще раз провести ЭКО (думая, что она им очень поможет). А на самом деле люди просто потеряли время и, как выяснилось, деньги.

Кольцов их как-то случайно встретил на улице. Они рассказали, что провели еще несколько попыток ЭКО в других клиниках и не получили результатов со своими клетками. Денег уже нет, и хотя теперь они хотели бы провести программу с донорскими ооцитами, но уже и время ушло, и средств нет.

– Забудем старое, Кирилл Евгеньевич! Мы столько пережили, какие уж тут дети? Все эмоциональные силы растрачены. Хотя если время повернуть вспять, нужно было соглашаться на ваше предложение. Но чего уж теперь…

Действительно, чего уж вспоминать. У Кирилла была хорошая память на цифры, и ему просто не забыть, во сколько обошелся тот процесс клинике.

А вот про здоровых родителей – это точно! Детей должны растить и воспитывать здоровые родители. В погоне за рождением ребенка родители забывают или не думают, что воспитание малыша – это тяжелая работа, не только радость, но и бессонные ночи. Надо ходить в садик, в школу, сидеть вечерами учить уроки. А еще прыгать через скакалку, бегать наперегонки, играть в прятки. Господи прости, но иногда приходится людей отговаривать от ЭКО! Был случай, когда пациентка под 50 после успешного рождения ребенка потом рыдала у Кольцова в кабинете.

– Да люблю я малыша, люблю! Но я же не знала, что спят они по ночам от силы четыре часа! Мне просто в голову не приходило! Почему вы мне не рассказали?

– Ну, вы, милая, скажете. У вас же мама есть, наверняка она вам рассказывала про ваше детство.

– Так я идеальным ребенком росла! Никаких хлопот!

– У вас чудесный малыш, активный, любознательный.

– Так я ж не против. Я сейчас у вас тут поплачу и пойду его воспитывать. Но это просто непереносимо, зачем я только на это пошла, – и женщина опять доставала носовой платок.

Да, супруги старшей возрастной группы далеко не всегда рассчитывают свои силы, когда горят желанием воспитывать детей. Просто «поиграться» хочется некоторое время – это да, а воспитывать? Хотя та дама была вполне обеспечена, и няню могла себе позволить, и помощницу. Не выдерживала психологически, не могла справиться с усталостью, появилась озлобленность и, как следствие, агрессивность по отношению к собственному чаду. Такому долгожданному, выстраданному.

В Италии работает профессор, гинеколог Антинори. Он занимался также вопросами решения репродуктивных планов у женщин возрастной группы. Так вот, он не бездумно брал возрастные супружеские пары в циклы ЭКО. Он очень скрупулезно собирал анамнез у пациентов, выяснял ситуацию по родственникам. Например: возраст, до которого дожили их родители, бабушки, есть ли братья и сестры на случай, если родители старшей возрастной группы преждевременно уйдут из жизни по причине старости, болезни, а ребенок еще будет несовершеннолетний. Вот это абсолютно квалифицированный подход к вопросу.

Кирилл был всегда готов к судам, у него в клинике работал сильный юридический отдел. И к проигрышам был готов. Ситуации действительно бывают разные.

Как-то в Москве громко прозвучало дело семьи, подавшей в суд на клинику в связи с осложнением после проведения редукции эмбрионов. Не секрет, что некоторые клиники переносят сразу несколько эмбрионов, отсюда случаются двойни, тройни. И, как правило, видя во время УЗИ на мониторе тройню, врач информирует пациентку о возможности провести редукцию, удалить один или даже два эмбриона. Действительно, выносить тройню сложно. Преждевременные роды случаются в 10 раз чаще, чем при одноплодной беременности, а это ведет либо к внутриутробной гибели плода (которая бывает в 3 раза чаще), либо, к сожалению, к рождению глубоко недоношенных детей (массой меньше 1500 граммов).

