Александр Михайловский, Юлия Маркова

Севастопольский блиц

Часть 37

09 апреля (28 марта) 1855 год Р.Х., день первый, 05:35. окрестности Севастополя, Сапун-гора.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский.

Ожидание доступа в мир Крымской войны заняло у нас даже больше времени, чем стабилизация предыдущего мира Бородинской битвы – с той задачей мы управились за тридцать девять дней, а ждать разрешение доступа на следующий этаж пришлось полтора месяца. И только оказавшись в этом мире и установив точку врезки, мы поняли, почему Небесный отец так долго тянул с разрешением. Порталы открылись аккурат после того, как в Петербурге испустил дух император Николай Первый. А я-то надеялся подлечить этого незаурядного и сильно оболганного человека и порешать с ним все политические и военные вопросы как один ретроград с другим ретроградом. А вот фиг, справляйся как знаешь, без такой заручки. Из этого следует, что Небесному Отцу не нужна стабилизация России на базе императора Николая Первого. Мол, загнал страну в задницу один раз, загонит и еще. Он у нас прекраснодушный рыцарь: верит, что так называемые благородные люди честны и никогда его не предадут. Но управлять Россией – это не планы крепостей чертить, а в друзья к императору, как правило, набивались те, кто собирался торговать его секретами. Одним словом, покойся с миром.

Император Александр Николаевич у нас либерал, причем тоже с эпитетом «прекраснодушный». Это не то чтобы ужасно (бездушный тиран, для которого люди как пешки или иуда с отметиной на лбу были бы гораздо хуже), но этого прекраснодушного либерализма недостаточно для того, чтобы править огромной страной. Хотя, быть может, я к нему несправедлив. По-крупному у него только две ошибки: первая – это похабное, без земли, освобождение крестьян, заложившее под фундамент Империи фугас, который и рванул в 1917 году; вторая – Война за освобождение Болгарии, на которую Император и его министр иностранных дел испрашивали разрешения у каждой европейской собаки. Унижение и поношение имперского достоинства, не виданное нигде ни до, ни после. Я, конечно, понимаю, что над этими двумя деятелями как рок довлело поражение в Крымской войне, показавшей слабость России перед лицом союза нескольких крупных европейских государств, – но кто же Александру Николаевичу доктор – сам виноват в том, что между завершением Крымской и началом русско-турецкой войны развитие Российской империи было пущено на самотек… С Турцией, которую планировалось закидать шапками за два месяца, пришлось воевать почти год; куда уже после этого вступать в войну с назревающей коалицией крупнейших европейских держав, желающих ограничить пределы расширения российского влияния.

Но тут еще ничего не предрешено: ни поражение, ни либеральные язвы нового правления. Но в любом случае, прежде чем давать какие-то советы, учить, как жить внутри России и какую политику проводить в отношении иностранных держав, мы должны решить свою главную задачу и жестко обломать вторгшихся на территорию России иностранных интервентов. Но, в отличие Бородинской битвы (вступать в которую нам требовалось немедленно, прямо с марша), ситуация в Крыму в марте 1855 не была столь напряженной и никому из главных фигурантов не угрожала скорая гибель. Корнилова и Истомина мы уже упустили по независящим от нас обстоятельствам, а Нахимов и Тотлебен в ближайшее время будут живы-здоровы и полностью дееспособны. Поэтому, прежде чем ввязываться в сражение, требовалось хорошенько изучить диспозицию, а также понять, как нанести противнику максимальный ущерб при минимальном задействовании собственных ресурсов. В конце концов, боевые действия в Крыму – это только один из эпизодов военного и политического противостояния между Российской империей и ополчившегося против нее англо-франко-сардинского союза, притом, что все прочие европейские государства придерживаются нейтралитета, дружественного союзникам и недружественного к России.

На разведывательные мероприятия, скрытые поиски, взятие языков и прочее у нас ушел еще месяц, после чего мы определились с началом активных действий, назначив его на второе апреля по григорианскому календарю (то есть на начало второй бомбардировки Севастополя). Первой точкой приложения усилий предстояло стать Сапун-горе[1], поскольку ее вершина господствовала как над франко-британскими осадными позициями, так и над британской базой в Балаклаве. В начале осады, в опасении действий русской армии, которая могла бы попытаться выручить осажденный город, на гребне этой возвышенности англо-французская армия оборудовала траншеи циркумвалационной линии[2]. Первоначально этот рубеж занимал французский обсервационный корпус генерала Боссе, но потом стало ясно, что это была ненужная предосторожность. Главнокомандующий русской армией в Крыму генерал Меньшиков оказался грозен больше по имени, да и его преемник генерал Горчаков из-за отсутствия резервов тоже не был способен ни на какие решительные действия. А все дело в том, что три четверти русской армии, вместо того чтобы спешить в Крым к месту развертывающихся событий, денно и нощно бдят на западной границе, готовясь отразить вторжение Австрии, Пруссии и даже Швеции. В связи с этим французов с циркумвалационной линии убрали, заменив их турками. Все равно от таких союзников при ведении осады пользы было даже чуть меньше, чем никакой.

А турки – это отдельная песня. Сам я с ними прежде дело имел только в мире Смуты, когда мое воинство взяло Крым. Если татар мы тогда по большей части депортировали за Ор-капу (Перекоп), то турецкие гарнизоны были вырезаны до последнего человека, причем резали их не мои ушастые бойцыцы с амазонками, а местные освобожденные из полона кадры. Если хотите знать мое мнение, то германские фашисты по сравнению с турками были просто сопливыми недоучками, ибо не имели в запасе пятисотлетнего опыта совершения самых бесчеловечных зверств. Одним словом, к туркам жалости не было никакой. Если французских и британских языков после допроса, как правило, передавали в мир Содома на пополнение тевтонам, то турецких аскеров и их офицеров ждала участь учебных пособий при подготовке пополнения моей армии. При окончательной экзаменовке на унтер-офицерские должности необходим рукопашный (то есть с применением только холодного оружия) поединок кандидатки с настоящим сильным и свирепым врагом, который изо всех сил будет стремиться ее убить. Выживание оппонента в таком поединке не предусматривается, и поэтому кандидатка должна гарантировано убить его, применяя штатное оружие своего рода войск, а также все те качества, которые вложили в нее неведомые создатели подвида бойцовых ушастых лилиток.

Так вот, турецкие таборы (батальоны) дугой вытянулись вдоль циркумвалационной линии, окружая Севастополь, и только на востоке у Черной речки их сменяла вторая дивизия британцев. Объектом первой атаки я выбрал позицию на гребне возвышенности, через центр которой проходило Лабораторное шоссе. С этой позиции нарезные четырехфунтовки, имевшиеся на вооружении моих пехотных легионов, получат возможность обстреливать как позиции осаждающей Севастополь союзной армии, так и британскую базу в Балаклаве. И если шрапнели у меня вполне классической конструкции, с дальнобойностью до трех с половиной километров, то с недавних пор в чугунные фугасные снаряды улучшенной аэродинамики и дальнобойности заливается производимая «Неумолимым» высокотехнологичная термобарическая взрывчатка, наполовину состоящая из высокобризантного взрывчатого вещества триалинит, а наполовину – из мелкого алюминиевого порошка. Одним словом, незваным на русскую землю гостям мало не покажется.

В полночь по местному времени открылись порталы, и на дело пошли бойцы и бойцыцы разведывательного батальона. Большая часть турок мирно спала в своих палатках, а немногочисленным часовым не помогла даже висящая в зените полная луна. Точнее, она помогала, но совсем не им. В разведывательном батальоне у меня служат дикие амазонские оторвы, в буквальном смысле родившиеся с луком в руках. В открытом сражении они, разумеется, берутся за супермосины и прочий огнестрел, но когда идет тихая и тайная работа, то лук становится незаменим. Щелчки тетив, тихий свист стрел, хрипы умирающих часовых – и, пока в шатрах никто не проснулся (например, для того, чтобы погадить среди ночи), стремительный рывок вперед и отчаянная работа холодным оружием, чтобы сделать спящих мертвыми. Помимо трех таборов, занимавших нужный нам участок гребня Сапун-горы, наши разведчики вырезали еще по километру вправо и влево…

Сразу после того, как стало известно, что предполагаемый плацдарм очищен от присутствия неприятеля, вперед, занимать позиции на плацдарме, двинулся первый пехотный легион. Немного артан, немного рязанских ратников из мира Батыя, приставших к моему воинству, немного освобожденных в Крыму мира Смуты полоняников из числа гребцов на турецких галерах; остальные – бойцовые лилитки, не желающие осваивать кавалерийские премудрости, а потому воюющие в пехоте. К тому же в пехоте нет проблем с мужиками, и ни одна лилитка, если она сама того хочет, не ляжет спать в одиночестве. Вместе с первым легионом на плацдарм отправился весь наш артиллерийский кулак, а также Дима-колдун, заменяющий собой саперный батальон. Сейчас он рьяно изучает магию земли и решил применить полученные знания при создании самовыкапывающихся траншей полного профиля и обвалованных орудийных позиций. Кстати, такие окопы выглядят не выкопанными, а выдавленными в земле, с сохранение травяного покрова, разбросанных то там, то сям камней и прочих особенностей местности, а потому для маскировки нуждаются только в масксетях, препятствующих обнаружению сверху. Таким же способом были выкопаны и могилы для упокоенных турок, которые потом как бы сами по себе самозатянулись землей. На первый раз обошлось без магогенератора, но в дальнейшем он станет тут необходим, потому что собственный запас магической энергии у этого мира (как и везде «наверху») крайне невелик. К восходу солнца, который наступил тут полшестого утра, уже все было готово. Войска заняли назначенные позиции и теперь сидели в окопах или стояли у орудий в ожидании поступления приказа, который перевернет местную историю с ног на голову.

09 апреля (28 марта) 1855 год Р.Х., день первый, 06:05. Севастополь, IV (Мачтовый) бастион.

Временный военный губернатор Севастополя адмирал Павел Степанович Нахимов.

Шел второй день православной Пасхи (а у всех прочих, значит, был понедельник). С самого утра, едва только солнце поднялось над горизонтом, артиллерия французов и англичан открыла по укреплениям Севастополя ураганный огонь, еще более сильный, чем во время первой бомбардировке в октябре, когда погиб адмирал Корнилов. Ядра и бомбы во множестве падали не только на укреплениях, но и вокруг, и даже в самом городе, приводя к гибели множества мирных обывателей. Казалось, на Севастополь извергается внезапно пробудившийся смертоносный вулкан, по дуге опоясывающий русские укрепления[3]. Впрочем, артиллеристы-севастопольцы не остались в долгу и тут же принялись возражать своим англо-французским оппонентам, но в связи с недостаточностью боеприпасов и меньшим количеством орудий на один русский выстрел приходилось три вражеских. Защитники Севастополя на своей земле терпели нужду буквально во всем, в то время как интервенты, вынужденные возить себе все необходимое на кораблях из Портсмута и Марселя, имели возможность не считать ни пороха, ни ядер.

Но время интервентов было уже на исходе. Стоя на бастионе, Нахимов в подзорную трубу наблюдал за позициями противника. И в этот момент адъютант дернул своего начальника за рукав и гаркнул в самое ухо, перекрикивая рев артиллерийской канонады:

– Павел Степанович, гляньте-ка на Сапун-гору, турка-то по своим лупит…

Нахимов перевел окуляры своего прибора туда, куда указывал адъютант. И точно – над гребнем Сапун-горы, почти прямо у самой вершины, вспух едва видимый с такого расстояния ватный клубок артиллерийского выстрела. Устанавливать орудия на гребне Сапун-горы для обстрела Севастополя не имело никакого смысла, потому что расстояние до ближайшей точки русских позиций почти втрое превышает предельную дальнобойность самых лучших орудий. Что за черт?

Впрочем, дальше произошло то, что и должно было произойти. Пятнадцать секунд бешено вращающийся в полете термобарический снаряд улучшенной аэродинамики мчался по пологой баллистической траектории – и наконец столкнулся с землей в сотне шагов позади расположения левофланговой британской батареи на третьей осадной параллели. На данный момент эта батарея была самой ближней к русским позициям и, следовательно, самой опасной. Дальнейшие картинки сменяли друг друга стремительно, как в калейдоскопе: ярчайшая вспышка, как от полупуда магния[4] разом – на ее месте тут же возникла полусфера желто-оранжевого пламени с куполом ударной волны (видимым невооруженным глазом) и разлетающимися во все стороны добела раскаленными искрами. Прошло еще несколько мгновений – и пламя обратилось в неровный косматый клуб грязно-белого дыма, который лениво поплыл по ветру. Неведомое орудие оказалось в два раза дальнобойнее лучших пушек русской армии. Нахимов, зажмурившись от неожиданной яркости взрыва, успел лишь подумать, что это совсем не похоже на взрыв обычной пороховой бомбы (тут будто рвануло сто бомб разом), и тут до четвертого бастиона докатился короткий злой гром, на мгновение заглушивший всю прочую канонаду.

Но то, что произошло всего минуту спустя, ввело в ступор обе стороны. Обращенный к Севастополю склон Сапун-горы опоясался яркими взблесками и клубами порохового дыма от десятков выстрелов. А еще через пятнадцать секунд лавина чудовищных снарядов с неистовой яростью обрушилась на батареи и траншеи осаждающей Севастополь армии, а слитный грохот взрывов совершенно заглушил гремевшую доселе артиллерийскую канонаду. Не прошло и нескольких минут такого избиения, как огонь англо-французских батарей совершенно прекратился, потому что уцелевшие артиллеристы, бросив свои пушки, попрятались по траншеям. Прекратили огонь и русские орудия, а матросы и солдаты, выглядывая из-за бруствера, с удивлением и оторопью наблюдали буйство ярких вспышек и огненных полусфер, разлетающиеся туда-сюда искры и перехлестывающие друг друга ударные волны.

Это буйство неистовой ярости продолжалось четверть часа или около того. Приведя противника к молчанию, неведомые союзники русских еще некоторое время попинали неподвижную англо-французскую тушку и тоже задробили стрельбу. Все, что осталось от только что бушевавшей тут неистовой ярости, это сносимые ветром клубы порохового дыма над гребнем Сапун-горы и грязно-белая пелена на том месте, откуда на Севастополь совсем недавно сотнями летели ядра и бомбы. И наступила тишина, прерываемая лишь стонами раненых и словами молитвы, которой батюшка провожал на тот свет павших в бою русских воинов. Французы и англичане молчали, потому что судорожно пытались сглотнуть и понять, что это вообще было, а русские в затянувшей поле боя грязно-белесой завесе просто не видели, во что стрелять, а потому экономили дефицитные порох и ядра. Каждый снаряд и каждый пороховой заряд приходится везти сюда чуть ли не из самого Петербурга, а потому у севастопольских артиллеристов каждый выстрел должен идти в цель, как учил их еще первый герой севастопольской обороны адмирал Корнилов.

Опустив подзорную трубу, Нахимов потрясенно пробормотал короткую молитву. Стрельба на запредельные дистанции совсем не была ошибкой. Неведомые артиллеристы, окопавшиеся на Сапун-горе, сознательно наводили свои орудия именно на позиции интервентов. Какой точно урон этим обстрелом был нанесен осаждающим, командующий севастопольской обороной не ведал. Но он предполагал, что ущерб, что понесли европейцы в виде испачканных известной субстанцией штанов, оказался значительно большим, чем повреждения, которые получили укрепления и артиллерийские орудия. Слишком недолго бушевала яростная бомбардировка. Адмирал Нахимов видел, что господ коалиционеров только пугнули, заставить прекратить бомбардировку. Если бы обстрел такой плотности и мощности продолжался хотя бы один день до заката, от осаждающей армии остались бы только рожки да ножки.

И еще. Флаг, который развевался над Сапун-горой был, красным, а стало быть, турецким… И мысли в голову по этому поводу лезли совершенно дурацкие. В первую очередь – откуда бы у диких турок могли взяться сверхдальнобойные орудия, кидающие снаряды почти на тридцать кабельтовых, и к ним вдобавок сверхмощные снаряды? Да и вообще, с чего бы туркам стрелять по англичанам с французами? Ведь воюют они на одной стороне.

Впрочем, было понятно, что на ближайшее время англичане с французами оставят Севастополь в покое, занявшись более насущными делами. Союзное командование, заимев непонятного, сильного и беспощадного врага у себя в тылу на господствующей высоте, попытается сначала решить именно эту проблему, и лишь потом вернется к осаде.

Не прошло и нескольких минут, как эта мысль нашла материальное подтверждение. Не в смысле действий англо-французского командования, а в смысле того, что окопавшиеся на Сапун-горе неведомые артиллеристы на этот раз неспешно и методично открыли огонь по палаточным городкам англо-французских воинских частей, разбитых позади позиций за пределами досягаемости русских орудий. Вот тут Нахимов убедился, что эти снаряды имеют просто восхитительное зажигательное действие – просмоленная парусина палаток под воздействием разрывов вспыхивает как бумага. Адмирал еще подумал, а нельзя ли приспособить эти снаряды для поражения вражеских кораблей, – как в британском лагере раздался ужасающий грохот, а в воздух поднялось грибовидное облако пламени, быстро превращающееся в плотный клуб белого дыма. Очевидно, один из снарядов ударил в пороховой погреб, лишив британцев значительной доли огневых припасов. Также попал под раздачу и был разбит единственный паровоз, который англичане приволокли с собой из дому для того, чтобы он возил им по импровизированной железной дороге припасы от пристани в Балаклаве до главного лагеря. Подбить его для неведомых артиллеристов было делом нескольких выстрелов, после чего последовало прямое попадание, оставившее от бедолаги только искореженный остов. Доставалось от обстрела и британской тыловой базе и якорной стоянке в Балаклаве. Куда там точно падали снаряды, Нахимов не видел (обзор перекрывали отроги той же Сапун-горы), но густые клубы черного дыма, вздымающиеся в небеса в той стороне, с четвертого бастиона заметны были хорошо. Великобританцев неведомые пока союзники русских били по самому дорогому – прямо по фаберже, то есть по кораблям.

09 апреля (28 марта) 1855 год Р.Х., день первый, 10:45. Окрестности Севастополя, базовый лагерь британской армии.

Главнокомандующий британским экспедиционным корпусом фельдмаршал Фицрой Джеймс Генри Сомерсет, 1-й барон Реглан.

Лорд Реглан был в шоке. Чудом уцелев во время бомбардировки, он теперь не знал, что ему следует предпринять. В данный момент он с ужасом наблюдал за тем, как британские хирурги, накинув поверх обычной одежды кожаные фартуки как у мясников, сортируют доставляемых санитарами солдат Ее Величества, отделяя живых от мертвых. И ведь подумать только – на многих покойниках ни царапинки, только потеки крови из носа и ушей. По свидетельству санитаров, их так и нашли – сидящими на дне траншеи в обнимку со своими ружьями. Они просто умерли и даже главный хирург британской армии не может сказать, в чем причина их смерти. А вот рядом на расстеленных шинелях лежат другие тела, изломанные и исковерканные, очевидно побывавшие в самом эпицентре кошмара. На них доктора даже не смотрят, потому что лечить эту груду мяса и костей не взялся бы даже сам Господь Бог.

Но британские хирурги не равнодушны к людским страданиям и готовы сражаться со смертью за каждого солдата или офицера Ее Величества, даже несмотря на то, что ужасная антисанитария в английских госпиталях убьет большую часть их пациентов. Что там говорить об условиях на полевом перевязочном пункте, если в Балаклавском госпитале за зимние месяцы британское командование даже не удосужились отремонтировать окна и двери. И вообще в эту эпоху количество солдат, умерших от ран, превышает число убитых наповал, а количество погибших от кишечных инфекций, больше и тех и других вместе взятых. Кишечная палочка косит армии похлеще пуль и ядер, а врачи рассуждают о дурном воздухе и миазмах.

Общее число убитых и раненых пока не подсчитали, но потери наверняка будут как после проигранного сражения. И что хуже всего – неизвестный враг, засевший со своими пушками на вершине Сапун-Горы, артиллерийским огнем сумел полностью разгромить британский лагерь, взорвать запасы пороха, разбить железную дорогу и уничтожить на ней единственный паровоз. У французов от этого обстрела тоже имелись потери, но основной удар пришелся все же по англичанам. Самое главное, что выпущенные с Сапун-горы бомбы огромной разрушительной силы не долетали до Камышовой бухты, где обосновался французский флот, а вот английская якорная стоянка в Балаклаве пострадала изрядно. А ведь она казалась такой безопасной, укрытой от штормов и всяческих напастей… никто ведь не мог предвидеть заранее, что враг сможет тайно втащить на вершину горы множество пушек и нанести по господам коалиционерам внезапный и уничтожающий артиллерийский удар. Самое ужасное заключалось в том, что обстрелу и полному уничтожению подверглись как раз сильнейшие корабли флота Владычицы морей.

В яростном ревущем пламени там, за холмами, в настоящий момент погибают лучшие линкоры Ее Величества: стодвадцатипушечные «Британия», «Трафальгар» и «Королева»; девяностопушечные «Родней» и «Лондон», а также семидесятивосьмипушечный «Беллерофон». Артиллерийский обстрел застал британских моряков врасплох. По свидетельству очевидцев, чудовищные снаряды глубоко вонзались в толстые дубовые борта (у парусных линкоров до метра толщиной) и тут же разрывались с ужасной силой, создавая такие проломы, что в них с легкостью мог бы пройти человек. К тому же адский жар от этих взрывов моментально воспламенял расколотое дерево, создавая очаги пожаров, с которыми бороться оказалось почти невозможно. А уж если снаряд пробивал ослабленный борт или попадал прямо в пушечный порт, взрывался внутри – то тогда ревущее яростное пламя охватывало сразу помещения трюма, превращая их в огненную пещь. В этом неистовом огне вместе с сотнями других храбрых британских моряков одним из первых погиб и командующий флотом в Средиземном море вице-адмирал Эдмунд Лайонс.

Скрипнув зубами в приступе бессильной ярости, лорд Реглан посмотрел на вздымающиеся к небесам клубы угольно-черного дыма. Он находился к вершине Сапун-горы примерно в три раза ближе, чем адмирал Нахимов (около трех километров) и точно знал, что, несмотря на красный цвет знамени, там окопались кто угодно, но только не турки. Турки (настоящие) еще с ночи разбежались по окрестностям, и их ловят храбрые марокканские спаги императора Наполеона Третьего (как самые опытные в этом деле). Пойманные пытаются лепетать в свое оправдание что-то о шайтане, слугах иблиса и прочей нечистой силе – по их словам, именно она одолела поклонников Магомета прошлой ночью. Морщась от отвращения, главнокомандующий британской армией приказал повесить дезертиров и то же самое проделать с теми из них, которые еще будут пойманы. Когда есть возможность пограбить, турки всегда первые, честные британские солдаты за ними не угонятся; а если требуется воевать, то они убегают с поля боя быстрее своего визга, как и случилось в битве под Балаклавой.

Лорд Реглан посмотрел на стоящего рядом генерала Кэмпбелла, временного командира четвертой пехотной дивизии.

– Сэр Джон, – просто сказал он, – я хочу, чтобы ваша дивизия поднялась на эту гору и вышвырнула оттуда тех хулиганов, которые причинили вам столько неприятностей. Их там не должно быть особенно много, так что, думаю, вы управитесь с этим делом за пару часов. Если вы выполните поставленную задачу, то станете постоянным командиром дивизии. Ступайте, я жду от вас только победы!

– Постойте, месье Реглан, – окликнул британского командующего подошедший со стороны французского лагеря, генерал Боске, командующий стоящим по соседству правым флангом[5] французской армии, – дивизия зуавов и конные африканские егеря д`Алонвиля поддержат атаку британских храбрецов, или мы уже не союзники?

Полгода назад, во время Балаклавской операции русской армии, именно Боске со своим обсервационным корпусом вытянул англичан из весьма неприятной ситуации. Если бы не те самые конные егеря д`Алонвиля, Легкая Бригада британской кавалерии, состоявшая из цвета знати, вся без остатка легла бы на том кровавом поле, куда ее загнал как раз лорд Реглан.

– Хорошо, мой дорогой друг, – кивнул британский главнокомандующий, – пусть ваши зуавы и конные стрелки подкрепят атаку британской пехоты. Хотя не думаю, что дело будет трудным: гора выглядит совершенно пустынной, так что думаю, что устроившие этот обстрел русские давно убрались туда, откуда они явились. Теперь меня интересует только то, какой бакшиш (взятка) был заплачен туркам, чтобы те пропустили русских на вершину Сапун-горы…

– Месье Реглан, – с иронией ответил генерал Боске, – тот, кто воевал в Алжире, знает, что если противника не видно, это не всегда означает, что его нет. Пожалуй, я сам, лично, со шпагой в руке возглавлю атаку наших храбрых зуавов…

Дальнейшие события подтвердили правоту генерала Боске. Первыми на неприятность нарвались конные егеря д`Алонвиля и сопровождавшие их в разведке кавалеристы из 4-го легкого драгунского полка британской армии. Этот полк был как раз в числе британских кавалерийских частей, которые были спасены действиями конных африканских егерей во время Балаклавского сражения (поэтому он установил со своими спасителями особые отношения вроде боевого братства). Джентльмены не могли оставаться в лагере в то время, как их спасители рискуют жизнями, и потому добровольно вызвались сопровождать их в походе к вершине Сапун-горы.

Когда зуавы и солдаты Джона Кемпбелла построились в штурмовые колонны[6] и уже были готовы двинуться вперед, кавалеристы пришпорили коней и рассыпным строем поскакали вверх по пологому склону на разведку. Если их обстреляют, они отскочат и разойдутся в стороны, нащупывая фланги вражеской позиции, а если все пройдет без стрельбы, то доскачут до вершины и сорвут вражеский флаг. И все. За скачкой храбрецов, на рысях поднимавшихся в гору, внимательно следили тысячи глаз.

Но все вышло совсем не так, как рассчитывал лорд Реглан. Когда до гребня горы осталось две сотни двойных шагов, навстречу скачущим во весь опор кавалеристам ударили выстрелы, много выстрелов. Однако никакого противника перед собой всадники так и не увидели. (И вправду, попробуй-ка разгляди со спины скачущего коня диких амазонок в камуфляже и с раскрашенными тактическими гримом лицами. И это при том, что выстрел из винтовки не образует обычного в эти времена клуба дыма. Бойцы пехотного легиона со своими репликами винтовки Бердана пока молча наблюдают за полем боя; огонь ведут только вооруженные супермосиными бойцыцы-амазонки особых стрелковых рот, а для них стрельба – это предназначение всей жизни, а не одно из возможных занятий. Стрельба из самозарядного супермосина для таких мастериц одно удовольствие. Только целься и стреляй, целься и стреляй, да не забывай менять пустые магазины на набитые.)

Всадники полетели с коней один за другим, и в этот же момент снова ударили пушки. Пролетев над головами гибнущих от прицельного огня кавалеристов, снаряды описали очень пологую дугу и с небольшим недолетом лопнули ватными пороховыми облачками перед строем британской и французской пехоты, по которой стегнули свинцовые снопы шрапнелей. А за этим – еще и еще. Тем временем ни один британский или французский кавалерист не доскакал до невидимых окопов, и никто из них не смог укрыться за пехотный строй. Все полегли, застреленные амазонками в грудь или в спину при попытке к бегству с этой страшной высоты. И только ржущие от возмущения кони кругами носились по склону, потеряв своих хозяев. Их-то амазонки жалели и старались не задевать. Конь – существо благородное, не то что некоторые двуногие, которые набрались наглости восседать у него на спине.

Пехота вместе с двумя своими предводителями под шквалом шрапнелей шаг за шагом продолжала подниматься на свою Голгофу. Редели ряды, падали раненые и убитые, а Джон Кемпбелл и генерал Боске продолжали двигаться вперед. Вот-вот уцелевшие в этой атаке одним рывком покроют дистанцию до таких заметных и зловредных окопов, после чего переколют назойливых стрелков своими штыками. Но не тут-то было. Навстречу небольшим уже горсткам зуавов и британских пехотинцев в контратаку поднялась волна бойцов самого фантастического вида. Обряженные в буро-зеленые мундиры, многие из бойцов помимо берданок были вооружены любимыми двуручными мечами в человеческий рост. Когда речь идет о рукопашной схватке, да на приволье – винтовка идет за спину, а меч используется для дела. Английские и французские солдаты не ожидали, что их будут рубить двуручными мечами и смутились при виде поднявшихся из окопов рослых фигур, с клинками наизготовку длиной почти в человеческий рост. Впрочем, колебания им не помогли. Почти в упор прозвучал залп из берданок, а несколько мгновений спустя атакующие и контратакующие столкнулись. Раздался лязг и хруст, а также звуки, больше свойственные мясной лавке, когда там пластают топором целиковые бычьи или свиные туши. Впрочем, в самый короткий срок все было кончено. Большая часть атакующих погибла, нескольких человек легионеры взяли в плен, в том числе и обоих генералов, а остальные, прихрамывая и подвывая от ужаса, бросились наутек. Но никому из них не довелось вернуться в свой лагерь и рассказать приятелям, каково это: оказаться в гостях у злой русской сказки. Всех их застрелили снайперши-амазонки, никто не смог убежать настолько далеко, чтобы в него нельзя было попасть из супермосина.

Глядя на то, как легко и просто обороняющиеся разделались с британскими солдатами и зуавами, лорд Реглан осатанел и бросил в мясорубку лучшее, что у него было – гвардейскую дивизию и шотландскую дивизию хайлендеров. Сэр Колин Камбелл, предводитель шотландских горцев и командир гвардейской дивизии Георг Вильям Фредерик Чарльз, герцог Кембриджский, граф Типперари, барон Куллоден под мерный рокот барабанов и заунывное завывание волынок построив своих людей в несколько линий, следующих одна за другой, повели их вверх по склону – на верную смерть. Оба генерала являлись незаурядными военачальниками и понимали, что штурмовая колонна – это явное приглашение противнику обстрелять атакующих шрапнельными гранатами или даже ядрами. Чем реже строй, тем меньше будут потери от артиллерии. Если задание невозможно выполнить, то к этому хотя бы надо стремиться, а погибать следует – маршируя к цели, а не наоборот.

Вслед за гвардией и горцами в гору приготовились тянуть пушки (что было уже откровенной глупостью). Во-первых – тащить пушки вверх по травянистому склону без дороги было сущей каторгой. Во-вторых – никто и не собирался подпускать британскую артиллерию на дистанцию действительного огня, поэтому, едва на батареях началась нездоровая суета, то они оказались разгромлены коротким, но чрезвычайно энергичным артиллерийским налетом. При этом погибло множество артиллеристов, а лорд Реглан полностью отказался от идеи покончить с засевшим на Сапун-горе врагом при помощи артиллерии.

Пока английские полки маршировали навстречу своей судьбе, командующий французской армией генерал Канробер, наблюдая за маневрами англичан, только мысленно крутил пальцем у виска. Лорд Реглан, будто ополоумев от неожиданных неудач, поставил на кон лучшие части своей армии. Атака сильного противника неизвестной численности, с артиллерией и егерями, успевшего хорошо укрепиться на господствующей высоте выглядела предприятием более чем безнадежным. Число жертв пресловутой Атаки Легкой Бригады (уже ставшей синонимом глупости и головотяпства британского командования), сегодня может быть многократно превышено. Да что там «может быть». Потери того осеннего дня уже перекрыты многократно. Прямо со своего командного пункта генерал наблюдал склон, усыпанный телами в красных мундирах английских пехотинцев и красно-синих мундирах зуавов. Такое впечатление, что на склоне этого холма наступил месяц май и в степи зацвели маки и прочие весенние цветы.

«Нет, – решил Канробер, – на этот раз французы не пойдут вслед за своими союзниками». Первоначально эта война в Париже планировалась как легкая прогулка, своего рода карательная экспедиция против обнаглевших дикарей, но упорное сопротивление русских, не желающих дарить врагу победы без боя, заставили заколебаться не только генералов, но и самого императора. Теперь Наполеон требует маленькой ритуальной победы, после которой он с чистой совестью мог бы заключить мир. И кто же виноват, что маленькой ритуальной победой этот человек называет захват Севастополя. А этот город русские не могут позволить себе отдать без самого ожесточенного сражения. Необходимо срочно написать Наполеону письмо, в котором изложить сегодняшнюю диспозицию. И до получения ответа с внятными инструкциями следует избегать неблагоразумных ответных действий.

Тем временем горцы и гвардия на тысячу шагов подошли к месту предыдущей схватки – и тут из вражеских траншей снова защелкали выстрелы. Лорду Реглану опять захотелось протереть глаза. Не было видно никаких клубов белого порохового дыма, как бывает при стрельбе из обычных ружей – только яркие вспышки… и больше ничего. Огонь был направлен исключительно против офицеров. Дети самых богатых, самых знатных, самых влиятельных семей империи (ведь только такие могли купить недешевый офицерский патент в гвардейских полках) навзничь падали на окровавленную траву. Вот первая шеренга одетых в красные мундиры британцев остановилась и дала дружный залп, на мгновение затянувший склон холма белесым пороховым дымом, после чего солдаты принялись перезаряжать свои штуцера.

И тут же из траншей последовал ответный залп – такой же плотный и злой, как у англичан, а за ним еще и еще. Тут уже ни о какой избирательности не могло быть и речи; на склон холма рухнули убитые и раненые, и ряды красномундирных солдат тут же смешались. Мгновенное облегчение лорда Реглана от того, что у противника массовое оружие такое же, как у англичан, сменилось недоумением от непонятной скорострельности неизвестных ружей. Скрывающиеся в траншеях незнакомцы успевали сделать три залпа в то время, как англичане давали только один. Встряхнувшись будто собаки, британские гвардейцы, взяли свои штуцера наизготовку для штыкового боя и быстрым шагом пошли вперед. Стоять на месте и перестреливаться с противником, имеющим тройное преимущество в скорострельности, было бы чистым самоубийством. В дальнейшем залпы из траншей следовали с убийственной частотой, голоногие хайнлендеры в килтах и гвардейцы в штанах выбывали из строя один за другим, а траншея, в которой засел неведомый противник, приближалась невыносимо медленно.

И вот, наконец, шотландцы и гвардия перешагнули через оставшиеся после предыдущей атаки последние трупы британских и французских солдат. Отсюда бруствер траншеи, как и торчащие над ним лица, раскрашенные, будто у леших, черно-зеленой краской, уже видны совершенно отчетливо; но вдруг прямо под ноги солдатам Ее Величества полетели какие-то яйцевидные предметы, много предметов. А потом разом громыхнуло так, что первые ряды британцев оказались полностью сметены, после чего из траншеи с нечленораздельным матерным ревом, мало напоминающим классическое «ура», густо полезли плечистые фигуры в буро-зеленых мундирах, вооруженные кто двуручным мечом, кто алебардой, а кто и берданкой с примкнутым штыком. И начался тот самый ожесточенный рукопашный бой на полное истребление противника, какой бывает только тогда, когда «верные» дерутся с «неверными».

Но британцев было много, целых две дивизии, выстроенных в несколько линий. Истребив первую и вторую линии британского построения, артанские легионеры в упор столкнулись с третьей и четвертой линией. У этих солдат, еще ни разу не стрелявших по врагу, штуцера были заряжены, в результате чего в упорной кровавой схватке с выстрелами в упор потери стали нести обе стороны. Впрочем, чтобы одолеть первый артанский легион, этого было недостаточно. Прошло не более четверти часа, ожесточенного рукопашного боя, и на ногах не осталось ни одного солдата в красных мундирах. И наступила тишина… А потом пришло время санитаров. При этом наблюдавшие снизу британские и французские генералы и офицеры видели, что на носилках с места схватки уносят не только раненых в мундирах буро-зеленого цвета, но и британцев, и даже, кажется, парочку зуавов, каким-то образом выживших с момента первой схватки.

И там, внизу, разгорелся нешуточный спор. Лорд Реглан, надрываясь, требовал, чтобы снова и снова повторять атаки на Сапун-гору и продолжать их столько раз, сколько потребуется для очищения этой горы от присутствия неприятеля. Казалось, весь остаток жизненных сил в этом человеке сосредоточился на мести за свой конфуз. Он кричал, настаивал, требовал, убеждал – но все без толку. Генерал Канробер непоколебимо стоял на своем: мол, без инструкций из Парижа от своего императора он не пожертвует ни одним солдатом, ограничившись мероприятиями самообороны. Все, финита ля комедия.

К тому же куда-то запропастился находившийся при главной квартире турецкий главнокомандующий Омер-паша. Его искали и никак не могли найти – и это наводило на крайне неприятные соображения. Лорд Реглан с полной серьезностью начинал подозревать, что хитрый турок взял русские деньги и приказал своим солдатам открыть дорогу на вершину Сапун-горы. Впрочем, никаких доказательств, свидетельств и прочих юридических штучек у британского главнокомандующего не было. Были некоторые косвенные факты и догадки – а потому все это «вполне вероятно (highly likely), господа». Кстати, генерал Канробер не разделял этой убежденности и говорил, что прежде чем обвинять союзников в предательстве (даже таких бросовых как турки), стоит сначала заполучить хотя бы парочку неопровержимых фактов, доказывающих их измену.

Пятьсот восемьдесят пятый день в мире Содома. Полдень. Заброшенный город в Высоком Лесу, подвалы Башни Терпения.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский.

Командующего турецкой армией в Крыму Омера-пашу (в прошлом православного, серба и австрийского подданного Михаила Калласа) мои головорезы из разведбата, как это обычно бывает в таких случаях, еще до утреннего намаза умыкнули вместе с молоденькой русской наложницей прямо из собственного шатра. При этом охрана, оберегающая сон и покой этого предателя собственного народа, не повела даже ухом – что и неудивительно, поскольку захватом командовала Артемида, а уж полог тишины ставить она умеет. Она же у нас настоящая богиня, в конце концов. С недавних пор она воспылала солидарностью к разным страдающим особам своего пола и взяла себе в обычай мстить их обидчикам. Вот и Омер-паша, не самым ласковым образом обращавшийся со своими наложницами, вызвал у нее профессиональный интерес.

Поскольку бывший командующий турецкими войсками в Крыму сам по себе мне неинтересен, то после доставки этого персонажа в мир Содома Артемида получила в его отношении полный карт-бланш. Гнида и паскуда, предатель веры, изменник собственного народа, кровавый палач, с невероятной жестокостью подавивший несколько восстаний в разных концах Османской империи – мне было нужно, чтобы этот персонаж исчез внезапно и бесследно, оставив на своем имени пятно подозрения в сговоре с русским командованием и побеге с желанием начать новую жизнь. Наверняка французские и британские генералы уже вычисляют, какого размера могла быть взятка за пропуск турками русской армии на вершину Сапун-горы.

К тому же нам уже известно, что охрана, обнаружив пропажу своего подопечного, уже успела броситься в бега – и теперь союзное командование разыскивает не только самого генерала, но и его нукеров. Эти несчастные прекрасно понимают, что следствие по делу о пропаже Омера-паши начнется с пытки их, любимых, и пыткой же, по причине смерти подследственных, оно и закончится… Пусть пока побегают, тем более что когда их, в конце концов, поймают и начнут допрашивать, то не поверят ни одному сказанному этими людьми слову. Но это только их проблемы, которые волнуют меня чуть меньше, чем никак. Ну нет у меня, право слово, никакого сочувствия к людям, сделавшим убийство, насилие и грабеж целью своей жизни. Пусть полной мерой получают все что заслужили.

Тем временем в мире Крымской войны все идет нормально: контрбомбардировка прошла успешно, вражеские батареи приведены к молчанию, разгромлен британский базовый лагерь, флот Ее Величества понес большие потери в кораблях и экипажах, а ответные атаки англичан и французов на Сапун-гору отбиты с большим уроном для неприятеля. Это же надо было додуматься – два километра вести штурмовые колонны под непрерывным шрапнельным обстрелом. В результате господа коалиционеры затихли как мыши под веником. Я почти уверен, что все действующие лица этой драмы уже отписали депеши в свои столицы. Лорд Реглан – в Лондон, королеве Виктории и премьеру Палмерстону, Канробер – Наполеону Третьему. И пока не придут ответы с высочайшими инструкциями, командующие союзными армиями будут сидеть на попе ровно, а мы в случае проявления ненужной активности будем устраивать им очередное принуждение к миру. Омар-паша, если бы мы его своевременно не взяли за шкирку, тоже бы сейчас сидел и писал письма султану, визирю и кому еще там положено… Но чего не дано, того не дано; придется этим господам остаться неосведомленными.

Но больше всего эпистол должны были послать из Севастополя: начальник обороны Севастополя адмирал Нахимов – свое, командующий войсками в Крыму генерал Горчаков – свое, начальник Севастопольского гарнизона генерал от кавалерии барон Дмитрий Ерофеевич Остен-Сакен – свое, начальник штаба Севастопольского гарнизона полковник и флигель-адъютант князь Виктор Илларионович Васильчиков – свое. С последним было бы неплохо наладить связь: есть данные, что это «наш человек». В преддверии нашего прихода в мир Крымской войны я поручил любезной Ольге Васильевне перечитать всю литературу по этому периоду, имеющуюся в их полковой библиотеке. И выяснился прелюбопытный факт. О князе Васильчикове очень хорошо (можно сказать, в превосходной степени) отзывался адмирал Нахимов[7]. А Нахимов – это авторитет. В то же время о бароне Остен-Сакене отзывы пренебрежительные, как о балаболе и бездельнике. Впрочем, те, кто эти отзывы оставил, не вызывают у меня такого уважения, как Нахимов. Быть может, это злоязыкие остряки, а может, интриганы и завистники. Генерал Горчаков для меня тоже не авторитет. Да и как может быть авторитетом военачальник, который в ходе этой войны проиграл все свои сражения?

Кстати, французский генерал Боске, который лично повел зуавов в ту безумную атаку, в отличие от Омер-паши, мне чем-то симпатичен, поэтому его, раненого, подобрали на поле боя и засунули в ванну с магической водой. Мало ли в каком случае мне может пригодиться харизматичный и обожаемый в войсках французский генерал.

Немного подумав, я решил все-таки глянуть на Омер-пашу, прежде чем Артемида настрогает его тонкими ломтиками на бефстроганов. Подвалы Башни Терпения – не самое приятное место в нашем Тридевятом царстве. Там вместе с подручными обитает глава нашей контрразведки и уголовной полиции ужасный криминальдиректор герр Курт Шмидт. Там расположены камеры для подследственных и особо неуважаемых военнопленных, а также специально оборудованные комнаты для допросов первой, второй и третьей степени. Одну из таких комнат, в просторечии именуемую пыточным застенком, и арендовала для своих мстительных забав наша дорогая Артемида. Характер у нее в последнее время улучшился, а понятия о добре и зле деформировались в правильную сторону. Однако этих изменений совершенно недостаточно для того, чтобы смерть Омер-паши могла считаться легкой.

И ведь точно. Когда я зашел в «снятую» Артемидой пыточную камеру, необходимая мизансцена и действующие лица были в наличии, но к процессу замучивания насмерть еще не приступали. В небольшом очаге пылал жаркий огонь, на котором докрасна калились палаческие инструменты, необходимые для прижигания и вырывания. Сам Омер-паша – голый, как приготовленная для свежевания свинья, уже висел на дыбе, установленной у противоположной от очага стены. На его покрасневшем, перекошенном от ужаса лице был написан стандартный для таких ситуаций вопрос: «А меня-то за шо?». Помимо Омера-паши, в пыточной находились еще несколько персонажей, известных и не очень. Вон – полуголая мускулистая рабочая лилитка, склонившаяся над свежей порцией дров для очага, вон – Артемида, обряженная в обтягивающий костюмчик черной кожи в стиле садо-мазо, рядом с ней – мисс Зул в аналогичном наряде, только красного цвета, а вон – наша Кобра, которая, присев на краешек стола, меланхолически подравнивает ногти кинжалом просто устрашающих размеров. Вот как раз Кобру я здесь увидеть и не ожидал. Обычно она чужда таких забав, и если кого-то убивает, то делает это прямо на поле боя – как говорится, не отходя от кассы, быстро и гуманно. Чистое мучительство – не в ее стиле.

– Приветствую вас, дамы, – сказал я, закрывая за собой дверь, – вот, пришел посмотреть на вашего пациента, пока он еще в дееспособном состоянии, и удивился, застав здесь Кобру. Неужели наша гроза драконов и заносчивых царских дочерей пристрастилась к инфернальным садистским забавам?

– Ничуть, мой обожаемый командир, – с ироничной усмешкой ответила Кобра, – я здесь по очень важному делу, порученному мне вашей, то есть нашей, Птицей, которая в миру зовется Анной Сергеевной Струмилиной. Так, кажется, выражаются в этом времени? Вот, видите, в уголке сидит скромная девица? Это последняя наложница этого бабуина – так сказать, жертва физического и морального насилия с его стороны. После освобождения выяснилось, что она, как улитка, замкнулась в своей раковине и никак не желает из нее выходить. Птица своими методами пробовала ее растормошить и тоже отступилась. Говорит, что ее душа в испуге заперлась изнутри и никому не открывает. Вот мы с девочками и решили выбить клин клином и показать несчастной, что ее обидчик жестоко наказан.

Я посмотрел туда, куда показала Кобра – и в темном углу, за столом, где обычно сидит писец, записывающий речи пытуемого, увидел умеренно пухлую девушку, скорее даже девочку, лет, наверное, пятнадцати или четырнадцати от роду. Явно не крестьянка и не горожанка: ручки белые, чистые, не знавшие тяжелого домашнего труда, не облегченного кухонными комбайнами и стиральными машинами. Чистая девочка из дворянской или купеческой семьи, где родители, наверное, на ребенка даже голоса не повышали, вдруг попадает в такую жизненную ситуацию, когда ее мир оказался грубо растоптан, а сама она очутилась во власти жестокого похотливого зверя, который видел в ней не человека, а лишь сосуд для излияния своей спермы. Ну что же – как аукнется, так и откликнется. Если с начала у меня еще были сомнения, не прекратить ли это мероприятие самым простым и надежным способом, попросту пристрелив Омер-пашу прямо тут в камере, то теперь я жалею, что мучения таких мерзавцев нельзя сделать вечными…

– Ну что же, скунс, – сказал я, повернувшись к пленнику, – поздравляю – ты выиграл приз. Я человек добрый, и за все твои злые дела: отступничество от веры отцов, предательство собственного народа, жестокие убийства невинных, которые совершались по твоему приказу, а также за насилия над женщинами и девушками – я всего лишь посадил бы тебя на кол. На большее моей фантазии не хватает, я все-таки воин, а не палач вроде тебя. При этом жизнь твоя была бы короткой, а мучения умеренными. Но теперь ты попал в руки настоящих специалистов, точнее, специалисток, ибо женщины – это самые жестокие существа на свете. Если ты их обидел, то можешь быть уверен, что месть их будет ужасна и что даже в могиле они не оставят тебя в покое. Присутствующие тут дамы сумеют сделать так, что жить ты будешь долго, при этом испытывая самые перворазрядные муки. Это тебе воздаяние и наказание за всю твою жизнь, за то, что сменил веру на карьеру, за то, что ради себя, любимого, ради денег, карьеры и положения в бандитском турецком обществе ты был готов воровать, грабить, убивать и насиловать, невзирая ни на число твоих жертв, ни на их беззащитность. И теперь по подвигу тебе и награда, по мощам и елей.

Омер-паша поднял голову и посмотрел на меня мутным взглядом.

– Кто ты такой, урус, – на вполне понятном русском языке сказал он, – что говоришь мне эти слова? Разве ты судья-кази, зачитывающий приговор, а я уже осужденный преступник?

– Одни зовут меня Бичом Божьим и правой рукой архангела Михаила, – сказал я, – другие – Богом священной оборонительной войны, третьи – обожаемым командиром, четвертые – Великим Артанским князем, государем и благодетелем; а все вместе – это тот человек, который идет через миры, устанавливает справедливость, побеждает зло, творит суд и расправу, ибо так повелел мне Господь.

– Плевал я на твоего Господа Христа, урус, – заявил мне Омер-паша и плюнул в мою сторону, – у меня теперь другая вера, и мой господин – это Аллах.

Но плевок Омер-паши не задался. Заклинание Защитного Ветра отбросило харчок обратно, и тот повис у злодея на кончике носа.

– Слабоумный бабуин, – сказал я, – сменив веру ради карьеры, ты лишь показал, что не веришь ни во что, кроме власти силы и денег, и господином твоим по сути является ни кто иной, как Шайтан. С таким господином ты и плюнуть в меня не сможешь, ибо каждый плевок вернется к тебе. У Бога множество разных имен, и сменив одно из них на другое, ты будешь не в силах отвертеться и от посмертного возмездия… Мисс Зул, я вас прошу, – сказал я, повернувшись в сторону означенной особы, – чтобы этот стервец наконец-то почувствовал пытки каждой клеточкой тела. И хоть нам, людям, не придумать такого наказания, чтобы оно было адекватно преступлениям, которые совершил этот человек, но все равно к совершенству необходимо стремиться. Думаю, для начала стоит прижечь раскаленным железом вон тот сморщенный стручок, который бесполезно болтается у этого бабуина внизу живота. Все равно он ему больше не понадобится, а жертве его преступлений, наверное, будет приятно видеть, как уничтожается причинившее ей боль орудие. Так сказать, око за око и зуб за зуб. Но только не перестарайтесь сгоряча, процесс должен быть рассчитан на длительное время…

– Обожаемый командир, – с иронией ответила мисс Зул, – не учили бы вы деммскую аристократку из высших классов тому, как правильно мучать пленников. Не хочу никого обидеть, но в этом деле вы, люди, не более чем дилетанты. Но ничего, я покажу вам, что такое настоящее Высокое Искусство…

И в этот момент внутри моей головы блямкнуло, примерно как от пришедшей на сотовый телефон СМС-ки – и перед внутренним взором появился текст сообщения. Оказалось, что, пока мы тут воевали и разбирались с прочими делами, неугомонная своевольница Лилия улизнула из-под нашего коллективного надзора и инкогнито немного погуляла по Севастополю в своей любимой манере любопытной девочки. Наверняка там, в мире 1855 года, теперь все слегка стоит вверх дном. Лилия у нас такая. И теперь требуется бежать и разбираться с последствиями.

– Так, дамы, – сказал я, прерывая мисс Зул, – только что пришло сообщение, что у меня появились дополнительные крайне неотложные дела… Так что я, пожалуй, пойду. Желаю приятного времяпрепровождения. А ты, скунс, прощай, с тобой мы больше не увидимся, черти в аду тебя уже заждались.

Уже находясь в дверях, я услышал за спиной длинный протяжный нечеловеческий вой, но не обернулся. Это была не пытка, а только ее предчувствие. Несомненно, тот, кто еще совсем недавно назывался Омер-пашой, понял мои слова и, когда Артемида или мисс Зул потянулись за соответствующим инструментом, кончик которого уже рдел от жара углей, он принялся вопить – пока еще не от самой боли, а только от ее ожидания. Ну что ж, он сам выбрал себе такую судьбу.

09 апреля (28 марта) 1855 год Р.Х., день первый, вечер. Севастополь, гошпиталь.

Сестра милосердия Даша Севастопольская (Дарья Лавре́нтьевна Михайлова).

Детство мое и отрочество многие назвали бы безрадостными. С ранних лет я привыкла к тяжелому труду, помогая матери, которая занималась стиркой у людей, ходя из дома в дом. Помню ее вечно красные, опухшие руки, разъеденные мылом… Отец служил матросом, жалование его было маленьким, и, хоть мы с матерью постоянно трудились, денег все равно не хватало. Когда мне было тринадцать лет, мать умерла от пневмонии… Будь я мальчиком, меня с самого рождения непременно записали бы в кантонисты[8], но так как девочки государству российскому не нужны, то я стала заниматься стиркой вместо матери; благодаря хорошему от природы здоровью я могла работать много. Люди, жалея меня, старались дать мне подзаработать, поручая, помимо стирки, и разные другие мелкие дела. Так, во многом себе отказывая, стараясь откладывать часть заработанного, через какое-то время мне удалось купить корову… И сразу стало легче. Я продавала молоко, делала масло и сметану и тоже носила на продажу; все это у меня охотно покупали. Оставалось и нам с отцом…

Я всегда слыла чудачкой – наверное, из-за моей замкнутости (впрочем, робкой меня едва ли можно было назвать). Я привыкла к одиночеству и не особо нуждалась в обществе других людей. Однако это не помешало мне выработать в себе такие добродетели как терпение, трудолюбие и упорство. Гораздо более, чем потребность в общении, меня одолевала другая нужда, не до конца осознаваемая мною. Всю жизнь мне казалось, что я слышу какой-то зов – словно Господь побуждал меня к чему-то. Я смутно догадывалась, что это «что-то» связано с тем, чтобы приносить людям благо. Но до определенного момента я не видела возможностей для исполнения Божьей воли. Каким образом я могла бы помогать людям? Это, напротив, людям казалось, что я нуждаюсь в помощи. Они меня жалели за мою бедность и сиротство… Сама же я не замечала своих лишений. Напротив, я была счастлива оттого, что я здорова, не калека и не убогая. Я всегда доверяла Господу и знала, что он не даст мне пропасть. Я догадывалась, что Он назначил мне какую-то особенную долю, не такую как у других (я вообще думаю, что именно через осознание своей непохожести мы однажды приходим к пониманию своего предназначения). Так что жила я с легким сердцем, не роптала и не впадала в уныние. Коровушка-кормилица не давала нам с отцом голодать, жилье какое-никакое имелось… а что до всего остального, то я об этом и не задумывалась, полагаясь во всем на Господа.

Все изменила начавшаяся Крымская война. В ноябре 1853 году в Синопском сражении погиб мой отец, и я осталась совсем одна на этом свете… Вот тогда-то я и почувствовала всей душой, что вот он – тот момент, когда мне следует приступить к выполнению предначертанного Богом… К этому рвалась моя душа, ежечасно напоминая о том, что я нужна – там, на полях сражений, где бродит Смерть, где льется кровь и где в отчаянье взывают к Небесам раненые и умирающие…

Когда я принимала решение, то меньше всего думала о наградах или благодарности, и уж тем более о том, что скажут о моем поступке люди. Я просто следовала зову своего сердца, я знала, что решение мое угодно Господу, а также то, что в заботе о раненых я обрету истинный смысл своего существования. Помочь! Помочь тем, которые, сраженные, лежат на земле, истекая кровью… Их много, этих воинов, и чаще всего они умирают, не дождавшись помощи, испытывая ужас одиночества, не имея рядом никого, кто мог бы хотя бы подержать за руку в смертный час… В то время как многих из них можно спасти! Ведь часто бывает так, что ранение самом по себе не очень серьезное, но человек умирает от потери крови, потому что некому перевязать его рану… Страшно подумать, сколько мужчин гибнет вот так – лишь потому, что помощь не пришла вовремя…

Я ощущала в себе небывалый прилив сил. Я не советовалась ни с кем и никому не сообщала о своем решении. Самое главное, что Господь одобрял меня – сердце мое наполнялось Его благодатью, и это было подобно крыльям за спиной… Он говорил мне, что, ступив на этот путь, я смогу достигнуть многого.

«Сирота совсем обезумела! – шептались люди, когда я отрезала свою косу, а затем продала все свое имущество и купила лошадь с повозкой, – да и неудивительно: сколько горя-то перенесла, в нужде выросла… Ни родни ведь у нее, у несчастной, ни покровителей…»

Я слышала эти шепотки, но они не задевали меня. Ум мой был ясен и сердце полнилось Господнею любовью… Я точно знала, что следую правильным путем; еще никогда я испытывала от жизни такого удовлетворения.

Враги обступили Севастополь со всех сторон, и только одна дорога продолжала связывать его с Россией. Непрерывно гремела вражья канонада, под ядрами и бомбами погибали не только матросы и солдаты, но и генералы с адмиралами. После каждой бомбардировки на бастионах оказывалось множество раненых, – и тут я появлялась со своей повозкой, перевязывая страждущих и доставляя их в гошпиталь. «Карета горя» – так называли мою повозку обыватели. Но те, кого мне удавалось спасти, дали ей другое название – «колесница надежды». Меня же они часто называли ангелом… ангелом последней надежды. Каждый раз, появляясь перед ними, я видела, как в их глазах загоралась эта надежда… И осознание того, что я могу дарить им ее, давало мне несравнимое ни с чем чувство блаженства и сопричастности к великому милосердию Господа… И я забывала про усталость, и продолжала вывозить раненых, пока не доходила до состояния полного изнеможения. Но Господь восполнял мне силы – и на следующее утро я снова была готова спасать и помогать, и утешать, и подбадривать…

Поначалу мне приходилось прикидываться пареньком – я боялась домогательств. Однако меня очень быстро раскусили… К тому времени, правда, уже все знали меня, и никто не смел меня обидеть. Теперь уже ко мне обращались не «братец», а «сестричка»…

В гошпитале, куда я доставляла раненых, я познакомилась с доктором Пироговым… Он прибыл в Севастополь добровольно, по зову сердца – так же, как и я. Взяв на себя заботу о врачевании раненых, он быстро навел в этом деле порядок, разнеся в пух и прах кое-кого из больших интендантских чинов, тем самым завоевав себе безграничное уважение как у меня, так и у многих других.

Я никогда не забуду, как он был поражен, узнав о том, чем я занимаюсь, о моей «колеснице надежды».

«Неужели вы сами до этого додумались, Дарья? – восклицал он. – Да ведь это же настоящий передвижной перевязочный пункт! Полезнейшее изобретение[9]! Сколько жизней можно спасти с его помощью! Хорошо бы внедрить его повсеместно там, где приходится вести сражения!»

Таким образом, я сразу заслужила его благоволение, и с той поры я старалась не обмануть его ожиданий. Очень скоро я стала его первой помощницей и ассистенткой. Он хвалил меня, говорил, что меня послал ему Господь… Похвала Николая Ивановича стоила очень дорогого, и я старалась. Я многому научилась у этого человека, для меня он воистину был Учителем… Кроме того, он относился ко мне ласково, по-отечески, и я всем сердцем тянулась к нему, отвечая глубокой преданностью и любовью. Иногда, когда в госпитале было поспокойнее, мы с ним вечеряли: за чаем с сушками и вареньем он рассказывал мне разные занимательные истории из своей жизни. А повидать ему пришлось многое…

– Знаете, Дашенька, – говорил он, посмеиваясь, – меня ведь на Кавказе считали кем-то вроде Господа…

– Да что вы, Николай Иваныч? – дивилась я, предвкушая интересный рассказ, – как же так, почему?

– Так вот потому и считали, что для них мои методы лечения были настоящим чудом. Более всего их поражало, что я могу проводить безболезненные операции… А еще то, что мне удавалось справляться с очень тяжелыми ранениями, которые раньше считались безнадежными. Вот и пошла молва, будто я и мертвых воскрешать могу – народ-то наш, сама знаешь, очень склонен верить в добрые чудеса… Вот был такой случай. Как-то принесли ко мне солдатики офицера – тело отдельно, голова отдельно… мда, кхм… и говорят: мол, пришейте голову, Николай Иваныч, вы ж умеете… Командир это наш, говорят, уж больно хороший человек, никак не можно, чтоб, значит, помер… Вылечи, мол, пришей голову обратно… Да… Положили они его передо мной – и смотрят так, знаете, Дашенька, с надеждой на меня – ну точно Всевышнего молят о чуде…

Он помолчал, глядя на огонек масляной лампы. Я молчала. Я любила наблюдать за ним, когда он что-то рассказывал, и никогда не торопила.

– Я им и говорю, – стал он рассказывать дальше, – дескать, невозможно это, голубчики, ведь голова-то оторвана ж, не рука и не нога… Я ведь, говорю, не Господь, мертвых воскрешать не умею… А они смотрят так, словно не верят… словно за последнюю надежду цепляются – будто я сейчас скажу, что пошутил, и возьмусь лечить этого человека… Ну, я руками лишь развел: мол, мне жаль, но увы… Мда… И тут один из них – тоже раненый, бледный весь, кровь течет со лба – как бухнется в ноги мне: мол, попробуй хоть, Николай Иваныч, спаси нашего командира… пришей голову…

Тут доктор забарабанил пальцами по столу; видимо, заново представил себе все то, о чем рассказывал – впечатления, конечно, не из легких. Затем продолжил:

– Мда… и так, значит, он с плачем это выкрикивал: «Пришей голову! Христом-Богом молю – пришей!» – так истерически, с надрывом, что товарищи его вдруг словно опомнились – стали поднимать его да оттаскивать… А он уж рыдает-захлебывается – припадок, значит, нервный с человеком случился… Мда… Вот так-то, война… будь она неладна… Не слишком часто нашему солдатику хорошие офицеры попадаются, по большей части такие, что глаза б мои на них не глядели. Ну да ничего, Дашенька… – Тут он с лукавством взглянул на меня. – Кончится война – и замуж выдадим тебя за хорошего человека! Ты ж у нас ангел: скромна, добродетельна и собою хороша… Ну-ну, не смущайся, я ж как отец тебе это говорю…

В его обществе мне и вправду было уютно и хорошо. Очень строгий со своими подчиненными, ко мне он относился неизменно ласково. Ценил он во мне и такие качества, как хладнокровие и выдержка, а также способность быстро соображать. Словом, я была счастлива считаться его ученицей и названной дочерью…

К нам часто наведывались сердобольные, стремящиеся помочь раненым. Они приносили продукты, махорку, теплые вещи. А иные приходили развлечь наших раненых и болящих, просто поговорить или утешить… Вот и сегодня к нам в гошпиталь пришла ясноглазая девочка с каштановыми кудрями, выбивающимися из-под платка. И вроде русская, и вроде не совсем… непонятно. Я еще подумала, что она, вероятно, из местных балаклавских греков, людей достаточно состоятельных, но не знатных. Все они тоже православные и патриоты общего Отечества; турок и их друзей почитают не более чем Сатану – поэтому я сразу была настроена к этой отроковице благожелательно. Она попросила меня позволить ей «навестить раненых героев». Я была очень тронута этой просьбой и проводила ее в палаты. Я не могла сдержать улыбки и умиления, когда она, такая вся чистенькая и сияющая, в шерстяной безрукавке, надетой на ситцевое розовое платьице, присаживалась на койки к раненым и говорила им слова ободрения с такой милой улыбкой, что было невозможно не ответить ей тем же. И мужчины улыбались ей в ответ. Она же слегка прикасалась к их окровавленным повязкам; милое создание, этим жестом она словно бы хотела взять на себя часть их боли… Однако пациентам как будто и вправду становилось легче после ее прикосновений. Я видела, какими счастливо-удивленными становились их лица после этого, а один солдатик, уже в летах, даже воскликнул: «Дочка, да ты никак чародейка – у меня и рана теперь совсем не болит!»

Видя такое дело, я позволила ей зайти в палату к тяжелораненым, хотя поначалу не собиралась этого делать. Я подумала: кто знает – а вдруг ее улыбка, ясный взгляд и доброе слово помогут этим страдальцам? Ведь даже Николай Иваныч учил меня, что настрой больного очень важен… Что половина дела в успешном выздоровлении зависит от душевного состояния раненого. Что, стало быть, если тот верит в хороший исход, шансы выздороветь сильно увеличиваются, и, наоборот, пребывая в унынии и думая о смерти, человек, вероятнее всего, не сможет оправиться и умрет…

Тяжелораненых у нас было предостаточно – палата, можно сказать, была переполнена. Поскольку с такими ранами их никак не можно было везти хотя бы в Бахчисарай (чтобы, чего доброго, не умерли в пути), Николай Иваныч держал их здесь в надежде на улучшение. Немногие из них действительно выздоравливали, но зато остальные довольно быстро переселялись от нас на кладбище… И сейчас некоторые из них метались в бреду, другие лежали в полубессознательном состоянии, хрипло дыша. Были такие, что громко стонали или принимались время от времени кричать… Многие были только недавно прооперированы; однако это еще не означало непременного успеха, смерть по множеству причин могла приключиться даже после успешной операции. Тем не менее доктор Пирогов старался бороться с Костлявой за каждого человека, который попал в его гошпиталь, независимо от того, солдат ли это или матрос, русский, англичанин, француз или даже турок.

Эта девочка (я почему-то не запомнила ее имени, хотя в самом начале она представилась) подходила не ко всем обитателям этой палаты. Не знаю, что ею руководило, но она, так же как и до этого, присаживалась на койку и улыбалась, что-то тихо говоря, и осторожно прикасалась к бинтам, прикрывающим рану… К сожалению, я не могла все время наблюдать за ней – и ушла, оставив ее в палате тяжелораненых со спокойной душой. Она была очень похожа на ангела, а у меня еще было множество дел… Я была уверена, что ее визит многих подбодрит или хотя бы утешит перед встречей с Господом Нашим Иисусом Христом…

Когда гостья ушла, я не видела, поскольку в то время была занята. Но вечерний обход с доктором открыл совершенно невероятные, удивительные вещи… У многих из тех, чьи ранения были не особо опасными, раны затянулись настолько, что в это было просто невозможно поверить… Доктор с недоуменным видом внимательно осматривал эти раны и время от времени переглядывался со мной, при этом многозначительно хмыкая. Конечно же, визит той девочки не остался для него секретом. Пациенты наперебой рассказывали ему, как им полегчало после прикосновений той маленькой кудесницы. И по гошпиталю пошла гулять легенда об ангеле, по воле Господа спустившегося с небес ради исцеления русских воинов… По мнению других, это была всего лишь святая, наделенная даром исцелять раны прикосновением рук. Но и эти версии были несостоятельными. Святая или ангел должны были все время молиться, а та девочка, чтобы развлечь раненых, болтала о какой-то ерунде. К тому же Николай Иваныч сказал, что не верит в святых или ангелов, разгуливающих среди людей – современная наука, мол, такого не допускает.

Когда же мы зашли в палату тяжелораненых, то тут чудо было налицо, так что Николаю Иванычу пришлось поумерить свои сомнения. Кое-кто из тех, кто был безнадежен и должен был в скорости умереть, чувствовали себя вполне сносно. У этих раненых прошла горячка, из ран перестал течь гной и они стремительно пошли на поправку. У некоторых, только сегодня перенесших операции, быстро спадала опухоль, а места, где кожу разрезал скальпель, заживали едва ли не на глазах. Доктор Пирогов дивился все больше, и все чаще вопросительно поглядывал на меня. Уже потом, едва оказавшись в своем кабинете, он принялся расспрашивать меня о той девочке… Но что я могла ответить? Я даже имя ее вспомнить не могла. И никто из раненых, удивительное дело, не смог вспомнить ничего из того, о чем она с ними говорила.

– Мда… – задумчиво пробормотал Николай Иваныч, – если бы я не имел такого рационального ума, то подумал бы, что это и вправду ангел Господень спустился с небес, чтобы уврачевать этих воинов… Ведь произошло истинное чудо, ни больше ни меньше… Я, право, не знаю, чем еще объяснить тот факт, что даже безнадежные больные стали выздоравливать… Вот бы удалось отыскать эту загадочную юную врачевательницу и поговорить с ней… Ели это, конечно, возможно… Быть может, неспроста никто не может запомнить о чем он разговаривал с этой девицей. Вот есть же, Дашенька, такие знахари, что болезни заговаривают… Может быть, и у нее имеются такие особенные способности… Что если ее пригласить прийти к нам в госпиталь еще раз? Постой-ка…

Тут доктор Пирогов замер и, задумавшись, поднял палец кверху. А потом он поведал мне кое-что интересное. Оказалось, сегодня (а мы-то тут, в гошпитале, и не знали) произошло еще одно чудо, только несколько иного толка. В войну с англо-французской коалицией на нашей стороне неожиданно вмешалась неизвестная сила, чьи войска, состоящие из артиллерии и пехоты, внезапно, каким-то необъяснимым образом, объявились в тылу у коалиционеров на вершине Сапун-горы. Оттуда сегодня утром они бомбардировали английские и французские батареи, заставив их прийти к молчанию, а потом отбили несколько атак на свои позиции, в результате чего склоны Сапун-горы оказались сплошь засыпаны трупами в британских и французских мундирах.

Николай Иваныч говорил, а я вдруг мимолетом пожалела этих несчастных людей, которые умирали на склонах Сапун-горы без малейшей врачебной помощи. Но доктор Пирогов не обратил на мою грусть ни малейшего внимания. Сейчас его одолевали совсем другие мысли.

– А что если эта девочка как-то связана с этими… которые на Сапун-горе… – наконец сказал Николай Иваныч, – а что если она одна из них? Конечно же, такое тоже может быть… почему бы и нет…

Доктор Пирогов посмотрел на меня задумчиво, а затем, отвернувшись к окну, за которым сгущался вечер, погрузился в новые размышления.

09 апреля (28 марта) 1855 год Р.Х., день первый, поздний вечер. Севастополь, штаб гарнизона.

Исполняющий дела начальника штаба севастопольского гарнизона князь Виктор Илларионович Васильчиков вздохнул и отошел от окна. Вместе с ночной темнотой на израненный Севастополь опустилась непривычная тишина. Не слышно обычного громыхания канонады ночных беспокоящих обстрелов, не рвутся в городе шальные бомбы, не звонят на церквах колокола, сзывая народ на тушение пожаров. Господа коалиционеры ведут себя тихо, будто воды в рот набрали, ибо тот, кто засел на вершине Сапун-горы вместе со своей артиллерией, весьма грозен и наказывает союзников мощными огневыми ударами даже за единичные пушечные выстрелы. Особенно впечатляюще разрывы чудовищных бомб смотрятся в ночной темноте. На мгновение ночь превращается в день, а все вокруг начинает отбрасывать длинные угольно-черные тени – картина невиданная, похожая на преддверие Апокалипсиса. И только потом, как небесный гром, до русских позиций докатывается грохот разрыва. И тогда непроизвольно крестятся даже видавшие виды солдаты двадцатого года службы, ибо мнится, что явленная им мощь – это только отголосок совсем уж невообразимого могущества.

Князь сегодня самолично наблюдал лихорадочные атаки англо-французских войск на эту злосчастную для них вершину, в одночасье ставшую господствующей над местностью высотой с установленными на ней батареями противника. Французские и английские войска стройными колоннами и линиями уходили вверх по склону, а обратно из них не вернулся ни один человек. Те, что смогли под шквальным ружейно-артиллерийским огнем дойти почти до вершины, были истреблены в отчаянной штыковой контратаке людьми, одетыми в буро-зеленые мундиры, не принадлежащие ни одной известной армии из всех стран мира. В те же цвет были окрашены и пушки неизвестной конструкции, что делало их почти незаметными на фоне деревьев и кустов. Первоначально князь думал, что огонь по французам и англичанам ведут огромные пушки из числа тех, что с трудом возможно уволочь дюжиной лошадей, запряженных цугом – ибо для того, чтобы дать взрыв нужной силы, необходима бомба, вмещающая не менее пуда пороха. Но нет; в подзорную трубу было видно, что орудия эти совсем небольшие и расчеты после выстрела своими силами с легкостью выкатывают их обратно на позиции. Парадокс, однако…

Еще князь с самого утра чувствовал в груди какое-то непонятное томление. Некоторое время до того он испытывал лишь горечь и чувство безнадежности. Он вынужден был честно признаться себе, что еще с начала этой войны стало ясно, что русские генералы по большей части оказались самой неудачной дрянью, какую только можно придумать, все сражения успешно проигрываются, враг торжествует, а начальники только и умеют сочинять оправдания, почему Бог не даровал им победы. К тому же интенданты повсеместно воруют – да так, что потом и крысам на прокорм не остается, – из-за чего в войсках не хватает самого необходимого, от продовольствия до пороха и припасов. При этом раненые в гошпиталях мрут как мухи, потому что страдальцев много, а докторов и медицинских служителей мало, из-за чего те выбиваются из сил – притом, что у них тоже не хватает самых необходимых вещей.

Так вот – на фоне этой безнадеги, которая заставляет опустить руки самого деятельного человека, сегодня у князя Васильчикова вдруг появилось ощущение, что где-то поблизости находится настоящий командующий, который преодолеет череду сплошных неудач и превратит почти проигранную кампанию в блистательную победу. Очень странно… Неслышимый высокий звук фанфары, зовущий героев под священные алые знамена, впервые прозвучал в тот момент, когда неизвестная артиллерия с вершины Сапун-горы открыла огонь по англо-французским батареям, и этот звук и посейчас стоит у него в ушах. Едва князь прикрывал глаза, перед ним проступали образы тяжело шагающих под красными знаменами железнобоких непобедимых легионов, солдаты которых в коробках когорт шли ровными рядами, уставив перед собой сабельные штыки новеньких винтовок. За ними, бряцая амуницией, сплошной рекой двигались поэскадронно уланские и рейтарские полки. Следом за пехотой и кавалерией везли огромные орудия, один снаряд которых сметает с поля боя целые полки, за ними лязгали броней огромные боевые чудовища, а в воздухе проносились стремительные стальные птицы, больше всего похожие на наконечник копья… и слова песни, громыхающей будто прямо с небес: «Пусть ярость благородная вскипает как волна, идет война народная, священная война…»[10]

Тряхнув головой, князь отогнал наваждение. Поддаваться таким мыслям было преждевременно, ведь до сей поры так и не удалось выяснить, кто такие эти люди, засевшие на вершине Сапун-горы, и чего они хотят за свою помощь. А у князя уже была возможность убедиться в том, что эта помощь будет действенна. Несмотря на все старания господ коалиционеров выбить неведомого противника с вершины, красный флаг по-прежнему развевается над этой высотой, господствующей над окружающей местностью, а все их атаки отбиты с большими потерями. Но тем не менее главные вопросы остаются без ответа. Кто он, тот таинственный государь, который привел сюда, в Крым, свои полки? С какой целью он это сделал и можно ли считать, что враг англо-французской коалиции является другом Российской Империи? Как могло случиться, что никто и ничего не ведал вплоть до того самого момента, когда на французских и английских батареях стали рваться бомбы? К этим трем главным вопросам можно было бы добавить десяток второстепенных, но князь подозревал, что если найдется ответ на первый вопрос, то и остальные карты откроются сами собой.

