Вульф Дорн

Мое злое сердце

Оригинальное название: Mein böses Herz

Text copyright © 2012 by Wulf Dorn (www.wulfdorn.net), represented by AVA international GmbH, Germany (www.ava-international.de)

Originally published 2012 by cbt Verlag, Munich, Germany

Автор изображения: Филипп Рабачев

© ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2020

* * *

Посвящается Синдерелле, а также Йоргу, Конни, Лили, Кристофу, Деннису и Дисмасу

«Зло не таится в сути вещей.

Оно живет только в человеке».

Китайская мудрость

«Если бы можно было

чувствовать это всегда,

Если бы все снова вернулось на

круги своя…»

«Навсегда»

Foo Fighters

«Каждый из нас одинок

И скрывает дьявола внутри».

INXS

Черное воспоминание

«Что ты сделала, Дора? Что же ты сделала…»

Там кто-то был. Кто-то пытался проникнуть в мою комнату. Еще не открыв глаза, я почувствовала его присутствие. Холодное. Мрачное. Зловещее.

«Взгляни на меня, Дора!» Этот голос, такой мрачный и скрипучий, не мог принадлежать человеку. Скорее… Нет, мое воображение отказывалось представить законченный образ. Все, что оно мне показывало, – полная, бездонная чернота. Что это было, я не в состоянии описать. Я могла только ощутить, насколько «оно» зло.

«Оставь, – произнес угрожающе голос в моей голове. – Взгляни-ка сюда! Чего ты еще ждешь?» У меня перехватило дыхание. Тело словно окаменело. Я уставилась на свои пальцы, мертвой хваткой вцепившиеся в одеяло, тогда как что-то за моей спиной медленно приближалось. Его ступни бесшумно ступали по ковру, и с каждым его шагом становилось все холоднее. Когда оно, подойдя ко мне вплотную, остановилось, онемение пропало, я начала дрожать всем телом, словно в ознобе.

«Ты боишься меня, – утвердительно произнесло Нечто и хихикнуло. – Но бояться тебе следует в первую очередь саму себя. Не правда ли, Дора?» Снова хихиканье. Будто град стучит по медной крыше. Мой страх перед тем, что я вот-вот увижу, был слишком силен. Я хотела закричать, но ничего не вышло. Я знала, что вздрогну от страха, если обернусь. Но я могла только лежать неподвижно, дрожащая и беспомощная.

«Мы оба знаем, что ты сотворила, – прохрипел голос, и я ощутила леденящее дыхание на своей щеке. – Это наша маленькая грязная тайна. Но что ты будешь делать, если об этом узнают другие? Что об этом подумают милые благовоспитанные девочки?»

– Оставь… оставь меня в покое!

Мне потребовалось напрячь все силы, чтобы заговорить. Слова выходили нечеткими, сбивчивыми, как бормотание пьяного. «Нет, – шепнуло Нечто, – я никогда не оставлю тебя в покое! Никогда, ты понимаешь? Ты впустила меня в свою жизнь, и отныне мы связаны».

– Нет, – я почти рыдала, – прочь от меня! Сгинь!

«Как хочешь, – ответило Нечто. – Сейчас я уйду.

Но я вернусь. И буду возвращаться снова и снова. Пока ты не увидишь, что ты сделала. Никто не спрячется от своих поступков, Дора. И ты в том числе!»

В мгновение ока холод пропал. Существо испарилось. Оно исчезло, будто его никогда и не существовало. Со слезами я очнулась от своего кошмара. Он показался мне настолько реальным, что меня не удивили бы оставшиеся на ковре следы. Но в комнате, естественно, никого не было. Через тяжелые шторы зеленого бархата проникало июльское солнце, бросая яркие полосы. Будильник показывал без пяти восемь. Снизу я слышала звяканье посуды и голоса своих родителей.

– Охотно! – крикнул папа из ванной, перекрывая своим глубоким баритоном жужжание электробритвы. – Два, пожалуйста, вкрутую. Они мне сегодня понадобятся.

Из кухни до меня донесся мамин смех. В любое другое летнее утро эта домашняя суета вызвала бы у меня раздражение, я бы натянула одеяло на голову и продолжила спать. Но сегодня я впервые была рада шуму, разбудившему меня. Я выпрыгнула из кровати, натянула джинсы и футболку и спустилась вниз. Мамусик стояла в кухне и насыпала кофе в кофемашину.

– Бонджорно, кара[1]. Ты что так рано?

Она улыбнулась мне. В лучах утреннего солнца ее черные волосы соперничали блеском с карими глазами. У каждого человека своя собственная палитра, у моей мамы – удивительные золотисто-карие глаза. Ее родители родом с Сицилии, и моя бабушка всегда говорила: итальянки – самые гордые и самые красивые женщины в мире. Не знаю, относится ли это ко всем итальянкам, но к моей маме точно.

Мамусик мне только кивнула:

– Еще злишься из-за вчерашнего?

– Из-за вчерашнего?

Я покачала головой. В то мгновение я была слишком рада избавлению от своего кошмара, чтобы думать о том, что случилось вчера.

– Нет, уже не злюсь.

Мама улыбнулась:

– Я рада, кара миа. Давай лучше забудем нашу ссору.

– Конечно, – сказала я и попыталась восстановить в памяти события предыдущего дня, но мне это не удалось. – Я слишком бурно реагировала или что?

– Ты унаследовала бабушкин темперамент. Учись с ним жить.

– Так оно и есть, – сказал папа, входя за мной в кухню.

Он склонился ко мне и чмокнул в щеку. Он пах лосьоном для бритья. На бутылочке было написано «Кристальная свежесть». Этот запах вызывал у меня мысли не о кристаллах, а о цвете слоновой кости. Это был цвет моего отца.

– Если ты унаследовала внешность от мамы, а темперамент от бабушки, то что же тебе досталось от меня?

– Второе имя твоей матери, – ответила я, стирая запах цвета слоновой кости со щеки.

Каждый раз, глядя на него, я спрашивала себя, почему выросла только до метра шестидесяти двух сантиметров и выглядела в своей семье карлицей. Папа был высоким стройным мужчиной с широкими скулами и глубоко посаженными голубыми глазами. Он провел пальцами по своим мокрым каштановым волосам и взглянул на меня испытующе:

– Не понимаю, что тебе не нравится.

– Ну, пойми же, папа. Какой девочке захочется, чтобы ее звали Доротея?

– Тебе, судя по всему, нет.

– Мне это имя кажется банальным.

– Знаю, – отец пожал плечами, – но твоей матери оно нравится. Не правда ли, дорогая?

Таймер для варки яиц спас маму от ответа.

– Дора, солнышко, посмотри, как там твой брат. Он наверняка уже проснулся.

– Ох, мама, ну почему всегда я? Разве папа не может за ним посмотреть?

Каждое утро повторяется одно и то же. Одна мысль о кричащем маленьком чудовище напрочь стирает мое хорошее настроение. Не то чтобы я не любила своего полуторагодовалого братца, но необходимость постоянно быть нянькой для нашего «птенчика», как его называет тетя Лидия, меня угнетает. Наверняка маленький Кай уже наделал в пеленки, и при мысли о противном запахе мой желудок сжимается.

– Меня командировали за булочками. – Папа достал ключ от машины. – Будь добра, сделай то, что мама просит. Не забывай, что она тоже унаследовала темперамент твоей бабушки. А кроме того, упрямство твоего дедушки.

– Вы оба просто невыносимы, – сказала мама и рассмеялась. – Ну давайте, вперед, а то у меня яйца остывают.

Мы с папой коротко, с улыбкой переглянулись. Тогда я еще не знала, что это последний счастливый момент в жизни нашей семьи.

Воспоминание о том, что произошло дальше, приходит ко мне лишь в виде разрозненных, спутанных обрывков. Как будто воспринимаешь окружающее, держа голову под водой. Я не слышу больше ни голоса мамы в кухне, ни шума машины, которую заводит отец. Вместо этого мою голову заполняет протяжный монотонный звук. Он уже давно со мной – со времени моей болезни, когда у меня была очень высокая температура. Тогда я тоже слышала этот звук. Смесь гудения и жужжания, которую трудно описать. Это немного похоже на звук, который слышишь под линией электропередач в открытом поле.

Я стою в кухне и смотрю наверх. Солнечный свет падает из окна на ступеньки лестницы, ведущей на верхний этаж, заливая их каким-то нездешним сиянием. Снова все как в моем бреду. По какой-то неясной причине мне не хочется идти наверх, но я все же поднимаюсь по лестнице. Мокрые ступни касаются коврового покрытия. Прочные, узкие ступеньки. Они будто хотят меня задержать. «Остановись, не ходи дальше! – произнес кто-то в моей голове. – Не ходи дальше!»

Комната Кая в конце коридора на втором этаже. Дойдя до середины лестницы, я вижу картонную фигурку на двери. Она такая яркая, что ее краски ослепляют меня. Я моргаю и осторожно иду дальше. Стараюсь расслышать голос Кая через гудение в голове, но в комнате непривычно тихо. Он должен был услышать наши голоса на кухне. Почему же он не кричит, как всегда?

Коридор, ведущий к двери, кажется мне бесконечно длинным, а солнечный свет вдруг куда-то исчезает, будто на окно наползла грозовая туча. Предупреждающий голос в моей голове все звучит. Он не хочет, чтобы я шла дальше. Но я все же приближаюсь к комнате Кая. Шаг за шагом. Я просто не могу остановиться. Я кладу пальцы на ручку двери и осторожно надавливаю на нее. Вступаю в полутьму детской. Странная тишина. Я вижу зарешеченную детскую кроватку Кая. Над ней замерли персонажи диснеевских мультфильмов.

– Кай, – шепчу я, – ты уже проснулся?

Тишина сдавливает мне грудь, словно обручем.

– Кай, – повторяю я, на этот раз громче, – ты, маленький крикун, что с тобой случилось?

Никто не отвечает. Я различаю очертания ребенка под легким покрывалом, смотрю на узор со смеющимися танцующими слониками на голубом фоне. Кай не шевелится. Откуда-то я знаю, что сейчас самое время отвернуться и опрометью бежать вниз. Но что-то неудержимо притягивает меня к кроватке маленького брата. Я стою у решетки, смотрю сначала на тот конец, где ножки, откуда на меня скалится большой мягкий заяц Кая. Все во мне сжимается при мысли о взгляде на другой конец кроватки. Я зажмуриваюсь так сильно, как только могу.

– Кай, – слышу я свой собственный голос, – пожалуйста…

Но в ответ только ненавистная, злая тишина. Я поворачиваю навстречу ей лицо и медленно-медленно открываю глаза. Передо мной лежит Кай и смотрит на меня. Его глаза такие же безжизненные, как у игрушечного зайца. Только Кай не улыбается. Он… он… Его лицо… О боже, его лицо… Теперь я наконец начинаю кричать.

С того дня моя жизнь кардинально переменилась. Ничто не осталось прежним. Меня отвезли в клинику, где было много разговоров с психиатрами и психотерапевтами. Они хотели, чтобы я вспомнила, что случилось ночью накануне смерти Кая. Но ничего не вышло. Вместо картинок на этом месте в моей памяти только черная дыра, и где-то в глубине этой бездонной тьмы я слышу голос зловещего существа. Глубокий, скрипучий и угрожающий. «Что ты сделала, Дора? Что же ты сделала…»

Я не знаю. В самом деле, я ничего не знаю. Все, что осталось в моей памяти об этом времени, лучше всего можно выразить словами с настенного календаря, который повесила над кроватью моя соседка по палате: «Лишь потеряв что-либо, мы осознаем, что́ оно для нас значило».

Часть первая. Фрик

1. Четырнадцать месяцев спустя…

– Ой, что это там такое?

Мамусик так резко нажала на тормоз, что меня отбросило вперед и ремень безопасности больно впился в тело. Я ойкнула и с упреком взглянула на мать. Пока мы ехали, я дремала, и от испуга сердце у меня из груди чуть не выпрыгнуло.

– Боже мой, – произнесла мама, не взглянув на меня.

Я зажмурилась от резкого солнечного света. Мы стояли в автомобильной пробке, протянувшейся по проселочной дороге на сотню метров.

– Там авария?

– Впереди что-то горит.

Мама указала на начало столпотворения машин, но солнце светило слишком ярко, чтобы я могла что-то разглядеть, – будто безуспешно пытаешься различить детали на недопроявленной фотокарточке. Я подняла с пола салона свои солнечные очки, слетевшие от резкого маневра мамусика, и тут увидела черный столб дыма, поднимавшийся к безоблачному небу вертикально, подобно свече. Вокруг нас колыхались поля зерновых, воздух словно замер от послеполуденной жары. Стрекотали сверчки, над холмами парил тяжелый летний запах ягодных кустов, хлеба и сухой травы.

Я отерла пот со лба. Футболка прилипла к телу, и я мечтала скорее очутиться под душем. Старый мамин «Пунто» не был оборудован кондиционером, и я чувствовала себя куриной тушкой на вертеле.

– Где мы застряли?

– Недалеко от Ульфингена. – Мама заглушила мотор и высунулась из окна. – Ты не видишь, что там впереди горит? Как ты думаешь?

– Мда, превосходно.

Я огляделась вокруг и не заметила ни единого домика, только холмы, поля и скалы. Я вздохнула. Значит, вот какой будет моя новая родина.

– Просто великолепно, ничего не скажешь.

Я вспомнила о наклейке, которую мне подарила Беа, когда мы еще были подругами. «ФАЛЕНБЕРГ – НЕ ПУП ЗЕМЛИ, НО МИР МОЖНО ПОЗНАТЬ И ОТСЮДА». Тот, кто придумал этот афоризм, наверняка глядел в сторону церкви Фаленберга. А где-то рядом лежал Ульфинген – Богом забытая глушь. «За семью горами, у семи гномов», – вспомнила я детскую считалку, но не нашла в себе сил над ней посмеяться.

– Почему ты захотела переехать именно сюда, мам?

Мамусик снова откинулась на спинку водительского сиденья, достала из бардачка дорожную карту и начала обмахиваться ею, как веером. Затем она повернулась ко мне:

– Потому что я нашла здесь работу, только и всего.

Я видела свое отражение в стеклах ее огромных солнечных очков: потная девочка с прилипшими ко лбу короткими черными волосами, с отсутствующим выражением лица.

– Знаю, – сказала я и вздохнула. – Но наверняка и в другом месте тоже есть работа. В этой дыре нет даже кола, чтобы на нем можно было повеситься.

– Не принимай все так близко к сердцу, кара. Тебе здесь еще понравится, вот увидишь. Это очаровательное маленькое местечко, как когда-то у бабушки в Чефалу.

– Маленькая Сицилия в Швейцарских Альпах? Сложно представить.

– Где твоя фантазия, кара?

Я схватила ее руку с импровизированным веером и развернула так, чтобы и мне доставалось немного свежего воздуха. Прохлады это особо не прибавило.

– В настоящее время моя фантазия расплавилась от жары.

Я думала о постере с берлинской Академией художеств, который размещу на видном месте, как только прибуду в Ульфинген, – как это было в моей прежней комнате. Этот постер – мой долгосрочный мотиватор, который позволит мне, как я предполагала, не задохнуться от скуки в маленьком городке.

Берлин – моя главная цель. Я мечтаю наконец-то вырваться из узкого мирка выращивания кроликов, духовых оркестров и маленьких аккуратных садиков – туда, в пульсирующий мир больших городов. Там меня ждут интересные люди, огромные библиотеки, художественные выставки, гала-концерты звезд и кинотеатры с экранами во всю стену – больше, чем фасады кинотеатров, в которые я ходила. Это будет жизнь, о которой мечтает каждая шестнадцатилетняя девчонка, – почти шестнадцатилетняя. Все, что мне необходимо для этого нового старта, – это хороший аттестат, и над этим я в последние месяцы усердно работала, несмотря на все события минувшего года. И мне это почти удалось, нужно лишь еще немного продержаться.

– Возьми, выпей глоток.

Мамусик взяла с заднего сиденья бутылку и протянула мне. Теплая минеральная вода горчила, вкус ее показался мне противным, как никогда.

– Ты сегодня принимала таблетки, кара?

Я округлила глаза:

– Конечно, мама.

– И ты договорилась с врачом о терапии?

– Да, я это сделала.

– А ты позаботилась о направлении?

– Боже, ну конечно же! Сколько можно!

Она сняла очки и смущенно улыбнулась, потому что задавала мне этот вопрос уже в третий раз.

– Я хочу тебе только добра, дорогая.

– Я знаю, мама. Но меня нервирует, когда ты постоянно спрашиваешь об одном и том же. Четыре месяца у тети Лидии и так были стрессом.

– Ты несправедлива, Дора! Ты должна быть ей благодарна, что остаток учебного года прожила у нее. Ты ведь сама этого хотела, не забывай.

– Я ей действительно благодарна, – ответила я.

Это в самом деле было так. Со стороны тети Лидии было очень любезно предложить мне пожить у нее, чтобы мне не пришлось менять школу после развода моих родителей. Я боялась, что мои школьные результаты ухудшатся, если буду сдавать экзамены в новом месте. Многочисленные изменения в моей жизни и без того меня угнетали.

– Но ты ведь знаешь, тетя Лидия всегда такая. Ее гиперопека и правда может действовать на нервы. Мама, не начинай, прошу тебя!

Мама поджала губы и кивнула.

– Мне кажется, новый психолог очень милый, – сказала она, явно желая переменить тему. – Он сразу мне сказал, когда ты можешь прийти к нему на прием. Завтра в первой половине дня.

– Уже завтра?

– А что в этом плохого? У тебя же каникулы.

– Именно поэтому.

– Дора, мы не будем спорить с тобой по этому поводу, ладно? К тому же он наш сосед – живет как раз напротив.

– Даже так! Очень практично! Ты действительно подобрала отличное жилье.

Мама взглянула через окно на стенд с афишей, приглашавшей на концерт какой-то заезжей рок-группы. «ПРИ ВХОДЕ НАПИТКИ ВКЛЮЧЕНЫ В НЕОГРАНИЧЕННОМ КОЛИЧЕСТВЕ», – было указано пониже даты концерта. Я подумала: да уж, это действительно привлечет публику.

– Ну наконец, – произнесла мама, снова надевая солнечные очки, – похоже, мы скоро двинемся дальше.

Цепочка автомобилей медленно пришла в движение, продвигаясь вперед со скоростью улитки.

– Отец тебе не звонил?

Вопрос мамы прозвучал как бы мимоходом, но я знала, что эта тема ей вовсе не так безразлична, как она стремится показать. Со мной дело обстояло так же.

– Нет, последнее, что я от него слышала, – он нашел покупателя на наш дом. Но это было две недели тому назад.

– Он, вероятно, переехал к ней?

Мамусик подчеркнула «к ней», произнеся эти слова так, будто они ее душат. Под ними подразумевалась Симона, коллега отца и основная причина, по которой мама уволилась с моторного завода Фаленберга.

Два месяца спустя после смерти Кая у папы завязалась с ней интрижка. По крайней мере, он так это назвал. Интрижка. Как будто это уменьшало причиненную боль. Отец проявил слабость, когда мама обо всем узнала и потребовала объяснений. Смерть Кая, последовавшая за этим мамина депрессия, во время которой она неделями не вставала с кровати, мое пребывание в психиатрической клинике – все это стало для него слишком сильным шоком. Но никто не спросил, не было ли это шоком для нас!

Его извинение для меня ничего не значило, а для мамы и подавно. Для меня оно никогда не звучало искренне – он ведь не боролся за маму и не порвал со своей пассией. Вместо этого, когда мама предложила развод, он тотчас согласился и утратил последнюю искорку моего уважения к нему, которая еще теплилась.

Я не могла понять папу. Его поведение сделало меня злой и беспомощной. Он разбил сердце нам обеим, маме и мне, как бы высокопарно это ни звучало. Когда он впоследствии предложил мне пожить у него, пока мама не переедет в Ульфинген, я отказалась. Вместо этого я поехала жить к его сестре Лидии – суперзаботливой тете Лидии, вручившей мне на прощание пакет с продуктами. Она тоже не могла понять поведения брата. «Таковы мужчины, – сказала она мне. – Оставайся лучше незамужней, как я».

– Это не поле, – вдруг сказала мама, вырвав меня из круговорота моих мыслей.

– Что?

– Огонь. Там что-то горит. Но это не поле. А вон там, видишь, озеро?