В тот раз родители на редукцию согласились, но во время операции что-то пошло не так. (Во время любой сложности операции могут быть осложнения. Как говорится, «аппендицит – это самая простая и самая сложная операция в хирургии».) Операция не привела к «удалению» эмбрионов, они все продолжили развитие, в итоге родились трое больных малышей. Отец подал на клинику в суд. И даже не позаботился об адвокате, документах. И так все ясно. И отец дело проиграл. Страшная история. Но и такое тоже бывает.

У Кольцова было свое мнение на этот счет. Он за свою практику сделал около 20 редукций. К счастью, осложнений не было. Но он в какой-то момент осознал, что принимает участие практически в «убийстве». Хотя, если уж начистоту, для этого требовалось большое мастерство, ведь нужно сделать укол в сердце, и это на пятой – седьмой неделе беременности! Но в какой-то момент стало очень не по себе. И он сказал себе «стоп». После чего и прекратил делать редукцию, и переносил не более двух эмбрионов или, как сейчас, один.

По редукции врач только информирует пациентку. И никогда не настаивает. Именно пациенты, понимая, какие проблемы с тройней и материальные затраты предстоят им, просят сделать редукцию. Сначала настаивают на переносе бо́льшего числа эмбрионов, особенно молодые пары, а потом на редукции.

А что же говорят законы? Иногда Кольцову казалось, что их точно пишут акушеры-гинекологи безо всякой практики и уж точно бездетные.

Заглянула Ксения:

– Кирилл Евгеньевич, к вам по записи.

– Зови.

При виде таких пар сразу все холодеет внутри. Но они приходят, и никуда тут не денешься. И Кольцов всякий раз надеется, что все не так страшно и ему это кажется. Хотя он же доктор и по внешнему виду пациента иногда может определить диагноз. Рак. Совсем еще мальчик. Кольцов, как всегда, привстал, сделал приглашающий жест рукой:

– Присаживайтесь, – и углубился в чтение карты: Виталий, 33 года, рак печени, четвертая стадия. За что? Почему? Он перевел взгляд на спутницу. Приятная девушка крепко держала парня за руку; она же говорила. Это правильно, в таких ситуациях хорошо, что кто-то берет на себя полную ответственность.

– Кирилл Евгеньевич, мы лечимся, и у нас все будет хорошо, и нам это точно не понадобится. Вы меня поняли?

– А вас как звать, милая барышня?

– Татьяна.

– Татьяна, конечно, и я с вами совершенно согласен. Просто с этим диагнозом практически все сдают материал, и молодцы, что к нам пришли. Мы все сохраним на всякий случай. – Он подмигнул девушке. – И на самом деле сейчас начнется химия, лучевая терапия, на репродуктивной способности тоже может сказаться. А Виталий из этой дурацкой ситуации точно выберется. Вы ко мне еще года через два с малышом придете.

И вот тут главное – самому не «рассиропиться», как Базаров говорил, поэтому больше даже сам для себя бодро продолжил:

– В Европе целый закон существует на эту тему. Там давно уже все мужчины с онкозаболеваниями морозят порции спермы до начала лучевой химиотерапии. Результаты лечения сегодня по всему миру хорошие, так что после лечения – вперед! Криобанк вас ждет!

А про себя подумал: «Да что там говорить! В западных армиях – всему офицерскому составу, молодым ребятам, призванным в армию, проходящим службу в горячих точках, в подразделениях с опасными химическими, радиационными и другими вредными факторами и даже не опасными предлагается на время службы заморозить свою сперму. Кстати, все это за счет Министерства обороны. А у нас?»

Кирилл пытался отвлечь молодую пару, перевести разговор в немного другое русло. И вроде ему это удавалось. Ребята слушали его внимательно, заинтересованно. Вон, стало быть, весь мир давно уже так живет.

Сколько он ни спрашивал военнослужащих, даже с полковником медицинской службы разговаривал из Кировской медицинской академии в Санкт-Петербурге, – об этом никогда не слышали, не думали… А надо бы подумать. Горячих точек хватает и вредных факторов тоже, а травм сколько?.. Самое интересное, что организация этого дела стоит сущие копейки.

Кирилл встал и протянул навстречу парню твердую руку:

– Давай, мужик, борись! Ты не один!

После того как проводил пару, набрал телефон секретаря:

– Ксюш, дай мне десять минут.