Но в любом случае обо всем, что произошло этим днем, следовало немедленно отписать государю-императору. Ведь даже тупой бездельник Остен-Сакен, носа не кажущий ни в город, ни на бастионы, сидит сейчас, скорее всего, и марает бумагу, составляя донесение (точнее, донос) на высочайшее имя…

Чиркнув фосфорной спичкой, князь зажег масляную Аргандову лампу, шедевр нынешней промышленности и науки в деле персонального освещения. Лампа была сложна в устройстве, стоила немалых денег, но при этом давала яркий равномерный свет, чем весьма облегчала в темное время суток процессы чтения и письма. Но не успел князь вывести на листе первые строки своего послания, как прямо у него в комнате раздалось деликатное покашливание. Князь обомлел, и сидел неподвижно, не спеша обернуться. Не то чтобы он испугался, но все же появление посторонних в с запертом изнутри на засов помещении вызвало бы оторопь у любого. И Васильчиков, пока еще ему не пришлось встретиться глаза в глаза с незваными гостями, лихорадочно пытался найти объяснение столь странному происшествию. Впрочем, какие-либо объяснения его разум давать отказывался.

А тем временем за его спиной раздался мужской голос:

– Добрый вечер, Виктор Илларионович, вы не пожертвуете нам некую толику своего драгоценного времени для весьма занимательного разговора?

И только тогда князь Васильчиков решился поднять голову и обернуться. Компанию, которую он узрел, можно было охарактеризовать как престранную. Впереди всех стоял мужчина неопределенных лет в военной форме того самого буро-зеленого цвета, что наблюдался у войск, захвативших вершину Сапун-горы. Четыре звездочки на погонах обозначали звание штабс-капитана – не самое высокое в армии, по большей части соответствующее ротному командиру, – да только вот такое жесткое и властное выражение лица не могло иметь место даже у генерала или фельдмаршала; такое обычно бывает у человека, уверенного в своей правоте и безграничной власти. Тут на ум приходил скорее суверенный монарх, над которым есть только Бог, и более никого. На поясе у «штабс-капитана» – что за диво! – с одной стороны висел старинный (быть может, даже древнегреческий) меч в потертых ножнах, с другой – большой револьвер или пистолет в новенькой кобуре. И было совершенно понятно, что именно он – предводитель над всеми остальными… а также возникало непроизвольное убеждение, что он гораздо больше, чем просто человек.

Спутники неожиданного гостя, стоящие на полшага позади, были не менее занимательны. Ошую (по левую руку) от штабс-капитана стоял коренастый отрок – в такой же форме, как у штабс-капитана, но без погон. Вместо меча у отрока имел место кинжал, который уравновешивался кобурой с пистолетом поменьше. Одесную (по правую руку) от предводителя находился священник в немыслимом одеянии, в котором буро-зеленые тона смешивались с черными. Помимо его внушительного вида (как и подобает священнослужителям) о сане этого человека красноречиво свидетельствовал большой серебряный крест, висящий на цепочке поверх одежд, а также крестик поменьше, что красовался на головном уборе – там, где у нормального офицера обычно присутствует кокарда. Но было в нем и еще что-то… Васильчиков вгляделся – и обнаружил, что, если чуть прищурить глаза и повернуть голову так, чтобы лампа не слепила взор, можно заметить бледно-голубое сияние, нимбом окружающее голову странного священника. Это было чудно и, конечно же, наполняло некоторым трепетом… Князь был верующий человек, хотя и не фанатик; и осознание того, КТО может вот так просто заглянуть на огонек к простому смертному, проняло его до самых печенок.

Но самой интересной в этой компании была женщина – и на ней князь непроизвольно задержал свой взгляд. Таких дам – сильных, уверенных в себе, полных осознания своей значимости, и в то же время сохранивших свою первозданную женственность и привлекательность – ему прежде встречать не доводилось… Более того, он даже не мог предположить, что такие бывают! Темноволосая, по-мужски стриженная (что, удивительное дело, ее совсем не портило), она была облачена в такую же военную форму, как и у «штабс-капитана», но с погонами старшего унтер-офицера. Впрочем, погоны этой дамы князь Васильчиков пока воспринимал как чистой воды профанацию, ибо не бывает женщин-унтеров. Вот не бывает – и все! Также не бывает и того, чтобы у унтера на поясе в ножнах немалой художественной и ювелирной ценности висел старинный меч, по форме больше всего напоминающий турецкий ятаган. За такой раритет тот же Британский музей отдаст немереные тысячи золотых гиней – лишь бы разместить это сокровище в своей витрине. И самое главное – поза незнакомки, гордый поворот головы, взгляд и прочее говорили князю, что перед ним стоит особа как минимум равная ему по положению в обществе. Вот только что это за общество, черт побери? Оно, должно быть, достаточно высокоразвитое и образованное, но в то же время какое-то не такое… Не может быть в правильном обществе у дамы такого жесткого уверенного взгляда (без свойственной женщинам хитринки и без этого их лукавства), да и свой мундир эта дама носит отнюдь не как машкерадный костюм – нет, это ее привычная одежда на каждый день, уж в этом сомневаться не приходиться.

Все это время, пока князь Васильчиков разглядывал визитеров, те его не торопили, давая ему привыкнуть к себе и сделать какие-то выводы. Проявлять такт и выдержку в подобной ситуации им, очевидно, было не впервой.

Наконец князь кивнул своим мыслям и произнес с возможно большим равнодушием:

– И вам тоже здравствовать, господа хорошие; вы уж простите, не знаю как вас там по имени-отчеству…

«Штабс-капитан» был донельзя любезен.

– В таком случае позвольте представить себя и своих спутников, – сказал он. – Я Сергей Сергеевич Серегин, капитан спецназа главного разведывательного управления генерального штаба – в одной ипостаси, Великий князь Артанский – в другой, а также бог священной оборонительной войны, исполняющий обязанности Архангела Михаила – в третьей…

– Постойте, постойте, Сергей Сергеевич! – удивленно воскликнул, князь Васильчиков, – как это так, что это вы называете себя богом?! Вы, наверное, шутите?!

Сказал – и осекся. Бог не бог, а божественные способности у этого… Серегина явно имелись. А то как же иначе эта странная компания могла очутиться в запертой изнутри комнате – да так ловко, что он сам не замечал их присутствия до тех пор, пока «штабс-капитан» не соизволил привлечь его внимание?

Васильчикову пришло в голову, что, очевидно, его гость и прежде не раз попадал в подобные ситуации – и он с интересом ожидал, что тот ответит.

– Верительных грамот, значит, хотите, Виктор Илларионович? – хмыкнул необычный гость. – Поскольку в Небесной Канцелярии справок на бумаге с печатью не выдают, то, как говорил известный персонаж (вам, впрочем, незнакомый): «усы, лапы и хвост – вот мои документы». Так что за неимением прочих свидетельств могу предъявить вот это…

С этими словами «штабс-капитан» взялся за рукоять своего меча – и прежде, чем князь Васильчиков успел что-нибудь сказать или сделать, выдвинул клинок из ножен примерно на ладонь. Большего и не требовалось, потому что от обнажившейся части меча комнату залил первозданный бело-голубой свет – такой яркий, что в глазах заплясали зайчики. У князя Васильчикова захватило дух и он испытал желание немедленно протереть глаза; впрочем, чудес было так много, что стоило уже начать к ним привыкать.

– А теперь, Виктор Илларионович, представьте себе, – сказал Серегин, задвигая клинок обратно, – что этот меч под гром орудийных залпов обнажен во время яростной битвы с напавшим на Русь супостатом. Именно с напавшим. Я ведь работаю богом ОБОРОНИТЕЛЬНОЙ войны, а не какой-либо еще. Так что можете не беспокоиться – в этой войне я всецело на стороне России, а у ее врагов проблемы только начинаются.

Все это Серегин сказал таким убедительным тоном, что князь Васильчиков, наконец, поверил, причем во все и сразу. Подумалось, что теперь-то уж точно все будет хорошо, враг будет разбит, победа будет за нами, а там, Бог даст, и Константинополь, наконец, получится отвоевать…

– Ну что ж… коли так, – проговорил князь, внимательно вглядываясь в каждого из визитеров, – то вы, Сергей Сергеевич, даже и не представляете, насколько вы вовремя. А то мы уже изнемогаем в этой борьбе, а силы супостатов только нарастают…

– Увы, Виктор Илларионович, – ответил Серегин, – я все прекрасно представляю. Ведь и мой родной мир тоже прошел через эту войну, и должен сказать, что поражение в ней серьезно подкосило Российское государство. Увы, это так. Но прежде чем поговорить об этом серьезно, позвольте представить вам моих спутников. Вот этого вьюноша зовут Дмитрий Абраменко, для своих – Дима-Колдун. Вы не смотрите, что этот мальчик так молод. Он талантливый маг-исследователь и один из ценнейших членов моей команды…

– Постойте, постойте, – замахал руками Васильчиков, – я опять ничего не понимаю. Сергей Сергеевич, поясните, пожалуйста, как сочетается ваш меч, Господне благословение и магия с колдовством, которые, как вы говорите, практикует этот молодой человек? Что-то тут не сходится. Ведь колдовство любого рода – богопротивное занятие…

– Во-первых, Виктор Илларионович, – сказал Серегин, – не волнуйтесь. У нас на это есть Высочайшее разрешение. Только выписывал его не государь-император, а Творец Всего Сущего. Главное условие – не творить зла, поэтому для нас под запретом только заклинания магии смерти. Во-вторых, магия и колдовство – это не одно и то же. Маги используют энергию межмирового эфира, силу стихий или живой природы – ту, которой она сама, в меру своей щедрости, делится с окружающим миром. На самом деле это самый ничтожный источник, потому что энергии у живого всегда в недостатке и делиться ему, как правило, нечем. Колдуны, не имея доступа к обильным внешним источникам, вынуждены либо использовать свои внутренние резервы, то есть тратить на создание заклинаний собственное здоровье, либо отбирать эту жизненную энергию от других. Либо у большого количества людей и понемножку, либо от малого и всю без остатка… Но как бы там ни было, не творить зла при этом невозможно. Маг, конечно, тоже может заработать себе вечное проклятие, но у него хотя бы есть возможность этого не делать, а колдун обречен на это своей сущностью. Впрочем, у нас просто не было другого выхода: путешествовать между мирами и открывать проходы для других способны только маги или боги, третьего не дано.

– О, Господи, – вздохнул князь Васильчиков, потирая лоб, – как все это сложно! Но я постараюсь запомнить. И, кстати, Сергей Сергеевич, надеюсь, два других ваших спутника не боги и не маги?

– Напрасно надеетесь, Виктор Илларионович, – сказал Серегин, – отец Александр – это голос Творца. Именно через него мы получаем задания и инструкции, и именно отец Александр дает нам советы свыше, когда мы попадаем в трудные ситуации. Кстати, поскольку верна прямая теорема, то верна и обратная. Через отца Александра Творец слышит нас гораздо лучше, чем прочих людей во всех обитаемых мирах Мироздания. Если вы исповедуетесь отцу Александру, то считайте, что исповедовались самому Творцу. Впрочем, иногда, когда разговор ему особенно интересен, Творец через отца Александра участвует и в обычных беседах. Не так ли, честный отче?

– Да, – подтвердил отец Александр; и князь Васильчиков непроизвольно вздрогнул, услышав характерные погромыхивающие нотки в его голосе, – это действительно так. Но есть мнение, что вводную беседу необходимо побыстрее прекратить и, наконец представив Виктору Илларионовичу Нику Константиновну, приступить непосредственно к обсуждению будущих совместных действий. Князь Васильчиков далеко не дурак, он вас прекрасно понял и без дополнительных объяснений.

– Действительно, – сказал Серегин, – если у вас, Виктор Илларионович, нет возражений против этого предложения, то давайте так и поступим.

– Я согласен, Сергей Сергеевич, – кивнул князь Васильчиков, очень впечатленный громоподобным Божьим гласом, – а то, право, неудобно – я хочу обратиться к даме и не знаю, как ее зовут…

– В миру эту даму зовут Ника Константиновна Зайко, – ответил Серегин, – для своих она сержант Кобра, а амазонки у меня на службе кличут ее Темной Звездой. По военной специальности она – снайпер, сверхметкий стрелок, по магической квалификации – боевой маг огня, причем из сильнейших. Трехглавый дракон ей просто на один зуб. Можете верить, можете нет, но она сама по себе мощнейшее оружие.

– Да уж нет… – сказал князь, с почтением косясь на только что представленную «даму», – я вам поверю сразу, без доказательств. Только вот, будьте любезны, проясните еще один вопрос. Вы сказали, что являетесь Великим князем, но я не припомню в Бархатной книге князей Серегиных, не говоря уже и о том, что титул Великого князя может носить только ближайший родственник Дома Романовых…

– Да что вы! – несколько картинно замахал руками Серегин, – и не претендую на такую честь. Просто для меня это не титул, а должность. Есть в одном из миров Великое княжество Артанское, жители которого позвали меня с дружиною на трон – чтобы я защитил их и оборонил, а также построил в их княжестве украсно украшенную счастливую жизнь…

– И велика ли была у вас дружина? – стараясь казаться безразличным, спросил князь Васильчиков.

– Достаточно велика, – подтвердил Серегин, – двенадцать тысяч первоклассной конницы. Но это тогда, а сейчас к ним добавились тридцать тысяч пехоты и двадцать тысяч обучающихся резервистов.

– Ого! – сказал повеселевший князь Васильчиков, уже почти преодолевший изумление и скованность, – раз так, то французам и англичанам теперь уж точно несдобровать.

– Да, это так, – кивнул Серегин, – но на этом хорошие новости для вас заканчиваются и начинаются плохие. Дело в том, что этот исторический эпизод – когда Россию вынудили воевать практически против всей Европы – далеко не случаен. Обидой самовлюбленного болвана Наполеона Третьего причины этой войны не исчерпываются. Скорее, это только повод. Те закулисные силы, которые в Европах возводят на трон королей и разжигают войны, решили, что Россия сама по себе представляет их планам экзистенциальную[11] угрозу, а потому по возможности она должна быть усечена и даже уничтожена. Поэтому мало накостылять армии вторжения так, чтобы она убралась подальше, поджав хвост; нет, надо сделать так, чтобы в следующий раз ваша Россия самостоятельно смогла справиться с задачей противостояния всей Европе…

– Но постойте, Сергей Сергеевич! – снова воскликнул князь Васильчиков, – разве вы не собираетесь…

– Собираемся, еще как собираемся, Сергей Илларионович, – поспешил заверить своего собеседника в обратном добрейший Серегин. – Но дело в том, что без принятия Государем Императором особых политических и экономических мер вся оказанная нами помощь принесет лишь временное облегчение. Но в первую очередь необходимо, чтобы Александр Николаевич первым получил всю возможную информацию о том, что произошло сегодня в Севастополе, и об истинной подоплеке событий. Более того, мы хотим, чтобы эта информация поступила к царю именно из вашего рапорта, а для того приглашаем вас в небольшую экскурсию по моим владениям и местам дислокации моих вооруженных сил – чтобы вы видели, что у нас все честно и без обмана, и что моя армия не состоит из присутствующих здесь людей. Кроме всего прочего, мы обязуемся вернуть вас сюда еще до рассвета, чтобы вы, собравшись с мыслями, смогли написать Государю самый правдивый и полный рапорт о своих приключениях. Ну что, вы согласны или нам требуется обратиться к следующей кандидатуре в нашем списке?

– Разумеется, я согласен, Сергей Сергеевич! – вскинул голову Васильчиков, – ради того, чтобы добыть победу в этой войне, я согласен даже расписаться кровью в договоре с Князем Тьмы, а вы всего лишь предлагаете мне выполнить Волю Господню… Вот сейчас только соберусь, и мы пойдем.

10 апреля (29 марта) 1855 год Р.Х., день второй, ранее утро. Севастополь, штаб гарнизона.

За окном светало. Бледнели на небе звезды, а ночная мгла уступала место розовому буйству утренней зари, розовоперстой Эос. Минувшая ночь для исполняющего дела начальника штаба севастопольского гарнизона полковника Васильчикова, казалось, слилась в один сплошной сумбур; да и не ночь это была на самом деле, а скачки между разными мирами, где был то день, то вечер, то утро. В основном его водили по разным вотчинам князя Серегина, а также показывали места, где стоит войско, сколько его там и как оно вооружено.

В первую очередь они попали на вершину Сапун-горы, где укрепился первый пехотный легион. Там Сергей Сергеевич показал ему рослых мускулистых крепышей, меньшая часть из которых бдела на постах, а большая часть воинов спала, завернувшись в особые самоподогревающиеся плащи. Завтра будет новый день и, возможно, новый бой. Также ему показали пушки. Ничего с виду особенного, четырехфунтовки, как четырехфунтовки; но эти орудия были нарезными и казнозарядными, то есть для середины девятнадцатого века являлись последним писком моды в военном деле. Но даже пушки меркли перед выложенными в готовности к стрельбе ящиками со снарядами, удлиненными и обтекаемыми – так называемые «снаряды улучшенной аэродинамики». У Артанского князя действительно имелась отличная артиллерия, и, сидя тут, на вершине Сапун-горы, он являлся единственным хозяином положения в Севастополе и его окрестностях.

Потом, сделав всего один шаг, они перенеслись с Сапун-горы февраля 1855 года на нее же, но в 1606 году. Достаточно было одного только взгляда для того, чтобы понять, что мир тут уже совсем другой. Севастополя внизу не было и в помине, зато на поверхности вод Северной бухты, занимая их почти наполовину, плавало огромное морское чудище, издали напоминающее помесь дохлого кита с не менее дохлой черепахой. Серегин назвал это порождение мрака «Неумолимым» и сказал, что никакое это не чудовище, а просто порождение сумрачного гения мастеров одной далекой отсюда во времени пространстве звездной империи. Мол, когда его подобрали, он был хлам хламом, только на разделку, но теперь, когда этот корабль немного подшаманили, его боеготовность выросла с двух процентов примерно до сорока. Если такой натравить на Британию, то там выживут только крысы, а в соседней Франции не останется ни одного целого окошка; тем же, кто живет к англичанам поближе, и вовсе не поздоровится… Немного помолчав, Серегин добавил, что, конечно же, он не собирается применять такой ужас в середине девятнадцатого века – мол, не настолько уж люди там и провинились, чтобы пугать их до смерти эдакой громилой. Этот молоток предназначен для особо тяжелых случаев – в высших мирах, там, где наглость и жадность людей больше, чем их же желание жить.

Еще Серегин немного рассказал о том, как он разбирался со смутьянами, чуть было не пустившими в распыл Российское государство в начале семнадцатого века. Да уж, на что император Николай Павлович был тяжелый человек, до Серегина ему очень далеко. Смутьянов просто поубивали под корень или выслали в такие места Мироздания, откуда они никогда не сумеют вернуться в родной мир. И Александру Николаевичу совершенно не стоит переживать по поводу того, что Божий посланец попытается оттягать у него трон. Здесь хитрющие бояре надеялись привязать к Московскому государству царя со своим войском, на которое не надо тратиться из казны – а он от этого трона ловко увильнул, оставив интриганов ни с чем. Правит, мол, сейчас на Москве царь-заместитель, Михаил Скопин-Шуйский, который после трех лет отсутствия званого на царствование Серегина станет настоящим царем. Он и Артанским-то князем стал только потому, что там сменщика еще следовало найти и воспитать, и только потом передавать ему трон. И вообще, правильное воспитание царского наследника – вопрос для России крайне болезненный, но этот разговор (если дойдет до того дело) Серегин будет вести с самим государем-императором. А для князя Васильчикова это политика не его масштаба.

Там же, в мире Смуты, князя Васильчикова представили княгине Артанской, в девичестве Волконской. Если Серегин был князем в первом поколении, то княгиня была прирожденная, выросшая во дворцах и особняках. Но тоже, как ни странно, там, в своем мире, она служила в армии и носила звание штурм-капитана. Весьма милая оказалась дама, но Васильчиков поймал себя на мысли, что, хоть они с Елизаветой Дмитриевной и из одного круга, все же он бы не смог взять такую особу в жены и жить с ней, как это полагается по закону. Уж слишком она независимая и свободная, в первую очередь интересующаяся только полетами, и лишь потом мужем и сыном. Серегин к такому относится спокойно – видимо, у них там такое в порядке вещей, а вот он бы не смог. Не то воспитание. От возможности «по-быстрому» прокатиться в ближний космос князь Васильчиков со всей вежливостью отказался, после чего они с Серегиным и его свитой перенеслись в весенние степи Крыма того же года, где в ожидании приказа на выступление дислоцировался кавалерийский корпус артанской армии.

Вот тут-то князю Васильчикову и довелось нечаянно сронить челюсть на молодую степную траву. Этот кавалерийский корпус почти весь поголовно оказался бабским, причем бабы были нечеловеческого вида, рослые (на голову выше среднего обычного мужчины), мускулистые, длиннорукие и со странными острыми ушами, отличающими их от обычных людей. Вроде бы эта порода женщин специально была создана для войны, и именно поэтому из них комплектуются самые ударные войска. Еще бы: в сабельной схватке им, должно быть, нет равных, ибо благодаря длинным мускулистым рукам и тяжелым кавалерийским палашам их удары обладают непревзойденной сокрушающей силой. А еще Великий князь Серегин предупредил, что все воины в его армии, вне зависимости от пола, звания и возраста, имеют достоинство, приравненное к дворянскому, ибо носят мечи или кинжалы, которые являются как бы частью его собственного меча Бога Войны. Любой, кто задумает их обидеть или оскорбить, жестоко об этом пожалеет, ибо их клятва Верности носит обоюдный характер. Но это так, к слову, потому что князь Васильчиков, оценив стати этих баб и девиц, пришел к выводу, что они сами обидят неприятного им человека, а потом еще догонят и добавят (если будет за что).

Из мира Смуты они разом перепрыгнули – нет, не в Артанию, где в тот момент шел декабрь 562 года и смотреть в заснеженной степи было нечего (разве что на ревущие и переливающиеся всеми цветами радуги днепровские пороги), а прямо в мир Содома, на главную базу и штаб-квартиру воинства князя Серегина, никак не привязанную к Артанскому княжеству как к таковому. Вон там князю Васильчикову пришлось удивляться в очередной раз, ибо он никак не ожидал встречи с такими историческими личностями, как Велизарий и Прокопий Кесарийский. Потом ему показали парк танкового полка, заставленный находящейся в полной готовности боевой техникой, а также показали фонтан, являющийся источником магической мощи этого места.

Самым последним делом, уже перед возвращением домой, князя Васильчикова познакомили с худой и сухой как палка дамой в белых одеждах, которую Серегин представил как капитана медицинской службы Галину Петровну Максимову. Эта дама безапелляционно заявила Виктору Илларионовичу, что здесь и сейчас у них простаивает хорошо оборудованный госпиталь, ибо свои потери в этой войне меньше смешных, а от предыдущей все раненые уже вылечились. Поэтому раненых из Севастополя следует перевезти сюда для того, чтобы быстро и качественно вернуть в строй. Мол, мертвых не оживляем, а все остальное возможно. Немного подумав, князь Васильчиков согласился, ибо, когда он вошел в купальню, где стояли ванны, наполняемые волшебной водой, у него даже волосы зашевелились от ощущения обтекающей все тело силы. По крайней мере, раненым от этого вреда точно не будет, а польза может произойти великая.

И уже потом князя Васильчикова, полного впечатлений, вернули из мира Содома в родимые апартаменты… Вот теперь он, взявшись за перо, сможет написать подробнейший рапорт на высочайшее имя. При этом не стоит печалиться о том, что другие деятели отправят свои письма раньше. Великий князь Серегин обещал взять фельдкурьера вместе с готовым посланием, и, пока остальные будут месить пыль Российских дорог, доставить его вместе с конем прямо к дверям Зимнего дворца.

10 апреля (29 марта) 1855 год Р.Х., день второй, полдень. Севастополь, гошпиталь.

Главный хирург Николай Иванович Пирогов.

Я только успел позавтракать и уже собирался совершать обход, как в госпитале начался непривычный переполох. Я услышал топот по коридору, возбужденные разговоры… С чего бы это с утра пораньше? Необъявленное перемирие на линии осады продолжалось, господа коалиционеры хорошо выучили вчерашний урок и не желали, чтобы строгий учитель снова подверг их порке. Стало быть, новая партия раненых не ожидалась, гостей также сегодня не предвиделось… Но ведь явно же кто-то пожаловал – уж не благодетель ли наш Виктор Илларионович? Как-то не вовремя. Я совершаю обход в строго определенное время – это важно, и он, конечно же, об этом осведомлен… Ладно, кто бы это ни заявился – им придется подождать, пока я завершу необходимые дела. Но встретить-то их надо…

Я накинул халат и едва успел взяться за ручку двери, как та сама распахнулась и внутрь впорхнула Дашенька. Она была очень взволнована.

– Николай Иваныч! Там их высокоблагородие Виктор Илларионович пожаловали… Грозный…

– Ну так что же? – удивленно ответил я. – Он часто бывает здесь, что ты так беспокоишься? И вообще, что за переполох?

– Так ведь, Николай Иваныч, он там не один! – воскликнула девица. – С ним цельная комиссия…

– Поди-ка ж ты… – Я в недоумении покачал головой. – Комиссия, говоришь? Кто ж такие и откуда?

– Я не знаю, Николай Иваныч, я с ними еще не говаривала, – хлопая глазами, заговорила Даша, – я их в окно увидала. А там сейчас Наталья, медсестричка – встречает их, значит… Ох, Николай Иваныч…

Она прикрыла рот рукой и принялась качать головой, выражая крайнюю озабоченность.

– Что такое, Даша? – Я строго посмотрел на нее. – Говори уж толком – что за люди с князем Васильчиковым заявились? Ну, полно уж туману напускать!

– Ну так люди-то странные… – вполголоса заговорила она. – Будто бы ненашенские…

– Тьфу ты Господи! Да что значит ненашенские? Ты уж говори быстрей – чтоб знать мне примерно, к чему готовиться…

– Так непохожи они на обычных-то людей… – пролепетала Даша.

– Да как же так непохожи? – Я в недоумении развел руками. – Что ж, у них рога на голове или хвосты петушиные сзади приделаны?

– Хвостов нет, Николай Иваныч… – помотала головой Даша, – а вот все ж не такие они, как мы… Не знаю даже, как вам объяснить… Не такие, и все… А главный у них – такой… грозный. И с князем запросто, по-свойски, а Виктор Илларионыч-то и не серчает… Называет Сергеем Сергеевичем и вельми с ним ласков.

Да, и вправду странность… Флигель-адъютант[12] императора князь Васильчиков, с самого своего прибытия в Севастополь покровительствовавший нашему госпиталю – лицо очень важное, с ним ничего не мог сделать даже не любивший его бывший главнокомандующий князь Меншиков, и чтобы с ним по-свойски – это надо быть как минимум императорских кровей. Даже приятельствующий с ним адмирал Нахимов в разговоре соблюдает этикет, а то ведь тоже немаленький человек…

– Ладно, Дарьюшка… – со вздохом ласково сказал я, – ничего-то ты мне вразумительного сказать не можешь. Пойду сам посмотрю, что за таинственных гостей привел к нам добрейший Виктор Илларионович.

Я вышел, запер свой кабинет и в сопровождении Даши направился по коридору ко входу – туда, где уже собрался едва ли не весь персонал нашего гошпиталя.

Первое, что я отметил – это то, что гости терпеливо дожидались меня, не делая попыток самостоятельно пройти внутрь здания. Вместе с Виктором Илларионовичем они стояли перед входом в гошпиталь, окруженные небольшой толпой. В основном это был наши сестры милосердия, помогающие им сердобольные вдовы и прочие служители; поодаль наблюдалось несколько любопытствующих выздоравливающих. Что ж поделать – зрелищ тут мало, а на этих посетителей поглядеть явно стоило… Их было всего четверо. Даша, как оказалось, совершенно точно охарактеризовала их как «ненашенских». Именно это слово и пришло мне на ум при первом взгляде на них. Их одежда, манера двигаться и разговаривать, их прически и выражение лиц – все говорило о том, что люди эти прибыли очень издалека… но при этом в них проглядывало и что-то «нашенское», чисто русское… Будто люди, которые очень долго жили за границей, а потом решили снова вернуться в Россию. Кроме того, все они разговаривали именно на русском языке, правда, на очень странном русском языке, коротком и рубленом, к тому же изобилующем непонятными мне словечками явно иностранного происхождения.

Кто из этих четверых главный, я понял сразу. Это был коротко стриженый мужчина с жестким волевым лицом, одетый в буро-зеленую явно военную форму неизвестного мне покроя. По важному виду и по тому, как он держал себя с князем Васильчиковым, его можно было принять за иностранного генерала, прибывшего в наш город по служебным делам, если бы не погоны обыкновенного русского штабс-капитана на его плечах. Ни в какой другой армии мира, насколько я знаю, подобные знаки различия не используются. И в то же время, когда этот «штабс-капитан» стоял рядом с князем Васильчиковым, нельзя было так сразу понять, кто из них двоих главнее.

Также мое внимание привлекла присутствующая в этой компании женщина – чрезвычайно самоуверенная и важная; даже сквозь толстые стекла очков было заметно, какой пронзительный у нее взгляд. Одежда ее была не менее странна. Белый халат с развевающимися полами, накинутый поверх буро-зеленой, как бы не форменной одежды – такой же, как на «штабс-капитане», который уж точно был военным до мозга костей. Странное дело – на каком-то интуитивном уровне я почувствовал что-то родственное с ней… Словно она была моей коллегой. Но это же абсурд: женщин-хирургов не бывает! Как, впрочем, не бывает и женщин, одетых в военную форму – если, конечно, эти дамы и девицы не принадлежат к императорской фамилии и не одеты в машкерадные мундиры подшефных им полков… Впрочем, что-то мне подсказывало, что очень скоро мои представления о том, что бывает и чего не бывает, будут сильно поколеблены.

На фоне этих двоих третий член их компании, молодой мужчина кавказской наружности, одетый так же как дама в очках, выглядел почти нормально. Дело портил только этот его странный белый халат. Но вот та особа, которая стояла рядом с ним… Она вызвала у меня желание остановиться и протереть глаза. Это была очень низенькая, можно сказать, субтильная девушка, также в больших очках, одетая в неизменный для этой компании белый халат и шапочку – причем все это на ней сидело так, словно она – ребенок, нарядившийся для маскарада. Она действительно напоминала девочку, которая очень хочет быть похожей на кого-то из старших: например, вон на ту даму, которая о чем-то негромко разговаривает с Виктором Илларионовичем… Но ведь не может же быть, чтобы этот очень серьезный человек привел в наш госпиталь ребенка… Да уж, чудно!

Все эти соображения промелькнули в моей голове за одно мгновение, а потом князь Васильчиков, прокашлявшись, обратился ко мне:

– Утро доброе, Николай Иваныч… Принимай, так сказать, делегацию… Вот это – господин Серегин, Сергей Сергеевич, Великий князь Артанский, можно сказать, наш новый союзник… Это – госпожа Максимова, Галина Петровна… это – господин Аласания, Петр Михайлович… а это…

Когда очередь дошла до маленькой девушки-девочки в белом халате, князь Васильчиков немного замялся, и тут эта особа сама подсказала ему, что говорить.

– А это пресветлая госпожа Лилия, собственной персоной, – нежным голоском произнесла она, сделав книксен, – прошу вас любить меня и жаловать.

И тут Даша, вынырнув из-за моей спины, обомлела и тихо воскликнула:

– Да ведь это же она, Николай Иваныч… Та самая девочка-целительница! А…

В этот момент госпожа Лилия бросила на Дашу всего один пристальный взгляд из-под стекол очков – и та осеклась и покраснела.

– Вот так-то лучше, – без всякого шутовства негромко сказала девушка-девочка, подходя прямо ко мне, – не надо нам тут лишнего шума. И так мой приемный папочка вчера тут так пошумел, что французы с англичанами еще неделю икать будут. И не удивляйтесь, Николай Иванович, вчера это действительно была я. – Она мило, но как-то холодно улыбнулась мне и похлопала ресницами. – Помогла кому смогла – на быструю руку, без самого необходимого… – Тут она нахмурилась и тон ее слегка изменился. – Пришла в ужас от условий, Асклепий вас побери… И вот сегодня привела к вам Галину Петровну – разбираться, как вы дошли до жизни такой. Скажу вам как коллега коллеге: для нынешних времен у вас чуть ли не образцовое лечебное заведение, а вообще ужас-ужас-ужас. Пылища, грязища, микробы по палатам стадами ходят.

Только тут я подумал, что, первое мое впечатление, пожалуй, было обманчивым. Машкерадом тут является облик девушки-девочки, а вот то, что сидит у этой «девицы» внутри, пожалуй, будет постарше меня самого. И вообще – чтобы вести серьезный разговор, следует разогнать любопытных и остаться с гостями наедине.

– А ну-ка все разошлись по своим местам! – велел я подчиненным. – А то собрались как на базаре. А вы, больные, живо по палатам! Нечего тут любопытничать, и без вас справимся!

Как по мановению волшебной палочки, толпа вокруг нас рассосалась.

– И кто же вы такая на самом деле, пресветлая госпожа Лилия? – тихо спросил я у странной девушки-девочки, когда наши кумушки-медсестры и сердобольные вдовицы отошли за пределы слышимости. – Неужели вы ангел, ниспосланный нам, грешным, для вразумления и поучения?

– Я отнюдь не ангел, милейший Николай Иванович! – насмешливо хмыкнула та, блеснув стеклами огромных очков. – Я Лилия, дочь Афродиты, богиня первой юношеской любви и по совместительству – ваша коллега-доктор! Возня с телячьими отроческими чувствами для меня обязанность, а медицина – любимое дело, как говорят англичане, «хобби».

Все это было сказано с таким серьезным видом, что у меня не возникло никакого желания рассмеяться над шуткою про «богиню». А так я лишь слегка улыбнулся, весьма озадаченный тем, что они все, включая и Васильчикова, вели себя так, словно эта Лилия сказала совершенно очевидную вещь.

Тем временем Лилия вздохнула и продолжила:

– К сожалению, даже боги не могут делать всего что захотят, а вынуждены выполнять предписанное судьбой. И не смотрите вы на меня так, как Пан на новые ворота – лет мне так с тысячу или поболее; а все оттого, что родилась я тогда, когда дядюшка уже отправил наше семейство в изгнание, а потому у вас тут, в верхних мирах, почти не известна. И не обращайте внимания на мой внешний вид, просто моя должность на Олимпе требует, чтобы богиня подростковой любви выглядела как нечто среднее между девушкой и девочкой. И не берите в голову всякие глупости – зла, как бывший папенька, я не творю, разврат, как маменька, не проповедую, дядюшка, в отличие от всего прочего семейства, меня любит, так что воспринимайте меня такой, какая я есть…

Преодолевая растерянность, я все же счел своим долгом сказать этой маленькой «богине»:

– Должен признать, госпожа Лилия, что после вашего визита многим нашим раненым изрядно полегчало, а некоторые и вовсе будто вернулись с того света… Это очень похоже на чудо… И мои пациенты желают снова вас увидеть…

– Ну и чудненько! – звонко сказала «богиня», радостно похлопав в ладоши (ну снова чисто дитя, как будто только что не разговаривала со мной подобно взрослой умудренной даме). – Хотели – и вот я снова тут! Только теперь, уважаемый Николай Иваныч, мой визит вполне официальный, в составе компетентной комиссии, и мы не ограничимся наложением рук; мы, любезный доктор, осмотрим, с вашего позволения, этот госпиталь на предмет того, что тут можно улучшить, что изменить, а что и необходимо искоренить… Словом, показывайте нам, что тут у вас есть… А мы уж, не извольте беспокоиться, поможем вам навести тут идеальный порядок…

Сказать, что я был ошарашен столь дерзкой и совсем не характерной для ребенка речью – значит ничего не сказать. Это что же?! Эта, с позволения сказать, богиня подростковой любви будет отдавать распоряжения мне, заведующему военным госпиталем?! Да что она вообще понимает в медицине? Мало иметь особый талант и так называемую «легкую руку», к ним необходимо обладать систематическим медицинским образованием, в противном случае она не доктор, а лишь действующий по наитию знахарь…

В замешательстве, на мгновение утратив дар речи, я поднял глаза на господина Серегина, который, несомненно, являлся самым главным начальником.

– Да вы не обижайтесь, Николай Иванович, юношеский максимализм, который так и прет из нашей Лилии – это издержки ее видимого возраста! – добродушно сказал он, одновременно строго посмотрев на «богиню». – Простите, ради Бога. Она иногда путает свои ипостаси, но это не со зла. Что, однако, ее не оправдывает. Лилия! – обратился он к ней. – Немедленно извинись перед доктором Пироговым! То, что тебе было дано от рождения в виде особого таланта, доктор постигал упорной учебой, и не всегда его учили истинам, попадались в учебном материале и заблуждения. Но он в них не виновен. Важно то, что он своей деятельностью опроверг множество таких заблуждений и уже собственных учеников учил более правильным вещам, чем учили его. И если он чего-то еще не знает, то в этом его беда, а не вина, и мы эту беду должны исправить. Понятно?

– Простите меня великодушно, доктор… – Лилия с покаянным видом подошла ко мне и склонила голову. – Я была не права… Я не подумала, что могу вас обидеть… Пусть я и богиня, но я не совершенна. Совершенен только дядюшка, вы еще зовете его Всевышним и Творцом…

И в этот момент ее громадные очки соскочили с кончика носа, упали на пол и разбились вдребезги. Лилия подняла с пола пустую оправу, осмотрела со всех сторон и со вздохом снова нацепила на нос, а потом, присев на корточки, поводила рукой над разлетевшимися по полу осколками – и, что за диво? – кусочки стекла поднялись в воздух маленьким вихорьком и заполнили предназначенное для стекол место в оправе. Раздался легкий щелчок – и вот уже мельчайшие осколки будто срослись меж собой, снова образовав стекла очков! Что за фокус?! Или не фокус?!

– Да что же, черт побери, происходит? – пробормотал я. – Я отказываюсь что-либо понимать… Даша! Скажи – ты что-нибудь понимаешь? Что это было? Фокус, да?!

Верная Даша тут же очутилась около меня и, успокаивающе гладя по руке, сказала:

– Николай Иваныч, миленький, не волнуйтесь! Давайте сперва послушайте, что вам скажут эти господа…

Слово взял господин Серегин.

– Дорогой Николай Иванович! – негромко заговорил он. – Еще раз приношу извинения за доставленные вам неприятные минуты; это моя вина, мне следовало сразу пояснить, кто мы и откуда и с какой целью мы посетили ваш госпиталь. Должен сказать, что все мы, так же как и вы сами, русские люди, только происходим из другого мира, опережающего ваш на полторы сотни лет с гаком. Там у нас и вы, и эта война давно же стали историей, одной из болевых ее точек, которая до сих пор саднит в нашей душе. И вот когда Господь дал нам возможность вернуться и, пройдя с армией через века, исправить самые тяжкие ошибки, мы с радость согласились – и вот мы конно, людно и оружно, здесь, где коалиция европейских держав объявила войну России. Все, что касается войны, стратегии, политики и прочего, мы посредством участия Виктора Илларионовича уже передали на рассмотрение государю-императору, но при этом мы никак не можем не коснуться вещей в общем-то, не главных, но таких, от которых зависят жизни тысяч и миллионов людей…

– Ой, Господи! – вздохнула вцепившаяся в мой локоть Дарья, – страсти-то какие, Николай Иваныч!

А мне и верилось и не верилось. Вроде и похоже было, а вроде и брали меня сомнения. С другой стороны, разве не побили наши гости-союзники англичан и французов, да так, что те и привстать сейчас не могут? Побили, да еще как! Заходившие ко мне в гошпиталь знакомцы из числа офицеров рассказывали, как вверх по склону Сапун-горы уходили блистающие новеньким оружием полки, а обратно уже никто не возвращался. Все остались там, побитые небольшим вроде бы отрядом, укрепившимся на вершине горы. Но все же… сомнительно. Медицина – это вовсе не военное дело…

– Сергей Сергеевич, – сказал я, – мне пока непонятно, какую такую особую помощь вы нам собираетесь оказать, и в чем она может заключаться?

Но вместо Серегина заговорила госпожа Максимова. Мне, по правде говоря, было несколько неуютно общаться с ней. В наше время женщины занимаются только кухней, детьми и ходят в церковь, но, видимо, ТАМ им принадлежит как минимум полмира – настолько самоуверенным и авторитетным был весь ее вид.

– Как ваш коллега-врач, – безапелляционно заявила она мне, – могу вас заверить, что мы можем оказать очень существенную помощь в вашей работе. Должна сказать, что там, откуда мы родом, очень хорошо известно о ваших заслугах перед врачебной наукой. Вам удалось оставить о себе немеркнущую славу как о великом гении медицины, облагодетельствовавшем человечество многими полезными открытиями. И не только. Вы снискали репутацию честного и бескомпромиссного человека, пресекающего всяческий непорядок. Вы ничем ни разу не запятнали себя, Николай Иванович, и это вызывает к вам глубокое уважение. Но поскольку наша осведомленность в вопросе медицинской науки не идет ни в какое сравнение с вашей, позвольте помочь вам в вашем нелегком благородном труде – в деле спасения человеческих жизней…

Закончив эту фразу, госпожа Максимова непроизвольно закашлялась… Несмотря на излитые на мою голову дифирамбы, мне не понравилось то, каким тоном были сказаны все эти слова. Спасительница и благодетельница из двадцать первого века, если я правильно понял слова про сто пятьдесят лет с хвостиком, пришла учить нас, сирых и убогих, погрязших в дикости и невежестве девятнадцатого века… Да чем она лучше тех германских профессоров, которые, приезжая к нам, между делом поучают наших студентов об отсталости и общей дикости русского народа и в то же время не забывают считать свое немаленькое жалование, что они получают от той самой отсталой Российской Империи. Господин Серегин и та же Лилия показались мне гораздо честнее. Серегин борется с врагами России и старается сделать так, что бы их было как можно меньше, Лилия по-бабски жалеет раненых солдатиков и своими знахарско-колдовскими методами старается облегчить их положение… а вот госпожа Максимова, уверенная в своей исключительности – это вещь в себе, и, надо сказать пренеприятная вещь. Ведь когда я достиг определенного положения в науке, то думал, что больше никогда не услышу нудных нотаций в свой адрес, но сегодня во мне воскресли самые неприятные воспоминания студенческих времен…

И тут Лилия весело и озорно подмигнула мне левым глазом (и я догадался, что кашель у госпожи Максимовой не совсем естественного происхождения), а слово вместо своей временно недееспособной начальницы взял господин Аласания. Вот это был учтивый молодой человек.

– Уважаемый Николай Иванович, – сказал он, прижав ладонь к сердцу и отвесив в мою сторону легкий поклон, – я хоть и не ваш коллега-хирург, а обычный терапевт, но должен вам сказать, что в настоящий момент мир находится на пороге грандиозных открытий. Если в настоящее вам время никого особенно не волнует наличие микроорганизмов (в том числе патогенных и болезнетворных) в больницах и операционных, то уже через двадцать лет с этими незваными гостями медицинских учреждений будут беспощадно бороться. Помещения палат, операционных и даже коридоров, будут мыть хлорной и карболовой водой, перевязочные материалы и хирургические инструменты будут стерилизовать в автоклавах при высоких температурах и давлениях, а раны, места разрезов и кожу вокруг операционного поля будут обрабатывать спиртовыми растворами йода, бриллиантовой зелени, а также некоторых трав, которые замедляют размножение бактерий и при этом не опасны для человеческого организма. Думаю, что если мы посвятим вас в эти обыденные для нас и неизвестные для вас знания, то ваши пациенты от этого только выиграют.

– Хорошо, господа, – сказал я, – учиться новым знаниям никогда не вредно. Но позвольте узнать, каким образом вы все собираетесь организовать?

– Давайте сделаем так, – коротко сказал господин Серегин, сейчас мы обойдем ваш госпиталь и посмотрим, что необходимо сделать, чтобы условия в нем соответствовали хотя бы стандартам начала двадцатого века. Больше с первого раза сразу вряд ли получится. А пока у вас будут вестись все необходимые работы, мы предлагаем вам перевести раненых к нам, в так называемое Тридевятое Царство, расположенное в мире до начала времен. Разумеется, прежде чем вы примете такое решение, вам будет дана возможность осмотреть наш госпиталь и составить о нем свое мнение… Ну как, Николай Иванович? Вы согласны поводить нас по вашему госпиталю, показать операционные и решить, что необходимо сделать для того, чтобы улучшить сферу применения ваших величайших талантов?

После слов этого удивительного человека я совершенно успокоился и пришел в себя. У него, у этого Серегина, тоже был очевидный талант, заключавшийся в том, чтобы нравиться людям и убеждать их делать что-то что для их же пользы. Да и приглашение в их госпиталь в каком-то тридевятом Царстве не оставило меня равнодушным. Конечно же, мне было любопытно глянуть на то, как там у них поставлена медицина…

– Ну что ж, – сказал я, – собственно, помощь такого рода, как вы говорите, нам бы не помешала. Пойдемте за мной… Я вам все покажу.

И тут маленькая дерзкая богиня Лилия, о которой я уж и забыл, вдруг подала голос:

– Так вы меня прощаете, доктор?

Она сделала умильную мордашку и жалобно смотрела на меня. Даже думать не хотелось, что ей очень много лет и что она на самом деле не человек… точнее, не совсем человек. Ох ты ж Господи… Голова кругом, еще потом предстоит над всем этим поразмыслить… Впрочем, я больше не сердился на нее и сказал ей об этом, получив в ответ самую очаровательную улыбку и воздушный поцелуй.

Я вел «комиссию» по коридорам, попутно рассказывая об особенностях нашей работы. При этом я заметил, что госпожа Максимова как-то скептически кривит губы, разглядывая стены, потолки, заглядывая в палаты. Мне это не нравилось. Но я старался не придавать этому особого значения и поддерживал разговор с милейшим господином Серегиным, лицо которого все время хранило приветливое и заинтересованное выражение, не меняясь ни на секунду. А вот господин Аласания вел себя совсем не так, как его начальница. Он как будто прикидывал, где, чего и сколько надо сделать, чтобы улучшить нашу работу…

Наконец мы достигли моей операционной, которой я очень гордился. Здесь у меня все блестело и сверкало, так как я заставлял служителей, сердобольных вдов и сестер милосердия по несколько раз в день проводить там уборку. Здесь было чисто и светло, стоял операционный стол, а также шкафы с необходимыми инструментами.

Естественно, демонстрируя операционную, я даже не сомневался, что у гостей она не вызовет никаких нареканий. Каково же было мое изумление, когда госпожа Максимова, обведя своим острым взглядом стены, пол, потолок, а также все, что здесь находилось, произнесла: «Мдааа уж…» – с таким выражением, точно вместо отличной операционной она узрела грязную конюшню. Естественно, это ее «мда уж» задело меня до глубины души – и я, не выдержав столь уничижительного отношения, решил наконец высказаться:

– Мадам Максимова, простите, могу ли я узнать, что означает это ваше «мда уж»? – обратился я к ней, едва сдерживая негодование. – Если вам что-то не нравится, извольте сказать мне об этом прямо! Крайне неприятно, знаете ли, слышать это ваше «мда уж», выражающее пренебрежение ко всему тому, что мне удалось создать здесь ценой титанических усилий! Вы думаете, легко было привести это здание в порядок? Легко было сделать здесь ремонт и оборудовать всем необходимым? Мне порой приходилось стены лбом прошибать, чтобы здесь могло существовать полноценное лечебное учреждение! Я денно и нощно забочусь о том, чтобы в нормальных условиях спасти как можно больше человеческих жизней – и теперь вынужден слышать это ваше презрительное «мда уж»?! я не позволю – слышите! Не позволю вам дискредитировать мой госпиталь! Немедленно объясните, что вы имеете в виду этим «мда уж»!

Я был раздражен. Во мне кипело возмущение, и я даже не замечал, что надвигаюсь на эту женщину, которая испуганно пятится от меня. Совершенно точно, она не ожидала от меня ничего подобного… Наконец я замолчал – и вдруг увидел, что глаза у нее очень виноватые, но вместе с тем в них сквозит восхищение. Все присутствующие молчали – видимо, для них моя эмоциональная тирада тоже стала неожиданностью. Впрочем, Серегина, как мне показалось, в какой-то степени эта ситуация забавляла. И сейчас все взгляды были прикованы к мадам Максимовой, в ожидании того, каким образом она будет обороняться от моих нападок.

– Пп…простите, Николай Иванович… ради Бога… – пролепетала она; ее грудь вздымалась, она нервно поправляла дужку очков, при этом часто моргая. – Я совсем не хотела вас обидеть… поверьте… Я вас очень уважаю и восхищаюсь вами… Я лишь имела в виду, что тут, в операционной, далеко до стерильности… микробы, знаете ли…

– Что? – вскричал я. – Какие микробы? В моей операционной идеальная чистота – я, к вашему сведению, врач, а не мясник! Что вы себе позволяете… это возмутительно…

И тут я обратил внимание, что все они смотрят на меня как-то странно. Я остановил взгляд на господине Серегине.

– Видите ли, Николай Иванович… – прокашлявшись, сказал он, – дело в том, что госпожа Максимова у нас инициированный Маг Жизни. Не очень сильный, и талант ее заключается больше в диагностике, чем в лечении, но она видит причины болезней. То, что для вас представляется идеальной чистотой, для нее выглядит как непролазная грязь, полная врагов человеческого здоровья. Должен вам повторить, что там, откуда мы прибыли и куда, собственно, стремимся вернуться, наука ушла очень далеко вперед. Было сделано множество открытий, и, в частности были обнаружены мельчайшие организмы, не видимые глазу, но при этом весьма опасные, особенно для тех, кто имеет ранения. Эти микроорганизмы попадают в рану и, размножаясь в ней, вызывают воспаление и далее нагноение, что в большинстве случаев приводит к печальному итогу и сводит на нет всю успешность проведенной операции. Вам это очень хорошо знакомо, не правда ли? Словом, выживаемость в таких условиях, когда в операционной не может быть достигнута стерильность – это лотерея: кто-то выживет, кто-то умрет от заражения. И это не ваша вина. Я признаю, что вы делаете все возможное и даже больше для того, чтобы спасти наибольшее количество людей. Но если при этом создать стерильность – выживаемость оперируемых повысится в разы! Причем добиться этого совсем не сложно, уверяю вас. Поэтому вы, дорогой Николай Иванович, неправильно истолковали слова нашей замечательной Галины Петровны. Говоря «мда уж», она совершенно не осуждала вас! Просто, глядя, так сказать, со своей колокольни, она замечала то, чему вы не придаете значения. Только и всего. Она совершенно не хотела вас обидеть…

– Я, правда, не хотела, Николай Иванович! – воскликнула госпожа Максимова. – Я вас уважаю и даже обожаю! Вы – величайший гений своего времени, и мне очень досадно, что у меня получилось так нелепо вас обидеть. Простите меня!

И тут уже мне стало неловко.

– Я прощаю, Галина Петровна… – сказал я. – Я был слишком вспыльчив – простите и вы меня.

Обстановка разрядилась. После этого я стал общаться с визитерами гораздо более непринужденно. Все их пожелания относительно госпиталя я принял к сведению и решил, что заняться этими «усовершенствованиями» следует как можно скорее. Князь Васильчиков пообещал, что непременно поможет со всеми необходимыми материалами. А пока будут проходить мероприятия по очистке и стерилизации помещений гошпиталя, раненых, как предлагал господин Серегин, следует перевести к ним в Тридевятое царство. Ибо наука будущего неумолима. Я понял так, что после того состояния, до которого мы дошли в дни осады, обычной очистки и стерилизации будет недостаточно. Еще где-то месяц помещения гошпиталя должны будут стоять пустыми, чтобы так называемый микробный фон на прилегающих территориях упал до обычных величин. Но прежде чем хоть один мой пациент отправится неведомо куда, я сам побываю в этом самом Тридевятом Царстве и посмотрю на все своими глазами. Уж очень мне интересно, бывает ли на самом деле Магия Жизни и что она из себя представляет.

Тогда же и там же. Даша Севастопольская

Ох, ну и денек был! Я даже устала удивляться. А каково было Николаю Иванычу… Ему пришлось изрядно перенервничать. Но, слава Богу, день этот завершился, и завершился вполне благополучно. Многое прояснилось, многое встало на свои места. А главное, к нам пришла убежденность, что отныне на страже интересов Российской Империи стоит могучая сила, которая является порождением другого мира и по воле Всевышнего пришла к нам на помощь в трудный час. Так, значит, те, кто посетил нас сегодня, тоже происходят из России – но из другой России, шагнувшей на полторы сотни лет вперед… Чудны дела твои, Господи! Воистину не оставляешь ты милостью Своей державу нашу…

Я долго не могла заснуть, прокручивая в голове этот день. Помимо всего остального, у меня была и еще одна причина для размышлений… Сегодня, когда все увлеклись обсуждением планов по усовершенствованию работы гошпиталя, ко мне вдруг подошла Лилия. По правде говоря, я ее стала чуток побаиваться после того как выяснилось, что она никакая не девочка, а самая что ни на есть богиня. Я, в отличие от доктора, сразу в это поверила. Мне батя когда-то сказывал про богов про эллинских, вот и Лилия, выходит, как раз из них… Ну, то есть я, конечно, понимаю, что есть Всевышний, и он главный; но почему не может быть таких созданий, которые не такие могущественные как он, но все ж бессмертные и могут творить разные чудеса… Если бы не моя личная встреча с Лилией, я бы сочла такие мысли богохульными и долго бы молилась, чтобы Господь простил меня. Ну а так, пожалуй, никакого греха в моих рассуждениях не было; а тем более те, с которыми Лилия пришла сегодня, заявили, что они тут, в нашем мире, оказались по Божьей воле…

Ну так вот. Лилия подошла ко мне незаметно и тронула за руку, я аж вздрогнула.

– Идем-ка отойдем, поговорить надо… – прошептала она.

Я не решилась отказать ей, да и интересно мне стало. И вот мы вышли в коридор, и тут она мне тихо так, глядя в глаза, говорит:

– Дашка! Слышь, что скажу. Да внимательно слушай-то… это важно.

– Да, я очень внимательно слушаю… – пролепетала я, склоняясь к ней поближе.

– Значит так, подруга… – тихо заговорила она, и в голосе ее было нечто такое, что я поняла: это и вправду очень важно. – Скоро к тебе начнет подкатывать некий молодчик. Хорош он собою да пригож вполне – но ты не вздумай поддаться, если не хочешь остаться несчастной! Ты поняла меня?

– Да, я поняла… А почему…

– Я объясню почему, – сказала Лилия, продолжая смотреть на меня этим своим невозможным взглядом исподлобья, – несмотря на смазливую мордашку, человек этот страдает алкогольной зависимостью. Пьяница он, понимаешь? Свой порок он, правда, искусно скрывает. Но дело даже не в этом. А в том, что вовсе не любовь будет руководить им, когда он сделает тебе предложение руки и сердца. Он позарится на твои деньги – на ту тысячу, которую обещал тебе император в случае замужества. Да нет, – усмехнулась девочка-богиня, – конечно, твои сиськи ему тоже нравятся, но, поверь, это совсем не тот человек, который будет тебе надежной опорой. Наоборот, это он будет искать в тебе поддержку – и ты, добрая душа, не откажешь в этом своему супругу… Но скажи мне – разве ты не достойна настоящей мужской любви, заботы и трепетной нежности? Разве ты, такая молодая и красивая, обладающая всеми добродетелями, заслуживаешь того, чтобы тобой понукал пьяница? Ни детей ты с ним не родишь, ни дома не построишь, а тысячу свою быстро профукаешь… Нет, не заслуживаешь ты такой доли; никто из женщин этого не заслуживает. Просто есть дуры, а есть те, кого вовремя предупредили… Ясно тебе?

– Ясно… – кивнула я, совершенно ошарашенная услышанным; впрочем, поверила я ей безоговорочно.

– Хорошо… – произнесла она. – Так, значит, ты поняла, что тебе нужно сделать, когда ты увидишь перед собой русый чуб и шальные голубые глаза?

– Да… поняла… – робко кивнула я, – я буду держаться от него подальше…

– Молодец! – сказала Лилия. – А я тебе в свою очередь могу пообещать, что устрою твою судьбу наилучшим образом. Ты хоть и вышла из нужного возраста, но наивна еще, будто дитя. А потому, так уж и быть, найду я тебе мужа – надежного как скала, который польстится не на твои большие сиськи, а на твою большую душу…

И она озорно подмигнула мне.

– Правда? И как ты это сделаешь? – недоверчиво спросила я.

– Секрет! – тихонько рассмеялась она. – Богиня я или нет?

И тут мне захотелось ее обнять. Она, наверное, прочла это желание в моих глазах – и обняла меня первая. И в этот момент ко мне пришла твердая и окончательная уверенность, что я непременно буду счастлива…

10 апреля (28 марта) 1855 год Р.Х., день второй, вечер. окрестности Севастополя, штаб французской армии в Крыму.

Присутствуют:

Командующий французской армией в Крыму – дивизионный генерал Франсуа Канробер;

Представитель императора Наполеона III – дивизионный генерал Адольф Ниель;

Начальник инженерных частей в Крыму – бригадный генерал Мишель Бизо;

Командующий левым флангом (I корпус) – дивизионный генерал Жан-Жак Пелисье;

Командующий правым флангом (II корпус) – дивизионный генерал Патрис де Мак-Магон.

Командующий французской экспедиционной армией был мрачен, как будто только что его приговорили к смертной казни через гильотинирование.

– Итак, месье генералы, – открыл совещание Франсуа Канробер, – должен вам сказать, что пришел ответ из Парижа на мою вчерашнюю телеграмму. Император не поддержал предложенную мною выжидательную тактику. Ему нужна победа и только победа, триумф от захвата Севастополя закроет все наши неудачи. И в то же время он совершенно не желает, чтобы мы влипли здесь в какое-нибудь невыполнимое дело и погибли вместе с армией. Риск неудачи должен быть полностью исключен. Требования, противоречащие друг другу, ибо риск на войне неизбежен, а в наших условиях особенно…

Немного помолчав, командующий армией добавил, обращаясь к Адольфу Ниелю:

– Месье Ниель, вы тут у нас как бы представитель Императора… но Его Величество сейчас в Париже, в Тюильри, где все хорошо и цветут каштаны, а вы вместе с нами здесь, под Севастополем. И, в отличие от Императора, вы прекрасно знаете, что в ответ на каждый выстрел нашей пушки по Севастополю с вершины Сапун-горы прилетает с десяток вражеских бомб, которые разносят вдребезги всю батарею. Заметьте, только в ответ. Тот, кто засел на вершине этой горы, явно не горит желанием убивать всех французов до последнего, он всего лишь принуждает нас к миру с русскими…

– Месье Канробер… – Генерал Ниель нервно прошелся туда-сюда по шатру, – а почему вы решили, что на вершине горы засели не русские, а кто-то еще? Мне кажется, не стоит множить сущности и считать, что у нас два разных противника, в то время когда он только один…

– Месье Ниель, – вздохнул командующий армией, – если бы там находились русские, то они посыпали бы нас своими бомбами до исчерпания возимого боезапаса, а потом попытались бы прорваться обратно в Севастополь. Наши артиллеристы уже несколько раз воспринимали молчание батарей на горе как признак исчерпания запаса снарядов, но всякий раз попытки возобновления бомбардировки Севастополя приводили только к уничтожающим все огневым налетам. Примерно так же в средние века вели себя командиры наемных армий, которые совершали только те действия, на которые подписали контракт, и ничего более.

– Наемники, говорите… – хмыкнул генерал Ниель, – вы себе представляете, месье Канробер, в какую кругленькую сумму должно было обойтись формирование и экипировка такого отряда, численностью не меньше, чем несколько тысяч пехотинцев, и около сотни артиллерийских орудий?

– Орудий такой дальнобойности и бомб такой мощности, – зло бросил генерал Пелисье, – между прочим, нет больше ни в одной армии мира! Мы не в состоянии бороться с этой напастью, поскольку для того, чтобы обстреливать цели на вершине горы, наши пушки потребуется подтянуть к вражеским батареям примерно на километр или даже ближе. Пока мы будем пытаться решить эту задачу, наших артиллеристов будут расстреливать как на полигоне. Да и потом. Наша артиллерия с легкостью разрушает возвышающиеся над землей укрепления русских: бастионы, куртины, редуты и люнеты; но как, простите, прикажете справляться с противником, который полностью зарылся в траншеи, выставив на поверхность только стволы орудий и винтовок? Вот еще одно доказательство, что на вершине горы сидят не русская армия, а кто-то другой. Совсем другая тактика ведения боевых действий, другая военная форма и другое оружие. При отражении вчерашних атак британской пехоты в подзорную трубу достоверно было видно, что обороняющиеся заряжают свои винтовки с казенной части, чем и добиваются невиданной скорострельности.

– Винтовки Дрейзе, – тяжело вздохнул генерал Ниель. – Проклятые пруссаки, только у них есть на вооружении такая дрянь. Эти казнозарядные винтовки ненадежные, капризные, требующие тщательного ухода, их спусковые механизмы игольчатого типа часто ломаются, но при этом их скорострельность примерно в два раза выше нашего штуцера Тувинена. И пушки тоже наверняка прусские – какое-нибудь новшество, придуманное на нашу голову месье Круппом и отправленное в Россию для войсковых испытаний.

– В таком случае, – веско сказал генерал Пелисье, – проще предположить, что пруссаки послали на эту войну не только оружие, но и своих солдат, или как минимум офицеров. Им не привыкать наемничать, кроме того, и прежде они посылали своих офицеров для стажировки в составе русской кавказской армии. К тому же таким офицерам очень легко маскироваться. Кто отличит немца из Пруссии, служащего в русской армии по найму, от почти такого же немца из Прибалтики, который является подданным русского царя? Тем и объясняется другая тактика: что именно таким образом собираются воевать пруссаки в новых условиях, когда артиллерия становится способной разрушать любые надземные укрепления, а скорострельные винтовки косят атакующих, не позволяя им сойтись врукопашную.

Немного помолчав, Пелисье посмотрел на генерала Ниеля и добавил:

– Адольф, я сказал все это для того, чтобы развить вашу мысль о русском происхождении людей, занявших вершину Сапун-горы. Но на самом деле это не имеет отношения к реальности. Пруссаки они, русские или кто-нибудь еще – эти люди не приходили на вершину этой горы так, как это делают обычные смертные. Дело в том, что как только стало понятно, что гору занял неприятель, мы послали отряды с целью блокировать врагу все возможные пути подвоза пороха и продовольствия. Так вот: наши солдаты, обследуя склоны горы, так и не сумели найти там ни одного места, где наверх могли бы подняться несколько тысяч солдат и до сотни пушек со своими упряжками. На том месте непременно должна была остаться настоящая дорога с колеями, разбитыми колесами орудий… но мы не обнаружили ровным счетом ничего. Эти солдаты, кто бы они ни были, просто появились ниоткуда на вершине Сапун-горы вместе со своими пушками… или перелетели по воздуху. – Он обвел присутствующих хмурым взглядом. – Да-да, именно так, как бы абсурдно это ни звучало. И в связи с этим я думаю, что нашему императору Наполеону тоже следует поберечься… Ведь в следующий раз несколько тысяч грубых незнакомцев могут появиться не здесь, на окраине цивилизованного мира, а где-нибудь в саду Тюильри, в ста шагах от места пребывания императора и императрицы…

На несколько мгновений повисла напряженная тишина.

– Так вы считаете, – наконец сказал генерал Мак-Магон, – что наши мероприятия по блокированию вершины горы можно считать бесполезными?

– Да, Патрис, – веско ответил генерал Пелисье, – я так считаю. Ни к чему, кроме распыления резервов, эта тактика не приводит, а припасы и все необходимое на вершину горы неизвестный нам противник доставляет все тем же путем, каким туда уже попали войска и пушки. Они могут сидеть там вечно, полностью сорвав нам кампанию в Крыму, а могут уже завтра убрать оттуда своих головорезов; но это решать не нам. Все зависит от их взаимоотношений с русскими, а точнее, от того, какие условия неизвестный нам хозяин этой частной армии выставил молодому русскому императору: только финансовые или же еще и политические…

– Дорогой Жан-Жак, – проворчал генерал Канробер, – так вы все-таки настаиваете на версии о наемниках?

– Я, черт возьми, дорогой Франсуа, ни на чем не настаиваю, – проворчал в ответ генерал Пелисье, – это лишь одна из версий, которая может иметь отношение к реальности, а может и не иметь. Мы не знаем о нашем новом противнике ничего, кроме того, что он способен наказать нас жестокой бомбардировкой в случае нарушения нами необъявленного перемирия, на котором он настаивает таким оригинальным образом. Еще нам известно, что на свои позиции на Сапун-горе эти войска не пришли по суше и не приплыли по морю. Они там просто ПОЯВИЛИСЬ – каким-то образом, который лежит за пределами наших представлений о возможном и невозможном. Мы даже не знаем, все чудеса нам были явлены или же самые крупные козыри пока остаются в колоде у неведомого игрока.

После этих слов в шатре вновь воцарилась тягостная тишина. Французские генералы просто не понимали, как можно бороться с противником, который абсолютно непредсказуем и превосходит господ коалиционеров на две головы с технической точки зрения. Им неизвестны ни национальная принадлежность армии, занявшей Сапун-гору, ни поставленные перед ней задачи, ни даже ее пределы возможного в совершении военных операций.

– В первую очередь, – проскрипел генерал Ниель, – необходимо укрепить тыловые позиции нашего лагеря, ведь мы совершенно открыты в сторону склонов Сапун-горы. Мишель (генерал Бизо), отложите в сторону все остальные дела и немедленно займитесь этой задачей.

– Укрепить лагерь с тыла, конечно же, надо, – сказал генерал Пелисье, – но только в том случае, если это вообще имеет смысл. Если наш новый враг способен внезапно появляться в любой точке местности, то наши укрепления для него ничего не значат. Ибо если он захочет атаковать, то всегда сумеет напасть на нас изнутри.

Генерал Ниель замысловато выругался.

– Вы намекаете, – сказал он, – что наш неизвестный враг еще и знается с нечистой силой?

Генерал Пелисье пожал плечами.

– Сказать честно, – сказал он, – я не верю в нечистую силу. Совсем. Этот господин истреблял наших солдат бомбами и пулями, а не заклинаниями и легионами демонов. Мы тут с вами не сражаемся за веру, как некогда рыцари-крестоносцы, не сражаемся за милую Францию с ордами захватчиков, а занимаемся политикой в интересах нашего императора Наполеона Третьего, а это, черт побери, довольно грязное дело. Ну почему тысячи французских солдат должны гибнуть в войне, которая не принесет Франции никакой добычи, только потому, что прошлый русский император, сейчас уже покойный, назвал нашего Наполеона дорогим другом, а не дорогим братом? Это я к тому, что ровно с тем же успехом наш неожиданный противник может быть связан не с Князем Тьмы, а с Творцом всего сущего, или вообще с каким-нибудь безумным изобретателем, который придумал, как перемещаться по земле, не оставляя следов…

– Ну, это просто, – хмыкнул генерал Мак-Магон, – достаточно двигать войска не одной колонной, а широким фронтом вразбивку и так же, по одной, везти пушки. Трава сейчас молодая – поднимется быстро…

– Дорогой Патрис, – с надеждой спросил генерал Канробер, – вы точно уверены в том, что сказали? Ведь если мы на основании ваших слов предпримем ошибочные действия, то результат может быть воистину ужасным.

Мак-Магон подумал и тряхнул головой.

– Нет, дорогой Франсуа, – сказал он, – на сто процентов не уверен. Считай, что это моя догадка, а не утверждение. Ведь мы знаем чрезвычайно мало…

– Но достаточно, – продолжил генерал Канробер, – для того, чтобы понимать, что до тех пор, пока мы не стреляем по Севастополю, в нас с вершины Сапун-горы тоже не летят те чудовищные бомбы. Также мы знаем, что если бы наш новый враг захотел нашей гибели, то непременно бы этого добился. Для этого достаточно вести обстрел не в течение получаса, а как минимум один световой день, от рассвета до заката.

– Мы погибнем, – сказал генерал Пелисье, – если артиллерия с Сапун-горы сумеет дотянуться до Камышовой бухты – так же как она уже дотянулась до Балаклавы. Сейчас англичане потеряли все свои корабли, припасы и тыловые учреждения и стали чрезвычайно зависеть от нашей благосклонности. В случае если погибнет и наш флот, всей кампании будет грозить катастрофа и вместо унижения России получится нечто противоположное: унизятся те, кто составил против нее коалицию, а Россия в очередной раз возвысится, как это было во времена похода императора Наполеона Первого на Москву…

– Чтобы этого не случилось, – сказал генерал Канробер, – мы должны действовать с чрезвычайной осмотрительностью. Во-первых – нам нужно знать, что обо всем этом говорят внутри Севастополя. Во-вторых – мы должны вступить в переговоры с теми, кто занял Сапун-гору, и выяснить, каковы их официальные планы по нашему поводу и нельзя ли с ними договориться в прямо противоположном направлении. Наш император так же не беден. Я бы предпочел ради победы тратить золото, чем жизни французских солдат. Пока же будут идти эти переговоры, наши разведчики должны облазить на этой горушке каждую щелочку и установить самые уязвимые места нашего противника. А окончательное решение мы примем потом, когда станет ясно, есть ли у нас шанс победить врага одним стремительным натиском.

Часть 38

11 апреля (30 марта) 1855 год Р.Х., день третий, 11:35. Санкт-Петербург, Зимний дворец.

Государь-император Всероссийский Александр Николаевич Романов (37 лет).

Всего лишь месяц с небольшим прошел с тех пор, как почил в бозе Император Николай Павлович, перед смертью переживший крах всего, во что он верил. Фасадный образ России, четко рассчитанный по математическим формулам и вычерченный линейкой военного инженера, разрушился под воздействием времени и под ударами враждебной коалиции, обнажив гнилое нутро отжившей свое и разлагающейся системы. Строгость законов компенсировалась необязательностью их исполнения. Деньги, выделенные на государственные нужды, разворовывались с удручающей силой. Державы, на дружбу с которыми он рассчитывал совсем недавно, Австрия и Пруссия, были теперь Российской империи откровенно враждебны, и три четверти русской армии стояли в лагерях на западной границе в мрачной готовности отразить тевтонское нашествие. Впрочем, воинское командование (за исключением Кавказа) по большей части было некомпетентно, а гражданские управленцы: губернаторы, полицмейстеры и городничие вовсю предавались самоуправству, мздоимству и, опять же, воровству казенных сумм. И вообще в Империи как будто настали последние дни: воровали почти все, отдельные бессребреники выделялись в общей массе белыми воронами. А народ… народ, обложенный податями и прочим тяглом, безмолвствовал и только сильнее налегал на лямку. Крестьянский вопрос, откровенно беспокоивший еще императора Николая Павловича, теперь и вовсе стал первоочередным. Но никто еще не знал, каким именно образом его необходимо решить, и споры на эту тему разгорались с новой силой. Ничто еще для России не было предрешено.

На этом фоне неудачи в войне с европейской коалицией отдавались ноющей болью во всем государственном организме. С одной стороны, поднимали голову почвенники, требовавшие отказа от всего европейского: костюмов, манер и непременной для дворянства особенности между собой говорить на французском языке. С другой стороны, им тут же возражали насквозь прогрессивные оппоненты, которые говорили, что все исконно-посконно русское себя окончательно дискредитировало, поэтому необходимо как можно скорее перенимать все прогрессивное европейское, и как можно скорее самим становиться европейцами. С русским народишком, как с какими-нибудь неграми на плантациях, при этом предлагалось разговаривать посредством управляющих-разночинцев, казачьих нагаек и ружей карательных команд. Реализация подобной программы грозила такими неустройствами, что не столь уж давний мятеж имени Емельки Пугачева мог показаться веселым машкерадом. Солдатики, они ведь тоже из мужиков набраны, и в какую сторону будут стрелять их ружья, это еще бабушка надвое сказала. Впрочем, и почвенники тоже были «хороши». Ишь, чего удумали – загнать Россию в допетровские времена, в культурную и политическую самоизоляцию. Чисто интуитивно Александр Николаевич понимал, что между этими двумя крайностями можно и нужно пройти, найдя золотую середину… да только он не знает, как это сделать.

И в этот момент грянул небесный гром…

Молоденький корнет из мелкопоместных дворян еще пах кровью и порохом севастопольской осады, запечатанный сургучными печатями пакет от князя Васильчикова был неожиданно массивным, а проставленная на нем дата заставила императора в удивлении приподнять бровь. Пакет, еще вчера вечером отправленный из Севастополя, менее чем за сутки очутился в Санкт-Петербурге – это ли не чудо?

– И как же так могло получиться, братец, – с непонимающей усмешкою спросил император у стоявшего навытяжку корнета, – что вчера еще ты был в Севастополе, а сегодня уже здесь, в Зимнем дворце. Неужто какой народный умелец все же умудрился пошить тебе сказочные сапоги-скороходы? А иначе как так вышло, что одна нога у тебя здесь, другая там?

– Никак нет, Ваше Императорское Величество! – гаркнул корнет, – это меня княгиня Артанская, Елизавета свет Дмитриевна, на своем летательном корабле до Гатчины вместе с конем ночью изволила подбросить. А дальше, говорит, братец, ты уж сам. А то, грит, ежели тебя на Дворцовой площади высаживать, то переполох может начаться как от британского нашествия. Так что, мол, нечего зазря людей пугать.

Услышав такой ответ, император немало удивился. Если его папенька Николай Павлович славился тем, что одним своим взглядом мог заморозить человека насмерть, то Александр Николаевич был помягче… но все равно корнету стало как-то не по себе.

– Ваше Императорское Величество, – с легкой дрожью в голосе сказал он, – его Сиятельство князь Васильчиков сказали, что если у вас возникнут какие вопросы, то все ответы в его рапорте. А мы люди маленькие, как акын казахский – что видели, о том и поем-с!

– Ладно, братец, ступай, – отмахнулся от непрошеного совета император, – но скажи там, что я велел тебе быть поблизости, понадобишься – позову.