Солнце било мне прямо в лицо. Ветровое стекло маминой машины давно нуждалось в чистке, но форсунки опрыскивателя сломались. Поэтому мы проехали еще какое-то расстояние, прежде чем я смогла наконец увидеть озеро. Издалека ровная поверхность не отличалась от полей, но вблизи я разглядела обширную водную гладь, скрывавшуюся за холмами. Тут мы и увидели причину дымового столба.

На берегу горел микроавтобус. Огонь мало что оставил от него, каркас полностью обуглился, а из лопнувших окон еще вырывались языки пламени. Автобус слегка накренился на один бок, в воздухе воняло жженой резиной и средством, с помощью которого пожарные тушат огонь. Я отстегнула ремень безопасности и высунулась в окно. В начале пробки я увидела многочисленные полицейские фургоны, пожарные машины и скорую помощь, которые сейчас отъезжали без тревожного синего света мигалок. Дурной знак. Полицейские жестами показывали ехавшим впереди нас водителям, чтобы те двигались дальше, но большинство из любопытства замедляли скорость возле горящей машины.

Когда мы проезжали место аварии, до меня донеслись голоса полицейских и шоферов. Среди шума машин можно было различить лишь обрывки фраз:

– …Следить, чтобы пламя не перекинулось…

– …Поджог…

– …Эти молодые люди…

– …Просто невероятно…

Наконец мы выехали из пробки, и мама повела машину в нужном направлении. Теперь мы продвигались значительно быстрее. Спотыкаясь на каждой рытвине, мы ехали по пыльной проселочной дороге. Я обернулась назад, чтобы проверить, хорошо ли закреплены на заднем сиденье мои сумки. В облаке пыли, которую мы подняли, я слабо различила контуры «труповозки», только что свернувшей с главной улицы к месту аварии.

Облако серо-коричневой пыли превращало сцену с фургоном для перевозки тел в кадр из старого фильма. Черный лак машины сверкал на солнце, и этот свет казался каким-то потусторонним. «Как тогда с Каем», – подумала я. И тотчас, несмотря на жару, меня охватил леденящий холод.

2

– Пожалуйста, дай этому дому шанс. Договорились?

Мамусик бросила на меня беглый взгляд, когда мы входили в наш новый дом – довольно старое трехэтажное строение, у которого во многих местах облетела штукатурка. Новыми в этом доме были лишь пластиковые окна: их белые рамы напоминали неестественно белозубую улыбку на морщинистом лице столетнего старца. Потемневшая черепица крыши, небольшая спутниковая антенна, казавшаяся чем-то чужеродным, поросшая мхом ограда, садовая беседка, старая яблоня, простиравшая корявые ветви к входной двери.

Под деревом мы заметили собачью конуру. Судя по размеру, ее прежним обитателем была такса или другая собака небольшой породы. Но это явно было очень давно. Мама рассказала, что прежний владелец дома умер полтора года назад. В одном из ящиков буфета я наткнулась на фотографию белобородого мужчины с красными одутловатыми щеками, напомнившего мне Санта-Клауса. Теперь дом принадлежал его племяннику, банковскому служащему из Карловых Вар, который не считал нужным заботиться об этом строении. Он предложил маме очень выгодную арендную плату в обмен на то, что она будет заниматься мелким ремонтом. Они легко пришли к соглашению. «Совсем не то что наш прежний дом», – подумала я, испытав некоторую ностальгию по нашему жилищу в Фаленберге.

– Ну как? – спросила мама, робко взглянув на меня.

– Очень мило! – ответила я. – Честно, мама. Настоящий ведьмин домик. Будто создан для нас с тобой.

Она с облегчением улыбнулась мне:

– Маленькая лгунья! Но мы сделаем его самым лучшим, не правда ли? Внутри он выглядит вполне прилично, сейчас сама увидишь.

Я запечатлела поцелуй на ее щеке.

– Не беспокойся. Главное, нам надо держаться друг друга. – Я увидела выступившие на маминых глазах слезы и добавила: – Все свободное время мы сможем печь пряники и оклеивать ими стены. Что ты об этом думаешь?

Мама засмеялась, и у меня камень упал с души.

В том, что касалось интерьера, она не преувеличила. Мамусик сильно постаралась, чтобы создать для нас уютный домашний очаг. Все было тщательно убрано и надраено, в доме пахло чистящим средством и фруктовым ароматическим маслом. В коридоре, рядом с телефонным уголком, меня ждала высокая пузатая ваза, в которой стояли только что срезанные подсолнухи – мои любимые цветы. Над лестницей висела гирлянда со словами «Добро пожаловать!». Я была искренне тронута и подумала: «Теперь я знаю цвет этого дома: приветливый желтый».

Гостиную мамусик обставила как новой, так и старой мебелью, так что «пришельцы» из «Икеи» встретились с предметами моего сицилийского наследства, доставшегося от дедушки с бабушкой. Кухня оказалась просторной и аккуратной, и, несмотря на сочетание купленных на барахолке стенных шкафов, буфета Санта-Клауса и складного гарнитура, я чувствовала себя здесь довольно комфортно. Что касается семейного уюта, кухня раньше была для меня важнейшим местом. Здесь мы встречались, готовили еду, проводили вместе время.

– Мы все это обновим, – сказала мама, бросая извиняющийся беглый взгляд на складные стулья. – Но на это потребуется время. Переезд стоил кучу денег, а все свои сбережения я вложила в обстановку.

– Мне здесь нравится, – сказала я, схватив ее за руку. – Даже очень. В особенности складные стулья. Они останутся, оба, пообещай мне.

Мама снова засмеялась и шлепнула меня по попе:

– Отнеси свои вещи наверх. Пока ты распаковываешься, я приготовлю наш фирменный салат и сделаю свежий лимонад.

Моя комната находилась на втором этаже, рядом с ванной. Мамусик не хотела, чтобы папа помогал нам при переезде, в период моей подготовки к экзаменам, поэтому дядя Альфонсо из Неаполя взял отпуск и приехал нам помочь.

Это было странное чувство – увидеть свою привычную мебель в новом окружении: принадлежащие мне кровать, шифоньер, две книжные полки, письменный стол, но все это было расставлено по-другому. Моя прежняя комната была квадратной, а эта – несколько вытянутой в длину. С одной стороны, я почувствовала отчуждение, увидев свои старые вещи, с другой, их вид вызывал ощущение домашнего уюта. Я слышала, как мама хлопочет внизу на кухне, и подумала о ее превосходном лимонаде. Она всегда готовила его собственноручно, по бабушкиному рецепту, и на нее это привычное действие наверняка влияло так же, как на меня моя мебель. Это было что-то знакомое и надежное посреди нового, кусок воспоминания о том, что некогда значило много. И чего больше не существует.

В одной из картонных коробок я увидела свою папку для рисунков и решила как можно скорее разыскать картины, висевшие в моей прежней комнате. Кроме того, я смогу нарисовать новые и потом повесить их тоже. Но сейчас мне, как и маме, хотелось видеть что-то привычное и знакомое, чтобы иметь возможность за это зацепиться. В моей комнате было два окна. Из одного был виден сад позади дома. Это был старый, заросший сад с мощными фруктовыми деревьями, крытой поленницей вдоль поросшей мхом ограды и покосившейся беседкой, делавшей наш дом похожим на какой-то заколдованный сказочный замок.

Второе окно выходило к соседнему дому – такому же простому зданию, как наше, только более просторному и лучше сохранившемуся. Между аккуратно подстриженными кустами, росшими по обе стороны от входа, в лучах заходящего солнца на двери сверкала табличка. Я высунулась из окна, прищурилась и прочла черную гравировку: «Ф. НОРД. Психотерапевт». Ниже было написано что-то еще, но из-за большого расстояния я не могла разобрать буквы. Наверняка время приема.

Как мамочка все для меня предусмотрела! Эта мысль не показалась мне такой уж странной. Не исключено, что при выборе квартиры она руководствовалась тем, чтобы я находилась поближе к психотерапевту. Чтобы он всегда держал меня в поле зрения. Мама всегда прекрасно умела все планировать. Не по этой ли причине психотерапевт оказался нашим соседом?

Как раз когда я собиралась выйти из комнаты, дверь соседнего дома отворилась, и оттуда вышел парень. Он был примерно моего возраста, возможно, на год или два старше, и неплохо выглядел. Очень и очень неплохо. Он был высоким и стройным, носил довольно длинные каштановые волосы, падавшие ему на лицо. Его кроссовки, джинсы-бермуды и футболка с принтом «Californication» были простыми, но забавными. Однако меня поразила не его внешность. Меня поразила его походка. Что-то в этом парне было не так. Он шагал медленно, ссутулившись, будто нес на плечах невидимый тяжкий груз.

Он выглядел потерянным. И грустным – подобное выражение лица я видела только у пациентов психиатрической клиники. По всей вероятности, юноша был одним из пациентов доктора Норда. Его вид вызвал во мне чувство, которое мой прежний терапевт назвал бы эмпатией. Эта эмпатия оказалась невероятно сильной. Я почти кожей ощутила его горе. Чтобы защититься от этого чувства, я попыталась издалека определить цвет незнакомца. Но мне это не удалось.

Он шел по направлению к «Веспе», припаркованной на улице перед домом. Садясь на мотороллер, он поднял глаза вверх. Наши взгляды встретились, и я ощутила его печаль еще отчетливее. Как будто две тяжелые руки опустились на мои плечи. Я закрыла окно и вынуждена была сделать несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы прийти в себя. Потом я совершила ознакомительную вылазку на третий этаж. Помимо ванной и маминой спальни, в конце коридора находилась еще одна большая комната. Дверь в нее была приоткрыта.

Я вошла. Внутри было темно и пыльно. Мама закрыла шторы, чтобы хоть немного защититься от жары, но воздух остался спертым и горячим, как и на всем третьем этаже. В сумеречном свете я различила несколько картонных коробок, собранных при переезде: лежавшие в них вещи ждали, пока не займут свое место в доме. Пылесос, две разобранные подвесные полки, находившиеся раньше в кладовой – а здесь ее не было, – и гладильная доска, напоминавшая в полутьме гигантское насекомое.

Эта комната подействовала на меня угнетающе, и я уже хотела уйти, когда вдруг заметила пару торчавших из коробки длинных ушей – мягкий заяц Кая в штанишках из латекса. Это стало такой неожиданностью, что на миг у меня перехватило дыхание. Я осторожно подошла к коробке и остановилась перед зайцем. Он ухмылялся мне в лицо. «Привет, Дора, – послышался мне шепот из высокой картонной коробки. – Рад снова тебя видеть! Ты меня помнишь? Мы ведь виделись тем утром. Я говорю про то утро, ночь перед которым ты никак не можешь вспомнить. Вопрос только в том, не можешь или не хочешь. Не правда ли, Дора?»

Мне показалось, я задыхаюсь. Я схватила зайца за длинные уши и швырнула в угол на коробки. Там он остался лежать, скорчившись, и по-прежнему продолжал мне скалиться. Я заставила себя встряхнуться и дотронулась рукой до картона, как меня учил мой терапевт. Дотронься до чего-нибудь, чего-то реального, но не до себя – так как чувства в такой момент способны обмануть, – чтобы осознать, существует это в действительности или нет.

Голоса зайца в реальности не существовало, а картон – вот он. Мама сохранила на память о Кае некоторые его вещи: игрушки, ползунки, пинетки… И, судя по тому, что это была единственная открытая коробка в комнате, мама в нее не раз заглядывала. Осторожно я вынула из коробки фотоальбом, на котором до этого сидел заяц. Погладила кожаный переплет с золотой тисненой надписью «НАШ РЕБЕНОК». Открыв альбом, я сразу увидела, как Кай таращится из кроватки родильного дома. Его любопытные глазенки были широко открыты, будто он с самого начала решил ничего не упускать.

«Да, таким он и был, мой маленький жизнелюбивый братец», – подумала я и вынуждена была невольно улыбнуться воспоминанию. На глазах выступили слезы. Рядом с картинкой стояло: «Мое первое фото», а ниже мама написала своим аккуратным почерком: «Я родился 16 декабря 2009 года под знаком Стрельца. В 11 часов утра в Фаленберге, с медицинской помощью доктора Шольца. Я весил 2980 граммов и был ростом 50 сантиметров».

Шорох поблизости заставил меня вздрогнуть. С испугом я взглянула на зайца, лежавшего теперь на полу в скрюченной позе. Сердце забилось сильнее. Я постаралась успокоиться, объяснить себе, что заяц просто скатился с гладкой поверхности коробки, на которую я его бросила.

– Обыкновенная физика, – прошептала я самой себе.

Но было что-то еще. Покашливание, шуршание, которое я тотчас узнала, хотя давно уже его не слышала. Это был все тот же мерзкий шум, который я слышала тогда. И теперь, в этом сером, замкнутом, полном темных углов, душном помещении с задернутыми шторами, с ухмыляющимся зайцем и гладильной доской, похожей на гигантское насекомое, этот невыносимый шум вернулся ко мне. Не медля ни секунды, я захлопнула альбом и швырнула его назад в коробку. Затем бросилась скорее к маме в кухню.

Когда передо мной на столе оказались большая стеклянная кружка с лимонадом и полная тарелка салата, спазм начал понемногу отпускать меня. Этой ночью я спала очень беспокойно, много раз просыпаясь в холодном поту. Вероятно, виной тому была жара, распространявшаяся с верхнего этажа. Или ощущение, что в темноте я нахожусь не одна.

3

Где-то к утру я наконец-то заснула по-настоящему. Когда я проснулась, была уже половина одиннадцатого, и я вспомнила о своем визите к психотерапевту – визите, который моя мама спланировала и о котором условилась почти за шесть месяцев до моего приезда в новый дом. Я побежала на кухню, залпом выпила стакан апельсинового сока и съела тост с мармеладом. На кухонном столике лежала записка:

«Я на работе. Не забудь о своем визите к врачу в 11.

Радуюсь заранее сегодняшнему вечеру.

Целую. Мама».

Мама. Ей не слишком нравилось, когда я называла ее «мамусик». Это напоминало ей американские фильмы. Но «мама» казалось мне слишком детским, «мать» – слишком холодным. Ни за что я не хотела называть ее «Антонелла», хотя имя казалось мне красивым. Мне не пришло в голову ничего другого, кроме «мамусика», по-американски это звучало или нет.

Ровно в одиннадцать я постучала в дверь доктора Ф. Норда. Он сам открыл мне. «Ф» на бейджике означало Франк, как он объяснил мне по дороге к кабинету. Он привел меня в просторное светлое помещение рядом с жилой комнатой. Застекленная стена позволяла любоваться зимним садом, а оттуда были видны терраса и участок. Я радовалась красивому виду и прохладному воздуху, проникавшему через две открытые стеклянные двери.

Норд предложил мне занять место в одном из четырех удобных мягких кресел. Он сел напротив меня и налил нам обоим воды из хрустального графина. Нашу беседу он начал с безобидной болтовни, и у нас было время составить первое впечатление друг о друге. Он спросил меня, как прошли мои экзамены, как мне понравились Ульфинген и новый дом; наконец мы поговорили о жарком лете.

На вид Франку Норду было около сорока, но его подтянутое лицо и приятный голос делали его значительно моложе. Он понравился мне, и не только потому, что с самого начала называл меня Дора, а не Доротея. Доктор Форстнер в клинике Фаленберга долго не мог понять, что я предпочитаю свое уменьшительное имя. Норд имел приятный песочно-бежевый цвет, о котором напоминали удобные кресла и запах дубовой мебели в его кабинете. Так же, как светло-кремовый цвет его пуловера, надетого с легкими полотняными брюками, и его светлые, коротко подстриженные волосы, в которых уже мелькала первая седина.

В манере, с которой он со мной говорил, и в том, как он смотрел на меня, было нечто успокаивающее, хотя у меня возникло чувство, что он вглядывается в меня слишком пристально для первой встречи. Казалось, он хочет пронзить меня насквозь – и имеет на это право. Возможно, он поможет мне вспомнить себя.

– Твоя мать сообщила, что ты обладаешь синестетическим[2] восприятием, – сказал он, дав понять, что начинается терапевтическая часть нашей встречи. – Синестезия – это особенный дар, обычно он передается по наследству. Были ли в вашей семье еще люди, которые синестетически воспринимали числа, запахи, людей, целостные воспоминания?

– Это мог мой дедушка, – ответила я. – К сожалению, он умер еще до моего рождения, но я знаю от мамы, что он мыслил цветами. Хотя он занимался выращиванием оливок, он рисовал картины.

– Ты тоже хочешь стать художницей, не так ли?

– По крайней мере, я попытаюсь. После окончания школы я хочу изучать искусство.

Норд кивнул:

– Ты хочешь определить цвет всего происходящего в твоей жизни?

– Да, примерно так.

– Ты уже нашла свой собственный цвет?

Я ждала этого вопроса. Его задавал мне практически каждый, кто узнавал, что я синни. И, как всегда, я только пожала плечами.

– Думаю, это синий, но не уверена. Определить самого себя крайне сложно.

– Как ты думаешь, – спросил Норд, склонив голову набок, – это темно-синий или голубой?

– Средне-синий, сказала бы я. Я рассматривала шкалу цветов, и ее середина подходит больше всего.

Он снова кивнул, будто понял из моего ответа больше, чем я сказала. Затем он взял с журнального столика папку, на которой стояло мое имя, и заглянул в нее.

– Перед нашей встречей я проконсультировался с твоими прежними терапевтами и твоей мамой, чтобы узнать предысторию. Как я уже говорил, синестезия – особенный дар, а вовсе не психическое нарушение. Но столь тонко организованные люди более восприимчивые, более ранимые. В особенности если они переживают такой тяжелый шок, как у тебя. Думаю, мы поработаем над тем, чтобы память вернулась к тебе. Есть ли хоть что-то, что ты можешь вспомнить? Я имею в виду вечер накануне смерти твоего брата.

Я закрыла глаза и потерла виски, чтобы лучше сконцентрироваться. Но как я ни напрягалась, ничего не вышло. Каждый раз одно и то же. Как бы сильно я ни старалась, передо мной была лишь черная бездна.

– Нет, – сказала я в конце концов. – Знаю только, что мои родители поссорились. Они хотели куда-то пойти, а я должна была смотреть за малышом.

– А тебе этого не хотелось?

– Нет.

– Была ли в тот вечер какая-то особенная причина, почему тебе этого не хотелось?

– Не помню. Правда, не помню.

– Какой цвет ты видишь, когда не можешь ничего вспомнить?

– Черный. Черный, как чернила.

Норд взял свой стакан с водой, отпил глоток и с задумчивым видом наклонился ко мне:

– Пройдет немало времени, прежде чем чернила в твоей голове станут чистой водой. Но я уверен, что мы справимся! Должна быть какая-то причина, почему ты винишь себя в смерти своего брата.

Я взглянула на него с удивлением:

– Почему вы думаете, что я себя в этом виню?

Он снова посмотрел на меня таким многозначительным взглядом, как будто понимал больше, чем я хотела ему сказать.

– Это же лежит на поверхности, Дора. После смерти Кая у тебя начались тяжелые галлюцинации, и ты вынуждена была пройти курс лечения в клинике. Ты все еще видишь перед собой своего мертвого брата?

Я сглотнула:

– Нет, в последний раз это было довольно давно.

– А как обстоит дело с голосами?

Мне показалось, что далеко за стеной я услышала смешок. Такой смешок могут издавать только плюшевые зайцы. Я вспомнила ошарашившее меня столкновение с любимой игрушкой Кая, когда я открыла коробку, в которой мама хранила зайца. Коробка существовала в действительности. «Ты мне кажешься, – подумала я. – Прекрати же смеяться, проклятый заяц! Это все только в моей голове, и моему терапевту не обязательно знать обо мне все. Я больше не хочу в клинику».

– Дора? – Норд пристально смотрел на меня.

Я сделала глубокий вдох. И смех, доносившийся из темной комнаты нашего дома, прекратился. Нет, неправильно. Смех доносился не из дома, он звучал в моей голове. Теперь он исчез.

– Голосов больше нет, – ответила я, постаравшись, чтобы мой голос звучал убедительно. – Уже давно.

Норд кивнул. Но по нему было видно, что он мне не поверил.

– Ты наверняка давно знаешь, что такое аневризма, – добавил он.