– Поняла.

44

Инга приходила в клинику почти ежедневно, хотя это было совершенно не обязательно. Анализы, обследование – на все нужно всего-то два дня и ей важно было находиться рядом с Кириллом. Он вселял уверенность, с ним было надежно. И ему хотелось, чтобы видела: ее случай не единичный, она – одна из многих. Это всего лишь метод лечения! И у нее все будет хорошо. Четвертое ЭКО. Нужно быть готовым морально, надеяться только на успех, быть абсолютно уверенным. Нервы, деньги, сколько всего приходится пережить его пациентам!

Хорошо, что появилась возможность проводить ЭКО у супружеских пар по обязательному медстрахованию. Многим пациентам, которые не могли оплатить ЭКО, теперь эта процедура стала доступна.

Правда, всегда есть но, с которым доктора не согласны. Почему у нас принимают такие важные указы, не советуясь со специалистами? Сегодня такое финансирование дается всем вне зависимости от возраста. Эдакий пиар, что государство обо всех заботится. Кольцов был категорически против такой схемы. В трубу улетает огромное количество средств. Бессмысленно улетает. После сорока лет беременность в естественных условиях – редкость, и то же самое после ЭКО. Ведь здесь дело не в ЭКО, а в физиологии. К сожалению, после сорока четырех лет беременности после ЭКО единичны. Можно рассуждать и спорить, но статистика – страшная штука. Из 121 протокола ЭКО у женщин старше 43 лет со своими яйцеклетками за 3 года в одной клинике только в трех случаях получились беременности. И только одна завершилась родами. И эта статистика согласуется со статистикой мировой.

Как-то в клинику приезжал американский профессор, который имеет свою клинику в Нью-Йорке и занимается женщинами старшего репродуктивного возраста с низким запасом яйцеклеток в яичниках. Он открыто сказал, что после 43 лет у него не было беременностей с собственными клетками. Кирилл задал вопрос: «Так зачем тогда проводите циклы?» И получил ответ: «Для того чтобы поняли, что не получается, и решились на программу донорских клеток».

Спорная концепция. Кольцов в своей практике всегда пытался подробно объяснить паре, почему лучше поступить так, а не иначе. В семидесяти процентах случаев убеждал. А в остальных приходилось поступать как американцу. Через неудачу пациенту легче решиться на донорскую программу; они считают, что сделали все возможное, чтобы получить беременность со своими клетками. И над пациентами не будет довлеть в будущем груз, что не все сделали, чтобы получить своего генетического ребенка. Кирилл внутренне был не согласен с такой схемой, но по-другому не получалось. А вот психологи его поддержали. И доктора из Нью-Йорка тоже.

А Кирилл тогда написал в Минздрав. Зачем бросать на ветер государственные деньги? Может, лучше потратить часть на информирование пациентов? Это будет эффективнее и более рационально, и дешевле, самое главное. Все будут знать, что максимальный эффект наступления беременности – до 35 лет, а если вы не смогли до 36 лет, то тогда, извините, платите деньги, и мы вам искренне желаем успеха. Ответа он не получил, и как-то на одном из гала-ужинов после конференции в непринужденной и неформальной беседе задал тот же вопрос чиновнику: «Зачем громадные деньги по ОМС в программах ЭКО тратите там, где это заведомо будет неэффективно?» Ответ его просто поразил: «А вы не переживайте! Вы же доктор? Вот и работайте! Есть закон, есть финансирование. Нам лучше известно, как и куда распределять государственные деньги. Каждый должен заниматься своим делом!» Действительно, куда это он полез? Откуда ему знать, как лучше распределять? Есть же люди специальные! Они за это зарплаты получают. А может, и еще что сверху. Но мы об этом лучше не будем.

И еще: про эмбрионы у женщин старшей возрастной группы. При переносе только 7 процентов эмбрионов этой возрастной группы генетически здоровые. Как не перенести эмбрион с заведомо грубыми генетическими поломками? Существует специальный предымплантационный тест, при котором выявляются эмбрионы генетически здоровые (именно эти 7 %). Методика стоит столько же, сколько и ЭКО.