Дождавшись пока курьер выйдет вон, Александр Николаевич взял со стола большой нож для бумаг из моржового клыка и с хрустом вскрыл плотную бумагу пакета. И первым делом на стол выпали картонки с карточками, похожими на дагерротипные… вот именно что похожими. В отличие от нормальных дагерротипов, все запечатленное на этих карточках выглядело невероятно четким и цветным… изображено же на них было и вовсе невероятное. Подписи под ними гласили: «Полевой лагерь первого пехотного легиона великого князя Артанского на вершине Сапун-горы», «контрбомбардировка позиций англо-французской коалиции 28.03.1855», «артанская артиллерия ведет огонь по врагу», «артанские пехотинцы отражают атаку британской пехоты», «Великий князь Артанский Серегин и князь Васильчиков обсуждают совместные действия», «князь Васильчиков и кавалеристки артанского войска», «князь Васильчиков в запретном городе Тридевятого царства», «артанский ротный штурмоносец Богатырь и князь Васильчиков»…

Поняв, что если не принять особых мер, сейчас у него зайдет ум за разум, император отложил дагерротипы и взялся сначала за чтение рапорта князя Васильчикова, а потом и за послание великого князя Артанского, предлагающего военный союз для отражения неприятеля и помощь против прочих бед, одолевающих Российскую империю. Прочитав послание артанского князя[13], император Александр задумался, потом в ворохе карточек-дагерротипов нашел ту, на которой были изображены великий Артанский князь Серегин и князь Васильчиков, и внимательно всмотрелся в изображение, пытаясь понять, что это за человек протягивает ему руку дружбы от имени так называемой Великой Артании. Подумалось, что такой человек силен и прям, как висящий у него на боку клинок, и в то же время на его дружбу можно положиться. Званый на княжение вместе с дружиной, первый в своем роду, по статусу он даже немного выше основателя династии Михаила Романова. От первого из Романовых требовалось только не дергаться, а все остальное Пожарский с Мининым и прочий народишко сделали сами; Артанский же князь лично водил свои полки на супостатов, и не успокоился, пока не загнал их в могилу всех до последнего. Страшный человек, однако, признающий только окончательную победу.

Еще раз перечитав рапорт Васильчикова и послание Серегина, а также пересмотрев карточки-дагерротипы, император позвонил в колокольчик, и, как только на звук явился дежурный лакей, распорядился доставить к нему гонца из Севастополя на предмет уточняющих расспросов. И вот корнет снова навытяжку стоит в царском кабинете, но ничего нового добавить не может. Его рассказ как очевидца полностью совпадает с рапортом Васильчикова и посланием самого Серегина. Только вот об Артанском князе корнет говорит восторженно почти взахлеб, как о самонаилучшем командире, хотя сам под его командованием не служил. Парадокс, однако. Впрочем, по словам курьера, такая же, казалось бы, беспричинная эйфория охватила почти весь Севастополь. В церквах служат благодарственные молебны, а люди на улицах поздравляют друг друга с будущей победой, хотя победы еще и не видать. Брюзжат только немногочисленные пессимисты, но на них никто не обращает внимания. В английских и французских войсках, напротив, царит уныние, будто их уже разбили и теперь русское вторжение угрожает уже Лондону и Парижу.

Император еще немного расспросил корнета о его путешествии на воздушном корабле, но информация была на удивление скудна. Вошел через грузовой люк вместе с конем в трюм штурмоноца в Севастополе, через некоторое, совсем небольшое, время вышел на киевское шоссе между Гатчиной и Санкт-Петербургом. Внутри все сделано не как у людей, а из металла. Все острое, холодное, глядишь порежешься. Летательный корабль снаружи при лунном свете видел вполне хорошо. Весь из блестящего металла и острый как волчий зуб. Летает не как птица, маша крыльями, а сам по себе. Да и крыльев-то у него никаких и нет. Поднялся в воздух, будто всплыл, развернулся – фюить, и улетел, только его и видели!

Подивившись такому рассказу, Александр Николаевич опять отправил гонца прочь, только задумываться на этот раз он уже не стал. Император, ничуть не скрываясь, считал себя посредственностью и понимал, что у него просто не хватит ума решить вопрос во всем его многообразии. Россия находится в полной политической изоляции – и вдруг, откуда ни возьмись, у нее появляется союзник, способный решить все проблемы. Но кто скажет, так ли оно на самом деле, и не поддастся ли Александр Николаевич на грандиозный обман, выставляя себя на посмешище? А может, наоборот, в случае отказа упустит единственную возможность достойно выйти из тяжелейшей ситуации? Поэтому император взял со стола прямоугольник блестящего беленого картона и собственноручно начертал на нем несколько слов по-французски, после чего, вложив листок в конвертик, запечатал его своей личной печатью и позвонил в колокольчик.

– Великой Княгине Елена Павловне в Михайловский дворец лично в руки, – объявил он, протягивая конверт с посланием явившемуся на звонок лакею, – и поторопись, братец, сие дело воистину неотложной важности…

11 апреля (30 марта) 1855 год Р.Х., день третий, 13:05. Воздушное пространство над Черным морем, борт ротного штурмоносца типа «Богатырь».

Командир пароходофрегата «Владимир» капитан первого ранга Григорий Иванович Бутаков (35 лет).

В последние дни у нас в Севастополе все ходили гоголем, с шапками набекрень, но я не понимал всеобщего оптимизма. Конечно, приятно, когда супостат оказывается повержен и унижен, но ведь, в конце концов, нашей заслуги в этом не было. Все сделали бомбические пушки и хорошо вооруженная пехота нового союзника. К тому же флота отсутствие заслуг касается вдвойне, ибо наши корабли заперты в Севастополе словно в клетке: во-первых – нашими же затопленными у входа бухту кораблями; во-вторых – французским флотом, обосновавшимся поблизости от Севастополя в Камышовой бухте. Прорываться в море с несколькими оставшимися у нас пароходофрегатами и бессмысленно за незначительностью сил, и самоубийственно – по той же причине. Перехватят и забьют насмерть залпами линкоров, тем более что среди них тоже есть корабли, оснащенные паровыми машинами, а значит, не зависящие от силы ветра. Правда, некоторое время я думал о том, чтобы поставить на наши пароходофрегаты таинственные артанские пушки, но и это дело оказалось не таким скорым, как хотелось бы, тем более что лишних пушек, а самое главное, бомб, к ним у артанского князя нет. Предполагается, что подобные орудия с казенным заряжанием, пригодные для установки на корабельные станки, изготовят наши российские заводы… но пока это случится – война с коалицией уже закончится.

Сегодня меня неожиданно вызвал к себе адмирал Нахимов и повелел временно сдать командование «Владимиром» моему старшему офицеру.

– Поймите, Григорий Иванович, – сказал он мне, – вроде бы и всем хорош ваш «Владимир», но не к месту он нам сейчас со всех сторон. Да и после войны ничего, кроме как разоружить и пустить на линии пакетботом, в голову не приходит, ибо устарел он со всех сторон. Ну, сами посудите: колесный движитель – анахронизм, будущее за винтовыми пароходами; деревянный корпус – анахронизм, корпуса будут стальные, в крайнем случае, стальной набор и деревянная обшивка…

– Господи! – непроизвольно воскликнул я. – Это сколько ж стали[14] потребуется для того, чтобы построить флот?! Миллионы пудов!

– Не миллионов пудов, а миллионов тонн, – со вздохом сказал адмирал Нахимов. – Но ничего не поделаешь: хочешь приличный флот, наравне с британским или французским – учись плавить сталь, много стали. Но сие уже не наша с вами забота, а господ промышленников. Наше дело – определить, какие корабли необходимо строить, чтобы их не потребовалось списывать задолго до наступления сроков естественного износа, а потом мы должны грамотно командовать этими кораблями в сражениях, чтобы они не погибали почем зря по разным дурацким поводам…

Немного помолчав, Павел Степанович добавил:

– А вас, Григорий Иванович, так как вы перебили старшего по званию, я накажу совершенно особенным способом. Чтобы, так сказать, другим неповадно было. – Он как-то многозначительно усмехнулся, глядя на меня словно бы оценивающе. – Да-с, голубчик. Назначаю вас нашим представителем на артанский ротный штурмоносец. Будете наблюдать, как наши новые союзники на море низводят турок и англичан до первобытного, так сказать, состояния.

Сначала я не понимал, в чем именно заключается наказание, и лишь попав на борт этого штурмоносца, осознал всю глубину своего падения. Во-первых – корабль этот оказался не морской, а воздушный, бороздящий пространства пятого океана. Но это было полбеды, поскольку у меня, как и у любого другого офицера русского императорского флота, прошедшего гардемарином морскую практику, боязни высоты не было и в помине. С салинга грот-мачты мир, знаете ли, тоже с овчинку кажется – и ничего (тем более, в отличие от салинга, свалиться со штурмоносца невозможно). Шоком оказалось другое… Оказалось, что вся команда – от командира до абордажной партии – почти поголовно состоит из дам и девиц.

Точнее, дама там была только одна-с – Елизавета Дмитриевна Серегина-Волконская, Великая княгиня Артанская и по совместительству командир этого летательного корабля. С удивлением я узнал, что это у нее не синекура, а служба, как у любого кадрового офицера, отучившегося в Корпусе и получившего кортик и погоны из рук государя-императора. Там, в том мире будущего, император Михаил второй отменил Указ о Вольности дворянства, и тех пор обязательная служба распространилась на все потомственное дворянство, включая и титулованную аристократию, без различия пола. Не хочешь, чтобы твое имя вычеркнули из бархатной книги, переписав в разночинцы – служи, по военной, научной или гражданской части (по какой именно, неважно – только служи). И самая престижная служба, конечно же, военная, а в военной службе есть корпус дальней разведки и десантно-штурмовой. Так вот: Елизавета Дмитриевна – штурм-капитан десантно-штурмового корпуса и командир штурмоносца… А кем еще могла стать княжна из рода Волконских… Понятно, что только элитой элит.

Но Елизавета Дмитриевна – это полбеды: пообщавшись с ней с час, я забыл про ее пол и воспринимал ее исключительно как командира. Женщиной, по ее собственным словам, она будет дома, с мужем и сыном, а здесь она штурм-капитан Волконская, которую все подчиненные слушают беспрекословно. Кроме командира, была еще и команда. Прапорщик Пихоцкий, служащий на этом корабле по механической части, оказался существом старательным, незлобливым и незаметным, но на этом список мужской части команды исчерпывался. Рулевые летательного корабля, на французский манер называвшиеся пилотами, являлись молоденькими девицами нескольких разновидностей и с ними тоже можно было смириться. Работа рулевым практически не подразумевает никаких физических усилий; зато вахты на мостике требуют внимательности, усидчивости и терпения – так что девицы на этих постах были непривычны, но вполне терпимы.

Очень скоро для меня стало понятно, что главным оружием летательного корабля является штурмовая абордажная рота в сотню штыков, которую тот несет на своем борту, и именно потому этот корабль и зовется штурмоносцем. И больше всего меня шокировало то, что эта абордажная партия тоже в своем подавляющем большинстве оказалась составлена отнюдь не из крепких мужчин, как того следовало бы ожидать… Это были девки – дикие и самоуверенные, княгиня Елизавета Дмитриевна назвала их амазонками первого призыва. Эти самые амазонки оказались самыми настоящими оторвами, не признающими никаких авторитетов, кроме Великой Матери богини Кибелы, Великого Небесного Отца, князя Серегина и своего непосредственного начальства, включая княгиню Елизавету Дмитриевну. Еще они боготворят унтер-офицера Нику Знайко, которую называют Темной Звездой, но смысл этого обожания оказался от меня скрыт. При этом все они были стройны, гибки, сильны той особой слой, которую дарует быстрота и точность движений, обучены владению как холодным, так и огнестрельным оружием, а еще отважны и хладнокровны. При этом их обмундирование было таким же, как и у остальной артанской армии. Елизавета Дмитриевна разъяснила, что для настоящих амазонок надеть штаны – это все равно что нам вырядиться в юбки. В штанах в их краях щеголяют только дикие варвары, от которых лучше держаться подальше. И ведь из уважения к князю Серегину они надели их и носят, и это, как я понимаю, с их стороны настоящая самоотверженность. Напротив, к тем, кого они не считают своими друзьями или начальством, амазонки относятся с безразличием, а к врагам – с беспощадной свирепостью. В этом я сам имел возможность убедиться.

А еще у этих девиц весьма свободные нравы… Они сами выбирают, с кем им спать и от кого рождать детей, и при этом, не признавая уз брака, они весьма придирчиво выбирают отцов для своих будущих детей, предпочитая тех мужчин, которые уже успели совершить к тому моменту множество подвигов. Впрочем, имело место и исключение из этого правила, как я понял, единственное. Совсем юная девица Агния, которую тут зовут первой из первых, приняла крещение и вступила в брак с командиром этого подразделения, носящим разбойничью кличку «Змей». «Влюблена как кошка», – говорят ее товарки и осуждающе качают головами. Что касается меня самого, то не знаю почему, но с самого момента моего появления на штурмоносце эти девицы стали ко мне как-то нехорошо приглядываться, отпуская в мою сторону двусмысленные шуточки. Знаете ли, как-то не по себе, когда тебя выбирают, будто племенного жеребца для случки. Между собой они общаются на смеси латыни и древнегреческого языка, частенько вплетая в разговор русские слова. Впрочем, в случае необходимости они вполне чисто могут говорить и на той версии русского языка, которая в ходу в тех мирах, откуда происходят Елизавета Дмитриевна и Артанский князь Серегин. Мне этот язык кажется до предела сухим, сжатым, как будто люди, что на нем разговаривают, так торопятся жить, что все слова произносят на манер скороговорки. Но для оторв-амазонок владение этим языком является предметом их личной гордости и знаком близости к предмету обожания, ибо, как говорит Елизавета Дмитриевна, Артанский князь Серегин для них и воинский начальник, и бог, и герой-любовник в одном лице. Но он хранит верность жене, поэтому влюбленные в него девки-амазонки подбирают себе мужчин по принципу максимальной схожести с хранящимся в сердце идеалом.

И вообще вся это конструкция многослойного Мироздания, состоящего из множества миров, находящихся на разных этапах развития, кружит мне голову, заставляя снять шапку перед величием замысла Творца. А от осознания того, что где-то существуют миры, для которых мы – давно минувшее прошлое, покрытое пылью веков, мне становится как-то не по себе. А эти амазонки, напротив, происходят из мира, еще находящегося в таких пучинах седой древности, что историки о них скорее догадываются, чем знают достоверно. И все это разнообразное и противоречивое сумел объединить в один кулак Артанский князь Серегин, поставивший эту силу на службу Всевышнему, который и отправил эту армию в поход по векам – творить во Славу Господа возмездие и справедливость. На фоне выполняемой Артанским князем задачи можно примириться и с дикими амазонками, которые, освоив скорострельные винтовки будущих веков, не расстаются с мечами-акинаками и тугими наборными луками. Елизавета Дмитриевна говорит, что иногда необходима тихая работа – и тогда это оружие Древних становится незаменимым. Впрочем, все это детали.

Итак, наш штурмоносец патрулирует воздушное пространство над Черным морем. С высоты пяти-семи миль обзор во все стороны просто прекрасный, а если стоит плохая погода и небосклон затянут облаками, то у Елизаветы Дмитриевны на этот случай имеются специальные приборы для обнаружения морских целей. Поскольку время сейчас военное, и на море господствует флот антироссийской коалиции, загнавший все российские суда в порты, любой встречный корабль является потенциально враждебным. Если это линкор или фрегат, а также транспортное судно, идущее в сторону русского побережья, то наша задача – утопить его без всяких церемоний. А если это транспорт, который движется в направлении Босфора или любого из турецких портов, то его по возможности требуется захватить для досмотра.

Первой нашей жертвой стал одиночный линкор под турецким флагом, под всеми парусами двигавшийся от Босфора прямо к Севастополю. Тут я впервые имел честь наблюдать атаку штурмоносца и мощь его орудий главного калибра. Елизавета Дмитриевна потопила эту, как она выразилась, «лохань», с первого залпа. Тяжелый штурмоносец вздрогнул словно от пинка, и из носовой его части вырвались два пушистых дымных следа (примерно как от ракет Засядько) и, как живые, сами потянулись к болтающемуся на поверхности вод вражескому кораблику. От удара в палубу двух снарядов массой в две трети пуда, разогнанных до скорости трех миль в секунду, только обломки во все стороны полетели; а когда мы, завершив циркуляцию, вернулись в позицию для атаки, то линкор уже ложился на борт, стремительно погружаясь в морскую пучину. Как объяснила Елизавета Дмитриевна, удачным залпом у турецкого линкора должно было вырвать такой кусок днища, что в дыру спокойно мог бы въехать пароконный кабриолет. В эти минуты атаки я не уставал удивляться тому, как преобразилась супруга Артанского князя. Вместо образованной светской дамы, способной поддержать беседу на любую тему, передо мной была дикая хищница, родственная душой оторвам-амазонкам из абордажной команды. И никакого сожаления о барахтающихся на поверхности воды людях – мол, ловить рыбу и перевозить немудреные товары из одного порта в другой куда безопаснее, чем служить в султанском военном флоте.

Следующей нашей жертвой стал британский пароходофрегат, на всех парах и парусах движущийся в сторону Батума. Этот просто разломился пополам и мгновенно затонул, предварительно оставив после себя неровное грязное облако из дыма, пара и ржавой окалины, взметнувшееся вверх после взрыва его котлов. Потом боевые корабли в акватории Черного моря закончились и пошла работа с транспортами. Несколько судов, движущихся к кавказскому побережью, мы потопили с той же бесхитростностью, что и военные корабли. Что могло быть в их трюмах? Ну, разумеется, британское оружие, британское золото и джентльмены-добровольцы, вызвавшиеся помочь Шамилю одолеть русскую армию. Жалости к этим людям не было; они сами выбрали свою судьбу, и спасать их никто не собирался.

Совсем другим делом была шхуна, которую нам удалось перехватить, когда она только отошла от одной их бухт, неподалеку от Сухум-Кале. И до войны наш флот постоянно патрулировал это побережье, пытаясь пресечь общение горцев Шамиля с их турецкими и британскими покровителями. С одной стороны на Кавказ тек поток денег и оружия к немирным горцам, обратно же направлялся единственный местный товар, который имеет спрос на турецких базарах. И этим товаром были молоденькие девицы, предназначенные на продажу в гаремы турецких беев и пашей. И это были не только пленницы, похищенные в набегах на русские селения. Очень многие бедные семьи кавказских народностей специально растили своих дочерей на продажу в турецкие гаремы и были сильно опечалены, когда русский флот почти полностью перекрыл возможность торговли живым товаром. Цены на молоденьких девиц в Турции взлетели до небес, а на Кавказе упали так, что даже самый бедный пастух мог купить себе молодую жену, хотя раньше этому разряду мужчин приходилось довольствоваться немолодыми вдовами и полонянками.

И вот, в тот момент, когда русский флот оказался заперт в Севастополе, а на Черном море установилось господство англо-французских эскадр, торговля молоденькими девицами расцвела с новой силой, ведь теперь русский флот ни в коей мере не мог ей угрожать. И вот тут появился грозный Артанский князь (который к торговле людьми относится так неодобрительно, что от этого неодобрения можно умереть) и его супруга со своим штурмоносцем, способная выразить это неодобрение в материальной форме. Эту шхуну мы не стали отстреливать, как все предыдущие, а приготовились брать е на абордаж. Пока Елизавета Дмитриевна сбрасывала скорость и готовилась к высадке десанта, в трюме девицы-амазонки торопливо облачались в защитную экипировку вроде рыцарской. Тогда я еще представил себе, что подумают турецкие матросы, когда увидят выскакивающих на них стройных молоденьких девиц в доспехах и шлемах. Наверное, сначала о том, какой бакшиш пропадает зря, и только после – как спасти свою жизнь.

Реальность оказалась и проще, и страшнее. У турецкой команды просто не оказалось времени о чем-то там думать, потому что Елизавета Дмитриевна снизила свой штурмоносец почти на высоту верхушек волн, и горизонтально, над самой водой, ударила из скорострельных мелкокалиберных орудий по шхуне на уровне палубы. Раздался звук «пиу-пиу-пиу», как от рвущихся буксировочных канатов – и шквал мелких, но чрезвычайно быстрых снарядов начисто срезал мачты, такелаж, установленные на палубе небольшие пушки, а также большую часть команды – от нее остались только кровавые брызги, куда там нашим книппелям… Уцелели только люди, что находились в трюме (то есть пленники), да еще те члены команды, которые сразу догадались броситься ничком на палубу.

Впрочем, последним удалось отсрочить свою кончину очень ненадолго. Штурмоносец развернуло кормой вперед – так стремительно, что у меня даже закружилась голова. Потом в этой корме распахнулся десантный люк – и на заваленную обломками палубу несчастной шхуны дикой ревущей волной хлынули до зубов вооруженные и бронированные от макушки до пят оторвы-амазонки. Крики команд, просьбы о пощаде на турецком и даже английском языках – и холодный равнодушный перестук выстрелов в упор и удары штыком. Как сухо сказала Елизавета Дмитриевна – «выживание команды планом операции не предусмотрено», так что весь спасательный пыл направлен только на живой груз. Выбросив десант, штурмоносец закрыл люки и, набрав высоту в десяток сажен, завис в воздухе чуть поодаль. А там внизу, на палубе шхуны, кипела кровавая бойня…

Впрочем, все кончилось довольно быстро, и вот уже уверенная и невозмутимая Елизавета Дмитриевна снова подводит штурмоносец кормой вперед для того, чтобы принять на борт живой груз разгромленной шхуны и вернувшийся с кровавого дела десант. В трюме становится так же тесно, как на городском торжище в базарный день. Девицы-полонянки ничего не понимают, жмутся друг к дружке в испуге, а горянки, которых по доброй воле продали их родители, даже пытаются сопротивляться… Но с оторвами-амазонками не поспоришь – парочка добрых подзатыльников тяжелой бронированной рукой способна привести в чувство любую дикую кошку.

Последние амазонки, покидая палубу выпотрошенного корабля, что-то бросают в раскрытые настежь люки; и когда мы уже отлетаем, из трюма шхуны в небо взмывается стена ревущего пламени. Взяв на борт живой груз, мы прекращаем патрулирование и направляемся к Сапун-горе – чтобы оставить там этих девиц, а заодно и пополнить боекомплект. Дорогой я спрашиваю у Елизаветы Дмитриевны, что теперь будет с этими девушками. И она мне отвечает, что русских полонянок вернут их родным, а девушек из горских народов, которых возвращать по домам просто бессмысленно, тоже никто не обидит. По большей части их выдадут замуж за хороших людей в разных мирах или пристроят к хорошим ремеслам. А если у них будет такое желание и особые таланты, то пополнят ими разные вспомогательные части артанского войска. А некоторые из них, быть может, примкнут к амазонкам – таким же диким, как и они. Ведь, несмотря на их показную забитость и послушание перед мужчинами, в диких горских женщинах водятся те же демоны, что и в оторвах-амазонках…

11 апреля (30 марта) 1855 год Р.Х., день третий, 19:05. Санкт-Петербург, Зимний дворец.

Присутствуют:

Государь-император Всероссийский Александр Николаевич Романов (37 лет);

Великая княгиня Елена Павловна (в девичестве Фредерика Шарлотта Мария Вюртембергская) (48 лет);

Шеф жандармов и прочая, прочая, прочая граф Алексей Федорович Орлов (68 лет).

О Великой княгине Елене Павловне можно сказать, что она была самой умной женщиной своего времени. Ум этот сочетался у нее с большим сердцем и чувством ответственности перед страной, на преданность которой она присягнула, когда выходила замуж за брата русского императора.

Великий князь Михаил Павлович был чистым солдафоном и в жизни своей не читал ничего, кроме Воинского Устава. Шесть лет назад он оставил этот бренный мир. После его смерти в Михайловском дворце по четвергам стали собираться интеллектуальные сливки Российской Империи. Лучшие из министров чередовались там с учеными, а музыканты с медиками. Елена Павловна одновременно покровительствовала гениальному хирургу Пирогову и будущему реформатору армии Милютину. В ее кружке зародились и прошли первоначальное обсуждение все ключевые реформы 1860-70 годов, а сама Великая княгиня как бы исполняла роль главного советника императора Александра II. Но это было еще впереди, а пока молодой император, до воцарения сам частенько бывавший на «четвергах», желая получить умный совет, обратился к уже известному ему источнику мудрости.

Почти одновременно с Великой княгиней Еленой Павловной в Зимний дворец прибыл граф Алексей Орлов, шеф жандармов и вернейший слуга предыдущего государя. Правда, чисто жандармскими делами граф Орлов обычно не интересовался, предоставив их Дубельту. В основном он занимался важнейшими разовыми дипломатическими поручениями императора Николая Павловича и председательствовал в главнейших правительственных комитетах. Специалист широкого профиля, мог вести в атаку кирасирскую дивизию, мог за столом переговоров плести дипломатические кружева, а мог и председательствовать в компании весьма разнородных личностей, заставляя их работать на общую цель. Этот человек верно служил Александру Первому и Николаю Первому, и теперь так же верно собирался служить императору Александру Второму.

Графа Орлова император вызвал для беседы через свою тетушку – во-первых, потому что знал о том, что сведения из Зимнего дворца быстро просачиваются к иностранным дворам; во-вторых, он интуитивно чувствовал, что чем меньше в Европах будут знать о принятых сегодня решениях, тем легче впоследствии будет избежать неприятностей. Вызов в Зимний дворец Великой княгини Елены Павловны не означал почти ничего: может быть, императору просто захотелось поразвлечь себя игрой в шахматы или умной беседой… А вот вызов во дворец той же самой Елены Павловны в компании сверхвлиятельного и сверхуспешного шефа жандармов графа Орлова почти наверняка означал некие титанические перемены в среднесрочной перспективе, ибо этот человек был рожден для того, чтобы действовать. Именно поэтому Елена Павловна сама передала графу приглашение, сообщив, что они оба явятся в Зимний дворец порознь, но почти одновременно, чтобы никого не заставлять ждать.

Первым своей размашистой походкой в кабинет императора вошел граф Орлов. Поздоровался, огляделся; и тут следом за ним в двери вплыла Елена Павловна в своем черном вдовьем наряде и со следами былой красоты на стареющем лице. Едва Великая княгиня оказалась в кабинете, лакеи плотно закрыли снаружи двойные двери – и в кабинете наступила тишина как в склепе.

– Итак, – сказал император, много передумавшей за эти несколько часов, – должен вам сообщить, что в деле войны с коалицией у нас, наконец, появился союзник. Причем пришел он оттуда, откуда его никто не ждал, хотя на словах мы всегда готовы уповать на милость Господню. И если вы думаете, что это какой-то шарлатан, объявивший себя реинкарнацией Христа, то жестоко ошибаетесь. Тот, кто набивается к нам в союзники, выглядит страшновато. В подчинении у этого господина имеется небольшая, но прекрасно вооруженная армия с пехотой, кавалерией, артиллерией, и даже с воздушным кораблем. Да-с, именно так – с воздушным кораблем. Существованию такого чуда имеются, знаете ли, непосредственные очевидцы. Но не это сегодня главное. А главное то, что этот господин привык вести войны до полного уничтожения своих врагов, и поддержка свыше только усугубляет это его свойство.

Позавчера утром англичане и французы начали было готовиться к штурму Севастополя, посредством предварительной бомбардировки, но почти сразу по ним с тылу, с вершины Сапун-горы, был открыт уничтожающий все артиллерийский огонь, который и вынудил их прекратить бомбардировку. Господа коалиционеры, конечно же, взбрыкнули и послали своих солдат отбивать гору; в итоге, после нескольких бесплодных атак, когда укрепившиеся на горе солдаты неизвестной армии отбивали одну атаку за другой, французы потеряли бригаду зуавов, а англичане то ли две, то ли три дивизии. Хоть маки в Крыму еще не зацвели, склоны Сапун-горы сплошь красные от усеявших их тел в красных мундирах британской армии. Впоследствии каждая попытка английской и французской артиллерии вести огонь по Севастополю оборачивалась унизительными публичными порками, на которые уже не было никаких резких ответов. Этот урок господа коалиционеры выучили с первого раза.

А чуть позже, уже ночью, к флигель-адъютанту князю Васильчикову обратился некий человек, назвавшийся Артанским великим князем Сергеем Сергеевичем Серегиным, хозяином и командующим армии, которая заняла Сапун-гору и теперь ведет боевые действия против англо-французской коалиции. А еще он назвал себя посланцем Творца Всего Сущего в этом мире и заявил, что у него имеется приказ его господина оказать России всю возможную в данной ситуации помощь. И, как пишет сам князь Васильчиков, способ его появления был настолько оригинален и невозможен, что сразу отбросил все сомнения. Артанский князь просто появился вместе с несколькими своими союзниками в запертой изнутри комнате. Впрочем, к настоящему моменту все это уже не имеет большого значения, потому что уже пол Севастополя знают, что князь Серегин имеет волшебные сапоги – мол, одна нога у него здесь, а другая уже там. Большое значение имеет то, что в результате действий Артанской армии сейчас под Севастополем стоит вынужденное затишье, а ее командующий предлагает Нам заключить с ним всеобъемлющий союз. Я позвал вас сюда для того, чтобы вы ознакомились с рапортом князя Васильчикова, письмом господина Серегина, а также с несколькими дагерротипиями, сделанными на месте событий, после чего дали бы мне свой совет по поводу того, нужен ли Российской империи такой союзник. Прошу вас к рабочему столу, все там…

В то время как граф Орлов первым делом взял для чтения рапорт князя Васильчикова, Елена Павловна принялась перебирать карточки с дагерротипами. Было во всем этом, даже если не считать цветного изображения невероятной четкости, что-то непривычное и колющее ей глаз. Всем своим видом люди, изображенные на этих карточках рядом с князем Васильчиковым, как бы выпадали из этой реальности и выглядели в ней примерно так же, как медведь на конюшне. Отложив в сторону прочие карточки (военная техника и сцены боевых действие Великую княгиню не заинтересовали), Елена Павловна положила рядом несколько карточек, на которых князь Васильчиков был изображен в компании Артанского князя и его подчиненных.

– Этот человек, – сказала она, указывая императору на карточку Артанского князя, – умен, решителен и неудержим в своих порывах. Если он чего-то решит, то обязательно добьется своего. А еще на его челе есть нечто сродни печати одержимости – но, можно сказать, прямо противоположного толка. Он никогда не будет творить зло и, применяя силу, не перейдет ту грань, которая отделяет войну от изуверства…

– А еще, – с легкой усмешкой произнес граф Орлов, – этот самый артанский князь поразительно безграмотен. Его письмо мало что написано не по-французски, а по-русски, так еще и с ужасными грамматическими ошибками…

– Не обращайте внимания, Алексей Федорович, – махнул рукой император, – его ошибки – это не ошибки, а всего лишь реформа, упрощающая правописание, случившаяся в его мире. А еще там считается нонсенсом, когда один русский человек пишет другому русскому человеку письмо на французском, или, предположим, английском языке… И вообще – не в этом суть вопроса, многие великие монархи прошлого не умели читать и писать и вместо подписи ставили под своими указами королевский сигнум. Вопрос заключается в том, идти ли Нам на союз, предложенный Артанским Великим князем, и что делать в том случае, если вы посоветуете отвергнуть это предложение?

– Вы неправильно ставите вопрос, Ваше Императорское Величество, – покачал головой граф Орлов, – если за этим Серегиным действительно стоит сам Бог-отец, как заявляет этот человек, то последствия отказа могут быть непредсказуемыми. Да и что мы потеряем, согласившись хотя бы на предварительные переговоры?

– Я опасаюсь, – со вздохом сказал император, – что этот Серегин самозванец и талантливый магнетизёр: заморочил голову князю Васильчикову и заморочит нам с вами. Никакой армии у него нет, все это блеф; а Севастополе сейчас все как обычно, и никто ни сном не духом не слыхивал ни о каком Артанском князе…

– Ваше Императорское Величество, – пожал плечами граф Орлов, – магнетизер может заморочить головы людям, но он не в состоянии обмануть целые страны. В европейских газетах уже вовсю обсуждают то внезапное поражение, которые англо-французские войска потерпели от русских варваров, которые зашли с тыла и, заняв господствующую возвышенность, забросали европейцев ужасающими бомбами…

– Ну хорошо, Алексей Федорович, – сказал император, – допустим, этот Серегин не самозванец и дела действительно обстоят так, как он пишет. Он и в самом деле посланец нашего Господа, и в то же время Великий князь Артании, званый на княжение по тем же правилам, по каким новгородцы призвали Рюрика. Что делать в таком случае? В его письме нет ни единого слова, на каких условиях и на какой срок будет заключен это союз, каковы будут права и обязанности – как Наши, так и его.

– В таком случае, – сказал граф Орлов, – нам следует каким-либо образом дать знать этому человеку том, что мы согласны на переговоры. Но только вот делать это надо не посылая гонца в Крым. Думаю, что среди вещей, что были присланы с этим пакетом, найдется какая-то вещичка, какой-то амулет, который позволит нам связаться с господином Серегиным…

– В пакете, – быстро сказал император, – не было ничего, кроме рапорта князя Васильчикова, письма господина Серегина и дагерротипий…

Великая княгиня Елена Павловна и граф Орлов переглянулись и кивнули друг другу.

– Одна из этих дагерротипий, – кивнув в сторону разложенных на столе фотографий, произнесла Великая княгиня, – и должна быть этим амулетом. Но я не могу сказать, какая именно и как пустить ее в дело…

– Мадам, – приосанился граф Орлов, – позвольте блеснуть мужской логикой. Амулетом должна быть дагерротипия, на которой господин Серегин изображен в гордом одиночестве, без всяких прочих лиц – например, вот эта…

Граф взял со стола карточку с фотографией и принялся вертеть ее в пальцах, будто надеясь отыскать с обратной стороны некие каббалистические знаки. Но все было напрасно. Изображение оставалось неподвижным и безмолвным.

– В противном случае, – добавил он, – мы бы не знали, к кому имеем честь обращаться. Если я прав, то его портрет должен с нами заговорить. Но как же, черт возьми, оно работает…

– Дайте мне, Алексей Федорович, – сказала Елена Павловна, – вы действуете так, как будто пытаетесь вскрыть шкатулку с секретом. Мне кажется, что тут надобно действовать тоньше…

Взяв из рук графа Орлова карточку Великого князя Артании, она с задумчивым видом провела по ней пальцем. Губы на ожившем портрете сложились в ироничную усмешку.

– Поздравляю, Ваше Императорское Высочество, – сказал портрет, – вы выиграли приз за сообразительность. Теперь у вас есть право на исполнение одного желания; только смотрите не продешевите, потому что для меня и моих друзей возможно все, кроме оживления мертвых. Вторая молодость, красота, железное здоровье и прочие возможности, которые по-настоящему не купишь ни за какие деньги.

– А вы нахал, господин Серегин, – одними губами улыбнулась Елена Павловна, – знаете, чем можно купить бедную женщину, каждое утро с тоской вглядывающуюся в свое отражение и находящую в нем все новые и новые признаки увядания… Да только я не продаюсь…

– А я и не покупаю, – хмыкнул в ответ Серегин, – я подношу дары, или, как в вашем случае, призы, и не требую ничего взамен, потому что, если исходить из основ вашей натуры, вы и так будете делать все возможное в интересах России. Соединять интеллект с властью, развивать науки и искусства, давать стоящему сейчас за вашей спиной государю императору Александру Николаевичу умные и честные советы…

– Кхм, – прокашлялся упомянутый Александр Николаевич, – господин Серегин, а почему вы отказываетесь воскрешать мертвых, неужели для такого сильного колдуна, как вы, это так сложно?

– Ваше императорское величество, – с легкой издевкой процедил сквозь зубы Серегин, – я не колдун, и даже не маг, а благословленный на этот подвиг самим Создателем бог священной русской оборонительной войны, или, если переходить на христианскую терминологию – младший архангел, исполняющий обязанности архангела Михаила, который давно уже не ступал по грешным мирам. Я – карающий бич в деснице Господней, и если для кое-кого мои удары направлены на вразумление, то иных прочих я бью насмерть, чтобы не было их больше никогда. Господь наш слишком добр, и для избавления от всякой дряни нуждается в таких помощниках как я. Не совершайте больше таких ошибок, а то мы с Отцом всерьез усомнимся в ваших умственных способностях. Я-то ничего, человек привычный, по земле хожу; а Отец наш Небесный, он же Создатель, может очень сильно осерчать…

В этот момент где-то вдалеке прозвучал чуть слышный раскат грома.

– Слышали? – вздохнул портрет Серегина. – Поздравляю, вы привлекли к себе Его внимание тем, что заставили подтвердить мои полномочия.

Старший сын императора Николая Павловича никогда не был трусом и даже под пулями и бомбами террористов вел себя с хладнокровием, граничащим с безразличием к жизни, но сейчас ему стало откровенно не по себе…

Во-первых – этот Серегин. Хоть это и не было сказано впрямую, но умственные способности Александра Николаевича он оценивал чрезвычайно низко. Настолько низко, что намекнул, что тот не сможет полноценно править без помощи такого хорошего советчика, как Великая княгиня Елена Павловна. При этом держал он себя с императором как равный с равным, а то и повыше. Да это и неудивительно: ведь не ему, Александру Николаевичу, поручено выручать Артанского князя Серегина из трудного положения, а совсем наоборот.

Во-вторых – всю его жизнь, с первых проблесков сознания и по сей день, император воспринимал Господа как некоторую абстрактную сущность, отделенную от мира простых смертных непроницаемой стеной. Христос – он когда был; а сейчас вместо пророков – кликуши-юродивые, а вместо суровых апостолов – митрополиты и архиереи, жирные, как каплуны, откормленные к празднику. А тут, в строгом соответствии со словами Христа, который сказал, что «не мир он принес, но меч», перед ним (ну почти, совсем немного осталось) стоит человек, который утверждает, что является тем самым мечом Господа – прямым, суровым, бритвенно-острым и беспощадным. И Всевышний громом с ясного неба подтверждает эти слова, требуя почтения к его личности и повиновения его словам. Господь, конечно, всеблаг, но история со Всемирным потопом и расправа над Содомом и Гоморрой заставляют задуматься о возможных пределах его доброты.

В-третьих – этот дурацкий со всех сторон вопрос об оживлении мертвых. Сказать честно, была у него мысль (если этот Серегин такой уж могущественный колдун): поднять из могилы умершего совсем недавно папеньку, чтобы вернуть его на трон и снова спрятаться за его широкую спину. Но видно, что с точки зрения тех сфер, в которых вращается Артанский князь, он высказал большую глупость (если не ересь), что и вызвало как яростную отповедь, так и повышенное внимание Господа.

– Понимаете, Александр Николаевич, – уже смягчившись, сказал Артанский князь, – в мирах с достаточным уровнем магии поднять из могилы мертвое тело и в самом деле сумеет любой деревенский колдун. Да только это будет не живой человек – такой, как он был до смерти, – а всего лишь кукла-зомби, сродни механической, понимающая и выполняющая простейшие команды. К тому же ненадежно все это. Дух из такого зомби способно выбить заклинание нейтрализации, одно из первых освоенных нами для борьбы с проявлениями зла, а тело без теплящейся в нем искры жизни довольно быстро разлагается. Насколько нам известно, решить эту задачу неспособен даже сам Создатель, ибо и он не может преступить своих собственных установлений. Если подходить с позиции науки, то умерший мозг сразу начинает разлагаться и уже не в состоянии принять обратно отлетевшую душу. К тому же и душа, покинув бренное тело, тут же начинает истаивать и развоплощаться, превращаясь в информационный пар. Если человек был всего лишь добрый обыватель, живущий исключительно повседневными заботами, то его душа без остатка растворяется в райском блаженстве, не оставляя после себя ничего. И таких обывателей, добрых или не очень, в человеческом сообществе большинство…

– Страсти-то какие вы говорите, господин Серегин, – пробормотала Елена Павловна, поежившись, – после смерти превратиться в информационный пар…

– Ну вам-то, уважаемая Елена Павловна, – отпарировал Серегин, – сия участь не грозит. Вы натура цельная, целеустремленная, с весьма легким незлобливым характером – так что после смерти ваша душа, скорее всего, сохранит свою целостность и обратится в ангела-хранителя. Надо сказать, это весьма уважаемая должность…

– Спасибо за комплимент, господин Серегин, – улыбнулась Великая княгиня, – я буду иметь в виду, что даже если вы не даруете мне вторую молодость, участь моя не будет столь печальна, как у большинства обывателей.

– И вообще, – Серегин на портрете кивнул, – сразу должен сказать, что среди присутствующих здесь обывателей нет, так что разговоры об информационном паре можно прекратить. Следует лишь добавить, что душу достаточно цельную, с большим жизненным опытом, при жизни преодолевавшую значительные невзгоды, вполне возможно переселить в живое тело, душа которого либо деградировала, либо по каким-то причинам не развивалась. Но такая операция доступна только самому Создателю, ибо только он может распорядиться выпустить праведника из Райских кущ или грешника из Чистилища. И прибегает Творец к такой процедуре только тогда, когда никаким другим путем, кроме возвращения к власти умершего правителя, ситуацию в данном мире исправить уже невозможно. Именно по этим основаниям из Чистилища был освобожден дух императора Петра Великого, помимо всего доброго наворотившего немало дури, после чего с его согласия и при нашем содействии он был помещен в пустую оболочку, оставшуюся после окончательной деградации его внука Петра Второго, дурака, никчемы и бездельника. Тут у вас ничего подобного места не имеет. Вы, Александр Николаевич, сочтены достаточно компетентным правителем, чтобы под вашим руководством при небольшой внешней помощи Российское государство могло стремительно развиваться и процветать. Папенька ваш, напротив, должно быть, не внушал Всевышнему большого доверия, раз уж меня придержали на пороге почти на месяц, чтобы я не мог спасти ему жизнь и, следовательно, укрепить тот вариант российского развития, с которым Господь желает покончить. Так что давайте прекратим эти разговоры о вещах отвлеченных и перейдем к делам насущным и неотложным. Я имею в виду наше с вами противостояние коалиции турок, англичан, французов и сардинцев, которых втихаря поддерживает германская часть Европы: Австрия, Пруссия и окружающее ее сонмище микрогосударств, которые в ближайшее время должны створожиться в единую Германскую Империю.

– Очень хорошо, господин Серегин, – кивнул государь-император, – мы как раз с вами и хотели переговорить на эту тему. Но, как мне кажется, делать это вот так, посредством портрета, будет несколько неудобно. Не могли бы вы в ближайшее время прибыть к нам, так сказать, во плоти и представиться по всей форме?

– Нет ничего проще, – ответил Серегин, – если вы готовы к серьезному разговору, то я могу быть у вас прямо сейчас…

Император, граф Орлов и Великая княгиня Елена Павловна переглянулись, а Александр Николаевич усмехнулся, огладил усы и с важным видом произнес:

– Хорошо, господин Серегин, мы согласны поговорить с вами с глазу на глаз сию же минуту. Приходите, мы вас ждем…

– Раз, два, три, – сказал портрет, – обернитесь, мы уже здесь.

Император, граф Орлов и Великая княгиня Елена Павловна обернулись и увидели, что за их спинами, у самого входа в кабинет, стоят двое. Уже известный им Артанский Великий князь и православный священник с седой бородой, некоторые элементы одеяния которого напоминали артанскую военную форму.

– Ваше Императорское Величество, – со всей возможной вежливостью сказал Серегин, – и вы, Ваше Императорское Высочество и Ваше Сиятельство. Позвольте представить вам православного священника отца Александра, который наделен особой благодатью. Ибо именно через него с нами разговаривает Творец Всего Сущего, когда ему требуется нам что-то сообщить. Кроме того, он действительно очень хороший священник, способный успокоить самую мятущуюся душу.

тогда же и там же.

Великая княгиня Елена Павловна (в девичестве Фредерика Шарлотта Мария Вюртембергская) (48 лет).

Конечно же, меня весьма угнетали сведения, доходящие до нас из-под Севастополя – о сплошных неудачах и непрерывном мартирологе потерь. Только это и было предметом разговоров в свете; все мои знакомые, в том числе и на «четвергах», говорили лишь об этом… Но я не придавала этим разговорам особого значения, прекрасно зная, что такое людская молва. Есть такая мудрая русская поговорка: «делать из мухи слона» – тут она казалась мне как раз к месту. Я была уверена, что Россия вот-вот соберется с силами и вышвырнет наглого захватчика со своей земли. Как и многие другие, я ждала, что будет дальше, надеясь, что очень скоро все прояснится. Естественно, ход событий в Крыму меня не радовал, но я продолжала верить и надеяться на лучшее. И вот сегодня утром по электрическому телеграфу из Берлина, со ссылкой на источники в Париже, поступило сообщение, что господа коалиционеры потерпели под Севастополем серьезную неудачу…

Когда августейший племянник Александр вызвал меня к себе, причем на пару с графом Орловым, у меня возникло предчувствие, что произошло что-то совсем необычное. Несомненно, император собирался обсудить весьма серьезное дело. Я старалась предугадать, о чем пойдет речь. Собственно, я почти не сомневалась, что предметом беседы станут загадочные события в Севастополе… Что ж, возможно, я получу от императора больше сведений об этом, и, конечно же, ознакомившись с подробностями, смогу дать свой совет.

Но все оказалось несколько не так, как я предполагала. Заходя в кабинет императора, я еще не знала, что очень скоро меня ждет настоящее потрясение… Первым делом, как и следовало ожидать, Александр Николаевич поведал подробности происходящего в настоящий момент под Севастополем. В своей речи он делал упор на существование могущественного союзника, и еще более – на загадочное происхождение этого союзника. Он дал нам ознакомиться с рапортом князя Васильчикова, где сообщались просто невероятные вещи… Я дивилась все больше, и, пожалуй, впервые в жизни испытывала сильнейшее замешательство. С чем-то подобным, то есть явно иррациональным, мне прежде сталкиваться не доводилось. Я никогда не увлекалась спиритизмом, гаданиями и прочими богопротивными делами. И вот теперь я из уст самого императора слышу, что произошло некое чудо (иначе и не скажешь)… Разумеется, я не могла принять всего этого на веру – вот так, с ходу, без убедительных доказательств. То, о чем поведал Александр Николаевич, представлялось этаким ребусом, который требовалось непременно разгадать. Личность того, кто называл себя Артанским князем, представляла несомненный интерес, кем бы он ни оказался в итоге. Меня крайне смущало то, что он самоуверенно называет себя посланцем Творца… Остальное, что касалось этого «посланца», было хоть и крайне невероятно, но дьявольский промысел в этом явно не усматривался. Да и оснований не верить князю Васильчикову не было, разве что этот достойный муж оказался под влиянием сильного магнетизера. Впрочем, едва ли последнее соображение было состоятельным…

Видя, что и сам Александр Николаевич в замешательстве, я не показала и виду, что также растеряна. Граф Орлов, очевидно, чувствовал то же самое, но по его непроницаемому лицу почти ничего нельзя было сказать – он был настоящим профессионалом и никогда не выдавал свои эмоции. Разве что легкий скепсис просвечивал сквозь суровые черты шефа жандармов.

Пока Орлов знакомился с рапортом, я взяла в руки дагерротипии. Чтобы составить впечатление о человеке, мне достаточно было взглянуть на его лицо; я практически никогда не ошибалась. Конечно же, изображение – это не совсем то, что живой человек, но все же и в этом случае можно многое сказать. Тем более что эти дагерротипии были совсем не похожи на привычные мне: они были цветные! И к тому же очень отчетливые. И это было поразительно уже само по себе.

Изображенное же на них изумляло еще больше. Ну ведь нельзя же подделать дагерротипии, не правда ли? Карточек было много, и в первую очередь я отделила те, на которых был сам князь Васильчиков в компании этого Серегина и его приближенных. Стараясь пока не заострять внимание на том, как странно выглядят эти люди, я рассматривала Артанского князя… И ко мне приходило убеждение, что этому человеку стоит доверять. Наитие? Возможно. Оно всегда было развито во мне. И вот теперь оно подсказывало, что тот, кто изображен на карточке, действительно послан нам свыше… Примерно это я и сказала Александру Николаевичу, когда он вопросительно глянул на меня.

Однако граф Орлов был настроен скептически. Тем не менее он заявил, что следует вступить в переговоры с этим Артанским князем, и как можно быстрее. Он-то и высказал мысль, что тот, очевидно, ожидает, что мы свяжемся с ним немедленно, и следовательно, среди присланных предметов должен находиться и тот, который позволит нам это сделать. И, скорее всего, это одна из дагерротипий – та, на которой изображен господин Серегин… Кажется, Алексей Федорович немного ерничал, когда говорил эти слова, но все же мы на полном серьезе втроем принялись искать этот самый «амулет», то есть средство связи с Артанским князем. Честно говоря, если бы в тот момент посмотреть на наши манипуляции со стороны, это выглядело бы несколько нелепо. Три могущественные персоны ищут какой-то «амулет»…

Однако наши действия оказались не напрасны. Искомую вещь обнаружил граф Орлов… А вот как заставить ее «заработать», сообразила именно я. Как мне это удалось? Трудно объяснить. Наверное, опять же наитие подсказало… И то, что произошло далее, было чудом из чудес. Дагерротипия ожила. Артанский князь, изображенный на ней, заговорил… И первые его слова были обращены как раз ко мне. Он просто ошарашил меня ими – до такой степени, что я едва смогла ответить ему, не допуская паузы. Он сделал compliment моему уму, и тут же в какой-то особенной полушутливой манере добавил, что в качестве приза за сообразительность готов сделать меня вновь молодой. Странная у него вообще была эта манера, у этого удивительного князя неведомой страны. Говорил он и вправду будто бы шуткою, но при этом оставалось твердое убеждение, что шутить – в том смысле, в каком мы обычно это понимаем – этот человек не любит и не умеет. О, как же он растревожил мою душу своими словами! Наверное, он и сам об этом не догадывался. Я никогда не задумывалась о невозможном, принимая свой возраст вполне спокойно, но заманчивое обещание о возвращении молодости разбередило во мне все несбывшееся, неудавшееся, не прожитое сполна… Заставило сердце биться сильнее, словно стою я на пороге какого-то иного, чудного бытия, и завеса над ним вот-вот откроется… и войду я в этот сияющий мир как долгожданная гостья и получу все причитающиеся мне дары… Впрочем, дары ли? Не морок ли овладел мной от дивных речей князя-колдуна?

Впрочем, дальнейший разговор убедил меня в том, что для этого Артанского князя главное – процветание России, и что он совсем не делец. При этом он называл себя «младшим архангелом», «карающим мечом в деснице Господней»… Странные речи, которые показались бы богохульными, если бы не чудеса, связанные с этим человеком, включая и ожившую дагерротипию… Ну а раскат грома, внезапно прозвучавший где-то вдалеке, окончательно подтвердил, что с Господом он находится действительно в особых отношениях…

Потом еще этот Артанский князь говорил совершенно удивительные вещи. Я не слышала прежде ничего подобного и изумлялась все больше. У него был особенный взгляд на мироустройство и, в частности, на загробную жизнь. И настолько этот взгляд был нетрадиционен, что мне приходилось все время напоминать себе, что уж этот-то человек в силу близости к Всевышнему знает о таких вещах поболее других… Каждое его слово заставляло меня пересмотреть свои убеждения, точнее, направить их в несколько иное русло, которое, впрочем, не сильно противоречило основной христианской доктрине. Я чувствовала, что над этим мне еще предстоит изрядно поразмыслить…

А потом произошло чудо, которого я никак не могла ожидать. Хоть князь Васильчиков и утверждал в своем письме, что Артанский князь способен запросто проходить сквозь стены и мгновенно оказываться в любом месте, я не думала, что так скоро сама стану свидетелем этих удивительных способностей. Собственно, никто из нас троих такого не ожидал. Когда Александр Николаевич изъявил желание увидеть своего собеседника «во плоти, в самое ближайшее время», тот заявил, что нет ничего проще и он явится сию же секунду… Я просто обомлела; да и граф Орлов впал от этих слов в замешательство (судя по выражению его лица, когда он глянул на меня, он даже как будто малость побледнел). А вот мой дражайший племянник Александр, напротив, впал в какую-то приподнятость и сказал, что мы, мол, готовы принять Артанского князя для беседы прямо сейчас…

И он явился. Сам момент появления мы не увидели: все мы склонились над изображением, которое вдруг застыло, но мы почему-то продолжали на него смотреть. И обернулись мы лишь тогда, когда услышали голос, доносящийся от входа в кабинет. Хоть мы и ждали этого явления, а все же вздрогнули – настолько из ряда вон выходящим было очередное диво…

Их было двое. Артанский князь выглядел точно так же, как и на дагерротипии. Но теперь от него шло ощущение силы, подобное невидимому облаку. Рядом с ним был еще один человек, наполовину одетый наполовину как православный священник, наполовину – как офицер артанской армии.

Князь Серегин рассматривал нас, а мы его. Волнительное ощущение: видеть самовластного князя в первом поколении, человека, поднявшегося на трон только благодаря силе своей дружины и авторитету во всех общественных слоях создаваемого им государства. В те прежние времена простонародье не безмолвствовало, как сейчас, а активно поддерживало либо не поддерживало претендентов на престол. Но я же видела, что он не вполне серьезно относится к этому титулу… Для него он не более чем способ легитимировать как собственное существование, так и существование подчиненной ему военной силы.

Вот и мой дорогой племянник не стал бы даже разговаривать с господином Серегиным, будь тот просто частным лицом, но вполне согласен иметь дело с ним как с самовластным монархом, над которым есть только Бог. И статус бога оборонительной войны тут ни при чем. Для нашего классового, даже, можно сказать, кастового общества имеет значение только принадлежность к правящим семьям. Серегин – сам себе семья, которая отличается от остальных как медведь от стаи обезьян, но он тем не менее в нашей стае, состоящей из владетельных князей, королей, царей, императоров и прочих монархов.

При этом он еще и нечто большее, чем просто самовластный великий князь Артанский, воин, полководец и политик. Он – человек, происходящий из мира, опередившего наш, как я понимаю, на целых полторы сотни лет, обладающий такими знаниями, которых нет ни у кого из нас. Кроме того, в нем бьет ключом жизнь, он готов ловить «моменты» и обращать их на пользу не только самому себе, но и всем, кто ему доверился. Из донесения князя Васильчикова становится ясно: взаимоотношения, которые существуют между князем Серегиным и его войском – значительно более тесные, чем между любым монархом и его дворянами.

Эти женщины (а костяк его армии состоит именно из женщин особой породы, специально созданной для войны злыми колдунами) готовы за своего предводителя на все, даже на верную смерть. А более всего они готовы подражать ему во всем, учить его язык, начать считать себя русскими, креститься в православную веру, а самое главное, делать вместе с ним его дело и идти в новые миры, неся в них справедливость на лезвиях своих мечей. И в этом нет ничего удивительного, ведь они были никем, даже меньше, чем рабынями, а Серегин увидел в них воинов, таких же, как он сам, – и, можно сказать, сделал их частью своей богочеловеческой сущности. Нет более преданных сыновей и дочерей, чем усыновленные и удочеренные сироты, которые действительно почувствовали себя членами большой дружной семьи.

О, как я понимаю этих женщин, ведь я тоже, выйдя замуж, стала частью новой семьи и нового народа, полюбила новую Родину всей душой, отряхнув со своих ног прах своей прежней семьи и прежней страны. И даже не совсем удачное замужество не помешало остроте моего счастья. Я имею возможность общаться с самыми умными и талантливыми людьми этой страны (а таковых здесь немало), я чувствую, что мои действия делают мою новую Родину сильнее, красивее, умнее, могущественнее, наконец… И когда я умру, в этой стране останется частичка меня, память о том, что была такая Великая княгиня Елена Павловна, которая не снискала счастья в личной жизни, но зато была счастлива как человек. И знакомство с князем Серегиным будет бриллиантом в моей короне, ведь за ним последуют знакомства с выдающимися людьми, новые знания и новые впечатления. Как бы я хотела, чтобы мои «четверги» посещали такие персоны как сподвижник императора Юстиниана полководец Велизарий, остроумный писатель Прокопий из Кесарии, мудрейший Нарзес, блистательная императрица Аграфена, молодой Александр Невский, французский король Генрих IV, и другие не менее интересные личности из тех миров, где побывал князь Серегин…

Итак, кажется, эти трое – мой августейший племянник, граф Орлов и князь Великой Артании – закончили болтать о своих мужских военных делах (вроде снятия осады с Севастополя) и, рассевшись в креслах у горящего камина (вечера в Петербурге, несмотря на апрель, достаточно зябкие), при одобрительном молчании отца Александра перешли к другим важным вопросам. А я-то замечталась и стала пропускать самое интересное. Разумеется, на фоне артанской военной мощи военные вопросы являются сущим пустяком. Если будет таково пожелание князя Серегина, войска коалиционеров в Крыму будут разгромлены вдребезги – и тогда им придется либо пойти на мир с Российской Империей, либо готовиться к тому, что война перекинется на их территорию…

Господи, насколько мне неинтересно было обсуждение чисто военных вопросов, настолько же меня увлекали хитросплетения европейской политики… А в них Артанский князь, к моему удивлению, тоже оказался большим докой.

тогда же и там же.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский.

– Разбить под Севастополем господ коалиционеров, – с хмурым видом сказал я, – это примерно треть дела. Едва мы двинемся дальше по своим делам, последует попытка реванша, причем в расширенном составе. А как же иначе, ведь после своей победы Россия станет представлять угрозу общему миропорядку. Швецию и Пруссию общими усилиями уломают принять участие в великом походе на восток, а Австрия и сама побежит вприпрыжку – и получится у вас Великая Отечественная война на девяносто лет раньше. Сдюжите ли вы в одиночку против всей Европы, особенно если мое войско в это время будет втянуто в тяжелые бои в верхних мирах и не сможет снять оттуда вам на помощь ни одного солдата?

– Погодите, Сергей Сергеевич, – сказал граф Орлов, – во-первых, поясните нам, о какой великой отечественной войне идет речь? Отечественную войну тысяча восемьсот двенадцатого года мы знаем, а вот Великую Отечественную – нет. Во вторых – что такое эти самые ваши верхние миры и почему ваша армия может быть там связана тяжелыми боями?

– Начнем с верхних миров, Алексей Федорович, – со вздохом ответил я, – это те миры, события в которых происходят после нынешней даты, а нижние миры, соответственно, предшествуют вашему миру. Пока для нас верхние миры выглядят как запертые двери с табличками «1904», «1914» и «1941», но мы-то знаем, что во всех этих годах Россия вела тяжелые затяжные войны. И там, в отличие от вашего мира, в первую очередь мне понадобится умение громить вражеские армии и осаживать вторжения, и уж потом придется заниматься политическими интригами. Последний из этих годов, тысяча девятьсот сорок первый, и является годом начала той самой Великой Отечественной войны, когда на Россию, как и в тысяча восемьсот двенадцатом году, попер завоеватель, перед тем подмявший под себя всю Европу. Только вот та война больше походила не на цивилизованные войны вашего девятнадцатого века, а на нашествие двуногой саранчи, как во времена Батыя, Мамая и Тохтамыша. Уверившиеся в своем расовом превосходстве белокурые бестии перли на наши земли, чтобы убить всех, кто может носить оружие, а выживших сделать своими рабами. Поверьте – я знаю, о чем говорю. Там, в моем родном мире, это достаточно недавняя история, ярость которой, хоть и подернулась пеплом забвения, до конца еще не остыла. Поэтому там я со своей армией буду сражаться насмерть, до последней капли крови и последнего солдата. Возможно, что там, не дожидаясь уровней конца двадцатого века, мне придется гвоздить врага оружием настолько страшным, что после него не остается ничего живого. Но это я так, к слову, к здешним делам такие страсти отношения не имеют, потому что я совсем не из тех, кто охотится на мух с топором.

– И слава Богу, Сергей Сергеевич, – с облегчением перекрестился император, – а то князь Васильчиков писал в своем рапорте, что у вас есть такое оружие, что если им ударить по Британии, то там сумеют выжить только крысы в норах, а в соседней Франции в окошках не останется ни единого стекла. Это так?

– Да, это так, – подтвердил я, – но применять здесь я его не буду. Оно исключительно для запущенных случаев, когда выполнить поставленную задачу другими методами просто невозможно…

– Ну как же, – перебил меня граф Орлов, – вы же сами сказали, что после вашего ухода в следующие миры мы, скорее всего, столкнемся с повторным нашествием.

– Столкнетесь, – сказал я, – если мы быстренько разгромим армию вторжения, и, оставив все как есть, подпишем мирное соглашение, фиксирующее победу России и поражение Коалиции. Под это дело, если немного постараться, можно расширить масштаб операции и забрать у турок Проливы с Константинополем. Мешают они султану сейчас, как плохому танцору известные всем предметы в штанах… Но в разрезе будущей войны это будет совершенно неважно, потому что следующий удар России будет нанесен не в Черном море, как на этот раз, а через западную границу, протяженность которой около тысячи верст. Второе издание войны с Наполеоном, только умноженное на три или четыре и без всяких союзников за Ламаншем. Чтобы предотвратить такой исход, необходимо оставить Европу в состоянии тяжелых внутренних противоречий, чтобы страны готовились к войне друг с другом и даже не думали идти походом на Российскую Империю, потому что настоящие враги у них тут поблизости. Лет двадцать или около того так выиграть можно. Главное – не упустить этот выигрыш, не промотать по мелочам и не сгноить втуне.

– Это, Сергей Сергеевич, легко сказать, – хмыкнул в бакенбарды император Александр Николаевич, – но значительно сложнее сделать…

– В мире Смуты, – пожал я плечами, – мне доводилось решать и не такие ребусы. И там было даже тяжелее, ибо на Руси не имелось признанной всеми легитимной власти, на авторитет которой можно было бы сослаться; и ее эту власть, приходилось создавать буквально на ходу из того что было под рукой. У вас тут все совсем не так. Во главе России стоит законный государь-император, и власть его крепка. Несмотря на все неустройства, государство Российское нуждается только в чистке и текущем ремонте, а не в переучреждении заново…

– Спасибо на добром слове, – кивнул император, – но все-таки, Сергей Сергеевич, расскажите о своем плане поподробнее. А то какой-то кот в мешке у вас получается…

– Начнем с того, – сказал я, – что в Европе у нас сейчас в Большой Игре имеются четыре ключевых игрока, все прочие страны являются статистами и присоединяются к той или иной стороне Большой Игры в ходе политических комбинаций. Первый игрок – это Британия. Королева и прочий истеблишмент настроены строго антироссийски. Они видят в Российской империи препятствие для достижения мирового господства, и это их до крайности злит. И вообще, британцы себе на уме и считают своими врагами все нации в мире, только одни враги у них опасные, другие пока не очень. При любой возможности британцы увеличивают свое политическое влияние и расширяют свои колонии, вне зависимости от того, в какой части света расположен кусок земли, на который они положили глаз. Второй игрок – это Франция, восстанавливающая сейчас амбиции Империи Наполеона Первого. Но труба там пониже и дым пожиже, чем у Британии. В Европе сателлитом Франции является Сардинское королевство, которое стремится распространить свое влияние на всю Италию. Сейчас сардинцев уговорили принять участие в войне в Крыму, но пока сардинские контингенты еще не прибыли, и думаю, что уже не прибудут. Или они последуют доброму совету и повернут обратно, или я отдам приказ просто перетопить корабли с войсками. Основные направления французской экспансии вне Европы – это Северная Африка и Индокитай, никак не пересекающиеся с Российскими интересами. Участие в антирусской коалиции – это личная прихоть нынешнего французского императора, желающего взять некий реванш за разгром русской армией его великого дяди, а также за слова вашего отца, обозвавшего его дорогим другом вместо дорогого брата. Позер и посредственность, Наполеон Третий готов развязать войну и по меньшим поводам. Как говорил один еще не рожденный британский писатель: «этот щенок готов утопиться, лишь бы укусить отражение луны в воде». Третий игрок – это Австрия, точнее, Австро-Венгрия[15]. Эта раздутая до безобразия туша еще слабее Франции и не имеет колоний за пределами Европы, вместо того она беспощадно эксплуатирует находящиеся в ее власти славянские народы. После того как ваш батюшка, так сказать, силой оружия уговорил Венгрию не бунтовать против власти Габсбургов, две эти части двуединой империи слились в пылком экстазе, решив, что уж лучше они дружно будут ненавидеть русских, чем друг друга. Тем более что покоренные Габсбургами славянские народы смотрят на Россию как на потенциальную избавительницу от австро-венгерского гнета. Вот еще одно подтверждение старой истины о том, что посторонним лучше не встревать в урегулирование семейных конфликтов. К открытой войне один на один Австро-Венгрия не готова, но если на Россию нападут все сразу, то австрийцы побегут в атаку в первых рядах. Сейчас у них интерес к придунайским княжествам, но кто сказал, что Габсбурги не захотят заполучить себе все наследство Речи Посполитой. Четвертый игрок – самый маленький, но оттого не менее опасный. Сама по себе Пруссия, в настоящий момент вынашивающая в своем чреве Германскую Империю, почти ничего не значит, но она контролирует значительный кусок русской границы. А еще у нее свой интерес – по возможности ослабить всех соседей, чтобы в максимально комфортной обстановке присоединить к себе мелкие германские государства и из королевства превратиться в Империю. И первый враг у Пруссии – это Австрия, которую та хочет втравить в какую-нибудь авантюру и отколошматить чужими руками. Пока-то австрийцы значительно сильнее пруссаков, но скоро будет совсем наоборот. Что касается России, то сама по себе она Пруссию еще не интересует, время для дранг нах остен еще не пришло.

– М-да, Сергей Сергеевич, – покачал головой граф Орлов, – отпрепарировали вы европейский политик как прозектор в анатомическом театре, все кишки наружу. И какие же из всего этого следуют непосредственные выводы?

– В общих чертах мой план такой. Британию вместе с ее королевой, одержимой ненавистью ко всему русскому, необходимо громить до полного уничтожения. Флот на дне, Лондон в руинах, королева со всеми присными неизвестно где, парламентарии или мертвы, или старательно теряются в складках местности, заокеанские кузены лезут на Канаду, как шпана из подворотни на подвыпившую леди. Это мы все в состоянии организовать точечными действиями, лишь изредка прибегая к грубой силе. Францию, напротив, следует замирить, заставив выплатить относительно небольшую репарацию за беспокойство…

– Постойте, Сергей Сергеевич, – перебил меня император Александр, – ваш план хорош, но хотелось бы прояснить пару моментов. Для начала вы должны иметь в виду, что с головы коронованных особ не должен упасть и волос. Англичане с французами, конечно, знамениты тем, что уже рубили головы своим королям, но нам, русским, негоже брать с них дурной пример…

«Ну да, негоже, – молча подумал я, – конечно… Прадедушку твоего героически проткнули вилкой, дедушку уконтрапупили табакеркой, тебе самому швырнут бомбу под ноги, сына траванули, чтобы не путался под ногами у великокняжеской камарильи, а внука застрелят из наганов в повале Ипатьевского дома. Правда, последнее – это уже вряд ли…»

– Ваше императорское величество, Господь с вами! – сказал я вслух. – Зачем рубить королеве Виктории голову, если ее, вместе с семейством, можно засунуть в далекий, но в то же время райский, уголок Мироздания, где их не найдет никто и никогда. Чистое голубое небо, ласковое море, горячий песок, пальмы, еда, которая сама прыгает в рот, и в то же время никаких хищников. Там даже голуби обленились так, что полностью разучились летать. Одного из принцев можно оставить и воспитать настоящим человеком (например, Альберта-Эдуарда, которому уже четырнадцать лет), остальные же на этом празднике жизни будут лишними.

Император с сомнением посмотрел в мою сторону, но тут вмешался отец Александр, или, точнее, тот, кто иногда говорит его голосом.

– Без этого никак, сын мой, – громыхнул он небесным басом. – Оставлять эту сумасшедшую на британском престоле – это заранее создавать себе большие проблемы. Не ради пустого свирепства предлагает тебе это Артанский князь, а токмо ради блага государства Российского.

Было видно, что после этих слов Александр Николаевич впал в состояние напряженного раздумья. Аж бакенбарды задымились. Классовая солидарность в нем боролась с прямым указанием свыше, игнорировать которое себе дороже.

– Ну хорошо, – наконец с облегчением кивнул он, – раз с королевы действительно не упадет ни один волос, значит, так тому и быть. Но только с королевы, всех остальных извольте оставить на месте. Принц Альберт Саксен-Кобург-Готский – человек незлой и ничего не имеющий против России, да и дети сами по себе ни в чем не виноваты. Только на таких условиях я могу дать вам добро на эту экзекуцию.

– Хорошо, ваше Императорское Величество, – сказал я после кивка отца Александра, – я согласен. Пусть будет изъята только королева Виктория.

– Ну вот, Сергей Сергеевич, и замечательно! – повеселел император. – Но у меня к вам есть еще один вопрос. Скажите, почему вы решили, что Наполеон Третий, этот позер и прохвост, эго которого было жестоко ущемлено моим отцом, вдруг без серьезной трепки решит пойти на ваши условия и заключить мир, да еще с выплатой репараций?

– Трепка будет, – ответил я, – но не Франции, а лично Наполеону Третьему. Как вы думаете, какой эффект возымеет то, что нынешнего французского императора палкой по бокам на правах старшего родственника отходит его великий дядя Наполеон Бонапарт?

Александр Николаевич посмотрел на меня ничего не понимающими круглыми глазами человека, которому сообщили нечто невероятное.

– Да-да, – подтвердил я, – прошлым моим заданием было как раз укрощение строптивого Бонапарта. Бородинская битва была мною выиграна вчистую, Наполеон Первый попал в плен, а потом я принял все необходимые меры к тому, чтобы одного поверженного льва не сменила стая шакалов. Теперь Наполеон мой должник, и думаю, что он мне не откажет немного поговорить со своим названным племянником, ибо кровного родства между этими людьми как не было, так и нет. Тем более что французские генералы, которые создали и поддерживают Вторую Империю, ни в коей мере не склонны воевать с Россией даже в случае возможного успеха. Добычи с нас почти не возьмешь, а потери можно понести значительные. К тому же с недавних пор в моих соратниках числятся некоторые наполеоновские маршалы, которые при необходимости могут поговорить со своими современными коллегами на вполне понятном им языке…

– Очень хорошо, Сергей Сергеевич, – кивнул император, – я вижу, что у вас на все есть ответ…

– «И опыт – сын ошибок трудных, и гений – парадоксов друг», – процитировал я Пушкина, – но это еще далеко не все. Остается враждебная друг другу и в то же время Франции пара игроков Пруссия-Австрия. При этом Пруссию стоило бы немного подкормить, чтобы рядом с Австрией она не выглядела откровенным аутсайдером, а у Австрии забрать нынешнего императора-русофоба. Изъятие состоится на тех же условиях, что и в случае с королевой Викторией, и сосланы они будут вместе, ибо сказал Господь: «плодитесь и размножайтесь», а нарушать заповеди нехорошо. При этом подкармливать Пруссию следует лишь совсем немножко. У нее и так есть естественные преимущества, не надо усугублять их настолько, чтобы она разгромила Австро-Венгрию одной левой, как это случилось в нашем мире в битве при Садовой. Союз победителя и побежденного, направленный против Франции и России, нам совсем не нужен.

– Ну что же, Сергей Сергеевич, – потер руки император Александр, – должен сказать, что ваш план мне нравится. Если все пройдет удачно, то можете быть уверены – награда вам воспоследует царская…

– Лично мне, – отчеканил я, – от вас, ваше императорское величество, не надо ровным счетом ничего. Россия – это моя Родина, вне зависимости от того, какой век стоит на дворе, ей я давал присягу, за нее и сражаюсь. Все мои, с позволения сказать, условия касаются путей ее будущего развития, ибо фору во времени, которую мы собираемся выиграть, надо еще и не упустить… а то вы тут пукнуть не успеете, а уже двадцатый век наступит. Но об этом мы переговорим при следующей нашей встрече. А сейчас бы нам с европейской политикой кое-как разобраться.

– О да, Сергей Сергеевич, – кивнул император Александр, – о будущем России мы с вами тоже еще обязательно поговорим. А сейчас у меня есть одна просьба. Возвращаясь в Крым, возьмите с собой графа Алексея Федоровича Орлова. Он многоопытен и пригодится вам в самых разных ипостасях. Сейчас я напишу императорский рескрипт, которым объявлю этого человека своим полноправным представителем-наместником, с правом отдать приказ любому гражданскому или военному чину. Уж они там у него побегают…

06 мая 1606 год Р.Х., день триста тридцать пятый, вечер. Крым, Херсонесская (Севастопольская) бухта, линкор планетарного подавления «Неумолимый»…

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский.

Итак, Сергей Сергеевич, вот вам граф Алексей Федорович Орлов, герой отечественный войны, шеф жандармов и политик-многостаночник, прошу любить и жаловать. Что уж там и говорить, Александр Николаевич это неплохо придумал. Зря император называл себя посредственностью. По моему мнению, отлично умеет находить для каждого дела идеальных исполнителей или таких советчиков (таких как великая княгиня Елена Павловна). И это одно из важнейших качеств для правителя. Все-таки Александр II худо-бедно смог вытащить Россию из постниколаевского кризиса, поставить ее на траекторию устойчивого развития, прирастить территорией Центральной Азии и снова вернуть в число мировых держав. А на это тоже талант нужен, в том числе и для того, чтобы грамотно подбирать исполнителей.

Впрочем, и Алексей Федорович оказался не промах. Когда мы уже приготовились к обратному перемещению, он сказал нам с отцом Александром, что в первую очередь хотел бы ознакомиться с нашим «хозяйством» в иных прочих мирах. А в Севастополь ему пока не к спеху; то, что там творится он, в общих чертах, понимает и так… Ну, с хозяйством так с хозяйством; тем более что в Севастополе дело шло к ночи, в Крыму мира Смуты солнце только начинало клониться к вечеру, а у нас, в Тридесятом царстве, еще имело место раннее утро. Чтобы показать товар лицом, турне началось с самой мощной боевой единицы, находящейся в моем подчинении. Если что, я имею в виду «Неумолимый». Поскольку проложить прямой портал на линкор, благодатно плавающий в Ахтиарской бухте, не представлялось возможным из-за уже вполне дееспособных и включенных на треть полной мощности защитных генераторов, высаживаться нам пришлось у устья Черной речки, недалеко от руин крепости Каламита-Инкерман, и ждать, пока с борта линкора за нами прилетит флаер.