Я поняла, к чему он клонит.

– Врожденное расширение кровеносного сосуда, – сказала я. – У Кая он находился в головном мозге. Обычно это ничем не грозит, как мне говорили врачи. Но иногда от сильного напряжения аневризма может лопнуть. Тогда она вызывает мозговое кровотечение.

– Правильно, – подтвердил Норд. – Именно это и произошло с твоим братом. Это происходит чаще, чем предполагают. Но если осложнений не возникает, аневризма долго может оставаться незамеченной. Такое случается, если продолжительное время лежишь на солнце или сильно напрягаешься. Без предупреждения. Патологоанатом исходил из того, что Кай долго кричал. Так сказала твоя мать. Это ведь происходило часто, да?

– Да, он орал как резаный, когда что-то было не по нему.

– В особенности по утрам, если его не сразу забирали из комнаты?

– Это мама вам рассказала?

– Да, она. И еще сообщила, что на завтрак его обычно приносила ты.

Я боролась со слезами и отпила глоток воды, чтобы Норд этого не заметил.

– Я любила своего младшего брата, – сказала я смущенно. – Разумеется, были дни, когда я с удовольствием бросила бы маленького крикуна в пустыне. Но я бы никогда не сделала ему ничего плохого.

– В этом никто не сомневается. – Норд кивнул. – Так часто происходит, если брат или сестра намного младше. Ты наверняка чувствовала, что его существование тебя ограничивает.

Обхватив стакан обеими руками, я ощущала приятную прохладу, исходящую от него. Она была такой реалистичной.

– Да, – ответила я. – Он был совсем крохотным, и о нем заботились больше, чем обо мне.

– Поэтому ты ревновала к нему?

– Я никогда бы ничего ему не сделала, – повторила я. – Никогда. Понимаете? Конечно, Кай часто действовал мне на нервы, и это постоянное «Дора, сделай то, сделай это», «Дора, позаботься о своем маленьком братике»… Это дико злит, когда у тебя полно своих проблем. Я немного другая, а это нелегко – быть не таким, как все. Кроме того, я не лучшая ученица в школе, и подготовка к выпускным экзаменам требовала много сил. При этом я постоянно должна была изображать няню для младенца, это отнимает очень много энергии. Но, несмотря на это, я бы ничего не сделала моему маленькому брату!

– Этого никто и не говорит, – сказал Норд спокойно. – Никто, кроме тебя, Дора. И я спрашиваю себя: почему?

У меня начала болеть голова. В какой-то момент свет в кабинете показался мне слишком ярким. А песчано-серый цвет вокруг меня вдруг сделался неприятным, я не могла больше его выносить.

– Может, мы на сегодня закончим? – спросила я. – У мамы сегодня день рождения, и я хочу приготовить кое-что на ужин, когда она вернется с работы.

– Разумеется, – ответил Норд, ставя свой стакан на стол. – Это единственная причина?

Я кивнула, и Норд посмотрел на меня с пониманием:

– Еще кое-что, перед тем как ты уйдешь. Сейчас ты находишься далеко от всего, что могло бы напомнить тебе о событиях прошлого года. Это должно действовать на тебя умиротворяюще. Однако на тебя сыпятся новые впечатления, а это тоже стресс, хотя его не сразу можно распознать. В таких обстоятельствах твои симптомы могут появиться снова. Возможно, это уже произошло?

Он немного подождал, не отвечу ли я что-нибудь, но, поскольку я молчала, добавил:

– Прошу, продолжай принимать медикаменты и сразу же обращайся ко мне, если заметишь за собой что-то необычное. Если снова появятся голоса или галлюцинации, например. Ты мне обещаешь?

– Да, – сказала я коротко. – Но мне действительно стало лучше, и я хочу использовать каникулы, чтобы перезарядить батарейку.

– Хорошая идея, – сказал Норд с улыбкой. – Больше бывай на природе, плавай, ходи в кафе-мороженое – там ты сможешь завести новые знакомства. Наслаждайся летом и жизнью. Тебе ведь всего шестнадцать.

Мы поднялись одновременно, и доктор проводил меня до двери.

– Поверь мне, Дора, рано или поздно ты избавишься от того, что тебя угнетает, – произнес он, положив мне руку на плечо; она излучала тепло и действовала успокаивающе. – Тебе нужно всего лишь немного терпения. Постарайся освоиться в новом окружении, и давай договоримся о дате твоего следующего визита.

– Окей, – согласилась я.

Мне показалось, что я слышу смех плюшевого зайца. Но по пути к дому я поняла, что это всего лишь двое маленьких мальчишек, бегущих со смехом вниз по улице.

4

Хоть доктор Норд мог принять это за глупую отговорку, насчет дня рождения мамы я не соврала. И я готовила для нее особенный сюрприз. Мама больше всего из еды любила бабушкину лазанью и не раз сетовала, как ее огорчает, что бабушка не научила ее. Несмотря на все усилия, ей не удавалось добиться такого же вкуса, как у бабушки, видимо добавлявшей какой-то секретный ингредиент.

Во время своего курса психотерапии я познакомилась со Стефано, робким мальчиком, потерявшим родителей в автокатастрофе. С того момента его преследовали голоса. Он целыми днями сидел ссутулившись и ни с кем не разговаривал. Но я нашла способ вытащить его из собственного мирка. Когда у нас в клинике предложили организовать кулинарные курсы, я вызвалась одной из первых и спросила Стефано, любит ли он готовить. К моему изумлению, он буквально расцвел, когда мы начали заниматься терапевтической кулинарией. Он рассказал мне, что его родители были владельцами ресторана и он тоже хотел в будущем стать поваром, как отец.

От Стефано я узнала рецепт замечательной лазаньи. Секрет ее состоял, во-первых, в том, чтобы отказаться от соуса бешамель, а во-вторых, в том, чтобы вместо красного вина в блюдо добавлять мелко нарезанные кубики бекона, много чеснока и свежую зелень. После выписки из клиники я сразу же опробовала новый рецепт, и тетю Лидию блюдо привело в восхищение. Я надеялась, что мама тоже порадуется.

Я вывела из гаража старый горный велосипед, купленный два года назад на блошином рынке. Мой новый велик недавно украли в школе, а этот драндулет его прежний владелец покрасил в ярко-розовый цвет. «Этот точно не украдут», – заверил он меня. И оказался прав. Итак, я вытащила из гаража Мисс Пигги, как я окрестила новый велосипед, и поехала в город вниз по улице. Ульфинген – маленький город, его можно быстро пересечь из одного конца в другой. «В Берлине все будет иначе, – размышляла я, направляясь в супермаркет на другой окраине городка. – Наверное, мне потребуется какое-то время, чтобы избавиться от провинциальности».

Войдя в супермаркет, я еще раз пересчитала деньги. Двадцать и пять евро, этого должно хватить. Я катила тележку между торговыми рядами, складывая в нее все, что мне нужно. И одновременно подсчитывала в уме сумму, чтобы мне хватило денег. Подойдя к полке с консервами, я вдруг заметила знакомое лицо и остановилась. Это был тот самый симпатичный, но грустный юноша, которого я вчера видела выходящим от доктора Норда. Он перебирал на полке готовые блюда и, казалось, не мог решить, что бы выбрать. Я спросила себя: возможно, некому готовить для него? Может, именно поэтому он такой печальный.

В какой-то момент я хотела было с ним заговорить. Но прошла дальше вдоль рядов полок, пока он меня не увидел. Я могла бы сказать себе, что очень тороплюсь, что мне нужно скорее приняться за готовку, но это была лишь половина правды. Просто я робела. Когда на тебя однажды ставят клеймо сумасшедшего и ты попадаешь в психушку, после этого становишься значительно сдержаннее. Такое нескоро отпускает.

Набрав все необходимое для своего гастрономического сюрприза, я направилась к кассе.

– Двадцать два девяносто, – сказала продавщица, с равнодушным лицом просканировав на кассе все мои покупки.

Я выложила на блюдце деньги и подумала о том, какого цвета эта женщина. Мне представился сине-зеленый.

– Я сказала, двадцать два девяносто, – повторила продавщица, указав на мои деньги, – а здесь пять и…

Я вздрогнула. Вместо двадцатки я положила старый чек!

– Извините, – сказала я и порылась в карманах джинсовой куртки, где лежали деньги.

Там было пусто.

– Ну же, юная дама, – возмутился мужчина, стоявший позади, – нельзя ли побыстрее? Не люблю, когда у меня отнимают время.

Я почувствовала, как кровь ударяет мне в голову, пока обшаривала другие карманы, но, кроме пачки жвачки, ничего не нашла.

– Вот дерьмо! Наверное, двадцатка выпала у меня из кармана…

Сине-зеленая продавщица равнодушно смотрела на меня.

– Может, я обслужу другого покупателя, пока ты ее поищешь? Сохранить твои покупки?

Меня затрясло. Только что я держала купюру в своей руке, я ее видела и ощущала, это ясно. Деньги были здесь, значит, я потеряла их по дороге к кассе.

– Вот они, – произнес кто-то рядом со мной.

Это был тот самый парень. Из-за волнения я не заметила, что он стоит в очереди за мной. Он передал кассирше двадцатку, и, прежде чем я успела что-то сказать, она выбила чек и дала мне сдачу. Я сердито взглянула на юношу:

– Тебе не нужно было этого делать. Наверняка мои деньги где-то валяются.

– Тогда давай их поищем, – ответил парень и улыбнулся. – Но сначала мне надо оплатить свои покупки, а то господин с огромным пакетом собачьего корма меня порвет.

Он кивнул на пожилого мужчину, и я рассмеялась.

– Меня, кстати, зовут Юлиан, – сказал он, пока мы шли бок о бок между рядами полок.

– Дора, – представилась я.

– Ты заходила в молочный отдел?

– Нет, я была там, где сыры.

Мы искали в каждом закутке, но купюра словно испарилась, хотя мы дошли до самого входа.

– Вот дерьмо! – снова взбесилась я.

– Никаких проблем. Ты вернешь мне двадцатку, когда у тебя будут деньги, окей?

Я посмотрела на него:

– Дело не только в деньгах, а… – Я не знала, как закончить фразу. Вспомнила о том, как Юлиан выглядел, выходя от доктора после сеанса. – Просто я должна быть уверена, что купюра у меня действительно была. Понимаешь?

Он наморщил лоб, и там надулась синяя вена.

– Ты же говорила, что, когда вошла в магазин, деньги у тебя были?

– Да… – Я закусила нижнюю губу.

– Так в чем же дело?

– Понимаешь… иногда я не могу доверять самой себе.

– Вот, значит, как? – Он кивнул с серьезным видом. – Я тебя понимаю.

– Правда?

– Да, конечно. Я знаю, что это такое.

«Просто-напросто психоз», – подумала я и улыбнулась, хотя вовсе этого не хотела.

– Верю, что ты знаешь. Вчера я видела, как ты выходил от доктора Норда. Давно проходишь терапию?

Юлиан рассмеялся:

– Ах, знаешь ли… Нет, я его сын.

«Прекрасно, – подумала я. – Просто прекрасно! Если у меня на пути будут лежать 50 лошадиных лепешек, я умудрюсь вляпаться в каждую».

– Мне жаль, – сказал он, – я не хотел тебя расстроить.

– Нет, все в порядке, – ответила я, хотя мое лицо могло соперничать цветом с постером на стене, рекламирующим «всегда свежие томаты». – Все окей. Теперь я знаю, куда принести деньги.

Юлиан взглянул на часы и пожал плечами:

– Сегодня не получится. Я скоро должен уйти и вернусь поздно. Но в другой раз – охотно. До скорого.

– До скорого.

Он пошел к своей «Веспе», закрепил пакет на крючке и поехал. Я смотрела ему вслед, пока он не скрылся из виду. Потом вернулась в супермаркет и еще некоторое время поискала пропавшую купюру. Безуспешно. Казалось, ее никогда и не было.

5

Через час я сидела на полу своей комнаты и была готова разрыдаться. Сжимала кулаки и подавляла злость, которая охватывала меня со скоростью степного пожара. Это было паническое, темно-красное чувство отчаяния. Передо мной лежало содержимое моего кошелька: шесть банкнот по десять евро, две по пять, две по пятьдесят, которые вручила мне тетя Лидия перед отъездом – вознаграждение за мою прилежную учебу, как сказала она, – и несколько монет. Но ни одной двадцатки.

Между тем я была уверена, что купюра в двадцать евро существовала. Я сама достала ее из кошелька и засунула в карман джинсовой куртки, перед тем как поехать на велосипеде в универмаг. На входе я еще раз достала и пересчитала деньги, чтобы убедиться, что я действительно, действительно, действительно их с собой взяла! – и двадцатку при этом видела. В последний раз.

После отъезда Юлиана я еще раз проделала весь свой путь по супермаркету. В четвертый раз я заглянула даже в те ряды, куда не заходила, – на случай, если купюру сдуло туда сквозняком. Ничего. Зеро. Кроме двух комков пыли, детской соски, двухцентовой монетки и порванного чека, среди полок я ничего не нашла. Я сжала кулаки еще сильнее, острые ногти больно впились в ладони. Это было реальное ощущение.

Забавно, сказала я себе. Если я не нашла купюру, это ведь не значит, что ее никогда не существовало. Не исключено, что кто-то ее заметил и спрятал еще до того, как я обнаружила пропажу. Такое вполне могло произойти. Вероятно, этот кто-то даже видел меня на кассе или наблюдал за нашими с Юлианом поисками, думая: «Ищите, ищите, а я пока воспользуюсь вашими денежками. Находка принадлежит тому, кто нашел!» Что-нибудь в этом роде. «Мир не честен, – думала я, – своя рубашка ближе к телу». И так далее. Поэтому еще долго я не соглашусь признать себя сумасшедшей.

«Не поэтому, – поправил меня внутренний голос. – Когда ты соберешь достаточно доказательств, что не можешь доверять себе, у тебя появятся основания для этого. Но речь идет не о том, чтобы сойти с ума, а о том, чтобы снова стать сумасшедшей. Тут есть существенная разница». – «Неужели? Я не сумасшедшая. Я всего лишь ошиблась, такое с каждым может произойти». – «Разумеется, – согласился внутренний голос, однако это прозвучало неубедительно. – Мне это безразлично, но для себя ты должна решить». Именно это я и делала. Решила, что нет смысла без конца в себе копаться. Главное, что двадцать евро исчезли. Этого уже изменить. Вне зависимости от того, были у меня эти деньги или нет. Потеряно значит потеряно. Точка.

Я пошла на кухню, достала покупки и вставила CD-диск в стоящий на полке плеер. Начала готовить, в то время как Kings of Leon[3] наполняли весь дом громкой музыкой. Время от времени они играли песню «Нет денег». Пока готовилась лазанья, я думала о Стефано. В своем теперешнем состоянии я начала понимать, почему его так привлекала кулинария, почему это было для него важно. Приготовление пищи может вдохновить. Ты создаешь нечто, что ароматно пахнет и будет приятным на вкус, и кто-то этому обрадуется. Это умиротворяющее чувство, особенно когда тебе кажется, что вокруг сплошное дерьмо.

Я достала из плиты форму для выпекания и принялась за «тирамису а-ля Дора», мое фирменное блюдо: вместо алкоголя я вливала в эспрессо шоколадный сироп. Размешивая какао-порошок для десерта, я пританцовывала под звуки «Know your Enemy»[4]. Захлопнув дверцу холодильника, я вдруг услышала звонок телефона из коридора. Выключив музыку, я направилась к телефонному уголку. Мамусик выбрала устаревший рингтон, напоминавший мне о чем-то… о чем-то, что я забыла… что теперь не приходило мне в голову. Это ускользающее воспоминание… все равно что слово, которое вертится на языке, но никак с него не сорвется. И тут было что-то еще. Что-то связанное с лестницей. Но что?

Я хотела снять трубку, но не могла. Мои руки дрожали слишком сильно. Дрожь охватила меня целиком. При этом я о ней даже не думала. «Как проявляется телефонофобия?» – возник в моей памяти голос доктора Форстнера. Это произошло в его приемной, когда меня неожиданно скрутила судорога от раздавшегося телефонного звонка. «Я неожиданно пугаюсь, – попробовала объяснить я. – Как будто из трубки что-то выскочит и схватит меня. Странно, правда?» – «Как выглядит это что-то?» – «Не знаю. Но оно хочет причинить мне вред. Большой вред».

Я стояла как окаменевшая, глядя на верхнюю площадку лестницы, а телефон продолжал звонить. Тут я услышала, будто там, наверху, по полу кто-то крадется. Нечто постоянно находилось там, кашляло и хихикало.

– Там никого нет, – произнесла я тихо. И повторила так громко и отчетливо, как только могла. – Там никого нет!

Но существо там, наверху, подошло ближе. С минуты на минуту я могла его увидеть.

– Там! Никого! Нет!

Внезапно наступила тишина. Телефон умолк, и пугающие звуки на верхнем этаже прекратились. Я выбежала в сад, встала под ярким солнцем и начала глубоко вдыхать и выдыхать свежий воздух. «Пожалуйста, – просила я, – не надо начинать снова. Пусть это больше никогда не случится!»

6

Мамусик вернулась домой раньше, чем я ожидала. Едва открыв дверь, она блаженно зажмурила глаза и втянула ноздрями воздух.

– Лазанья! – Она порывисто обняла меня. – Кара миа, ты просто золото!

– Эй, ты меня задушишь. – Я попыталась отстраниться, смеясь. – С днем рождения, мамочка!

– Спасибо, солнышко, – сказала она взволнованно, я видела, что она искренне тронута. – Я боялась, что тебя нет дома.

– Почему?

– Потому что я звонила и хотела тебе сказать, что вернусь пораньше. Но ты не подошла к телефону.

– Наверное, я не слышала звонка, – соврала я. – У меня было включено радио.

Мама ничего не знала о моей телефонофобии. Я никогда ей этого не рассказывала. Один раз я чуть было не решилась, но мне было стыдно. Телефонофобия – как дико звучит! Надо быть настоящим психом, чтобы бояться звонка. Так считал Стефано, гениальный повар из клиники. В моем возрасте все с радостью общаются по телефону.

Когда мой психиатр впервые употребил этот термин по отношению к моей новой фобии, я подумала, какие еще фобии у меня могут возникнуть: страх дверного звонка? Боязнь почтальонов? Или паника, если кто-нибудь рядом со мной закашляет? Нет, я не позволю этому зайти так далеко. Я решила сражаться со своим страхом. И во время пребывания в клинике справлялась с этой задачей весьма неплохо. Позвонить куда-нибудь самой для меня не составляло проблемы – перед исходящими звонками у меня не было страха. Но если звонок раздавался рядом со мной, я старалась его проигнорировать. Или как можно быстрее выйти из комнаты, где звонил телефон.

К счастью, мама не удивлялась, почему ее шестнадцатилетняя дочка, вероятно, единственная во всем земном полушарии не просит на день рождения или на Рождество новый мобильник. У меня была подержанная древняя «Нокия», но я не пользовалась ею больше года и не смогла бы даже сказать, где она сейчас находится. Вероятно, в одной из картонных коробок со всяким скарбом. По мне, так она могла там оставаться и дальше. Для меня было крайне тягостно постоянно находиться в доступе для других.

Потом мы по-королевски поужинали за нашим складным столом, и мама рассказала о своем детстве на Сицилии. При этом я заметила, что характер нашей беседы изменился в сравнении с прошлым разом, когда мы так же сидели за столом. Это не была больше просто болтовня матери и дочери, как раньше, – мы разговаривали как две закадычные подруги, и это мне понравилось.

После трех бокалов вина мамусик рассказала мне о своем первом поцелуе во время сбора оливок – ей тогда было восемь. Она еще два года тосковала по мальчику, который за это время даже не дал о себе знать после ее переезда в Германию.

– Его звали Марко, и ему тогда исполнилось почти двенадцать, – рассказывала она, доверительно склонившись ко мне. – И он был такой милый!

– Я тоже сегодня познакомилась с парнем, – сказала я, заметив, как кровь прилила к моим щекам.

Разумеется, я не так близко познакомилась с Юлианом, как мама с Марко. Но – секрет в обмен на секрет. Quid pro quo[5]. Мама посмотрела на меня сквозь стекло фужера. По ее взгляду я поняла, что она уже достаточно опьянела. Она неловко наклонилась ко мне, так что хрупкий столик подозрительно скрипнул.