Позиция Кольцова всегда была твердой: необходимо проводить программу ЭКО пациентам до 38 лет, когда результативность метода будет высокая, а финансов у молодежи еще достаточных нет. Это и будет настоящая помощь, и эффективная в экономическом отношении. И стимулирующая население раньше решать свои репродуктивные планы, а не оставлять на потом… Это может стать хорошим стимулом и аргументом для населения. Не надо передавать государственные финансы тем, кто уже себя обеспечил, пожил для себя, в свое удовольствие, и вспомнил, что у него нет детей, и теперь тратит деньги государства, чтобы получить 3–4 процентов успеха в ЭКО! Это неправильно. Надо просто сказать в таком случае: «Вы по разным причинам не занимались этим вопросом эффективно, наконец созрели, и ЭКО теперь будет за ваш счет, а не за счет государства». В некоторых странах ЭКО проводится именно по такой схеме, нам нужно только перенять опыт.

Да вот даже взять Ингу! Ну, есть у нее деньги на ЭКО. Более того, в ее случае тут время имеет решающий фактор.

45

Инга решила походить к психологу, Кирилл посоветовал, она не отказалась. Так случилось, что в последнее время посоветоваться было не с кем. Маму она не вводила в курс дела, Глеб внезапно самоустранился, и психолог оказался кстати. С Ольгой Михайловной говорили о детстве, юности, о непростых отношениях между родителями, о том первом аборте. И, конечно, об отношениях с Глебом. Инга знала: психолог прощупывает их брак. На прочность, на жизнеспособность. Нужно ли им заводить ребенка, готовы ли или это просто блажь? Нащупывает и направляет.

– Ольга Михайловна, мне кажется, что муж вдруг тоже захотел этого ребенка.

– А раньше? Вы же и раньше делали ЭКО?

– Скорее всего, он это делал для меня. У него есть сын. Вот только он мечется. То рад, то опять он не уверен. Но я решила!

– Инга, ребенок должен родиться в браке и в любви. Понимаете, это очень важно. Когда он родится…

– Она. Я девочку жду.

Ольга Михайловна улыбнулась: какая она все-таки приятная, эта Инга, и как хочется ей помочь.

– Пусть будет она. Так вот, грудной ребенок – это очень тяжело, малыш иногда становится причиной развода. Да, так случается, не все пары справляются с этим испытанием. Если есть какая-то трещина в отношениях, ребенок только усугубит недопонимание. Так что очень важно войти в беременность друзьями, любящими людьми.

Инга слушала, не всегда слышала, не всегда соглашалась, но впитывала. Она еще не знала, что именно на мнение и слова Ольги Михайловны будет опираться и их будет вспоминать при принятии решений.

Иногда они освобождались одновременно, а может, Кирилл так подстраивал. Оба чувствовали, что ходят по краю, отношения были уже на грани, и им не по 20 лет, когда нужна раскачка. Та раскачка уже давно произошла, они были оба готовы. И эту черту просто необходимо было переступить.

– А давай пойдем в кино!

А действительно, куда им было идти? В кафе или снять номер в гостинице? Говорить не хотелось. Зачем? Все было сказано уже давно, все разговоры проговорены за тот долгий срок, когда они не общались, не виделись, но часто мысленно обращались друг к другу. Так не бывает? А вот и бывает. Как будто не расставались.

– Давай!

Боже мой, сколько им лет? Кино… Как в далекой юности. У нее свидание, причем в кино. Еще не хватало, чтобы он взял билет на последний ряд.

Нет, билеты Кирилл взял в середину зала, на удобные места в центре.

– Читал об этом фильме, отзывы неплохие.

Инга пожала плечами. Опять промозгло и хмуро. Они шли по холодной Москве; хорошо, что не было дождя.

– Ты торопишься?

– Нет, у меня сегодня отменен прием. А ты?

– Тоже нет. Муж улетел в командировку.

Дежурные фразы, ничего не означавшие. Нет, каждая фраза была вопросом и ответом только про ЭТО. Но Кирилл не мог не держать в голове Ингу-пациентку.