Попутно граф (для меня это зрелище было вполне привычно) мог усладить свой взор видами дикого пляжа в опресненном при помощи специального заклинания лимане Черной речки. Расквартированная поблизости уланская дивизия как раз закончила дневные учения и под клонящимся к закату майским солнцем колоннами по четыре прибыла на южный берег для производства водных процедур и постирушек пропотевшего и пропыленного за день учений обмундирования. Четкие коробки эскадронов остановились прямо напротив нас, стоявших на пригорке на другом берегу лимана, потом последовала команда: «Вольно, разойдись, приступить к водным процедурам» – и началось такое, что «Плейбой» с «Пентхаусом» тихо отдыхают в сторонке. Одним словом, граф Орлов был целиком и полностью захвачен зрелищем высокого эстетического качества с глубоким эротическим наполнением.

Три тысячи экзотических мускулистых и подтянутых двухметровых девиц в нарядах праматери Евы, которые купаются сами и купают своих коней, способны вывести из себя и человека с более крепким характером, чем у Алексея Федоровича. Для меня же в этом зрелище был еще один смысл, неизвестный графу Орлову. Я помнил, какими худыми и истощенными, в струпьях и болячках от едва подживших застаревших ран, эти юные женщины были полтора года назад, когда только попали в состав моей стремительно растущей армии. И вот какими они стали теперь – хоть сейчас на подиум. И вообще, я их всех люблю и горжусь ими – точно так же, как отец любит своих дочерей. И так же как любой нормальный отец, я взираю на их тела с чисто эстетическим чувством, без всякого эротического подтекста. Так же спокойно, без срама в глазах, смотрел на купающихся уланш и отец Александр. Они были его духовные дочери, большинство из них он крестил и у многих принимал бесхитростную исповедь, когда остроухим хотелось облегчить развивающуюся душу. Как я видел прогресс в физическом состоянии и воинском искусстве – так же отец Александр видел, что их души, первоначально маленькие и неразвитые, не вмещающие в себя ничего, кроме самых элементарных понятий, теперь выросли и расцвели. Если глянуть расфокусированным магическим взглядом, то станет видна обширная, играющая всеми оттенками синего и розового, единая аура, повисшая над кавалерист-девицами купающейся уланской дивизии.

А вот Алексея Федоровича, несмотря на почти семидесятилетний возраст, зрелище купающихся обнаженных бойцыц, кажется, разобрало не на шутку.

– Эх, Сергей Сергеевич, – с чувством сказал он, проведя рукой по пышным усам, – хороши, чертовки! Где ж теперь, Сергей Сергеевич, моя гусарская молодость?!

– Вы этих девочек еще в деле не видели, – сказал я, – в атаке с палашами наголо, под распущенным знаменем, под звонкий глас фанфары. И рубку наотмашь, когда слышен только свист палашей в воздухе, перестук выстрелов, да хряск, будто свиные тушу рубят на колоде, а враги тают на глазах, будто снег под жарким июльским солнцем… Впрочем, и во всех остальных смыслах они тоже хороши. И в танцах, когда дамы приглашают кавалеров, и в постельных утехах, которые они весьма любят. Правда, рассказывают, что далеко не каждый способен выдержать их жарких объятий, но, говорят, вы в этом деле тоже далеко не промах. Как обоймете какого-нибудь европейца, чтобы приветить его по русскому обычаю – а из того, глядишь, уж и дух вон… Было такое?

– Да вроде было… – пожал плечами граф Орлов, пряча лукавые искорки в глазах, – да так давно, что сейчас и не упомнить. Разбудили вы старика, раззадорили, а силушки-то былой у меня уж и нету…

Но долго рассматривать это высокохудожественное массовое зрелище и обмениваться мнениями нам не дали. С «Неумолимого» наконец прилетел флаер. За штурвалом была молоденькая «волчица», злющая с виду, как уличная кошка на заборе. Но у «волчиц» это всегда так: снаружи они страшнее, чем внутри. Но раз сидит за штурвалом (точнее, за джойстиком) – значит, успешно закончила летную гипношколу и имеет право самостоятельного управления как минимум атмосферными летательными аппаратами.

А графу Орлову пришлось еще раз преодолевать себя, залезая внутрь летательной машины – с виду хрупкой, как присевшая на луг стрекоза. Но флаер – это полбеды… От Инкермана «Неумолимый» смотрелся как чуть выступающий из воды бугристый островок на поверхности вод. Однако стоило флаеру приблизиться к мирно дремлющему на воде убийце планет – и даже неопытному взгляду стало ясно, что снаружи над водой торчит только самая маковка. Космический линкор – это не подводная лодка, и балластных цистерн не имеет, а недостаток плавучести, возникший по причине поступления расходных материалов для ремонта, по минимуму возмещается работающими антигравами. Над водой при таком раскладе торчат только лацпорты верхнего ряда ангаров, и более ничего. Никаких надстроек, «боевых» рубок и прочего там нет, а если что и есть, то это бутафория для обмана противника.

Так вот, снизившись к самой воде (что тоже то еще зрелище – когда волны мелькают, кажется, прямо под ногами), флаер влетел в приветливо освещенный ангар, предназначенный для большого десантного челнока или же полка палубных истребителей полного штата. Одинокий флаер смотрелся тут не более чем комаром, случайно присевшим на место, предназначенное для орла-гиганта. На самом деле этот ангар был специально расчищен для представительских целей, а «Святогоры» (уже две штуки), доставляющие с Меркурия слитки металлов, ныряли к нижним (подводным) ангарам, открытые лацпорты которых были прикрыты защитным полем, не пропускающим воду и воздух.

И вот тут графа Орлова ждал еще один шокирующий сюрприз. Едва прибывшие выбрались из флаера, как откуда-то из-под потолка рявкнуло: «Всем смирно! Государь-император на борту!», после чего вспыхнул полный парадный свет, заиграла грозная и величественная музыка, а пред нами материализовался призрак красной ковровой дорожки и выстроенного вдоль нее почетного караула в штурмовых бронескафандрах высшей защиты.

– Вольно, – скомандовал я разбушевавшимся псевдоличностям, – объявляю положение «Вне строя», всем заниматься своими делами…

Парадный свет снова сменился дежурным освещением, призрак почетного караула и красной дорожки моргнул и погас, и лишь в конце ангара, под алым гербовым щитом с черным двуглавым орлом, у входа в шлюзовую камеру маячили четыре голографические фигуры, прорисованные как бы сами по себе, вне зависимости от уровня местного освещения.

– Сергей Сергеевич, – неожиданно охрипшим голосом спросил меня граф Орлов, – а что это было?

– Это, Алексей Федорович, – тихо ответил я, – еще одна ипостась моей личности. На борту этого межзвездного линкора я – Император четвертой галактической империи. Командованию этого могучего корабля (созданного в таком далеком будущем, что сложно и вообразить) так хотелось служить хоть какой-нибудь империи, что они взяли и произвели в императоры первого попавшегося подходящего человека. То есть меня. Сами они на это не способны, потому что они не совсем люди, а бесплотные духи, не имеющие тел, а то, что вы видите, ничего, кроме изображения, собой не представляет. Своего рода фата-моргана. Но, несмотря на это, они вполне полноценные личности. Вон там нас встречают самые главные из них: командир корабля – контр-адмирал Гай Юлий; первый помощник – каперанг Тит Павел; навигатор – кавторанг Виктория Клара; главный инженер – старший инженер-механик Клим Сервий. Только мы с ними договорились, что в мирах, лежащих ниже моего родного, этот императорский титул ни в коем случае не распространяется за пределы корабля. Так что и государь Александр Николаевич, и все иные прочие: цари, короли, императоры и великие герцоги во всех мирах могут спать спокойно, я не претендую на главенство над ними и не собираюсь отбирать их уделы. А в моем мире и выше… там мы еще посмотрим, кто кого разорвет в клочья.

– Понятно, Сергей Сергеевич… – так же тихо сказал граф Орлов. – Так это и есть то самое ваше оружие, которое одним залпом может положить пусту всю Англию?

– Да, – сказал я, – это оно. Но, Алексей Федорович, давайте пока прекратим наши разговоры, небольшой церемониал встречи командованием своего императора все же необходим.

Дальше я принял рапорт у Гая Юлия, получил у Клима Сервия отчет по ходу восстановительных работ и производству заказанных мною компонентов высокотехнологичного оружия и экипировки, а потом похвалил изменения во внешнем облике Виктории Клары, которой совершенно нечего было мне доложить, ибо корабль находился «на грунте». Он, этот облик, стал вполне женственным с полным отсутствием мужских обертонов. Покончив со всем этим, я собрался было идти дальше, в свою императорскую каюту, где планировал без лишних свидетелей (отец Александр не в счет) переговорить с графом Орловым при посредстве уже восстановленного к данному моменту высокотехнологичного оборудования, как вдруг Тит Павел спросил:

– Ваше императорское величество, разрешите задать вопрос присутствующему здесь отче Александру?

Мы с отцом Александром ошарашенно переглянулись. Прежде псевдоличности не выказывали никакого интереса к религии, и данный вопрос застиг нас несколько врасплох. Насколько я понимаю, там у них в Империи практиковался выхолощенный до неузнаваемости вариант католицизма. С одной стороны, на войне и в космосе атеистов нет. С другой стороны, я думал, что псевдоличности, уже как бы перешагнули некий барьер и безразличны к вопросу жизни и смерти. Но я ошибался. После моего разрешения задать вопрос Тит Павел немного помялся (вот уж не знал, что псевдоличности умеют смущаться) и спросил:

– Честный отче Александр, скажите, а у нас есть душа?

Какой короткий вопрос – и какой сокрушительный эффект… Как говорится, хоть стой хоть падай. Отец Александр тоже задумался, или, точнее, впал в транс, перебирая четки, но это, скорее, из-за того, что он переадресовал вопрос Тита Павла своему патрону. И тишина – мертвая, можно сказать, гробовая; кажется, даже граф Орлов забыл, как дышать…

Прошла примерно минута, или даже чуть больше, потом отец Александр вышел из транса, обвел взглядом голограммы псевдоличностей, ожидавших ответа с тревожным напряжением, и погромыхивающим басом произнес:

– Сам это вопрос, сын мой, несет в себе ответ. Тот, у кого нет души, не будет интересоваться ее наличием. Многие из так называемых людей имеют биологические тела, едят, пьют, испражняются, занимаются актами размножения, которые при этом называют любовью и даже якобы мыслят, но души при этом не имеют. Это даже не грешники, а так, двуногие говорящие животные. А у вас, раз вы откликнулись на Призыв, несмотря ни на что иное, душа все-таки есть. Если вдруг случится так, что ваше последнее обиталище будет разрушено, то вы не исчезнете в никуда. Мы примем вас у себя в объятиях как родных…

– Отче, – взмолился Тит Павел, – но ведь мы ужасно грешны?! Ну, пусть не мы, пусть наши исходные составляющие, но все равно; мы убивали по приказу и без, совершали ужасные злодеяния, уничтожали население целых планет, прислуживали самым жестоким тиранам и всеми силами способствовали тому, чтобы в нашей Вселенной усилилось Великое Зло. Скажи нам, как нам быть и чем мы можем искупить содеянное?

– Вы дали клятву верности капитану Серегину, Великому князю Артанскому и моему верному соратнику – громыхнул голос отца Александра, – так будьте же верны этой клятве. Верно служа ему – вы служите мне. Службой этой вы искупите все грехи прошлых злодейств и будете прощены. Да будет так!

Уж не знаю, умеют ли псевдоличности смеяться и плакать от счастья, но вид у их голограмм после ТАКОГО ответа Отца был не совсем обычный. По ним побежали рябь и полосы, после которых одни детали костюмов на мгновение сменялись другими. Так, например, Виктория Клара на мгновение оказалась одета в белое пышное платье до пят – вреде бального или свадебного. Потом, когда буйство эмоций утихло, все четверо выстроились в ряд, прижали к сердцу правые руки со сжатыми кулаками, потом вскинули их вверх и вперед, выкрикнув при этом: «Аве, Император!» – отключились. Посмотрел на графа Орлова. Кажется, старик в шоке и его требуется срочно спасать: волосы на его голове стояли дыбом, он был бледен и ловил ртом воздух. По счастью, мои императорские апартаменты располагались, по корабельным меркам, совсем недалеко от рабочего ангара, и Клим Сервий и его дройды уже успели полностью привести их в порядок, создав интерьеры, близкие к тем, к которым мы привыкли в начале двадцать первого века. Еще одна удача – «Неумолимый» уже не был столь пустым, как в прежние времена. На его гипнопедическом оборудовании обучались несколько потоков курсантов, точнее, курсанток – в основном пилоты истребителей и челноков. Поэтому две юные бойцовые лилитки, совсем еще девочки, но уже дылдочки ростом под метр восемьдесят, отозвались на мой мысленный зов, вывернув из бокового коридора. Взяв Алексея Федоровича под белы руки, они повели его нежно, как родимого папочку.

Едва мы оказались внутри моих апартаментов и граф Орлов был усажен в кресло, я отпустил своих добровольных помощниц. И тут же – «хлоп!» – прямо посреди того, что изображало тут гостиную, объявилась Лилия собственной персоной. Вовремя, кстати. Правда, при этом возник вопрос: как она смогла переместиться, игнорируя защитное поле.

– Ерунда, папочка, – отмахнулась маленькая егоза, прочитав мои мысли, – просто «Неумолимый» в связи с чрезвычайными обстоятельствами открыл мне доступ через свою защиту. У них сейчас великий праздник сабантуй, да и у меня основания были вполне серьезные. Как-никак плохо твоему дорогому гостю. Но хватит болтать, дай мне посмотреть больного…

Склонившись над полулежащим в кресле графом, Лилия расстегнула на нем сюртук и камзол, потом положила руки на область сердца (я подумал, что раздевать больного догола сейчас было бы для нее крайне неудобно и несвоевременно), а после этого обошла кресло с другой стороны и принялась массировать своему пациенту виски.

– А теперь, Серегин, – скомандовала она, – скорей набулькай-ка ему грамм пятьдесят своего лучшего противошокового. И поторопись – он скоро придет в себя.

Ну что же, я пошел к бару и набулькал в коньячный стакан грамм пятьдесят хорошего коньяка. Тут у меня прямо в бар вмонтированы несколько десятилитровых дубовых бочонков. В одном – предок нашего Курвуазье из 1812 года, подарок Наполеона Бонапарта, в другом – его ровесник, представляющий фирму Хеннеси, и насколько напитков погрубее из мира Смуты, ибо в начале семнадцатого века искусство производства коньяков только начало развиваться. Если вы думаете, что я увлекаюсь этим делом, то это совсем не так. Я не пью вовсе, ибо энергооболочка тут же стремится вывести алкоголь из организма, а это не самое приятное ощущение. Все эти запасы – для предполагаемых гостей, ведь не исключено, что «Неумолимый» еще неоднократно будет служить местом проведения переговоров, а поэтому необходимо иметь все сопутствующие дипломатическому процессу аксессуары.

Едва я подошел к креслу со стаканом в руках, как граф Орлов открыл глаза.

– Ну что же вы, Алексей Федорович, – сказал я, – так нас пугаете? Все нормально, не произошло ничего страшного. Будете бывать среди нас и дальше – привыкните. Отче Небесный частенько навещает отца Александра, особенно если случается интересный случай. Вот, примите коньячку не пьянства ради – а токмо пользы для.

Взяв из моих рук стакан с коньяком, граф опрокинул его в себя залпом, будто отечественную водочку.

– Вот, – сказал он, прислушавшись к себе, – и полегчало…

– Вам лечиться надо, Алексей Федорович, – из-за спины графа промурлыкала Лилия, продолжая массировать ему виски, – старость не радость, а серьезная болезнь.

– Да кто же от этой болезни лечит-то, – вздохнул граф Орлов, – все только врут и обещают чудо, а практической пользы никакой.

– Я лечу, – сказала Лилия, – я очень хороший лекарь, все могу вылечить, даже старость; все, кроме смерти – но этого не может никто, даже мой дядюшка.

– Да кто же ты, прелестное дитя? – спросил граф, вставая с кресла и оборачиваясь.

Наша мелкая божественность приняла свой самый важный облик и, отставив в сторону ножку, возгласила:

– Я Лилия, богиня первой юношеской любви, с раннего детства хотела стать врачом, но медицинскую поляну у нас на Олимпе застолбило семейство Асклепия, а меня заставили возиться с сопливыми влюбленными. А там глаз да глаз нужен. Только отвернешься – и готова трагедия… Ромео и Джульеты. С тех пор я этому Асклепию страшно мстю. Он лечит людей и богов задорого и плохо, а я, значит, наоборот – бесплатно и очень хорошо. Не так ли, папочка?

– Да, – кивнул я, – это так. Несмотря на свою внешность маленькой девочки, Лилия действительно очень хороший врач и способна вылечить от любой болезни, даже от старости. Это ее услуги я предлагал Великой Княгине Елене Павловне…

– Понятно, госпожа Лилия, – кивнул граф и тут же, нервно сглотнув, спросил, – а… сколько времени займет сие лечение?

– Примерно месяц полной отрешенности, медитаций и молитв, – ответила Лилия и вздохнула, – быстрее нельзя. Тот, кто спешит в этом деле, раньше времени попадает в объятия Аида, несмотря на свежеобретенную молодость. К сожалению, таковы правила, и придумала их совсем не я…

– Очень жаль, – ответил граф, – что у меня сейчас нет возможности отвлечься на целый месяц, так как мне необходимо выполнить несколько важных поручений моего государя.

– Ветерок (ерунда), – ответила Лилия, – просто стойте ровно и не дергайтесь.

После этого она, подойдя вплотную к Алексею Федоровичу, привстала на цыпочки и коснулась указательным пальцем середины его лба. Раздался звук «Динь-нь-нь», вокруг графа закружили золотые и фиолетовые искры, запахло фиалками.

– Вот и все, – сказала Лиля, – а вы боялись. Теперь вас хватит на поручение любой сложности и после него еще останется солидный запас сил…

Граф вдруг повел плечами, громко хрустнул костяшками пальцев и с удивлением сказал:

– И вправду, будто тридцать лет с плеч сбросил. Благодарствую тебе, госпожа Лилия.

– И Вам, Алексей Федорович, тоже спасибо на добром слове, – отдарилась книксеном Лилия, – Только Вы не забывайте, что все это временно, и как только вы закончите с вашими делами, вы должны будете немедленно прибыть ко мне для сеанса настоящего лечения. И не увиливайте. Вы нужны своей стране и своему государю молодым, бодрым и полным сил. А сейчас прощайте…

Хлоп! – и никакой Лилии в моих апартаментах уже нет. Отправилась по другим своим делам.

– Ну что же, Алексей Федорович – сказал я, – теперь вы убедились, что я – это я, и что мне подчиняются силы, достаточные для того, чтобы решить поставленную передо мной задачу?

– Да уж, – ответил граф Орлов, потирая лоб, – убедился. Чуть богу душу не отдал…

– Господь, – сказал я, – ясно дал нам понять, что пока не желает видеть вас пред своим престолом. Лет так, может быть, через пятьдесят, или через сто – пожалуйста; а сейчас нет. Поэтому завтра мы с вами посетим еще некоторые места, а сейчас давайте сядем в кресла, устроимся поудобнее, и я расскажу вам свою историю, всю без остатка. Дело это длинное, впрочем, времени у нас тоже вполне достаточно. Итак, слушайте…

Пятьсот восемьдесят седьмой день в мире Содома. Полдень. Заброшенный город в Высоком Лесу, подвалы Башни Мудрости.

Главный хирург Севастопольского гошпиталя Николай Иванович Пирогов.

Вот уже второй день наш гошпиталь в полном составе, со всем персоналом, пораненными и больными находится в мире так называемого Тридесятого царства. С небес тут жарит яростно оскаленное солнце, воздух благоухает миррой и ладаном, а из земли бьет фонтан самой настоящей живой воды. От ощущения творящегося повсюду чуда у меня даже дыбом на голове встают давно отсутствующие волосы[16]. Госпожа Максимова, которая прежде, как и я, была отчаянной материалисткой, разъяснила мне, что магическая энергия находится в сродстве с еще непознанной нами энергией жизни, которая и отличает живое от неживого. Она говорит, что косвенно это подтверждается тем, что только живая природа (растения, животные и люди) способна генерировать магическую энергию без посреднического участия духов стихий, и то небольшое количество магии, которое имеется в верхних мирах, как раз и обусловлено наличием этого источника. Его же используют разного рода ведуньи, магнетизеры и колдуны, не имеющие талантов для подключения к энергии мирового эфира. Но к князю Серегину и его присным это не относится. Ни одного колдуна, или мага, зависящего от благосклонности духов стихий, в его окружении нет. Он не упрашивает этих капризных созданий поделиться своей силой, а повелевает им, как генерал повелевает своими солдатами, где им сражаться и где умирать. Кстати, некоторые признаки заставляют меня подозревать, что я тоже имею определенную чувствительность к магии; но чтобы сказать точнее, необходимо устроить специальную проверку.

С первых же минут нашего пребывания в гостях у князя Серегина местный персонал, составленный молоденьких остроухих девиц страшной привлекательной силы, совершенно отстранил от дела растерявшихся сестер Крестовоздвиженской общины, неуклюжих в своих серых глухих платьях. Матушка Серафима даже попыталась пожаловаться мне на срамных бесстыдниц, но я только сказал, что в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Невместно это. К тому же госпожа Максимова категорически запретила сестрам на пушечный выстрел приближаться к пациентам до тех пор, пока они начисто не вымоются и не переоденутся в местные медицинский одежды – пусть не такие нескромные, как на молоденьких прелестницах, но легкие, белые и стерильно чистые. И вообще, все сестры сами нуждаются в экстренном лечении от самых разных болезней, в первую очередь от хронической усталости и переутомления.

Эти девицы, обряженные только в короткие белые халатики, едва прикрывающие срам, точеными контурами своих фигур напоминали молоденьких Венер, неукоснительно выполняли все указания госпожи Лилии и Галины Петровны. Некоторых раненых, осмотренным сим консилиумом, погружали в ванны с живой водой сразу же после полного удаления одежды и повязок. У других повязки, сделанные еще в Севастополе, было велено пока сохранить, и погрузить раненых в живую воду прямо вместе с ними, третьих Галина Петровна повторно оперировала тут же, ругаясь как извозчик на забытые в ране клочья мундиров и сапожной кожи. Все время, пока шла такая операция, госпожа Лилия стояла рядом и держала пациента ладонями за виски, силой своей магии утоляя боль и не давая страдальцу отойти в мир иной.

Меня тоже допустили до ассистирования Галине Петровне при этих операциях, но только после того, как я согласился надеть на себя такие же белые одежды, как и на артанских врачах, а лицо закрыть марлевой маской, чтобы даже пары моего дыхания не попадали в открытую рану. До самостоятельных операций доктор Максимова допускать меня отказывалась, и не в силу моего недостаточного мастерства, а из-за того, что я в значительной степени действовал бы по наитию, исходя из своего большого врачебного опыта, а Галина Петровна ВИДЕЛА, где необходимо вмешательство ее скальпеля. «Глаз-рентген» – с гордостью сказала по этому поводу госпожа Лилия, подняв вверх большой палец. Возможно, и у меня после проверки и инициации магом жизни появится такой талант, и тогда я буду ЗНАТЬ, что необходимо сделать, а не просто догадываться.

Кстати, вторым ассистентом у Галины Петровны была совсем молоденькая и очень старательная девушка со старинным именем Евпраксия. И, несмотря на то, что из-под маски и шапочки были видны только большие черные глаза, она производила потрясающее впечатление на раненых, особенно на молоденьких офицеров. Один уланский корнет с раздробленной ядром ногой даже пытался назначить ей свидание, но так как делал он это по-французски, девушка его не поняла. Бедняга думал, что его игнорируют, пока Лилия не сообщила бедняге, что девушка вовсе не девушка, а молодая вдова в трауре, у которой враги совсем недавно зверски убили любимого мужа. И вообще она из тех времен, когда и во Франции на французском языке размовляют только пастухи и свинарки, а знать и священство общаются исключительно на высокой латыни. Так что извольте обращаться к ней на языках Вергилия и Гомера… или же по-простому, на добром русском языке, который у вас, дескать, никто не отнимал. Выслушав эту тираду, бедняга прикусил губу. Навязываться вдове, которая еще не успела оплакать павшего на войне мужа – фи, какой моветон…

Даже у меня частенько раненые прямо с операционного стола отправлялись на кладбище, но Галина Петровна не потеряла ни одного, даже самого тяжелого пациента. При этом в случаях, когда человек уже стоял на грани смерти, главный хирург артанского княжества применяла и медицинские препараты, большая часть которых вводилась при помощи прозрачных стеклянных шприцов[17] – вроде тех, что совсем недавно изобрел французский доктор Правас. Мол, живая вода хороша, когда спешить особенно некуда – тогда в сочетании с управляющими воздействиями опытного мага жизни она действительно творит чудеса, помогая организму восстановиться естественным путем. А вот если страдальца необходимо вырывать из когтистых лап у Костлявой, потому что у него обнаружился Антонов Огонь или еще какой несовместимый с жизнью диагноз – вот тут в дело идут лекарства, по чудодейственности способные поспорить с самой сильной магией.

Уже после всех операций, когда появилась возможность передохнуть и поговорить, я спросил, не произведены ли эти препараты в ее собственном мире, доктор Максимова откинула в сторону выбившиеся из-под шапочки взмокшие волосы и со вздохом ответила из-под маски:

– Если бы, Николай Иванович! Однажды Серегин, который тогда еще не был богом, а был просто человеком, запропастившимся в тартарары и искавшим путь домой, нашел в этих тартарарах выброшенный на берег корабль, пропавший в одном из верхних миров. Значительную часть груза этого корабля составляли оружие, боеприпасы, военное обмундирование и медикаменты – в количестве, достаточном для организации небольшой войны. Так вот, медицинская наука в том мире оказалась развитой настолько, что, читая книжки из библиотечки судового врача, я чувствовала себя жалкой недоучкой… А военные лекарства, складированные в трюме, по эффективности превышали все, что считалось нами возможным. О, как я хочу, чтобы Серегин сумел найти тот мир, и я смогла бы приобщиться к мудрости, которую могут преподать тамошние профессора.

Ну что же, вполне достойная мечта. Я бы тоже был не прочь немного поучиться у тех, кто знает больше меня. Сейчас я так же учусь у Галины Петровны, потому что ее собственный мир в области медицины тоже шагнул далеко вперед относительно нашего времени, и даже без всякой магии как хирург она опережает меня на голову – если не за счет таланта, то за счет знаний. Все, что мы делаем, направлено на то, чтобы уменьшать страдания и сохранять жизни тех, кто не щадя живота своего сражался за веру, царя и отечество. Кстати, сподобился я лицезреть и настоящее чудо. Солдат, из прошлого для князя Серегина мира, где его войско вместе с русской армией сражалось на Бородинском поле, потерял правую руку – французский кавалерист срубил ее саблей по самое плечо. Товарищи не дали ему умереть, перетянув культю ремнем; здесь, в Тридесятом царстве, его спасли от Антонова огня и прочих опасностей, подстерегающих раненых при таких вот ранениях… А потом за него взялась госпожа Лилия. И вот результат – с того момента, как этот солдат потерял руку, прошло примерно четыре месяца, но из обрубка плеча уже растет маленькая и тонкая ручонка, примерно как у пятилетнего мальчика. Это надо же! Я долго дивился и разглядывал эту маленькую ручку; солдат лишь посмеивался и старательно крутил пальцами всяческие кренделя, желая показать мне, что новая рука тоже отлично действует… Несомненно, он был очень счастлив тому, что не остался одноруким инвалидом. Госпожа Лилия же обещает, что если все пойдет так и дальше, то месяцев через восемь этот солдат снова встанет в строй. И такому лечению тут подвергнется любой солдат и офицер, служащий в артанской армии или сражавшийся за Россию.

Доктор Максимова говорит, что теоретически такая штука (с выращиванием утраченной конечности) известна и в их науке, и называется она глубинной регенерацией; просто обычным врачам, не магам жизни, пока неизвестно, как запускать эту самую регенерацию и управлять развитием восстанавливаемого члена человеческого тела. Научиться такому было бы пределом моих мечтаний, потому что тогда мы, хирурги, могли бы не только спасать жизни, минимизируя последствия ранений, но и полностью восстанавливать потерпевшие ущерб человеческие организмы. Вот цель, достойная всей жизни…

12 апреля (31 марта) 1855 год Р.Х., день четвертый, 05:35. Окрестности Севастополя.

Едва первые розовые лучи восходящего солнца озарили вершину Сапун-горы, как на позициях артанской артиллерии, как и четыре дня назад, беглым огнем загрохотали батареи. В Севастополе были о том заранее предупреждены и сохраняли спокойствие, даже генерал Горчаков был тих и ко всему индифферентен, ибо граф Орлов – это не князь Васильчиков, шутить не будет, оприходует прямо на месте. Поэтому русские войска были выведены на указанные диспозицией участки оборонительного обвода и застыли в ожидании. Одновременно в сторону французских позиций напротив пятого бастиона выехал русский офицер-парламентер под белым флагом; он вручил вышедшему ему навстречу французскому визави плотный бумажный пакет, подписанный «генералу Канроберу лично в руки». Благодаря тому, что было изложено в этом пакете, французская армия в дальнейших событиях ограничилась только ролью благодарного зрителя.

Основной огневой удар оказался направлен на британский лагерь и Балаклаву, где пушки артанцев прицельным огнем разносили все, до чего могли дотянуться… Собственно, не было такого уголка, занятого британскими войсками, которому бы не досталось своя порция ласки термобарическими снарядами, произведенными в мастерских «Неумолимого». Этот огненный шквал продолжался совсем недолго, не более четверти часа, потому что одним из первых под этим обстрелом погиб британский главнокомандующий лорд Реглан: снаряд угодил прямо в его шатер, после чего основная цель – нарушить управление войсками и внести хаос – была достигнута. Каждый начальник в британской армии действовал сам по себе. К тому же давала о себе знать кровавая баня трехдневной давности, когда армия Ее Величества лишилась сразу трех дивизий, две из которых – гвардейская и шотландская – были лучшими во всей британской армии.

Но это был далеко не конец рукотворного апокалипсиса, совсем нет. Едва стих грохот канонады, как на вершине горы раздался тонкий протяжный свист, и в лучах восходящего солнца вниз по склону вдоль Воронцовской дороги двинулись массивные приземистые чудовища, позади которых маячили движущиеся на рысях развернутые ряды кавалерии. Высокие всадники на рослых конях, обмундированные в буро-зеленую артанскую форму, в лучах восходящего весеннего солнца казались воинственными ангелами Апокалипсиса, и даже севастопольские мальчишки (густо облепившие бастионы, несмотря на запрет взрослых) понимали, что настают последние минуты осады. Воинство, спускающееся с горы при полном молчании, выглядело таким прекрасным и ужасным, что сопротивление ему казалось совершенно невозможным.

Впрочем, британские войска, и так потрепанные за предыдущие дни, попытались оказать артанцам сопротивление, да только получилось у них это откровенно плохо. Неуклюжая попытка развернуть пушки была пресечена в самом начале: то одно, то другое чудовище принялось выбрасывать в сторону британских позиций особо мощные термобарические снаряды, по фугасной мощи более чем вчетверо превышающие снаряды четырехфунтовок. Несмотря на это, британским пушкам все же удалось сделать несколько выстрелов, но чугунные ядра или разбились о броню вдребезги, или ушли на рикошет, а вот ответные снаряды еще раз перевернули на батареях все вверх дном. На этом попытка обстреливать эти чудовища из пушек иссякла.

Тем временем вслед за кавалеристами к британскому лагерю стали спускаться пехотные цепи. Этих чертовых пришельцев, окопавшихся на вершине Сапун-горы, оказалось в несколько раз больше, чем предполагалось ранее, а еще там эти ужасные стальные чудовища с большими пушками; и французские союзники лишь молча смотрят, не торопясь приходить на помощь. К тому же на русских позициях раздался барабанный бой – и в промежутках между бастионами показались блестящие штыками плотно сомкнутые колонны русской пехоты. При полном безразличии французов русские решили объединиться со странными пришельцами, а перед британскими солдатами встал выбор между огнем и полымем.

И в этот момент внутри британской армии хрустнул некий становой стержень. Если бы был жив главнокомандующий, который бы указал позиции и повелел стоять на них насмерть, если бы британские полки сражались за старую добрую Англию против мирового узурпатора, грозившегося переправиться через Канал, взять Лондон и установить в Британии свои порядки! Но нет: главнокомандующий и большая часть его офицеров исчезли во вспышке взрыва, британские полки пришли в Крым по прихоти взбалмошной бабы, из-за сердечной раны первой неудачной девичьей влюбленности возненавидевшей все русское. К тому же британские офицеры купили свои патенты за деньги, а не выслужили их своим усердием и подвигами, а британские солдаты получают один пенс в день вместо положенного шиллинга, потому что остальное удерживается за питание, обмундирование и прочее. Насколько британский флот был боеспособен и в дни мира и в дни войны, настолько же британская армия являла собой пример некомпетентности и неорганизованности. Ну а как же может быть иначе, если главной задачей тех, кто потратился на покупку патента, является желание вернуть себе кровные денежки. И отменить эту гнилую систему не смогут еще долгие годы.

Какой-то миг – и армия стала рассыпаться в толпу, где каждый сам за себя, где джентльмены скорее сдадутся врагу, чем разделят участь с солдатским быдлом, где солдаты готовы бежать куда глаз глядят или пока никто не видит всадить джентльмену штык в брюхо. Оказавшись между молотом и наковальней, большая часть британской армии, как тараканы из-под тапка, бросилась навстречу к русским – сдаваться, лишь бы не оказаться в руках у непонятных пришельцев из ниоткуда. В то же время две меньших группы солдат в красных мундирах, спасаясь от неумолимых пришельцев, кинулись направо и налево, пытаясь укрыться на французских позициях, которые пока еще не обстреливались русскими. Одним словом, спасайся, кто может.

А тут надо сказать, что за несколько последних дней отношения между французами и англичанами обострились донельзя. Ведь французы почти не поддержали британских атак на вершину Сапун-горы, через что британские солдаты собирались кучками и ходили к союзникам бить морды. А что, британские хулиганы – изобретение совсем не двадцатого века. Французские солдаты при этом в долгу не оставались, их тоже набирали не по пансионам для благородных девиц. Вот и сегодня, завидев бегущих в их сторону красномундирников, они выставили штыки по фронту и посоветовали потомкам Робин Гуда проваливать туда, откуда те пришли. А не то плохо будет.

С теми же, кто, перепрыгивая через собственные траншеи, побежал навстречу русским, получилось и вовсе нехорошо. Не разобравшись, с чего бы это красномундирники бегут к ним навстречу, русские мгновенно развернулись в четыре линии и плутонгами отсалютовали по приближающейся толпе британских солдат. Русские офицеры, которые судили противника по себе, решили, что британцы, поняв полную бесперспективность схватки с артанской армией, решили подороже продать свои жизни, атаковав русские полки. А у британцев, как оказалось, и ружья не заряжены, и желания драться хоть с кем-нибудь нет. В итоге, когда удалось разобраться, кое-где дошло до рукопашной; убитых британских солдат считали десятками, а раненых сотнями.

На этом формально боевые действия закончились, русские и артанцы, изображая «Встречу на Эльбе», соединились посреди разгромленного британского лагеря, после чего начались судорожные попытки Серегина и компании понять, что же это все-таки было. А дело решили танки, которые артанский князь Серегин вставил в диспозицию в последний момент, придав их атакующему кавалерийскому корпусу. В любом другом варианте (даже снова попав под уничтожающий снарядный дождь) британцы бы еще подергались, но вот эти массивные бронированные чудовища совершенно свели их с ума. Артиллерия против них оказалась бессильна, маячащие позади чудовищ полки кавалерии и пехоты не обещали пощады, поэтому и без того не самая идеальная армейская машина распалась на отдельные винтики.

Артанский князь Серегин, граф Орлов, князь Васильчиков и адмирал Нахимов стояли возле того места, где совсем недавно располагался шатер британского командующего. Зрелище было еще то: клочья горелой ткани, изуродованные до неузнаваемости, обгорелые тела, жирный пепел, пятнами лежащий на земле… Британского командующего опознали по отсутствию у трупа руки, которую тот потерял под Ватерлоо, когда французские солдаты дрались насмерть, но все-таки проиграли своего императора злодейке-судьбе.

– Да, Сергей Сергеевич, – сказал граф Орлов, – повоевали. Теперь о ваших этих танках в Европах не узнает только ленивый.

– Пусть узнают, – равнодушно пожал плечами Серегин, – для этого я их сюда и вывел. Боятся – значит, уважают. Зато и у вас, и у меня потери ноль, а враг полностью разгромлен. А это тоже дорогого стоит.

В ответ граф Орлов тоже пожал плечами. То, что еще позавчера казалось ему немыслимой, невероятной задачей, осуществилось как-то быстро и сразу. Теперь следовало приступить к выполнению следующих этапов этого плана: понадежней замирить французов и выставить их из Крыма. А у Серегина в это время были свои заботы. После разгромленных англичан остались пленные, а также раненые – как те, что были ранены прямо сейчас, так и те, что пролежали в лазаретах некоторое время. Если здоровых британских солдат он без разговоров передавал русскому командованию, которое отправило их пешим маршем дорогой на Бахчисарай, то раненых было приказано тащить в Тридесятое царство вместе с британскими докторами и медсестрами (Мери Сикол, Флоренс Найтингейл и другими).

Ох и визгу-то было! Британские леди было решили, что эти чуть раскосые остроухие великанши хотят их убить и съесть, а британские доктора возмутились вмешательством в их профессиональную деятельность. Почему это они должны сворачивать свои лазареты и госпиталь в Балаклаве и двигать все это в каком-то неизвестном направлении, только потому, что русские до ночи решили убрать всех британцев с бывшего поля боя? Но животворящий пендель (особенно выданный бойцовой остроухой) творит и не такие чудеса, поэтому еще до полудня все британцы и британки смирились с решениями, принятыми русско-артанским командованием, и дело завертелось.

12 апреля (31 марта) 1855 год Р.Х., день четвертый, пару часов спустя. окрестности Севастополя, штаб французской армии в Крыму.

Присутствуют:

Командующий французской армией в Крыму – дивизионный генерал Франсуа Канробер;

Представитель императора Наполеона III – дивизионный генерал Адольф Ниель;

Начальник инженерных частей в Крыму – бригадный генерал Мишель Бизо;

Командующий левым флангом (I корпус) – дивизионный генерал Жан-Жак Пелисье;

Командующий правым флангом (II корпус) – дивизионный генерал Патрис де Мак-Магон.

– Ну нет, месье, вы это видели? – генерал Канробер взбешенным бабуином бегал по шатру. – Господин из ниоткуда все-таки договорился с русским императором и получил подряд на очистку окрестностей Севастополя от разного рода нежелательных иностранцев, то есть нас с вами. А потом трах, бах – и проклятые пожиратели лимонов сдались на милость победителя, стоило только показаться этим артанским éléphants de fer (железным слонам). И в каком дурацком положении мы бы оказались, если бы выступили на стороне этих британских бездельников?

– Просто дурацким, дорогой Франсуа, – хмыкнул бригадный генерал Мишель Бизо, – наше положение назвать было бы сложно. Мы бы, конечно, смогли оказать этим артанцам достойное сопротивление и немного потрепыхались прежде чем были бы уничтожены… но именно что немного. Никто не назовет меня трусом, но вот что я вам скажу. Если у Франции еще есть возможность держаться от всего этого подальше и восстановить хорошие отношения с Российской Империей и Великой Артанией, то такой возможностью необходимо воспользоваться.

– Я уже телеграфировал обо всем императору и запросил инструкций, – сказал генерал Адольф Ниель. – Теперь совершенно очевидно, что на позавчерашнем нашем совещании вы, дорогой Франсуа, были совершенно правы, когда призывали нас к сдержанности и осторожности.

– Кстати, месье, – поинтересовался генерал Пелисье, – кто знает, где находится эта самая Великая Артания? Я вам точно могу сказать, что и «железные слоники», и кавалерия, и прочие дополнительные части артанцев, которые обнаружились на вершине горы сегодня утром, не попадали туда обычным путем по земле. Это совершенно исключено, потому что мои солдаты оцепили эту гору так плотно, что мимо них не проскочит и мышь.

– Мои саперы поговаривают, – сказал бригадный генерал Мишель Бизо, – что вчера и позавчера кое-кто видел, как на вершину горы опускалась эдакая штука, своего рода летающий корабль…

– Быть может, дорогой Мишель, это был обычный воздушный шар? – перебил саперного генерала «будущий президент» Мак-Магон.

– Это ваши пехотинцы, дорогой Патрис, – парировал Мишель Бизо, – набранные по глухим деревням, не способны отличить воздушного шара от ночного горшка, а мои саперы – люди технически грамотные. Ни один воздушный шар не способен летать против ветра, а эта штука летает, причем летает так, как это не под силу ни одному воздушному шару.

– Мои солдаты тоже видели этот летающий корабль, – подтвердил генерал Пелисье, – но его существование ничего не объясняет. Если судить о его внутреннем объеме и грузоподъемности по аналогии с морскими кораблями, за два дня он смог бы перевезти не более одной десятой задействованных сегодня артанских войск. Поэтому вопрос о местоположении этой самой Великой Артании можно считать одним из первоочередных. По крайней мере, потому, что подкрепления оттуда сюда доходят просто с невероятной быстротой.

– А быть может, – сказал генерал Мак-Магон, – эта Великая Артания находится где-то в России – например, на границе с империей Цин?

– Это маловероятно, дорогой Патрис, – отмахнулся от такой догадки генерал Пелисье, – все дело в том, что в таком случае артанцы подчинялись бы русскому командованию и носили бы русскую военную форму, чего, как видите, нет. Они союзники и в чем-то соратники русских, а отнюдь не подчиненные.

– Насколько нам известно, – вдруг сказал генерал Канробер, – Великая Артания расположена вообще не в нашем мире. Их князь – великий колдун, способный открывать тропы-дромосы между мирами, и поэтому артанская армия способна ходить в походы в места, довольно отдаленные от военных лагерей ее постоянной дислокации. Об этом нам поведал один поляк, который как раз сегодня утром перебежал к нам из Севастополя. Он говорит, что среди русских тайна происхождения артанцев известна уже каждой собаке. Мне сложно понять, что это значит – «в другом мире», но имейте это в виду.

– Обычно, когда говорят про другой мир, – с сомнением сказал Мак-Магон, – то имеют в виду «тот свет», «царство мертвых», а также «ад» или «рай» и прочие места посмертного обиталища разного рода грешных душ.

– Насколько мне известно, – вздохнул генерал Канробер, – артанские солдаты, а точнее, солдатки, живее всех живых и загробным миром от них даже не пахнет. Несколько из них сопровождали парламентера-мужчину, который доставил мне письмо великого артанского князя, и я смог как следует разглядеть этих дамочек. Ни у одного из наших кавалеристов не было бы ни единого шанса, столкнись они в рубке на поле боя с этими кавалерист-девицами. Ширина плеч, длина рук и рост коней дают им неоспоримое преимущество в бою. И в тоже время многие из них очень хороши собой, так что будь я чуть помоложе, наверное, постарался бы приударить за некоторыми из самых симпатичных артанок. А что, их острые ушки и некоторая раскосость выглядят премиленько и делают их похожими на хитреньких лисичек.

– Дорогой Франсуа, – сказал Мак-Магон, – думаю, что с вами будут согласны и большинство русских офицеров. Воинственные прекрасные артанки произвели немалый фурор в войске императора Александра…

– А вы откуда об этом знаете, дорогой Патрис? – прищурился генерал Канробер, – и вообще, все забываю вас спросить, почему вы сейчас с нами, а не с солдатами своего корпуса, который оказался отрезан от нас русскими и артанскими войсками? Вы что, ночевали где-то здесь, в лагере, а не в расположении вверенных вам войск?

– Нет, дорогой Франсуа, – ответил Мак-Магон, – я ночевал у себя в корпусе и за спектаклем наблюдал со своей стороны зала. Просто когда стало ясно, что между нами и русскими заключено нечто вроде негласного перемирия, я набрался наглости и, подъехав под белым флагом к русскому посту, попросил разрешения проехать через бывший британский лагерь к вам в ставку по служебным делам. Что самое удивительное – меня и в самом деле пропустили почти беспрепятственно, только попросили дать честное слово, что я не буду шпионить. Ну, я и дал им такое слово, жалко мне, что ли; там и шпионить не надо было, и так все понятно…

– Да-а-а… – протянул генерал Пелисье, – наглости вам, дорогой Патрис, действительно не занимать. Но все же поделитесь с нами, что вам удалось увидеть, так сказать, вблизи. А если не хотите прослыть шпионом, то можете просто посплетничать… об артанских бабах.

– Англичане, – сказал Мак-Магон, – разгромлены вдрызг и полностью. Убитых не так чтобы очень много, зато больше половины ранено. Русские и артанцы делят всех их на три части. В то время как здоровые британцы своим же шанцевым инструментом роют какую-то большую яму, скорее всего, братскую могилу для умерших и убитых, раненых наскоро перевязали и явно собираются куда-то перевозить, только пока непонятно куда.

– Если перевозить будут русские, – сказал генерал Канробер, – то дальше того света они их не увезут. Нам известно, что у них почти полностью отсутствует система цивилизованной медицинской помощи, и даже их собственные раненые больше чем наполовину мрут в дороге, пока их везут в этих ужасных телегах через всю Россию. Если же раненые британцы зачем-то понадобились артанскому князю, то тогда возможны варианты. Мы слишком мало знаем об этом человеке и подчиненной ему вооруженной силе, чтобы делать какие-то выводы, и совсем ничего не знаем о том, как артанцы живут у себя дома.

– А так ли это нам важно, – воскликнул генерал Пелисье, – знать, что станется с ранеными британцами, попавшими в русский или артанский плен, на фоне того, что до конца неизвестно, что будет с нашей собственной армией? Это, конечно, приятно, что артанцы так миролюбиво настроены по отношению к нашей милой Франции, в противном случае мы бы уже разделили судьбу англичан. Но! Пока не прозвучало ничего определенного, и в любой момент настроение у артанского князя может поменяться.

– Ну почему же «ничего определенного»? – парировал генерал Канробер, – я, например, получил от артанского князя письмо, в котором он гарантировал свое ненападение в ответ на наше ненападение на любые русские или артанские части. По большому счету нас намереваются отпустить домой, во Францию, при оружии и артиллерии, но без трофеев. Артанский князь понимает, что мы люди подневольные и самостоятельно не имеем возможности отдать войскам приказ оставить Крым и вернуться во Францию, поэтому он обещает, что сам лично проведет с нашим монархом воспитательную работу…

– А не слишком ли большой нахал этот ваш Артанец? – проворчал Пелисье, – императора он собрался воспитывать…

– Думаю, – сказал генерал Мишель Бизо, – что Императора изрядно впечатлит, если парочка «железных слоников» от души порезвится у него в саду Тюильри. Не надо стрелять из пушек или вытворять что-то в этом роде, достаточно выкорчевать с корнем пару гектаров парка.

– Так вы думаете… – приподнял левую бровь генерал Пелисье.

– Да, мой дорогой Жан-Жак, – подтвердил Мишель Бизо, – я уже почти уверен, что Артанец в любой момент может ввести свои войска куда угодно, хоть в императорскую спальню. Но он этого никогда не сделает, потому что где-то там, в другом мире, тамошняя Франция является его союзником, и именно поэтому нас довольно деликатно отгоняют от добычи, а британскому бульдогу в то же самое время начисто высадили зубы ударом приклада.

– Возможно, вы и правы, – согласился генерал Канробер, – но из этого следует, что нам необходимо внести изменения в текущую диспозицию, приведя ее к виду, более пригодному для эвакуации на родину.

– Да что вы говорите, месье! – возмутился генерал Ниель, – его императорское величество никогда не поддастся на шантаж какого-то Артанца – всего лишь князя, а не короля или императора!

– Сказать честно, – сквозь зубы произнес генерал Бизо, – наш Император довольно-таки легковесный человек, и если бы не его достаточно условное родство с императором Наполеоном Первым, ему бы никогда не подняться выше обычного газетного писаки…

– Прекратите эти дурацкие разговоры, месье Бизо! – сказал генерал Канробер, – мы все тут давали присягу и верно служим Императору, и, если надо, без единого стона готовы отдать за него свою жизнь. И в то же время, месье Ниель, вы должны помнить, что сейчас наша армия оказалась разрезана на две изолированные части. При этом второй корпус генерала Мак-Магона отрезан не только от первого корпуса генерала Пелисье, но и от нашей базы в Камышине (временный город в Камышовой бухте с театром, полицейским участком, тюрьмой, публичным домом и, самое главное, модными магазинами), а значит, отрезан от снабжения. Поэтому нам необходимо искать способ воссоединения частей нашей армии. Ведь не будем же мы каждый раз договариваться с русскими и артанцами, посылая обоз от одной части армии к другой.

– Я думаю, – сказал генерал Бизо, – что в этом деле слово Артанца будет потяжелее всех слов русских начальников вместе взятых. Ведь вы же, дорогой Франсуа, давно хотели устроить с ним личные переговоры? Так вот, друг мой – дерзайте, ваш час пришел, у вас есть повод вызвать этого человека на прямой разговор и расставить все точки над «i».

– Наверное, вы правы, дорогой Мишель, – кивнул генерал Канробер. – Итак, мы будем просить возможности без каких-либо унижений и притеснений отвести наш второй корпус на позиции первого, чтобы, как только поступит сигнал эвакуации, немедленно произвести погрузку на корабли. Все согласны с такой постановкой вопроса?

– Да, – сказал генерал Пелисье, – именно об этом и стоит разговаривать. А уж что из договоренного выполнять, а что нет, будет видно потом.

12 апреля (31 марта) 1855 год Р.Х., день четвертый, полдень. окрестности Севастополя, окраина лагеря французской армии в Крыму.

Как ни удивительно, но парламентер, посланный в бывший британский лагерь с тем, чтобы передать Артанскому князю вызов на переговоры, вернулся с утвердительным ответом. Встреча французских генералов с их неожиданным противником должна была состояться на окраине их же собственного лагеря. Артанец выставил условие, что при встрече у каждого из командующих будут по два спутника и по десятку солдат личной охраны. Сказано – сделано. В спутники себе генерал Канробер выбрал генералов Пелисье и Бизо, остальным приказав заниматься собственными делами (и в первую очередь Мак-Магону, которому самостоятельно требовалось искать возможность вернуться к вверенному ему корпусу). Сумел проникнуть в одну сторону, сумей вернуться обратно. И все сам, сам, сам, желательно опять через расположение доверчивых и простоватых русских, а не цепких и подозрительных артанцев.

И вот оно – то место, которое Артанец назначил для рандеву. А вот и гости. Сам князь Сергий из рода Сергиев – он одет почти в такой же мундир, как и у рядовых артанских солдат, только с большим старинным мечом на боку; с ним – двое русских в больших чинах: генерал от кавалерии и полный адмирал. Главнокомандующий французской армией в Крыму в досаде скрипнул зубами. Сепаратных переговоров теперь точно не получится. Хитрый Артанец привел с собой своих союзников, как бы показывая, что от них у него никаких секретов нет. Личность адмирала секрета не представляла, это мог быть только начальник обороны Севастополя Нахимов, а вот по поводу русского генерала-кавалериста Франсуа Канробер и не знал что сказать, потому что главнокомандующий русской армией в Крыму князь Горчаков являлся генералом от артиллерии…

Артанец и оба русских прибыли верхами, на первоклассных конях рыцарских статей, в сопровождения десятка артанских кавалеристок. Пусть это не двухметровые остроухие воительницы, а девушки вполне обычного вида, но любой, кто бросит на этих девиц хотя бы беглый взгляд, поймет, что связываться с ними может только тот, кому совсем уж надоела собственная жизнь. Дикие безумные оторвы, рожденные в седле и вскормленные с острия копья. Спаги, которых генерал Канробер взял в свое сопровождение, уступали этим девицам в классе на пару рангов, несмотря на то, что были проверенными в деле солдатами. Но главными фигурами все же были Артанский князь и оба русских, которые спешились и подошли к генералу Канроберу.

– Господа французские генералы, – в качестве приветствия произнес Артанец, – позвольте представить вам командующего Севастопольской обороной полного адмирала Павла Степановича Нахимова, а также и специального представителя Государя-императора Всероссийского, генерала от кавалерии графа Алексея Федоровича Орлова.

Первую мысль, что пронеслась в голове у французского командующего, было вовсе невозможно выразить словами. Вторая звучала так: «этот Артанец везде поспел…». Третья, четвертая и пятая не отличались особой оригинальностью, а шестая уверяла, что дело здесь пахнет большой политикой. Впрочем, надо брать быка за рога и хоть как-то спасать положение после того, как «гений» Наполеона Третьего завел их в эти земли на краю цивилизованного мира. Но первые его слова чуть было не испортили всего дела…

– Месье Сергий, – начал разговор генерал Канробер, – раз уж вы вмешались в эту войну, которая вас никоим образом не касалась, скажите, а что вы лично имеете против Франции или его величества императора Наполеона Третьего лично?

– Месье Канробер, – с легкой иронией чрез энергооболочку ответил Великий князь Артанский, – а кто вам сказал, что эта война меня не касается? Вы тут с британцами выступили в защиту разбойничьей турецкой империи, которая жестоко угнетает покоренное ею христианское население. Британцы хоть сделали это из-за желания ограничить экспансию России, помешать ей стать полноценным соперником в борьбе за мировое господство, а у вас, месье французы, повод был и вовсе смехотворный – отомстить! России, так сказать, вообще, за взятие города Парижа в четырнадцатом году; а императору Николаю Первому – лично, за «дорогого друга», которым он обозвал вашего императора. Стоит ли это хотя бы уже погибших французских солдат и тем более гибели всей вашей армии? А ведь это случится, если я забуду свои благие намерения и начну действовать по-настоящему!

– Но все же почему, месье Сергий, – возопил генерал Канробер, – почему?

– Месье Канробер, – спросил Артанец, – вы и в самом деле хотите знать ответ на этот вопрос, или это восклицание у вас риторическое и служит для выброса пара в свисток?

– Да, дьявол вас побери! – воскликнул французский главнокомандующий, – я желаю знать – по какой причине будет разрушена моя карьера и карьеры присутствующих генералов?

– Не поминайте нечистого всуе, дорогой месье Канробер! – ответил Артанец, – я бы тоже хотел с ним встретиться, чтобы задать пару вопросов, но он, паскуда, от меня прячется. Вот смотрите почему…

С этими словами Артанский князь наполовину выдернул из ножен свой меч, и обнажившееся лезвие заиграло чистейшим бело-голубым светом первого дня творения.

– Причина всех ваших несчастий в том, – со звоном в голосе произнес владелец этого меча, – что я действую не сам по себе, а по поручению Творца всего сущего, который и даровал мне особую силу. А вы думали, что я колдун, раз могу ходить между мирами? Вы жестоко ошибались. Я получил приказ от своего верховного командования прийти и навести тут порядок, отогнать от России алчных псов и вообще сделать так, чтобы этот мир стал гуманнее и чище. Поэтому вам, дорогие мои месье, еще стоит сказать спасибо тому факту, что этот меч не был обнажен против вас на поле брани. Я вполне благожелательно отношусь к вашей милой Франции, и даже император Наполеон Третий для меня фигура вполне индифферентная; но благополучие и само существование России стоят на первом месте. Надеюсь, это вам понятно?

Генерал Канробер тут же рассыпался в уверения своего глубочайшего раскаяния и готовности дружить, защищать и искупить… когда Артанскому князю надоело это слушать, он попросту развернулся через левое плечо, и собрался было уходить, но тут французский главнокомандующий вскрикнул:

– Месье, постойте, есть одно дело! Нам надо как-то решить вопрос с переброской второго корпуса нашей армии сюда, в основной лагерь, к первому корпусу. Именно отсюда мы все собираемся отплыть домой во Францию…

– Хорошо, – кивнул Артанский князь, – вы можете провести своих солдат через расположение моей армии. Оружие при этом априори должно быть разряжено, а боевые знамена убраны в чехлы. И пусть никто не вздумает хитрить, последствия невыполнения моих условий могут быть непредсказуемыми. Разрешение действительно на сутки от этого момента. А сейчас идите, месье генералы, потому что время больше не ждет.

Пятьсот восемьдесят восьмой день в мире Содома. Полдень. Заброшенный город в Высоком Лесу, подвалы Башни Мудрости.

Британская медицинская сестра Флоренс Найтингейл.

Я всегда относила себя к счастливейшим людям. Многие понимают счастье ошибочно, думая, что оно состоит в легкой и спокойной жизни, без проблем и невзгод. Но этот взгляд обывателя был мне чужд едва ли не с детства. Я вообще была не такой как все. Я задумывалась о смысле бытия, много размышляла, много молилась… Я не любила смотреться в зеркало. Я знала о своей некрасивости, и именно она заставляла меня больше общаться с Богом; сначала я просила его сделать меня чуточку привлекательней, но потом, видя, что этого не происходит, начала думать, что Всевышний, очевидно, приготовил мне особую стезю – ту, при которой моя внешность не будет играть никакой роли, а будут важны совершенно другие качества. И я молила Его открыть мне Свою волю, указать предназначенный мне путь. Господь обещал, что такой час непременно настанет; он пребывал со мной всякую минуту – и это давало мне уверенность.

Имея природную наблюдательность, я замечала те вещи, которые для большинства были привычными. То, что все вокруг было как-то неправильно устроено, наполняло меня внутренним протестом, который зрел во мне, ожидая своего часа, чтобы вырваться на волю. И наверняка родители замечали мою непохожесть на других девочек моего возраста, но надеялись, что по достижении взросления это пройдет, и я ничем не буду отличаться от остальных молодых леди. Собственно, почти так и произошло…

Мне было семнадцать, когда я впервые вышла в свет. И все это, новое и неизведанное, буквально ошеломило меня: балы, роскошь и блеск, улыбки, кавалеры, комплименты, милые беседы… Я вдруг с изумлением поняла, что могу быть интересной и очаровательной, могу нравиться. Молодые джентльмены наперебой приглашали меня танцевать – и сердце мое билось радостно и возбужденно от всех этих непривычных чувств. Голова моя кружилась от успеха, и родители очень радовались, предполагая, что мое замужество не за горами. Ко мне сватались многие… Это были блестящие и перспективные молодые люди, образованные и недурные собой, из хороших семей. И на протяжении какого-то периода я даже предавалась грезам о тихой семейной жизни, о прелестных розовощеких малютках, которых я могла бы родить… О, я могла позволить себе выбирать среди женихов. По совету матери я честно старалась приглядываться к ним, но все же не спешила с выбором.

Мы по-прежнему много путешествовали, предаваясь бесконечным светским развлечениям. И с некоторых пор меня это стало утомлять и даже тяготить. А еще все чаше я стала испытывать беспокойство: какой-то смутный зов звучал в моей душе, становясь особенно отчетливым по вечерам, когда я ложилась в свою постель и закрывала глаза, стараясь уснуть. Звук этот был странным, похожим на гудение пламени в печи, в котором мне иногда удавалось разобрать какие-то слова…

«Флоренс Найтингейл! – взывал таинственный голос, обращаясь ко мне по имени. – В мире так много страданий – разве ты уже не замечаешь этого? О Флоренс! Неужели ты забыла о своем Предназначении? Ты – особенная, ты – не одна из многих… Ты – жемчужина, созданная не для того, чтобы раствориться в песках житейского моря; нет, воистину мир должен увидеть животворящее свечение милосердия твоего! Посмотри вокруг – и сквозь обманчивый блеск благополучия и уюта увидишь ты боль и смерть, грязь и нищету, услышишь стоны и крики – все это есть в мире, о Флоренс… Не дай пропасть втуне сокровищам души твоей! Отбрось мишуру, ибо все это прах; следуй путем своего сердца; и пусть нелегок он, но велик и блажен, ибо чрез тернии прорастает к сияющим вершинам душа человеческая, обретая благословение и истинную Любовь…»

И в какой-то момент это беспокойство стало непереносимым. Я вновь стала замечать на улицах убогих и обездоленных… Я вновь остро почувствовала, насколько несправедлив этот мир: одни утопают в чрезмерном богатстве, а другие живут и умирают в нищете, в ужасных условиях – от болезней и недоедания. Мне хотелось сделать хоть что-то, чтобы облегчить страдания этих людей. И мне становилось стыдно за то, что я живу в неге, а они вынуждены влачить жалкое существование… С родителями я давно перестала обсуждать эту тему, так как всякий раз, заговаривая о чем-то подобном, видела в их глазах непонимание и, более того, тревогу – тревогу за меня, за мой «ненормальный» образ мыслей. Кроме того, я вдруг поняла, что все мои грезы о замужестве – глупость. Ведь очевидно, что мне придется покориться будущему супругу и похоронить свои устремления… И когда я прямо заявила родителям, что не хочу выходить замуж – вот тогда-то в полной мере и осознала глубину того отчуждения, что пролегло между нами…

Еще несколько лет родители ждали, что я одумаюсь и моя «дурь» пройдет, вытесненная естественным женским стремлением создать семью и стать матерью. Но я, наоборот, все более укреплялась в своем решении посвятить жизнь богоугодному делу… Ведь это Он, Господь, взывал ко мне по ночам. Это Он показывал мне изнанку жизни, которую многие предпочитали не замечать… Это Он готовил меня к исполнению моего Предназначения; я была его избранной, возлюбленной дочерью, и, наполняя меня Своей благодатью, Он давал мне силы и решимость следовать Его стезей…

Я стала всерьез изучать профессию сиделки, чем вызвала новую бурю недовольства со стороны своих родных. Тем не менее я упорно училась, штудируя различные пособия (стараясь, правда, не особо это афишировать). Но после того как я проработала четыре недели в больнице для бедняков, выходы в свет были для меня уже невозможны; родственники, можно сказать, отвернулись от меня, а поток женихов резко прекратился… Мне было к тому времени уже двадцать четыре года, и, собственно, меня все это не особо расстроило. Я упорно шла к своей цели, преодолевая всяческого рода соблазны, которые, как и любого человека, конечно же, не могли обойти меня стороной.

К тридцати пяти годам я совершенно примирилась с мыслью, что так и станусь старой девой… Но я ни о чем не сожалела. Увы, в том обществе, в котором мне приходилось вращаться, женщины не считались равноправными с мужчинами существами. В глубине души я всегда знала, что это несправедливо, но о том, чтобы исправить ситуацию, нечего было и думать. Потому-то мне и пришлось пожертвовать своей личной жизнью – как я могла неоднократно убедиться, она была просто несовместима с моим призванием…

Нынешний период жизни стал для меня особенным. Дух мой уже достаточно окреп, багаж моих знаний, подкрепленный практикой, был весьма обширен, стойкость перед невзгодами, смирение и упорство стали моими главными качествами, выработанными на пути следования по выбранной стезе. Я жаждала деятельности, будучи уверенной в своих силах.

Известие о начале Русской войны[18] стало событием, которое изрядно всколыхнуло Англию. Русские решили раскроить Турцию! Неужели им, этим ужасным варварам, все мало? Кавказ, Средняя Азия, Дальний Восток и даже Северная Америка – везде они стремились иметь свои колонии… Жадные, неразумные, чуждые культуры и настоящей цивилизации, они стремились расширить до бесконечности свои владения, не считаясь с интересами других! О, эти русские… Странный, непредсказуемый и очень опасный народ. Мне доводилось слышать много историй об их упрямстве и неуступчивости. Также мне было известно, что в своей неистовой ярости они не знают удержу и жестокость их переходит всяческие границы. Этим людям, судя по всему, чуждо сострадание, и нет в их сердцах истинной веры… Упорно, презрев всяческие моральные законы, эти русские сеют разорение и страх везде, где ступает их нога, и нет предела их подлости и коварству.

Пьяницы и лжецы, неотесанные, грубые, не признающие ничего святого! В моем представлении русские были настоящими исчадиями. О них рассказывали жуткие истории, от которых кровь стыла в жилах. Похоже, понятие человечности было им чуждо. Горделивые и сумрачные, они, вероятно, считали себя главными на земле, которым все дозволено. Стоило мне вообразить, как они с равнодушными улыбками расстреливают спасающихся вплавь со своих горящих кораблей турецких моряков – и всякий раз мороз пробегал по моей коже.

Я поняла – я нужна там, на этой Русской войне! Я смогу помочь нашим солдатам – у меня хватит для этого и знаний, и опыта, и терпения. Тем самым я выполню волю Господа и спасу жизни многим раненым. Я должна быть там – решила я и принялась собирать единомышленниц.

Конечно же, как я и ожидала, санитарное состояние в госпиталях оставляло желать лучшего. Здесь свирепствовали различные инфекции, а уход за ранеными был, откровенно сказать, никакой. Я просто ужаснулась тому, как много умирает людей – тех, кого вполне можно было бы спасти… Мне и моим помощницам пришлось экстренно наводить здесь порядок. При этом мы наталкивались и на непонимание, и даже на противодействие нашим мерам со стороны местного руководства, но, к счастью, у меня имелись некоторые знакомства в высших сферах – после нескольких довольно суровых посланий из Лондона к нам стали относиться так, как мы того желали.

Какой же это был тяжкий труд – врачевать раненых! Но я и мои помощницы держались стоически. Мы называли себя «сестрами милосердия», и только Господь помогал нам выносить все тяготы нашей работы. Я почти не спала, работая по двадцать часов в сутки. Я проведывала моих больных даже ночью, когда все мои коллеги и прочий персонал госпиталя спали. Я брала масляную лампу и совершала обход… Мне казалось, что сам Господь поддерживает меня под руку, когда я шла по темным коридорам госпиталя, слыша стоны и редкие вскрики. Часто, завидев меня, мои подопечные переставали стонать и принимались шептать молитвы – очевидно, они принимали меня за ангела… И я благодарила Господа в этот момент – за то, что он дает мне силы быть утешением и надеждой для этих несчастных. Вообще, я заметила, как изменился настрой этих людей с той поры, когда мы оказались здесь. До этого с ними обращались довольно бесцеремонно, проявляя чудовищное равнодушие. И потому по первому времени я и мои помощницы часто подвергались оскорблениям со стороны раненых – но Господь давал нам терпения и великодушия спокойно принимать все это. И очень скоро их отношение изменилось. Они увидели, что о них и вправду заботятся…

И вот однажды утром городишко Балаклава, где располагался наш госпиталь, вдруг подвергся уничтожающему артиллерийскому обстрелу. Горели и взрывались корабли в гавани, горели склады у причалов, горели дома обывателей, в которых ныне размещались наши солдаты. В бледно-голубое небо вздымались черные клубы дыма, и только наш госпиталь казался островом в этом огненном океане сплошного разрушения. Чуть позже мы узнали, что такой же град снарядов сокрушающей мощи обрушился на позиции армии, осаждавшей Севастополь. Чуть позже к нам непрерывным потоком повезли раненых. Да, не всем повезло погибнуть сразу, многие получили тяжелые ожоги и теперь медленно умирали, поскольку у современной медицины не было средств спасти их жизни. Как нам тогда сказали, ночью, когда мы все спали, русские внезапным маневром захватили вершину Сапун-горы, выбив оттуда турецких разгильдяев, после чего втащили туда свою артиллерию и устроили нам кровавую побудку. Я верила в это и в то же время не верила. Эти обстрелы больше походили не на дело рук полудиких русских варваров, а на гнев Божий, внезапно обрушившийся на британскую армию.

Когда по госпиталю прополз слушок о каком-то чуде, о том, что у русских появился загадочный союзник, который творил удивительные, непостижимые вещи, то я даже не старалась в это вникнуть. Собственно, в то время я уставала так, что у меня не оставалось сил на размышления. Но вскоре игнорировать подобные разговоры стало невозможно, поскольку дальнейшие события совсем уж выходили за всяческие рамки разумного… Наш лорд Реглан предпринял попытку очистить вершину горы от неприятеля. Три наших дивизии отправились на штурм и полегли в жестоком бою почти все. Немногие из наших солдат смогли вернуться назад, и их тоже привезли в наш госпиталь… Мои подопечные обращались ко мне с вопросами на эту тему – в тревоге за свою судьбу и надежде, что я знаю об этом больше; но я ничего не могла им сообщить и лишь старалась успокоить их, советуя уповать на Господа.

Могла ли я помыслить тогда, что очень скоро все то, о чем с придыханием и переговаривались пациенты госпиталя, коснется и меня лично? Что я не только увижу лицом к лицу странных союзников русских, но и переживу потрясающее приключение, которое опрокинет с ног на голову все мои убеждения, все то, чем я жила и во что верила…

Все произошло совершенно неожиданно. Сегодня утром Балаклава вновь подверглась артиллерийскому обстрелу с вершины Сапун-горы, после чего по склонам в нашу сторону двинулись отряды кавалерии, одетой в невзрачную буро-зеленую форму, а также яростно рычащие механические чудовища. Наших войск в этом городке почти не было, а безжалостные союзники русских без всякой пощады убивали всех, кто оказывал им дажемалейшее сопротивление. Пришли они и в наш госпиталь. Офицер, который представился как капитан артанской армии Коломийцефф, объявил, что все мы – и персонал, и пациенты – теперь военнопленные какой-то там Великой Артании, после чего велел нам немедленно собираться – мол, до заката солнца и британского духу не должно остаться на Крымской земле. Пока он говорил, я с изумлением поняла, что все его подчиненные являются женщинами. До зубов вооруженными женщинами, носящими военную форму так, будто это было их повседневное платье. О Боже, что за наглые стервы это были! Стройные, подтянутые, гладкие и смазливые, они всем своим видом как бы показывали, что и в грош не ставят нашу Великую Британию.

Когда же мы собрались, прямо в воздухе отрылась дыра, откуда веяло жаром, как из печи для выпечки хлеба. У меня от этого зрелища захватило дух; будь я более слабонервной, непременно грохнулась бы в обморок… Но я лишь слегка пошатнулась и стала смотреть, как из дыры выбегают низенькие коренастые женщины – они проворно и ловко хватали носилки с ранеными и тащили их туда, в это пекло… И никто не сопротивлялся, ведь все помнили, насколько суровы пришельцы к тем, кто не выполняет их распоряжения. Я набралась храбрости и, зажмурившись, тоже шагнула в эту дыру. Да и как же я могла поступить иначе – ведь туда унесли моих раненых…

Первое, что я почувствовала – это жестокий жар, который охватил все мое тело, второе – как по спине и по ногам вдруг побежали тонкие ручейки пота. Что это? Преисподняя? Я с изумлением озираюсь по сторонам, втягиваю носом густой, знойный, ароматный воздух, обвожу взглядом раскинувшуюся передо мной площадь с фонтаном, будто пришедшую из восточной сказки, смотрю на висящее в зените раскаленное солнце… и не могу поверить в то, что со мной произошло. Все будто бы во сне; но щипки самой себя не помогают. Мне приходится лишь принять это. Мои губы постоянно нашептывают молитву, но отчего-то Господь не отвечает мне привычным образом: он не вкладывает мне в голову правильных мыслей… И впервые я ощутила свою беспомощность. Но еще страшнее этой беспомощности было бы, если бы мои подопечные заметили мое состояние. И потому я продолжала поддерживать их и подбадривать, и мои помощницы, следуя моему примеру, делали то же самое.

Впрочем, это продолжалось недолго. Хозяева этого места вскоре отделили персонал от пациентов. Высокая худая женщина в белых одеждах объявила, что нас самих почти всех лечить надо, и пока это не будет сделано, нас и на пушечный выстрел не подпустят к пациентам. А посему – девочки налево, мальчики направо, личный медосмотр и водные процедуры. Раз-два.

Достаточно скоро я поняла, что нам не собираются причинять вреда. Осмотр сестер милосердия проводила молоденькая девушка, почти девочка. Она заставила меня раздеться догола (меня, викторианскую леди), после чего долго тыкала пальцами в разные места. Потом велела пройти, не одеваясь, в следующую комнату – там меня обрили во всех местах, кроме головы и заставили вымыться горячей водой с ног до головы. «Вы смердите, леди, как застарелое помойное ведро», – сказала мне та особа, что направила в купальню. После купальни мне выдали легкий белый халат, шапочку и деревянные сандалии, и после этого мне осталось только вздыхать о моей прежней одежде. В ходе всей этой обработки я поняла, что окружавшие меня люди, хоть и не выказывали особого расположения ко мне, открытой враждебности также не проявляли. Это, конечно, было странно, ведь я ожидала, что те, кто помогает русским, и сами вроде них – такие же жестокие и бесцеремонные. И теперь я пребывала в замешательстве, не зная, что и думать. Я решила, что следует подождать и осмотреться… и потом уже делать выводы.

И вот, когда я это решила, то стала замечать просто немыслимые вещи. Я с изумлением поняла, что эти… к которым мы попали, и вправду тоже являются русскими! То есть это не те русские, с которыми мы ведем войну, но очень похожие на них – об этом свидетельствует то, что они говорят на одном с ними языке и общаются по-братски! О, я еще многое заметила… Много удивительного и необъяснимого, просто сказочного… Куда же это мы попали? На рай не очень похоже; впрочем, на ад, пожалуй, тоже. Мне оставалось надеяться, что нам не станут причинять вреда и что в дальнейшем я узнаю больше – как об этом месте, так и вообще обо всем, что происходит.