– В самом деле? Расскажи. Он местный?

– Да, он отсюда.

Я вынуждена была сделать глубокий вдох. Мы впервые говорили о мальчиках – по крайней мере в таком ключе. Раньше я говорила кое о чем подобном с Беа, и с того времени, как наша дружба распалась, этих бесед мне не хватало.

– Не заставляй все вытягивать из тебя, как клещами! – Мама выглядела так, будто ей самой сейчас было шестнадцать, а вовсе не тридцать девять. – Он симпатичный?

– Вполне. Кстати, он наш сосед.

– Неужели?

– Его зовут Юлиан, – сказала я, почувствовав при произнесении его имени приятное дрожание в животе, которое я определила как синее. – Юлиан Норд.

– Выходит, он…

– Сын моего терапевта, да.

На какой-то миг мамино лицо сделалось серьезным, затем она снова беззаботно рассмеялась:

– И что? Ты в него влюблена?

– Ты шутишь, что ли? Мы всего лишь поговорили.

Несмотря на свой ответ, я задумалась над маминым вопросом. Если разобраться, я еще ни разу не была по-настоящему влюблена. Нет, бывало, конечно, я могла втюриться в парня, обычно втайне – я была слишком робкой, и он не догадывался о моей симпатии. Но по-настоящему… Нет, я еще никогда не была влюблена. По крайней мере в том смысле, как пишут в книгах. Однако дрожь в животе, которую я почувствовала, увидев Юлиана в супермаркете, походила на касание крыльев бабочки.

– Он мне кажется милым, – сказала я наконец.

Мама склонила голову набок и улыбнулась:

– Так-так. Ты находишь его милым. Насколько милым?

– Весьма и весьма.

Мы одновременно разразились приступом смеха. Мы смеялись так громко, что нас, наверное, было слышно с улицы. Так протекало время, и мы беседовали о вещах, о которых никогда не говорили друг с другом раньше. Казалось, мы заново познакомились. Новая Дора и новая Антонелла-мамусик, которыми мы стали за эти четырнадцать месяцев.

К тому времени как мы около полуночи стали расходиться по своим комнатам, мама допила бутылку. Она слегка шаталась, поднимаясь передо мной по лестнице.

– Спасибо, – произнесла она заплетающимся языком, запечатлев на моей щеке поцелуй на ночь. – Спасибо за чудесный вечер, моя лучшая подружка!

Потом она посмотрела на кровать в своей спальне так, будто прицеливалась.

– Целая бутылка вина! Боже, кара, завтра у меня будет чудовищная головная боль.

«Моя лучшая подружка». Слова мамы еще какое-то время звучали в моей голове, пока я сидела за письменным столом, вглядываясь в черноту летней ночи, и ждала, пока мой старый лэптоп загрузится. Я была слишком возбуждена, чтобы спать.

«Моя лучшая подружка». С одной стороны, я была безумно рада нашим хорошим отношениям – это было единственное, что осталось у меня из прошлого, – но, с другой стороны, я чувствовала пустоту в своем сердце. Одинок ли ты, узнаёшь лучше всего тогда, когда у тебя больше двухсот френдов в фейсбуке, а в настоящей жизни ни одного. Никого, с кем можно срочно встретиться и поговорить или просто побыть вместе.

«Моя лучшая подружка». Разумеется, мамусик ею и была для меня. Но она была еще и моей матерью. Я просмотрела ленту друзей, почитала новости, большинство из которых приглашало на какие-то детские игры, и обнаружила, что 17 человек удалили меня из друзей. Как мило. Никого из них я не встречала в реале. С большинством я познакомилась на интернет-форумах для таких, как я. Там люди называют себя придуманными никами, например «Королева Психов», «Темные Мысли» или «Ничего-болыие-не-хочу-85».

Там мы делились друг с другом своими психологическими заморочками, обсуждали медикаменты и их побочные действия, обменивались мнениями, каких психиатров мы считаем хорошими, а каких дерьмовыми. Изредка мы сообщали свои настоящие имена и заводили дружбу в соцсетях. Но это были ненастоящие друзья. По крайней мере не такие, о которых каждый мечтает. Все они были такими же фриками, как я.

Да, меня в школе так и называли: «Фрик!» В смысле те, кто обращал на меня внимание. Для большинства после возвращения из клиники я превратилась в пустое место. Будто я внезапно стала невидимкой. Последний удар нанес наш директор. При каждом удобном случае Мистер Корректность напоминал, насколько наша фаленбергская гимназия открыта миру и толерантна. Но все это были лишь пустые слова. От этого открытого миру и толерантного сноба я узнала, что означает слово «стигмат»[6]. Когда было решено, что я достаточно психически стабильна и могу снова посещать занятия, директор пригласил мою маму на разговор. Очень срочный разговор, подчеркнул он. Он наверняка не рассчитывал, что я буду сопровождать мамусика, потому что долго ходил кругами, раскрасневшись, с каплями пота на лбу, пока наконец не разродился. Было ли необходимо, спросил он, чтобы я возвращалась именно в свою прежнюю школу? Не будет ли после моего нервного срыва – что за дурацкое выражение! – новое окружение лучше для меня?

Поначалу мы с мамой по своей наивности решили, что его волнует мое психическое здоровье. Но вскоре поняли, в чем тут дело. Мама надавила на директора, и он сознался, что некоторые особенно заботливые родители боятся отправлять своих «деток» в одну школу со мной. Это показалось мне настолько диким, что я замерла с открытым ртом. У меня перехватило дыхание. Эти «детки» – а ни один из них не позволил бы назвать себя этим словом! – были все моего возраста. И все они меня знали. До того момента, как я обнаружила мертвого Кая и меня отправили в психушку, мы вмести сидели на занятиях, вместе отдыхали, ходили в походы, танцевали на дискотеках и давали прикурить жителям городка.

Совместное времяпрепровождение доставляло нам удовольствие. У меня со всеми были хорошие, ровные отношения, не припомню никаких ссор – по крайней мере таких, после которых мы бы не мирились. За кого же они меня теперь держат? За Ганнибала Лектора[7] в юбке? Ситуация была хуже нет, но я испугалась, что не закончу учебный год, если переведусь в другую школу. И решила твердо стоять на своем. Нет, так легко я не сдамся, не позволю меня вышвырнуть!

Больше всего я хотела спросить директора, не боится ли меня он сам. Но сдержалась. Так я лишь доказала бы ему собственную неадекватность. Наконец мама скрепя сердце пришла к компромиссу с Мистером Суперкорректность. Если психиатр подтвердит мою вменяемость – именно так это называлось, – озабоченные родители могут быть спокойны и я доучусь в гимназии до конца года.

Последующие месяцы стали самыми тяжелыми в моей жизни. Я потеряла не только свою семью, но и друзей – тех, кто таковым казался. Никто больше не хотел иметь дела со мной. И я ответила взаимностью.

Стигмат – это слово я выучила в приемной директора. И унижение – второе. Но теперь мне больше не хотелось быть для всех фриком. Я мечтала о том, чтобы вести самую обычную жизнь. Я открыла меню фейсбука и нажала на кнопку «удалить аккаунт». Живите своей жизнью, Королева Психов, Темные Мысли и Ничего-болыпе-не-хочу-85. У фрика есть кое-какие свои дела. А я больше не буду фриком. Никогда и ни для кого!

Когда я захлопнула лэптоп, мне стало лучше. Серое чувство одиночества испарилось, и я почувствовала приятную усталость.

7

Я резко проснулась. Что-то меня разбудило. Мое сердце колотилось, будто за мной кто-то гнался, но причины внезапного испуга я не понимала. Ничего особенного не происходило ни в моей темной комнате, ни в ночи за окном. «Никакого мрачного существа с утробным голосом, которое следит за мной», – подумала я и поймала себя на том, что нервно хихикаю. Я поискала рукой радиобудильник, но вместо этого наткнулась на стену. «Ты больше не в своей прежней комнате», – напомнила я себе. Там ночной столик стоял с правой стороны, как и в гостевой комнате тетушки Лидии. Теперь я должна привыкать к тому, что он с левой стороны кровати. Мои пальцы сжались еще сильнее.

Я развернула будильник и увидела крупные красные цифры: 23:19. Но такого просто не может быть! Мы с мамой пошли спать уже за полночь. Я стряхнула с себя остатки сна и посмотрела на циферблат еще раз. 03:19. Вот как. Это больше похоже на правду.

В комнате было жарко и душно, воздух из зарешеченного окна почти не проникал. Когда глаза привыкли к темноте, я различила ветки вишни, растущей у самого окна. Они качались на ветру, шурша листьями. Затем небо вдруг озарила яркая вспышка, но тут же опустился мрак. Судя по всему, приближалась гроза. Не от этого ли я проснулась? Но гроза была еще далеко, раскаты грома едва доносились, а сон у меня обычно крепкий. В детстве я часто засыпала на диване, когда мама с папой разрешали мне посмотреть вместе с ними фильм из вечерней программы. Потом папа на руках относил меня в кровать, и я спокойно продолжала спать дальше.

«Думаю, ты будешь спать как убитая, даже если на тебя дом обрушится», – говорил папа, когда утром я не могла вспомнить, как попала в кровать. Что же стало со мной теперь? И почему я вся дрожу, хотя в комнате даже чересчур тепло? Словно в ответ на свой вопрос я услышала удар деревом по дереву. Четкое «бамм». Шум доносился из сада. Звук был таким, будто треснула старая ветка. Потом послышался скрежещущий звук металла, а затем снова треск дерева.

Отбросив одеяло в сторону, я встала и подошла к окну. В саду было темно, ничего не различить. Когда молния снова осветила небо, я увидела, что дверь садового домика-беседки раскрыта и хлопает от ветра. Бамм!

– О нет! Этого еще не хватало!

Передо мной был выбор: либо закрыть окно, лечь в постель и умереть от духоты, либо вставить в уши плеер и постараться не обращать внимания на шум хлопающей двери в надежде, что дом все же на меня не обрушится. Либо пойти и закрыть проклятую дверь.

«Бамм!» – раздалось снова. За этим последовали два быстрых: «Бамм, бамм!» Ветер усилился. Это определило мое решение.

– Проклятье!

8

В верхнем ящике стола в кабинете я нашла фонарик.

– Привет из прошлого, – сказала я себе.

В старом доме мама тоже на случай отключения электричества держала под рукой фонарик со спичками и парой свечей. Я вышла из дома в беззвездную ночь через заднюю дверь на кухне. Она вела прямо в сад, к грядке с зеленью. Та сплошь заросла сорняками. Я включила фонарик. Батарейка почти разрядилась – наверняка мама давно им не пользовалась. Маленький желтый кружок падал на траву не далее двух метров, но этого было достаточно, чтобы найти прямой путь к беседке.

В саду стояла мертвая тишина, не было слышно ни одного звука – ни двигателей машин, ни телевизора соседа-полуночника. Только ветер ворошил листву плодовых деревьев и раскачивал высокие макушки. Я слегка осмотрелась, прежде чем двинуться дальше к беседке. Ее черный силуэт напомнил мне сказку о затопленной деревне, где над поверхностью воды торчал лишь шпиль башни.

Я не люблю темноту, в особенности вне дома и в одиночестве. В темноте можно много чего себе напридумывать. Видеть вещи, которых на самом деле не существует. Окружавшая меня тишина делала это навязчивое ощущение еще тягостнее: чем тише вокруг, тем больше вероятности в этой тишине вдруг что-то услышать.

Возможно, шуршание, шум шагов… Бамм! Я съежилась и издала нервный смешок, чтобы подбодрить себя и пойти дальше. «Это всего лишь беседка, дверь в беседку, – услужливо напомнило мне сознание. – Так иди же скорей, закрой дверь и постарайся вернуться в постель до того, как разразится гроза».

Когда я наконец дошла до беседки, то ощутила ее запах – запах дерева, разогретого жарким солнцем в течение дня. Серо-зеленый запах старых лестничных ступеней, отлетевшей краски и еще чего-то сладковатого, напоминающего пятна плесени и пыль. Я прикрыла тонкую дверь и хотела закрыть ее на засов. Но ничего не вышло, потому что старая древесина треснула.

Осмотревшись внимательнее, я заметила отколовшийся кусок на земле. Ветер так сильно хлопал дверью из-за того, что щеколда была выломана. Наверняка скоро вся беседка рухнет под собственной тяжестью. Я тихо выругалась и хотела как-то закрепить дверь. Свет фонарика становился все слабее, и мне пришлось войти внутрь беседки, чтобы хоть что-то различить в темноте.

Внутри бревенчатого строения запах плесени стал просто невыносимым. В углу стоял садовый инвентарь, покрытый паутиной. Я смогла различить лопаты, грабли, метлы и кривоногий стол, на котором сгрудились цветочные горшки и глиняная утварь. Мне не удалось найти ничего подходящего, чтобы заблокировать дверь, вставив черенок в ручку. Тогда я стала искать что-нибудь тяжелое, чтобы припереть дверь. Банку с краской или мешок с землей для цветов.

Я посветила на пол и обнаружила пустую кадку и плетеную корзину. За ними лежало что-то синее. Может быть, это мешок? Я прищурилась, наклонилась ниже, направила луч фонарика на синее тряпье… и чуть не вскрикнула от ужаса! То, что я приняла за мешок, оказалось парой ног в грязных джинсах. Затем я увидела лицо лежавшего на полу парня. Он весь скорчился. Бледное, угловатое лицо с разинутым ртом и широко раскрытыми черными глазами, как обычно рисуют у привидений.

«Вон отсюда!» – сказала я самой себе и рванулась назад, задев при этом стол. Несколько горшков слетели на пол и разбились вдребезги. Я что было сил рвалась на воздух и дальше, прочь, к дому. Быстро захлопнув дверь, я приперла ее своим телом. Сердце билось так, будто хотело вырваться из груди. Голос в моей голове снова проснулся.

«От чего ты хочешь убежать, дорогая? – услышала я насмешливый шепот. – У тебя снова начались галлюцинации или что?»

– Нет, там кто-то был, – произнесла я, испугавшись собственного голоса, звучавшего в тишине кухни пугающе громко.

«В самом деле? Кто же спрятался глубокой ночью в грозу под столом в вашей беседке? Может быть, черный человек?»

– Там был какой-то парень.

«Парень. Так-так. Звучит не очень хорошо, дорогуша. Видимо, фрик в тебе снова берет верх?» Я сглотнула. Голос был частью моего сознания, и он оказался неподвластным страху – тогда, может, он прав? Может, все мне только привиделось? Может, это была голова садовой статуи, мешок, цветочный горшок, пластиковая маска – нечто, что в неверном свете фонарика я приняла за лицо?

«Впрочем, – продолжал голос, – вспомни, что сказал тебе терапевт: поскольку ты обладаешь развитой фантазией, иногда она играет с тобой злую шутку».

До меня снова донеслось хлопанье двери. Бамм! Я подошла к окну и вгляделась в темный сад, поймав себя на том, что боюсь увидеть бледное лицо с широко раскрытыми черными глазами и раскрытым ртом. Теперь мне постоянно будет мерещиться, что оно готово в любой момент разбить стекло и напасть на меня. Ничего подобного, конечно, не существовало.

– Глупость, – шепнула я своему бледному отражению в оконном стекле. – Этого не может быть. В действительности я никакого лица не видела.

«Браво, дорогуша. Похоже, ты перестаешь быть фриком».

– А я им и не являюсь. И сейчас я нам обоим это докажу.

«Неправильно, дорогуша. Ты доказываешь это самой себе. А все остальные считают тебя сумасшедшей».

Я решительно взялась за ручку двери. Однако мне стоило больших усилий шагнуть в темноту и заставить себя вновь направиться к беседке.

9

Когда я добралась, небо перечеркнула особенно яркая, ветвистая молния, сделавшая небосвод похожим на диковинный витраж. Молния осветила набухшие грозовые тучи, готовые пролиться на землю. После этого снова стало темно, далекий гром пророкотал над холмами и домами маленького городка.

Мне надо было поторопиться, чтобы не вымокнуть до нитки. Фонарик как раз начал мигать: батарейка была на исходе, долго она не продержится. «Так взгляни же скорее под стол, дорогуша. И, как только ты убедишься, что там никого нет, ты сможешь припереть чем-нибудь дверь, чтобы она не хлопала». Хоть я и не сомневалась, что у меня обман зрения, прежде чем приблизиться к столу, на всякий случай взяла лопату. Крошки черепицы хрустели под ногами.

– Есть здесь кто-нибудь? – произнесла я дрожащим голосом.

Новая яркая молния высветила тень от крестовины окна. Через мгновение раздался оглушительный раскат грома, я даже ощутила дрожание досок беседки. Но был еще какой-то странный шорох. Будто кто-то скребется.

«Это ты, дорогуша?»

Лопата в моей руке дрожала. Я постаралась осветить гаснущим фонариком пространство под столом. И вдруг увидела руку, тянувшуюся ко мне из-под стола! Вскрикнув от ужаса, я уже подняла было лопату, готовясь нанести удар, но тут показалось лицо – лицо парня, которого я уже видела.

Несмотря на приступ паники, я поняла, что опасности нет. Напротив, парень, искавший защиты в темном укрытии, выглядел обессиленным и больным. Хотя свет фонарика почти сошел на нет, его оказалось достаточно, чтобы я могла рассмотреть незнакомца.

– Помоги… помоги мне, – тихо пробормотал он.

Голос звучал слабо и хрипло. Он выглядел ужасно: белый как мел, щеки запали, под слезящимися глазами образовались черные круги. Черные волосы торчали во все стороны, а на левом виске запеклась кровь. В слабом свете он напоминал персонажа фильма ужасов. Как зомби из «Ночи живых мертвецов», пришло мне в голову. Он протянул ко мне тонкую руку, и я увидела, что она дрожит. Не говоря ни слова, я положила лопату на пол. Не кажется ли мне все это? Реален ли парень?

– Пожалуйста, – прошептал он; его лицо искажала гримаса страха. – Помоги мне.

Я нагнулась к нему, хотя кровь по-прежнему стучала у меня в висках. Осторожно взяла его за руку, но он ее тотчас выдернул. Я снова тихонько дотронулась до него. Да, рука была настоящей! Я попыталась рассмотреть парня, насколько это было возможно при таком слабом освещении. Судя по всему, у него не было других видимых повреждений, за исключением раны на голове. Но нельзя делать вывод по одному лишь внешнему виду. Это я знала из курса первой медицинской помощи, который проходила, готовясь вступить в спортивную команду. Я бы обязательно в нее вступила, если бы не трагедия с Каем.

Зрачки парня были неестественно расширены, отчего его глаза казались огромными и почти черными.

– Что случилось? – первое, что я смогла выдавить из себя.

Он смотрел так, будто от страха утратил разум.

– Зло… – пробормотал он едва слышно, – зло… хочет… угробить меня.

Ему было трудно говорить. Слова он произносил нечетко, заплетающимся языком, будто пьяный.

– Угробить тебя? Боже, кто же? Здесь никого нет, кроме нас двоих.

Он скосил глаза, отчего стали видны белки, и посмотрел в темноту под столом. В этот момент мой фонарик отказал окончательно.

– Дьявол, – прошептал парень в полной темноте. – Он чуть не убил меня… там, внизу.

Я попыталась снова обрести дар речи.

– Окей, – сказала я наконец, вставая и нащупывая дверь. – Полежи пока тут. Я позову кого-нибудь на помощь.

– С-с-с… – произнес он.

Возможно, хотел сказать, чтобы я пошла скорее.

– Конечно, – пообещала я, – жди, я скоро вернусь.

10

На половине дороги к дому меня ослепил луч света.

– Эй, Дора, – позвал меня кто-то доверительным тоном. – Что случилось?

Луч фонаря опустился, и я тотчас узнала Юлиана.

– Я услышал твой крик, – сказал он, – и пришел узнать, все ли в порядке.

– Как хорошо, что ты здесь! – выдохнула я. – Там, в беседке, лежит парень.

– Парень?

– Да. Сможешь за ним присмотреть, пока я вызову помощь?

Юлиан недоумевающе взглянул на меня, затем кивнул:

– Ясно. Конечно.

Я побежала в дом и набрала номер экстренной службы. Мне ответил женский голос.