– И вообще, мне кажется, он передумал, – Инга не хотела начинать этот разговор здесь и сейчас, но так вышло. Он спросил – она ответила.

– Инга, я ничего не понимаю…

– Я тоже. Только у Глеба настроение меняется по сто раз на дню. Я устала. Но я буду делать это ЭКО. Я решила. И давай сегодня не будем об этом. Мне нужно отдохнуть. Хорошо?

– Конечно. Инга, так бывает. Это непростое решение. Я много наблюдаю пар: метания, терзания до самой последней минуты. Но ты знаешь, как правило, в последний момент все решается само собой. Независимо от мужа и жены. Все решает ребенок…

– Как это?

– А вот так! Если он решил появиться, он появится и сам выберет и маму, и папу, – Кирилл взял Ингу за руку. И как-то Инге стало так легко от этих слов!

– Спасибо, Кирилл! В конце концов, найдем донора!

– Мы сделаем все возможное.

– Мы же в кино? – Инга залилась краской. Когда она в последний раз так краснела?

– Да!

Народу было немного, сеанс на 16.00. Кто ходит среди недели в кино? Студенты, пенсионеры, хотя какие пенсионеры, сегодня, наверное, им такое кино не по карману, для них есть специальные утренние сеансы. Еще прогульщики ходят, как они, например.

Рядом с ними присела не очень опрятная парочка.

– Может, пересядем? – шепнула Инга.

– С какой стати? Мы сидим на своих местах.

Инга не ошиблась: еще не закончился рекламный блок, как мужик слева достал бутылку водки, и его подружка развернула целлофановый пакет с солеными огурцами.

Вот это да! Неужели такое бывает?!

Кирилл отреагировал мгновенно:

– Если вам не трудно, вы не могли бы пересесть? И лучше уберите бутылку.

– Еще не хватало! Или мы тебе мешаем?

– Вы всем мешаете. А сейчас позову охранника.

– Да плевали мы не тебя, зови кого хочешь. Тоже мне, командир выискался! Не видишь? Мы отдыхать пришли, денег, между прочим, заплатили так же, как и ты. Или, может, ты себя выше нас считаешь? И вообще, ты кто? И чего это по кино с дамочкой шляешься? Может, это любовница твоя?

Господи, этого только не хватало! Кирилл мгновенно встал и вышел из зала.

– Че те надо? Че твоему хахалю от нас надо?

Инга попыталась оставаться спокойной:

– Прошу вас, уберите бутылку.

– А че, мешает? Чем те мешает?

– Пахнет.

Краем глаза Инга увидела, что Кирилл появился в дверях зала с администратором. Администратор бесшумно прокрался между рядами, тихо поговорил с парочкой и вывел их из зала. Те вышли как миленькие. Видимо, билет они не покупали, иначе бы так легко не сдались.

Ингу больно резанула фраза про любовников. Какой ужас, как будто она что-то у кого-то украла. А разве нет? Она замужняя женщина, и у Кирилла семья, и вроде достаточно крепкая, временем проверенная. Дочка. Господи, что она тут делает? Куда ее несет? Правильно ли она поступает?

Кирилл неслышно сжал ее руку:

– Не думай! Все правильно, все идет так, как должно идти. Я счастлив, что мы встретились. Я все эти годы вспоминал тебя, но я положился на судьбу. И вот. Теперь я тебя не отпущу.

Инга почувствовала его настойчивый взгляд и поняла, что сегодня все случится. Это безотчетное чувство тоже преследовало ее все эти годы. Пусть идет как идет. Нельзя пройти мимо, нельзя опять прятаться, убегать. Разум она уже однажды включила, и что?

Этот вечер они провели у нее. Кирилл пытался снять гостиницу, но Инга решилась привести его домой.

– Это мой дом. Ни о чем не думай. Не хочу гостиниц, мне и так все неловко и непросто, пусть хотя бы я буду дома.

И ей не было ни неловко, ни непросто. Ей было просто хорошо. Понятно и комфортно. Как будто этот человек и жил с ней в этой самой квартире много лет.