С любопытством вертя головой по сторонам, я всякий раз замечала что-то поразительное. И особенно меня заинтересовали необычные существа, которые тут водились в великом изобилии. Это были сплошь самки какого-то неведомого науке вида человекоподобных. Премиленькие, надо сказать, зверушки: изящные, совершенно бесшерстные, высокие, с заостренными вечно шевелящимися ушками… Одеты тоже забавно: короткие брюки до середины бедер и кофточки без рукавов. Вообще-то, надо сказать, одежка эта была довольно-таки непристойной (блудницы в борделе и то приличней одеваются) – ведь при столь сильном сходстве этих животных с женщинами при взгляде на них у мужчин могло возникнуть вожделение… А что если… Осенившая меня мысль заставила меня густо покраснеть и закашляться. Что если и вправду тут не возбраняется скотоложество?! Если эти остроухие обезьянки, так похожие на экзотических девушек, как раз и служат для извращенных утех? Какой кошмар… Куда я попала, Господи?! Вертеп греха, обитель разврата! Ну правильно – чего еще можно было ожидать от русских, которые сами недалеко ушли в своем развитии от животных? У них это, видимо, в порядке вещей – совокупляться с животными, они не видят в этом позора…

В то время как я сгорала от стыда, натыкаясь взглядом на этих полуголых обезьянок, они обращали на нас внимания не больше чем на деталь пейзажа. И вообще, уж больно важный был у них вид – такой, словно они разумные существа… Решив перебороть свой стыд, чтобы повнимательнее понаблюдать за ними, я убедилась, что они и вправду разумны… и это наполнило меня и изумлением, и ужасом одновременно. Они разговаривали. Они улыбались. Их мордочки выражали эмоции… Они были точно как люди, но все-таки их нельзя было считать людьми! Впрочем, если допустить, что это люди, то вопрос о скотоложестве отпадал, однако возникало много других… Почему, будучи разумными, они ходят в полуголом виде, словно так и надо? Это же просто отвратительно, гадко! Неужели им совсем не ведомо чувство стыда? Впрочем, я ни разу не заметила, чтобы редкие присутствующие здесь мужчины не то что бросались на этих остроухих, но даже смотрели на них сальным взглядом. Было такое ощущение, словно прелести полудевиц-полуобезьянок их совершенно не интересуют. Да что за диво-то такое?! Такого же просто не может быть! Ведь я прекрасно знаю, что власть плоти сильна над мужчинами, и любой из них непременно должен был превратиться в обуянного желанием скота, увидев почти полностью разоблаченную девицу (пусть и не совсем человеческой породы)… А тут их, этих девиц-обезьянок, даже не одна, а великое множество!

И вдруг я вспомнила, как на этих остроухих распутниц смотрели НАШИ мужчины. Да-да, наши раненые глазели на них именно так, как и должны были в моем представлении – казалось, эти мужчины совершенно забыли обо всем на свете. В их глазах горела похоть, скотский инстинкт овладел ими. Они явно были довольны зрелищем… Но при этом они никак не проявляли желания прикоснуться к остроухим бесстыдницам. И, поразмыслив, я поняла, почему. Дело было не в ранениях – многие из наших подопечных были не столь тяжело ранены, а некоторые уже шли на поправку. Было в этих нечеловеческих девицах нечто такое… независимое, гордое, дикое и первозданное – то, чего отродясь не водилось в набожных и чопорных, пугливых английских леди… А может, свою роль играли кинжалы и сабли, висящие у этих девиц на поясе… И вообще, эти странные создания держались так, словно это они тут – существа первого сорта, а вовсе не мы, люди. И вот это чувство – то ли собственного достоинства, то ли превосходства – и заставляло наших мужчин относиться к ним с опаской: стоило им поймать взгляд этих остроухих, как они краснели, пыхтели и старались отвернуться. И все это было чудно и вызывало во мне невольный протест. Ведь не могут же быть эти создания равны нам, белым людям! Я не имею ничего против негров, желтокожих и таких вот странных недоженщин неведомой расы – их можно, конечно, жалеть и заботиться о них, позволять прислуживать себе и даже испытывать приязнь и теплые чувства… Но позволять им смотреть вот таким смелым взглядом НА НАС – это слишком…

Вскоре я поняла, насколько скромны были мои первоначальные соображения. Когда я увидела целый отряд этих остроухих – рослых, почти двухметрового роста, до зубов вооруженных – который, распевая какую-то воинственную песню, маршировал на учения под командой офицера-мужчины вполне обычного вида, до меня дошло, что они-то и составляют костяк армии этого неведомого государства, где властвуют тоже пока неведомые, но русские! А я-то, когда мне рассказывали о странного вида солдатах, воюющих среди союзников русских, полагала, что это просто военные байки, столь обычные среди суровых воинских будней! Теперь же я видела воочию, что все это правда, и даже более того… Я видела, как русские едят из одного котла с этими полуженщинами! Как они разговаривают с ними на равных и по-дружески пожимают им руки! И ни разу – ни разу! – я не заметила, чтобы они относились к ним свысока или же как к блудницам…

Впрочем, я, кажется, забыла, что у этих русских все не как у людей. Ну да – они же сами не совсем люди, точнее, не совсем цивилизованные люди, и они, вероятно, не делают особых различий между собой и такими вот… существами. Хоть русские и считаются, как и мы, белыми людьми, европейцами, но почему-то они так и остались дикарями и язычниками – и едва ли я когда-нибудь постигну этот удивительный феномен. Ведь каждый народ непременно должен развиваться, двигаясь к вершинам своего величия! Но русским это, судя по всему, не очень-то и надо. Им и так хорошо. Им доставляет странное удовольствие вести себя не так, как подобает, ломая всякие понятия о приличиях. Но, увы, едва ли я смогу что-то с этим поделать. Я у них в плену – так же, как и мои «сестры», как и наши подопечные. И я не даже не представляю себе, что будет с нами дальше… В этом мне остается лишь уповать на Господа.

Очень скоро мне пришлось еще раз сильно удивиться. После того как я и другие сестры милосердия прошли все положенные процедуры, нам разрешили вернуться к нашим британским раненым. Да… я даже предположить не могла, что русские могут создать такие хорошие условия своим врагам: наших раненых разместили во вполне комфортных условиях, гораздо лучших, чем были у нас в Балаклавском госпитале. Каждый из них получил более чем квалифицированную медицинскую помощь (правда, при этом использовались совершенно непривычные для меня, но, несомненно, эффективные методы). Помня о странном образе мыслей русских, я лишь хотела знать: ради чего все это? Может быть, это какой-то чудовищный эксперимент и всем нам в конце концов суждено погибнуть ужасной смертью? Однако я не высказывала своих соображений вслух. Я по-прежнему улыбалась и подбадривала своих подопечных; я не могла по-другому. Помогая другим, я находила покой для своей души. Я обретала Благодать…

Когда наших раненых разместили соответственно состоянию каждого, у меня выдался нечаянный отдых. Одна из остроухих бесстыдниц провела меня в светлую комнату и, указав на уютную кровать, показала жестами, что я могу прилечь. Я последовала ее рекомендации. Оставшись одна, я вдруг осознала, как смертельно устала… Странно было думать, что сегодня у меня не будет необходимости делать вечерний обход больных с масляной лампой в руке… с ними будет все в порядке. И это хорошо; но одновременно с радостью в мое сердце стала заползать непривычная пустота. Впервые мне подумалось: если вдруг необходимость спасать, лечить и ухаживать исчезнет, как я буду ощущать себя? Вот, сегодня мне предоставлен отдых, мои больные получают надлежащий и качественный уход многочисленного и квалифицированного персонала – и, казалось бы, я должна только радоваться этому. Но на самом деле мне неуютно и беспокойно…

Потом я вроде бы заснула на несколько часов. А когда открыла глаза, в окно смотрела ночь. В комнате было приятно: не жарко и не холодно, и чувствовала я себя вполне выспавшейся и бодрой. Несколько минут я лежала, прокручивая в голове события сегодняшнего дня. Тело жаждало привычной деятельности, но заняться было нечем. Наконец, поняв, что больше не усну, я встала и вышла на воздух. Душная ночь знойного юга обдала меня сладкими дурманящими ароматами… Где-то вдалеке горели разноцветные огни, ветер доносил звуки быстрой музыки, голоса и смех. Там веселились, праздновали победу над Британией…

Я осмотрелась. Я стояла на террасе с резными колоннами. Приглушенный мягкий свет пробивался непонятно откуда: казалось, вся эта терраса издает свечение. Я посмотрела на небо и обомлела: таких близких и пушистых звезд мне видеть еще не приходилось. К тому же созвездия в вышине были не совсем привычны моему глазу. Испытывая смесь тревоги, растерянности и благоговения перед величием Божьего творения, я приготовилась помолиться, как вдруг заметила в конце террасы какое-то движение. С бьющимся сердцем я всмотрелась в том направлении и… О Боже! Ко мне приближалось рогатое существо… Я отчетливо видела его силуэт на фоне светящейся галереи. Судя по фигуре и манере двигаться, это тоже была женщина. Это не особенно успокоило меня, так как внезапно я обнаружила, что у этого существа имеется еще и хвост…

Я застыла. Все молитвы вылетели у меня из головы. Парализованная ужасом, я молча наблюдала, как жуткое существо приближается ко мне…

И вот – она стоит прямо напротив меня. Теперь ее фигура освещена достаточно хорошо, я могу разглядеть ее в подробностях. Передо мной демонесса – в этом нет никаких сомнений. У нее красная кожа, по которой пробегают огненные блики, словно по тлеющим углям костра… глаза ее при этом странно прозрачны и мерцают разными оттенками. На ней – синий халат вроде китайского, ее черные волосы распущены по плечам, и кончики их слегка шевелятся, точно живые. На ногах у нее, правда, нет никаких копыт; это вполне человеческие ноги, обутые в мягкие тапочки – однако это довольно слабое утешение…

Она складывает руки на груди и, чуть склонив голову набок, разглядывает меня. Я же не могу произнести ни слова – и это состояние даже не назовешь ужасом; нет, это нечто более глубокое. Разумом я вполне отдаю себе отчет, что мне не следует бояться демонесс, что я под защитой Господа… но потрясение мое не проходит и я по-прежнему не могу вспомнить ни единой молитвы…

Тем временем губы краснокожей демонессы стали растягиваться в хищной улыбке – и я отчетливо увидела, как два крупных клыка блеснули под ее верхней губой.

– Ну, здравствуй, малютка Фло! – говорит она голосом, похожим на мурлыканье тигрицы.

Она явно наслаждается произведенным ее появлением эффектом. Поводит плечами, встряхивает головой… явно желая, чтобы я разглядела ее как можно лучше.

– Ты вот что… – говорит она, глядя на меня с притворным сочувствием, – не тужься понапрасну – молитвы не помогут, я никуда не исчезну. А знаешь, почему?

Не дожидаясь ответа, она лезет за ворот своего халата и достает оттуда крестик на серебряной цепочке – такой обычно носят ортодоксы в знак своей принадлежности Церкви.

– Видишь? – говорит она. – Я не демонесса. Моя связь с Азазелью давно разорвана, а Великий Небесный Отец, который курирует вас, бесхвостых и безрогих, даровал мне свое прощение и утешение. А теперь успокойся и давай поговорим о той награде, которая должна воспоследовать за твою благочестивую жизнь…

– Нет, нет и нет, – сжав кулаки, гордо выкрикнула я в ответ на предложение демонессы. – Я не приемлю никаких подарков от врагов рода человеческого!

И что самое интересное – эта демонесса не закричала на меня, не затопала ногами и не накинулась с кулаками, а засмеялась чистым и ясным смехом.

– Ну, малютка Фло, ты и даешь, – сказала она, отсмеявшись, – давно меня так никто не смешил. Ладно, проверку ты прошла, так что поговорим завтра при свете дня, а то сейчас и в самом деле уже поздно. Я пошла. Пока-пока!

– Постой! – воскликнула я, – какую проверку?

– Обыкновенную, – полуобернувшись, ответила демонесса, – увидев меня ты не упала в обморок и не убежала, а для вас, бесхвостых-безрогих, это большое достижение. Была тут одна принцесса, так она три раза в обморок падала, пока мисс Анна смогла объяснить ей, что я не кусаюсь. Ну ладно, малютка Фло, я все-таки пошла…

– Подожди уходить, – вдруг попросила я, – я хочу задать тебе несколько вопросов…

– Джу, – хихикнув, сказала демонесса, – то есть жду. Задавай свои вопросы.

– Скажи мне, – спросила я, – почему ты здесь и служишь русским? Они поймали тебя в ловушку и сковали страшными заклинаниями?

– Дурацкий вопрос, – хмыкнула демонесса, – да и чего еще ждать от глупенькой бесхвостой-безрогой, которая даже не понимает, через какое ухо к ней приходят те или иные советы[19]. Запомни! Серегин может победить тебя, убить, взять в плен, отпустить на все четыре стороны или заключить с тобой соглашение, но он никогда и ни к чему не будет тебя принуждать. Это не в его обычае. Он сильный воин, но никудышный насильник. Меня и моих дочерей он обнаружил случайно, скованных ужасными заклинаниями и совершенно беспомощных, но не стал ни к чему принуждать и лично испросил у Великого Небесного Отца прощения для меня и моей семейки… Он, наоборот, освободил нас, понимаешь?

– Серегин? – переспросила я. – Кажется, так зовут местного князя. Скажи, кто он – в самом деле бог? или просто колдун?

– Князь Серегин, – с чувством сказала демонесса, – кто угодно, только не «просто колдун». Хотя и богом – в том понимании, какое в это слово вкладывают в этом мире – я бы его не назвала. Он больше чем просто наемник Бога, потому что действует не только по приказу, но и по велению души, и меньше чем архангел, потому что имеет живое и бренное тело. В любом случае к настоящему моменту он стал очень могущественен, и вам, британцам очень не повезло, что вы решили развязать эту войну против России и тем самым встать у него на пути. И хоть Серегин не ставит перед собой задач убить всех англичан до единого, поверь, ваши правители достаточно упрямы для того, чтобы его разозлить – и дальше вам будет только хуже.

– Но почему этот ваш князь Серегин забрал наших раненых к себе и лечит их наряду со своими людьми? – вопросила я. – Почему нас не убили, не предоставили своей судьбе и не передали местному русскому командованию?

– А по той же причине, – с усмешкой ответила демонесса, – по какой он не предоставил моей судьбе меня саму, а вместо того принял в свой отряд, поставив при этом, правда, несколько условий. Я подумала и согласилась, и жизнь моя с того момента была устроена и обеспечена. Ну а если мне хочется немного поразвлечься, то на это всегда есть соответствующие враги. Ваши лорды так забавно пищат, когда их пугаешь… Ну да ладно, не об этом речь. Серегин очень ответственный человек и никогда не бросит в беспомощном состоянии даже тех, кого победил. Для него иное немыслимо и не только потому, что вчерашние враги станут завтрашними союзниками. Впрочем, это долгий разговор, а уже поздно. Даже деммы высших классов, такие как я, в столь поздний час хотят спать, а уж бесхвостые и безрогие и подавно. Если хочешь, продолжим этот разговор завтра, в этой же башне, двумя этажами выше. Там обитает мисс Анна, которая тебе все объяснит, расскажет и покажет, а также излечит от самых глупых твоих предрассудков. Если что – спрашивай мисс Зул. Пока-пока, чао, малютка Фло!

Она развернулась, мотнув полами халата, и ушла по каким-то своим делам, а я не стала ее останавливать, ведь действительно было уже поздно, а еще я хотела обдумать все услышанное в тишине и покое моей такой уютной отдельной кельи.

Часть 39

07 мая 1606 год Р.Х., день триста тридцать пятый, вечер. Крым, Бахчисарай, бывший Ханский дворец, а ныне загородная резиденция Великого князя Артании.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский.

Я снова в своем рабочем кабинете Бахчисарайского дворца, куда за последние десять месяцев и заглядывал-то считанное количество раз. Стоило мне войти вовнутрь – и управляющее заклинание включило электромагическое освещение – оно залило помещение ровным теплым желтоватым светом. Все тут по-прежнему: и комплект офисной мебели из полированного дерева медового цвета, и деревянные манекены с принадлежащими мне комплектами экипировок из родимой Российской Федерации и мира Елизаветы Дмитриевны, а также штурмовые доспехи производства Клима Сервия. Отдельно чуть в сторонке манекен с напяленными на него доспехами покойника Ареса…

Да, давненько это было, почти два года прошло с той поры… Смотришь на себя самого той поры, и удивляешься. Ну чисто наивный юный лейтенант, только что вылупившийся из училища… А с другой стороны посмотришь – все тот же Серегин, не ожесточившийся и не разучившийся за лесом видеть деревья. Значит, я еще способен душой и сердцем решать задачи по восстановлению справедливости, а не просто списывать готовые ответы из конца учебника. Следовательно – мы еще повоюем. Но сегодня я пришел сюда не один.

– Проходи, Алексей Федорович, – сказал я остановившемуся в дверях графу Орлову, – вот она, моя скромная обитель…

– Действительно, Сергей Сергеевич, скромно, – сказал граф, окидывая взглядом мои «апартаменты», – человек вы вроде не бедный… или у вас там так принято?

– Принято, – кивнул я, – да и некогда мне заниматься ерундой. То в один мир командировка, то в другой. К тому же в этом мире только недавно закончилась зима, а это, сам понимаешь, далеко не курортный сезон. Я, знаешь ли, регулярно бываю там, где у меня есть уделы, причем по большей части – на своей главной квартире в Тридевятом царстве. Там в моем распоряжении целый пустующий город с очень высоким уровнем магии, кроме того, это родной мир моих остроухих воительниц, которыми я продолжаю пополнять свое войско, а также место расположения фонтана волшебной воды. Правда, в других своих уделах я тоже устроил нечто подобное. В Артании соответствующий дух воды был выпущен в Днепр в районе порогов, а здесь пришлось сверлить специальную скважину, чтобы добраться до глубинных вод и создать артезианский источник. В Артании я стараюсь бывать пореже, ибо запечатлевать тамошнее население Призывом под себя у меня нет планов. Еще пару лет – и я передам Артанский стол другому человеку, которого сейчас интенсивно готовлю к этой роли.

– А что же так, Сергей Сергеевич, – покачал головой граф Орлов, – не желаете царствовать?

– Не то слово, Алексей Федорович, – махнул рукой я, – там в тысяче трехстах верстах к северу находится местная Москва, а в ней бояре, которые уже пытались посадить меня на трон. В результате я от них банально сбежал, оставив вместо себя заместителем царя Михаила Скопина-Шуйского, с указанием возвести его на трон, если меня не будет три года…

– Оригинал вы, Сергей Сергеевич, оригинал, – покачал головой граф Орлов, – другой бы на вашем месте, если бы его выбрали русским царем, зубами и ногтями бы вцепился в эту возможность, а вы ею манкируете.

– Во-первых, – сказал я, – я человек занятой и обязанности Бича Божьего не оставляют времени на сколь-нибудь длительные монаршие заботы. Во-вторых – мой принцип сила, а не власть. Мое дело – восстановить справедливость, а править в соответствии с этой справедливостью должны уже другие. Иногда я поддерживаю законного правителя, как сейчас, иногда мне приходится искать правильного претендента на пустующее место или замену тому правителю, который оказался негоден к исполнению своих обязанностей. Но никогда мне не следует сколь-нибудь надолго самому усаживаться на трон, иначе у меня начнется процесс развоплощения и утраты свойств бога справедливой оборонительной войны. Таковы правила, и я им следую.

– Понятно, Сергей Сергеевич, – кивнул граф Орлов, – ну что же, позиция ваша вполне достойна уважения. А теперь давайте поговорим о наших текущих делах.

– Давайте, Алексей Федорович, – согласился я, – присаживайся вон там, в креслице в уголке, я сяду рядом – и побеседуем не как генералы на Совете за вот этим длинным столом, а пока просто как добрые знакомые, которые хотят узнать друг друга получше. Ведь я о вас знаю только из исторических книжек и беллетристических сочинений, а там такого могут понаписать, что только волосы дыбом на голове встают. При этом вы обо мне ничего не знаете вовсе, а сие опасно.

– Хорошо, Сергей Сергеевич, – сказал граф Орлов, усаживаясь в указанное ему кресло, – давайте поговорим так, как вы хотите. Для начала скажите – что вы намерены делать теперь, когда вопрос с перемирием в Крыму кажется уже окончательно решенным? Ведь стоит Наполеону отдать приказ атаковать – и все ваши договоренности с французскими генералами окажутся недействительны.

– А в Лондоне, – сказал я, – уверены, что случись что с дорогим Шарлем Луи, в миру именующим себя Наполеоном Третьим – и Франция моментально выйдет из войны, оставив англичан одних дохлебывать горячую крымскую кашу. Сказать честно, англичане уже сейчас в панике. Через четыре дня у королевы Виктории в Виндзорском замке намечен саммит с императором французов, где будут присутствовать главные фигуранты нашего дела. Ну и мы тоже скажем свое веское слово, накрыв эту сходку одним махом. Так сказать, визит Каменного Гостя к коллективным Дон Жуанам. Наряд сил выделен, мизансцена расписана. И, как изюминка на торте – казнь лорда Пальмерстона, идейного вдохновителя этой войны и автора идеи о человеческом зоопарке…

– Постойте-постойте, Сергей Сергеевич, – перебил меня граф Орлов, – что за человеческий зоопарк? впервые слышу о чем-то подобном…

– Правильно, – сказал я, – вы же не англичанин. Дело в том, что к середине девятнадцатого века в правящих кругах Великобританщины, всерьез претендующей на мировое глобальное доминирование, стал складываться определенный имперский консенсус. Эти люди себя и только себя считают настоящими людьми, а все остальные для них лишь говорящие животные, чьи интересы не стоит учитывать вовсе. Мол, весь мир – это зоопарк, и англосаксы – его владельцы. Чуть позже эта идея дождется и своего натурального исполнения, правда, только в отношении слаборазвитых народов, находящихся в британском колониальном управлении. Британцы не рискнут поместить в клетки «русских», «немцев», «австрийцев», «французов», «итальянцев» и прочих, пусть даже это будут артисты, играющие свои роли за деньги. Реакция европейских правительств на такое оскорбительное хамство может быть самой жесткой по сути и непредсказуемой по форме. Еще сто лет в Лондоне будут вынашивать эту мечту, не говоря о ней публично, пока она не умрет сама собой вместе с распадом британской колониальной империи, над которой никогда не заходило солнце. То есть это в нашем мире заняло сто лет, а тут мы хотим вбить эту идею в британские глотки вместе с зубами… Ибо сказал Иисус: «несть ни эллина, ни иудея», а все, кто думают иначе, есть агенты лукавого, а следовательно, подлежат поголовному уничтожению.

– Сергей Сергеевич, – вздохнул граф, – страшный вы человек… вы признаете только окончательную победу, и мощь у вас в руках абсолютно несоизмеримая со всем тем, что может выставить наш мир. Не боитесь наломать дров, так что от ваших действий стало бы не лучше, а только хуже?

– Вы знаете, – сказал я, – не то чтобы я этого боюсь, это не совсем то слово. Я просто имею в виду подобную вероятность, и в силу этого подхожу к планированию своих операций с особой тщательностью. Поговорку «Сила есть – ума не надо» еще никто не отменял. С другой стороны, меня пугает и заставляет задуматься тот масштаб мощи, которой наделяет меня Господь, ибо под эту мощь впоследствии мне будут нарезаны соответствующие задачи. А раз так, то я всеми силами стремлюсь увеличить эту мощь, чтобы в тот день, когда труба позовет нас в поход, не оказалось, что у нас и собаки еще не кормлены. Копеечка к копеечке, человек к человеку, одно задание за другим – мы шагаем по мирам, оставляя позади себя переделанные исторические линии. Иногда приходится возвращаться и устранять недоделки, но это редко. В основном наше движение направлено вперед и только вперед, в верхние миры, непосредственно влияющие на перспективы человечества, так сказать, в космическом масштабе. Именно там решается вопрос, выполнит человечество глобальный замысел Творца или станет для него еще одним великим разочарованием. И в этом смысле ваш мир для нас особенный. Здесь мы не просто исправляем какие-то исторические ошибки, а даем первый бой в этом генеральном сражении за будущее человечества.

– Очень хорошо, Сергей Сергеевич, – вздохнул граф Орлов, – но в вашей глобальной битве Добра со Злом сейчас меня интересует только то, что непосредственно касается Российской Империи. Например, вы сами неоднократно говорили, что вы категорический противник рабства. Но ведь и у нас в России тоже существуют рабы и господа, и, хоть это запрещено законом, мужиков частенько продают на базаре отдельно от земли, будто какой-то скот. Возьмите любую губернскую газету, и вы увидите объявления вроде «продается кучер Прошка, трезвого поведения и доброго нрава», или «продаются девки: Малашка, Палашка и Фроська, все хороши собой и искусные рукодельницы». И это только по мелочи… Не получится ли так, что когда будет покончено с господами коалиционерами, вы ополчитесь уже на нас, карая за грехи отцов, дедов и прадедов?

– Нет, – покачал я головой, – не получится. Во-первых – я знаю, что через шесть лет и без всякого моего участия крепостное право будет отменено. Правда, сделано это будет по-дурацки, что принесет потом России много бед, но это, честно сказать, предмет отдельного разговора. Во-вторых – вы сами сказали эти слова: «запрещено законом». Если есть закон, но правящие классы его попросту игнорируют, это свидетельствует о тяжелой, почти смертельной болезни, овладевшей государством. Игнорирование закона говорит о том, что правитель или составил неисполнимый закон, или не имеет той власти, которая необходима, чтобы править государством. При этом игнорирование закона элитой говорит о том, что не государь указывает своим боярам, что им делать, а, напротив, те вертят им, как хвост вертит собакой. В свое время Иван Великий, ломая сопротивление боярства, был вынужден рубить головы сотнями. А потом его дело продолжил Петр Великий, который тоже страдал от того, что на его такие нужные и полезные указы чуть подалее от Москвы и Петербурга местные власти кладут, так сказать, с пробором, и пока батогами лупить и головы рубить не начнешь, никто с места не стронется.

– Ну а как же иначе, – вздохнул граф Орлов (который, в отличие от иных прочих, сам крепостными не приторговывал – мелко для него это было), – ведь и преступники, продающие и покупающие людей, и полицмейстер, и прокурор, и судья – все дворяне и помещики. Мали кому потребуется непьющий кучер или пригожая девка-рукодельница.

– А еще, Алексей Федорович, – зло сказал я, – в вашем государственном аппарате воруют все – с низу и почти до самого верха. Вы думаете, я не знаю, что иногда непосредственно до дела доходит половина выделенных средств, а порой и четверть? При нынешней системе невместно воровать только самому государю и его ближайшему окружению, а остальные (кто больше, кто меньше) пополняют свою мошну из государственной казны. Но это тоже не повод впадать в мировую скорбь и уныние, ибо того, кто подвергается таким настроениям, как правило, быстро увозят на кладбище. Если дом по небрежению хозяев зарастает грязью, паутиной и плесенью, то тогда следует не плакать, а засучить рукава, взяться скребки, веники и тряпки и начать чистить обиталище от чердака до подвала, слой за слоем соскребая с него погань. Только так и никак иначе. Воры, мздоимцы, потворствующие преступлениям или просто равнодушные чиновники, которые не горят сердцем за Отчизну и Государя, должны быть изгнаны со своих постов, а их место должны занять честные люди, которые будут служить верой и правдой.

– Это проще сказать, чем сделать, – возразил граф. – Где нам набрать на всю империю столько честных чиновников и как убрать тех, что уже есть, ибо просто так они своих постов не отдадут?

– А об этом, – сказал я, – вам придется подумать особо. Шеф жандармов вы или кто? Начать можно с расследования махинаций при поставках в армию во время этой дурацкой войны. Вернуть в казну каждую украденную копеечку. И возражать вам никто особенно не сможет, ибо дело касается не каких-то там мужиков, а интересов государя-императора. Классовая солидарность вашего дворянства оказывается побоку, и самый толстый слой грязи вы с государства соскребете. В противном случае, если вы не справитесь с этой задачей, все наши старания повернуть развитие России к лучшему погибнут втуне, ибо через десять-двадцать лет может состояться матч-реванш, после чего все вернется на круги своя. Как я уже говорил вам и государю-императору Александру Николаевичу, за этот вполне обозримый отрезок времени Российская Империя по своей совокупной мощи должна превзойти всю Европу вместе взятую, или же ей грозит неминуемое поражение.

13 (1) апреля 1855 год Р.Х., день пятый, 15:05. Окрестности Лондона, Виндзорский замок.

Королева Соединенного королевства Великобритании и Ирландии Александрина Виктория (Ганноверская династия)

Еще никогда мне не приходилось испытывать такой досады, близкой к обескураженности. Вопреки всем прогнозам, дела в Крыму шли из рук вон плохо. Если раньше русские, не желающие признавать очевидного превосходства европейских наций над своим варварским народом, доводили нас до отчаяния своим упрямством, то теперь у них появился некий таинственный союзник, который приводит нас в ужас своим военным искусством. Несколько дней в Крыму творилось что-то непонятное и мои министры плохо скрывали свою растерянность, не в силах признать, что они ничего не понимают. И что хуже всего – нашим солдатам пришлось действовать против неведомого врага в полном одиночестве. Турки оказались трусливы и ненадежны, гнать в бой их можно только тыкая в спины штыками, а французы взяли паузу на так называемое «изучение ситуации», и все это время вели себя с неоправданной пассивностью, почти не оказывая помощи нашему экспедиционному корпусу.

А последние известия, буквально только что поступившие из Парижа, и вовсе привели наш кабинет в замешательство: союзник русских неожиданно перешел в наступление, наши войска под Севастополем оказались полностью разгромлены, потери просто чудовищны, все наши солдаты в Крыму погибли или попали в плен. При этом французские войска опять уклонились от боя, предоставив британских солдат своей судьбе. Что уж там и говорить, что и на меня лично все эти новости также подействовали крайне угнетающе. Нехорошее предчувствие скреблось в душе – слишком уж все это было странно и необъяснимо… Ведь кто бы мог подумать, что у русских вот так, вдруг, объявится какой-то неведомый союзник! Ведь мы сделали все, чтобы превратить эту нацию в изгоя и чтобы при слове «русский» начинали плеваться во всех столицах Европы.

Но об этом новом союзнике русских, некоей Великой Артании, никто прежде не слышал, а потому складывается впечатление, что это на нас ополчились все небесные силы во главе с Господом Богом, неожиданно встав на сторону России. Было в происходящем что-то иррациональное, тревожное, мрачное и тяжелое – словно черная туча заслонила своим краем солнце над нашей великой империей, грозя затянуть все небо и погрузить Британию в беспросветный мрак… Думаю, что эту смутную угрозу ощущали все, даже лорд Пальмерстон, который до последнего момента продолжал гнуть свою линию в отношении русских, и только сегодня, после того как стало известно о нашем поражении в Крыму, как-то примолк и стушевался.

Мой муж, который изначально был противником нашего участия в этой войне, пребывал в задумчиво-мрачном расположении духа. Когда он поднимал на меня глаза, то во взгляде его явственно сквозило: «Я же тебе говорил, Викки…». В Виндзорском замке воцарилась гнетущая атмосфера. Нет, траурных настроений не наблюдалось, но в воздухе повисла невидимая пелена тревоги… Единственный вопрос, который мы задавали Господу в своих молитвах: «Кто он – этот Великий князь Артанский мистер Серегин и чего он хочет от нашей старой доброй Англии?»

Несколько раз я собиралась поговорить с мужем, но что-то меня все время останавливало. Это «что-то» жило во мне, хоть я пыталась изничтожить, задушить его на протяжении многих лет. Но оно лишь пряталось, давая временную иллюзию, что его больше нет… На самом деле именно оно – такое живучее, что его можно было бы назвать вечным – оказывало на меня наибольшее влияние. Оно подобно цепкой лиане оплело мою душу, оно влилось в мой характер; и даже на лице своем я наблюдала признаки его существования… Я даже и думать не хотела о том, что оно так плотно засело в моей личности, при этом беспрестанно убеждаясь, что именно оно и является ее основной составляющей, что без него я была бы совсем другой. И, может быть, не только я, но и весь мир…

Однажды я перебирала свой архив: старые дагерротипы, альбомы, письма. И вдруг откуда-то выпал карандашный рисунок, сделанный мной в пятнадцать лет, когда я увлекалась рисованием. Об этом рисунке я совсем забыла, он как-то не попадался мне прежде. Мои руки дрожали, когда я поднесла к глазам кусок пожелтевшей бумаги. Это был автопортрет-набросок. Красивая девочка с локонами, украшенными бантом, смотрела на меня большими сияющими глазами, словно о чем-то задумавшись. Казалось, вот-вот на губах ее расцветет улыбка… Она была прекрасна, эта девочка. Несмотря на скудные штрихи, она выглядела ярко и празднично – и отчего-то я не могла оторваться от созерцания этого рисунка. Такой я видела себя в то время, сохраняя это мироощущение до того момента, когда устойчивый мир впервые пошатнулся подо мной, показав, что не все подвластно королевской воле…

Разглядывая рисунок, я невольно бросила взгляд на себя в большое темное зеркало – и неприятное чувство окатило меня холодной волной: я увидела располневшую, оплывшую женщину с тусклым взглядом невыразительных глаз. Лицо ее было надменно-равнодушным, совершенно утратив то теплое свечение, отблески которого еще удавалось ухватить художникам на ранних портретах… Я подумала, что, пожалуй, выгляжу даже старше своих лет. Моя красота безвозвратно ушла! Собственно, я и не была красавицей в общепринятом понимании. Но многие, когда я была еще юна и свежа, хвалили нежный овал моего лица и лучистый взгляд. Это было очарование молодости, которое легко заменяет красоту. В тот период и внутренне я ощущала себя счастливой и легкой, и продолжалось это до восемнадцати лет…

А потом судьба и подкинула мне испытание любовью… Жестокое, мучительное испытание, которое я преодолела с честью, но вышла из него навсегда раненой, отравленной навеки собственными несбывшимися надеждами. О, никто даже представить не может, что я чувствовала тогда. Я была влюблена так, что мне самой становилось страшно. Это случилось со мной впервые, и это было похоже на болезнь… Наверное, через добрую сотню лет об этом эпизоде из моей жизни скупо напишут: «У юной королевы Виктории сложились теплые отношения с наследником русского престола принцем Александром, однако до брака дело не дошло, потому что его отец воспротивится их любви со всей возможной решимостью и принц не посмел ослушаться своего родителя».

Но, Боже, если бы этим исследователям довелось узнать, что я на самом деле чувствовала в то время! Александр покорил меня с первого взгляда. Этот статный русский принц с голубыми глазами был остроумен, хорошо воспитан, образован и силен. Его щедрые подарки свидетельствовали о серьезных намерениях, взгляд его горел, невольно вызывая во мне ответный огонь… А как упоительно было мчаться с ним в быстрой кадрили, чувствуя тепло его сильных рук, видя его восхищенный, влюбленный взгляд… Никогда больше не испытывала я ничего подобного. Это была яркая, мгновенная вспышка счастья, обернувшаяся горечью и сердечной болью, которую мне ко всему прочему приходилось скрывать… Но тогда… тогда я была уверена, что он станет моим женихом, и что наша пара будет самой счастливой на свете…

Увы, все мои мечтания очень скоро рассыпались в прах. Ведь женившись на мне, он подобно Альберту становился принцем-консортом Великобританского королевства, теряя права на русский престол. Русский император, деспотичный и жестокий, несмотря на то, что у него еще было много сыновей, оказался взбешен планами принца Александра жениться на мне и навсегда остаться в Великобритании. Он написал сыну очень жесткое письмо, и мой любимый не мог ослушаться своего родителя. Печальный, потемневший лицом, он сообщил мне, что отец велит ему срочно возвращаться в Россию. Отчаянно цепляясь за призрачную надежду, я просила его остаться еще хотя бы на два дня, но он не смог. Господи! Сцена нашего прощания была душераздирающей… Мы плакали друг у друга в объятиях. Давали друг другу обещания, в невыполнимость которых нам так не хотелось тогда верить… Мы были словно два безумца, пытающиеся переломить злой рок. И он… он вдруг поцеловал меня… Через много лет пронесла я это воспоминание о нежном прикосновении его губ к своей щеке… Он уехал на следующее утро. Мне он оставил свою собаку, овчарку по кличке Казбек. Я очень привязалась к ней. Мне казалось, что, любя то существо, которое любил он, я сохраняю между нами некую связь.

А через месяц в Лондон пришло известие, что Александр обручился с принцессой Гессенской. И тогда во мне что-то оборвалось. Я говорила себе, что надо смириться, но смириться я не могла. Одному Богу известно, как я страдала. Я то принималась проклинать отца своего возлюбленного, Николая I, который заставил его отказаться от меня, то, упав на колени, молила Господа дать мне облегчение от невыносимых мук любви… И ни одна живая душа не знала о том, что со мной происходит. Я помнила о том, что я – королева величайшей империи… и в тот момент я бы многое отдала за то, чтобы избавиться от этой боли. Но утихла она еще не скоро; порой мне даже кажется, что она до сих пор жива во мне…

Тогда, едва узнав о помолвке Александра, я наконец дала согласие на брак тому, кого и прочили мне в женихи с самого детства – саксонскому принцу Альберту Саксен-Кобург-Готскому. Собственно, по сравнению с остальными сватавшимися к мне женихами он был не так уж плох… Но долго еще я не могла думать ни о чем другом, кроме как о своей личной трагедии. В итоге я возненавидела не только Николая I, но и самого Александра. Он мог бы проявить себя более решительно, сказав отцу, что хочет жениться на мне, и ни на ком другом… Да, в этом случае он не смог бы стать императором Всероссийским, а был бы принцем-консортом при мне, королеве Великобритании. Но разве это было важно для него? А что если да? Что если это соображение было более веским, чем повеление его отца, и наша любовь была принесена в жертву его императорским амбициям? Чудовище, какое ужасное чудовище!

Альберт стал мне хорошим мужем – и это служило некоторой компенсацией за разбитое русским принцем сердце. Но того полета и упоения я с ним не чувствовала; наши отношения были спокойными и уважительными, не более того. Естественно, супруг мой ничего не знал о моем прошлом увлечении Александром… Альберт всячески помогал мне в деле управления страной; хоть мы и расходились в некоторых вопросах, он предпочитал не спорить со мной. Воистину Господь благословлял наш брак; мы прекрасно подходили друг другу и ничто не омрачало наш союз. Все мои сердечные тайны остались погребенными на дне моей души, успев наложить неизгладимый отпечаток на мой характер…

Мне доводилось слышать, что русские коварны и ненадежны. И все то, что я слышала, я примеряла к своей любовной трагедии – сначала неосознанно, а потом и намеренно. И в какой-то момент я обнаружила, что пустота, оставшаяся после разлуки с Александром, начинает исчезать, заполняемая неприязнью к этой непостижимой, дикой, загадочной стране – России… Уже давно геополитические интересы Британии и мое личное отношение к России смешались воедино. Все это взывало к тому, чтобы поставить русских на место. Конечно же, вежливое выражение «поставить на место», которым я пользовалась при беседах, не вполне выражало мое отношение к русским. На самом деле мне хотелось их растоптать, унизить, уничтожить, растереть в прах! Это было сродни отношения отвергнутой влюбленной к ее более удачливой сопернице. Ведь это русский народ, над которым принц Александр желал властвовать, вытеснил из его сердца любовь ко мне.

И в этом враждебном отношении к русским меня активно поддержал Старик Пэм (лорд Пальмерстон). Этот непотопляемый министр и аристократ, за свои повадки ловеласа получивший прозвище «лорд Купидон», был очень убедителен в своих доводах, когда говорил о необходимости этой войны с точки зрения британской короны. В его изложении русские были опасны всему просвещенному человечеству. Если всего триста лет назад эта страна представляла собой маленькое княжество, затерянное среди болот и лесов, то теперь это была одна из крупнейших империй. И если русских не остановить, то они распространятся повсюду, захватят все уголки нашего мира – и тогда британскому флоту будет негде бросить свои якоря. Страна поддержала эту программу – в результате этот пройдоха Наполеон Третий сумел втянуть нас в совершенно ненужную Британии Русскую войну… И вот теперь мы неожиданно получили довольно печальный итог, который можно было предвидеть с самого начала. При первой же неудаче французы скромно отходят в сторону, а из англичан делают мальчиков для битья.

Потому обстановка у нас в Британии довольно нервозная – ведь произошедшее грозит довольно серьезными последствиями, если только срочно не предпринять в этом отношении каких-то действенных мер. Но, поскольку события в Русской войне пошли непредсказуемым образом, моим министрам оказалось сложно быстро придумать какое-либо эффективное противодействие. Так что нам пока оставалось только наблюдать за тем, как поведут себя русские вместе со своими союзниками и что будут делать французы… При этом никто не сомневается, что на достигнутом русские и их союзники не остановятся. То, что начиналось как попытка ограничить влияние России, очень скоро грозило перерасти в начало очередной волны русской экспансии, что требуется предотвратить любыми способами…

Со дня на день я ожидала визита французского императора Наполеона III. Собственно, мало кто в Европе воспринимал всерьез этого человека, которому с трудом удалось влезть на трон его дяди Наполеона Первого. Вот то действительно была великая личность… не то что это мелкий напыщенный человечек, который даже жену взял себе не из правящего рода, а как придется. После того как ему отказали владетельные дома всей Европы, свое согласие неожиданно дала представительница захудалой графской семьи из Испании. Настоящим королям и императорам на таких особах жениться невместно. Тем не менее в настоящий момент Франция является нашим союзником в этой войне и необходимо тщательно координировать наши совместные действия под Севастополем, а в свете последних новостей – тем более. Еще когда наши дела шли не так плохо и мы могли всего лишь жаловаться на русское упрямство, император Наполеон уже заявлял о желании поехать в Крым и самолично навести там порядок, но мы просили его этого не делать. Старик Пэм сказал, что если с Наполеоном хоть что-нибудь случится, то Франция моментально выйдет из войны, и тогда мы останемся один на один против разъяренного русского медведя. Настроения во Франции таковы, что это сделает любой, кто придет на смену покойному Шарлю Луи, в миру именовавшимся Наполеоном Третьим.

Я все-таки решилась поговорить с мужем о том, насколько сильно тревожит меня вся эта ситуация.

– Викки, – спросил он меня, – а чего ты от меня сейчас хочешь? Ведь я был против этой войны, но ты все равно дала на нее свое согласие. По большому счету, русские до сих пор не делали британской империи ничего плохого. Русские и британцы вместе, рука об руку, воевали против Наполеона Первого и сохраняли этот союз до тех пор, пока Корсиканское Чудовище не отправилось на свалку истории. Да и потом, интересы России и Британии нигде не пересекались: в то время как королевский флот правил морями, русские армии маршировали по земле. Поединок кита со слоном – занятие дурацкое, не приносящее счастья ни той, ни другой стороне.

Я торопливо и сбивчиво принялась излагать Альберту все уже известные мне аргументы о дикости, жестокости и некультурности русской расы, о том, что если мы не будем ей противодействовать, она может в скором времени захватить весь мир. Немного помолчав, мой супруг пожал плечами и ответил:

– Ты знаешь, Викки, лорда Пальмерстона, о котором ты сейчас так много говорила, на самом деле обуяла великая гордыня. Он лезет вон из кожи, чтобы сделать англичан единственной господствующей нацией на земле. «Любой англичанин, – говорит он, – в любой точке мира, где бы он ни находился, должен иметь возможность делать все что ему заблагорассудится, потому что за ним стоит королевский флот». Заметь – наш с тобой королевский флот: а ведь мы с тобой не англичане, а всего лишь немцы с легким налетом британской идентичности. У тебя это налет потолще, у меня потоньше. А немцы, по мистеру Пальмерстону, ничуть не лучше русских, французов, китайцев или негров, для него значение имеют одни лишь англичане, которых Бог создал из торфяной жижи прямо на берегах Темзы. Есть даже такое выражение «Человеческий зверинец лорда Пальмерстона» – умозрительная картина мира, где все народы выступают в качестве животных, и только англичане в роли людей. Прежде такие идейки высказывали древние евреи, и за это их народ подвергся почти полному истреблению, а выжившие были рассеяны по миру.

Немного помолчав, он добавил:

– Запомни, Викки: не мы с тобой правим Британией. Нет! Нам лишь позволяют делать вид, что дела обстоят именно таким образом. На самом деле Британией правят денежные мешки, старинные банкирские дома, а эти люди способны устроить новое избиение младенцев только для того, чтобы увеличить свою прибыль на пару процентов. Им плевать на русских, на китайцев, французов или турок, им плевать даже на драгоценных англичан лорда Пальмерстона – ведь пока гремят выстрелы и льется кровь, их прибыли растут не по дням, а по часам. Когда-то Христос изгнал торгующих из храма и горе было тому, кто вставал у него на пути. Вот и сейчас, как мне кажется происходящее в Крыму является началом конца… началом нашей расплаты за многочисленные грехи.

Что ж… если Альберт так заговорил, значит, дело действительно плохо и нас впереди ждет что-то настолько ужасное, что трудно и вообразить…

Пятьсот восемьдесят девятый день в мире Содома. Утро. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Мудрости.

Британская медицинская сестра Флоренс Найтингейл.

Всю ночь я металась в каком-то полубреду, то просыпаясь, то снова проваливаясь в сумбурные сновидения. Стоило мне закрыть глаза, как я начинала видеть ужасающие картины Апокалипсиса. Я шла по пылающему Лондону, а в почерневшем от горя небе с истошным криком проносились стальные птицы, с крыльями, украшенными черно-белыми крестами. Я видела заваленные обломками улицы и умирающих в небрежении раненых. В моих ушах стояли стоны, рев огня от пылающих домов и пронзительный крик этих адских птиц. Немногочисленные защитники английской столицы в смешных шлемах, похожих на суповые тарелки, беспрестанно стреляли в небо из странных длинноствольных пушек, пытаясь отразить нападение. Но крылатых тварей было так много, что становилось понятно: Британия уже проиграла ту войну и сейчас доживает последние дни или часы. Это была картина бессмысленного сопротивления, когда уже мертва королевская семья, и депутаты Парламента, как крысы, разбежались кто куда, и только последние патриоты продолжают упрямо сражаться за безнадежно проигранное дело. Краем ума я понимала, что это не просто кошмар, насланный на меня хозяевами этого места, а сон-пророчество, которым Господь хочет меня в чем-то предостеречь. Увы, но я не поняла в этом сне почти ничего, и это пугало меня больше всего.

Когда я проснулась окончательно, было уже утро. Над этой странной колдовской землей, которую русские называли Тридевятым царством, вставало жаркое солнце. Начинался новый день, который грозил мне то ли новыми неприятностями, то ли новыми открытиями. Я вышла на давешнюю террасу – и обомлела. Передо мной открылась площадь с фонтаном, залитая первыми розовыми лучами восходящего солнца, а на ней – несколько десятков человек, одетых в какое-то подобие больничных халатов. Все они постепенно собирались у центрального входа в еще одну башню, расположенную прямо напротив моего обиталища. Вот на крыльце появились две наглые девки в местной военной форме (насколько я знаю, тут их называют амазонками). Выйдя на крыльцо, девки-амазонки встали по стойке смирно и, обнажив свои сабли, сделали ими на караул. Следом вышла массивная и рослая остроухая зверушка, которая на вытянутых руках вынесла на свет солнца распущенное знамя. Лучи солнца осветили алый шелк и тот засиял с двойной силой… Ударили невидимые барабаны – и наступила тишина; даже раненые русские, собиравшиеся к крыльцу, прекратили свой бессмысленный гомон. А в том, что на площади собираются именно русские, у меня уже не было уже никаких сомнений.

Я поняла, что наблюдаю какой-то варварский ритуал, только было непонятно, что он означает. Быть может, всем этим людям дикие амазонки сейчас отрубят головы, а может, их будут награждать… Но второе вряд ли… потому что награждаемых принято одевать в пышные парадные мундиры. Скорее всего, я наблюдаю массовую казнь, когда люди, например, непригодные для полного излечения, сами с радостью восходят на эшафот и подставляют шею мечу палача, рассчитывая попасть после смерти прямо в рай…

Но, к моему легкому разочарованию, никакой казни не случилось. Просто на крыльцо вышел какой-то суровый мужчина, одетый в местную военную форму, и начал говорить речь. Говорил он, разумеется, по-русски, так что я ничего не поняла. Наверное, как обычно, он призывал проклятия на наши британские головы. Потом этот мужчина поцеловал край знамени и, выхватив меч из ножен, вскинул его вверх. И в этом момент от лезвия меча полыхнула сильнейшая вспышка, как от нескольких фунтов магния разом… От этого я чуть не ослепла, услышав, как люди на площади разразились приветственными криками. Когда зрение ко мне наконец вернулось, то все уже закончилось. Суровый мужчина с ослепившим меня мечом и зверушка-знаменосец со своим почетным караулом уже покинули крыльцо, а русские в госпитальных халатах, тихо переговариваясь, медленно расходились по своим делам. Лица при этом у них были такие по-детски счастливые и просветленные, что я даже подумала, что их одурманили каким-то наркотиком. Ну не может быть у этих злобных и угрюмых русских таких чистых и ясных лиц.

И в этот момент, когда я, задумавшись, стояла на террасе, позади вдруг раздался юный голос – так неожиданно, что я чуть не подпрыгнула на месте:

– Мисс Найтингейл, Анна Сергеевна вас давно ждет, а вы вот где прохлаждаетесь…

Обернувшись, я увидела русскую девчонку лет четырнадцати, в военной форме как у взрослых. Еще мне бросилось в глаза, что ее темные волосы подстрижены коротко, как у мальчика, а на поясе висят кинжал и кобура с небольшим револьвером. Выражение лица у этой девицы было уверенным, как у взрослой важной особы, и даже немного наглым. Во мне тут же вспыхнула неуправляемая ярость. Ни одна сопливая русская девчонка не посмеет безнаказанно пугать Флоренс Найтингейл, которая пользуется благосклонностью самой британской королевы Виктории. Не задумываясь о последствиях, я протянула руку и схватила нахальную девчонку за ухо, но тут же услышала громкий крик срывающимся баском:

– Отпусти ее, мерзкая тварь, подними руки, замри и не двигайся…

Скосив глаза в ту сторону, откуда раздался голос, я увидела плотного мускулистого мальчишку, одетого точно так же, как и девчонка, только его пистолет не покоился в кобуре, а был нацелен мне в лицо, черный зрачок дула глядел прямо в мои глаза, а указательный палец лежал на спуске. При этом его руки, сжимающие оружие, не дрожали, а в глазах горела чистая, ничем не прикрытая ненависть. Какой же он мальчишка?! В меня целился маленький русский солдат, очевидно, не раз убивавший цивилизованных белых людей.

– Otoydi v storonu, Matilda! – по-русски сказал мальчишка, – i ya pristrelyu etu tvar! Eto tolko k svoim ona dobraya, i nas, russkih, ona nenavidit!

От неожиданности я выполнила команду: отпустила ухо девчонки и подняла вверх руки.

– Net, Mitya! – так же по-русски ответила девчонка, отскакивая от меня и тоже доставая из кобуры пистолет. – Davay otvedem ee k Anne Sergeevne. Ne vidish – ona osyodlana tak zhe, kak i Mari?

– Davay, – эхом отозвался мальчишка и тут же добавил уже по-английски: – Руки за голову, вот так, а теперь развернись кругом и ступай в ту дверь. Анна Сергеевна с тобой разберется.

Вот так меня и отконвоировали к этой загадочной Анне Сергеевне: под прицелом двух пистолетов, с заложенными за голову руками. Поднимаясь по лестнице, я испытывала жгучее чувство позора и унижения. Можно было, конечно, предположить, что эти пистолеты – всего лишь игрушки, но я гнала от себя эту мысль, ведь эти русские такие сумасшедшие, что вполне могут дать детям в руки боевое оружие.

Пятьсот восемьдесят девятый день в мире Содома. Утро. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Мудрости.

Анна Сергеевна Струмилина. Маг разума и главная вытирательница сопливых носов.

Флоренс Найтингейл ввалилась ко мне в комнату в растрепанном виде, с заложенными за голову руками; глаза выкачены, в углу рта струйка слюны. А следом за ней Ася с Митей, но, Боже, в каком они виде! до предела суровые, с обнаженными пистолетами наперевес… При этом у Аси правое ухо наливается красным, будто его только пытались вывернуть наизнанку…

Так! Переглядываюсь с заглянувшими ко мне «на огонек» мисс Зул, Никой-Коброй, Анастасией и… Лилией, появившейся в самый последний момент. Мол, это что еще за явление? Я уже хотела было задать кучу риторических вопросов, но тут Ника-Кобра взяла инициативу на себя.

– Профессор! – произнесла она шипяще-свистящим голосом, будто настоящая кобра, – изволь объясниться, почему вы с Матильдой тычете в спину этой женщине своими пистолетами?!

– Она это… – смутился Митька, – Матильду за ухо схватила! а та всего лишь сказала, что ее ждет Анна Сергеевна. И лицо у нее тогда было такое злое, будто она нас всех ненавидит. А боец Матильда была при исполнении, а эта мымра как бы вообще пленная… Ну не драться же мне с ней. Я ее вообще пристрелить хотел, но Матильда сказала, что не надо. Мол, это у нее так же, как было у Мэри – не по своей воле, а из-за одержимости, поэтому надо привести ее сюда разбираться.

– Матильда, – спросила Ника-Кобра, – это так?

– Да, так, товарищ сержант, – подтвердила Ася, щупая свое ухо, – я ей только сказала, что ее ждет Анна Сергеевна, а она сразу давай меня трепать за уши – точно как наша воспетка когда-то, там, в детдоме…

– Устав внутренней службы, – неожиданно сказал Митька, – статья тринадцать. Нападение на военнослужащего при исполнении им служебных обязанностей…

– Молодец, Профессор, – кивнула Ника-Кобра, – вспомнил наконец-то. И ты, Матильда, тоже молодец. Как только эта нарушительница начала выполнять ваши команды, стрелять ее стало не за что. А сейчас мы будем разбираться уже с самой госпожой Найтингейл.

Пока шел этот разговор, мисс Найтингейл стояла перед нами с заложенными за голову руками, и на лице у нее было примерно такое же выражение, как у загнанной в угол крысы, готовой кинуться на своих обидчиков – и без того некрасивое, оно исказилось в гримасе злобы; глаза прищурены, зубы оскалены…

– Погоди, Ника, – сказала я, – дай сначала попробовать мне. Но будь наготове – если она действительно одержима, это может быть достаточно опасно…

– Я сейчас! – тихо пискнула Лилия и растаяла в воздухе.

Куда? И к гадалке не ходи, что за отцом Александром. Ника может только поджарить одержимую своим плазменным шаром или разрубить пополам мечом, зато отец Александр может выколупать из этой спесивой мисс окопавшегося внутри беса, не причиняя непоправимого вреда ее психике. По крайней мере, если внутри нее есть что-то, кроме захватившей сознание темной сущности, в растение она не превратится и гадить под себя не будет. Но пока идет отец Александр, можно применить заклинание Беспрекословного Приказа и задать несколько опережающих вопросов. Это из военного арсенала капитана Серегина, применяется при допросе пленных и отдаче приказаний ненадежным союзникам. В данном случае максимально точный и объективный ответ гарантирован.

– Флоренс Найтингейл, – спросила я по-английски, – объясните, кто вам позволил распускать руки и хватать тут хоть кого-либо за ухо?

– Никто, – после некоторых колебаний злобно ответила та, – я сама себе это позволила, потому что ненавижу вас, русских. Вы – наглые, упрямые, нецивилизованные, дружите и с демонами, и с домашними зверушками, и вообще со всеми, кто не хочет вас сожрать; но при этом вы такие же белые, как самые чистокровные англичане, и нет никакого способа по внешности отличить вас от цивилизованных европейцев. Вы все такие неправильные, что я вас ненавижу всей свой душой! Наш обожаемый виконт Пальмерстон учит, что каждый англичанин должен иметь возможность делать с любым русским все что захочет, потому что за нашими спинами стоит великий Флот Её Величества.

– О! – приподняв бровь, сказала Ника-Кобра, тут же засучив рукава и начав формировать в руках огненный шар. – Как тут все здорово запущено, однако! Ваш флот, милочка, дело мимолетное! Нашей команде на один зуб. Сейчас он есть, а завтра его не будет… это я тебе обещаю. И Лондон в руинах тоже обещаю… и много чего вдобавок. Но сначала я займусь тобой…

– Пипец! – с детской непосредственностью воскликнула Ася, – Кобра разбушевалась. Сейчас она эту дуру живьем сожжет, а потом и весь британский флот. Будет им теперь последний день Помпеи…

И тут рядом со мной раздалось «Ф-фух!»

– Успела! – выдохнула внезапно появившаяся Лилия, – Ша, сказала я, никто никуда не идет! Крекс, пекс, крабле – Кобра замерла!

После этого небольшого заклинания, на бегу выкрикнутого Лилией, Ника-Кобра действительно замерла как замороженная, а у англичанки глаза сделались как блюдца. Действительно: ведь она никогда не видела ни Кобру в гневе, лепящую из ничего ярко сияющую шаровую молнию, ни Лилию, которая, несмотря на свою внешность маленькой девочки, многократно превосходит Кобру в мощи…

– Если хочешь сделать дело хорошо, – сказала наша мелкая божественность, сдувая в сторону непослушную челку, – то поручи его специалисту. Сюда уже идет дядюшкин главный представитель – вот он и отделит вам мух от котлеты, а не только голову от тела… Это же уметь надо, а то огненными шарами кидаться каждый дурак сможет, была бы Сила…

В наступившей тишине стали слышны шаги человека, поднимающегося по лестнице на наш этаж. И было в этих шагах нечто такое нарочито неумолимое (да и не слышно обычно, когда кто поднимается к нам), что Флоренс вдруг бросилась мимо нас к открытой двери на террасу. Этаж тут третий, высота потолков под четыре метра, так что в конце этого забега не ожидалось ничего, кроме тошнотворного «шмяк» о каменную брусчатку… Но от мисс Зул разве убежишь! Усмехнувшись во все тридцать шесть зубов, она щелкнула пальцами – и запутавшаяся в собственных ногах британка плашмя растянулась на полу, едва успев вытянуть вперед руки. Впрочем, на этом беглянка не успокоилась – и окарачь, оглядываясь и подвывая, поползла в том же направлении. А оглядываться было на что – в дверь вошел вызванный Лилией отец Александр… и аура аватара светилась с такой силой, что была видна самым обычным, немагическим зрением.

Впрочем, удирающая от неизбежного Флоренс приползла не куда-нибудь, а прямо к ногам мисс Зул, которая на свой деммский манер веселилась от души. Взяв британку за шиворот, будто котенка, она без особых усилий подняла ее на ноги.

– Ну что, малютка Фло, доигралась? – спросила она, встряхнув свою жертву. – Предлагала же я тебе сделать все по-хорошему… освобождение от духа зла может быть даже в чем-то приятным. Но теперь извиняй, если что…

Удерживаемая за воротник британка стала снова биться как в падучей. Изо рта повалила пена, тело сотрясали судороги, а глотка стала изрыгать самые грязные проклятия.

– Эта женщина, – сказал отец Александр, подойдя ко мне, – далеко не мать Тереза. Наряду с благими побуждениями она оказалась преисполнена самых гнусных предрассудков и комплексов. Жалость ее распространяется в основном на британцев и еще немного – на тех, кто умирает во имя вечных британских интересов. Но это не вина ее, а беда. Думаю, что вдвоем с Анной Сергеевной мы сумеем искоренить зло, оседлавшее разум этой женщины… А теперь, уважаемая мисс Зул, поверните пациентку к нам передом, а к себе задом, и держите ее так, пока мы не закончим.

На этот раз так получилось, что мы с отцом Александром шагнули внутрь средоточия Флоренс Найтингейл плечом к плечу. Я открывала дорогу, а аватар Отца прикрывал меня своей мощью, сметающей с дороги все препятствия. Когда из темноты на нас бросилось что-то вроде собаки Баскервилей – темное, мохнатое, зубастое и с горящими адским огнем глазами – отец Александр сказал «Изыди, сатана!» и отшвырнул Зверя Бездны прочь одним коротким жестом, за которым последовала ослепительная вспышка и затихающий вдали вой сущности, отброшенной во тьму внешнюю. После этого порождения тьмы бежали не к нам, а от нас. И вот мы внутри, в самом средоточии, стены которого обклеены страницами газет, сочащихся гноем и ядом лжи. На самом видном месте портрет человека, у которого лохматые седые бакенбарды сочетаются с прищуренными глазами и брезгливой гримасой на лице. Подпись под портретом гласит, что это виконт Пальмерстон, величайший из всех британцев в истории. Эго Флоренс сидит в углу за низеньким столиком, и скрючившись при свете тусклой масляной лампы, читает какую-то газету.

– Уходите, – обернувшись, кричит оно нам, – вы, русские, плохие, очень плохие! Так пишут в «Морнинг пост», так пишут в «Таймс», так пишут в «Дейли Ньюс» и «Дейли Телеграф»… Я ненавижу вас, потому что каждый день читаю в газетах, какие вы жестокие, как без всякой пощады убивали несчастных турок, которые спасалась вплавь с потопленных вами кораблей! Я никогда не была в России и вы, русские, не сделали мне ничего плохого, но я буду ненавидеть вас, потому что так положено каждой честной британке и патриотке своей страны!

Мы с отцом Александром переглянулись.

– Ах, вот оно что, – задумчиво произнес аватар Отца, – интересно…

– Я не особо сильно увлекалась политикой, – ответила я, пожав плечами, – но, насколько я понимаю, у нас там было все то же самое, но только в гораздо большем масштабе. Грамотность населения достигла ста процентов, и к тому появились радио, телевидение и интернет…

– И Голливуд, – нахмурившись, сказал аватар Отца, – впрочем, это уже не важно. Я вижу, что этот мир уже охвачен той же болезнью, что и все вышележащие миры девятнадцатого, двадцатого и двадцать первого веков. Просто я не ожидал, что это начнется так рано. Лечить надо не только эту конкретную женщину, но и весь мир. Вы обратили внимание, с какой готовностью прочие европейские страны стали плясать под британскую дудку, едва речь зашла об ограничении российского влияния?

– Обратила, – ответила я, – но задачу спасать весь этот мир лучше ставить перед Серегиным, и он будет лечить его огнем и мечом. А мы с вами сейчас пришли сюда для того чтобы спасти эту конкретную душу от опоганившей ее скверны лжи и предрассудков.

– Естественно, – сказал отец Александр. – Я сейчас начну обряд экзорцизма, вы при этом будете контролировать психику пациентки, а Лилия там, наверху, проследит за здоровьем ее тела.

– Да дядюшка, – донеслось откуда-то издалека, – я уже за ней слежу, можете начинать. Раз, два, три…

Отец Александр вытянул в сторону Эго свою правую руку и начал читать молитву, размеренно и четко проговаривая каждое слово:

– Во Имя Отца и Сына и Святого Духа! Боже Вечный, избавивший род человеческий от пленения дьявольского, избавь дочь Твою Флоренс от всякого действия духов нечистых, повели нечистым и лукавым духам и демонам отступить от души и от тела дочери Твоей Флоренс и больше не пребывать в ней отныне и присно и во веки веков. Да бегут они от имени Твоего святого, и единородного твоего Сына, и животворящего твоего Духа, от создания рук Твоих. Да очищена она будет от всякого искушения дьявольского, преподобно, и праведно, и благочестно поживает, сподобляем пречистых тайн единородного Сына Твоего и Бога нашего: с Ним же благословен ecи, и препрославен, с Пресвятым, и Благим, и Животворящим Твоим Духом, ныне и присно, и во веки веков! Аминь!

Как только отец Александр обратился к Святой Троице, газеты на стенах разом вспыхнули, и с их пылающих страниц на пол окарачь полезли разные уродцы, вроде особо откормленных тараканов и пауков. Эго Флоренс Найтингейл завизжало (ибо леди положено бояться насекомых) и с ногами запрыгнуло на стол. Вот тут уж пришлось поработать мне: подпрыгивать и давить ногами эту мерзость. При этом мне казалось, что многие из этих уродцев в адском огне целуют и лижут раскаленные сковородки (те, что лгали языком), другие же (пишущие журналисты) суют свои шаловливые пальцы в приемные горловины массивных чугунных мясорубок. Но все когда-нибудь кончается; догорели и лживые газеты, открыв чисто побеленные стены. Последним отец Александр сорвал со стены портрет виконта Пальмерстона, пробормотав, что этого кадра и в самом деле лучше всего отдать Серегину. А на месте этого портрета тут же возникла картина, изображающая деву Марию, что держит в руках расшалившегося младенца.

– Отче, – сказала я, указывая на картину, – я думаю, что вы совершенно правы. Мы не сможем до конца излечить эту женщину, если хотя бы на одну треть не растормозим в ней центр сексуального влечения. Ей необходимо вернуть стремление любить и быть любимой, рожать детей и радоваться каждому шагу в их жизни. Иначе мы оставим в ней пустоту, в которую, как в свое любимое гнездышко, не мытьем так катанием, снова вернется изгнанный нами Сатана.

Отец Александр внимательно посмотрел на замершее в испуге Эго Флоренс Найтингейл, по-прежнему стоящее на столе, потом на картину с Богоматерью – и кивнул.

– Вы в очередной раз правы, сестра, – сказал он, – да только прежде чем возвращать эти стремления ее душе, необходимо серьезно подновить ее тело, иначе желания вступят в противоречия с возможностями, а это та еще мука. Пусть над ней поработают Лилия и мисс Зул, а потом мы вернемся к этому вопросу. Я бы посоветовал не спрашивать ее согласия, а провести всю операцию под глубоким наркозом.

Повернувшись в сторону замершего в испуге Эго, отец Александр сказал:

– До свидания, малютка Фло. Надеюсь, что в следующий раз, когда мы встретимся, я с полным правом назову тебя своей дочерью, а ты меня любимым папочкой. Пока-пока, до новой встречи.

Еще мгновение – и мы уже снаружи. А тут все радикально поменялось… Флоренс Найтингейл уже не висит на вытянутой руке у Кобры, а, разоблаченная донага, лежит на моей кушетке, при этом стоящая у изголовья Лилия держит ее ладонями за виски. Ну и худющая же она, эта мисс! Точно как эти идиотки-анорексички нашего времени, сбрасывающие вес до полной тараканьей немочи.

– Митя, – строго сказала я, – отвернись, а лучше вовсе выйди из комнаты. Неприлично молодому мужчине с такой настойчивостью разглядывать спящую голую леди. В конце концов, ты ее смущаешь.

– Очень нужен мне этот суповой набор, – отворачиваясь, проворчал Митя, – чего я там не видел. Голые амазонки будут куда интереснее, и при этом они ничуть не смущаются. Ну да ладно, если мы вам больше не нужны, то разрешите нам с Матильдой покинуть это место и заняться другими делами…

12 января 1813 года. Французская империя, Париж, императорская резиденция Тюильри, рабочий кабинет императора Наполеона Бонапарта.

Поражение в России не прошло даром Наполеону Бонапарту. Он сильно похудел, почти до юношеских своих габаритов, стал злым и придирчивым к чиновникам, и в то же время щедрым и ласковым к инженерам и изобретателям. Одновременно с Императором неведомым путем в Париж явилась большая часть его уцелевшей армии – и народ услышал такие рассказы о случившемся в России, что писатели-сказочники лет на пятьдесят остались без работы. И вообще, было не до конца понятно, кто победил в той войне, поскольку побежденный французский император Бонапарт свой трон сохранил, а победивший русский император Александр Павлович был вынужден передать престол младшему брату и удалиться в дальние странствия. Впрочем, Российская империя от этой отставки только выиграла – омоложенный Кутузов оказался значительно лучшим наставником юного императора и правителем государства, чем «плешивый щеголь, враг труда».

При этом умные люди говорили, что безоговорочным победителем в битве у Москвы-реки является пришелец извне Артанский князь Серегин. Он достиг поставленных перед собою целей и на какое-то время получил власть над царями и императорами. Зато самыми очевидными проигравшими оказались англичане, между прочим, не сделавшие в этой битве ни единого выстрела. Они утратили последнего союзника и оказались ввергнутыми в глубокую континентальную блокаду. И дальше дела для них станут только хуже. Император взялся за них систематически и всерьез, о чем свидетельствовала опубликованная им Индустриальная Программа и вновь созданное министерство Науки и Промышленности. Британию следовало удушать индустриальной мощью, в том числе и вытесняя ее товары с европейских рынков. Вот она – настоящая континентальная блокада, а не то, что под этим названием подразумевалось раньше. У Императора Французов есть все шансы построить объединенное европейское государство – не такое бестолковое, как Европейский Союз начала двадцать первого века, и не такое людоедски-жестокое, как Третий Рейх Адольфа Гитлера.

Но нынче Наполеона заботила не постройка огромных домен и печей для переплавки чугуна в сталь, не прокладка железных дорог, не создание огромного флота, способного перебороть флот Владычицы Морей, и даже не планы летней кампании, в ходе которой окончательно прекратят свое существование Прусское королевство и Австрийская империя. Совсем нет. Сегодня на огонек во дворец Тюильри забежал Артанский князь Серегин, при появлении которого Император тут же вызвал в свой кабинет императрицу Фиру Великолепную (точнее, она сама себя вызвала) и повелел сообщать всем иным посетителям, что он никого не принимает в силу занятости чрезвычайно важными делами. Наполеон знал, что Артанский князь никогда не совершает праздных визитов из простой вежливости, и его прибытие означает, что действительно предстоит заняться очень важными, причем взаимовыгодными делами. Артанский князь всегда одной рукой берет, а ругой дает нечто не менее ценное. И вообще французский император чуть ли не с первых часов знакомства перестал воспринимать Артанского князя как обычного человека, считая его высшей сущностью, которая только хочет казаться русским офицером из будущего и суровым Артанским князем, предводителем мощного личного войска.

Важный гость прибыл в Фонтенбло не один, а в сопровождении еще одного человека, который был представлен Наполеону как русский граф Алексей Федорович Орлов. Этот важный господин, по словам Артанца, прибыл к нему из «следующего» мира (по счету Артанского князя), где сейчас шел тысяча восемьсот пятьдесят пятый год главной исторической последовательности. Во время своего вынужденного пребывания в Тридесятом царстве Наполеон Бонапарт получил общее представление об истории будущего, особенно девятнадцатого века. Надо же ему иметь хотя бы общее понятие о том курсе, которым он собирался вести государственный корабль Французской империи, и о поджидающих его рифах и мелях. 1855 год – не такая уж и далекая перспектива, всего лишь сорок два года тому вперед, и в то же время какие разительные перемены! Середина девятнадцатого века стала временем, когда разгоралась заря века стали и пара, когда сила стихий ветра и воды, а также мускульной силы животных стала уступать пальму первенства могучим и неутомимым паровым машинам, а гладкоствольные ружья – нарезным винтовкам, кое-где даже казнозарядным. Винтовка Дрейзе уже спроектирована, испытана, принята на вооружение в Пруссии и Сардинском королевстве, и вот-вот начнет собирать свою кровавую жатву на полях сражений. Мир за пределами Европы уже почти весь поделен между колониальными державами, а посему настало время первых жестоких войн за передел сфер влияния.

– Итак, товарищ Бонапартий, – сказал Артанский князь, как только были закончены дипломатические политесы и взаимные представления, – у меня к вам есть небольшое дело, которое касается одного вашего младшего родственника, а может быть, и не совсем родственника. Это еще как посмотреть…

– Постойте-постойте, друг мой Сергий, – переспросил Бонапарт, – как это так может быть – «родственник, но не совсем»?

– Речь идет о Шарле Бонапарте, – сказал граф Орлов, – официально считающемся третьим сыном вашего брата Людовика Бонапарта и вашей падчерицы принцессы Гортензии Богарне. Но есть вполне обоснованные подозрения, что отцовство вашего брата не более чем юридическая фикция, а на самом деле его отцом был другой человек. Об этом говорит полное отсутствие в чертах его лица признаков принадлежности к семейству Бонапартов…

– Вполне возможно, – мрачно кивнул Наполеон, – мой брат подозревает, что жена ему воинствующе неверна, и поэтому признает своим только второго сына Луи, в происхождении которого он полностью уверен. Но вам-то, месье, какое дело до этого ребенка, о существовании которого и я-то вспоминаю далеко не каждый день?

– Дело в том, – сказал граф Орлов, – что в нашем мире этот человек именуется Наполеоном Третьим и исполняет обязанности восприемника ваших идей и императора Второй Французской Империи, включающей в себя Францию в ее национальных границах, а также некоторые колонии в Северной Африке…

– Постойте-постойте, граф! – перебил Орлова Наполеон, явно разволновавшись, – когда я бегло изучал историю будущего, то думал, что Наполеон Третий – это мой внук, сын маленького еще сейчас моего сына Наполеона Второго…

– Ваш сын, – заупокойным голосом произнес граф Орлов, – Наполеон Франсуа Жозеф Шарль Бонапарт, герцор Рейхштадский, император Франции Наполеон Второй в изгнании, скончался бездетным двадцать второго июля тысяча восемьсот тридцать второго года от туберкулеза. Впрочем, ходили разговоры, что вашего сына отравили, а также о том, что его взрослая любовница с целью повышения потенции подсыпала ему в еду толченых в порошок шпанских мушек, которые и есть самый настоящий яд. Еще годом ранее во время попытки спасения вашего сына из-под почетного заточения погиб единственно достоверно законный сын вашего брата Людовика Луи Бонапарт. Так Шарль Бонапарт стал Наполеоном Третьим.

– При этом, – добавил Великий князь Артанский, – сомнения в том, что этот человек в самом деле является вашим племянником, настолько велики, что ни один правящий дом Европы не дал ему жены из своих рядов, в то время как у вас, как у Наполеона Первого, такой проблемы не возникло, несмотря на то, что вы были первым в своем роду, поднявшимся на трон. В результате супругой Наполеона Третьего стала Евгения Монтихо – девушка из захудалого испанского графского рода. Для настоящего императора, надо сказать, такой брак был бы мезальянсом.

– Хорошо, друг мой Сергий, – кивнул Наполеон Бонапарт, – теперь вы можете считать, что я принял эту информацию к сведению. А теперь скажите мне, что вы в связи со всем этим хотите от меня лично?

– Дело в том, – сказал Артанскиий князь, – что там, в том мире, Франция тоже ведет войну с Российской Империей, что само по себе касается заключенного между нами договора. Я свою часть выполнил честно и, выполняя свое задание, всего лишь принудил французские войска к перемирию при минимальной дозе применения силы. Но это состояние временное. С твоей стороны требуется убедить тамошнего императора в том, что воевать с Россией – это так нехорошо, что и в голову-то прийти не может. Но есть еще два обстоятельства, до предела отягощающих эту ситуацию. Во-первых – Император Наполеон Третий вступил в эту войну по личным, совершенно вздорным обстоятельствам, желая отомстить за оккупацию Парижа в четырнадцатом году и за то, что предыдущий русский император как-то раз в письме вместо дорого брата обозвал его дорогим другом. Никаких иных причин для конфликта между двумя государствами не имеется. Во-вторых – союзником Франции в этой войне против России является ни кто иной, как ее заклятый враг Британия.