– Мое имя Дора Бек, – начала я, стараясь вспомнить все пять вопросов, на которые надо ответить в подобном случае. Этому тоже учили на курсах неотложной помощи. Первый вопрос звучит – кто? Второй – где? – Я звоню из Ульфингена. В нашей садовой беседке лежит парень. Думаю, у него травма головы.

– Подожди минутку, Дора, – спокойно прервала меня женщина. – Какой у тебя точный адрес?

Черт возьми, нужен новый адрес! От волнения я не могла вспомнить название нашей улицы. Раньше мне никогда не приходилось его называть.

– Дора, ты здесь?

– Да, секунду.

Я обвела помещение глазами в поисках бумаги, на которой мог быть записан адрес, – письмо, адресованное маме, квитанция, записка, что-нибудь в этом роде, – но не нашла ничего. Это было какое-то цветочное название, вспомнила я. Розы, тюльпаны, гвоздики… Нет, что-то начинающееся на «а»! Вдруг перед моими глазами возникли цветы. Невысокие кустарники с цветами, распространяющими белый запах. Будто кто-то разукрасил кусты звездами. Астры!

– Астренвег! – выдохнула я. – Да, Астренвег, дом 23. Приезжайте, пожалуйста, как можно скорее!

Женщина говорила так невозмутимо, будто мы беседовали о погоде. Я понимала, что так она пытается понизить мою тревожность, но ее спокойствие и медлительность, напротив, бесили меня еще больше. В последнее время я встречала много людей, говоривших со мной в подобном тоне, особенно часто так делали санитары в клинике. «Привет, фрик. Что ты сказала?»

Она попросила еще раз повторить, что случилось. Я собрала волю в кулак и пересказала все с самого начала. Были ли в беседке другие раненые?

– Нет, я никого больше не видела.

Знаю ли я, как он получил рану на голове?

– Он сказал, что его вроде кто-то преследует и хочет убить.

– Убить? – эхом повторила она, и для меня это прозвучало словно: «Ты действительно так думаешь, фрик?»

– Черт побери, я понимаю, как странно это звучит! – крикнула я в трубку. – Но он сказал именно так. Оторвите же наконец от стула свою задницу!

– Пожалуйста, спокойно, Дора. Подожди минутку.

– Ждать? Боже мой, чего ждать?!

– На случай, если возникнут еще вопросы. Сейчас я поговорю с дежурным врачом. Не клади трубку.

Тяжело дыша, я подождала одну или две минуты. Потом женский голос снова прорезался и сообщил, что служба спасения скоро прибудет. С облегчением я положила трубку и хотела было вернуться в беседку, как неожиданно на пороге возник Юлиан.

– Что случилось? – спросила я удивленно. – Почему ты не остался с раненым?

Он смотрел на меня взглядом, который мне не понравился. Абсолютно не понравился!

– Дора, – сказал он осторожно, – ты уверена, что в беседке кто-то был?

– Как? – Я почувствовала давление в груди. – Почему ты говоришь «был»?

Юлиан взглянул на меня беспомощно и показал лучом своего фонарика на дверь.

– Дора, в беседке никого нет.

– Что?! Что ты такое говоришь!

Я вырвала из руки Юлиана фонарь, выбежала в сад и помчалась по дорожке. В это время гроза разбушевалась с новой силой. Молнии прочерчивали небо, грохотал гром, лило как из ведра. Несколько раз я поскальзывалась на мокрой траве, дважды чуть не упала, пока добралась до беседки. Там я бросилась на четвереньки и направила луч фонарика под стол.

Никакого парня там не было.

– Эй! – крикнула я, вскакивая на ноги. – Эй, где ты, отзовись!

Я слышала, как вдалеке Юлиан зовет меня. И тут звук его голоса перекрыли сирены полиции и скорой.

11

– Так что у вас тут случилось?

Санитар скорой помощи рассерженно смотрел на нас с мамой и Юлиана. Он выглядел усталым и напряженным, так же, как и мамусик, чье лицо было опухшим от сна и выпитой накануне бутылки вина. Санитар стоял с нами под козырьком возле входной двери, сверху потоком лились дождевые струи. В зеркальных оранжевых полосках его куртки отражались синие огни полицейской машины. Его коллега в санитарной машине погасил фары.

– Где сейчас раненый парень?

– Не знаю. – Я пыталась избежать любопытных и насмешливых взглядов зевак, столпившихся вокруг четверть часа назад.

– Никого! – крикнул старший полицейский, стараясь перекричать гром.

Он бегал под проливным дождем туда-сюда. Это был высокий мужчина с угловатым лицом и морщинками около глаз, и вряд ли «гусиные лапки» появились у него от улыбок. Опрос, которому он меня подверг по прибытии, походил на допрос опасного рецидивиста. Но, учитывая погоду, неудивительно, что напрасный вызов его разозлил.

– Мы все здесь обыскали, – сказал он, сбивая капли дождя с униформы. – Нет тут нигде никакого парня.

Мама посмотрела на меня серьезно:

– Дора, спрашиваю тебя еще раз: ты действительно видела этого парня?

– Он был здесь, мама! Лежал под столом.

– Но ты его не видел? – спросил полицейский у Юлиана.

– Нет. Когда я пришел в беседку, там никого уже не было.

Юлиан бросил на меня сочувственный взгляд и пожал плечами. Кивком я дала понять, что со мной все в порядке. По крайней мере, он сказал «уже не было», а не просто «не было». Какой вес может иметь одно маленькое слово!

– Какие повреждения у него были? – продолжил опрос полицейский. В этот раз он обращался ко мне.

– У него была рана на голове. Я вам уже говорила. Он едва дышал и бормотал нечто нечленораздельное.

– И в то же время он исчез, пока ты бегала домой? – Санитар испытующе смотрел на меня. – С ранением головы? Хотя едва мог говорить?

– Да, черт возьми! – крикнула я ему в лицо. – Не мог же он раствориться в воздухе?!

Мама положила мне руку на плечо и увела в коридор.

– Дора, послушай, – сказала она тихим голосом, бросив взгляд через плечо, словно полицейские могли ее услышать. – Если ты не уверена на сто процентов, скажи об этом лучше сейчас. Они сообщили, сколько мне придется заплатить за ложный вызов. А если сейчас начнется еще поисковая операция…

– Поверь мне, мама, я его видела! Он был здесь! Я его даже трогала!

– Тогда, в школьном туалете, ты тоже была уверена, вспомни.

Я заметила слезы в ее глазах. Разумеется, я помнила. За мной по коридору гнался Кай – с одутловатым посиневшим лицом, расширенными глазами и открытым ртом, такой, каким я обнаружила его в кроватке. Я закрылась от него в туалетной кабинке и заперла дверь на щеколду. И никого не хотела к себе впускать. В конце концов слесарь взломал дверь, и меня отправили в психушку.

– Пожалуйста, мама, не надо, – прошептала я. – Сейчас все иначе. Парень был таким же реальным, как ты! Я его видела, говорила с ним и держала его за руку. Это не был мираж, точно!

Полицейский подошел к нам. По его взгляду я поняла, что он слышал нашу беседу слово в слово.

– Ты говорила, что его преследуют, – сказал он, избегая моего взгляда. – Сказал ли он, кто за ним гонится?

– Кто-то, кто хочет его убить.

– Ага. – Полицейский обменялся беглым взглядом с мамой.

В этот момент мне захотелось закричать. Но я понимала, что только усугублю положение, укрепив их обоих в подозрениях.

– Назвал ли парень какое-нибудь имя? – спросил полицейский.

– Нет, никаких имен.

– Но что-то он сказал?

– Он выглядел как безумный. Вероятно, из-за ранения головы.

– Что он сказал, Дора? – спросила мамусик.

Я вынуждена была сглотнуть слюну и помотала головой. Полицейский не спускал с меня глаз.

– Если ты что-нибудь знаешь, милая, скажи мне.

– Он не назвал никакого имени.

– Скажи наконец! – взорвалась мама. – Неужели ты не видишь, что мы все уже вне себя от злости?

– Хорошо, – ответила я сухо. – Он сказал, что за ним гонится дьявол.

Тут в мимике полицейского что-то изменилось. Он посмотрел на меня так, будто ослышался.

– Хорошо, Дора, – сказала мама, затаскивая меня в дом. – Иди в свою комнату. Я все улажу.

– Нет! – зарычала я. – Я не сумасшедшая! Парень был здесь, черт побери, он здесь правда был! Почему вы мне не верите?

– Мне очень жаль, – сказала мамусик полицейскому с санитаром. – Моя дочь пережила нечто очень тяжелое и с тех пор…

Я зажала уши руками и выбежала мимо них под дождь. Холодные капли хлестали меня по лицу, смешиваясь с моими горячими слезами, пока я мчалась по улице. Когда я наконец остановилась, то заметила, что за мной гонится Юлиан на своей «Веспе».

– Куда ты помчалась? – спросил он, стирая капли дождя с лица.

– Я его видела, – повторила я, – он действительно лежал в беседке.

– Тогда он должен быть где-то поблизости. – Юлиан обернулся и протянул мне второй шлем.

От изумления я не нашлась что ответить, надела шлем и взобралась на мотороллер.

– Держись крепче, – скомандовал он. – Сначала посмотрим в деревне. В таком состоянии он не мог уйти далеко.

Он нажал на газ, и мы помчались вниз по улице. Проехали мимо мамы и полицейского, как раз направлявшегося к своему фургону. Санитарная машина уже уехала.

12

Мы мчались в ночи. Я крепко держалась за Юлиана. Над нами, подобно гигантскому фейерверку, сверкали молнии. Удары грома разрывали тишину, и, поскольку у наших шлемов не было защитных щитков, ливень хлестал нам в лицо, пока мы проезжали улицу за улицей в поисках раненого парня.

Оставив за спиной группу зевак, собравшихся около нашего дома, больше мы не встретили ни одного человека. Была приблизительно половина шестого утра, в это время весь Ульфинген, казалось, вымер. Только время от времени в том или другом окне зажигался свет, когда Юлиан с ревущим мотором проезжал мимо по улочке, слишком узкой для его «Веспы», в надежде кого-то встретить. Один раз я заметила кошку, промчавшуюся по пешеходной дорожке. Она скрылась под козырьком входной двери одного из домов, ища укрытия от дождя.

В какой-то степени я чувствовала себя как во сне. И не могла бы сказать, обманный мираж это или какой-то воистину прекрасный сон. Я по-прежнему была взвинчена – мы обязаны были найти того парня! – и в то же время близость Юлиана действовала на меня успокаивающе. Он верил мне. Или, по крайней мере, хотел мне верить. Это придавало мне уверенности, которой мне так не хватало в последние месяцы. И прикасаться к нему было приятно, хотя эта мысль в тот момент казалась мне чем-то непозволительным.

Казалось, Юлиан, как и я, решил сделать все возможное, чтобы доказать существование раненого парня, – хотя моя надежда таяла с каждой новой улицей, по мере того как мы все дальше отъезжали от нашего дома и садовой беседки. Я вспоминала недоверчивый взгляд санитара с гусиными лапками вокруг глаз, когда я сказала, что парень исчез.

Мы достигли середины городка. Юлиан остановил мотороллер у колодца, украшенного фигурой святого Георгия. Святой Георгий занес меч над драконом, распростертым у его ног. Юлиан обернулся ко мне, стирая воду с лица.

– Он точно не мог так далеко уйти! – крикнул он мне, стараясь перекричать рев мотора и раскаты грома. – В такую погоду, да еще если он серьезно ранен.

Я кивнула и рассеянно посмотрела на церковь, едва вырисовывавшуюся сквозь плотный занавес дождя. Мы двинулись в ее направлении, проехали супермаркет и достигли окраины городка. Парень искал в беседке укрытия и защиты. Он бы точно не побежал в открытую по улице, опасаясь погони.

– Давай вернемся, – сказала я, поразмыслив, – хотя это для меня адски тяжело. Но нет смысла искать дальше.

– Ты собираешься сдаться?

– Где нам еще искать?

Юлиан покачал головой:

– Окей, поедем назад. Но по тому же пути, которым ехали сюда.

– Еще раз по всем улицам?

– Конечно. Разве ты этого не хочешь?

Я готова была броситься ему на шею за его упорство. Но сдержала свой порыв.

– Разумеется, хочу!

– Хорошо. – Он улыбнулся мне и посмотрел вперед. – И пусть нам повезет!

– Надежда умирает последней!

Так часто говорила моя бабушка. И теперь я ухватилась за ее поговорку, как и за Юлиана, продолжавшего поиски ради меня, хотя сквозь его тонкую кожаную куртку чувствовала, как он весь дрожит от холода и сырости. Дальше нам предстояло ехать в гору, по тем же узким проулкам и улицам с выходами на главную, как и прежде.

Дождь по-прежнему хлестал нам по лицам, я плохо видела и чуть не пропустила силуэт человека, прислонившегося к стене одного из домов. Высокий, худой…

– Вон он! Там! Тормози!

Юлиан резко затормозил, мотороллер вильнул влево. Я тотчас спрыгнула и помчалась за силуэтом, только что скрывшимся в одном из переулков. Я слышала, как Юлиан меня окликает, но продолжала бежать дальше. Ни в коем случае нельзя упустить парня снова.

В переулке меня встретили темнота и запах навоза, кучей наваленного у мусорного бака. Проход был узким, стены отражали гулкий звук моих шагов. Я остановилась и попробовала хоть что-то различить в темноте. Но помимо слабого света от фонаря, висевшего над одним из окон, все тонуло во тьме. Вдруг меня резко схватили две холодных руки и прижали к стене. Я вскрикнула от ужаса. Передо мной было небритое морщинистое лицо пьяницы. Он пристально посмотрел на меня. И еще сильнее придавил к стене фасада.

– Отпустите меня сейчас же! – крикнула я, попытавшись вырваться из его железной хватки.

Безуспешно.

– Где он? – Его голос был хриплым и скрипучим. При каждом слове бродяга дышал мне в лицо водочным перегаром.

– Отпустите, кому говорю!

Снова я попыталась вырваться из его мертвой хватки, но он прочно держал меня и смотрел угрожающе.

– Скажи, где он?

– Эй! – подбегая, крикнул Юлиан. – Сейчас же оставь ее в покое!

Тут вокруг нас в окнах стал зажигаться свет. Послышался мужской голос:

– Кто там шумит?

Мужчина отступил и выпустил меня. В какой-то момент он попал в луч света, и я смогла рассмотреть бездомного. Волосы были длинными, спутанными и грязными, засаленная куртка вся в дырах, как и грязные джинсы. Только рюкзак с красной эмблемой в виде рыбы казался относительно новым. Вероятно, он его где-то украл или выудил из мусорного бака.

– А ну проваливай! – крикнул Юлиан.

Мужчина поднял руку защищающимся жестом и зашагал, качаясь, по улице.

– С тобой все в порядке?

Я кивнула:

– Да, ничего страшного.

– Он обознался? – Юлиан посмотрел в конец улицы, где мокла под дождем его «Веспа».

Бездомный исчез.

– Не знаю, – сказала я. – Он спрашивал, видела ли я кого-то. Возможно, он как раз имел в виду того парня?

– Думаешь, они как-то связаны?

– Без понятия. Вдруг этот тип как раз за ним и гонится?

Дьявол, подумала я, но не решилась произнести вслух.

– Спросить его об этом мы уже не сможем, он уже далеко.

– Я тоже так думаю. Давай лучше продолжим искать парня, хотя вряд ли в этом есть смысл. Он наверняка где-то спрятался.

Юлиан опустил глаза, рассматривая шлем у себя в руках. Он, несомненно, продрог. И мне было холодно в мокрой одежде. Потом он снова поднял взгляд на меня.

– Дора, можно тебя кое о чем спросить?

– Разумеется, спрашивай.

Внутренне я приготовилась к вопросу, который мне решительно не понравится. Об этом мне сказали глаза Юлиана: он снова глядел в пол, будто что-то обронил.

– Не могло ли случиться так, что ты перепутала этого типа с тем парнем?

– Ты имеешь в виду в беседке?

Юлиан кивнул:

– Может быть, бездомный пытался там укрыться от грозы? И ты сама говорила, что не могла как следует разглядеть незнакомца в темноте.

– Нет, – я решительно замотала головой, – это точно был парень. Он был примерно нашего возраста и не был пьяным. От типа, который меня схватил, разит алкоголем. От парня так не пахло.

Юлиан задумчиво закусил губу, затем снова надел защитный шлем:

– Ладно, поедем дальше.

– А можно я тоже задам тебе вопрос?

– Пожалуйста.

– Веришь ли ты, что я действительно видела парня в беседке? Я имею в виду, в то, что я взаправду его видела?

Юлиан снова стал избегать моего взгляда, уставившись себе под ноги, на большую лужу, сверкавшую в свете уличного фонаря, как зеркало.

– Ты ведь в этом убеждена, – ответил он.

Я поняла, что он имеет в виду. Самое печальное, что я даже не могла на него за это сердиться.

13

В детстве бабушка рассказала мне историю о деревенском мальчике-подпаске, который от скуки и одиночества не раз напрасно кричал: «Волк!» Другие пастухи прибегали ему на помощь, но, видя, что никакого волка нет, уходили, рассердившись на него. Как-то раз молодой пастушок вновь оказался один. Он опять закричал: «Волк!» – и остальные пастухи прибежали. Снова волка не было, пастухи обругали его и пошли к своим стадам. Но на следующий день действительно пришел волк и унес овцу из стада мальчика. Пастушок напрасно звал на помощь: никто не пришел. Ему больше не верили.

14

Вернувшись домой, я сразу же прошла к себе в комнату, не зайдя к маме. Сняла и бросила мокрые вещи в угол, надела самую просторную футболку, какую только смогла найти, и забралась в постель. Я была полностью измотана и думала, что мне потребуется целый день, чтобы отоспаться. Однако мне ни на минутку не удалось заснуть. Парень в беседке не выходил у меня из головы. Его полный ужаса взгляд, его глухой, сломленный голос, просящий меня о помощи…

Так я ворочалась с боку на бок в темноте, пока первые лучи солнца не проникли в комнату. Я слышала, как мама хлопочет на кухне. Я встала и подошла к окну. Ничто, кроме двух луж и мокрой травы в саду, не напоминало об ужасной грозе минувшей ночи. Можно было подумать, что все мне только приснилось.

У меня раскалывалась голова от недосыпа. Я спустилась в кухню. Мама, стоя у окна, протянула мне обеими руками чашку с кофе. В стеклянном стакане на складном столике растворялись две таблетки аспирина. Она кратко сказала: «Доброе утро!», не взглянув на меня. Я вспомнила бабушкину историю о юном пастушке.

Мне тоже больше никто не хотел верить. Ни полицейские, ни санитар скорой помощи, ни Юлиан. А теперь и мамусик. Но ведь это совсем другое дело, потому что я никогда не кричала «Волк!» от одиночества или от скуки. Я тогда действительно видела Кая. Он выглядел ужасно. Совсем как в то утро, когда я нашла его мертвым в кроватке. Позднее врач объяснил мне, что Кай умер от кровоизлияния в мозг, но это была лишь половина правды. Синеватый цвет одутловатого лица, вылезшие из орбит глаза и широко раскрытый рот – все это не было прямым последствием кровоизлияния. Скорее всего, он задохнулся, что и вызвало разрыв аорты.

В таком ужасном обличье я его теперь всегда и видела. Первый раз это произошло через два дня после похорон. Я увидела его отражение в оконном стекле классной комнаты, когда на перемене выбежала во двор, чтобы глотнуть свежего воздуха. Тогда я тоже очень мало спала и меня тошнило.

Еще был случай, когда я увидела Кая по дороге в актовый зал. Он шел мне навстречу по лестнице, и я смогла хорошо его разглядеть. Безумие было в том, что я знала: это не мог быть Кай. Мертвецы ведь не выходят из своих гробов и не разгуливают по лестницам – мое сознание было не настолько затуманено, чтоб не знать этого. И они не могут за кем-то побежать в женский туалет, если при жизни не научились бегать. Моему братику было даже в кайф, что его носили на руках, открывая ему мир. Его прозвали за это толстопопиком с легкой руки тетушки Лидии. «Посмотри в сад, Кай. Ты видишь там папу? Он там копает. Скажи: «Ко-па-ет». Ты хочешь туда, к нему? А чего ты хочешь? А, конечно же, ты хочешь к мамочке? Не правда ли, малыш – прелесть?»