Он уходил в ночь. Нужно возвращаться домой. Ингу резануло это его «домой». А что она хотела? Чтобы он вот так остался? Навсегда?

Они не говорили о будущем. Они оба принимали решение, осмысливали, каждый думал о своем. Они – взрослые люди, и уже сломя голову невозможно было нестись в неизвестность.

Кирилл. Его жизнь – это работа. Клиника, пациенты и будущие дети, ради которых живет и работает. И даже ребенок Инги, который обязательно должен родиться. И есть Майка, суетная, взбалмошная, неорганизованная, часто его ужасно раздражавшая. Но именно с Майкой прожито столько лет, и она была с ним в Норильске и в жуткую стужу родила Полину. Полина. Если порвется связь с дочерью, ему вообще в этой жизни не надо ничего. Как же остро он вдруг это понял. Вот такая цепочка. Клиника, чужие дети, жена и свой ребенок. Нет, Полина дышит вместе с матерью, она никогда не поймет и никогда не примет. А кто сказал, что Инге с ним будет хорошо? Что она сможет променять свою размеренную жизнь на бесконечную нервотрепку – жизнь с врачом? Никто, кроме Майки, не знает, в каком состоянии он возвращается домой. Не говоря о том, что иногда это случается среди ночи. Выжатый, как лимон, разбитый, уставший. И Майка всегда накормит, и рюмку нальет, и с вопросами не полезет. Она понимает: ему сейчас нужно помолчать, он говорил целый день. Она может пробурчать что-то себе под нос, и он даже вслед раздраженно передразнит: «Бу-бу-бу…» А потом возьмет пульт в руку и будет тупо щелкать. А потом выйдет из своей комнаты растрепанная сонная Полинка. Обхватит его со спины и поцелует в шею: «Па-ап! Ну где тебя вечно носит! Давай сделаю тебе массаж!» – она будет мять шейные позвонки и обязательно расскажет про свои дурацкие ссоры с Анькой Переверзевой и заодно деньги на новые сапоги выцыганит. И дальше громко чмокнет в макушку и прошаркает в свою комнату. А засыпать он будет, уткнувшись в Майкино плечо, предварительно ее всю обнюхав и прошептав, засыпая: «Как я люблю твой запах». Родной, единственный.

Инга. Она впервые изменила мужу. Она этого хотела, она на это решилась, и вдруг пришло осознание, что Кирилл не станет ее жизнью. Муж – Глеб. Неловкий, нервный, но верный и любящий. За столько совместно прожитых лет они сумели стать единым целым. Жизнь складывается из мелочей. И нужно уметь отвечать за человека, который рядом. Нельзя предавать. Нужно уметь выделять главное. И никогда не гнаться за сиюминутным. Инга понимала, что отвечает за Глеба.

И это ЭКО они сделают. Вместе с мужем. Она почему-то верила, что он приедет из командировки в хорошем настроении. Они умели друг друга чувствовать на расстоянии, читать мысли и программировать. И она знала, что сейчас он тоже не спит, думает о ней, об их будущем.

Глеб приедет с букетом и обязательно скажет:

– Главное, мы с тобой вместе. И если нас будет трое, то я буду счастлив!

Кирилл? Он хороший доктор. И он сделает все возможное, как обещал.

Кирилл гнал на машине домой, а Инга стояла у окна, смотрела на дворника, который пытался прикрутить замок к низкой оградке, и мысленно разговаривала с мужем:

– Я тебя не подведу. У нас все будет хорошо.

* * *

Я выросла в интеллигентной семье, где были обязательны семейные ужины и совместные прогулки, походы в музеи и театры, душевные разговоры. Поэтому основная тема моего творчества – это близкие люди, которые поддерживают друг друга и с честью выходят из кризисных ситуаций.

Кроме писательской деятельности, занимаюсь бизнесом вместе с мужем, организовала клуб «Московские посиделки с Еленой Рониной» и делаю совместные творческие проекты с замечательной балериной, актрисой театра и кино Илзе Лиепа.

Content

Елена Ронина
Стеклянные дети