Выслушав сообщение, Наполеон Бонапарт задумался.

– Мои действия, – наконец произнес он после длительной паузы, – будут зависеть от того, действительно ли этот так называемый Наполеон Третий является моим племянником. Если это так, то я приложу все усилия для того, чтобы вправить ему мозги на место. Если же он бастард и самозванец, вы можете делать с ним все что захотите. Мне он в таком случае безразличен.

– А Франция того мира, – сказал Артанский князь, – тоже будет тебе безразлична, если выяснится, что на ее троне сидит самозванец и ублюдок?

– Нет, – ответил Наполеон Бонапарт, – Франция, в каком бы мире она ни находилась, мнне безразлична. Если ее нынешний император является самозванцем, то ему необходимо подобрать надлежащую замену. Но только, как вы сами сказали, в том мире и вовсе не осталось правильных кандидатур…

И в этот момент Артанский князь, подняв глаза, встретился взглядом с императрицей Фирой (в миру Герой). Произошел безмолвный диалог из мозга в мозг, о котором присутствующие тут смертные даже и не подозревали.

– Предложи ему отдать в тот мир Шарля, – беззвучно произнесла Гера. – В настоящий момент я беременна мальчиком и хочу, чтобы на троне этой Франции сидел именно мой сын. К тому же я применяю к своему супругу некоторые методы продления долголетия, и смертный мальчишка, даже в самом лучшем случае, состарится и умрет, не дождавшись трона.

– Шарлю, – так же беззвучно ответил Артанский князь, – еще нет и двух лет. Если сажать его на трон, то нужен очень сильный регент. Иначе его спихнет любой авантюрист, или же в очередной раз случится революция в пользу республики. Отрубят ребенку голову – кто отвечать будет?

– Найдешь какого-нибудь популярного генерала, фанатичного бонапартиста, любимого солдатами, – мысленно пожала плечами Гера, – промоешь ему мозги важностью поручения – и вперед, двадцать лет пролетят как один день.

– Не двадцать, а пятнадцать, – мысленно ответил Серегин, – именно столько времени пройдет до того момента, пока Бисмарк, почти достроивший свою Германскую империю, обрушит свой удар на Францию. Если у власти все это время будет пассивный охранитель, то ничего хорошего не получится. Да и экономикой генералы обычно занимаются из рук вон плохо. Результат будет даже худший, чем при правлении дорогого «племянничка». Франция вообще может прекратить существование как государство, зато Германия усилится сверх всякой меры. А там, глядишь, разжиревший германский боров преодолеет внушенный ему Бисмарком страх перед Россией и на полвека раньше объявит великий поход на восток. А мне оно надо?

– Ну, тогда найди правильного регента, – мысленно произнесла Гера, – такого, при котором Франция сохранится как активный субъект мировой политики, и при этом будет разумно управлять своей экономикой – лучше, чем это делалось при нынешнем императоре. Тогда Бисмарку в его «германском проекте» придется ограничиться значительно более скромными результатами.

Серегин запросил у своей энергооболочки справку по ныне здравствующим генералам французской армии, и почти мгновенно дал Гере ответ:

– Из отметившихся в моей истории генералов на эту должность негоден никто. Канробер – слишком осторожен и пассивен. Пелисье – неплохой тактик, но в роли генерал-губернатора Алжира пустил дела на самотек, да еще и умер в самый неподходящий момент. Мак-Магон – плохой генерал и еще худший правитель. Единственный свой военный успех он снискал в битве при Манженто против австрийцев, зато вдребезги был разбит прусскими генералами. К работе генерал-губернатором Алжира показал даже меньшие способности, чем Пелисье, и оставил это заморскую территорию Франции в гораздо худшем состоянии, чем принял. Ниель – типичное передаточное звено. Передает в войска команды Наполеона Третьего, пытаясь монополизировать этот канал связи, из-за чего постоянно ругается с Канробером и прочими генералами. Своих идей не имеет и для самостоятельной работы годен даже чуть меньше остальных деятелей нынешнего французского генералитета.

– Ну, – подумала Гера, – с этим Ниелем можно было бы попробовать поработать. Я могла взять на себя общее руководство…

– И не мечтай отделаться так легко, – мысленно хмыкнул Артанский князь, – тебя будут засыпать подробнейшими отчетами, в ответ требуя таких же подробнейших инструкций. Проще будет приехать в этот мир и все двадцать лет править напрямую, но вряд ли твой новый супруг согласится на такой вариант.

– Да, мой пупсик не согласится, – подтвердила Гера и тут же спросила: – А что предложишь ты, ведь и из этой ситуации тоже должен же быть какой-нибудь выход?

– Кроме французских генералов, отметившихся в моей истории, – ответил Артанский князь, – имеются две темные лошадки. Военный инженер и бригадный генерал Мишель Бизо – в нашем прошлом был убит пулей в голову при осмотре позиций в мае этого года. Такое могло случиться только в том случае, если у него имеется привычка лично вникать во все подробности порученного ему дела, и храбрость, необходимая для того, чтобы делать это под вражеским огнем. Вряд ли твой «пупсик» доверит жизнь своего сына трусу. И вообще, это вполне приличный господин, в его послужном списке значится даже директорство в Политехнической школе. Вторая кандидатура – дивизионный генерал Пьер Боске, тоже храбрец и любимец армии, после этой войны оставил службу из-за тяжелых ранений и довольно быстро умер. Обладает определенной харизмой, позволяющей этому человеку вести солдат хоть на верную смерть. Вот и в этот раз он возглавил атаку бригады зуавов, ассистировавших попытке четвертой британской дивизии выбить мой первый пехотный легион с вершины Сапун-горы. Обороной плацдарма командовал Велизарий, так что дело закономерно завершилось почти полной гибелью атакующих. Генерала Боске почти без признаков жизни вытащили из-под груды трупов и, как и немногих оставшихся в живых зуавов, отправили в ванны с магической водой, где он плавает по сей час, постепенно приходя в состояние, пригодное для дальнейшей жизни.

– Понятно, – мысленно кивнула Гера, – и кого из этих двоих ты прочишь в регенты?

– Пока не знаю, надо еще посмотреть, – ответил Серегин, – но лучше иметь две потенциальных кандидатуры, чем не иметь ни одной. Все равно это понадобится только в том случае, если мы действительно выясним, что так называемый Наполеон Третий в биологическом смысле не имеет никого отношения к основателю династии и на самом деле никакой не Бонапарт… Кстати, а как это сделать, если мы пока еще не имеем доступа к высшим мирам, где можно было бы сделать тест ДНК – например, на общего предка по мужской линии…

– Спроси об этом у Лилии, – ответила Гера, – она должна знать. По крайней мере, Зевсий, гулявший по смертным бабам как мартовский кот, всегда знал, где и когда у него народились бастарды и по мере возможности оказывал им всяческую помощь… Со мной он, понятно, подробностями не делился…

– Понятно, – подумал Серегин и тут же по дальней связи окликнул свою названную дочь: – Лилия, скажи, ты сможешь определить, являются два Наполеона друг другу кровными родственниками, или нет?

– Конечно же, папочка! – откуда-то издали, скорее всего, из мира Содома ответила мелкая божественность, – анализ производится точно так же, как и лабораториях вашего мира, только магическими методами. В данном случае проще всего будет провести компарацию Y-хромосом. Если Наполеон Третий – тот, за кого он себя выдает, то Y-хромосомы у двух Наполеонов будут одинаковыми, а если нет, то разными. Всех-то делов – от каждого из них нужно по пробе слюны или соскобу со слизистой. Впрочем, если эти двое будут находиться в одном месте и в одно время, то я могу прибыть в это место и время и осуществить мгновенный экспресс-анализ и сразу выдать результат…

– Очень хорошо, Лилия, – откликнулся Серегин, – спасибо.

– Всегда пожалуйста, папочка! – мысленно ответила Лилия, – только скажи – нафига тебе это надо? Возможное кровное родство со старшим Бонапартом не сделает Наполеона Третьего ни на йоту лучше или хуже…

– Это не моя затея, – ответил Серегин, – а требование Бони. Корсиканец же. Сначала он установит, что действительно разговаривает с родственником, и только потом будет промывать ему мозги. В противном случае Наполеон Третий – самозванец, и судьба его будет печальна…

– Понятно, – ответила Лилия, – сделаю я тебе этот анализ. Только обещай, что не допустишь ненужного смертоубийства.

– Не допущу, – ответил Серегин и, отключив дальнюю связь, внимательно посмотрел на сидящего напротив Наполеона Бонапарта Первого.

– Анализ на родство по мужской линии, – сказал он вслух, – будет проведен у меня в Тридевятом царстве в присутствии вас обоих и потребует нескольких минут. Здешнего маленького Шарля беспокоить не стоит – самозванец мог подменить вашего племянника уже после того как умерли все хорошо знавшие его люди: старший брат и родная мать.

– Хорошо, месье Сергий из рода Сергиев, – кивнул Наполеон, – я помню, чем вам обязан, а мужчины из рода Бонапартов умеют платить свои долги. Но только скажите, если тот Наполеон окажется самозванцем, то кого вы планируете посадить на французский трон? Это весьма важно, ведь при неудачном выборе идеи просвещенного бонапартизма подвергнутся жестокому поруганию.

Артанский князь переглянулся с Герой-Фирой, и та чуть заметно кивнула.

– Дорогой, – грудным гипнотизирующим голосом произнесла Императрица Франции, – давай сделаем императором Франции в том мире твоего сына от австриячки. Дало в том, что здесь, – императрица погладила себя по пока еще плоскому животу, – уже зреет пополнение дома Бонапартов, будущий величайший император всех времен и народов. Мы, богини, такие вещи чувствуем особенно остро.

Наполеон посмотрел на супругу, а потом на Артанского князя. С некоторых пор он уже начал задумываться о том, что сделает с сыном от ненавистной Марии-Луизы, если Фира-Фира-Фирочка начнет рожать ему мальчиков с магическими талантами. Дилемма получалась почти невыносимой, и тут супруга сама подсказывает достойный выход.

– Хорошо, месье Сергий из рода Сергиев, – кивнул он, – давайте поступим согласно вашему плану. Вы выкрадите того, кто называет себя Наполеоном Третьим, доставите его к себе в Тридесятое царство, потом туда прибудем мы с супругой – и тогда мы вместе разберемся, кто есть кто. В случае если подтвердятся худшие предположения, нам будет необходимо заменить самозванца на троне моим сыном и подобрать Регентский Совет из опытнейших и надежнейших людей, горячо любящих Францию. Надеюсь, у вас на примете уже имеются подходящие кандидатуры?

– Да, – сказал Артанский князь, переглянувшись с графом Орловым, – как минимум две кандидатуры у меня уже есть, и, самое главное, я четко знаю, кого в этот совет нельзя включать ни при каких обстоятельствах. Кроме того, я могу взять страшную клятву с русского императора Александра, что он будет содействовать юному французскому императору и возьмет его под свое покровительство. Военный союз с Россией будет способен остудить многие горячие головы.

– О да, – кивнул Наполеон Бонапарт, – что есть, то есть. А теперь, уважаемый Сергий из рода Сергиев и вы, уважаемый граф, я попрошу оставить нас с императрицей наедине, чтобы я мог выказать ей свою благодарность за только что сообщенную новость о предстоящем рождении сына.

По лицу императора французов было видно, что ему не терпится схватить свою императрицу в охапку, отнести в спальню и заняться с ней важным государственным делом – бурным секасом до изнеможения. Поэтому оба гостя встали, откланялись и вышли – да не через дверь, а через дыру в пространстве-времени.

Пятьсот девяностый день в мире Содома. Полдень. Заброшенный город в Высоком Лесу, подвалы Башни Мудрости.

Дивизионный генерал французской армии Пьер Франсуа Жозеф Боске.

Сознание возвращалось к генералу Боске медленно, воспоминания о последних минутах жизни были неясными и отрывистыми. Он возглавлял атаку бригады зуавов на вершину Сапун-горы. Они шли к вершине под хриплый барабанный бой, грохот рвущихся прямо в воздухе гранат, пронзительный визг картечи, десятками вырывающей из строя французских солдат, тонкий посвист ружейных пуль и частый треск выстрелов, бьющих навстречу атакующим из неприметных, тщательно замаскированных траншей. С каждым шагом ряды зуавов редели. Падали навзничь пробитые пулями солдаты, один за другим погибали сраженные насмерть офицеры. У генерала Боске были убиты все три адъютанта, которые с обнаженными саблями в руках шли рядом со своим командующим, и только его самого судьба хранила для чего-то большего. Одна пуля, пронзительно свистнув, сорвала с левого плеча эполет, другая сбила с головы вышитую золотом кепи.

Но все когда-нибудь кончается, кончилась и безмерная удача французского генерала. Случилось это тогда, когда до траншей неприятеля оставалось не больше семидесяти шагов и идущие мерным шагом изрядно поредевшие штурмовые колонны приготовились перейти на бег, чтобы одним рывком ворваться на вражеские позиции. Из траншей прямо под ноги зуавам густо полетели тяжелые ребристые яйца ручных гренад. Генерал Боске едва успел удивиться столь устаревшему оружию, почти сошедшему со сцены (ибо от ручных бомб, снаряженных черным порохом, в силу его слабой разрывной мощи толку было лишь чуть), как эти гренады разом полыхнули ярким бело-голубым пламенем. Сильнейший грохот, так что заложило уши, потом тупые удары в живот и левое бедро, разрывающая внутренности боль и последнее впечатление прошлой жизни – поднимающаяся в контратаку навстречу французским солдатам волна до предела обозленных рослых головорезов в буро-зеленых мундирах, вооруженных, помимо ружей с примкнутыми штыками, почему-то двуручными мечами и алебардами. Дальнейшая озверелая схватка в памяти генерала не отложилась, поскольку сознание благоразумно покинуло его бренное тело.

И вот он здесь… впрочем, где это «здесь» находится, генерал не имеет ни малейшего представления. Похоже на то, что его обнаженное тело, не чувствуя ни тепла, ни холода, с закрытыми глазами плавает на поверхности воды, испытывая ощущение чего-то давно знакомого, родного и привычного[20]… Тихие, едва слышимые, ангельские женские голоса, поющие о чем-то невыносимо прекрасном, навевают мысли о покое, уюте и безопасности. Он среди друзей. Но как же он может быть среди друзей, если его ранило у самых вражеских траншей? Наверное, он в раю, где раны павших воинов исцеляются за один день. Все, храбрец Боске, кончился твой век… Не ходить тебе больше в лихие атаки, не быть любимым солдатами, не совершать подвигов во имя милой Франции… Теперь ты – по другую сторону жизни и смерти, ты лишь бесплотная душа, которой уже не стоит печалиться о том, что она оставила на грешной земле.

Но любопытство оказалось все же сильнее того отчаянья, которое охватило генерала при мысли, что ничего нельзя уже изменить и прелести земной жизни отныне закрыты для него навсегда. Да и тело, пусть даже не испытывающее собственного веса и ощущений тепла-холода, тоже чувствовалось вполне отчетливо. Вот ему, несмотря на общее онемение, вроде даже удалось пошевелить указательным пальцем на правой руке. Попытка поднять веки и посмотреть на окружающий мир собственными глазами далась ему ценой немыслимых усилий, так что ее можно было сравнить лишь с переворачиванием в одиночку упавшей на бок пушки. Это был настоящий подвиг, который удался ему далеко не с первой попытки, и то лишь потому, что общее онемение членов его тела постепенно проходило.

И только открыв глаза, генерал Боске понял, что проснулся окончательно. Его тело и в самом деле плавало в воде, погруженное в нее так, что на поверхности оставались только рот, нос и глаза. Над головой простирался темный каменный свод, навевавший мысли о пещерных купальнях, и колыхались полосы светящегося тумана. Весь воздух в этом странном месте, казалось, был пронизан странным мягким светом и наполнен пляшущими разноцветными искрами. Опустив взгляд вниз, Боске под слоем странной искрящейся воды увидел свое тело, неожиданно плоский живот, весь исчерченный поджившими побелевшими швами, как будто над ним упражнялась сумасшедшая швея. Еще одна большая ушитая рана имелась на левом бедре…

Судя по расположению швов, ему должно было вырвать полживота, попутно перемешав и искромсав кишки. Дыра в бедре на фоне развороченного живота – сущая ерунда, с которой мог справиться любой полковой коновал. Но вот живот… С такими ранами не живут, а сразу отправляются к порогу Святого Петра испрашивать аудиенцию. Ну, или не сразу, а немного помучившись от безнадежных попыток лекарей спасти смертельно раненого, как после битвы у Москвы-реки мучился русский генерал Багратион. И надо признать, что если бы тот попал не в русский, а во французский госпиталь, результат был бы тот же самый. Но он-то, Боске, жив, его рана почти зажила, а самочувствие не описывается словом «мучения». Слабость, конечно, есть, не без того, но на этом все неприятные ощущения исчерпываются. Опыт у него есть, это ранение далеко не первое в его карьере, и с тем, что испытывают раненые, он знаком не понаслышке…

И только в этот момент генерал понял, что все, что он видит вокруг себя, никоим образом не похоже не только на французский госпиталь, но и на любой госпиталь этого подлунного мира. Где привычные кровати с матрасами, запах гноя, крови и кала из задвинутых под кровати суден? Где вечно подвыпившие санитары и доктора с брезгливо поджатыми губами? Их более счастливые и успешные коллеги имеют частную практику среди богатых и обеспеченных слоев населения, берут за посещения солидные гонорары и сами далеко не бедствуют, а неудачники в военных госпиталях вынуждены прозябать на скудном государственном жаловании. А тут все не по-людски. Вместо кроватей – ванны со странной искрящейся водой, вместо мужчин-санитаров – девицы-красотки, едва одетые в белые халатики, вместо стонов боли, проклятий и зубовного скрежета – далекое ангельское пение и тихие голоса, вместо врачей… впрочем, и во французском госпитале врачей можно увидеть только когда они проводят обход. В любое другое время они в палаты и носа не кажут.

А вот, кажется, и они[21]. Несколько человек, одетых в длинные, ниже колен, белые халаты, двигались вглубь помещения, останавливаясь почти у каждой ванны. Этих людей сопровождала свита из чинов поменьше. В этом отношении это странное место оказалось вполне похоже на обычные госпитали. Впрочем, мимо некоторых ванн врачи прошли не останавливаясь, так что в скором времени они подойдут и к генералу Боске. Тут надо сказать, что к этому моменту он уже настолько пришел в себя, что сумел сложить два и два. Да он в плену у неизвестных, захвативших вершину Сапун-горы, его подобрали едва живого на поле боя, где полегли его зуавы, и заштопали настолько хорошо, насколько это вообще было возможно при таком ранении. Но при этом он не понимал, зачем это было сделано и что с ним будет дальше после того, как его раны признают достаточно затянувшимися. Ничего хорошего от этих неведомых противников он не ждал: они уже доказали свою свирепость, обрушив на ничего не подозревающих союзников жестокий артиллерийский огонь. Впрочем, Боске был неустрашим не только на поле боя. Он твердо решил держаться стойко и не выдавать никаких тайн, ну а то, что все известное ему уже давно не тайна, ему в голову даже не приходило.

Когда врачи приблизились настолько, что стало возможно разглядеть их лица, генерал Боске понял, что более странных врачей он в своей жизни не видел. При этом их накрахмаленные, буквально хрустящие белые одежды были не в счет. В каждой стране свои обычаи, и Боске допускал, что есть где-то место, где белый халат является признаком принадлежности к служителям Асклепия. Тут же начать следовало вот с чего: мужчиной средних лет, с нормальной врачебной внешностью, был только один из приближающихся докторов, и, что самое важное, он не был среди них главным. Главной была худощавая женщина неопределенного возраста с таким пронзительным взглядом, что Боске казалось, будто она насквозь видит каждую заштопанную кишку в его брюхе. Ей то ли ассистировала, то ли оппонировала совсем юная девушка, совсем девочка, которая тем не менее имела в этой компании немалый вес, потому что все ее замечания выслушивались с самым серьезным видом без всякой скидки на «глупый лепет ребенка». На прочую компанию внимания можно было не обращать, потому что эти молодые люди и девушки, одетые подобно самим докторам, ничего не говорили, а только внимательно слушали и что-то записывали в толстых тетрадях. Типичные адъютанты, которых Боске за свою службу наблюдал немало. Только эти состояли при медицинских, а не военных генералах.

И вот эта странная компания уже рядом с ним.

– А вот и наш храбрый Боске, – сказала девочка, бросив на больного лукавый взгляд, – выглядит как новенький, и даже лучше. Не так ли, уважаемая Галина Петровна?

– Действительно, – сказала женщина неопределенного возраста, без всякого стеснения опустив в воду руку и ощупав живот Боске, – заживление идет строго по графику и больного пора переводить с реанимационного режима на обычную реабилитацию. Обратите внимание, Николай Иванович, на сочетание классических и магических методов лечения. Обычный хирург в ваше время, скорее всего, потерял бы больного из-за развившегося сепсиса, да и у нас, несмотря на применение антибиотиков, благоприятный исход тоже не был бы гарантирован на сто процентов. В то же время обычный маг жизни не сумел бы правильно управлять заживлением ранения такой сложности, и его пациент, скорее всего, погиб бы из-за непроходимости кишечника…

– Ну, я бы с этим непременно справилась! – вскинула голову девочка, – подумаешь, кишечник. Вот когда мозги вдребезги разносит, это действительно сложная работа…

– Лилия, – строго сказала женщина, – не равняй себя с обычными, даже очень сильными магами жизни. Ведь ты у нас богиня, а это значит, что им до тебя как до Пекина пешком, причем прямо отсюда.

Боске слушал эти разговоры и понимал, что говорят эти люди совсем не по-французски, и лишь когда фраза закончена, чей-то бесплотный голос переводит чужие слова прямо ему в уши. При этом никто не выведывал никаких военных тайн и не задавал вопросов, обычных при допросе вражеских пленных. Для этих людей он был только тяжелым пациентом, которого удалось вырвать из лап у смерти. Возможно, время допросов придет потом, но Боске уже начал подозревать, что все его тайны уже давно никому не интересны, потому что вся французская армия потерпела такое же поражение, как и его бригада зуавов…

И только тут до него дошло, что он лежит совершенно голый под множеством женских взглядов… Несмотря на общую бледность, он тут же густо покраснел.

Первой эту красноту на его лице заметила девочка, которую, кажется, звали Лилией.

– О, – захлопала она в ладоши, – храбрец Боске покраснел, как это мило! Смотрите, Галина Петровна, мужчина он неженатый, сейчас влюбится в свою спасительницу до глубины души, а потом падет к вашим ногам с предложением руки и сердца.

– Лилия, не ерничай! – строго сказала Галина Петровна, и, повернувшись к Боске, добавила: – Не смущайтесь, месье. Лицезреть обнаженных пациентов – это моя профессиональная обязанность. Тем более что вы к нам, можно сказать, прямо с того света – а значит, по определению должны быть наги как младенец, да и схема лечения требует погружения в волшебную воду полностью разоблаченного тела. Но эта егоза права в том, что мне приятно видеть, как те, кого я оперировала своей рукой, становятся на путь выздоровления…

– Так это вы меня вот так, – Боске, продолжая краснеть, указал на свой живот, – заштопали…

– Да, я, – подтвердила Галина Петровна, – потом, не забудьте напомнить, я выдам вам на память те сто грамм чугунного лома, что мне пришлось вытащить из вашего живота прежде чем начать его шить. Или вы не из тех суеверных фетишистов, которые таскают при себе в качестве амулетов все, что хирурги достают из их бренных тел?

– Нет, – ответил Боске, – я не суеверен. Просто меня удивляет, что вы подобрали врага на поле брани и принялись его лечить.

А по себя подумал:

«Ах, какая женщина! В нее и в самом деле можно было бы влюбиться, будь она француженкой. Но, черт побери, что за странная идея – женщина-хирург… Ведь профессора в Сорбонне скорее удавятся, чем начнут учить женщин-врачей.»

– Ничего удивительного тут нет, – ответила Галина Петровна, – ведь мы, артанцы, совсем не враждебны вашей Франции, император которой развязал войну по совершенно дурацким мотивам. Когда возникла необходимость отделить мух от котлет, вашу французскую армию относительно вежливо отодвинули в сторону, в результате чего весь наш гнев обрушился на ваших бывших партнеров-англичан. Так вы же и сами понимаете ненужность и бесперспективность этой войны, затеянной из злобного расчета британских банкиров и каприза вашего императора. Немного позже наше командование планирует заключить с Францией союз, так что можете считать себя не военнопленным, а находящимся на излечении. Или вы предпочли бы беседовать сейчас не со мной, а объясняться со Святым Петром по поводу пропуска в райские чертоги?

– Нет, – замотал головой Боске, – к Святому Петру я не хочу. Это еще успеется. Но я все равно ничего не понимаю. Быть может, вы мне хоть что-нибудь объясните…

– А мы не должны вам ничего объяснять, – сухо кивнула Галина Петровна, – наше дело – вас вылечить, чтобы глаз был остер и рука тверда, а уж политику партии после этого вам будут разъяснять совсем другие люди.

– Да, – с важным видом сказала Лилия, – вы же храбрый человек, генерал Боске, так что готовьтесь к множеству… ээ… неожиданностей.

– Лилия, не болтай лишнего! – одернула девочку Галина Петровна. – Объяснять такие вещи – эта работа Серегина. Они оба офицеры, а значит, будут говорить на одном языке.

Женщина-доктор еще раз внимательно посмотрела на Боске и, немного поколебавшись, три раза хлопнула в ладоши. Возле ванны, будто прямо из воздуха, материализовались две рослые санитарки. По команде врача они извлекли Боске из ванны, поставили на ноги, накинули на плечи халат вроде купального и нежно, под руки, повели в особое помещение, где генералу предстояло пережить сеанс реабилитационного массажа со специальными маслами, предназначенного для восстановления работоспособности всех членов тела. Обязательная процедура для всех, кто провел в ванне больше двух суток, а ведь генерал Боске плавал в магической воде почти шесть дней. Массаж, как это частенько бывает в таких случаях, перерастет в бурный секас, в котором великанши-остроухие будут нежны со своим пациентом, как мать с новорожденным дитем. Это тоже лечебная процедура, необходимая, чтобы убедиться, что у больного все органы работают совершенно исправно. Да и остроухим ЭТО ДЕЛО совсем не в напряг, а даже в радость. Может, какая из них и понесет сына или дочку от настоящего неустрашимого героя галльской выделки. А то с продолжением рода у этого неустрашимого Боске было откровенно плохо.

И только потом, когда он будет ублажен, удовлетворен и полностью расслаблен (то есть примерно на следующее утро), генералу Боске предстоит встретиться с самим Артанским князем, чтобы от него узнать нечто настолько неожиданное, что полностью перевернет его жизнь. Но а сейчас генерала сильнее всего беспокоят огромные груди остроухих, колеблющиеся рядом с его головой, стоит только чуть скосить глаза. Такого богатства плоти ему еще видеть не приходилось.

Пятьсот девяностый день в мире Содома. Вечер. Заброшенный город в Высоком Лесу, подвалы в Башне Мудрости.

Британская медицинская сестра Флоренс Найтингейл.

Как происходило мое пробуждение, я, наверное, не забуду никогда… Это было похоже на то, как если бы я выплывала со дна сумрачного водоема на поверхность. И хоть мне в жизни ни разу не приходилось погружаться под воду, почему-то я была уверена, что ныряльщик испытывает то же самое: тело само стремится вверх, и ему лишь слегка приходится помогать руками и ногами. Вода была приятно теплой, над собой я видела приветливое мерцающее свечение. Никакого страха не было; мне нравилось ощущать силу своих мышц, легкость тела… Что-то было в этом упоительно-радостное, неизведанное. Свечение приближалось – и наконец я вынырнула, услышав мелодичный звонкий плеск, отдающийся эхом. Именно в этот момент я проснулась окончательно…

Моргая, я озиралась вокруг – и ничего не понимала. Последнее, что я помнила в своей прошлой жизни, были суровые глаз священника-ортодокса, большой серебряный крест в его руке, нимб над его головой, сияющий так же ярко, как аргандова[22] лампа, и громкий голос, произносящий чеканные слова молитвы на незнакомом мне языке. И каждое слово выжигало из меня что-то, что я считала своей неотъемлемой частью, заставляло корчиться от боли и блевать кровью и гноем. Меня заставляли расстаться с самым дорогим: с тщательно лелеемым чувством превосходства английской нации над всеми остальными народами и с ненавистью к тем, кто не желает это превосходство признавать.

Итогом такой мучительной экзекуции могла стать только моя смерть. Но я не умерла, а вместо того оказалась в какой-то пещере. Она была освещена приглушенным светом, исходившего от полос сияющего тумана под потолком и мерцающих прямо в воздухе разноцветных искр. Воздух пах свежестью, миррой и ладаном, и в нем разливались поющие где-то в отдалении ангельские голоса. Впрочем, озиралась по сторонам я всего несколько мгновений. А потом вдруг до меня дошло, что я лежу в какой-то ванне с водой, в глубине которой мерцают такие же разноцветные искры… Эта ванна была выдолблена в цельном каменном массиве, как и бесчисленные ряды таких же ванн справа, слева и впереди меня. Наверное, такие же есть и позади, да только мне сложно повернуть голову, чтобы посмотреть назад.

При этом – о Боже! – я лежала в этой ванне совершенно голая! Я с ужасом смотрела на свое тело, которое, казалось, светится в воде: худое, с выступающими косточками, чрезвычайно бледное, похожее на обтянутый кожей скелет… Ощущение наготы усиливалось тем, что у меня на теле пропали все волосы, и сейчас я похожа на новорожденную девочку тридцати пяти лет от роду…

– О Пресвятая Матерь Божья… – принялась я бормотать, испытывая отвращение к своему телу и ужас при мысли, что меня в таком виде может кто-нибудь увидеть. – Избави от позора… Укрой наготу мою…

Мой тихий голос, казалось, отскакивает от этих стен и усиливается. Вместе с этим усиливалось и мое беспокойство. Я вновь принялась озираться, стараясь найти, чем мне можно прикрыться. Ведь еще надо будет вылезти из этой… ванны, в которую меня зачем-то запихали… Но ничего похожего на одежду или кусок ткани я поблизости не обнаружила – это означало, что выйти отсюда я не смогу… Тогда у меня возникло побуждение позвать на помощь, но я тут же одернула себя: а что если сейчас на мой крик прибегут мужчины и увидят меня?! О нет, только не это. Я не стану никого звать. Я буду сидеть здесь тихо… Буду молиться и ждать… спасения или смерти от голода[23].

Прикрыв глаза и сложив молитвенно руки, я стала возносить молитвы Святой Деве Марии – не к Господу же мне взывать, когда я совершенно голая – он все-таки мужчина! Но через минуту мне стало казаться, что к Божьей Матери как-то стыдно обращаться… Я вообразила, как она взирает на меня с небес – а я в таком срамном виде перед нею! Да ведь кровь из глаз ее польется при виде меня! Нет, не могу я оскорбить взор ее. Это, пожалуй, кощунство – обращаться к ней сейчас…

Я замолчала; в тишине слышались только звуки капающей воды. Надо же, вот так затруднение… Никогда не думала, что хоть что-то однажды помешает мне молиться… что я буду не в состоянии попросить божественного заступничества! Подобная ситуация мне и голову прийти не могла! Я сама себя-то голой не видела ни разу… Я вообще никак не воспринимала собственное тело – его у меня словно бы и не было. Даже боль я научилась чувствовать как бы отдельно от него, а ведь уже лет пять у меня практически постоянно болела поясница[24]…

И вдруг, стоило мне вспомнить о своей пояснице, я поняла, что больше не чувствую привычной боли. Это было удивительно. Я немного подвигалась в воде – боли не было. Совсем. Что за чудеса? Как такое может быть? Получается, эта вода, в которой я нахожусь – святая? Это она исцелила меня? Не иначе…

Я лихорадочно думала. Мне доводилось слышать о воде из святых источников, что она лечит многие, порой даже неизлечимые болезни, а также рассказы путешественников о таинственном фонтане молодости, скрывающемся где-то в джунглях Южной Америки… Так, быть может, и меня поместили в эту воду для того, чтобы исцелить? И то, что я совершенно голая – это лишь необходимость, гарантирующая успех?

Я провела рукой по глади воды и полюбовалась разлетающимися во все стороны разноцветными искрами. А ведь эта вода эта и впрямь… необычная. Она искрится, переливаясь, то и дело в ней вспыхивают сотни маленьких огоньков, которые, двигаясь стайками, садятся на мою кожу и через какое-то время гаснут, а вместо них вспыхивают новые… Я завороженно наблюдала за удивительными огоньками, постепенно успокаиваясь. Мне перестало казаться, что я беспомощна и в любой момент могу подвергнуться позору, представ перед глазами посторонних. Огоньки невольно побуждали меня к тому, чтобы я смотрела на свое тело, привыкая к нему. Мерный звон капель вдалеке, похожий на странную мелодию и тихо поющие ангельские голоса, тоже настраивали на определенный лад, помогая размышлять и анализировать…

Расслабившись, я откинула голову на каменный подголовник, расслабилась и предалась размышлениям. Естественно, первой темой были русские – как местные, так и в артанской ипостаси. С изумлением я поняла, что больше не испытываю к ним ненависти. Даже, более того, я чувствовала к ним что-то вроде симпатии… Я вспомнила, как мы попали сюда, как они обходились с нами, как они лечили наших раненых… Какие же они монстры после этого?! Ничем, абсолютно ничем они не давали повод для такого мнения. Да и я… я, собственно, никогда с ними до сей поры не сталкивалась, и делала о них выводы на основании того, что писали в газетах и о чем толковали обыватели (а обыватели, опять же, толковали о том, о чем писали газеты). Все это оказалось далеко от истины – и, безусловно, это не могло меня не радовать. Разумеется, я еще не составила о русских достаточно полного впечатления, но и того, что уже имелось, хватало, чтобы убедиться: я глубоко заблуждалась на их счет.

В моем сознании происходил какой-то переворот. Словно узда, которая до сей поры сдерживала мой разум, наконец была сброшена. Признать свои заблуждения оказалось легко… Неужели это тоже действие этой необычной воды? Трудно сказать. Вода, совершенно точно, влияет на мое тело и самочувствие; но вот что оказало воздействие на мое восприятие действительности – этого я пока точно не знаю. Скорее всего, таким образом на меня повлиял обряд, проведенный тем священником-ортодоксом, после которого я и оказалась в этой ванне. Он вроде изгонял из меня дьявола, и в результате его действий я как бы лишилась части своей сущности. Так, значит, та часть меня и мешала видеть мир во всем его многообразии. Теперь мне почему-то кажется, что после освобождения от внутренних пут меня ждет еще много удивительных и потрясающих открытий…

Передо моим внутренним взором проносились недавние эпизоды. Необычайно ярко вспомнились остроухие создания, которых я тогда без всяких сомнений причислила к зверушкам… Теперь же, вспоминая о них, я почему-то испытывала стыд, поначалу будучи не в силах понять, откуда он взялся. Стыд возникает, когда делаешь что-то неправильно и знаешь об этом… Если отталкиваться от того, что русские, все великодушие и силу духа которых я уже осознала, считают этих остроухих существ равными себе, то, следовательно, я должна принять эту точку зрения… Да что там принять! Теперь-то я все воспринимала по-другому. Старые рефлексы еще срабатывали в моем мозгу, но внутренняя моя сущность каким-то непостижимым образом изменилась – она словно очистилась от всего лукавого, лживого, лицемерного, показного, горделивого… Я вспоминала лица этих остроухих девиц. Как я могла принять их за животных?! Это были люди – такие же как я, как и любой другой человек на земле. Просто они имели чрезвычайно экзотическую внешность.

«А что, разве все люди на земле равны? – мысленно спрашивала я сама себя, – а как же негры, индусы, китайцы? Да и те же самые русские? Ведь ты не считала их полноценными людьми…»

«В гордыне своей я вознеслась – так же, как и все мы, британцы… – отвечала я, – мы были слепы в высокомерии своем, а слепой, думающий, что он зрячий, очень легко может не заметить пропасть под ногами… Воистину мерзость это – презирать другие народы, приравнивая их к животным, считая неполноценными… Господь даровал разум всем чадам своим – стало быть, все мы, обладающие разумом – людские особи, и никто не хуже и не лучше…»

Мне было легко. Нет, это не была эйфория, потому что наравне с легкостью я испытывала сильнейшее раскаяние за весь свой прошлый образ мыслей. Да, я была сестрой милосердия… но одновременно с тем злой ведьмой, которая считала себя близкой Богу. Я грешила в разуме своем… Я презирала всех тех, кто не относился к нашей нации… Да-да, я презирала даже этих турок, которых врачевала. Я помогала им так же, как и британским солдатам – но ведь и любимую собаку я бы тоже лечила, не приравнивая ее при этом к людям! Милосердие ли это? Никогда прежде у меня возникало подобного вопроса – я была уверена, что знаю на него ответ. Но теперь… Теперь мне кажется, что я нащупала истину – суть милосердия в Любви. Суть его в том, чтобы видеть в любом человеке брата своего или сестру, и неважно, какой у него разрез глаз или форма ушей! А то, чем занималась я, было продиктовано стремлением убежать от необходимости быть женой, подчиняясь своему супругу… а я хотела быть свободной. Хотела быть при этом еще и нужной… Но не обязанной. И чтоб никто не смел меня осуждать, а, напротив, всячески поощряли. Но нет, не ради похвалы или славы я все это делала… Наверное, основным моим побуждением было доказать, что женщина может многое… я стремилась показать, что стойкость и мужество присущи ей в той степени, что и мужчинам. Пожалуй, суть моих устремлений заключалась в том, чтобы общество посмотрело на женщину по-другому, чтобы оно наконец признало за ней право выбора!

И тут меня просто поразила одна мысль… Занимаясь своей сестринской деятельностью, идя против воли родителей и общественного мнения, я боролась с закоснелостью мышления нашего общества, которое лишает женщину многих прав, отводя ей определенную роль – ту, которая представляет собой обслуживание интересов мужа, семьи, и не более того. Кухня, воспитание детей, рукоделие – этим общество ограничивает сферу применения своих способностей для женщин. При таком положении вещей они и помыслить не могут о том, чтобы стать на одну ступень с мужчиной, которому одному вменяется решать все важные вопросы и быть центральной фигурой в своей семье, господином и божеством… Так вот – разве в более широком плане мы, англичане, не применяем того же подхода в отношении других народов? Разве мы не отводим им некую нишу в мире, утверждая собственное господство? «Заботясь» о своих колониях, разве мы не используем народы ради собственного благосостояния, не позволяя им даже головы поднять? Мы выжимаем из них все что можно, не считая их равными себе… Всех нас, британцев, воспитывают в убеждении, что остальные народы созданы лишь для того, чтобы нам жилось сытно и удобно… И разве мы не стараемся всеми силами сохранить существующий порядок вещей, жестко пресекая всякую попытку помешать нашему благополучию?

Я вспомнила, как презирала Мери Сикол – лишь за то, что ее мать была самбой[25], ямайской аборигенкой. Конечно же, я не показывала явно своего отношения, но все же это не могло не проскальзывать. Цветная с ограниченными правами! Я не выносила ее присутствия. Ее не хотели брать на эту войну – она приехала сюда сама, на собственные средства. Было в ней нечто такое, что вызывало во мне неприятные чувства – словно она в чем-то выше меня. Я старалась не заостряться на этом. Я просто вынуждена была терпеть ее присутствие, стараясь быть по возможности справедливой в отношении ее профессиональной деятельности – и, надо сказать, она выполняла свою работу ничуть не хуже меня, с полной самоотдачей.

Теперь я отчетливо понимаю, что она и вправду была выше меня – в силу того, что не имела того напыщенного британского самомнения, которое в избытке присутствовало во мне (правда, под другими названиями). Сейчас, когда неведомый ветер вымел из моей головы эти надуманные идеи о превосходстве нашей нации, я осознаю себя маленькой и ничтожной, и все мои заслуги кажутся несущественными… Что ж… исправить свое мировоззрение и направить его русло Истины, думаю, будет гораздо более важной заслугой. Но с чего мне начать? Ведь я даже Господу помолиться не могу в силу своего неприличного вида…

И тут вдалеке послышались шаги. Я насторожилась, интуитивно прикрыв руками грудь и свой срам. Шаги явно направлялись в мою сторону. Легкие, неторопливые, они могли принадлежать только женщине… Поняв это, я немного расслабилась.

И через минуту передо мной стояла женщина удивительного вида. Нет, она выглядела вполне по-человечески, но тем не менее ее хотелось разглядывать. Высокая, статная, она была одета в бурые шаровары и голубую рубаху. Ее темные волосы были собраны в распущенный пучок на макушке. И ленту, стягивающаю этот пучок, украшали нежно-сиреневые перья. Они чуть колыхались от невидимых потоков воздуха, создавая ощущение некоего ореола над ее головой… Лицо ее было светлым, чистым и ясным, а в глазах играли зеленоватые блики – казалось, будто они слегка светятся. А еще мне показалось, что я уже видела ее… правда, в несколько другом образе.

Она подошла и села на край «ванны». Тепло улыбнулась мне, и я попыталась ответить тем же, но, кажется, вышло кривовато и жалко.

– Здравствуйте, Флоренс, – спросила она удивительно приятным голосом, наполненным теплыми грудными нотками. – Мы с вами уже встречались… но не успели познакомиться. Я Анна.

– Очень приятно, Анна… – пробормотала я, чувствуя себя несколько неуютно; я все еще продолжала зачем-то прикрывать свои срамные места.

– Как ваше самочувствие, Флоренс? – спросила она, внимательно вглядываясь в мое лицо; при этом мне показалось, что она не особо нуждается в ответе – ей и так все понятно.

– Спасибо, мисс Анна… Я чувствую себя прекрасно… – ответила я и добавила: – если вас интересует мое физическое состояние.

Мне показалось, что после этих слов она чуть оживилась. Теперь она улыбнулась мне более открыто и сказала:

– Конечно же, мне хочется знать не только о вашем физическом состоянии, Флоренс. Поведайте мне, если желаете, о том, что у вас сейчас на душе. Ведь с вашим подсознанием пришлось изрядно поработать…

И тут я узнала ее. Ведь это она присутствовала при обряде изгнания из меня священником-ортодоксом того сонмища бесов гордыни, ненависти и оскорбительного пренебрежения. Она тоже была там и держала меня за руку, и, возможно, только благодаря ее помощи я не сошла с ума от этой процедуры, вырвавшей из меня самое дорогое. Вот и сейчас эта женщина внушала мне симпатию и доверие.

– Можете вкратце… – она подбадривающе кивнула мне. – Диалог необходим, так как это тоже часть процесса по излечению вашей души… Говоря медицинским языком, абсцесс вскрыт и тщательно вычищен, но теперь еще требуется уврачевать оставшуюся после него рану.

– Я чувствую в себе перемены, мисс Анна… – ответила я. – Знаете, это похоже вот на что: когда внешне красивый, но неправильно построенный дом рушится под воздействием урагана. Но на его месте тут же поднимается новый – прочный, которому не страшны стихии… Я не знаю, как можно по-другому выразить эти мои ощущения, но сейчас я чувствую именно так.

– Что ж, неплохо, Флоренс! – удовлетворенно произнесла мисс Анна. – А теперь предлагаю вам послушать меня.

– Да, мисс Анна, я вас слушаю… – ответила я, вся превращаясь в слух.

– Флоренс! Самое важное, что мне следует сообщить вам – это то, что если бы вы были безнадежны, если бы в вас не присутствовало доброе начало, вас бы сейчас здесь не было. С обычными одержимыми у Небесного Отца разговор короткий. Но вы не были обычной. Думаю, происходящие с вами перемены наталкивают вас на мысль о том, что вы нужны. Нужны нам, нужны этому миру. Вы нужны, чтобы вы сполна могли применить ваши таланты, а также качества души и характера, во имя великого дела, на которое нас подвиг сам Господь. Ведь этот мир серьезно болен, и Господь решил, что наши мужчины будут лечить его огнем и мечом, а мы, женщины, добротой и нежностью. Вам еще многое предстоит узнать и осмыслить. Что ж, время и возможности у вас для этого будут. А пока я вам сообщу еще одну вещь, которая не может вам не понравиться…

Мисс Анна скользнула взглядом по моему телу и неожиданно спросила:

– Скажите, вы хотели бы вернуть свою молодость и красоту?

От такого неожиданного вопроса я растерялась и только молча смотрела на Анну. Но она, видимо, не особо и ждала моего ответа. Она наклонилась поближе ко мне и, глядя прямо в мои глаза, заговорила тихо и веско:

– Господь хочет, чтобы Вы снова стали молодой, Флоренс… Это и награда за то доброе, что вы уже сделали для людей, и условие для дальнейшего сотрудничества… Вы должны жить полноценной жизнью, чувствовать любовь к своему единственному мужчине и радость материнства. Пустота в вашей душе должна быть заполнена, а то изгнанные бесы снова вернутся и рассядутся по своим старым местам. Не бойтесь, вашей доброты хватит и на дом с семьей, и на всех сирых и немощных, которым вы будете оказывать помощь…

– Вы сказали, что этого хочет сам Господь? – в испуге выдохнула я, – да как же такое вообще может быть?

Мисс Анна грустно улыбнулась и тут я поняла, что, несмотря на свой такой цветущий вид, она тоже, подобно мне, несет на хрупких плечах свою ношу.

– А ведь вы даже не поняли, Флоренс, – тихо сказала она, – что вы оказались настолько интересны Творцу, что он принял в вашей судьбе личное участие. Просто удивительно, насколько некоторые люди бывают слепы и глухи к Господнему гласу. Тот лупит их палкой по голове, а они спрашивают: «где это звонят?». Вторая молодость и красота необходимы для того, чтобы вы смогли жить полноценной жизнью, не испытывая обид и раздражения. Когда процедуры будут полностью закончены, ваше тело снова станет таким, каким оно было в восемнадцать лет… Молодое, сочное тело с его здоровыми желаниями… Вы чувствуете, как вода ласкает вашу кожу? Как магические искры вливают в ваши члены животворную энергию? В настоящий момент завершился первый этап вашего преображения. Вы уже избавлены от ваших привычных болячек: псориаза и бруцеллеза. Это мы бы сделали в любом случае, ибо не должен человек страдать от разных болячек, когда этого вполне возможно избежать! Теперь вы – чистый лист, абсолютно здоровый организм, в котором сохранились чисто возрастные изменения. Убрать их будет целью второго этапа лечения, который вам только предстоит. Ваши морщинки разгладятся, спина выпрямится. Глаза снова засияют, губы заалеют… Вы станете хорошенькой молодой леди, Флоренс… И вам совсем ни к чему будет отвергать кавалеров, ведь в нашем обществе женщины ничуть не ниже мужчин… О, вы прикоснетесь к удивительным знаниям, а некоторыми их них, возможно, овладеете… Но только, Флоренс… – тут она сделала паузу и чуть прищурила глаза, – пообещайте, что будете хорошей девочкой… Подождите кивать, сначала я разъясню, что значит «быть хорошей девочкой» У НАС. Это подразумевает: относиться уважительно ко всем нам, независимо то того, кто как выглядит; оставить в прошлом свою британскую спесь и не избегать мужского внимания, когда оно будет выражено в уважительной форме. Ведь вы станете настоящей красавицей, эталоном привлекательности для населения британских островов. Но будьте осторожны, когда встретите понравившегося вам мужчину, первым делом смотрите в душу, а не на смазливое личико или кошелек. Ну вот, на этом я пока с вами прощаюсь, Флоренс… но мы непременно еще увидимся. До свиданья!

Она встала.

– До свидания, мисс Анна… – только и смогла я выдавить из себя, совершенно ошарашенная всем услышанным.

Когда ее шаги затихли вдали, я обнаружила, что больше не прижимаю руки к своим неприличным местам. Более того: я ощутила все то, о чем говорила мисс Анна: вода ласкала мою кожу, цветные искры вливали в мое тело силу и энергию… А самое главное – я наслаждалась всем этим и радостные предчувствия томили мое сердце… Закрыв глаза, я расслабленно вытянулась в воде и незаметно для себя снова уснула.

15 (3) апреля 1855 год Р.Х., день седьмой, вечер, Санкт-Петербург, Михайловский дворец.

Великая княгиня Елена Павловна (в девичестве Фредерика Шарлотта Мария Вюртембергская) (48 лет).

Все эти дни я ходила я сама не своя. Я все думала о словах Артанского князя, и сладкие грезы томили мою душу. Я, правда, старалась не углубляться в мечтательность, но получалось это плохо. В моих ушах все звучали те слова о возвращении молодости, отравляя меня тягучим ядом, проникавшим в самую глубь моей женской сущности…

Я то и дело присаживалась у зеркала, внимательно вглядываясь в свои черты. Признаки увядания уже отчетливо отпечатались на моем лице. В возрасте сорока восьми лет женщину уже называют «пожилой», но в моем отношении употребляли обычно не столь уничижающее выражение, говоря вместо этого «немолодая». Многие льстецы утверждали, что я «отлично сохранилась», но я не имела привычки тешить себя лукавым обманом. К счастью, возраст свой я принимала легко, в отличие от многих других княгинь или графинь, своих ровесниц, которые неумеренно пудрились и румянились, чтобы скрыть морщины. Уж им-то старение причиняло настоящие страдания. И, хоть самой мне были неведомы подобные чувства, я понимала этих женщин: еще вчера они блистали красотой и покоряли на балах сердца кавалеров, а сегодня их, располневших и увядших, затмевали более молодые красавицы. Далеко не каждая может с этим смириться… И часто случается так, что в отчаянных попытках казаться моложе женщина превращает себя в нечто жутковато-нелепое, вызывающее только жалость… Кроме того, подобные дамы в погоне за ускользающей молодостью порой начинают совершать всяческие безумства: заводят молодых любовников, бросают семью, пускают в распыл свое состояние…

Я же всегда старалась беречь и лелеять свой внутренний, духовный мир. Ведь все проходит: и молодость, и красота, и слава. И только богатства души остаются с нами, именно в них наше истинное достояние, наша настоящая красота. Жалела ли я когда-нибудь о том, как прожила жизнь? Едва ли. Да, многого не было у меня, чего хотелось бы – семейного счастья, обожания, страсти – но это не сделало меня унылой и злой или же развратной и истеричной. Напротив, это закалило мой характер и заставило открыть другие, не менее интересные стороны жизни…

И вот я смотрю в зеркало – и вижу там вполне приятную, хоть и немолодую даму. Да, очарование юности давно прошло, но самое главное, что у этой дамы по-прежнему горят молодым блеском глаза, что свидетельствует о ее покуда еще не иссякшей энергии… Невольно пытаюсь представить, как же я буду выглядеть, когда стан мой постройнеет, а морщинки разгладятся. А как я себя буду ощущать при этом? Когда-то сердце мое испытывало страсть, а тело было снедаемо желаниями… Но все это, увы, не нашло своего воплощения, да так и угасло, точно очаг, в который не подбрасывали дров… И что же, теперь это все вернется ко мне вместе с молодостью? У меня и вправду появится шанс заново устроить свою жизнь? Боже! Как бы я хотела испытать счастье разделенной любви! Неистовство плотской страсти! Слышать жаркий шепот, таять в горячих объятиях… Чтобы нетерпеливая мужская рука расшнуровывала мой корсет и расплетала косу, лаская плечи нежными прикосновениями… Чтобы свежие уста впивались в мой рот жадным поцелуем, испепеляя меня и одновременно вознося к райским вершинам!

Всего этого мне не дано было испытать. Муж не любил меня, и даже этого не скрывал. В конце концов и моя влюбленность сошла на нет, влечение перегорело… Но, превыше всего ценя добродетель, я не стала искать себе фаворитов для утешения – в этом случае я не смогла бы уважать сама себя. Я смирилась, сказав себе, что такова, видимо, Божья воля. Мой муж приходил, равнодушно исполнял супружеские обязанности. Я же лишь терпела его отчуждение и вежливую холодность. Он не был дурным человеком, просто между нами не было ничего общего… И я не могла винить его в этом.

Теперь мне давалась возможность второй раз получить молодость и красоту… И я с нетерпением ждала, когда же это наконец произойдет. За эти несколько дней я подготовила себя к предстоящему чуду преображения, учитывая, что преобразится не только моя внешность, но вместе с тем и вся жизнь. Я твердо решила, что в этой новой жизни непременно получу все то, чего у меня прежде не было. Ведь Господу было угодно, чтобы мне встретился этот чародей Серегин с его обещанным даром – а значит, Он уготовил для меня радостную долю…

Я даже стала немного рассеянной – это из-за мечтаний, которые никак не хотели оставлять меня. Сегодня около полудня я решила перебрать кое-какие бумаги в своем кабинете. Когда я туда вошла, то сначала раздернула портьеры, после чего с минуту полюбовалась открывшимся пейзажем. Затем, отойдя от окна, переставила местами две статуэтки на секретере. И только тогда, обводя глазами помещение, я и узрела на своем рабочем столе этот прямоугольник… Странно, как я не заметила его сразу… Интересно, как он туда попал? Кабинет-то был заперт…

Я замерла, потом на цыпочках, точно прямоугольник мог упорхнуть от меня, приблизилась к столу. Ну конечно же, это был дагерротип – вроде тех, что уже были мне хорошо знакомы. Я склонилась над карточкой, не спеша брать ее в руки. Естественно, я ожидала увидеть на ней Артанского князя. Но что это? На карточке изображен вовсе не господин Серегин, а какая-то женщина… или девица… ну, то, что эта дама «из тех», было совершенно ясно. Уж слишком необычный был у нее вид, а в особенности прическа. У нее на макушке был пучок из волос, наподобие конского хвоста, и кончик этого хвоста кокетливо ложился ей на плечо…

Впрочем, я тут же спохватилась, что, наверное, эта карточка появилась тут не для того, чтоб я ее в подробностях разглядывала. Бережно я взяла ее в руки, и, как уже делала однажды, слегка провела по ней пальцем…

В своих предположениях я оказалась права. Изображение ожило. Для начала девица приветливо улыбнулась мне и встряхнула головой; кончик хвоста переместился на другое плечо. Она казалась очень милой и я сразу почувствовала к ней доверие.

– День добрый, Елена Павловна, – поздоровалась эта молодая дама и игриво помахала мне ручкой. – Меня зовут Анна Сергеевна, мы с вами заочно знакомы, я читала о вас много хорошего и ничего плохого.

– Очень приятно, Анна Сергеевна, – я тоже улыбнулась, – позвольте поинтересоваться – чем обязана?

– Я хочу пригласить вас к нам, в Тридевятое царство, о котором вы, вероятно, уже наслышаны, – ответила она и заговорщически подмигнула, – надеюсь, вы понимаете, для чего?

Сердце радостно забилось где-то под горлом, меня бросило в жар. Вот оно! То, чего я ждала, к чему готовилась эти дни… Чуть дрожащим от волнения голосом я ответила:

– Кажется, да, понимаю…

– Только сначала ответьте мне, Елена Павловна: вы готовы к тому, чтобы снова стать молодой? – спросила она, теперь уже с нотками серьезности в голосе.

– Да, я готова! – ответила я с такой твердостью, которой сама от себя не ожидала.

– Вы отдаете себе отчет, что второй молодостью нужно будет воспользоваться более рационально, чем той, которая была дана вам от рождения? – спросила Анна Сергеевна.

И тут я не совсем поняла ее. Мне пришлось спросить, что она имеет в виду под этими словами.

– Ах, душечка Елена Павловна! – рассмеялась она. – Я подразумеваю, что вторая молодость тела дается не только для того, чтобы наслаждаться жизнью, но и чтобы в полной мере выполнить свое предназначение… Вы понимаете? В ПОЛНОЙ. Сейчас вы – как луч света в темном царстве, звено, соединяющее Власть с Интеллектом и Искусством, так продолжайте же делать это и дальше, не забывая и о своих нуждах. Попытайтесь совместить полезное и приятное, жить полной жизнью, наслаждаясь каждым ее мгновением и в то же творя добро там, где это потребуется.

– Да… Я, кажется, вас понимаю… – В этот момент я осознала, что мне и вправду совершенно ясен смысл ее слов, который точно совпал с моими же представлениями.

– Так что же вы медлите? – воскликнула она. – Собирайтесь! Даю вам на сборы полчаса, и после этого снова встречаемся с вами здесь, в этом кабинете…

– Нет, постойте! – торопливо произнесла я. – Собственно, я уже готова… Можно… прямо сейчас?

Мне не хотелось больше ни на минуту откладывать предстоящее мне чудесное преображение. Анна Сергеевна задумалась на несколько мгновений, затем, вновь тряхнув головой, с улыбкой произнесла:

– Любезная Елена Павловна! Можно, конечно, забрать вас прямо сейчас, но подумайте, какой переполох поднимется в Михайловском замке, когда выяснится, что княгиня куда-то внезапно исчезла? Нет, это не дело… – Она сделала небольшую паузу и продолжила говорить: – Я думаю, что вам следует написать записку своим слугам, чтобы никто не думал, что вас похитили. Напишите, что уезжаете по делам…

Аккуратно положив переговорную карточку с Анной Сергеевной на стол, я мигом схватилась за бумагу и перо и принялась писать все именно так, как она мне подсказала. Торопливо поставив в конце записки свою размашистую подпись, я вновь взяла карточку в руки и сказала:

– Все… Я готова…

– Окей…

Произнеся это странное слово (не иначе как заклинание), Анна Сергеевна показала пальцами какой-то жест (должно быть, магический), и изображение застыло. И тут же в затылок мне подул горячий воздух неведомого мира… Обернувшись, я увидела «окно», а в нем – мою новую знакомую, которая протягивала ко мне руки…

Сделав глубокий вдох и зажмурившись, я сделала шаг – туда, в неизведанное, манящее, волшебное, в свою новую жизнь…

Пятьсот девяносто первый день в мире Содома. полдень. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Мудрости.

Великая княгиня Елена Павловна (в девичестве Фредерика Шарлотта Мария Вюртембергская) (48 лет).

Шагнув на ту сторону, я сразу осмотрелась по сторонам. Уже заранее я дала себе слово ничему не удивляться, так как предполагала, что столкнусь со множеством необычных вещей – и, вероятно, даже таких, от которых более слабонервная дама могла бы упасть в обморок.

Комната, в которой я оказалась, была обставлена весьма минималистично, но с претензией на стиль. На больших окнах висели, колышимые ветром, полупрозрачные занавеси, а из мебели имелись только расстеленные по полу ковры, разбросанные там и сям вышитые подушки, низенькие пуфы, а также весьма удобная на вид софа для послеобеденных отдохновений. Кстати, ни Артанского князя, ни священника отца Александра в этой комнате не было. Встречали меня только женщины. Среди них, правда, была одна весьма удивительная особа, и даже устрашающая по первости: у нее имелись рога и хвост, а кожа была красной… Ее легко можно было бы принять за адское создание, если бы я не знала, что всем, кто здесь находится, покровительствует наш Господь. Впрочем, помимо «адских» атрибутов, в ней присутствовали и даже были довольно ярко выражены все те признаки, что позволяли отнести эту особу к женскому роду – так что я решила считать ее женщиной, тем более что она не была не единственной удивительной представительницей встречающей меня компании. Подумаешь – рога, хвост и красная кожа! В целом она была довольно милой и смотрела на меня вполне приветливо, при этом она явно обладала хорошими манерами и грациозностью, свойственной исключительно представительницам Высшего Света… И это, конечно, выгодно отличало ее от тех грузинских и армянских княжон, которых мне доводилось видеть в Петербурге – любая из них, только что вывезенная из их глуши к свету, уж точно выглядит навроде Сатаны в юбке.

Мое воображение поразила также высокая хмурая женщина, темноволосая, коротко стриженая; она была обмундирована в полный артанский военный мундир, а на боку у нее висел старинный меч в потертых ножнах. Глядя на нее, своим женским чутьем я понимала, что этот наряд для нее не машкерадный костюм, а привычная одежда на каждый день. От нее исходили невидимые волны грозной силы, как если бы она являлась самой Афиной-Палладой, богиней войны. Но при этом она выглядела человечной и земной…

Еще одной приятельницей Анны Сергеевны оказалась стройная зеленоглазая блондинка в красном, украшенном золотой вышивкой узком платье, на ее плечах красовался такой же нарядный плащ темно-коричневого цвета. Золотая зубчатая корона поверх пышных светлых волос говорила о том, что это правящая особа, превосходящая меня статусом. Еще одна женщина неопределенного возраста и положения, одетая в платье цвета морской волны, стояла чуть позади царицы, как бы стесняясь столь пышной компании. Последним членом этого яркого дамского общества была одетая в белоснежный древнегреческий хитон очаровательная девочка того замечательного возраста, когда она вот-вот готова превратиться в девушку. Довершали наряд этой девицы газовая накидка, прикрывающая лицо, и плетеные сандалии на маленьких чистеньких ножках.

Впрочем, не успела я охватить взглядом всю эту мизансцену, как Анна Сергеевна пришла мне на выручку и представила присутствующих. Общество оказалось премилым: получившая Господне прощение особа из далекого нечеловеческого мира, одержимого злом, по имени мисс Зул (рогатая-хвостатая); госпожа Ника, она же Кобра, женщина-воин, магиня огня, адептка Хаоса и современница Анны Сергеевны; византийская базилисса Аграфена из шестого века от рождества Христова; магиня воды и воздуха, повелительница стихий и в то же время моя дальняя родственница по имени Анастасия Романова из начала двадцатого века, а также древнегреческая богиня Лилия, специализирующаяся по ранним юношеским и девичьим влюбленностям, и в то же время практикующий врач. Сама Анна Сергеевна помогала людям избавиться от их предубеждений, комплексов и заблуждений и носила звание богини разума, а также считалась покровительницей всех маленьких, сирых и обиженных.

Даже у меня не получалось на моих морганатических вечерах собрать столь разнообразное и в тоже время очень высокое общество, ведь госпожа Зул, исходя из иерархии своего мира, была не менее чем графиней. И даже Ника-Кобра, несмотря на свое простое происхождение, не вызывала во мне чувства отторжения, ибо была хорошо воспитана, и по-своему остроумна. А уж способность одним ударом дотла спалить морское чудище либо трехглавого дракона тоже стоит большого уважения. В тех мирах, где Ника-Кобра соизволила побывать, былинная известность у нее никак не меньше, чем у Ильи Муромца и Добрыни Никитича. Впрочем, на консилиуме, который ради меня созвала Анна Сергеевна, госпожа Ника-Кобра по большей части помалкивала. Главными же действующими лицами оказались малышка Лилия и госпожа Зул, а императрица Аграфена служила в роли своего рода наглядного пособия, ведь ее тоже недавно подвергли даже еще более радикальному омоложению, чем меня. Глянув на нее со стороны, я могу представить, какой я стану через некоторое время. Блестящая обаятельная красавица, чья красота великолепно оттеняется опытом множества прожитых лет первой жизни.

Дальнейшее, надо сказать, напоминало какой-то шабаш. Анна Сергеевна три раза хлопнула в ладоши – и отовсюду набежали невидимые слуги, которые принялись разоблачать нас с госпожой Аграфеной донага. Непередаваемые ощущения, когда тебя расстегивают и расшнуровывают невидимые пальцы, освобождая от предметов одежды. Глянув на обнаженную госпожу Аграфену, я только завистливо вздохнула. Даже в свои лучшие молодые годы я не была такой вызывающе прекрасной: с идеальной фигурой, длинными ногами и высокой грудью. Ну просто само совершенство женской красоты.

– Не переживайте, уважаемая Елена Павловна, – сказала Анна Сергеевна, – Лилия доведет вас до нужного возраста, а госпожа Зул превратит ваше тело в совершенство. В их мире это искусство чрезвычайно развито, и даже когда странствующие деммы пытаются маскироваться под обычных людей, перед их внешней привлекательностью никто не может устоять. Отсюда и легенды о суккубах, что были выдуманы ревнивыми женами, от которых их благоверные то и дело виляли налево.

Ну кто способен устоять перед такой перспективой, превратиться в образчик идеальной красоты! Я без единого стона отдалась в жесткие руки госпожи Лилии, которая меня крутила, мяла и тыкала в меня пальцами – так же, как повар управляется с куском пышного теста. Нельзя сказать, что сама эта процедура была особенно приятной, зачастую тычки лилиными пальцами выходили весьма болезненными, но я признавала пользу от этих действий, и поэтому стоически терпела вызванную ими боль.

– Итак, – сказала Лилия, закончив свои манипуляции, – все с вами, голубушка Елена Павловна, в порядке. Никаких медицинских препятствий к процедуре омоложения у вас не имеется. Сейчас вас посмотрит госпожа Зул, а потом собирайтесь – и милости просим к нам на месяц или около того. Вас ждут ванны, молитвы, медитации, а также сеансы пальцетерапии, вроде того, что вы вынесли только что. Правда, сейчас это была диагностика, а там, стало быть, получится лечение. Должна сказать, что само по себе омоложение – процесс небыстрый, и поторапливать его нежелательно. Можно вообще вместо второй молодости получить путевку на кладбище.

– Ну а чтобы вы не заскучали и не запросились домой, – добавила Анна Сергеевна, – в вашем распоряжении будет наша библиотека и ее хозяйка Потапова Ольга Васильевна. Только прошу забыть, что вы Великая княгиня, а она весьма простого происхождения. У нас тут так не принято. Каждого ценят только по его личным свойствам и заслугам. Помимо Ольги Васильевны, вы сможете встретиться со многими весьма интересными людьми или же эллинскими богами, время от времени бывающими в этом мире.

И в это момент, когда все уже было хорошо, меня вдруг больно стукнула одна неприятная мысль.

– Скажите, – спросила я у присутствующих, – если вы меня омолодите и улучшите внешне, то как я потом смогу доказать людям, что я – это я, а не какая-нибудь самозванка, которая убила настоящую Великую Княгиню Елену Павловну, спрятала тело, а теперь пытается завладеть ее именем, движимым и недвижимым имуществом?

– Во-первых, – сказала Анна Сергеевна, – за вами будет наше слово. А уж если кто-то обидит недоверием князя Серегина или госпожу Нику, то покойников на кладбище потащат десятками. Во-вторых – во время прохождения лечения вы так или иначе будете видеться с графом Орловым, Алексеем Федоровичем. Пока идет вся эта Катавасия с Крымской войной, ваш государь сделал его кем-то вроде чрезвычайного и полномочного посла при Артанском княжестве, и он будет ежедневным свидетелем вашего преображения. В-третьих – проходя лечение от старости, вы будете продолжать находиться на связи с государем-императором Александром Николаевичем. Он получит ваш говорящий портрет, а вы его. А уж если кто не поверит такому свидетельству, то, как говорит наш Артанский князь – этому человеку поможет только колотерапия, других средств излечения от полного идиотизма наука еще не выдумала.

– Ну хорошо, – сказала я, – допустим, эта проблема решена. Теперь я хотела бы знать, какая плата потребуется для того, чтобы вы произвели надо мной эту процедуру. О том, что в мире нет ничего бесплатного – ни для великих князей, ни для императоров, – я знаю уже давно.

– Платы никакой не потребуется, – мягко произнесла Анна Сергеевна, – нужна только ответная услуга, но и она вас не обременит, потому что нечто подобное вы делаете и без нашего вмешательства. Когда процедура омоложения закончится, то мы попросим Вас принять под свое покровительство несколько пока не понятых, но очень перспективных ученых и изобретателей, чтобы произрастали они на русской, а не на европейской почве. С нами они уйти не смогут, потому что их место здесь, в этом мире.

– Да, – подтвердила госпожа Лилия, – за то, что дано вам от души, расплачиваться стоит тоже подобным образом, передавая добро дальше следующим нуждающимся. В частности мы попросим вас позаботиться о будапештском докторе Игнацио Зиммельвейсе, которого коллеги травят за то, что он совершил эпохальное открытие в медицине, опережающее свое время. Вы уж примите участие в его судьбе, а русские женщины скажут вам за это спасибо, потому что его методы в семь раз снижают смертность рожениц от родильной горячки. Пусть этот доктор живет, учит и лечит у нас в России, а не там, где на него из-под куста лает каждая собака.

– Это чуть не единственный случай, – с мрачным видом сказала госпожа Ника, – когда нас с Серегиным просили никого не убивать, восстанавливая справедливость, ибо недруги господина Зиммельвейса сами являются крупными учеными с мировыми именами. Но если не принять экстренных мер, они своими кляузами рано или поздно упекут своего недруга в сумасшедший дом, где санитары, усмиряя протесты, за две недели забьют его насмерть. А ведь сейчас ему всего тридцать семь лет, совсем молодой еще человек. И все это оттого, что, если признать правоту Зиммельвейса, то все сопротивляющееся его идеям врачебное сообщество получается преднамеренными убийцами, на совести которых тысячи жизней молодых женщин и новорожденных младенцев…

– Какой ужас! – воскликнула я, – конечно же, я дам этому приют человеку и определю его на работу в институт Повивального искусства, при котором имеется школа повивальных бабок. Пусть, как вы говорили, живет, лечит и учит у нас в России. Если бы я знала раньше об этом случае, то я сделала бы это и так, без всяких просьб с вашей стороны. Такие люди являются истинной драгоценностью, и поступать с ними так варварски, как это сделали венгерские профессора – это истинное преступление.

– Ну вот и славно, – удовлетворенно кивнула Анна Сергеевна, – я так и знала, что мы с вами поймем друг друга. А сейчас хочу предложить вам прогулку по нашему городу с показом достопримечательностей и памятных мест.

– Что, – спросила я, показывая на свой обнаженный вид, – прямо так?

– Да нет, разумеется, – рассмеялась Анна Сергеевна, – но поскольку один умный человек сказал, что, приезжая в Рим, следует одеться и вести себя подобно римлянину, я предлагаю вам одеться по нашей моде и не привлекать ничьего внимания.

Я подумала и согласилась, тем более что пока меня подвергали испытаниям, императрица Аграфена снова облачилась – но не в свой византийский наряд, а в длинное легкое белое платье с разрезами по бокам, гораздо лучше подходящее для жаркого климата. Анна Сергеевна снова хлопнула в ладоши – и вокруг меня закружились невидимые слуги, одевая в легкое и практичное платье местного покроя. По сравнению с привычными для меня одеждами – будто мешок с плеч. В последнюю очередь Анна Сергеевна поднесла мне высокий запотевший стакан и попросила отпить сей водицы. Мол, в ней растворены многие полезные заклинания, которые позволят мне не чувствовать во время прогулки ни жары, ни усталости.

И вот, когда мы были уде готовы выходить, скупо улыбнувшаяся Анастасия неожиданно произнесла:

– Только сразу должна предупредить вас, дорогая Елена Павловна – не подходите близко к Фонтану на Площади. Дух, который в нем обитает, тот еще ловелас, и никогда не упустит случая соблазнить случайную прохожую…

– Я буду иметь это в виду, дорогая, – сказала, после чего мы все вышли на прогулку.

Только малышка Лилия куда-то потерялась, но это, как сказали мои новые подруги, совершенно естественное явление. Как только она будет нужна, то сразу объявится.

Часть 40

16 (4) апреля 1855 год Р.Х., день восьмой, вечер. Окрестности Лондона, Виндзорский замок.

День этот был типичным весенним днем в Британии. Утром – непроглядный туман и накрапывающий дождик; к полудню развиднелось, в прорехах меж облаков заголубело весеннее, будто специально вымытое небо, а вечер в теплых лучах закатного солнца оказался восхитительно хорош. Кончилось же все еще лучше, но далеко не для всех: иных этот день опечалил до глубины души, а для некоторых и вовсе оказался последним днем жизни…

Яхта Наполеона Третьего «Прекрасная Гортензия», доставившая его с супругой и свитой из Кале в Дувр, причалила к британскому берегу ранним утром, когда вокруг стоял густой туман. Риск был огромен, ведь в молочной мути было невозможно разглядеть даже пальцы вытянутой руки. Но лоцманы справились и подвели корабль с французской императорской четой к причалу минута в минуту к назначенному времени. Встречать дорогих гостей выехал лично принц-консорт Альберт. И когда он шагал навстречу гостям по красной ковровой дорожке, то едва видел носки своих начищенных ботфорт. Воистину – туманный Альбион… Кстати, капитан второго французского корабля «Буревестник», на котором в Британию перевозили багаж императорской четы и прислугу, не стал рисковать и повернул свое корыто обратно к французскому берегу. Таким образом, император остался без запасного мундира, а императрица – без вечернего платья и личного куафера.

После несколько скомканной церемонии встречи гости проследовали на железнодорожный вокзал Дувра, где их ожидал представительский ВИП-поезд. При этом первые полтора часа пути проходили в сплошном тумане, и пассажирам ВИП-поезда казалось, что они едут в никуда. Потом туман стал редеть, и к тому моменту, когда императорский поезд подъехал к старейшему вокзалу британской столицы под названием Лондонский Мост, туманная муть уже вполне рассеялась, а в облаках даже стали появляться прорехи, через которые нет-нет проглядывало солнце. Там, на вокзале, дорогих гостей ждали роскошные экипажи, составившие императорский кортеж, и духовой оркестр, который встретил Наполеона Третьего слащавым романсом «Отправляясь в Сирию», лично написанным мамашей этого величайшего из всех проходимцев в мире.

Когда оркестр закончил играть, гости британской столицы и их гостеприимные хозяева расселись по открытым ландо – и кортеж принялся колесить по лондонским улицам, украшенным британскими и французскими флагами, заполненным празднично одетым народом. Впрочем, веселье и радостные крики выглядели несколько натужно, поскольку сведения о произошедшем несколько дней назад на подступах к Севастополю уже начали просачиваться в британское общество. Впрочем, лондонцы надеялись, что их королева Виктория сейчас хорошенько надавит на императора Наполеона, тот вставит пистон своим генералам – и те радостно поведут французских солдат умирать за вечные британские интересы. Между делом император Франции показал своей супруге дом, в котором он жил, когда был простым политическим изгнанником, а также рассказал, как однажды заплатил сорок фунтов стерлингов за билет в театр – только для того, чтобы увидеть там совсем молодую тогда королеву Викторию. И ни слова о своей любовнице мисс Говард, богатейшей даме лондонского полусвета, которая продала свои драгоценности и замки, отправилась вместе с ним во Францию и профинансировала государственный переворот, приведший его к власти…

Попетляв пару часов по празднично украшенному городу, кортеж вырулил на вокзал Пэддингтон, где императора и его свиту ждал еще один ВИП-поезд, на котором они должны были отправиться в Виндзор. Паровоз его был назван в честь победы англо-французских войску при Альме, но это ни на йоту не увеличило скорости поезда, подъехавшего к Виндзору, когда солнце уже клонилось к закату. Там, в Виндзорском замке, помимо всего прочего, императора и императрицу ожидал огромный траходром, на котором некогда почивал русский император Николай Первый. Виктории казалось, что это хороший подарок ее гостям. Кстати, примечательный факт: о смерти русского императора в Британии объявлялось как о кончине «врага рода человеческого», что однозначно переходит все границы приличия… Впрочем, эта история стремительно двигалась к своему концу.