Разумеется, то, что меня тогда преследовало, заставив запереться в кабинке туалета, не было Каем. Это было лишь чудовищным плодом моей фантазии. Но с того момента мне стало казаться, что меня кто-то или что-то преследует. Я видела Кая столь же отчетливо, как сейчас вижу маму у окна. Он протянул ко мне руки и лепетал что-то нечленораздельное – говорить по-настоящему он еще не научился. Маленький монстр будто обвинял меня в чем-то. И я сходила от этого с ума.

Он появлялся снова и снова. В палате психиатрической клиники, где я лежала, в приемной моего терапевта и на улице, когда я решила совершить пробную вылазку. После этого меня снова поместили в закрытое отделение, в одиночную палату. Он постоянно смотрел на меня из угла комнаты, а я лежала на кровати и плакала. Мне хотелось только одного – чтобы это безумие наконец прекратилось. «Я не сумасшедшая! – рыдала я под больничным одеялом. – Когда же это наконец прекратится?»

Постепенно медикаменты начали действовать, и мои встречи с мертвым братом стали реже. Мне увеличили дозу, и мое состояние стало стабильнее, правда, появилась мучительная сухость во рту. Но я готова была терпеть что угодно, лишь бы чудовище Кай больше не появлялся. В конце концов я перестала его видеть. Даже во время сдачи экзаменов, когда я испытывала сильный стресс, потому что мне надо было нагнать материал.

Все шло гладко до вчерашнего дня, когда я обнаружила парня в беседке. Он был реальным, он там действительно лежал, однако мама и другие подумали, что у меня снова начались галлюцинации! Норд меня предупреждал: сейчас, после переезда, это может случиться снова. Напряжение спало, и на фоне этого я могла не распознать новый стресс.

Все это напоминало пожилую семейную пару, которая весь год мечтала об отпуске, и вот в первый же день они вцепляются друг другу в волосы, потому что эмоции не находят выхода. Каждый год о подобном пишут в газетах, как только начинается сезон отпусков. Вероятно, нечто подобное случилось и со мной. По крайней мере, другие так думали. А я считала иначе. Вчерашний парень не был таким, как чудовище Кай, он походил на персонажа триллера, но триллера, происходящего в реальной жизни. Я смогла его коснуться. Я чувствовала кожей его холодные пальцы, и они были такими же настоящими, как угасающий свет маминого фонарика. Боже мой, неужели все начнется сначала?

Хотя кухню заливали теплые солнечные лучи, меня знобило. Казалось, кто-то воздвиг стену между вчерашним счастливым вечером с мамой на кухне и нами сегодняшними.

– Мне пришлось выложить триста евро за ложный вызов, – произнесла мама тихо. – Они были так любезны, что дали мне несколько советов.

Затем она отвернулась от меня. Для первого рабочего дня она надела свой лучший деловой костюм и навела красоту, но косметика не могла скрыть опухших век. Мамин грустный взгляд разрывал мне сердце. Она не злилась на меня, я это видела. Нет, она беспокоилась. Беспокоилась о фрике. Я хотела что-то сказать, но слова застряли у меня в горле.

– Мне бы хотелось, чтобы ты сегодня сходила к доктору Норду, – сказала мама. Она старалась говорить сдержанно, но я слышала предательскую дрожь в ее голосе. – Ты слышишь, Дора? Тебе следует сходить к нему.

Я снова ничего не ответила, только кивнула. Мама поставила кофейную чашку в раковину и выпила приготовленный аспирин. Проходя мимо, она ласково погладила меня по плечу. На большую близость мы в этот момент были не способны. Слезы стояли в глазах у нас обеих. Она вышла из дома. Я слышала, как захлопнулась входная дверь и отъехала машина. После этого я разрыдалась. Глубокое отчаяние пронзило меня всю. Лишь услышав какой-то шорох в саду, я смогла овладеть собой.

Что-то скребло по дереву. Я подумала, что в сад забралось какое-то дикое животное. Я услышала нечто похожее на тявканье собаки, но потом услышала глубокое частое дыхание, будто кто-то отчаянно хватал ртом воздух.

– Нет, нет, нет! – воскликнула я. – Тебя здесь нет!

Я зажала уши руками, но звуки не прекратились. Они доносились не из сада, они возникли внутри моей головы. В этот раз я знала, что все исходит только из моей головы. Ложные галлюцинации, поскольку я нахожусь в состоянии стресса. Эмоционального стресса, как сказал бы мой терапевт из клиники.

Я побежала к двери, чтобы убедить свое сознание. Надавила на ручку и рванула дверь. Солнечный свет ослепил меня. Кряхтенье прекратилось. «Все не так, как вчера, – подумала я. – Когда я ушла, парень был еще там. Он не мог исчезнуть так же легко, как звуки в моей голове. Значит, он действительно был в беседке! А когда я вернулась в дом, он каким-то образом выбрался и где-то надежно спрятался».

Я взглянула на беседку. Несмотря на яркий день, она показалась мне слишком темной, будто старое дерево поглощало лучи. Черные окна напоминали глазницы. Мне даже померещилось, что они с усмешкой за мной наблюдают. Но это был всего лишь муравей, бегущий по стеклу.

15

Даже при свете дня мне стоило большого труда войти в беседку. Пол скрипел под моими шагами. Несмотря на жаркий полдень, здесь было еще более душно, чем вчерашней ночью. Вокруг меня витал запах плесени, такой же темно-зеленый, как сам мох.

Я увидела, как клочья пыли танцуют в солнечных лучах, проникающих в щели. Под потолком паук сплел паутину. Она напоминала серые гардины, бывшие некогда белыми. Мухи, стрекозы, пчелы угодили в эту сеть. Сейчас от них остались лишь высохшие мумии. Садовый инвентарь в углу, горшки на столе, стройный буфет, в лучшие времена стоявший на кухне, – все это тоже было в течение многих лет облюбовано пауками.

До меня и полицейских – и до парня, естественно, – сюда много лет никто не заходил. Наверняка прежний владелец – похожий на Санту одутловатый мужчина – давно не заботился о своем садике в силу почтенного возраста. Вероятно, время от времени ему помогал кто-то из соседей. Но допотопной косилкой, стоящей рядом с буфетом, точно никто не пользовался с незапамятных времен.

Я оттолкнула ногой в сторону черепки и мусор. Увидела лопату, которой прошлой ночью собиралась воспользоваться для самообороны. Затем опустилась на четвереньки и заглянула под стол. Пол был пыльным, по нему ползало несколько муравьев. Но я заметила, что пыль во многих местах стерта. Открытие обрадовало меня. «Это не галлюцинация, – подумала я, – ты действительно был здесь!» Затем я увидела еще кое-что, отчего мое сердце начало биться сильнее. Рядом с корзиной на полу виднелись царапины. Пол давно не красили, а в поцарапанных местах проглядывала светлая древесина.

Я провела по полу ладонью и почувствовала мягкость дерева. Затем поцарапала его ногтями. Дерево легко поддавалось.

– Вот оно как. Очень просто.

Я сняла с шеи цепочку с медальоном, подаренным мне бабушкой на первое причастие. Медальон раскрывался, внутри находилось изображение Мадонны. Я взяла пару маленьких щепок, что отковырял парень, и осторожно вложила их в медальон. В этот момент на меня упала тень от открытой двери. Я испуганно вздрогнула и увидела Юлиана.

– Эй, – сказал он, – прости, не хотел тебя напугать. Я увидел, что беседка открыта, и подумал…

– Все в порядке. Посмотри-ка сюда. – Я указала ему на мусор на полу. – Вот доказательство. Здесь действительно кто-то был.

Он подошел и опустился возле меня на колени. Мне нравилось, что он рядом, и нравился жест, каким он откинул волосы с лица. И его запах. Немного пота и дезодоранта или геля для душа. Это был запах, заставивший меня подумать о моем насыщенно-синем. Но я не была уверена, что это его цвет. В его присутствии ощущался еще другой – коричневый… я не могла определить точно.

«Удивительно, – подумала я. – Сейчас он вне досягаемости. Будто прячется от меня за стену». Я спросила себя, что увижу, если решусь эту стену преодолеть. Вероятно, я найду там причину его печали, поразившей меня при нашей первой встрече. Сейчас печаль тоже исходила от него, хоть и не так сильно.

– Да, – сказал он, указывая на стертую пыль. – Похоже, тут действительно что-то лежало.

– Не «что-то» и не тот тип, на которого мы натолкнулись вчера. Говорю же, здесь был парень.

– Возможно. – Юлиан поджал губы.

– Не очень ты мне веришь.

Он посмотрел на меня и вздохнул:

– Дора, я не хочу тебя обижать, но речь не обязательно идет о человеке. Сюда могла забраться крыса или мышь. Или соседская кошка. Проникнуть в беседку не так уж трудно. И не обязательно делать это через дверь.

Я почувствовала, что краснею от гнева. Но в глубине души я понимала его. Вчера он ощутил, насколько для меня важно знать, что я не ошибаюсь. Вероятно, сегодня он подумал, что я пришла сюда найти подтверждение своим домыслам, чтобы картинка сложилась. Известно, что сумасшедшие из кожи вон лезут, чтобы их такими не считали. И пьяные готовы на все, лишь бы скрыть свое состояние. Как сын психотерапевта он должен был это знать. Но он ошибался. Это был не мой случай. Благодаря щепкам на полу я убедилась в своей правоте.

– Значит, зверь лежал на том самом месте, где я видела парня? Валялся в пыли и поцарапал пол?

– Да, такое вполне могло произойти, – сказал Юлиан, глядя на меня извиняющимся взглядом. – Это одно из немногих мест, где вообще можно поцарапать пол. Остальная часть покрытия довольно прочная.

Это было похоже на правду, но… Я сглотнула, хотя слюны во рту не было.

– Мне нужно на улицу. Здесь совсем нет воздуха.

Мы вышли наружу. Солнце ярко светило с безоблачного неба. Некоторое время мы стояли молча и лишь моргали, как слепые кроты.

– Откуда ты вчера так быстро явился? – спросила я, когда мое разочарование из-за сомнений Юлиана улеглось.

– Я услышал, как ты кричала в саду.

– Ночью?

– Да…

Он робко улыбнулся, оглянулся по сторонам и достал из кармана джинсов пачку «Мальборо».

– Мне иногда кое-что требуется, – сказал он тихо и снова засунул пачку в карман. – Только не выдавай меня отцу. А то этот адепт здорового образа жизни сведет меня с ума.

– Вообще-то он прав, – сказала я. – Эта штука убивает.

– У тебя что, совсем нет вредных привычек?

– Разве что я вижу странных парней, которых, кроме меня, никто не видит.

– Послушай… – Он положил руку мне на плечо. – Не надо так говорить. Я бы охотно тебе поверил, но…

Он беспомощно взглянул на меня. Я отступила от него на шаг. Ощущать его прикосновение было приятно, я снова почувствовала тот особенный запах, вызывающий во мне бабочек и такой же желтый, как мамины подсолнухи в коридоре. Но я не хотела, чтобы Юлиан прикасался ко мне из жалости. Только не он.

– Да ладно, – сказала я. – Понимаю, о чем ты. Не забивай этим голову. Это не первый раз, когда мне не верят.

Юлиан снова развел руками:

– Дора, пойми, пожалуйста…

– Не стоит, – прервала я его. Хватит с меня. История с тем парнем уже причинила мне достаточно боли. – Все хорошо, окей?

Мои руки дрожали от злости и беспомощности, когда я достала из своего кармана купюру в двадцать евро и протянула ему:

– Держи. Хотела занести тебе домой, когда пойду к твоему отцу. – «Куда ходят такие же фрики, как я, – подумала я мрачно. – К мозгоправу».

Юлиан молча кивнул, быстро взглянул на меня и ушел. Хоть мне было очень больно, я была благодарна ему за то, что он не стал больше извиняться. По крайней мере, он был честен со мной. Я осталась в саду в одиночестве, размышляя о маме и Юлиане. О щепочках в моем медальоне. Я должна им доказать, что я не сумасшедшая. Им, но в первую очередь самой себе. Это мой единственный шанс справиться с фриком в себе, с фриком, из-за которого мама ночью плакала. Раз и навсегда. Я должна найти этого парня. Даже если все будет еще хуже, чем сейчас. Я даже не знаю, кто он такой. И кто его преследует…

Дьявол.

Часть вторая. 23:19

16

Я сдержала обещание, данное маме, хотя далось это мне нелегко. Все во мне бунтовало против того, чтобы нажать на кнопку звонка рядом с табличкой доктора Норда. Это было будто признание того, что я сама себя считаю сумасшедшей. «Я делаю это для мамусика», – сказала я себе, чтобы преодолеть внутреннее сопротивление. И позвонила в дверь.

Норд уже ждал меня. Вероятно, мама позвонила и предупредила его – сегодня утром, еще до того, как я встала. Я изложила доктору свою версию событий минувшей ночи, мы некоторое время сидели рядом молча, в окружении серо-песочного цвета приемной. Тишину нарушало лишь жужжание мухи, безуспешно пытавшейся проникнуть через стеклянную стену обратно в сад.

Норд поставил на столик графин с желтоватой жидкостью и налил нам обоим. Напиток пах лаймом и личи. Кусочки личи, плававшие в моем стакане, напоминали мне слепые глазные яблоки. Потому я смогла сделать лишь один глоток.

– Ну что ж… – Норд наконец-то прервал молчание. – Если это не был бездомный, забравшийся в вашу беседку, то кто же это тогда был? Кто был тот парень? И главное, куда он потом исчез?

– Не знаю, – ответила я, обреченно вздохнув. – Был ли вообще смысл мне вам об этом рассказывать?

– Безусловно.

– Несмотря на то что вы мне не верите?

Норд посмотрел на меня испытующе. Он выглядел усталым и напряженным, и я спросила себя: может быть, он спал этой ночью так же мало, как мы с мамусиком? Знает ли он о том, что у нас случилось? Наверняка он слышал шум, когда приехали скорая и полиция, хотя в толпе зевак я его не заметила. И он не пришел нас проведать, перед тем как мы с Юлианом отправились на поиски. А он наверняка пришел бы, если бы знал, что Юлиан у нас. Возможно, его вообще не было дома?

– Речь не о том, верю я или не верю, а о том, что тебе кажется, что ты видела. Возможно, там действительно кто-то был. Но не исключено, что твое восприятие обманывает тебя.

– Нет, – возразила я решительно. – В этот раз нет.

– Ах, да, твои доказательства! Щепки на полу и стертая пыль.

Я сжала свой медальон, борясь со слезами.

– Да, это доказательства. Пусть не самые лучшие, но доказательства.

– Безусловно, они для тебя таковыми являются, Дора. Но вещи не всегда таковы, какими мы их воспринимаем. Ты знаешь историю о Дон-Кихоте, боровшемся с ветряными мельницами?

– Разумеется. Почему вы об этом спрашиваете?

– Он видел в них великанов, в то время как его спутник, Санчо Панса, видел, что это всего лишь ветряные мельницы.

– Значит, вы хотите быть моим Санчо Пансой?

– В каком-то смысле да, Дора. Хорошо иметь рядом кого-то, кто поможет распознать, что реально, а что нет. Но, поскольку в этот раз ты видела не своего умершего брата, может быть и так, что парень в беседке не был галлюцинацией.

– С чего бы это?

– Видишь ли, Дора, обман чувств никогда не происходит на пустом месте. Чаще всего это лишь интерпретация информации, хранимой в нашей памяти. После пережитого шока ты начала повсюду видеть Кая, и это понятно. Эта четкая картинка жутко тебя испугала. Твое сознание не может с ней справиться. Потому оно постоянно вызывает это воспоминание, чтобы его преодолеть.

– Я знаю, – ответила я нетерпеливо, – мой прошлый психиатр мне это уже объяснял. Но скажите, к чему вы клоните?

– К подавленным воспоминаниям, о которых ты забыла. В ночь перед смертью Кая ты видела нечто такое, за что чувствуешь вину, хотя очевидной причины для этого нет.

– Это как-то связано с тем парнем?

– Человеческое сознание охотно оперирует ассоциациями и символами, когда пытается что-то вспомнить.

Я покачала головой:

– Если вы хотите сказать, что я откуда-то знаю этого парня, то это не так…

– Нет-нет, – вмешался Норд. – Я вовсе не это имел в виду. Обращаю твое внимание на описание незнакомца: чересчур большие черные глаза…

– Потому что его зрачки были расширены…

– Как у твоего мертвого брата, не так ли?

По мне пробежала судорога.

– Но… – Я не могла говорить дальше.

– Ты рассказала, что коснулась его руки и она была холодной. Как у мертвого… Это были твои слова, Дора.

– Я вовсе так не думала! – Я была близка к обмороку.

Муха в дальнем конце комнаты все настойчивее билась о стекло.

– Вправду нет? Дора, ты описала мне бледное лицо. Лицо, напоминающее персонажа триллера. Незнакомец признался тебе, что за ним гонится дьявол. Не могла ли такая картинка возникнуть из твоего подсознания? То, что казалось тебе реальным, но на самом деле было лишь видением, символом? Возможно, парень должен был привести тебя к твоим подавленным воспоминаниям?

«Волк, – вспомнила я притчу. – Он считает, что я кричу: „Волк!“»

– Дора, – доктор поглядел на меня пристально, – были ли у тебя в последние дни другие галлюцинации? Слышала ли ты или, может быть, видела что-нибудь такое, чего не могло быть на самом деле? Важно, чтобы ты была честна со мной. Только тогда я смогу помочь тебе.

Я подумала о кряхтенье утром перед кухонной дверью. О шорохах, которые слышала вчера с верхнего этажа, пока звонил телефон. О моем проклятом страхе перед внезапным звонком. Я отрицательно покачала головой. И не смогла сдержать слез – вспомнила мамины заплаканные глаза: она беспокоилась о своей дочери – о дочери, которая была одновременно ее лучшей подружкой. Это ради нее я сейчас сидела у Норда, потому что я пообещала ей это и больше не хотела доставлять ей переживаний.

Одновременно я размышляла о том, что, похоже, это никогда не закончится. Я так и останусь для всех фриком. Почему доктор донимает меня своими теориями о подсознании вместо того, чтобы просто поверить мне? Неужели я так уж много требую?

– Знаешь, Дора, по большому счету не имеет значения, существовал парень в беседке или нет. Гораздо важнее, как ты к этому отнесешься.

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду, – Норд наклонился ко мне, – что на первое место ты должна сейчас ставить себя. Свое будущее. Ты хочешь в сентябре вернуться в школу и готовиться к выпускным экзаменам? Это потребует от тебя энергии. Энергии, которую ты сейчас должна сконцентрировать, а не транжирить ее на погоню за призраками.

– Да не был парень призраком! Сколько еще мне вам это повторять?

Я поставила свой стакан на стол – немного резче, чем хотела. Часть сока выплеснулась через край, а глазные яблоки заплясали в стакане. Норд кивнул. Потом приблизился ко мне вплотную.

– Хорошо, Дора. Я тебе верю. Ты видела парня в беседке. И он просил тебя о помощи. Но сейчас он исчез. Никто не знает, кто он такой и куда запропастился. Факты таковы, и их нельзя изменить. Исходить надо из того, что ты реально можешь предпринять.

– Какой вывод мне следует сделать из ваших слов?

– Забыть обо всем, – сказал он, откинувшись назад на спинку кресла. – Не лезть из кожи вон, чтобы доказать всем свою правоту, а задуматься о сегодняшнем дне, ощутить собственную стабильность. Сосредоточься на этом. Это единственное, что сейчас имеет для тебя значение.

В последнем пункте я была вынуждена согласиться с доктором. Если я не задумаюсь о сегодняшнем дне, то не сдам экзамены – по крайней мере, не сдам так хорошо, как намеревалась. Поиски придется прекратить.

– Но как мне ощутить стабильность, если все во мне сомневаются? Вы помните фильм «Игры разума»? Эпизод, где герой разговаривал с мусорщиком, а жена ему не поверила, потому что в этот день не вывозят мусор? Она поверила ему только тогда, когда своими глазами увидела мусорный фургон. Точно так же ощущаю себя я. Так дальше не может продолжаться.

– Лучше не станет, если ты все силы бросишь на то, чтобы доказать свое утверждение, – сказал Норд и сел нога на ногу. – Единственное спасение для тебя – понять причину твоих галлюцинаций. Мы должны вместе пройти этот путь и выяснить, чего твое сознание таким способом избегает, не позволяя вспомнить. Пока источник твоих видений скрыт. Поэтому они неконтролируемо возникают снова и снова. Тому незнакомому юноше ты уже не можешь помочь, он исчез. Постарайся снова обрести над собой контроль.

Какое-то время его слова будто застыли в воздухе, как картины. Я увидела перед собой темную поверхность воды. На дне что-то мерцало, и это что-то внушало мне страх. Со дна поднимались пузыри, я слышала, как они лопаются, всплывая на поверхность. Затем я увидела исчезнувшего паренька на противоположном берегу водоема. Он находился слишком далеко от меня, чтобы я могла как следует его рассмотреть. Совсем как призрак.

– Как вы думаете, – спросила я, – что я скрываю от самой себя?

– Нечто, с чем ты не способна справиться в сознательном состоянии, – ответил психотерапевт, наблюдая за мной с бесстрастным лицом. – Мы должны проникнуть в твое подсознание, чтобы это выяснить.

Он взглянул на наручные часы и встал.

– На сегодня все. Мы поговорим об этом в следующий раз. Через несколько минут мне надо на встречу.

Он подошел к письменному столу, выдвинул один из ящиков и достал оттуда упаковку лекарства. «Нефарол», – прочла я надпись.

– Мы увеличим тебе дозировку. Вместо половинки таблетки ты с сегодняшнего дня начнешь принимать целую, не важно, утром или вечером.

Я тоже встала, взяла упаковку с лекарством и подняла ее вверх, к свету.

– Вы увеличиваете мне дозу, потому что я видела парня в саду, не так ли?

Норд сделал глубокий вдох:

– Нет, Дора, я тебе верю. Так же, как и ты, я убежден, что ты его действительно видела. Но я ведь твой Санчо Панса, не забывай этого. Так что позволь мне выяснить, где великаны, а где ветряные мельницы, хорошо? Будем придерживаться этого образа.

– Хорошо, – сказала я, со вздохом глядя на таблетки. – Если по-другому невозможно.

Норд положил мне руку на плечо, посмотрев на меня отцовским взглядом:

– Никто не желает тебе зла, Дора. Ни твоя мама, ни я, ни кто-либо еще. Мы все хотим помочь тебе.

– Я знаю. Но как бы вы себя чувствовали, если бы все вокруг говорили вам, что вы совершенно голый, в то время как вы твердо знаете, что на вас полотняные брюки и летняя рубашка? И вы ощущаете ткань собственной кожей.

– Я бы разозлился, как ты сейчас, – ответил он, глядя на меня сверху. – Вероятно, накинул бы плащ, на всякий случай взял бы таблетки и попробовал убедиться, чувствую ли я на себе ткань по-прежнему.

– Это ужасное чувство, – сказала я, направляясь к двери. – Если я не могу доверять самой себе, то кому я вообще могу доверять?

Я уже почти открыла дверь в коридор, когда Норд вдруг окликнул меня:

– Дора!

Обернувшись, я испугалась. Его вид резко изменился. Передо мной стоял сломленный и слабый человек, которого что-то сильно угнетало. Плечи доктора бессильно опали, в полутьме коридора набрякшие мешки под глазами на его моложавом лице проступили сильнее, чем обычно.

– Я хотел бы тебя кое о чем попросить, – произнес он, сглотнув. – Кое о чем личном, не имеющем отношения к терапии.

– Да?

– Речь идет о Юлиане. – Он снова сглотнул. – Я вижу, что вы с ним нашли общий язык. Это прекрасно, но… я бы попросил тебя сейчас не обременять его своими проблемами.

Сами собой мои руки сжались в кулаки.

– Что это значит? Ему не стоит иметь дела с чокнутой?

Норд взмахнул рукой в защищающемся жесте:

– Нет, Дора, что ты, я вовсе не это имел в виду. Пожалуйста, постарайся меня понять. Юлиан… он тоже переживает сейчас тяжелый период. Мы оба переживаем непростые времена. Мама Юлиана… моя жена… она умирает. Я только хотел, чтобы ты знала.

Я снова услышала, как муха в приемной доктора Норда бьется о стекло. Ее отчаянное жужжание преследовало меня еще долго после того, как я покинула соседский дом.

17

Дома я надела наушники, включила плеер на максимальную громкость и стала слушать музыку, выплескивая свои переживания на бумагу в альбом для набросков.

Я не рисовала уже несколько недель. Не только из-за того, что готовилась к контрольным, но и потому, что ощущала в голове пустоту, как только брала в руки альбом. Что-то во мне блокировало желание изливать свои мысли и чувства в виде рисунков – вероятно, то же самое, что заперло в голове мои воспоминания. Сейчас возникала лишь дикая мозаика в пастельных тонах – то, что лучше всего подходило под мое самоощущение, пока в ушах ревели Foo Figters, Nine Inch Nails и Мэрилин Мэнсон.

Спустя некоторое время дело пошло лучше, и вот я уже с удивлением любовалась своим свежим абстрактным творением. «Прекрасно, – подумала я. – Арт-терапевт из психушки точно обрадовался бы такому рисунку». Я задумалась над названием и подписала листок «Безумие». Потом покачала головой:

– Нет, недостаточно выразительно.

Я перечеркнула слово и написала жирными красными буквами: «ИДИТЕ ВЫ ВСЕ НА!..»

– Об этом мы обязательно должны поговорить, – передразнила я арт-терапевта, представив себе одутловатое лицо огромного мужчины с седыми локонами и противным фальцетом, напоминавшего мне персонажа комиксов.

Эта фантазия рассмешила меня. Я взяла рисунок и положила его в папку для эскизов. Если когда-нибудь мне доведется участвовать в выставке в какой-либо художественной галерее, я знаю, какую цену поставлю под этим рисунком: триста евро.

– Мне нужна работа, – сказала я самой себе.

Я хотела вернуть маме триста евро, которые она заплатила за ложный вызов. Хотя я была полностью убеждена, что действовала правильно.

Список вакансий из газеты с объявлениями, где мама отметила галочкой несколько предложений, принес мне мало пользы. Также я проигнорировала объявления, обещавшие четыре тысячи евро в месяц, но умалчивающие о способе их заработать. Больше я не нашла ничего подходящего. Тогда я вывела Мисс Пигги из гаража и поехала в город. Лучше поспрашивать о работе лично.

18

Два часа спустя, полная разочарования, я замерла перед павильоном кафе-мороженого – единственным местом в Ульфингене, где столики стояли на улице. Я обошла три супермаркета, два винных магазина, лавку садового инвентаря, булочную-пекарню, химчистку – нигде не требовались временные работники. Если все мои планы накроются, размышляла я, в конце концов, я могу спросить у мамы, нет ли у них вакансий. Но это был последний вариант, так как вероятность, что автомобильная фирма предоставляет работу школьникам на время каникул, стремилась к нулю. Кроме того, мне не хотелось, чтобы мама узнала. Пусть заработанные мною деньги станут для нее сюрпризом. К тому же я хотела заработать что-нибудь и для себя.

С этими мыслями я зашла в «Джелатерию Пино» – так называлось кафе-мороженое. Кондиционер над прилавком распространял приятную прохладу. Кроме парочки влюбленных, занявших столик на открытой веранде и деливших на двоих одну вазочку мороженого, в кафе было всего двое посетителей – мужчины пенсионного возраста. Они устроились за стойкой и вместе с хозяином смотрели матч на экране телевизора. Еще я увидела худого рыжеволосого парня, который клеил плакат на дверь заведения.

– О, новая гостья! – приветливо сказал хозяин при виде меня. Это был кругленький коротышка с огромными усами, говорящий с итальянским акцентом, – при виде него я подумала о морже. – Меня зовут Пино. Чем я могу быть вам полезен, белла рагацца?[8] Хотите чего-нибудь холодненького в такую жару? Йогурт с вишневым сиропом или страчателлу?[9]

– Нет, – ответила я, улыбнувшись так широко, как только могла. – Я ищу работу.

– Работу? – Брови Пино поползли вверх. Он улыбнулся мне в ответ.

– Да, может, вам нужен кто-то, кто убирал бы здесь или мыл посуду? Я все умею делать.

– Ми диспьяче, рагацца[10], – ответил Пино, глядя на меня из-за прилавка с искренним сожалением. – Если бы к нам заглядывало больше посетителей, у меня бы нашлась для вас работа. Но я вынужден довольствоваться тем, что зарабатываю хотя бы на хлеб для себя и своей семьи. Местные жители предпочитают покупать дешевое мороженое в супермаркете. Они утратили вкус к настоящему домашнему лакомству.

– Жаль. – Я пожала плечами: мне было бы приятно работать здесь.

– Могу я еще что-то сделать для тебя, милая?

Я слишком устала от своих поисков, и мне совершенно не хотелось ехать домой, где сама крыша давила на меня. Поэтому я заказала макиато с ореховым сиропом для поддержания бодрости и заняла место на террасе. Ожидая за столиком, я поймала себя на том, что исподтишка наблюдаю за влюбленной парой. Они вместе недавно – это ощущалось; они хихикали и угощали друг друга мороженым и взбитыми сливками. Я невольно вспомнила о Юлиане. О том, что сказал мне его отец. Теперь мне стало понятно, отчего юноша такой грустный. Это было то самое, что он прятал за своей темно-коричневой стеной. Я могла только предположить, насколько ему было плохо.

– Эй! – Чей-то голос оторвал меня от моих мыслей.

Это был парень, который только что приклеивал плакат. На вид ему было лет восемнадцать или девятнадцать, а может, и все двадцать. Он был очень худым и бледным, за исключением пары красных пятен на руках. Можно было подумать, что он никогда не видел солнечного света. Лицо усеивали веснушки, волосы на солнце отливали красной медью. Но самое интересное, что в нем было, – это глаза: они были разного цвета. Один – зеленым, другой – карим.

Парень довольно дерзко уставился на меня.

– Привет, – сказала я.

– Я так понял, ты ищешь работу?

Он присел за мой столик, взял с моего блюдца печенье и как ни в чем не бывало принялся жевать.

– Меня зовут Дэвид, – представился он. – Возможно, я могу кое-что для тебя сделать.

Он пытался казаться крутым. Но, как по мне, был типичным деревенщиной.

– Ну и как тебе мое печенье – вкусное?

– Ничего, – ответил он, взглянув на него оценивающе. – У нас в кафе тоже такое продается. Моим родителям принадлежит открытый бассейн. Могу у них спросить, не найдется ли для тебя работы. Нам часто требуется помощь.

Я уставилась на него с удивлением:

– Как, здесь, в Ульфингене, есть открытый бассейн?

– Конечно, – подтвердил Дэвид, продолжив уничтожать мое печенье. – Не самый большой в округе, но из-за жары там сейчас настоящий ад. Ну как, согласна? Моя машина здесь неподалеку.

Он указал на зеленый фургончик, на боку которого красовалась надпись: THE BARLOWS. Мне вспомнился баннер, который мы с мамой видели по дороге в Ульфинген, неподалеку от места аварии автобуса. Не такой ли плакат повесил сейчас Дэвид на дверь кафе?

– Ну как? Ты что, язык проглотила?

– Я не сажусь к незнакомцам в машину, – неожиданно для самой себя ответила я.

Дэвид смущал меня. Возможно, потому что я не могла решить для себя, какого он цвета. Я склонялась к цвету яичной скорлупы, то есть молочно-белому, с примесью розового. Но это противоречило его уверенной манере держаться. Все мы носим маски. Пожалуй, это самое важное, что я почерпнула от своего арт-терапевта с седыми прядями. Но Дэвид был в какой-то неправильной маске, она не подходила ему, потому что сквозь нее проглядывала беззащитность.

Даже если он догадался, что я о нем думаю, он никак это не показал и лишь широко улыбнулся:

– Ты что, решила, что я хочу тебя украсть? Вовсе нет, дорогуша. Так что подумай над моим предложением.

Он поднялся и положил передо мной на стол слегка помятый флаер. Я прочла:

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

АТЛАНТИДА

НЕЗАБЫВАЕМОЕ ОЩУЩЕНИЕ СВЕЖЕСТИ ДЛЯ ВСЕХ, ОТ МАЛА ДО ВЕЛИКА!

ОТКРЫТЫЙ БАССЕЙН С ПОДОГРЕВОМ.

ЕСТЬ ЛЯГУШАТНИК ДЛЯ МАЛЫШЕЙ.

ВРЕМЯ РАБОТЫ – С 15 МАЯ ПО 15 СЕНТЯБРЯ.

Ниже были указаны адрес и телефон.

– Буду ждать тебя в пять у входа, – сказал Дэвид, надевая большие солнечные очки, подходившие ему еще меньше, чем самоуверенный вид. – Не опаздывай, хорошо?

Не дожидаясь ответа, он зашагал к фургону, ловко запрыгнул в него, завел мотор и умчался. Из его радиоприемника донеслись Foo Fighters[11]. «Странный парень, – подумала я. – Но в музыке разбирается».

– Осторожнее с ним, – заметил Пино, вдруг оказавшийся радом со мной; я не слышала, как он подошел.

– Вы с ним знакомы?

– Да. Его родителям принадлежит открытый бассейн. Они приятные люди, но их сын… – Он наморщил лоб и повертел пальцем у виска. – Если бы меня спросили, я бы сказал, что этот юноша – паццо[12]. Лучше не иметь с ним дел. – Хозяин снова мне улыбнулся. – Не хочешь еще порцию свежего мороженого?

Чуть позже я стояла около Мисс Пигги и рассматривала флаер. Времени было два часа пополудни, у меня оставалось три часа времени. К черту сомнения. Паццо он или нет, мне нужна работа. К тому же и я ведь в некотором роде пацца.

19

Еще издалека я услышала галдеж детей и болтовню взрослых на берегу бассейна. Это был приятный шум, напомнивший мне о начальной школе и о каникулах – светлые, радостные слова! – с мороженым, картошкой фри, хлорированной водой, солнцезащитным кремом, бронзовой кожей и смехом. Позднее, когда я с одноклассниками перешла в гимназию, мы чаще стали встречаться на берегах озер в окрестностях Фаленберга, где можно было организовать тусовку, послушать громкую музыку – так, чтобы это никого не беспокоило. Там мы казались себе гораздо взрослее, чем по соседству с лягушатником. Мы – это я, мои подруги и мальчишки. Те, кто больше не хотел иметь со мной дела и из-за кого я теперь чувствую неуверенность, общаясь с другими. Теперь я вынуждена учиться общаться заново.

Было почти пять, когда я добралась до «Атлантиды». Я вся вспотела, хотя ехала на велосипеде с обычной скоростью. Утро превратилось в удушающе жаркий день. Солнце безжалостно пекло с почти безоблачного неба, температура была не меньше тридцати. Даже легкий ветерок, шевеливший вершины елей у кассового павильона, не освежал. Стояла тяжелая духота, и при каждом вдохе казалось, будто воздух можно есть.

Бассейн находился за городом. Он был не слишком большим, но отсюда открывался живописный вид на долину и холмы, которые мы с мамусиком миновали по дороге сюда. Вдали я могла различить поверхность озера. Оно отражало солнечные лучи, подобно гигантскому синему зеркалу. Я обошла группу детей, спешивших к бассейну со своими рюкзаками, надувными матрацами, пляжными ковриками и волейбольными мячами. Вдруг кто-то тронул меня за плечо. Это был Дэвид.

– О, ты, оказывается, сверхпунктуальна!

Он улыбнулся и протянул мне банку диетической колы, предварительно открыв ее.

– Хочешь?

– Да, спасибо.

Холодная кола приятно освежала. Мне показалось, что при каждом глотке я слышу шипение.

– Я знал, – сказал Дэвид, улыбнувшись еще шире.

– Что я приду?

– Это и так было понятно. Нет, имею в виду, знал, что ты любишь диетическую колу. Нет сахара, здоровое питание и тому подобное. Как тебя все-таки зовут?

– Дора.

– Ух ты! – воскликнул он. – Прикольное имя. Между прочим, оно тебе идет.

– Спасибо предкам, – сказала я, пытаясь сдержать отрыжку, поскольку я слишком поспешно выпила колу.

Дэвид заметил это и рассмеялся. Я тоже не смогла удержаться. Утихнув, я взглянула на Дэвида испытующе.

– Скажи, ты это серьезно, насчет работы?

– Разумеется, а ты как думаешь? Пойдем.

Он взял меня за руку и повел к узкой входной двери. Около кассы толкались дети, просовывая в окошко мелочь. Кругом было полно народу. На берегу подстилки лежали так тесно, что касались друг друга. Тут же, рядом, играли на песке любители пляжного волейбола. В воде тоже яблоку было негде упасть. В лягушатнике плавали детишки с кучей плавательных кругов и больших мячей.

Я следовала за Дэвидом по асфальтированной дорожке мимо душевых и кабинок для переодевания. Мы подошли к маленькому строению с вывеской «Смотритель».

– Подожди здесь. – Дэвид вытянул свою тощую шею и стал похожим на веснушчатого птенца. – Пойду посмотрю, где отец.

– Окей, – кивнула я, встав в узкой тени от дамской кабинки для переодевания.

Здесь жара была вполне терпимой, в двух же метрах от меня воздух над асфальтом едва ли не плавился. Я проводила взглядом Дэвида, скрывшегося в толпе.

– Ванесса! – закричала какая-то женщина неподалеку от меня. Она стояла на своей подстилке и оглядывалась, заслонив рукой глаза от солнца.

Рядом с ней сидел мальчик не старше года, в своей большой соломенной шляпе напоминавший боровик. Он держал в руках тюбик крема для загара и безуспешно старался отвинтить крышечку.

– Ванесса-а-а-а!

На крик прибежала девочка лет тринадцати. В ее коротких темных волосах сверкали капли, а губы стали почти такими же синими, как ее купальник.

– Где тебя носит? – накинулась на нее мать. – Полчаса прошло, уже почти пять. Я тоже хочу наконец поплавать.

Она показала на маленького мальчика, что-то пробубнив, Ванесса что-то ей ответила, но я не смогла разобрать слов. Потому что эта мать, маленький мальчик и его сестра пробудили во мне воспоминание. В мареве жаркого летнего дня я увидела коридор нашего прежнего дома. Бросив взгляд в прошлое, мне показалось, что…

20

…Мамусик явно сердится.

– Пожалуйста, мамочка! – канючу я в отчаянии. – Ты можешь попросить Юлию, она охотно сидит с маленькими детьми!

– Юлия до конца следующей недели в учебной командировке, ты же знаешь. – Мама поднимает глаза на верхнюю площадку лестницы, откуда ее зовет отец.

– Дорогая, ты не видела мой новый галстук?

Хм, не знала, что Юлия в отъезде. Но сейчас это не важно. Главное, вспомнить кого-то, кто смог бы меня заменить. Но кого?

– В ящике комода, вместе с другими, – отвечает мама отцу и, глядя в большое трюмо, проверяет прическу.

Я слышу розовато-красный аромат ее духов, прекрасно сочетающийся со смуглым тоном ее лица и черным вечерним платьем. Потом она бросает на меня взгляд и закатывает глаза:

– Скажи еще, что это женщины много времени проводят в ванной…

Тут я вспоминаю о Симоне. Не лучший выбор, но все же. Она любит Кая – она сама так сказала. «Я бы охотно забрала его к себе домой» – вот ее слова.

– А как насчет Симоны? Она бы присмотрела за Каем. После того как Юрген ее бросил, она только и делает, что лежит на диване и ест шоколадные конфеты. Она может делать это и у нас дома.

– Мне бы не хотелось, чтобы ты так неуважительно отзывалась о моей коллеге, – отвечает мама. Строгое выражение вновь вернулось на ее лицо. – Ничего с тобой не случится, если ты в годовщину свадьбы своих родителей присмотришь за маленьким братиком.

– Если бы только в годовщину вашей свадьбы! – заявляю я. – Мне постоянно приходится заботиться об этом маленьком крикуне. Может, у меня тоже есть планы на вечер пятницы!

«Особенно сегодня», – думаю я. И вижу перед собой улыбку Бена. Бена, кумира всех девочек нашей школы. Бена с безумно красивыми глазами и бархатисто-зеленым голосом – при виде его у меня сами собой слабеют колени. Бена, чье имя я написала на внутренней странице моей словарной тетрадки, окружив его сердечками. Бена, два дня назад на большой перемене спросившего меня, не приду ли я в пятницу к нему на день рождения.