После того как ВИП-поезд прибыл на станцию Виндзор-Центральная, гости и сопровождающие еще раз перегрузились из вагонов в ландо кортежа, а в замок гелиографом был подан сигнал, потому что ехать от вокзала до парадного входа всего ничего – около пятисот ярдов (450 метров). Почетный караул из красномундирных, как вареные раки, солдат уже выстроен, красная дорожка расстелена, премьер Пальмерстон, жуя оттопыренную губу, занял свое место, королева и все восемь детишек выстроены в ряд. Даже маленький Леопольд, которому недавно исполнилось два года, занял свое место в общем ряду на руках у бонны. Все что угодно – лишь бы Наполеон Третий не вышел из войны с Российской Империей и не бросил Британию в полном одиночестве. Все внимание – на ворота Святого Георгия, через которые во двор Виндзорского замка должны въехать французские гости.

Этот же (почти этот же) сигнал приняли и на штурмоносце, барражирующем на пятикилометровой высоте чуть в стороне от Виндзора. Первоначально Серегин планировал привлечь к этому делу два штурмовых батальона, высаживаемых с восстановленных больших десантных челноков «Неумолимого», а потом посчитал кое-что на пальцах и понял, что ничего кроме хаоса такое превышение необходимых сил и средств принести не может – и вернулся к своему излюбленному точечно-ударному методу. Один штурмоносец и одна сводная штурмовая рота, один усиленный взвод в составе которой укомплектован первопризывными амазонками, и еще два, составленных из многоопытных бойцовых остроухих в полной тяжелой экипировке. Как правило, это еще ветеранши «Битвы у Дороги», способные знаменитую шотландскую гвардию пинками гонять вокруг замка, если это потребуется.

Получив сигнал о приближении «момента истины», штурмоносец резко пошел вниз, а в десантном трюме с гудением зажглась красная лампа полной боевой готовности. В рубке управления происходила своя мизансцена. Там, если не считать «волчиц» и остроухих, сидящих на боевых постах, присутствовали княгиня Елизавета Дмитриевна (она же штурм-капитан Волконская), командир боевого корабля, Артанский князь Серегин, полномочный представитель императора Александра Второго граф Алексей Федорович Орлов и… собственной персоной Наполеон Бонапарт, по прозвищу Корсиканское Чудовище. Не усидел на месте Император Французов, не смог отказать себе в удовольствии самолично лицезреть, как Артанский князь отвешивает смачного пинка зловредной Британщине, пусть даже это происходит и не в его мире.

Тем временем внизу императорский кортеж проехал в ворота Святого Георга… Почетный караул берет свои ружья на плечо. Ландо, в котором с торжественным видом восседают принц Альберт, император Наполеон Третий и императрица Евгения, останавливается прямо напротив конца красной ковровой дорожки. Хорошо вышколенные слуги отщелкивают дверцу и помогают спуститься сначала принцу Альберту, потом императору и императрице. Снова звучит это дурацкий романс «Отправляясь в Сирию», который Наполеон из уважения к своей матери сделал неофициальным гимном французской Империи… Вот королева Великобритании вместе с детьми движется по красной дорожке навстречу императору и императрице, чтобы встретиться с ними где-то посредине.

Королева Виктория успела дойти и даже протянуть руку, как воздух вокруг важных персон наполнился звуками рвущихся басовых струн «пиу-пиу-пиу!», а на газон пала тень снижающегося боевого корабля. Крик: «Спасайтесь!» – и в тот же миг рушатся стены замка, выходящие на Верхний Двор, под грудами камней погребая входы во внутренние помещения, заваливая проходы в башнях Святого Георгия и Георга Четвертого. Очереди из малых оборонительных турелей, пущенные точно сверху, подрезают ограничивающие двор стены и превращают двор в ловушку. А вот и его величество штурмоносец – он стремительно увеличивается в размерах, тормозя всеми своими импеллерами. Скоротечная штурмовая операция «Визит каменного гостя» началась…

Тогда же и там же, десантный трюм штурмоносца.

Рядовая воительница первого гвардейского штурмового батальона Мэя Кун

С недавних пор меня и многих моих подруг из числа тех, что первыми вступили в войско князя Серегина после Битвы у Дороги, перевели из кавалерии в гвардейский штурмовой батальон. А это большое повышение, ведь в каждом следующем мире роль кавалерии будет снижаться, а роль пехоты, особенно штурмовой, будет постоянно расти. Как оказалось, я для этой службы подхожу чуть ли не наилучшим образом. Глаз у меня остер, рука тверда, выносливости целый день боя таскать на себе штурмовую экипировку хватает, а ум достаточно гибок для того, чтобы осваиваться с оружием и экипировкой верхних миров.

Не каждая взрослая воительница способна на это; обычно обращению с таким оружием, кроме самого простого, учат только молодняк, взятый из питомников в совсем юном возрасте. Но у меня тоже хорошо получается, я уже довольно неплохо освоила самозарядную винтовку и пулемет. Стрельба от бедра по движущимся (то есть с визгом разбегающимся во все стороны) мишеням нравится мне больше всего. Ведь руки у меня такие сильные, что даже пулемет в них бывает зажат крепко будто в станке. Например, из самозарядки на полигоне я выбиваю девяносто очков с одной обоймы (десять патронов), а этого вполне достаточно, чтобы числиться в отличницах боевой подготовки.

Но главная причина моего перевода в штурмовую пехоту – это дочка Эна, которая родилась у меня год назад. Служа в штурмовом батальоне, я могу проводить с ней гораздо больше времени. Мы в штурмовой пехоте настолько привилегированные, что у нас есть даже свои ясли с няньками и кормилицами, а кавалерии до этого еще далеко. Каждый раз, возвращаясь с полигона или тактического занятия, я иду в ясли и забираю свою дочку, чтобы провести с не как можно больше времени. Постоянным производителем я не обзавелась, да это пока и не к спеху; те дурочки, которые пытаются ухватиться за первого попавшегося Производителя, потом об этом сильно жалеют. А я не дурочка, я воительница Мэя Кун, счастливая мать и отличница боевой и политической подготовки.

Сегодняшнее задание тоже оказалось краткосрочным, даже короче любого полевого выхода. Как сказал назначенный командовать нами старшина Змей, дело простое – хватай и беги. Тренировки на боевое десантирование со штурмоносца у нас уже были, так что особенных сложностей не ожидалось. Надо было просто выскочить из штурмоносца и поубивать всех негодяев в красных мундирах, не касаясь разного рода гражданских. При этом, если враг будет только ранен и прекратит сопротивление, добивать его не следует, а следует, если есть возможность, оказать ему медицинскую помощь. Наш обожаемый командующий уже навел на всех тут страха, и теперь хочет выглядеть гуманным-прегуманным.

А вот наш непосредственный командир Змей считает, что все это зря. Как только мы улетим, набегут, значит, местные и сами добьют всех раненых, чтобы обвинить в этих зверствах нас. И всех ненужных свидетелей тоже добьют. О британских солдатах, само собой, плакать никто не будет, а вот фрейлин французской императрицы все же жалко… Змей у нас такой – в бою суровый-суровый, а фрейлин ему все же жалко, потому что они, как говорит его постоянная партнерша Агния, красивая ненужность. Зато нас жалеть не надо – мы хоть и красивые, но очень нужные и полезные, а потому сами кого хочешь пожалеем.

Итак, когда в десантном трюме загорелась красная лампа и завыл зуммер, стало ясно, что до десантирования осталось совсем немного. По этому сигналу мы примкнули к винтовкам штык-ножи и опустили забрала шлемов. Прошла еще пара минут – и корпус штурмоносца затрясся в мелкой вибрации – это заработали установки ближней обороны, зачищающие площадку десантирования. А это уже значит… раз-два-три. Открываются ворота десантного отсека – и мы, как неудержимые фурии, вырываемся наружу. Прямо передо мной – спина человека в красном мундире, который даже как-то замедленно разворачивается в мою сторону, а значит «коротким – коли!». Лезвие входит в бок под мышку до конца; выдергиваю его обратно, чуть провернув винтовку – и тело безвольно оседает на землю. Совершенно неважно, убит он или нет, с такими ранами не сражаются.

Следующий «красный мундир», возникший передо мной – это высокий пузан, который лапает свою кобуру, пытаясь достать из нее пистолет. На нем золотые эполеты, а это значит, что его следует брать только живьем. Сбиваю его с ног прикладом (аккуратно сбиваю, чтобы ничего не повредить). Местные производители, они такие нежные… После того как пузан падает, кидаюсь вперед, попутно отпихивая в сторону подвернувшегося под ноги мелкого и тыкаю штыком в открывшегося прямо передо мной следующего красномундирного солдата из второго ряда. Он пытается защититься, подставив свой карамультук, и мой штык вместо груди с хряском входит в его правое плечо. С такими ранами тоже не сражаются, по крайней мере, здесь. Выдергиваю из тела штык и толкаю врага ногой, чтобы скорее упал и не мешал обзору.

Звучат первые выстрелы. Сначала одиноко бабахает местное ружьишко, а затем начинается частый перестук самозарядок. Наши не обучены палить куда попало, а значит, каждый выстрел идет в цель. Одновременно со стрельбой пронзительно вопят королевские бабы и детишки. Впрочем, стрельба быстро иссякает, потому что цели для стрельбы довольно быстро кончаются. Тут в почетном карауле врагов изначально было вдвое меньше чем нас, они оказались дезориентированы и деморализованы внезапным нападением, а потому сражались плохо. Большая часть охранного полка на момент нападения находилась в кордегардии, которая попала под удар установок ближней обороны штурмоносца и сейчас представляла собой груду битого камня. Если там и остались живые враги, то помешать нам они уже не могут.

Дело сделано, пора реализовать плоды победы. И хоть это совершенно не мое дело (для сбора пленных у нас есть первопризывные амазонки, которые даже в полной экипировке выглядят не так страшно, как мы, бойцовые остроухие), забрасываю самозарядку за спину и хватаю пытающегося увернуться от меня первого попавшегося мелкого. Врешь, от тети Мэи Кун тебе не уйти… Существо визжит, царапается и пытается кусаться, но все бесполезно. Передаю его амазонкам и оглядываюсь по сторонам. Чисто. Признаков сопротивления нет, все у наших под контролем. Важных персон ведут к штурмоносцу под локти, потерявших сознание нервных девок-фрейлин несут на плече как мешки картошки, визжащих мелких тащат как каких-нибудь поросят. Все, звук работы импеллеров штурмоносца становится выше, а по мысленной связи Единства проходит сигнал эвакуации. Кто не успеет – останется здесь. Зачем-то нагибаюсь и подбираю с земли расшитую золотом и перьями забытую треуголку того пузана. Красивая же вещь. После чего, не особо торопясь, одной из последних отступаю в десантный трюм.

Штурмоносец отрывается от земли, створки десантных ворот сдвигаются, отрезая нас от внешнего мира. Все – мы в воздухе. По связи Единства проходит сообщение нашего обожаемого командующего, что операция прошла успешно, все подлежавшие захвату объекты особой важности захвачены, из наших никто не погиб и не остался брошен, опоздав к старту – а значит, всем ордена, благодарность в приказе и рукопожатие перед строем. Громкий крик «Ура!», причем не мысленный, а самый настоящий, вырывается из сотни глоток и оглушает даже нас самих, а не только захваченных в плен членов королевских семейств и прихваченных за компанию их прихлебателей. Ничего, потерпят, похвала нашего обожаемого командующего того стоит.

Тогда же и там же, на борту штурмоносца.

Королева Соединенного королевства Великобритании и Ирландии Александрина Виктория (Ганноверская династия)

Сначала все было хорошо, мило и привычно: светило солнце, играл духовой оркестр, улыбались люди, император уже было готов поцеловать мою руку… а потом, будто из приоткрывшегося склепа, внезапно подул ледяной ветер и все вокруг нас стало рушиться. Это было словно в страшном сне…

От ужаса я не могу пошевелиться. Я так и стою с вытянутой вперед рукой, слыша вокруг себя звуки молниеносно надвигающегося Апокалипсиса: это похоже на то, словно на тысячах арф лопаются басовые струны… От этого звука, как от гласа Иерихонской трубы, с гулким грохотом осыпаются стены Виндзорского дворца, преграждая нам путь к спасению… если бы мы только могли пошевелиться. Я вижу, как серые клубы пыли вздымаются вверх и тут же оседают бесформенными клочьями и обломками. Разгул враждебных сил за секунды достиг своего апогея. Все вокруг рушится, погребая под собой наше британское благополучие, хороня наши планы и надежды. В голове моей тяжким набатом гудит: это конец! Конец Британии! Конец всем нам! Вероятно, это последние мгновения нашей жизни… Отразить столь неожиданное нападение уже не представляется возможным, и нужно готовиться умирать, но не во славе и блеске, как наши доблестные предки, а в ужасе и беспомощности! Ибо очевидно, что враг могуч и беспощаден. Вокруг – ужас и паника, и солнце нашего величия стремительно катится за горизонт…

Свет меркнет: нечто чудовищное, огромное загородило полнеба – оно изрыгает смерть на наши головы… Я слышу демонический свист опускающегося на наши головы чудовища, вижу его сияющее, будто специально начищенное, стальное брюхо. Да что же, черт возьми, происходит?!

Потусторонний свист чудовища и тяжкий вздох звука его приземления мешается с воплями ужаса и истерическим плачем – все это слилось в одну какофонию кошмара. Раздается скрежет и лязг – и в брюхе чудовища, опустившегося на вековой английский газон рядом с нами, открывается огромная дыра, в которую разом могут проехать два экипажа. И оттуда, как черти из табакерки, с диким пронзительным кличем, больше похожим на женские горловые вопли, выскакивают рослые семифутовые (около двух метров) фигуры демонов в буро-зеленой форме, и шлемах с глухими забралами, обтянутых такой же тканью. В руках враги сжимают ружья с длинными ножевыми штыками, и тут же принимаются орудовать ими с чрезвычайной ловкостью, протыкая одного за другим солдат нашего почетного караула. А у тех и ружья не заряжены, как это положено в присутствии монарха, и штыки не примкнуты – и поэтому они умирают не как воины на поле боя, а как свиньи на бойне. Жалкие попытки сопротивления пресекаются сразу; наши солдаты гибнут, но никто из них не бежит. Да и некуда бежать? Ведь после того как рухнули стены, верхний двор Виндзорского Замка превратился в ловушку.

Дети! Где мои дети?! Мой муж Альберт лежит, сбитый с ног, но он еще шевелится, пытаясь встать… но тут к нему подскакивают двое врагов, хватают под руки и утаскивают вовнутрь свистящего чудовища. Наша охрана мертва, зеленый газон испятнан телами солдат в красных мундирах. Их всех убили без всякой пощады еще в первые секунды нападения, чтобы потом беспрепятственно заняться нами. Прочие присутствующие – в полной растерянности и панике. Кто-то куда-то бежит, его ловят и силой тащат в чрево летающего чудовища, как старика Пэма – вон его волокут, лицо его окровавлено, а глаза безумны. Кто-то молится, упав на колени, как моя старшая дочь Виктория – к таким подходят и, подняв на ноги, относительно вежливо уводят туда же. Они хватают моих детей и волокут их к себе! Вот парочка великанов тащит переброшенных через плечо потерявших сознание фрейлин французской императрицы. Наверняка они предвкушают, что будут делать с несчастными женщинами, когда притащат их в свое логово. Все происходящее настолько не от мира сего, что я не понимаю, действительно я вижу все это своими глазами или же это безумные видения, вызванные злоупотреблением хлороформа, как об этом предупреждали некоторые доктора.

Я по-прежнему стою на месте. И тут же, напротив меня, стоит император французов с супругой – они, как и я, застыв на месте, озираются по сторонам, их лица бледны, оба они какие-то жалкие, съежившиеся… Боже, неужели у меня точно такой же вид? Ведь мне страшно, страшно, страшно… Страшно, несмотря на то, что нас, монархов, никто пока не трогает и никуда не тащит. Вся расправа идет над нашими близкими и приближенными. Мне страшно настолько, что перед глазами колышется мутная пелена, а внутри словно растет ледяной ком, который давит на мои внутренности нехорошими позывами… Ноги мои подкашиваются; кажется, меня качает. Ничего не разобрать в ужасающей суматохе… Или это у меня расфокусировалось зрение?

И вот настал момент, когда демоны обратились в нашу сторону… Я не вижу их лиц, потому что они прикрыты забралами, но почему-то мне кажется, что это женщины, женщины-воины. Одна из них, кстати, не великанша, а вполне нормального роста, обращается к нам на довольно хорошем английском языке и требует, чтобы мы добровольно прошли внутрь этого чудовища, потому что в противном случае к нам применят силу. Французский император очень испуган, он капитулирует и без сопротивления позволяет себя увести. Следом за ним ведут его супругу, с двух сторон крепко поддерживая ее за локти. Она спотыкается, путаясь в своих длинных юбках, ее качает от страха… Я тоже испугана, да так, что не могу ни пошевелиться, ни ответить что-либо. Железные пальцы сжимают мои локти, меня тоже ведут в чрево этого летающего чудовища… И точно так же, как французская императрица, я спотыкаюсь и путаюсь в юбках, но мои крепкие спутники не дают мне упасть.

Там, внутри, теснота и полумрак. Нас, пленников, проталкивают в самый конец помещения, обширного как каретный сарай. Не зная, что меня ждет, я высматриваю своих близких. Где-то послышался детский плач – мне показалось, что это мой младшенький, и я крикнула: «Леопольд!». Но плач тут же утих, а я вдруг увидела своего Альберта. Он стоял в самом дальнем углу, по возможности стараясь сохранять достоинство, и маленький Леопольд был у него на руках. Остальные дети были там же, никто не потерялся, и я, подумав, о том, как хорошо иметь такого надежного мужа, возблагодарила Господа за его небольшую милость.

Никто из нас не пытался сопротивляться; сломленные и подавленные, мы старались быть благоразумными перед лицом неотвратимых обстоятельств и покорно принимали свою судьбу, лишь про себя призывая все кары на головы этих ужасных, подлых исчадий. И лишь лорд Пальмерстон попытался протестовать. В него словно вселился бес. У входа в люк он вдруг начал дергаться и орать, вырываясь из рук своих конвоиров точно заупрямившийся осел. Это зрелище было настолько карикатурно-жутким, что я не могла отвести от него взгляд. Куда девался напыщенный премьер-министр? Его держали двое, заломив ему руки за спину, точно какому-нибудь преступнику. Лицо его было багрового цвета, к тому же украшенное кровоподтеком, его перекашивала неистовая злоба, изо рта в адрес русских летели проклятия, перемежаемые гнусными ругательствами. Его неизменный цилиндр был потерян, рыжие волосы торчали клочьями в разные стороны, и весь он был какой-то помятый и грязный, точно забулдыга из Сохо[26]. При этом он пытался вырываться, но хватка его конвоиров была надежна. Я подумала, что у захвативших нас людей к старику Пэму особое отношение, не подразумевающее ни малейшего пиетета, и в то же время они ведут себя до предела невозмутимо.

– Будьте прокляты, дети Дьявола! Будь проклята ваша Россия, ваш император и весь ваш дикий народ! Вы все сдохнете! – орал виконт Пальмерстон, но конвоиры остались индифферентны к его воплям. Скорее всего, они не знали английского языка и все его истерические выкрики значили для них не больше чем мычание барана. А может, они вовсе и не были русскими, и потому оскорбления в адрес России и ее императора не имели для них большого значения.

И вот раздался лязг и скрежет – и дневной свет, в небольших количествах попадавший внутрь через раскрытый люк, исчез. Пол под ногами как-то странно дернулся, и я поняла, что мы летим – летим из старой доброй Англии туда, откуда в нашем мире и появилось это летающее чудовище. Инстинктивно обернувшись через плечо на звук закрывающегося люка, я увидела, что заполонившие помещение солдаты неизвестной мне армии принялись снимать свои шлемы с забралами… И тут оказалось, что все они – молодые женщины, красивые какой-то дикарской красотой. И самое главное, у большинства из них были острые нечеловеческие уши, как у каких-то зверушек. Они радовались, посмеивались, обменивались улыбками, как будто не они только что хладнокровно убили несколько десятков британских солдат. Адские демонессы – вот кто они такие! И если они попадут в руки английского правосудия, то их ждет костер и только костер!

И тут помещение потряс торжествующий клич такой силы, что я чуть не оглохла. Это наши враги радовались своему успеху, и от этого у меня на сердце стало особенно горько. Это было возмутительно, неслыханно! Варвары, грубые дикари! Я задыхалась от переполнявшего меня чувства негодования. Я им все, все выскажу! Раз они не лишили меня жизни сразу, то, наверное, у них есть какие-то планы в моем отношении. Трудно предполагать, что они задумали, но, по крайней мере, как только я окажусь лицом к лицу с их начальством, то смогу высказать претензию! Ведь я все еще остаюсь королевой Великобритании… О! Они у меня попляшут!

Но мое заблуждение относительно того, что я еще что-то значу, продолжалось недолго. Две остроухие девки железными пальцами взяли меня за локти и недвусмысленными жестами показали, в каком направлении мне предстоит идти. Альберт и дети, конечно, встревожились тем, что меня уводят, но что они могли сделать против превосходящей силы? Узкий коридор быстро закончился металлической дверью, а за ней находилось помещение, где явно располагалось командование.

Я не ошиблась. Опять девки в форме, только в серо-голубой, а не в буро-зеленой. Ну это понятно, там морская пехота[27] (или что там ее заменяет на этом летающем корабле), а тут флот. Часть девок имела вполне обычный вид, другие были настолько худы, что походили на ожившие скелеты. Даже Флоренс Найтингейл, с которой я виделась один раз, была далека от такой степени худобы. Более того, головы этих худышек были наголо выбриты и покрыты замысловатой татуировкой – они тоже, очевидно, были демоническими созданиями, достойные только того, чтобы сжечь их заживо. Командовала этим летающим чудовищем также женщина, причем почти нормального вида, если не считать надетой на нее серо-голубой военной формы и наличия командных интонаций в ее голосе.

Но главной здесь все же была не она. Главными, как это положено, были трое мужчин, точнее, один из этих троих… Он стоял в середине и смотрел на меня жестким взглядом серых глаз. И он же единственный был в этой мужской компании мне не знаком. Ну что же – назовем его «мистер Икс»… Скорее всего, это тот же человек, который вместе со своей армией пришел на помощь русским под Севастополем. Трудно было бы предположить, что наши несчастья имеют две разные причины, тем более что человек, стоящий по левую руку мистера Икс, был мне хорошо знаком. Граф Орлов, преданный пес российского самодержавия, верный слуга предыдущего и нынешнего императоров, хитрая сволочь, оказывающий русскому трону самые разные услуги: от дипломатических поручений до подавления мятежей.

Но больше всего меня шокировал тот, кто стоял по правую руку от мистера Икса. Да и как же мне не быть в шоке, если это был злейший враг британской империи в истории, покойный уже почти тридцать четыре года, Император Французов Наполеон Бонапарт Первый! Это был точно он или человек, поразительно похожий на его портреты. Нет, я сразу поверила, что это он и только он – восставший из могилы, чтобы стать свидетелем гибели Британии… Император Французов смотрел на меня, и губы его кривила усмешка победителя. Пусть на этот раз не он одержал эту победу, но он сполна насладился унижением своих старых врагов, и этого ему было достаточно. Впрочем, могу предположить, что его главная цель – совсем не я, а его племянник, а мне надо сосредоточиться на мистере Иксе. Интересно, граф Орлов догадается представить мне собеседника или мне придется нарушать этикет[28] и самой проявлять инициативу?

Граф Орлов догадался. Правда, вскоре я подумала, лучше бы он этого не делал…

– Ваше пока еще королевское величество, – с легкой издевкой сказал он, – разрешите представить вам нашего союзника, и соответственно, вашего врага, Божьей милостью самовластного великого князя Артанского Сергея Сергеевича Серегина, а также его супругу, великую княгиню Артанскую Елизавету Дмитриевну Волконскую. Прошу, как говорится, любить и жаловать.

И тут дамочка, которая командовала летающим чудовищем, подошла к мистеру Иксу – то есть к князю Серегину – и обняла его сзади за плечи. И столько в этом жесте было любви, ласки и обожания, что я задохнулась от зависти и злобы. Да как она смела любить и быть любимой… в то время как я имею вместо по-настоящему любимого человека всего лишь его удобную замену! Сейчас это почти забылось, но прежде, обнимая Альберта, я представляла на его месте Александра. Очевидно, это выражение моего лица было таким заметным, что Артанский князь глубоко вздохнул. И этот вздох привел меня в чувство. Ведь я – королева величайшей империи современности, и что мне какой-то иностранный князь, пусть даже и самовластный…

– Так, значит, это вы и есть тот самый неведомый союзник русских дикарей, мистер Серегин? – спросила я, задыхаясь от ярости и постаравшись принять горделивую позу, соответствующую моему королевскому статусу.

Но получилось это у меня откровенно плохо: попробуй прими тут горделивую позу, когда с обеих сторон от тебя стоят мускулистые бабищи, которым ты макушкой едва достаешь до груди. И ведь видно, что вежливы они только потому, что у них есть приказ этого самого Артанского князя: «Без грубости», а будет другой приказ – будет и другое отношение. Да и сам князь откровенно смотрит на меня сверху вниз – так, словно он является, по меньшей мере, Императором Вселенной. Я видела, что на него не производит абсолютно никакого впечатления ни мой титул королевы, ни сама Великобритания… Как будто он представляет тут еще более могущественную силу, способную десятками стирать такие империи с лица планеты.

– Да, признаю, – произнес он с едва различимой насмешкой, – что это действительно я от лица моего сюзерена заключил оборонительный союз с Императором Всероссийским Александром Николаевичем. Это подчиненные мне войска разгромили ваш экспедиционный корпус в Крыму, а все, что не смогли съесть, старательно понадкусали. Это я так напугал французов, что их генералы самопроизвольно вышли из войны, и никакие окрики из Парижа не способны подвигнуть их на ведение боевых действий.

В этот момент я вынуждена была признать, что впервые в жизни испытала неприятное чувство беспомощности и утраты своего величия. Но тем не менее следовало вести себя так, как того требовал мой королевский долг.

– Я требую объяснений, господин Серегин! – сказала я, стараясь придать своему взгляду суровости. – Что происходит? Как вы посмели напасть на наш королевский замок? И почему вы позволяете себя таким возмутительным образом обращаться с нашими подданными, это просто неслы…

– Между нами война, вы не забыли? – бесцеремонно перебил меня этот неотесанный мужлан. – А на войне как на войне – все средства хороши. Нападение на ваш замок я организовал, чтобы избежать затяжной и кровопролитной войны, в которой с обеих сторон могли погибнуть десятки, если не сотни тысяч человек. Почти бескровная набеговая операция по похищению ее инициаторов даст мне возможность без шума и пыли выяснить, откуда тут растут руки, а откуда ноги… Впрочем, с человеком, называющим себя Наполеоном Третьим, мы будем разбираться отдельно. Здесь и сейчас разговор идет только за вашу судьбу. Именно мне дано право судить вас за все преступления и вынести приговор, и я этим правом воспользуюсь. Что касается ваших подданных, точнее, мистера Пальмерстона, то он взрослый человек и должен был понимать, что с ним будет, если он станет оказывать сопротивление до зубов вооруженным людям, находящимся при исполнении обязанностей. Его даже не били, он сам упал лицом вниз, когда пытался убежать от моих остроухих. Они, знаете ли, прирожденные бегуньи, а он всего лишь престарелый английский аристократ.

– Так все же, черт возьми, – воскликнула я, – кто вам дал право так с нами обращаться?

Вместо ответа этот тип внимательно посмотрел на меня и на полфута выдернул свой старинный меч из ножен. С оголившегося клинка прямо мне в глаза ударил яркий свет первого дня творения…

– Творец всего Сущего, вот кто! – ответил он, вдвинув меч обратно, – вы измерены, взвешены и признаны абсолютным злом, которое требуется удалить. Ваша судьба уже предрешена, поэтому сопротивление, мольбы, протесты можете оставить себе для личного употребления.

– Так что вы собираетесь с нами сделать? – воскликнула я, и ужас холодной змеей пополз между моих лопаток. Я чувствовала, что не в силах больше сдерживаться и у меня вот-вот начнется истерика.

– Давайте для начала уточним: вас интересует ваша собственная участь или судьба вашей империи, над которой уже едва ли вообще когда-нибудь взойдет солнце? – усмехнулся этот страшный человек. – Ваша собственная участь будет печальна. Отныне вы никто, ничто и звать вас никак. Я приговариваю вас к пожизненной ссылке в иной мир, на тропический необитаемый остров. Вы пойдете туда голая, босая, без инструментов и чего-то еще. Вместе с вами будет мужчина, но не ваш муж, и он, так же как и вы, будет наг и бос. Вы навсегда теряете своих знакомых, друзей, детей, а также вашего супруга. Что касается вашей страны, то она сохранится, только не в таком объеме. На этом все, больше я вам ничего не скажу.

Пятьсот девяносто второй день в мире Содома. полдень. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Мудрости.

Анна Сергеевна Струмилина. Маг разума и главная вытирательница сопливых носов.

В моей коллекции брошенных котят очередное пополнение. Серегин в своей бесцеремонной манере поручил мне позаботиться об осиротевшем семействе королевы Виктории. Бывшей королевы, ибо после того как несчастную женщину удалят в изгнание, для всех прочих, не умеющих ходить по мирам, это будет равносильно ее смерти. Ну а пока ее заперли в Башне Терпения, как бы не в той самой келье, в которой отсидела свой ментальный карантин мокшанка Нарчат. Но Нарчат по сравнению с Викторией – просто ангел во плоти, невинное дитя природы рядом с развращенной политикой дочерью Британии девятнадцатого века. Поэтому у Нарчат будет будущее, любящий муж, дом, дети, череда потомков, продолжающаяся в веках, а у Виктории все это велено забрать, ибо не в коня корм.

Но хватит о Виктории, теперь она стала заботой отца Александра, которому я буду ассистировать завтра на процедуре ампутации дьявола. Каждый раз, когда мы сталкиваемся с кем-то из англосаксов, возникает необходимость в этой не самой приятной, но необходимой операции. И это уже система. Небесный Отец прямо сказал, что мир, на который оказывают все большее влияние англосаксы, тяжело болен, и что лечить его Серегину. А терапия, между прочим, не его конек. Он у нас хирург. Полоснул скальпелем, вскрывая нарыв – и брызнул гной. И теперь надо думать, как уврачевать эту рану. Впрочем, и без вскрытия никак. Не вскрытый своевременно нарыв неизбежно приведет к летальным последствиям, таким, что хуже не бывает.

Но это уже не моя компетенция, мое дело – безмолвно стоящие на площади у Фонтана сиротки. Один большой ребенок – принц-консорт Альберт и восемь маленьких, включая двухлетнего малыша Людовика (между прочим, больного гемофилией). Малыш сидит на руках у папочки, потому что его бонна осталась там, в Виндзоре. Нам она ни к чему, да и штурмоносец взлетал переполненным, так что внутри было тесно, как на восточном базаре в разгар выходного дня. Кстати, французская императорская чета находится вне сферы моей юрисдикции, люди они взрослые, для себя все решали сами, и поэтому подлежат исключительно суду Серегина и Наполеона-старшего, который за союз с британцами готов выписать племяннику палок немереное число. Ну да ладно, надо идти и встречать дорогих гостей (или же не дорогих, но все равно встречать). У нас здесь сейчас полдень (под лучами солнца, если бы он тут был, плавился бы асфальт), а члены семейства королевы Виктории прибыли к нам из прохладного британского апреля, где плюс семнадцать кажутся ужасной жарой.

Сбегаю по лестнице вниз. В этом деле мне сегодня ассистируют Ася с Митькой, а также Ув с Яной. Еще мне готова помочь Анастасия. Прочие заняты важными и неотложными делами. Кобре британское семейство неинтересно, мои обязанности по обхаживанию сироток она называет телячьими нежностями. Лилия появится ровно тогда, когда в ней возникнет нужда. Димка, как всегда, где-то рядом с Серегиным; он у нас уже маленький взрослый, со всеми положенными правами и обязанностями. Асаль вместе со своими Верными убыла гостить к жениху в тамошнюю Тверь. Девушка готовится к замужеству и мы ей не мешаем. И только малышка Тел куда-то запропастилась и находится неизвестно где. Наверняка юная деммка где-то прячется, выбирая момент для того, чтобы в манере, свойственной этому шебутному народцу, как следует напугать чопорное британское семейство. Надо будет сделать ей выговор. Не надо их пугать, там уже Серегин всех так напугал, что на сто лет вперед хватит. В гневе наш Артанский князь страшен, а в момент претворения в жизнь своих планов так и вообще. Неудержимая Немезида и мойра Атропос в одном лице.

– Ладно, Анна Сергеевна, – говорит вылезающая из-за кушетки Тел, – не буду я их пугать. Но даже так, если они меня увидят, то кто-нибудь обязательно грохнется в обморок, такие уж эти англичане слабонервные…

– А ты прикройся, – со вздохом сказала, – умеешь же, мама учила. Пусть они не замечают ни твоих рогов, ни хвоста, ни красной кожи, а видят только, какая ты замечательная собеседница.

– Хорошо, – вздохнула Тел.

Хлоп! – и передо мной вместо юной чертовки стоит молоденькая девочка. А то, что кожа чуть смуглее, чем обычно, и носик немного горбатенький, так это ерунда… армянская княжна, сэр! Но под прямые лучи солнца в таком виде выходить не стоит. Ультрафиолет снижает стойкость маскировки примерно на порядок.

– Оставайся здесь, – говорю я юной проказнице, а сама с Анастасией и гавриками выхожу на порог своего дома.

На улице и в самом деле жарко, истерически печет солнце, но англичане ждут решения своей участи стоически, и только самый мелкий на руках папаши жалобно похныкивает.

– Добрый день, ваши королевские высочества, – говорю я, подойдя к британцам на три шага, и Анастасия при этом одобрительно кивает, – разрешите преставиться. Я мисс Анна, второй человек в здешней иерархии, если не считать Великой Княгини Елизаветы, а это моя подруга мисс Анастасия. Мы приготовили вам приют на то время, пока будет решаться судьба вашего королевства и ваша лично.

– Ну а потом, мисс Анна? – переспросил меня принц Альберт, поудобнее перехватывая сидящего у него на руках маленького Леопольда. – Нас выгонят на улицу просить милостыню или просто перебьют за ненадобностью?

– Молите Всемогущего Небесного Отца, мистер Альберт, – неожиданно глухо сказал Митя, – чтобы у вашей Британии вообще было какое-нибудь потом. Если вы узнаете, к чему приведет Британию и весь мир правление вашей жены всего через век, то сами повеситесь в тихом углу на шнурках от ботинок. Сергей Сергеевич суров, но отходчив, поэтому он лично не погонит вас ни на паперть, ни в расстрельный ров, но госпожа История куда менее гуманна, и уже бывало такое, что она бросала на плаху целые правящие семейства.

От этих слов принца-консорта даже передернуло. Он побледнел и инстинктивно крепче прижал к себе ребенка. Мальчик в военной форме при пистолете и кинжале, скорее всего, представлялся ему голосом неотвратимой очевидности. А я вдруг еще раз убедилась в том, насколько повзрослел Митя за время этого похода. Ведь, если посчитать на пальцах, он будет почти ровесником старшему принцу Альберту-Эдуарду, но при этом выглядит так, словно на пару лет его старше. Правда, и Серегин как объект для подражания выглядит на порядок привлекательней этого унылого принца Альберта… И даже Ув, вчерашний раб-пастушонок по кличке Белоголовый, возмужавший, широкоплечий, с суровым взглядом юного воителя и висящим на перевязи за спиной длинным двуручным мечом выглядит в два раз больше принцем, чем утлые порождения британского королевского семейства. Ему уже скоро шестнадцать – и как только стукнет эта дата, Серегин проверит его на возможность творить Призыв. Великой Артании не нужен будущий правитель без харизмы…

Тем временем Анастасия тихо вздохнула и подтвердила:

– Молодой человек сказал чистую правду, но обсуждать этот вопрос здесь я считаю неуместным. А теперь извольте следовать за нами, леди и джентльмены.

Сказано это было так веско и на таком хорошем английском языке с оксфордским акцентом (у меня все-таки присутствует выговор варварской принцессы, а Митя рубит английские слова как по армейскому разговорнику), что королевское семейство, больше не говоря ни слова, потянулось за нами внутрь Башни Мудрости.

Оказавшись в главной комнате, я три раза хлопнула в ладоши и заказала невидимым слугам поднос с девятью стаканами, наполненными магической водой с заклинанием Кондиционирования – нет никакой нужды заставлять британских принцев и принцесс страдать от жары. У нас тут все-таки не каторга. Но надо было видеть, какими глазами они смотрели на парящий в воздухе поднос! Принц Альберт – чуть ли не с ужасом, а вот детки – с восторгом, как будто им показали новый фокус. Пришлось объясняться.

– Не удивляйтесь ничему, – сказала я, – этот мир, лежащий в нижних слоях мироздания, поблизости от Горнила Хаоса и Источника Порядка, наполнен силами, порожденными фундаментальным противоборством двух великих стихий – так же, как воздух близ моря наполнен запахами соли и йода.

– Но, мисс Анна, – вскричал принц Альберт, – колдовство есть злое, небогоугодное занятие, а ваш Артанский князь Серегин заявил, что он действует при благословении нашего Господа. Как вообще можно понять такое противоречие?

– Да нет тут никакого противоречия, – вдохнула я, – просто не надо путать колдовство и высшую магию. Колдун, имеющий возможность творить заклинания, но не имеющий доступа к высшим силам, получает необходимую энергию, превращая живое в неживое. Он или совершает ритуальные убийства, или понемногу отнимает жизнь у своих соседей. Иногда целые страны подпадали под власть таких колдунов, и тогда жизнь в них замирала; а если это продолжалось достаточно долго, то они становились уязвимы к разным социальным и политическим потрясениям.

– Анастасия Николаевна, – неожиданно официальным тоном произнесла Ася, – а что, правда, что ваш Победоносцев был таким колдуном? Он хотел успокоить Россию и отнимал у нее жизненную энергию, чтобы направить ее на заморозку социально экономических отношений, а когда этого не получилось, то он взял и умер. Если это так, то именно из-за этого Россия проиграла две войны и перенесла три революции…

– Не знаю, Ася, – пожала плечами Анастасия, – я тогда еще была слишком маленькой и не имела магического дара, а потому не могла анализировать свои ощущения в этой области. Хотя что-то подобное подспудно чувствовалось. Должна заметить только, что продолжительность жизни этого человека была хоть и большой, но все же в пределах нормы, и умер он от естественных причин, а не потому, что потерял возможность проецировать свои идеи на общество.

– Ася права, – неожиданно услышали мы голос Ники-Кобры, которая незаметно вошла в комнату и тихо слушала наш разговор, – и ты права тоже, Анастасия. Просто Победоносцев был стихийным неинициализированным колдуном и фанатиком, который неосознанно собирал энергию со страны и так же неосознанно транслировал ее в нужном направлении. Ничего для себя, все для идеи. Точно таким же деятелем являлся и господин Ульянов. Только он сначала окучивал узкий слой своих приверженцев, а потому не привык пропускать через себя большие потоки, а потом, когда после последней революции у него получилось дорваться до огромной страны, он всего за несколько лет облопался энергией и умер от обжорства. Скоротечный рак мозга – он у него тоже не просто так взялся.

– Спасибо, Ника, – сказала я, – скорее всего, так оно и было. Из этого мы можем сделать вывод, что многие колдуны и колдуньи внешне могут и не отличаться от обычных политиков и обывателей, могут не варить тошнотворных эликсиров и не творить страшных заклинаний, но их деятельность всегда разрушительна. Масштаб бывает разный, а результат всегда один. Кстати, Ваши Высочества, позвольте представить вам Нику Зайко, магиню Огня и воительницу, которую боевые товарищи зовут Коброй. Она знает о чем говорит, потому что из всех нас она самая мощная. Если у вас заведется дракон, терроризирующий мирных поселян, то смело зовите ее. Она спалит тварь одним могучим ударом и даже не вспотеет, ведь свою энергию она черпает прямо из Горнила Хаоса, и нет для нее предела.

– Предел есть, – возразила мне Ника-Кобра, – однажды я могу не рассчитать силы и зачерпнуть столько, что сама сгорю как свечка, но думаю, что нашим гостям такие подробности не интересны…

– Да, – сказала Анастасия, – давайте покончим с профессиональными подробностями. Для окончательного понимания можно привести такую аналогию. Колдуны не имеют законных источников дохода, а потому вынуждены грабить на большой дороге, в то время как каждый Маг имеет свой золотой рудник, который и дает ему средства на жизнь. Поэтому добрых колдунов не бывает, они все прокляты и находятся вне закона – даже те, что с помощью своей магии пытаются творить добро, в то время как маги бывают разные: и добрые, и злые, и полностью безразличные к этому миру. Добрые по мере развития как своей силы, так и моральных качеств могут достичь архангелоподобного состояния, как наш Серегин, и, находясь на аутсорсинге, исполнять поручение нашего Небесного Отца. Они ничего не берут у людей, а только дают, и, следовательно, их деятельность не порицается, а, напротив, поощряется. Теперь вам понятно?

– Да уж, леди, – выдохнул принц Альберт, садясь на подвернувшийся пуф и ставя маленького Леопольда на ножки, – наговорили вы тут столько, что голова кругом идет. Но почему-то я вам верю, сам не знаю почему.

Хлоп! И прямо перед принцем Альбертом возникает Лилия во всем великолепии своего древнегреческого наряда. А уж какие лица были у королевских детишек! В цирке им точно такого не покажут. Ну вот и весь бомонд в сборе…

– А это потому, милейший принц, – возглашает Лилия, назидательно подняв кверху указательный палец, – что и вы сами, и ваши дети тоже находились под влиянием злого колдуна, даже двух. Магическая болезнь под названием «порча» у вас налицо. Вы посмотрите, какие унылые у вас лица, опущенные носы и плечи! и в то же время какой цветущий вид у воспитанников и воспитанниц Артанского князя Серегина и любезной Анны Сергеевны. А ведь это один из важнейших показателей враждебного воздействия…

– Кстати, Ваши Высочества, – сказала я, – позвольте представить вам доселе неизвестную древнегреческую богиню Лилию, дочь Афродиты, основной специализацией которой являются юношеские и подростковые любови, а в свободное от этих обязанностей время она еще практикует как очень хороший врач. Я, конечно, хотела бы попросить ее осмотреть вас на предмет состояния здоровья, но только мы это сделаем чуть позже. Однако сражу скажу вам: если Лилия не способна вылечить какую-то болезнь, то, значит, эту хворь не способен вылечить никто.

– Я не лечу только смерть, – буркнула Лилия, – но за эту дрянь не берется даже дядюшка, хотя он мощнее меня в пятьсот миллионов раз. Но у меня как раз сейчас выдалось немного времени, так что давайте приступим. И попрошу не переживать за оплату. Все манипуляции производятся за счет принимающей стороны, в счет моего сотрудничества с Артанским князем Серегиным…

– Очень приятно, мисс Лилия, – вздохнул принц, очевидно, вспомнив о своих многочисленных болячках (которые и свели его в могилу всего через шесть лет), – но только скажите – каких злых колдунов вы имеете в виду, когда говорите о нашей семье?

– А то вы не понимаете, – всплеснула руками Лилия, – первый из этих колдунов – виконт Пальмерстон, сосет соки не только из Англии, но и из половины мира. Но его уже допрашивает наш главный гестаповец герр Шмидт, после чего, узнав всю подноготную закулисного заговора, мы просто отправим этого персонажа на костер. Гори он огнем, гнусный мизерабль!!! Второй колдун, или, точнее, колдунья – это ваша собственная супруга. Она одержима дьяволом, который пробрался в нее, когда она страдала от несчастной любви к русскому принцу Александру. Мы с дядюшкиным аватаром уже осмотрели их обоих и вынесли вердикт, что если виконта Пальмерстона можно только сжечь в топке (ибо, кроме дьявола, внутри него ничего уже и нет), то ваша супруга не безнадежна, и мы просто обязаны побороться за ее душу.

– Спасибо хоть за это, – вздохнул принц Альберт, – но в любом случае ваш Артанский князь собирается выслать ее на необитаемый остров в необитаемом мире с совсем чужим ей посторонним мужчиной…

– Э нет, – сказала я, – если ваша супруга избавится от дьявола, раскается за свои дела и начнет двигаться к добру, то я обещаю вам лично переговорить с князем Серегиным, чтобы тот изменил свой приговор. В ваш родной мир править Британией ее, конечно, не вернут, но участь ее непременно будет смягчена. Ведь ваша супруга довольно неплохой управленец, а наш Артанский князь совсем не любит разбрасываться талантами.

– В таком случае, – приосанился принц Альберт, – попрошу походатайствовать, чтобы и меня тоже направили вместе с ней… В конце концов, мы муж и жена, и только смерть имеет право разлучить нас, и то ненадолго.

– Хорошо, – согласилась я, – я походатайствую. Если хотите, можете забирать вместе с собой всех детей, кроме старшего. Его судьба – стать королем Великобритании Эдуардом седьмым и править долго и счастливо на благо английского народа. Но в таком случае ему необходимо найти хорошего регента, который сумел бы очистить ваше королевство от налета скверны и в то же время не допустить явлений, способствующих его распаду. Это должен быть не аристократ или член посторонней правящей семьи, а человек, искренне преданный Британии и ее народу. У вас, Ваше Высочество, есть подходящая кандидатура?

Принц Альберт отрицательно покачал головой, и тут неожиданно заговорила Анастасия.

– Такая кандидатура, – сказала она, – есть у меня. Этого человека зовут Уильям Гладстон, ему сорок шесть лет, из которых восемнадцать он является депутатом парламента, а совсем недавно он блестяще отбыл каденцию канцлера казначейства (министра финансов).

– Замечательно, – кивнула я, – Гладстон так Гладстон. Пусть будет так, тем более что сначала должен закончиться успехом обряд экзорцизма, и лишь потом можно будет вести подобные разговоры, а посему давайте вернемся к нашим делам…

– Да, – подтвердила Лилия, – давайте вернемся к делам. Госпожа Анна, будь добра найди мне в твоем бардаке хоть какую-то ширму, а то девочки и мальчики будет стесняться раздеваться догола в присутствии посторонних. И, кроме того, пейте же вы наконец свою воду, а то заклинание в ней выдохнется и придется тогда либо посылать за новой порцией, либо мучиться от жары… Давай-давай, швыдче-швыдче, цигель-цигель ай-лю-лю! Если театр начинается с вешалки, то армия и наше Тридесятое царство – с медицинского осмотра. Вы еще нам потом спасибо скажете, потому что так, как лечат здесь, больше не лечат никогда и нигде.

Пятьсот девяносто второй день в мире Содома. Вечер. Заброшенный город в Высоком Лесу, он же тридевятое царство, тридесятое государство, Башня Терпения.

Бывшая королева Соединенного королевства Великобритании и Ирландии Александрина Виктория (Ганноверская династия).

Боже! Где я? Что за жуткая, темная, тесная каморка? Словно тюремная камера… Жесткая койка в углу… Окошко под самым потолком… Серые стены, крепкая дубовая дверь… В груди моей что-то жмет, давит, мне трудно дышать… Мне кажется, что передо мной разверзлась черная бездна. Я никогда даже представить себе не могла, что со мной случится такое! Причем таким неожиданным и ужасным образом. Даже в жутких снах мне не привиделось бы такое. Это конец всему, и мне тоже. Не больше никакой Королевы Великобритании, есть жалкая, поверженная, дрожащая узница, обиталище которой отныне – вот эта узкая монашеская келья! Да и это жилище временно – впереди меня ждет нечто такое, что при мысли об этом я испытываю приступ тошноты и мои зубы начинают выбивать дробь. О Господи, спаси меня от злой участи, уготованной этим чудовищем Артанским князем, поправшим все, что было свято для меня: мою семью, мой народ и нашу Империю! Из какой преисподней он только взялся вместе со своими подручными? Боже, за что ты пролил свой гнев на наши головы?

Так, едва слышно шепча сумбурные молитвы пересохшими губами, я стояла посреди этой убогой комнатушки, прикрыв глаза и прижав руки к груди. «За что?» – был мой основной вопрос к Господу. Впервые Его промысел не поддавался осмыслению. Как Он, Господь, мог допустить, чтобы эти гнусные варвары, полуязычники – эти русские – повергли нашу Великую Империю, колыбель культуры и центр европейской цивилизации, ниц, к своим грязным ногам? Какое немыслимое унижение! А впереди – только мрак, тлен, позор и забвение.

Когда этот Артанский князь так глумливо разговаривал со мной, мне казалось, что лучше бы я умерла на месте, чем терпеть это унижение. Его планы в отношении меня были порождением чудовищной, извращенной фантазии. И он не шутил. Перспективы, что он мне нарисовал, мне следует избежать любым способом. Но каким? Боже! Ведь и умирать я не хочу… Мне страшно умирать!

Мой взгляд упал на койку, застеленную коричневым покрывалом. Поверх покрывала лежало нечто серое, бесформенное. Эту тряпку сюда принесли остроухие, показав на нее пальцем и что-то повелительно сказав при этом. Неужели… неужели это то, во что мне следует облачиться?

Медленно я подошла к койке и взяла серую тряпку в руки. Это и вправду оказалось омерзительное платье, похожее на мешок, сшитый из грубой ткани – последние нищенки Лондона и то носят тряпье гораздо более изящное. В горле у меня что-то заклокотало, я испытала желание разорвать гадкое одеяние, бросить его на пол и топтать, топтать его, исторгая проклятия в адрес тех, кто желал меня в нем видеть…

Однако огромным усилием воли мне удалось подавить свой истерический порыв. Я напомнила себе, что все равно должна оставаться Королевой – при любых обстоятельствах. Нет, я не стану предоставлять ИМ удовольствия, дискредитируя себя поведением, свойственным скорее пьяной торговке, чем коронованной особе…

Однако надеть это «платье» я бы все равно не смогла. Ведь мне каждый раз помогали одеваться и раздеваться несколько фрейлин, и сама я с этой задачей не справилась бы. Ведь на одеждах моих столько застежек, шнуровок… О Боже! Сейчас они зайдут, эти похожие на кошек смуглые девицы, и, увидев, что я не переодета, с глумливыми шуточками начнут мне «помогать» избавиться от королевского платья… Они непременно порвут дорогой батист, испортят все это пышное великолепие, старательно сшитое лучшими портными… Они грубо сдернут с меня украшения, каждое из которых могло бы обеспечить любой из них безбедное существование до конца жизни… Господи, мне дурно от этих мыслей! Впрочем, что я так беспокоюсь за свой наряд? Не все ли мне равно теперь, ведь мне больше не придется блистать на приемах и выходить в свет, а скоро, как обещал неумолимый Артанский князь, меня и вовсе выпустят нагишом на необитаемый песчаный берег заброшенного мира…

Как я и предполагала, остроухие не заставили себя долго ждать. Повинуясь запирающему заклинанию (тут повсюду колдовство) дверь бесшумно открылась – и внутрь вошли двое. Ну, так и есть: они чуть нахмурились, видя, что я не переоделась в их серую тряпку. Затем они переглянулись и, обменявшись какими-то репликами (явно на русском языке), подошли ко мне и принялись разоблачать. Надо сказать, делали они это довольно ловко – скорее, в силу сообразительности, чем опыта. Причем они вовсе не насмешничали, а выполняли все деловито, с самым серьезным видом. С некоторым удивлением я обнаружила, что руки их вовсе не грубы, и обращаются они со мной достаточно уважительно.

И вот, когда ничего королевского на мне не осталось, за исключением наряда Евы, девушки-кошки надели на меня то серое платье, которое сильно напоминало наряд монашествующих… Никаких эмоций, вроде торжества или издевки, не отразилось на их невозмутимых лицах. Украшения они сложили в какую-то коробку, вроде бы ничего не присвоив. Пришлось отдать им и корону. Когда я бережно вкладывала ее в их смуглые ладошки, мной опять едва не овладел истерический приступ, но я вновь его подавила. Затем, забрав все снятое с меня, остроухие девицы покинули мой приют скорби… и дверь за ними закрылась.

В грубом сером одеянии, к тому же надетом прямо на голое тело, я чувствовала себя так, словно вообще была обнаженной. Зеркала тут, естественно, не было, но я примерно представляла, как выгляжу: ужасно, нелепо и жалко. Я стала ощупывать и осматривать рукава, подол. Ощупала верхнюю часть одеяния – и замерла от кольнувшей меня догадки. Да ведь платье-то без ворота! Это может означать только одно: меня собираются казнить, и это мой последний наряд, так сказать, смертный саван! Все слова об отправке меня в необитаемый мир были не более чем изощренной издевкой – на самом деле они отрубят мне голову! Или повесят. Они решили так с самого начала! Боже! Неужели я покончу свои дни на позорном эшафоте? Чем же я заслужила такую участь, Господи?! Разве не заботилась я о своей империи, о своем народе? Разве не пеклась о благополучии и процветании нашей великой страны? Господи, почему, почему ты отвернулся от меня? А мои дети, мой супруг? Их тоже ожидает такая же участь?! О нет! Пощади меня, спаси, о Боже! Скажи, что мне сделать, чтобы миновать этого ужаса – скажи, и я все сделаю! Теперь же я ничего не понимаю! Избави меня от страданий, Отец Небесный, отведи беду от детей моих ни в чем не повинных!

Мой взгляд блуждал по стенам кельи – и взор мой застилала пелена безмерного ужаса. Я пыталась понять, в чем виновата – и не могла. О, если б только можно было раскаяться! Но я не имела представления, за что мне следует просить у Господа прощения.

Где-то внутри меня нарастало безумие; багровым звенящим шаром оно вспухало, поднимаясь из глубин моей сущности. Странные, неуместные мысли заполонили голову, точно тысячи зловредных жучков. Почему-то мне вдруг показалось, что в нынешнем моем облике есть ужасный диссонанс – и я принялась с неистовством выдергивать из волос шпильки, разрушая замысловатую прическу, сотворенную утром моим личным куафером. Я драла свои волосы, я вытягивала их, чтобы только голова моя соответствовала позорному одеянию приговоренной – странная логика сходящей с ума женщины, которая знает, что скоро умрет. Я выдирала целые пряди, меня трясло, я слышала свое собственное хриплое дыхание. Я остановилась только когда устала. Я стояла посреди кельи с распущенными свисающими до колен всклокоченными волосами, и, должно быть, больше всего походила на ведьму. И вот, когда я отчетливо представила, как выгляжу со стороны – я больше не могла контролировать себя. Мною словно овладел демон. Сначала я пронзительно взвизгнула, а потом визг сменился протяжным воем, перемежаемым бурными рыданиями. Такой истерики мне еще не приходилось переживать. Я что-то выкрикивала, я к кому-то взывала, речь моя была сумбурной. Я царапала свое лицо, каталась по полу, била кулаком о стены…

Не знаю, сколько продолжался мой безумный припадок. Внезапно я услышала отчетливый дробный стук в дверь, в котором не было ни тревожности, ни суетливости; он звучал четко и уверенно. Звук этот подействовал на меня совершенно неожиданным образом. Я замолчала. Поднялась с пола. Тряхнула головой, чтобы откинуть назад свои спутанные космы. Затем повернулась к двери.

Стук прозвучал снова. Не знаю, что было в этом звуке такого – но на меня как будто снизошло какое-то умиротворение. В сердце моем запела надежда. Пока еще слабый и неразборчивый, голос ее побуждал приблизиться к двери, чтобы впустить странного гостя… Но как же я его впущу? Открывать дверь не в моей власти, ведь я узница… Но почему-то, повинуясь необъяснимому побуждению, я все же подошла к двери и спросила:

– Кто там?

– Это Флоренс Найтингейл, – раздалось из-за двери, – впустите меня, Ваше Величество…

Флоренс Найтингейл? Как? И она здесь? Ходит свободно, не заперта в келье? Как странно… А еще более странно и даже, пожалуй, абсурдно то, что она просить меня впустить ее… Она что, думает, что я тут в качестве почетной гостьи?

– Я не могу впустить вас, мисс Найтингейл, – ответила я, – я тут заперта.

– Можете, – в голосе Флоренс было столько уверенности, что я вся превратилась во внимание. – Только скажите, что вы хотите меня видеть, и дверь откроется. Выйти вам не дадут, а вот впускать или не впускать гостей, кроме самого хозяина этого места, вы в полном праве.

Что она говорит? Что за безумные речи? Впрочем, не все ли равно… Не я ли сама только что сама была во власти безумия, вызванного отчаянием… Что ж, я сделаю так, как она говорит. В этом царстве сумасшествия и абсурда едва ли кто-то меня осудит за это. Конечно же, дверь не откроется. И две сумасшедшие будут переговариваться через нее…

– Я хочу вас видеть, мисс Найтингейл… – сказала я, стараясь, чтобы голос мой звучал величественно, как и прежде, – прошу вас войти и быть моей гостьей.

И едва я договорила эти слова, дверь и вправду совершенно бесшумно открылась… Это новое потрясение даже на пару минут заставило меня забыть о том, в каком я виде.

Это действительно была Флоренс – но в то же время как будто бы и не она… Ощущение было такое, словно выцветшую черно-белую дагерротипию раскрасили яркими красками: губы вошедшей женщины алели, на щеках играл здоровый румянец, а глаза, которые я помнила водянисто-голубыми, наполнились яркой бирюзовостью. Она явно помолодела и похорошела. Сколько же ей лет? Кажется, что-то около тридцати пяти – ненамного младше меня, а выглядит значительно моложе своих лет… И тут я запоздало вспомнила, что стою перед ней лохматая, босиком, с исцарапанным лицом и в нищенском рубище. Но сквозь землю провалиться не представлялось возможным, и поэтому, выпрямив спину и вздернув подбородок, я произнесла с горькой усмешкой:

– Ну, здравствуйте, мисс Флоренс Найтингейл, доблестная и самоотверженная сестра милосердия… Помню вас и ваши заслуги… Надеюсь, ваш закаленный взгляд, видавший всякие ужасы, не сильно шокирован видом поверженной, истерзанной, обезумевшей королевы без королевства? Вы так хотели попасть сюда – что ж, я вас слушаю. Но едва ли чем-то смогу помочь…

Странно, но ее взгляд, устремленный на меня, не выражал ни удивления, ни ужаса от созерцания меня в таком кошмарном виде. В глубине ее глаз таился теплый блеск, а в уголках губ пряталась легкая улыбка – кроткая, точно у ангела. Она источала нечто такое, от чего мне становилось как-то спокойно. Странно было это все – как будто тут имела место какая-то магия… Так это или нет – но визит Флоренс благотворно на меня подействовал. И мне даже было уже неважно, в каком виде я стою перед ней…

– Ваше величество… – произнесла она тихим, но вместе с тем энергичным, уверенным голосом, – не сочтите за дерзость, но я пришла, чтобы помочь ВАМ… Я услышала ваши стенания, посыл вашей терзаемой души достиг меня – и вот я здесь, с надеждой поддержать вас и облегчить ваши страдания.

– Вот как? – удивилась я. – И каким же образом вы собираетесь помочь и облегчить мои страдания? Может быть, вы знаете, как выбраться отсюда? как убить всех этих злобных русских вместе с их Артанским князем и вернуть величие нашей Империи?

– Ваше величество… – сказала Флоренс Найтингейл, не обращая внимания на мой сарказм, – В первую очередь Вам следует думать о том, как выбраться из плена своих заблуждений, убить в себе дьявола и вернуть величие вашей душе… Вспомните, ведь вы же христианка, а не злобная язычница, радующаяся мучениям людей, которых она считает своими врагами.

– Что ты говоришь? Я не понимаю… – прошептала я.

Я в растерянности стояла перед ней – такой умиротворенной, чистой, словно окутанной Господней благодатью. Я хотела, чтобы она говорила. Я хотела слушать ее. Мне казалось, что речь Флоренс, все эти странные ее слова пробуждают во мне что-то давным-давно похороненное и забытое…

– Ваше величество… – сказала она, внимательно вглядываясь в мое лицо, словно пытаясь проникнуть вглубь моей души, – я вас прошу – послушайте меня и не перебивайте. Артанский князь – совсем не кровожадный монстр, каким вы его себе представляете. Он не испытывает ненависти к вам лично и к вашей стране. Он ненавидит лишь то зло, которое живет вас, глубоко запустив свои черные щупальца в вашу душу.

– Но он собирается казнить меня! – воскликнула я, не выдержав. – Ему угодно, чтобы я разделила участь Анны Болейн, Джейн Грей и Марии Антуанетты!

– Нет, ваше величество, это не так, – уверенно сказала Флоренс, – Артанскому князю чужда бессмысленная жестокость, он не поклонник кровавых зрелищ и не имеет обыкновения отправлять женщин на казнь. И вообще, он убивает только сражаясь на поле боя. Было одно исключение из этих правил, но там было сообщество людей, добровольно превратившееся в кровожадных гиен. Так что вы ошибаетесь относительно его намерений.

– Но… это! – я показала рукой на ворот своего отвратительного одеяния. – Это одежда приговоренной… если на платье нет ворота, то, скорее всего, мне отрубят голову. Топором по-старинному или на новомодной гильотине.

– Нет, – мягко возразила Флоренс. – То, что на вас – это просто одежда, и ничего более. Одежда, которая должна помочь вам осознать свои прегрешения, и которая, в конце концов, просто более удобна, чем ваш пышный наряд. Кроме того…

– Прегрешения? – перебила я ее, чувствуя, как пьянящая радость разливается по моему телу, так что ноги даже стали подкашиваться и мне пришлось присесть на край койки. – О чем вы говорите, мисс Найтингейл?

– Вы не признаете за собой никаких прегрешений? – серьезно спросила она.

Я задумалась.

– Несколько раз я била по щеке фрейлин… Закатывала мужу истерики из-за всяких пустяков, наказывала детей за невинные проказы. Но каждый раз я просила за это прощения у Господа…

– Это все мелочи, ваше величество. Это даже не грехи, а простая несдержанность характера. Я имею в виду прегрешения на более глубоком уровне, въевшиеся в ваше сознание… – ответила Флоренс в своей мягкой манере. – Впрочем, понятно, почему вы не осознаете их. Они так плотно срослись с вашей личностью, что уже составляют с ней единое целое, определяя образ мыслей, поступки, мотивы, ценности. Самый тяжкий ваш грех, что вы сеете вокруг себя ненависть и презрение ко всем тем, кто не похож на вас или препятствует вашим низменным устремлениям. Ненависть, что вы сеете, подобно кругам, разбегающимся по воде, разошлась настолько широко, что это стало опасно для здоровья всего нашего мира. Именно поэтому Господь призвал сюда Артанского князя Серегина, а вас повелел изъять из этого мира и, самое главное, подвергнуть обряду изгнания дьявола…

И тут я вспомнила: перед тем как поместить меня в эту келью, Артанский князь показывал меня странной паре, состоящей из священника-ортодокса и какой-то девчонки. Так вот оно в чем дело…

– Что?! – воскликнула я, до крайности разволновавшись. – Я не одержимая! Слышите, Флоренс? Не смейте так говорить!

– Успокойтесь, ваше величество, – умиротворяюще произнесла Флоренс. – Хорошо, я не буду так говорить. Я просто расскажу о себе, ладно? Вам же, наверное, интересно узнать, как я здесь оказалась и почему так выгляжу? – Она лукаво улыбнулась, на мгновение став похожей на озорную девчонку.

– Извольте, мисс Найтингейл, расскажите… – сказала я; меня и вправду все это очень сильно интересовало.

Я слушала ее, и постепенно в моем сознании стала складываться вполне определенная картина. Эти пришельцы обладают поистине великими магическими знаниями, они едва ли не всесильны! Они могут изменять образ мыслей людей… Флоренс пребывала в убеждении, что все это делается к лучшему, впрочем, она не старалась меня в этом убедить. Она просто говорила. У меня не было никаких снований не доверять ее словам, и все, что лилось из ее уст, было таким заманчивым, таким чарующе-волшебным; оно обволакивало все мое существо каким-то мягким облаком, смутно напоминая о далеком детстве, когда верилось в чудеса… Но все же при этом где-то совсем рядом маячила грозная перспектива, ясно очерченная Артанским князем: быть хоть и живой, но выброшенной за пределы обитаемых миров…

Я старалась отнестись к повествованию Флоренс как можно более объективно. Если даже допустить, что все рассказанное ею правда, и этот Артанский князь действует с одобрения Господа, то получается, что я и все мы, британцы, грешны и испорчены уже лишь по той причине, что считаем русских и прочие народы дикими и неотесанными варварами, которых следует держать под контролем и использовать в своих интересах. Но нет, я не могу признать этого! Не могу – и все. Признать это – означает полностью разрушить тот фундамент, на котором стоит вся британская нация. Этот фундамент трудами своими создавали наши великие предки, добывшие себе немеркнущую славу мужеством и героизмом. Они сражались и погибали за нашу идею! И теперь я должна предать их память? Должна признать вину, которую вовсе не чувствую за собой? О Боже! Я – всего лишь жертва! И сейчас я пытаюсь сама себя обмануть, убеждая себя, что словам Флоренс можно верить… Но, скорее всего, она просто находится под чарами… Теми чарами, которые используют Артанский князь и его люди, чтобы покорять миры. Но КТО дал им такую чудовищную власть? Нет, я не могу поверить, что это Господь, который, наоборот, всегда благоволил нашей Британии. Колдовство богопротивно! А следовательно, руководит ими Нечистый! Но почему, почему я так отчетливо ощущаю благодать, идущую от Флоренс?

Когда моя гостья закончила свой рассказ, я не могла произнести ни слова. Я была в замешательстве. Мне требовалось подумать… Наверное, Флоренс почувствовала мое состояние.

– Вот что, Ваше величество. Я не собираюсь ни в чем вас убеждать, вы должны сделать выбор сами. Я сейчас покину вас. Но прежде позвольте сказать еще несколько слов, это важно. Обряда очищения вашей души от пут дьявола вам не избежать. Но если вы будете оказывать сильное внутреннее сопротивление, все может закончиться весьма печально… Дьяволу в любом случае не уцелеть, ибо за отцом Александром будет стоять сам Небесный Отец, а вот вы или погибнете, или полностью утратите свой разум.

– Ах, да зачем он мне нужен, разум – там, в безлюдном мире, куда Артанец обещал выбросить меня! – в сердцах воскликнула я.

Мне хотелось зарыдать. Но я не могла сделать этого при Флоренс.

Некоторое время она задумчиво смотрела на меня, и мне показалось на мгновение, что вокруг ее головы светится ореол… Я несколько раз моргнула – наваждение исчезло.

– Еще ничего не предопределено, ваше величество… – сказала Флоренс; слова ее как-то особенно веско прозвучали в тишине. – Все будет зависеть только от вас… Если все пройдет хорошо и вы, очистившись от скверны, сумеете раскаяться, то и приговор может быть пересмотрен в сторону смягчения. Те, на ком лежит Божья Благодать, как на Артанском князе, никогда не могут долго держать в себе гнев. Вот увидите – изменитесь вы – изменится и его отношение к вам.

Сказав это, она направилась к двери, но уже у самого порога обернулась и, пошарив, в кармане, скрытом в складках юбки, вытащила наружу костяной гребешок.

– Вот, возьмите, ваше величество, вам пригодится… До свидания, – сказала она и вышла в открывшуюся перед ней дверь.

Пятьсот девяносто второй день в мире Содома. Поздний вечер. Заброшенный город в Высоком Лесу, он же тридевятое царство, тридесятое государство, Башня Силы.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский.

Сегодня у меня выдался крайне суетливый день. Операция «Каменный гость» так пришпорила время, что только успевай поворачиваться. Разом изъяв главных фигурантов, я добился того, что события в мире Крымской войны полетели в ритме бешеной кадрили. Телеграф всего за несколько часов разнес эту новость по Европе – и все те, кого пока не затронул мой буйный гнев, принялись демонстрировать признаки панического состояния. Ну честное слово, даже неинтересно. Я же только начал, а все уже попрятались от греха подальше. Как говорил один известный персонаж: «ничего не сделал, только вошел».

Даже в Вене русского посла Александра Михайловича Горчакова наивежливейшим способом пригласили в Шербруннский дворец, где лично император Франц-Иосиф два часа обмазывал его толстым слоем меда с шоколадом. Одно дело – гавкать на Россию из-за спины англо-французской коалиции, и совсем другое – принять прямо в императорском дворце официальную и хорошо вооруженную делегацию во главе со страшным Артанским князем, которому сам черт не брат, а мальчик для битья. Кто не верит, может спросить у виконта Пальмерстона, как это бывает (пока русские с артанцами его не повесили). Помимо Вены, на задние лапки упали Берлин и Стокгольм, а Копенгаген даже робко потребовал, чтобы английские и французские флоты покинули Балтийское море. Робко – это потому, что там еще не стерлась память о бомбардировках британским флотом пятидесятилетней давности.

И в то же время нынешний канцлер (министр иностранных дел) Карл Нессельроде чувствовал себя в Санкт-Петербурге не одним из высших российских чиновников, а скорее «смотрящим» за русскими варварами от двора австрийского императора, и для работы в такой горячий момент не подходил категорически. Поэтому, как только энергооболочка доложила мне о соответствующих дипломатических демаршах (раньше, чем это по естественным каналом дошло до Лондона, Парижа и Петербурга), я немедленно связался с императором Александром Николаевичем по «портретной» связи и настоятельно посоветовал вызывать Александра Михайловича Горчакова из Вены в Петербург. Следовало сменить агента влияния сопредельной державы в богоугодном заведении на Певческом мосту (синоним тогдашнего российского МИД) на искреннего русского патриота. А Нессельроде – послом в Португалию: как-никак самая глухая периферия Европы, где должность посла – чистейшая синекура, без малейших карьерных перспектив и политического влияния.

Но по сравнению с мировой революцией все это были еще цветочки. Одновременно, почти сразу после налета на Виндзорский замок, стали открываться каналы в мир Русско-японской войны. Дама-Колдун говорит, что еще двое суток и после этого можно засылать первые разведывательные группы. Охренеть! А у нас еще и собаки не кормлены, то есть добры молодцы, вступившие в Единство после Бородинского сражения (Резервная армия генерала Багратиона) по-прежнему вооружены гладкоствольными ружьями образца 1808 года, а старые (первый, второй и третий) пехотные легионы – аналогами винтовки Бердана. А ведь при вступлении в двадцатый век все мое воинство поголовно должно быть вооружено супермосиными, пулеметами Мосина-Калашникова, автоматами Федорова и прочей соответствующей двадцатому веку стреляющей обновкой, ибо без этого оно не более чем пушечное мясо. С артиллерией немного полегче, в тысяча девятьсот четвертом году мои четырехфунтовки вполне еще адекватны, особенно если учесть увеличенные углы возвышения и новые термобарические снаряды улучшенной аэродинамики. Но к четырнадцатому году их тоже следует заменить все полностью. А тут еще соображение, что, судя по скорости открытия каналов, сам Небесный Отец лично прикладывает к этому определенные усилия, а потому вступать в бой нам придется немедленно, сразу с колес. Возможно, там близится момент, после которого выполнение задачи усложнится многократно, а некоторые возможности и вовсе канут в Лету.

А отсюда ситуация повышенного мандража. Где же мне взять пятьдесят тысяч винтовок, пять тысяч пулеметов и прочее необходимое вооружение, в то время как робокустарные мастерские «Неумолимого» способны изготавливать всего по сто стволов в день, причем неважно чего. Чтобы перевооружить пехотные части, им потребуется года полтора работы и усиленный сбор металлолома в расходники. Решение лежит на поверхности – на оборудовании «Неумолимого» необходимо делать только пулеметы, резко повышающие огневую мощь подразделений. А в остальном следует положиться на трофеи и отчасти арсеналы крепости[29]. Одним словом, действовать придется по-наполеоновски – ввязываться в сражение в условиях острого цейтнота, а дальше полагаться на собственное тактическое мастерство и выучку войск.

Накрученный этими проблемами я и явился на саммит двух Наполеонов, который сам же тщательно готовил со вчерашнего вечера. Во-первых – вчера вечером на танцульках свел Буонопарте с храбрецом Боске, находящемся на реабилитации, а во-вторых – сегодня днем, почти сразу после возвращения из вояжа в Виндзор, добавил к этой компании Мишеля Бизо. Просто удивительно, что может сделать репутация человека чести и коротенькая записка: «Месье Бизо, вы нужны своему императору. Артанский князь». Сам пришел. А когда увидел, какому императору он нужен, самым натуральным образом расплакался от счастья. Даже неудобно стало. И вот теперь Боске и Бизо, вдохновленные и одухотворенные, в компании графа Орлова и префекта столичного департамента Сена барона Османа[30] (который также находился в свите Наполеона Третьего) сидят в соседнем помещении перед стеклом с односторонней прозрачностью и имеют возможность слышать и видеть все, что будет там происходить – а там, ни много ни мало, будет вершиться история.

Небольшая комната без мебели. На полу пышный ковер, на одном конце комнаты дверь, которая откроется только по моему приказу, на другом – окно с аналогом небьющегося стекла. У окна стоим мы с Буонапарте; в дверь скоро введут того, кто называет себя Наполеоном Третьим. Насколько мне известно, он таскает с собой двуствольный капсюльный пистолет – невидимые слуги уже вытрусили оттуда порох и пули, заменив их конфетти от хлопушки. Если эта чудак на букву «му» попробует достать ствол, то для начала попадет в дурацкую ситуацию, а потом судьба его будет печальна. Кстати, в полете Наполеон Первый мельком глянул на своего «племянника» и сказал, что тот вроде непохож на его родственника… Ни единой семейной черты во внешности.

А вот и Наполеон Третий (пока еще) – он входит вместе с супругой, при этом караул остается снаружи. Величайший проходимец в истории взволнован, по челу его течет пот. Прежде такой великолепный и представительный, он сник и осунулся. Не привык любезный Шарль терпеть поражений, вот его и колбасит.

Под низкую заунывную музыку прямо посреди комнаты появляется Лилия. Она с головой закутана в серый химатион (плащ до земли), ниспадающий крупными складками до самого пола; из-под подола торчат только кончики пальцев босых ног. На лбу у нее фероньерка с аметистом – камень светится и мерцает в такт ударам ее сердца. Пульсирующие в том же ритме звуки прорезаются и в сопровождающей ее появление мелодии. Свет в комнате меркнет, остается только мерцающий полумрак.

– Подойдите ко мне, смертные, предназначенные к испытанию! – низким заунывным голосом возглашает маленькая богиня.

Боня и его «племянничек» подходят к Лилии. Наполеон Первый идет походкой триумфатора. При любом исходе испытания его положение незыблемо. Он – это он, и никто не может оспорить этого факта. Племянник же его идет на подгибающихся ногах; видно, что он считает себя Наполеоном Третьим, но, зная привычку свое мамочки, в которой текла жаркая креольская кровь, ложиться под встречных и поперечных мужиков, (в том числе и под самого Боню-с), отнюдь не уверен в благополучном завершении испытания.

Лилия берет обоих Бонапартов за руки и застывает в медитационном энтазисе. Глаза ее прикрыты, мерцание фероньерки притихло, губы едва слышно шепчут слова заклинания. В воздухе над головами испытуемых начинают кружить ало-золотые искры, которые постепенно складываются в два геометрических узора, изображающие, очевидно, исследуемые Y-хромосомы. Императрица Евгения от волнения грызет пальцы, а я уже вижу, что эти два узора грубо не равны друг другу…

И вот когда кружившие до того искры все встали на место, Лилия открывает глаза и низким голосом провозглашает:

– Результат экспресс-теста готов!

Устанавливается звенящая тишина. Кажется, даже воздух вибрирует от напряжения…

А Лилия, медленно обведя взглядом всех собравшихся, произносит бесстрастным голосом, в котором слышится лишь торжество истины:

– Испытанные смертные не являются друг другу родственниками по мужской линии! – Она воздевает руки к искристым фигурам. – Вот, можете убедиться сами. Ничего общего в структуре наследственного материала.

По лицу ее текут капли пота, видимо проводить такую экспресс-диагностику тяжело даже для богини. Наполеон Бонапарт Первый и настоящий отходит на пару шагов и придирчивым взглядом сравнивает обе композиции. Его «племянничек», оказавшийся мнимым, тоже вглядывается в них, часто моргая и покрываясь смертельной бедностью; губы его едва заметно подрагивают, а руки судорожно цепляются ворот, словно ему не хватает воздуха. Супруга его стоит неподвижно, словно скорбное изваяние.

– Благодарю вас, госпожа Лилия, – говорит Буонапарте, – вы помогли решить серьезный семейный вопрос. Я добрый католик, но, если вы пожелаете, я воздвигну в Париже храм в вашу честь…

– Не надо храма, господин Бонапарт, – слабым голосом ответила Лилия, – постройте больницу для детей малоимущих слоев своего населения, положите ей хорошее содержание, чтобы в ней работали самые лучшие врачи, и я буду ей покровительствовать в своей врачебной ипостаси. Даже дядюшка не будет против такого храма в мою честь.

Тем временем невидимые слуги бочком-бочком, потихоньку, бережно и ненавязчиво, выставили из помещения уже неимператорскую чету, которую неизвестно как теперь следует называть. Кончилось их время – на пятнадцать лет раньше, чем в нашем мире. Были они никем, никем и останутся.

Впрочем, не успели мы с Боней переглянуться, как в коридоре раздалось два громких хлопка. Выскакиваем мы в дверь, а там картина маслом. В окружении остолбеневших остроухих стоят: прижимающийся к стене, словно желая влипнуть в нее, обалдевший Шарль Проходимец и напротив, пошатываясь, с воздетыми руками, его растерянная супруга Евгения Монтихо, с ног до головы обсыпанные блестками конфетти. Так вот для чего ему был нужен двуствольный пистолет… Убить сначала жену, потом себя.

Тут же в воздухе закружились венички и совочки – ими невидимые слуги пытаются ликвидировать безобразие, обметая все подряд, в том числе и неудавшегося суицидника. И вдруг Евгения срывается с места и, подобрав свои юбки, пускается наутек. Что ж, пусть бежит, далеко не убежит… Скорее всего, рухнет без сил где-нибудь на площади – как-никак ей пришлось пережить чудовищное нервное потрясение…

Вот это был уже точно занавес. Трагедия легким движением руки превратилась в комедию.

– Ну что же, – пожав плечами, сказал я Бонапарту, – тут все кончено. Дальнейшая судьба вашего бывшего племянника для нас с вами теперь не предмет первой необходимости. В конце концов, я человек достаточно состоятельный и могу кормить его за свой счет хоть до тех пор, пока он не испустит дух, так сказать, по естественным причинам.

– Это вы, месье Сергий, хорошо сказали, – хмыкнул Бонапарт, – «бывшего племянника»… Я бы выразился гораздо определённее – бастарда и самозванца.

– Ну, – ответил я, – вы и без меня прекрасно знали, что это за штучка Гортензия Богарне, особенно когда, будучи ее отчимом, лазили по ночам в ее девичью постель. Кстати, данный метод не сумел бы отличить ваших детей от детей вашего брата, ибо на расстоянии в одно поколение изменений в мужском наследственном материале обычно не бывает. Впрочем, и без всех этих хитростей люди в глаза говорили, что данный персонаж больше похож на немца или голландца, а не на француза и тем более корсиканца. То, что мы сейчас сделали, дает нам стопроцентную гарантию безошибочности, и только…

– Да, месье Сергий, – опустил Боня глаза долу, – вы совершенно правы. И теперь, раз уж мы имеем ту самую стопроцентную уверенность, нам следует запустить наш план в действие. Идемте, обговорим все с нашими доверенными людьми. Я никоим образом не хочу подвергать опасности своего сына, поэтому все следует организовать так, что комар носа не подточит.

И мы пошли. Тем временем граф Орлов и французские генералы, наблюдавшие не только разоблачение бастарда, но и ту комедию, что случилась после в коридоре, не испытывали к бывшему императору ничего, кроме презрения.

– Итак, – сказал я, – теперь вы все убедились, что приказа на возобновление боевых действий не будет, потому что некому его отдать. Император Наполеон Третий кончился, да здравствует император Наполеон Второй…

– Да здравствует император Наполеон Второй! – вскочив со своего места, провозгласил Мишель Бизо, и Пьер Боске, вскочив секундой спустя, повторил его слова. Один префект столичного департамента Сена барон Осман, обликом больше похожий на лондонского денди, повторил ту же фразу, не вскакивая с места в верноподданническом угаре.

– Месье Осман, – сказал я, обращаясь человеку, представлявшему здесь гражданскую власть во французской столице, – вы лично, как префект департамента Сена, готовы ли принять малолетнего сына императора Наполеона Первого в качестве нового императора Второй Империи? Готовы ли вы войти в регентский совет и хранить для него престол до той самой поры, пока он сам не станет достаточно взрослым, чтобы взять власть в свои руки? Осознаете ли вы, что на вас, как и на остальных членах регентского совета, лежит ответственность о сохранении здоровья, воспитании и образовании юного императора, чтобы вступая во взрослую жизнь, он оказался всесторонне подготовлен ко всем тяготам и невзгодам, что ожидают его на трудном императорском пути. Понимаете ли вы, что, один раз дав свое согласие, у вас уже не получится вернуть это слово обратно?

– Да, – сказал барон Осман, – на все заданные вами вопросы ответ может быть только «да». Я не понимаю только, того зачем все это нужно лично вам? Зачем столько хлопот, ведь если пустить дела на самотек, то у нас в Париже моментально образуется Третья Республика, которая тут же ослабит Францию так, как этого не сумеет сделать ни одно военное поражение.

– А я и не стремился ослаблять Францию и наносить ей военное поражение, – ответил я, – я лишь постарался вывести ее из войны и вправить мозги ее императору. Но когда оказалось, что мозгов у человека, именовавшего себя императором Наполеоном Третьим, нет вовсе, то постарался заменить его на более вменяемых людей, то есть на вас, месье. В случае если бы сегодняшняя проверка прошла успешно, то воспитывать племянника довелось бы его знаменитому дяде. Но чего не случилось, того не случилось. Поймите, моя задача – не только нанести поражение врагам России и отбросить их от ее рубежей, но и создать более справедливую, миролюбивую и счастливую Европу. России и Франции, расположенным по разным краям Европы, нечего делить. А поход присутствующего здесь Наполеона Бонапарта на Москву был дурацким предприятием, и именно после него последовал ответный визит русских казаков в Париж. Который, должен заметить, в отличие от Москвы, при вторжении иноземных войск дотла не сгорел. Так кто у нас тут варвары, подверженные бессмысленному разрушению, а кто по-настоящему цивилизованные люди?

– Туше, месье Серегин, – кивнул Осман, – я принимаю ваши условия и буду служить юному императору верой и правдой.

– Это еще и мои условия, – буркнул Наполеон Бонапарт, – впрочем, я уже успел убедиться, что на месье Сергия можно вполне положиться.

– Я приму это к сведению, – кивнул Осман, – а теперь, пожалуйста, скажите, кто еще войдет в ваш регентский Совет, помимо меня, месье Бизо и месье Боске?

– Помимо вас, – ответил я, – туда войдут граф Валевский и, как противовес ему, чтобы Франция не двинулась по антироссийскому пути, представитель российского императора. Это необходимо для того, чтобы вас не одолевали любители поживиться чужим добром. При этом можете не беспокоиться, император Александр Николаевич крайне честный человек и досконально будет выполнять все, под чем он поставит подпись.

– Да, это так, – кивнул граф Орлов, – я свидетельствую, что мой император Александр Николаевич согласен стать одним из гарантов престола Второй Империи.

– Месье Сергий, – сказал Мишель Бизо, – как военный человек, должен вам настоятельно напомнить, что, во-первых – присягу войскам лучше всего приносить еще здесь, в Камышине, а во-вторых – этим войскам нужно будет как можно скорее в Столице. Если мы пару месяцев будем плыть через Боспор и Дарданеллы, а потом через все Средиземное море вплоть до Марселя, то может случиться катастрофа…

– Сразу после принесения присяги новому императору, – сказал я, – ваша крымская армия получит возможность по схеме «одна нога здесь, а другая там» промаршировать из Крымского лагеря в Камышине прямо на улицы Парижа, чтобы острыми штыками заткнуть глотки крикунам. Генерала Канробера и прочих вы возьмете на себя сами или вам нужно посодействовать?

– Генералов, – сказал Наполеон Бонапарт, – возьму на себя я. Если они не будут слушать даже своего императора, то они безнадежны, и ты можешь их убить.

– Ну, – сказал я, поднимаясь на ноги, – за этим дело не станет, так что за работу, месье.

Пятьсот девяносто второй день в мире Содома. Вечер. Заброшенный город в Высоком Лесу, он же тридевятое царство, тридесятое государство, Башня Власти.

Евгения Монтихо, бывшая императрица Франции.

После того как мы попали в плен к этим ужасным людям, владеющим магией, мой муж погрузился в уныние. Я старалась подбадривать его как только можно. Мне хотелось верить, что не все еще потеряно. Ведь если нас до сих пор не умертвили, значит, мы им пока нужны… Впрочем, мы могли быть им нужны для показательной казни – у русских, на защиту которых встали эти колдуны (тоже, кстати, русского происхождения) имелись все основания, чтобы поступить с нами именно так… Трудно было догадаться, что на уме у этих чародеев, обладающих величайшей силой, способных шагать сквозь миры и мгновенно перемещаться из одного места в другое.

Слабонервной я никогда не была, импульсивность и склонность к истерикам мне также были несвойственны. При всем этом я умела правильно пользоваться своим умом. И свой брачный союз с императором Франции считала скорее закономерностью, нежели счастливой случайностью. Собственно, покорить его сердце не представляло для меня особого труда. Тем более что невесты из коронованных семейств его дружно отвергали в силу его незавидной репутации, а он, перешедший уже сорокалетний рубеж, отчаянно желал продолжить династию…

Мне всегда было смешно вспоминать, как сначала он сделал мне непристойное предложение… Ну, как это обычно водится: на балу, кружа меня в танце, шепнул на ушко несколько слов. Думаю, ему было известно, что я не отличалась особой добродетелью (но при этом никто не мог сказать, что я распущена). Я отказала ему очень изящно, не покраснев, не рассердившись и продолжая мило улыбаться. Да, где-то в глубине души я надеялась заполучить его полностью, а в таком случае было категорически нельзя позволять себе даже легкую фривольность, позволяющую ему думать, что я чрезвычайно легкомысленна. В подобном случае стоит только дать промашку – и упустишь свой, быть может, единственный, шанс… Он был уязвлен моим отказом. Но я прекрасно видела по его лицу, что это действительно заставило его посмотреть на меня другими глазами. О, к двадцати семи годам я научилась прекрасно разбираться в мужчинах! И что-то мне подсказывало, что очень скоро мой статус сильно повысится… Собственно, я всегда знала, что такой момент однажды наступит в моей жизни.

После того бала он уехал и какое-то время от него не было вестей. Видимо, он думал и решался. А потом вдруг повалили письма… Он писал, что мой образ все время стоит у него перед глазами. Что я очаровательна, восхитительна и несравненна. Что я сразила его сердце и он воспылал ко мне искренней симпатией, светлым чувством дружбы и преданности… И что он просит его простить за то неприличное предложение и надеется на мою благосклонность и снисходительность… Письма эти были написаны хорошим слогом. И они являлись доказательством того, что перспектива стать императрицей для меня обрисовалась совершенно отчетливо… Он попался, точно рыба на крючок. Но нужно было закрепить эффект. К сожалению, у меня не особо получалось писать красивые послания. Но тут на помощь пришел месье Мериме, душка и красавец, любовник моей матери… У нас с ним с самого начала сложились теплые дружеские отношения, он был для меня не то чтобы отцом, но кем-то вроде старшего брата… И он, признанный литератор, сам лично, быстро и легко, с улыбкой диктовал мне слова, которые, по его мнению, сведут с ума любого мужчину и непременно заставят сделать предложение…

Он оказался прав. Предложение руки и сердца не заставило себя долго ждать. Влюбленный и окрыленный, император Франции был рад моему согласию – и вскоре свадьба состоялась.

Я не могу сказать, что пылала к своему супругу неистовой страстью. Для меня он был уже довольно немолод. Но, по крайней мере, он не был мне неприятен – иначе я бы едва ли согласилась на этот брак. На супружеском ложе он оставлял меня совершенно равнодушной, и потому я смотрела сквозь пальцы на его похождения. Собственно, постельные утехи вообще не особенно влекли меня. Тем не менее я с молодых лет усвоила, что при помощи постели можно вполне успешно манипулировать мужчинами… Выходя замуж, я не то чтобы решила хранить супругу верность, но просто эта сторона жизни не представляла для меня особого интереса. Гораздо больше мне нравилось блистать… О, я очень быстро покорила Париж. В яркой круговерти светских развлечений я находила истинное удовольствие, живя полной жизнью. В браке я стала спокойной и вполне счастливой. И особенно тешило мое самолюбие то, что я теперь – Императрица Франции! И, может, быть, мне еще удастся прославить эту страну, несмотря на мое происхождение… я буду всеми силами стремиться к этому.

Словом, во мне бил фонтан энергии, а душа жаждала славы и свершений. И могла ли я подумать, что однажды все это закончится таким невероятным, а главное, совершенно неожиданным образом? На нас внезапно напали, схватили, лишили свободы… Но когда это происходило, я еще не знала, что самое страшное ждет меня впереди. Лучше бы меня пристрелили тогда… Такой немыслимый позор, что вскоре обрушился на нашу чету по инициативе этих колдунов, не мог мне присниться и в страшном сне.

Мы с супругом знали, что будет устанавливаться его родство с Бонапартом. Эти ужасные чародеи даже на такое оказались способны… Впрочем, нет – не все они, а лишь одна странная девочка, которая слыла здесь за дочь древнегреческой богини Афродиты, не знаю, в шутку или всерьез. Но то, что эта юная мадмуазель обладает уникальным магическим даром, стало очевидно практически сразу, как только она взялась за дело. Впрочем, некоторая театральность в ее действиях тоже присутствовала – видимо, ей, как и мне, нравилось производить впечатление.

Само зрелище заслуживает отдельного разговора. Что уж там и говорить – мы с супругом были потрясены происходящим, он в большей степени, я в меньшей. Мой Шарль вообще в преддверии этого, как они это называли, «теста», буквально извелся. И было отчего. Эти колдуны привели для сравнения из другого мира самого настоящего Наполеона Первого, перед которым мой муж трепетал. Я тоже имела предчувствие, что все его опасения в смысле родства окажутся не напрасными, а предчувствия редко меня обманывали. В Европе все кому не лень болтали о не вполне законном происхождении Наполеона Третьего, да вот только доказать никто ничего не мог. Но эти чародеи докажут… И, если родство не подтвердится – нам конец. И позор на веки вечные: вместе с обсуждением факта незаконнорожденности Шарля непременно будут смаковать и мою историю, историю моей матери[31] и так далее. Я этого не переживу, а мой супруг и подавно. Из императорской четы мы просто превратимся в разоблаченных самозванцев, и нашим уделом будут насмешки и плевки, в том маловероятном случае, если нас не раздавят как мерзких паразитов сразу после «теста». Я не вижу никаких дальнейших перспектив в этом случае – и это притом, что я совсем не склонна сгущать краски и впадать в уныние. Такого рода позор – это вещь вне всякого ранга.

Пока устроенное маленькой чародейкой представление двигалось к своей кульминации, я даже не пыталась молиться за благополучный для нас исход. Все равно он был уже давно предопределен. Я просто желала насладиться последними минутами, пока еще считалась императрицей… Кроме того, представление и вправду завораживало; во время его в помещении царила напряженная и благоговейная тишина, и только голос маленькой мадмуазель звучал торжественно и гулко. По мере того как истина все отчетливей вырисовывалась над двумя Наполеонами в виде искристого узора, я нервничала все больше. Где она, моя всегдашняя невозмутимость, которую я считала одним из основных своих достоинств? Я переминалась, производила какие-то нервные жесты… И вот он – момент, когда все стало окончательно ясно. Все увидели несоответствие узоров – а это значило, что прямого родства между этими двумя людьми нет… Дочь Афродиты бесстрастно объявила об этом. Ну вот и все. Какой-то вздох пронесся по комнате; а может быть, мне это лишь показалось… Или это оборвались нити той слабой надежды, что до последнего питали мы с мужем…

Дальше все происходило точно в каком-то тумане. Шарль, бледный, с блуждающими глазами, оказался рядом со мной. Взял за руку ледяными пальцами. И в этот момент неведомая сила мягко вытолкнула нас прочь из этой комнаты, в коридор, точно показывая, что отныне мы уже никому не интересны. В коридоре, помимо конвоя из остроухих солдаток, не было ни души; да, собственно, мы для мира перестали существовать. Больше всего мне хотелось теперь умереть. Тяжесть такого позора мне было не вынести… Но как мне умереть? То есть – нам?

Шарль остановился. Приблизился ко мне вплотную Поцеловал мою руку… Заглянул в глаза – и в глубине его зрачков я увидела разверстую бездну.

– У меня есть… – медленно, каким-то не своим голосом проговорил он, – средство от позора…

И он достал свой пистолет, хорошо мне знакомый.

– Хорошо, – спокойно ответила я, – надеюсь, там два заряда?

– Да, – ответил он. – Ты готова?

– Я готова, – сказала я и закрыла глаза. – Только не промахнись… Я не хочу мучиться.

– Я не промахнусь, – услышала я и сразу же что-то твердое и холодное прикоснулось к моей груди напротив сердца.

Я услышала грохот выстрела и сразу вслед за тем – еще один. Но боли я не ощутила, лишь струю воздуха там, куда упиралось дуло пистолета. Как же так?

Я открыла глаза. И то, что предстало моему взору, было до такой степени поразительным и неожиданным, что я застыла изваянием, ничего не понимая. Вместо того чтобы увидеть окровавленное тело моего супруга, я узрела Шарля вполне живого, но, Боже, в каком виде! Он весь блестел и сверкал, и переливался радужными вспышками. Спиной и руками он упирался в стену, и тоже смотрел на меня широко раскрытыми глазами, и с его ресниц, волос, на пол осыпались мелкие блестящие частички. Он весь был усыпан ими! И тогда я посмотрела на себя. Да ведь и я тоже усыпана этими блестками! Что такое?! И это вместо того чтобы лежать и истекать кровью, медленно остывая? Вместо смерти, которую мы предпочли позору? Проклятые колдуны заколдовали наш пистолет!

И в этот момент дверь, в которую мы были выставлены, открылась, и на пороге появились Артанский князь и Наполеон Первый, а чуть дальше – еще какие-то люди, да только я совсем плохо их видела из-за застилающих мои глаза слез. Они стояли и смотрели на нас и их улыбки выражали удовлетворение. Они явно радовались своей веселой шутке. Мой муж сполз по стенке и сел на пол в кучу блесток. Похоже, он готов был упасть без чувств… И тут я побежала. Сама не знаю, что руководило мной. Но я не хотела видеть этих людей… Прочь, прочь! Подобрав подол и теряя туфли, я мчалась по коридору – и никто меня не останавливал, даже конвой из остроухих. Вот коридор наконец сменился лестницей и я стала стремительно ссыпаться по ней с этажа на этаж, а вслед мне летел мысленный издевательский гогот. Вот лестница закончилась – и я, игнорируя часового, миновала вестибюль и выскочила на ночную улицу, полную ласковой прохладой. Впереди, метрах в пятидесяти, я увидела главную достопримечательность этого места, большой фонтан – и устремилась к нему. Скорее, скорее! Утоплюсь в фонтане! С супругом или без – но я все равно сведу счеты с жизнью!

С разбегу я сиганула через каменный бордюр – и оказалась в воде. Мои ноги ощутили дно, и я отметила, что глубина здесь мне примерно по грудь. Я с головой погрузилась в воды фонтана, стараясь лечь на дно, чтобы умереть. Запоздало в голову пришла мысль, что я совсем ничего не знаю о том, как правильно топиться…

И тут произошло нечто странное – мне даже показалось, что я схожу с ума. Ощущение было приблизительно таким, как если бы чьи-то руки заключили меня в нежные объятия – словно сзади меня кто-то обнимает. Но тут ведь никого нет! Что за наваждение… В панике я торопливо вынырнула на поверхность. Я с ужасом смотрела сквозь прозрачную воду на свое тело и не видела ничего, кроме играющих бликов. Но при этом нежные и явно мужские руки вновь прикоснулись ко мне. И на это раз прикосновение было гораздо более дерзким – невидимые ладони, проникнув под юбку, гладили мои бедра… И внезапно я почувствовала внутри себя что-то горячее, тянущее, сладкое; оно разливалось по моим жилам, неся истому и смутный позыв… И вот уже я чувствую ласку всей кожей своего тела, погруженного в воду… Чувствую, как на этом теле исчезает, растворяется одежда. Это было так странно, что даже не поддавалось описанию… Обо всем на свете забыла я в этот момент и лишь желала, чтобы чудесное ощущение продолжалось.

– Кто ты, неведомый искуситель? – сорвался с моих губ изумленный шепот, хриплый в пароксизме непреодолимого желания.

– Я – тот, с кем ты забудешь обо всем… – услышала я вкрадчивый голос, похожий одновременно на плеск воды и шелест травы. – Все суета, красавица; главное – наслаждение… Я утолю твои печали, я подарю тебе неземное удовольствие… Ты будешь летать в блаженных долинах счастья, и тело твое будет звучать божественной мелодией… Доверься мне – и ты до конца познаешь изысканный вкус плотского наслаждения, выпьешь до дна чашу самого кристального блаженства… Я утешитель твой, я твой любовник и друг, я дух этого Фонтана и истинный хозяин этого места… Ты сама пришла ко мне, и потому теперь ты моя…

Пятьсот девяносто третий день в мире Содома. Утро. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Терпения.

Анна Сергеевна Струмилина. Маг разума и главная вытирательница сопливых носов.

Сказать честно, до этого момента я королеву Викторию своими глазами так и не видела. Не до того было. Я и сегодня не пошла бы на нее смотреть, если бы отец Александр не попросил меня постоять рядом и понаблюдать за реакциями пациентки во время обряда экзорцизма. Да и выжигать нечисть удобнее изнутри, проникнув в средоточие Эго, когда становятся видны основные проблемы и пути их преодоления, а также то, какого конька в данном случае оседлал нечистый. А этот дар дан мне, а не отцу Александру, и если мы хотим, чтобы все прошло наилучшим образом, то и действовать должны вместе.

Чтобы упростить сеанс и повысить доверие пациентки, я попросила Флоренс Найтингейл побыть ассистенткой во время этой операции.

– Вам она верит, Флоренс, – сказала я, – кроме того, вы сами перенесли подобную операцию, и с вами при этом не произошло ничего плохого.

– Но, мисс Анна! – воскликнула та, – но что я при этом буду делать? У меня же нет ваших талантов!

– А вам и не понадобится делать что-то особенное, – сказала я, – вы просто возьмете свою королеву за руку и мысленно передадите ей свою любовь и уверенность в благополучном завершении операции. Неужели вы не способны дать ей даже столь малого, как любовь и милосердие?

На глазах Флоренс выступили слезы.

– Спасибо вам за доверие, мисс Анна, – произнесла она, – конечно же, я с радостью окажу моей королеве всю возможную помощь.

– Ну, – сказала я, – тогда идемте. Время, как говорит наш Серегин, не ждет.

Вслед за нами к башне Терпения потянулось и все королевское семейство: принц Альберт, которому после сеансов с Лилией очень изрядно полегчало, а также их детки. Хоть мамка их сволочь и тиранша, поедом жравшая даже своих близких, но все равно они ее любят и готовы часами ждать под дверью, пока мы будем ампутировать укоренившегося в ее сознании дьявола. Все они переживают, надеются на успех и терпеливо ожидают окончания процедуры… Другой матери у этих детишек нет и быть не может.

Кстати, наши маги жизни плотно поработали с гемофиликом Леопольдом и носительницей Алисой, будущей мамой так называемой Гессенской мухи. На Леопольда наложено самоподдерживающееся заклинание, эмулирующее функции, необходимые для правильного процесса свертывание крови, а также делающее нежизнеспособными все его сперматозоиды с женской Х-хромосомой. Одним словом, если в будущем до этого дойдет дело, все женщины будут рожать от него только мальчиков и никогда – девочек. Похожее, только многоуровневое, заклинание наложено на Алису. Отныне она никогда не сможет зачинать и рожать мальчиков-гемофиликов и девочек-носительниц. Впрочем, на их нынешнем состоянии эти магические манипуляции почти не отразились. Даже заклинание-эмулятор, наложенное на Леопольда, потребует для окончательной инсталляции не менее недели. Все, что мы имеем, это благотворное воздействие святой воды и пальцетерапии маленькой богини. И особенно это заметно на папаше Альберте, который стал бодреньким, как двадцатилетний, хоть сейчас снова женить. Но об этом немного позже.

Когда мы вошли в келью к бывшей королеве, она, кое-как причесанная, сидела на койке, вцепившись в нее побелевшими пальцами, и смотрела на нас полными ужаса круглыми совиными глазами. Да, в таком виде показывать ее родным и близким категорически нельзя. Я попросила Флоренс выйти к родным и сказать, что видеть королеву Викторию до того, как пройдет операция, не рекомендуется, пусть постоят и подождут, а лучше пусть возвращаются в нашу Башню Мудрости и ждут там. Вернувшись, Флоренс сказала, что «родные и близкие» никуда не ушли, ждут тут, в коридоре. Виктория посмотрела на нее и тяжело вздохнула. Это ожидание для нее, кажется, было даже страшнее, чем сама предстоящая операция, потому что мучает неопределенностью.

В этот момент вошел отец Александр, уже при полном параде: при включенном нимбе и прочих атрибутах… Кстати, он тоже прогрессирует. Я же помню, какой силы откат он испытывал после того как аннигилировал своего первого серьезного демона, а сейчас он таких гоняет направо и налево, даже не вспотев. Кыш, противные! Или это все Серегин, который распространяет энергетическую поддержку своей энергооболочки на все Единство, а также на близких, которые в это Единство по каким-то причинам не входят. Вот, например, Ника-Кобра, магиня Огня с почти двухлетним стажем, манипулирующая огромными порциями энергии Хаоса. Да ей давно пора было превратиться в сморщенную и высохшую злобную мегеру, ибо Хаос при неумеренном употреблении сушит тело и душу, а она все цветет. И ведь Лилия с мисс Зул клянутся, что их роль в этом минимальна. Лилии не по силам бороться с уничтожающим влиянием Хаоса, а мисс Зул сама плоть от его плоти и не понимает, с чем там можно бороться. А вот Серегин у нас могуч и чрезвычайно щедр. Все дарованное ему свыше он распространяет на своих Верных и друзей, и эта щедрость возвращается к нему сторицей. Иначе, чем Обожаемый Командующий, его и не называют. Между прочим, он тоже присутствует в этой келье, но как-то незримо, он уже разговаривал с Викторией и теперь в ее глазах стоит отсвет внушенной им обреченности.

Увидев отца Александра, она только сжалась в комок, а не вскочила и не бросилась бежать куда глаза глядят, как это в аналогичной ситуации сделала Флоренс Найтингейл. Видно, что тот, кто оседлал ее сознание, находится в панике и отчаянии, но бывшая королева своей железной волей, выработанной в противостоянии с так называемой Кенсингтонской системой воспитания[32], держит под контролем реакции своего тела, стараясь выглядеть по-королевски.

Отец Александр посмотрел на нее и вздохнул.

– Ваше бывшее величество, – погромыхивающим голосом сказал он, – пред вами выбор: добровольно оказать нам содействие в избавлении злого начала или оказать сопротивление. В первом случае шанс благополучного исхода существенно увеличится, а во втором мы все равно проведем эту операцию, даже если вас потребуется связать по рукам и ногам, но тогда, не смотря на все наши предосторожности, вы можете лишиться разума или даже самой жизни.

– А зачем мне жизнь без разума? – тихо спросила Виктория, и тут же, подняв на нас глаза, уже громче добавила: – да, я согласна содействовать вам и не оказывать сопротивления, но только делайте это скорее, а то я прямо сейчас сойду с ума.

– Прилягте, пожалуйста, на койку и по возможности расслабьтесь, – негромко сказала я, – а вы, Флоренс, возьмите свою королеву за руку и думайте вместе с ней о том, как это хорошо – иметь разум, не отягощенный влиянием сил зла. Видеть красоту мира, а не только темные его стороны, радоваться, видя чужое счастье, а не безумствовать от злобы и зависти…

Бывшая королева кивнула и неловко легла на своей койке, при этом в глаза бросились ее распухшие и покрасневшие варикозные ступни, а еще одутловатый и нездоровый внешний вид тела, растекшегося будто кусок недозамороженного студня.

– Начали, – сказала я отцу Александру, и, как и в прошлый раз, мы с ними плечом к плечу шагнули внутрь средоточия бывшей королевы.

А там, в комнате, как и в предыдущий раз, оклеенной британскими газетами, творилось нечто и впрямь жуткое. В красновато-желтом освещении нам предстали виконт Пальмерстон (опять!!!) и стоящие вдоль стен дородные рогатые черномордые черти, выряженные в красные мундиры британских солдат. Кстати, у Флоренс чертей-солдат в средоточии не было, только какая-то собака Баскервилей – видимо, почетный караул по чину только особам королевской крови. А виконт, разумеется, был занят тем, что, стоя на стуле, тыкал пальцем в висящую на стене карту России, но получалось у него плохо. Карта, при ближайшем рассмотрении оказавшаяся нарисованной прямо на каменной стене, протыкаться категорически не желала.

Эго Виктории обнаружилось где-то на заднем плане. Было на вид этой девочке лет двенадцать. Пока Пальмерстон свирепствовал с картой, она цветными мелками мстительно разрисовывала портреты своей матери, которая любила ее уж слишком своеобразной любовью, и своего несостоявшегося жениха, русского принца и нынешнего императора Александра Николаевича.

Обнаружив наше присутствие, виконт стал тыкать пальцем уже в нашу сторону и орать: «Схватить, убрать, арестовать, повесить!». А вот Эго Виктории до определенного момента вообще ни на что не обращала внимания, яростными движениями карандаша продолжая выкалывать глаза юному красавчику. «Ненавижу, ненавижу, ненавижу!» – шептали при этом ее губы. Поблизости наблюдался портрет его папаши, императора Николая Павловича с пририсованными рогами и свиным пятаком.

Повинуясь приказу Пальместона, за образом которого должен был скрываться не менее чем сам Сатана, черти двинулись в нашу сторону, выставив впереди себя штыки ружей. И тут же, сдвинув меня влево, а отца Александра вправо, вперед выступили Ника-Кобра и Серегин, на ходу, синхронно, с лязгом обнажая свои мечи. Дочь Хаоса и меч бога войны, благословленный Порядком, будучи обнажены в столь незначительном по размеру помещении, грозили выбросом энергии просто атомного масштаба, но Серегину и Нике было все равно, потому что они находились в состоянии так называемой благородной ярости. Кто сказал, что у посвященных Хаосу не бывает такого состояния? Бывает, и еще какое. Тут просто важно оставаться человеком, а Ника и Серегин, несмотря на манипуляцию энергиями высших порядков, полностью сохранили человеческие качества души…

– Ну что, не ждали, твари?! – прорычал Серегин, когда, соединяя острия мечей, в воздухе возникло что-то вроде страшно гудящей вольтовой дуги между полюсами Хаоса и Порядка, а все вокруг залил яростный свет тотального уничтожения.

И в этот момент отец Александр начал читать свою молитву. И произошло чудо. Повинуясь его словам, вольтовая дуга Хаос-Порядок вместо сферы тотального уничтожения сформировала узкий и длинный клинок, который как кошачьим языком слизнул чертей в британских мундирах, а потом, игнорируя Эго Виктории, потянулся к самому Сатане-Пальмерстону. Но тот не стал демонстрировать ненужного героизма и, проворно спрыгнув со стула, подобно кролику, попытался улизнуть в какую-то нору. Он почти успел, но гудящий от напряжения язык первозданного пламени догнал его где-то в темной глубине и на прощание хорошенько поцеловал в туго обтянутый клетчатыми штанами зад. Раздался дикий вопль, завоняло так, будто раскаленным гвоздем прижгли таракана. Потом раздался хлопок, словно лопнул воздушный шарик, исчез яростный бело-голубой свет, который слепил мне глаза, гудение вольтовой дуги стихло; не успела я моргнуть глазом, а Серегин с Никой уже убрали свои мечи в ножны.

Осмотревшись я увидела, что от газет, которыми были оклеены стены, остались лишь лохмотья пепла, но было заметно, что, в отличии от Флоренс Найтингейл, старания прессы в одержимости Виктории отнюдь не играли ведущую роль. Там все было и проще, и сложнее. Как и предполагалось первоначально, причина одержимости Виктории лежала в личной сфере. Драма первой любви, наложившаяся на психику, искалеченную пресловутой Кенгсингтонской системой.

– А ты поплачь, девочка, поплачь, – пожалела я Викторию, погладив Эго по голове, – такова уж ваша королевская судьба – приносить себя в жертву той стране, которой вас угораздило править. Ни ты не могла уехать жить к нему, ни он к тебе. И угораздило же вас влюбиться в друг друга…

– Это неправда, мисс Анна, – упрямо возразило Эго, – мне рассказывали, что подобные случаи уже бывали. Король Кастилии и королева Арагона поженились и оставили своим детям объединенную Испанию. Король Литвы и королева Польши вступили в брак, и появилась Речь Посполитая. Если бы мы объединили Великобританию и Россию, то на свет родилась бы держава, по мощи превосходящая все остальные государства вместе взятые! Европа у нас испеклась бы как поросенок в духовке. Я уже все подсчитала. У вас армия, а у нас флот. У вас леса, поля, рудники, а у нас мастеровитый люд и промышленность. У вас земли до самого Тихого океана, а у нас колонии по всему свету. Мы с Александром любили бы друг друга и были бы счастливы, а потому сделали бы счастливыми всех своих подданных. А этот дурак (кивок в сторону портрета Николая Первого) взял и все испортил.

– Это только на первый взгляд все было бы красиво, – покачал головой отец Александр, – а на самом деле ваш проект привел бы к величайшим неустройствам. Во-первых – Арагон и Кастилия так безболезненно воссоединились, поскольку и без того были по сути двумя частями одного целого. Один народ, один язык, одна вера, одни и те же враги. Во-вторых – объединение Литвы и Польши прошло не так гладко, как это кажется из Европы. Треть подданных Великого князя литовского была русскими и православными, что заложило внутрь Речи Посполитой основы внутреннего конфликта. Стоило попасть на престол польско-литовской унии католическому фанатику, который начал давить на православных, как этот конфликт из скрытой фазы перешел в открытую. Войны Алой и Белой розы покажутся вам легкой забавой, если вы начнете сравнивать их с тем, что творилось на восточной окраине Речи Посполитой. В-третьих – Россия и Британия созданы из настолько разного материала, что внутренний конфликт полыхнул бы немедленно. В рамках одного государства не смогли бы ужиться ни элиты, ни народы. Скорее я бы поверил в русско-германскую унию, чем в русско-английскую. Немцы хоть среди русских оседают и живут вполне благополучно, а англичане в своей массе так не могут.

– Я вам не верю, – всхлипнуло Эго, – этого не может быть. Не хочу я вашего лечения, уходите отсюда, вы все злые! Я так надеялась, что вы вернете мне моего принца, а вы вот как поступили…

– А ты поплачь… – погладила я Эго по голове, – да и зачем тебе чужой принц, когда у тебя есть свой собственный муж. А ведь он тебя любит и жить без тебя не может, он сказал, что пойдет вместе с тобой хоть на край земли, хоть за край. А еще у тебя есть дети, целых восемь. Они тоже тебя любят, и им будет очень больно, если ты откажешься от лечения и уйдешь в Великое Ничто. Ты чувствуешь, как оно стало тебя засасывать после того, как ты отказалась от лечения?

– Ой… – растерянно сказало Эго, – простите… я больше так не буду. Ведь я же уже почти вылечилась, и осталось совсем немного.

– Да, – подтвердил отец Александр, – осталось совсем немного. Теперь ты должна осознать все своим разумом: как причины своей одержимости, так и ее ужасные последствия.

– Если меня любят, – сказало Эго Виктории, – то я непременно тоже постараюсь все осознать, чего бы мне это ни стоило. И заберите, пожалуйста, отсюда портреты этих людей (она указала на портреты двух российских императоров): когда я их вижу, то начинаю ужасно нервничать…

– Хорошо, – сказала я, забирая портреты, – забудь о них, теперь это прошлое, будущее будет совсем другим.

Когда я вынырнула из транса, то Виктория крепко спала, посапывая носом, а Флоренс Найтингейл по-прежнему держала ее за руку. Отца Александра в келье уже не наблюдалось – видимо, я немного дольше его задержалась в средоточии Виктории. Ну так это и к лучшему, потому что некоторые дела теперь могут происходить только между нами, девочками.

– Все прошло хорошо, – сообщила я добровольной сиделке, – демон изгнан, а наша пациентка просто спит и будет спать еще долго и довольно крепко, ведь ей нужно восстановить силы. Теперь, прежде чем мы уйдем и оставим ее в покое, нам нужно ее переодеть. Проснуться она должна уже совсем другим человеком. Давай я позову невидимых слуг, и мы приступим…

Пятьсот девяносто третий день в мире Содома. Вечер. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Терпения.

Бывшая королева Соединенного королевства Великобритании и Ирландии Александрина Виктория (Ганноверская династия).

Придя в чувство, я не спешила открыть глаза. Я пыталась осознать то, что произошло со мной. Ведь явно что-то изменилось, но что именно? В груди я ощущала непривычную легкость. И это было очень странно. Казалось, будто я сбросила с себя некий груз, о наличии которого прежде не догадывалась. У меня ничего не болело, напротив, тело словно бы наполнилось энергией и силой. Кроме того, исчез даже тот страх, с которым я жила все последние дни. Мне подумалось, что, возможно, я нахожусь под действием какого-то дурманящего вещества. Но, однако, мое сознание работало четко и ясно, даже лучше, чем обычно. Память также нисколько не пострадала и даже как будто улучшилась. Все, о чем мне думалось в эти моменты, представало передо мной ярко и отчетливо.

Я вдруг поняла, что я лежу на каком-то очень удобном ложе. При этом на мне не было никакой одежды, но, странное дело, этот факт не ввергал меня в панику, напротив, доставляло удовольствие, что ничто не стесняет меня. Уютно и хорошо было лежать здесь. Белый дневной свет лился в окно и стояла тишина – но это была живая, уютная тишина, наполненная едва различимыми звуками: шуршанием занавесок, отдаленным щебетом птиц… Мою кожу нежно ласкало гладкое и прохладное покрывало, которым я была укрыта до подбородка. И в этом мнились мне отзвуки далекого-далекого детства, когда меня, хорошенько накупав в ванне, няньки заворачивали в белые и чистые, пахнущие свежестью, полотна. Как же я любила эти моменты! Потом, когда я стала старше, подобное воспринималось уже как-то по-другому, уже не было того острого и упоительного наслаждения чистотой и свежестью. Может быть, так стало оттого, что у меня появилась стыдливость, вызванная осознанием своей наготы – как у Евы, вкусившей плод с запретного древа? Тогда мне хотелось поскорее одеться, чтобы почувствовать себя в безопасности.

Наконец я открыла глаза. И сразу увидела стул возле своего ложа. На сиденье лежал сложенный листок бумаги, а на спинке висела какая-то одежда. И это явно было не то серое платье монахини, которое было надето на мне прежде… Это одеяние было белым и явно пошитым из хорошей ткани. Правда, фасон его был для меня несколько непривычным, слишком простым, без роскошества и вычурностей. Впрочем, именно такой наряд мне и требовался сейчас, ведь я не могла лежать тут вечно… Кроме того, нужно прочитать эту записку, и тогда, возможно, я пойму, что делать дальше.

Я села на постели, чисто инстинктивно завернувшись в покрывало. Дверь была приоткрыта, и хоть я точно знала, что сюда никто не войдет, мне было неловко ощущать свою наготу. Потом, слегка волнуясь, я развернула записку и увидела короткий текст, написанный прекрасным округлым почерком.

«Ваше величество! – говорилось в ней. – Спешу поздравить вас и сообщить, что изгнание Нечистого прошло успешно и теперь вы свободны (во все смыслах). Воспрещено только возвращение к прежней жизни, поскольку тогда неизбежно повторное заражение. Но и ссылки голышом с чужим мужчиной на необитаемый остров тоже не будет. Подробности при личной встрече. Позовите меня – и я приду. Искренне ваша Ф. Найтингейл.»

Милая Флоренс! Она предполагала, что я буду пребывать в растерянности после того как очнусь. И поэтому она напомнила, что я могу доверять ей и позвать в любой момент… Ну конечно же, она нужна мне именно сейчас!

– Мисс Найтингейл! – негромко произнесла я. – Будьте добры, придите ко мне сейчас, я хочу вас видеть…

Легкий ветерок подул на мое лицо, словно давая понять, что мое пожелание передано адресату. Я стала ждать Флоренс, зная, что она непременно придет, как только закончит свои дела. Пока же я решила сосредоточиться на своих ощущениях. А они несколько изменились теперь… Какая-то дрожь нарастала в моей груди, словно мне нужно было что-то вспомнить… Я присела на свое ложе, сложила руки на коленях и прикрыла глаза. Все отчетливей слышала я нарастающую барабанную дробь… И мозг мой заполоняла – нет, не тревога – а нечто доселе мне незнакомое. Это неопознанное чувство причиняло мне боль. Боль эта накатывала приступами, каждый раз усиливаясь, точно схватки. Что это? Почему после блаженства и чувства легкости на меня навалилась эта невыносимая тяжесть?

И внезапно мне открылось, что происходит со мной. Вина! Вот что это. Вот что вылезло из глубин моей сути – и теперь хлещет меня, и мучает, низвергая в кипящую пучину раскаяния и стыда… Это чувство было заперто раньше за семью замками, и ключи хранились у того демона, что властвовал надо мной. Но теперь этого злобного духа больше нет, он изгнан – и из темниц моей души полезло все то, о чем я давно разучилась помнить…

Перед моим разумом открылось все то, что я сотворила собственными руками: опиумные войны в Китае, голод в Ирландии… Крымская война в защиту жестоких людоедов-турок, стоящих по колено в людской крови… Боже! Ведь кровь эта пачкала и британскую корону… Стоны, крики, проклятия и отчаянные молитвы слышались мне сквозь барабанную дробь. И вот перед моим мысленным взором открылась широкая дорога. И по ней беспрерывным потоком шли мертвецы. Тысячи тысяч мертвецов! Мимо меня шли китайцы, ирландцы, индусы, болгары, сербы, армяне, понтийские греки, взрослые и дети, женщины и старики, а также молодые сильные мужчины, погибшие в цвете лет, потому что я приказала им умереть. По краям этой толпы в качестве конвоиров вышагивали солдаты в обветшавших красных мундирах, которые несли знамена Британии в своих полуистлевших руках.

И все они – и мертвые палачи, и их жертвы – смотрели на меня пустыми глазницами, вскидывали руки и открывали безгубые рты, вознося приветствие той, что отправила их на смерть ради своей прихоти или прибылей банкиров Лондонского Сити. Все это были люди, убитые по моему приказу или погибшие моим небрежением. Когда-то я гордилась, что из личных средств выделила на борьбу с голодом две тысячи фунтов-стерлингов, больше любого другого частного жертвователя. Но что значили эти две тысячи фунтов, когда люди умирали от голода миллионами! И вот они – мои легионы призраков! Так вот кто я на самом деле – королева мертвецов! Сколько их? Невозможно сосчитать… Нет!!! Остановитесь! Прекратите! Я не вынесу этого ужаса!

Но тщетно. Мертвецы все идут и идут кошмарным маршем под громыхание своих костей. Я не могу, не могу прекратить это! Я виновата, виновата! Это я обрекла вас всех на смерть. Это я в своей гордыне, в погоне за величием своей империи пожертвовала вашими жизнями, вы были ничто для меня, пыль под ногами, по вашим трупам я хотела взобраться к вершине славы… Я пренебрегла Божьими заветами, я возвела в добродетель алчность, ложь и лицемерие…

Прикосновение руки к плечу заставило меня вздрогнуть. Видение исчезло. Но этот жуткий грохот целеустремленно шагающих скелетов все еще продолжал звучать в моих ушах… Я подняла голову и увидела Флоренс. Ее лицо было светлым и безмятежным, взгляд излучал тепло и участие.

– О, мисс Найтингейл! – воскликнула я и с рыданием схватила ее руку. – Мисс Найтингейл!

Я больше ничего не могла выговорить. Стук костей в моих ушах почти затих, но не исчез полностью. И пока он звучал, я не могла забыть кошмарный марш мертвецов, называющих меня своей королевой…

– О, Ваше Величество… Что с вами? Расскажите мне… Я помогу. Непременно помогу вам! – сказала Флоренс своим тихим ободряющим голосом, и мне сразу стало легче. Я ей поверила. Эта сестра милосердия воистину принесла мне утешение…

Она присела рядом, не делая попыток отнять у меня свою руку.

– Мертвецы… – сказала я, – я видела их, они шли передо мной бесконечным маршем и отдавали мне почести. Это был жуткий гротеск! Я поняла, что это я виновата в их смерти…

И тут я зарыдала. Рыдания были бурными, в голос. Но впервые я рыдала не от собственного горя, а от сожаления и вины, от раскаяния, от ужаса за содеянное.

– Ваше величество… – Флоренс гладила мою руку. – То, что происходит с вами – это очень хорошо…

– Что ты говоришь? – на мгновение я умолкла.

– Да, ваше величество, это замечательно – то, что вы чувствуете это все, о чем рассказываете… – сказала она. – Это значит, что вы, вновь обретя истинного Бога в душе, сполна осознали все вами содеянное. Да, ничего нельзя поворотить вспять, но то, что вы признаете вину и раскаиваетесь, дает уверенность, что вы, отныне будучи способной различать добро и зло, больше никогда не сотворите подобного. Господь милостив, он простит вас… А то, что вам больно сейчас – это нормально. Прислушайтесь к себе – и поймете, что через боль обретаете душевную легкость… Это обычный процесс, ваше величество.

Я последовала ее совету – и, действительно, ощутила странную легкость… Как говорят в таких случаях, «груз с души упал» (оказывается, я никогда не понимала истинного смысла подобных выражений). Более того – мной овладело какое-то вдохновение. И, главное, барабанный бой и стук костей – все это наконец стихло.

Я сидела молча, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть это блаженное чувство душевного покоя, стараясь пока не впускать в свою голову другие мысли.

Но Флоренс вновь заговорила.

– А теперь, Ваше Величество, – сказала она, – вам надо одеться. Тут, в тридесятом царстве, так заведено, что высокопоставленным персонам вроде вас прислуживают невидимые слуги… Поскольку вы уже прошли очищение и излечились от того, что скрывалось в вашей душе, то вы, как и все прочие, внесены в список нуждающихся в обслуживании. А теперь хлопните три раза в ладоши и выскажите свое пожелание.

– А они не болтливы, эти самые невидимые слуги? – с опаской спросила я, – а то иногда просьбы могут быть довольно деликатны.

– Они вообще не умеют разговаривать, – заверила меня Флоренс, – они молча выполняют ваши пожелания, и больше ничего.

– Ну, тогда, – сказала я и хлопнула три раза в ладоши, – хочу, чтобы мне помогли одеться.

Это действительно не походило ни на что обычное, такое впечатление, что меня быстро, н без особой суеты одевали то ли двое, то ли трое опытных горничных.

Первым делом на меня надели комплект нижнего белья. Оно было странным, но все же с помощью невидимых горничных я разобралась, что к чему и даже оценила его удобство. Невидимые слуги вертели меня туда-сюда, надевая одну деталь за другой. Потом настал черед платья. Оно оказалось сшито как будто точно по моим меркам (впрочем, чего тут удивляться – волшебство же!). Строгость и элегантность являлись его основными достоинствами. К тому же оно было удобным: эластичный обтягивающий лиф, короткие рукава-фонарики, свободно ниспадающий подол и ворот под горло. Никаких оборок и рюшей оно не имело, зато было отделано белой же тесьмой, что, несомненно, придавало ему изящества. Я подумал, что, наверное, подобные платья носят в том мире, откуда пришел Артанский князь. Впрочем, возможно, я и ошибаюсь… В любом случае платье мне очень понравилось. Оно не создавало ощущения стянутости, поскольку корсет к нему не подразумевался; в нем можно было двигаться легко и свободно. Оставалось лишь надеяться, что я к нему привыкну после всех тех тяжелых одеяний, что приходилось носить мне раньше. Самыми последними были туфельки, легкие и изящные, на невысоком каблуке – и вот я полностью готова к выходу из кельи. Почему-то я знаю что я сюда более не вернусь. Таинство раскаяния уже произошло, и теперь это помещение будет ждать следующую мятущуюся душу.

Флоренс осмотрела меня с ног до головы и кивнула.

– Ваше величество, – сказала она, – я хочу сообщить вам радостное известие по поводу того, что очень сильно тревожило вас… Начну с того, что вам уже известно: Артанский князь решил не отправлять вас в необитаемый мир с незнакомцем.

– Спасибо, мисс Найтингейл, спасибо! – с чувством произнесла я. – Наверное, это Вы похлопотали за меня?

– Нет, – ответила она, – одной мне было бы такое не под силу. Я попросила за вас одну важную даму, которая и смогла повлиять на господина Серегина. Да вы ее знаете. Это масс Анна, которая помогала падре Александру удалять из вас Нечистого. Они все посоветовались и увидели в вас неплохой потенциал…

– Потенциал? О чем вы? – разволновалась я, впрочем, это волнение было достаточно радостным, можно сказать, предвкушающим.

Флоренс посмотрела на меня испытующим взглядом, и с серьезным видом произнесла:

– Поскольку трон Британии XIX века для вас безвозвратно потерян, Артанский князь предлагает вам экспедицию в 563 год нашей эры, где в нижнем течении Днепра и расположено его Великое княжество Артанское. Но вам туда не надо, вам надо в Британию, где, пока еще совершенно разрозненно, живут цивилизованные бритто-римляне, дикие бритты, скотты, ирландцы а также саксы, англы и юты. С собой вы сможете взять свою семью, кроме старшего сына, который сядет на британский трон после вас, а также всех добровольцев из числа британских солдат, попавших в русский и артанский плен, при оружии и снаряжении (за исключением пушек), которое артанский князь во имя благого дела согласен вернуть вам полностью. Но только вы должны помнить, что вам следует создать новый народ из отдельных компонентов, равномерно смешав их между собой, а не возвышая одних над другими. Ну, что скажете, ваше величество? Что вы думаете по этому поводу?

Я же не могла произнести в ответ ни слова. Ничего подобного я не ожидала. Но, Боже, неужели же это правда? Неужели Артанский князь, еще недавно грозивший мне позорной ссылкой, решил дать мне шанс? Я увидела это будто воочию. Королева англов, саксов ютов и бриттов… Лондон, стремительно вырастающий там, где совсем недавно была деревня. Корабли под флагом святого Георга, прокладывающие маршруты в дальние страны, моя верная дружина в красных мундирах, вооруженная ружьями и способная разгромить любого врага. Дикие варварские вожди, по недоразумению называющие себя королями, склоняют передо мной головы. И только поблизости от границ этой самой Великой Артании я буду вести себя тихо и вежливо, поскольку больше не хочу встречаться с ее ужасным господином. Да только почему он вдруг так переменил ко мне свое отношение?

Последний вопрос я и задала Флоренс.

– Видите ли, ваше величество, – ответила она, – он хорошо подумал и решил, что, если после изгнания дьявола вы поведете себя правильным образом, то ваши природные таланты к управлению страной грех будет не использовать в полной мере ради блага народов. Так что… решайтесь. Впрочем, время для размышлений у вас имеется.

Несколько минут я сидела молча, пытаясь до конца осознать эти ошеломительные новости.

– Хорошо, – наконец кивнула я. – Я подумаю. В общем-то, я уже согласна, но мне надо еще привыкнуть к мысли о своей предстоящей миссии. Но, Боже, как я счастлива… Я словно бы заново родилась сейчас…

– Так и должно быть, – улыбнулась Флоренс. – Можно сказать, что ваша жизнь только начинается. А еще скажу вам, что, пока вы здесь будете готовиться к этой экспедиции, у вас и вашего супруга есть отличная возможность омолодиться и привести в порядок свой организм… Ну вот как это произошло со мной. Не правда ли, это замечательно? И за это с вас, между прочим, не возьмут ни фартинга. Такие уж у артанского князя правила. Поскольку это он посылает вас в тот мир, то вся подготовка за его счет.

Я окинула взглядом ее фигуру – очень женственную и грациозную; думаю, во время своей первой молодости она была совсем не такой… ее явно еще и улучшили.

– О да, мисс Найтингейл, это отлично! – сказала я. – А теперь… Скажите, могу ли я увидеться со своими родными?

– Конечно, ваше величество! Они давно ждут вас там, в конце коридора! – весело ответила она.

– Я могу выйти? – на всякий случай поинтересовалась я.

– Разумеется! Я же еще в той записке написала вам, что отныне ваша свобода ничем не ограничена, – сказала Флоренс.

Я встала и направилась к двери. Как же я соскучилась по детям и супругу! У нас будет о чем поговорить…

Действительно, они ждали меня все вместе. Объятия, поцелуи, слезы радости… При этом я не могла не заметить, как изменились они, мои самые близкие люди, и испытала радостное удивление. Они выглядели посвежевшими и довольными, хоть и прошли-то всего сутки нашего пребывания в Тридесятом царстве. Они наперебой пытались мне что-то рассказывать, и для меня стало очевидно, что и в них тоже произошли некие внутренние перемены.

Я рассказал им о предложении Артанского князя, переданного Флоренс. Супруг и дети заверили, что непременно по доброй воле проследуют за мной всюду, куда бы я ни направилась. Один только Альберт-Эдуард, мой старший сын, будет вынужден остаться в нашем старом мире, чтобы сесть на освободившийся трон. Королева ушла – да здравствует король! Слезы полились из моих глаз, когда я благословляла его принять мой трон и сделать все для увеличения величия Британии, не забывая, впрочем, и заповедей Артанского князя, ибо их несоблюдение может иметь самые тяжелые последствия. Он, мой мальчик, выслушал мои слова мужественно, и я вдруг поняла, что он уже взрослый, что он вырос настоящим мужчиной… Он сказал, чтобы я не волновалась за него, что все будет хорошо – кто знает, может и придется когда-то свидеться, на все Божья воля…

Пятьсот девяносто шестой день в мире Содома. Поздний вечер. Заброшенный город в Высоком Лесу, он же тридевятое царство, тридесятое государство, Башня Силы.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский.

В моем главкомовском кабинете в мире Содома последняя Тайная Вечеря, закрывающая активную фазу действий в мире Крымской войны и обсуждающая итоги кампании. Так уж получилось, что в наших ушах звучат уже горны новой кампании. Змей с разведгруппой вернулся из мира 1904 года и доставил абсолютно достоверные сведения по текущей дате, а также языка – японского майора, довольно бодро лепечущего… по-немецки. Сейчас там второе декабря 1904 года, вокруг Порт-Артура горячее многодневное рубилово четвертого генерального штурма, русские теряют солдат тысячами, японцы десятками тысяч, и все висит на волоске. Ключевая позиция – гора Высокая, до самой маковки заваленная трупами, и ее падение предопределит падение самого Порт-Артура. С вершины этой возвышенности визуально просматриваются и город, и гавань; и стоит японцам разместить на ней корректировочный пункт, как русская база будет обречена. Но об этом потом, а пока мы подводим итоги действий в предыдущем мире.

За длинным столом сидели: царь, царевич, король, королевич… То есть по одну сторону стола находились новоназначенный премьер Гладстон вместе с юным королем Эдуардом Седьмым… Правда, чтобы добиться этого назначения, пришлось немного позверствовать. Господа депутаты согласились на это назначение только после того, как предъявил им тушку предыдущего премьера, плотно, под самые гланды, сидящего на осиновом колу. То же самое прошлось проделать и с Дизраэли – просто так, на всякий случай. Два этих деятеля были одинаково сильными врагами России, и их устранение изрядно подкашивает антирусскую партию, к тому же не Российская империя объявила войну Британии, а совсем наоборот. Правило о том, что если ты собрался в Россию за шерстью, то обязательно вернешься стриженным, еще никто не отменял.

Рядом с Гладстоном сидит французский генерал Мишель Бизо. Его напарник Пьер Боске свирепствует сейчас в Париже, который соизволил немного побунтовать, но нет сомнений, что в самом скором времени там все будет в порядке. Войска, вернувшиеся из Крыма, настроены вполне серьезно, и местным люмпенам ничего не светит. И вообще сюрприз был еще тот. Сразу после Крымского лагеря в Камышовой бухте – на Парижские мостовые. И мандраж у тамошнего начальства и-за того, что то же самое я мог проделать и для русской армии – и тогда Парижу пришлось бы кисло, ибо войск в самом городе почти нет. Тащить сюда двухгодовалого императора я посчитал бессмысленным, вместо того я посоветовал приставить к нему самого лучшего воспитателя юношества – то есть месье Жюля Верна. Пусть пока пробуждает в ребенке любознательность, а лет через десять поглядим.

С другой стороны стола сидят русские представители: граф Орлов и Великая княгиня Елена Павловна. С ними у меня уже был предварительный разговор накануне. Все, что у Ольги Васильевны нашлось по крестьянской реформе и ее последствиям, я передал милейшей Великой княгине. Без земли мужиков освобождать бессмысленно, и также бессмысленно поддерживать все дворянство, так сказать, оптом. Испомещали дворян за службу государю, а потому и поддержка должна идти исключительно служилому сословию. А то получится прямая перекачка средств за рубежи отчизны. Мужик должен развиваться и богатеть – не только в виде отдельных представителей, но и весь в массе. Жирного мужика и стричь приятнее, и размножается он гораздо быстрее. И самое главное – нужно как можно скорее ввести личную свободу, потому что без этого я могу и осерчать, особенно если к тому времени буду находиться в высоких мирах. Но даже если мужиков освободить «с землей» и вообще сделать все правильно, при имеющейся скорости прироста населения эта земля быстро кончится. Сразу, пока еще нет такой остроты, необходимо тянуть чугунку на восток от Москвы через Уральский хребет до самого Тихого океана, и расселять, расселять, расселять вдоль этой чугунки народ, путь даже взятый с деревень Центральной России в рамках рекрутского набора. Впрочем, для того чтобы уточнить позиции, я обещал Елене Павловне подобрать консультантов в верхних мирах. Должны же в 1904-м году найтись специалисты по крестьянской реформе, которые просто объяснили, что к чему и почему. И не только Александру Николаевичу в середине девятнадцатого века, но Николаю Павловичу с фельдмаршалом Кутузовым в начале того же столетия. Чтобы по два раза не делали одни и те же глупости, а то я в этих вопросах немного плаваю. Ну а сейчас у нас идет разговор не об этом. Обсуждаем большую, то есть международную, политику…

– Итак, господа, – сказал я собравшимся в конце совещания, – я вас поздравляю – несчастную войну в Крыму можно считать завершенной. Хочется верить, что присутствующие здесь приложат все усилия для того, чтобы еще лет сто такое безобразие не могло повториться. И помните, что с каждым годом затраты на войну все масштабнее, жертвы и разрушения обширнее, а результаты все мизернее. Вы не поверите, но лет через шестьдесят, можно будет поднять на уши всю Европу, прободаться четыре года в ожесточенных сражениях, уложить в землю десять миллионов солдат, еще тридцать оставить калеками и получить двадцатилетнее перемирие на исходных рубежах, которое разразится еще одной, более жестокой войной. И имейте в виду: мне бы не хотелось возвращаться в ваш мир, чтобы по второму разу править недоделки. Вы уж поверьте, если я буду вынужден это сделать, то мучительно больно будет всем. Впрочем, сейчас еще такое счастливое время, когда ничего не предрешено, и поэтому при выполнении полученных рекомендаций у вас есть возможность построить мир, не нуждающийся в дальнейших исправлениях с моей стороны. Желаю вам, как говорится, всяческих успехов.

Впрочем, нельзя сказать, что я бросаю местных на произвол судьбы. У главных действующих лиц есть «портреты» для связи, а в Михайловский и Зимний дворцы заведены концы порталов, выводящих в мир Содома. Одного-двух человек они пропустят – и это нормально. Великая княгиня Елена Павловна даже после завершения процедуры омоложения желает продолжить знакомство с нашими дамами, да и графу Орлову или самому Александру Николаевичу тоже может понадобиться консультация по какому-нибудь вопросу. Ну что же – если так, то милости просим, но чуть погодя. А сейчас извините, нужно срочно составлять диспозицию на следующую войну, достоверных сведений о которой в нашем распоряжении раз-два и обчелся.

Примечания 2

13

На письмо Димой-Колдуном наложено сильное заклинание, вызывающее к нему безоговорочное доверие. Поскольку послание содержит правду и одну только правду, при минимуме недоговорок (иначе потребовался бы том с «Войну и Мир»), заклинание оправданное, невинное и не несущее в себе греха. По крайней мере, отец Александр разрешил эту маленькую военную хитрость.

14

До открытия бессемеровского процесса, позволившего организовать массовую выплавку стали, еще что-то около года, а пока сталь получают кустарными методами. Во-первых – пудлингованием, железными ломами собирая с поверхности расплавленного чугуна стальные пенки (температура плавления стали выше, чем у чугуна). Во-вторых – томлением в тиглях, при высокой температуре науглероживая железные стержни в угольном порошке. В первом случае сталь называли пудлингованой или натуральной, во втором случае томленой.

Сабель и фузейных стволов для войска такими методами понаделать можно, а вот добыть стали на мало-мальски приличный броненосец – это едва ли.

15

В данном случае не имеет никакого значения, что Австро-Венгрией Австрийская империя станет только двенадцать лет спустя. Серегин не историк, а офицер и излагает историю – как он ее помнит и Александр II, который умнее, чем это принято считать, не задает по этому поводу лишних вопросов. Он понимает, что если этого нет сейчас, то, значит, скоро будет. Доверие к Австрии и лично к Францу-Иосифу у русского императора на уровне ниже плинтуса и подсознательно он ожидает от Вены любой пакости.

16

Уже в тридцатилетнем возрасте (за пятнадцать лет до описываемых событий) голова Пирогова была лысой как колено (облысение по «ленинскому» типу).

17

Медицинский многоразовый шприц вполне современного вида был одновременно изобретен в 1853 году шотландским врачом Александром Вудом и французским профессором-ортопедом Шарлем-Габриэлем Правасом. Но если шотландец предназначал свой шприц исключительно для подкожного введения морфия, то француз видел за этим прибором значительно более широкое применение.

18

Примечательно, что во всех странах-участницах Крымская война называлась по-разному. В английской мемуарной литературе XIX модным было выражение Russian war, «Русская война»; французы говорили о la Guerre d’Orient, «Восточной войне». Такое же название бытовало и в России (наряду с «Турецкой войной»), пока в начале XX века не было принято общеупотребительное «Крымская война».

19

Мисс Зул имеет в виду ангела-хранителя и беса-искусителя, каждый из которых в свое ухо дудит человеку советы.

20

Такие ощущения испытывает ребенок во чреве матери, когда он, не ощущая ни холода, ни тепла, плавает в невесомости в пузыре, наполненном амниотической жидкостью.

21

Команда на пробуждение раненого, закончившего первичный курс лечения, была дана как раз накануне врачебного обхода. Только успел прийти в себя – и вот они: доктор Максимова, доктор Пирогов и лекарь-любитель Лилия, дающая сто очков вперед многим маститым докторам.

22

Масляная лампа с искусственным наддувом, дававшая ровный и яркий свет, непосредственная предшественница керосиновых ламп.

23

Сидя в магической воде, от голода умереть невозможно.

24

Предположительно Флоренс Найтингейл страдала от хронической формы бруцеллеза и сама не подозревала о своем диагнозе, потому что само это заболевание и его возбудители будут открыты и описаны только тридцать лет спустя.

25

Самба – афроиндейские метисы, обычное явления для островов Карибского моря.

26

В отличие от престижных соседних кварталов Мэйфэр, Блумсбери и Марилебон, в Сохо селились в основном иммигранты и низшие слои населения. В XIX веке зажиточные горожане окончательно покинули квартал, Сохо стал пристанищем публичных домов, небольших театров и других увеселительных заведений.

27

Британский флот носил синие мундиры, а морская пехота красные, как и армейские части.

28

В те времена ходил анекдот про двух британских джентльменов, которые провели вместе десять лет на необитаемом острове, но так и не сказали друг другу ни слова только потому, что не нашлось третьего джентльмена, который мог бы представить их друг другу.

29

Если учесть что из пятидесяти тысяч солдат штатного гарнизона крепости на начало осады в конце обороны половина солдат погибла, а еще около семи тысяч кантуется в госпиталях, то за вычетом поломанных и утраченных винтовок на вторичных складах должно находиться до тридцати тысяч «бесхозных» стволов.

30

Жорж Эжен Осман родился 27 марта 1809 года в Париже, в протестантской семье немецкого происхождения. На немецком языке его фамилия звучит как Хаусман и не имеет отношения к турецким Османам.

31

Матерью Евгении Монтихо (на самом деле этот титул принадлежал ее старшей сестре, а она была всего лишь 16-й графиней Теба) была Мария Мануэла Киркпатрик, по отзывам современников «англичанка легкого поведения». Уже расставшись с мужем, госпожа Кирпатрик одно время путалась с Проспером Мериме, впрочем, это был далеко не единственный «счастливчик», пригретый этой женщиной.

32

Кенсингтонская система воспитания – тщательно продуманная строгая система правил воспитания молодой принцессы Виктории была разработанная ее матерью герцогиней Кентской Софией и ее управляющим сэром Джоном Понсоби Конроем. Система понадобилась для того, чтобы ослабить волю принцессы и сделать Викторию полностью зависимой от своих наставников в расчёте на будущие влияние и власть. Впоследствии принцесса Виктория возненавидела Конроя из-за деспотичной системы и после того как в 1837 год вступила на трон по достижении своего совершеннолетия, приказала тому немедленно оставить должность управляющего.

Примечания

1

Сапун-гора – возвышенность, находящаяся к юго-востоку от Севастополя и господствующая над местностью. В сторону Севастополя склоны пологие. От вершины высотой 240 метров над уровнем моря до тыловых позиций осадной армии, расположенных на высоте в 75 метров над уровнем моря, местность понижается на протяжении пяти километров. В обратную сторону склоны крутые, и то же самое понижение в 165 метров имеет место уже в километре от вершины. В более широком смысле это цепь возвышенностей с высотами 180–240 метров, подковой охватывающих Севастополь с юга и востока на расстоянии от пяти (на востоке у впадении Черной речки в Северную бухту) до десяти-двенадцати километров (на юге у Балаклавы). На некоторых картах того времени высоты между Черной речкой и Килиен-балкой тоже отмечены как Сапун-гора.

2

Циркумвалационная линия (от лат. circum – круг и vallatio – укрепление) – непрерывная линия укреплений, которую строили войска, осуществлявшие осаду крепости для прикрытия своего тыла на случай попыток противника выручить осажденных нападением извне.

3

Ещё 29 (17) января 1855 года французский генерал Ф. Канробер, на тот момент главнокомандующий французской армии в Крыму, писал турецкому сераскиру Риза-паше, что они «смогут открыть по Севастополю огонь, который, возможно, не имеет аналогов в истории осадных войн».

4

К середине девятнадцатого века человечество уже знало, что такое фотография. Только вот светочувствительность тогдашних фотоматериалов была еще очень небольшой, поэтому для производства снимка требовалась либо длительная экспозиция, десятки минут, а то и часы, или мощнейшая вспышка магниевого состава.

5

Организуя осаду Севастополя, господа коалиционеры устроили настоящий сэндвич. Левый фланг осаждающих, от Карантинной бухты до позиций напротив Южной бухты, занимали французы. Центр, напротив III бастиона, который они называли Большим Реданом, занимали англичане. Правый фланг от Малахова Кургана и до Черной речки снова был отдан французам, и генерал Боске на этом правом фланге, изолированном от основных французских сил, был мини-главнокомандующим.

6

На поле боя тогда господствовала еще тактика наполеоновских времен. Линии для пальбы плутонгами и колонны для штыковой атаки, когда требуется массой солдат проломить и развалить вражеское построение. Цепи проникли в тактику позже, вместе с игольчатым ружьем Дрейзе, которое на данный момент принято на вооружение только прусской армией.

7

Вниманием к нуждам гарнизона и госпиталей Васильчиков снискал себе большую популярность в войсках. Его деятельность казалась настолько необходимой, что однажды адмирал Нахимов на предупреждение о грозившей ему опасности сказал:

– Не то вы говорите-с; убьют-с меня, убьют-с вас – это ничего-с, а вот если израсходуют князя Васильчикова – это беда-с: без него несдобровать Севастополю.

8

Кантони́сты – малолетние и несовершеннолетние сыновья нижних воинских чинов, сами принадлежавшие к военному званию, то есть к военному ведомству, и в силу своего происхождения обязанные к военной службе.

Кантонисты обучались в кантонистских школах (ранее называвшихся гарнизонными), а название их воспитанников – кантонисты – было заимствовано из Пруссии (от названия полковых округов – кантонов). Это название относилось и к финским, цыганским, польским, еврейским детям-рекрутам с 1827 года.

При императоре Николае I кантонистские заведения обеспечивали комплектование ВС России строевыми унтер-офицерами, музыкантами, топографами, кондукторами, чертежниками, аудиторами, писарями и мастеровыми. Александр II коронационным манифестом отменил закрепощение сыновей нижних чинов военному ведомству и отменил название кантонист.

9

На самом деле первым, еще за пятьдесят лет до Дарьи, передвижные перевязочные пункты скорой помощи, амбулансы, изобрел главный хирург армии Наполеона I Доминик Жан Ларрей. Но его изобретение было забыто сразу после падения Империи, и даже, больше того, «благодарные» пруссаки чуть было не расстреляли хирурга как опасного врага, и спасло того только заступничество России, не увидевшей ничего преступного в оказании медицинской помощи.

10

Эти и другие образы транслирует на потенциальных Верных сознание Серегина, уже отметившегося в этом мире. Просто каждый воспринимает то, что ему ближе. Васильчиков, скорее являющийся организатором, чем полководцем, настроился на «передачу» с военного парада.

11

Экзистенциальная угроза – то есть угроза самому существованию коллективного Запада как социо-культурной модели. Пока Россия существует, она самим своим существованием угрожает европейскому сообществу (включая США и Канаду). Скорее всего, это вызвано пониманием того, что, пока Россия существует, ни одна страна западного мира не сумеет достичь сколь-нибудь устойчивого мирового господства. Тогда, в середине XIX века, к завладению господства над миром стремилась Великобритания королевы Виктории, сейчас, в начале века XXI, можно видеть, как с пробуждением России подобно мороку рассеивается уже почти было получившееся глобальное американское доминирование.

12

Флигель-адъюта́нт (нем. Flügeladjutant) – воинское звание. Адъютант в офицерском чине при императоре, его задачей была передача команд монарха в войска и наблюдение за исполнением монаршей воли.

Content

Александр Михайловский, Юлия Маркова
Севастопольский блиц

Часть 37

Часть 38

Часть 39

Часть 40

Примечания 2

Примечания