Бен таинственно улыбнулся, когда я пообещала прийти. А как он удивится, когда я подарю ему его портрет! Безусловно, самый лучший портрет, какой я когда-либо нарисовала.

– Никаких обсуждений, – отрезала мама.

В своем воображении она уже сидит в романтической полутьме театральной ложи, куда папа должен ее сегодня повести, или в ресторане «У Луиджи». Мое отчаяние усиливается, когда я слышу плач Кая из детской. Поняв, что родители собираются уходить, он начинает вопить как резаный. Как обычно, когда возиться с ним предстоит мне.

– Мамусик, пожалуйста! В любой другой вечер без проблем, но только не сегодня! А давай завтра я поглажу папины рубашки, как тебе такая идея? Ты ведь ненавидишь гладить рубашки.

– Погладить рубашки – хорошая идея, – соглашается nana.

Он в отличном настроении, на груди – новый серебристый галстук. «Этот дурацкий галстук совершенно не подходит к его темному костюму», – думаю я. Однако во мне просыпается искорка надежды.

– Давай попросим кого-нибудь другого? Я сама могу позвонить Симоне.

– Хватит! – обрывает меня мама. – Ты останешься сегодня дома, и баста!

– Слышала, что сказала твоя мать? – добавляет папа, снимая домашние тапочки. – Хватит спорить.

Мои руки сжимаются в кулаки. Я так зла, что кажется, от меня вот-вот посыплются искры.

– Нет! – кричу я, в то время как родители направляются к двери.

Папа оборачивается ко мне:

– Ну перестань же наконец, юная леди! Ты останешься здесь и присмотришь за Каем. И будь с ним поласковее, ты поняла? Иначе тебя ждет домашний арест до конца месяца.

– Если я не смогу выйти из дома сегодня, месяц мне будетуже без надобности! – кричу я им вслед. – Почему вам обязательно надо испортить мне именно этот вечер?

– Лучше подумай, кому ты портишь вечер, – замечает мама с недовольным видом.

Затем оба покидают дом, больше не удостаивая меня вниманием. Я слышу, как начинает работать мотор нашего «мерседеса». Затем вспыхивают фары, бросая в окна полоски света, и я остаюсь в одиночестве. Со второго этажа до меня доносится истошный крик Кая, и мне приходится плотно сжать челюсти, чтобы тоже не закричать. Я… я…

– Дора, эй, Дора!

Воспоминание растворилось в мерцающей жаре над тротуаром, и вдруг я увидела перед собой Дэвида.

– Дора, это мой отец, – сказал он.

21

Он указал на плечистого мужчину со строгим лицом. Дэвид мог не представлять мне своего отца, я бы и так догадалась – по рыжим волосам и бледной коже, соперничавшей по цвету с белой футболкой с надписью «Смотритель». Только телосложение и рыжая щетина отличали отца от сына. У отца тоже были разноцветные глаза, карий и зеленый. Сейчас они смотрели на меня слегка раздраженно.

– Бернд Шиллер, – представился мужчина звучным басом. Вероятно, этим голосом он привык призывать к порядку не в меру расшумевшихся детишек и подростков. – Дэвид сказал, ты ищешь работу?

Я кивнула:

– Да, было бы здорово, если бы вы нашли для меня что-нибудь на время каникул.

Бернд Шиллер изучающе оглядел меня с головы до ног:

– Ты слишком хлипкая. Загнешься от жары, если придется поднапрячься.

– Нет, точно нет, – заверила я. – Моя мама родом с Сицилии. Мы привычные к жаре. И я очень выносливая, правда!

Дэвид заговорщически улыбнулся мне и обратился к отцу:

– Ну давай попробуем, дай ей хотя бы шанс. Если она говорит, что справится, значит, так и есть.

Бернд Шиллер бросил на сына безучастный короткий взгляд. Если у Дэвида богатая мимика, она явно досталась ему не от отца.

– Можешь попробовать, – произнес он наконец. – Но имей в виду, деточка: у меня ты не разбогатеешь. Больше чем пять евро в час я тебе не смогу платить. И то если ты действительно будешь работать!

– Разумеется. Пять евро меня вполне устроят.

Меньше чем шестьдесят часов – и я смогу вернуть деньги мамусику!

– Но ни цента авансом, ясно?

– Понятно.

– По рукам, – удовлетворенно буркнул Бернд. – Можешь начинать прямо сегодня. Помоги Айдин с уборкой, как только посетители уйдут. Пусть она тебе покажет, где хранится инвентарь для уборки. Твоя зона – кабинки для переодевания и туалеты. И соберешь мусор с лежанок на берегу.

Я согласно кивнула. Увидев, что меня не испугала чистка туалетов, господин Шиллер принял более доброжелательный вид:

– Только остерегайся ос, они любят притаиться в сладких фантиках.

– Конечно.

Мне даже показалось, что в его разноцветных глазах промелькнула улыбка.

– Разумеется, для тебя вход бесплатный, и после работы тебе разрешено поплавать. Но только пока есть посетители. Ясно?

– Ясно. Большое спасибо.

Он кивнул мне и снова повернулся к Дэвиду:

– Ладно, проведи малышку по территории и покажи ей все. А я должен вернуться к…

Он неожиданно умолк и тотчас издал в направлении детского бассейна мощный рык, перекрывший все остальные звуки.

– Эй, ты, в красных плавках! Да, я к тебе обращаюсь! Разве ты не знаешь, что нырять с бортика запрещено?!

И он сорвался с места, чтобы поймать маленького нарушителя. От страха лицо мальчишки сделалось таким же красным, как его плавки.

– Значит, Сицилия, – сказал Дэвид и улыбнулся. – Я там никогда еще не был. Там наверняка красиво.

– Да, это так. Скажи, зачем ты все это делаешь? Имею в виду, зачем ты помог мне найти работу?

Впервые я заметила неуверенность на веснушчатом лице Дэвида.

– Потому что ты нравишься мне, – ответил он, не глядя мне в глаза. – И, как мне кажется, тебе действительно нужны бабки. – Затем он подал знак следовать за ним. – Пойдем, я тебе все здесь покажу.

Он повел меня вокруг чаши бассейна, словно гид, показывающий любопытным туристам величественный замок. Я узнала, где находятся туалеты, кабинки для переодевания, хозяйственный инвентарь и хлорирующие насосы. Напоследок мы подошли к самому большому зданию, где находилось кафе с террасой, заставленной столиками. Там тоже было столпотворение. Дети толпились в очереди за мороженым, картошкой фри и прохладительными напитками. Взрослые спасались от жары под солнечными зонтиками кафе. У меня снова возникло впечатление летних каникул, будто я на мгновение вернулась в прошлое. Тогда еще мир вокруг меня был в порядке.

Когда мы по ступенькам поднялись на террасу, я вдруг заметила Юлиана. Он сидел за маленьким столиком на две персоны и беседовал с какой-то девушкой. Она показалась мне настолько красивой, будто сошла с обложки модного журнала. У нее были светлые волосы, модно окрашенные и стильно подстриженные. Ее лицо с большими голубыми глазами, устремленными на Юлиана, выглядело безукоризненно, как и фигура, стройная и изящная. Миниатюрное бикини сидело на ней превосходно.

Я тут же нарисовала в своем воображении карикатуру этой куклы Барби, еще сильнее увеличив глаза и добавив девушке уродливые силиконовые губы и безразмерный бюст. Юлиан удивил меня, я думала о нем совсем иначе. Где он только ее подцепил? Тут же я одернула себя: я что, ревную его к этой Барби?

Юлиан, продолжая беседовать с девушкой, бросил на нас с Дэвидом беглый взгляд. Это длилось всего секунду, но мне показалось, что ему было неприятно увидеть нас вместе. Я кивнула ему в знак приветствия. Юлиан ответил легким кивком. Затем снова повернулся к Барби. Оба выглядели очень серьезными, и я догадалась, о чем они говорят. Тут же мне стало стыдно. Если он рассказывает своей подруге о больной матери, то меня это не касается.

– Ты знаешь Юлиана? – спросил меня Дэвид, наблюдавший за нами.

– Да. Это его подружка?

– Ее зовут Сэнди. Крутая, да?

– Можно сказать и так.

В разноцветных глазах Дэвида промелькнуло нечто неопределенное.

– Глядя на нее, не скажешь, что в прошлом году она выиграла наш турнир по шахматам, – добавил он.

Указав на укромный уголок кафе, где двое пожилых мужчин склонились над шахматной доской, он добавил:

– Представляешь, она уделала даже двоих профи! И это им совсем не понравилось.

Мне показалось, он шутит.

– Ты меня разыгрываешь?

– Нет, я на полном серьезе. Ты тоже играешь в шахматы?

Я отрицательно покачала головой, показавшись себе в эту минуту такой маленькой и незначительной, что могла бы пролезть в дверную щель. Значит, Юлиан без ума от белокурой шахматистки. У фрика вроде меня не было никаких шансов.

«Хорошо, в другой раз», – сказала я себе. И, так как Юлиан не обращал на меня внимания, проследовала за Дэвидом в глубь кафе.

– Вон моя мама, – добавил он, указав на самую толстую женщину, какую я когда-либо видела.

Та, потея, стояла за прилавком и протягивала нетерпеливому мальчику большой пакет с карривюрст[13]. В отличие от мужа у нее не наблюдалось сходства с сыном. Помимо необъятной толщины, у нее была темная кожа, закаленная работой на открытом воздухе, а в некогда черных волосах сверкали седые пряди. Как и отец, она тоже была высокого роста и выглядела угрожающе. Но тут я заметила по-матерински теплый взгляд, которым она одарила мальчика-покупателя, и сразу почувствовала к ней симпатию.

– Как видишь, здесь мы получаем основную прибыль, – заметил Дэвид.

В кафе стояло много стульев – на случай дождя, как пояснил он. Но я его уже не слышала – я была слишком поражена, чтобы воспринимать что-то. Я буквально окаменела. Он был здесь!

22

– Что с тобой? – Голос Дэвида донесся до меня откуда-то издалека. Как будто он звал меня с другого конца коридора. Казалось, в помещении внезапно потемнело и все другие люди исчезли.

На стене висел постер. Я подошла к нему. Большой плакат с черно-белой надписью притягивал меня, как магнит. На нем были изображены пять парней, стоявших на фоне каменной стены, широко расставив ноги. И надпись: THE BARLOWS. Я увидела Юлиана, держащего перед собой крест-накрест барабанные палочки, и Дэвида с электрогитарой. Два других парня были мне незнакомы. Но пятый, стоящий рядом с Дэвидом…

Мое сердце забилось сильнее. На черно-белой фотографии юноша выглядел таким же бледным, как тогда в беседке. Но на фотографии его черные волосы были более длинными и взъерошенными – типичная прическа восьмидесятых, которую носил Роберт Смит из The Cure. На юноше была черная футболка, как у готов, и черные кожаные брюки, обут он был в бесформенные сапоги. Глаза были обведены черным, но на фото это выглядело скорее забавным, чем пугающим – как тогда ночью. Мне пришло в голову, что эту картинку я уже где-то видела. На плакате при въезде в город! Правда, она была мельче, потому что много места занимал текст.

– Дора, Дора, я Земля! Есть кто дома? – пытался достучаться до меня Дэвид.

Мне нужно было срочно овладеть собой. На плакате с парнем было еще что-то пугающее. Но я не могла понять, что именно.

– Это наш бэнд, – сказал Дэвид, указав на плакат. – Снимок был сделан в прошлом году.

– Кто стоит рядом с тобой?

Улыбка Дэвида погасла. Впервые он выглядел серьезным.

– Ты имеешь в виду Кевина? Скверная история, да?

Я с тревогой взглянула на него:

– О чем ты? Что с ним случилось?

– Так ты ничего не знаешь?

– Нет, откуда?

– Ну, я подумал, ты побледнела оттого, что слышала о ней.

Мой пульс участился.

– Дэвид, не томи, что случилось с этим Кевином?

Я еще не закончила говорить, как причина моего страха стала мне ясна. Ниже на плакате перечислялись имена. Имя Кевина было обведено черной рамкой.

– Он покончил с собой, – произнес Дэвид так тихо, что я едва его расслышала. – Он заперся в автобусе и сжег себя. Позавчера. У озера.

Меня неожиданно пронзило воспоминание. Мамусик и я в машине. Автомобильная пробка. Обугленный остов автобуса на берегу. Полицейские. Пожарная команда. Плотный столб дыма. Катафалк, который я заметила в зеркале заднего вида.

– Этого… этого не может быть, – пробормотала я.

Дэвид остановился прямо передо мной с обеспокоенным видом:

– С тобой все в порядке?

Я закусила губу, задумавшись. Я что, видела мертвеца? «Помоги… мне…» – возник в моей голове голос Кевина. Коснувшись его, я ощутила леденящий холод. Будто засунула руку в холодильник. «Или ты дотронулась до трупа», – произнес внутренний голос.

– Эй, вы, оба! – Бас Бернда Шиллера прогремел в кафе, и жизнь, смех и голоса вокруг меня снова обрели существование. – Дэвид! Дора! Привезли новые шезлонги. Помогите разгрузить!

Дэвид кивнул отцу и снова пытливо взглянул на меня:

– С тобой правда все в порядке? Выглядишь так, будто увидала призрака.

– Нет-нет, все хорошо, – солгала я, и мы оба побежали к выходу, чтобы помочь при разгрузке.

Несмотря на жару, меня знобило. Возможно, я действительно видела призрака. Или же мамусик, Норд и остальные правы и я сошла с ума. Другой альтернативы я не видела.

23

Вернувшись домой, я тотчас схватила свой лэптоп. Вся пропотевшая, пропахшая бытовой химией, я срочно нуждалась в душе. Но еще больше я нуждалась в информации. Расспрашивать Дэвида о Кевине мне не хотелось, его отца – тем более. От волнения я могла сболтнуть что-то лишнее, что заставит их сомневаться в моей вменяемости. Нет, спасибо, это мне сейчас нужно меньше всего. С Айдин тоже не хо – телось об этом говорить – я не знала, были ли они с Кевином знакомы. Молодая турчанка, после разгрузки шезлонгов показавшая мне хозяйство для уборки, была к тому же не особо разговорчивой. Возможно, она боялась, что я претендую на ее рабочее место. Айдин дважды упомянула, что у нее двое детей, а ее муж уже полгода безработный.

Тогда я сконцентрировалась на своей новой работе, чтобы выполнить ее наилучшим образом, и постаралась не думать о Кевине, по крайней мере пока не окажусь дома, – с переменным успехом. Мне постоянно казалось, что я слышу его глухой голос, его просьбу о помощи и чувствую под своей рукой его холодные пальцы. «Я ведь до него дотронулась, – вспоминала я. – Действительно дотронулась. Так же, как перед этим до картонной коробки». Нет, Кевин не мог быть призраком. Это невозможно. Думать так было бы явным заблуждением.

Когда я наконец разыскала местный новостной портал, то снова начала дрожать.

НА АВТОБАНЕ СГОРЕЛ АВТОБУС. НАЙДЕНО ТЕЛО Полиция предполагает самоубийство

Зрелищный пожар микроавтобуса стал главной заботой полиции и пожарной команды в минувшее воскресенье. Как сообщает полиция, многочисленные водители, проезжавшие по берегу озера со стороны объездной дороги Ульфингена, видели горящий автобус, возле которого работали пожарные. По их словам, в транспорте находилось нечто ускорившее возгорание – две запасные канистры с бензином и бутылка водки. Фургон сгорел практически полностью.

«Мы не исключаем технической поломки, которая могла произойти в старой машине из-за аномальной жары. Однако скорее мы склоняемся к версии, что это необычный способ самоубийства», – сообщил полицейский.

Предположительно девятнадцатилетний водитель автобуса скончался на месте, его останки отправлены на судмедэкспертизу. Тело очень сильно повреждено огнем. Молодой человек ранее в день пожара угрожал лишить себя жизни. За прошедший год он также осуществил две неудачные попытки суицида, его успевали спасти. Как мы узнали от семьи, он не раз проходил психиатрическое лечение из-за депрессии.

Далее в статье сообщалось о большой удаче: пожар обнаружили вовремя, и огонь не успел перекинуться на сухую траву и близлежащие хлебные поля. Покачав головой, я откинулась на спинку стула. Нет, невозможно, чтобы я видела призрак Кевина. В то же время передо мной лежало доказательство, что он погиб за день до того, как я видела его в беседке. Тогда понятно, как он мог так быстро исчезнуть, не оставив следа. Привидениям это под силу.

В клинике я встречала людей, утверждавших, что они видят духов. Интернет тоже кишел подобными свидетельствами. Так почему я не могу? Выходит, я, Дора, медиум. Дора, умеющая общаться с призраками. Не только преследуемая своим мертвым братом, но и говорившая с умершим юношей. Чтобы подавить приступ истерического смеха, я крепко схватила себя за предплечье. Реальное ощущение против нереального. Помогло.

Потом я подумала о докторе Норде – о том, что он сказал мне в нашу последнюю встречу. Что парень в беседке был всего лишь символом моего подавленного воспоминания. Но почему, черт возьми, именно Кевин? Я ведь даже не была с ним знакома. Как я ни старалась, не могла докопаться до истины.

В этот момент в дверь кто-то постучал. Вошла мама.

– Джио кара, – сказала она, протягивая мне бутылку с лимонадом, – мы с тобой снова подруги?

– Ну да, конечно.

Мне было приятно видеть ее. В ее присутствии я не столь сильно чувствовала собственное одиночество, от которого часто страдают фрики и которому они не могут противопоставить ничего, кроме отчаянного желания не быть сумасшедшим.

– Как прошел твой день? – спросила я, когда мама села рядом со мной.

Мама выглядела уставшей и напряженной. Я подумала, что дело не только в бутылке вина и событиях прошлой ночи.

– Не так уж хорошо.

– Что-то связанное с работой?

Она отмахнулась:

– Давай лучше поговорим о чем-нибудь другом. Что ты делала сегодня? Была у доктора Норда?

Я рассказала ей обо всем, упомянув, что доктор увеличил дозировку лекарства. Мама кивнула и улыбнулась:

– Так будет лучше, кара. Вот увидишь. Мы все хотим тебе только добра.

– Он тоже так сказал, – подтвердила я, вздохнув. – Могу я тебя кое о чем спросить?

Она налила два стакана лимонада и протянула один мне:

– Разумеется. Почему бы нет? Ты хочешь поговорить о том парне? Юлиан, кажется, его зовут?

– Нет, оказалось, он занят.

– Мне очень жаль. Итак, что же тебя гнетет?

Я проглотила комок, прежде чем решилась задать вопрос:

– Мама, ты веришь в привидения?

Она поглядела на меня расширенными глазами:

– В привидения? У тебя снова галлюцинации?

– Нет. – Я отпила из стакана глоток. – Я о другом.

Мама почувствовала явное облегчение. Она взяла свой стакан и какое-то время размышляла. Потом пожала плечами:

– Не знаю. Скорее нет. Почему ты спрашиваешь?

– Ты помнишь Стефано, с которым я лежала в клинике?

– Маленького шеф-повара?

Я невольно улыбнулась, вспомнив рецепт лазаньи.

– Да, его.

– Что с ним?

– Его родители погибли в автокатастрофе.

– Да, припоминаю. – Мама печально кивнула. – Бедный малыш!

– Он утверждал, что слышит голоса умерших родителей, – продолжила я. – Они попросили его найти водителя, того, кто был виноват в аварии. Он скрылся с места столкновения, даже не попытавшись оказать им помощь и не позвав на помощь других. Родители описали Стефано, на какой машине ехал тот мужчина. И сказали, что это был именно мужчина. С коротко подстриженными волосами, в очках. Но никто не поверил Стефано. Наверняка и сейчас ему никто не верит. Наш врач считал, что Стефано только воображает себе эти голоса, это его способ побороть травмирующие воспоминания. Стратегия, чтобы выжить.

– Я тоже так думаю, Дора. – Мама поставила стакан на мой стол. – То же самое было с Каем, которого ты видела то и дело.

– Но, может быть, я видела его призрак? Возможно, он хотел мне что-то сообщить? Что-то из того, о чем я сейчас не могу вспомнить?

«Так же, как Кевин хотел мне что-то сообщить», – добавила я мысленно.

– Нет, Дора, – возразила мама. – Возможно, дело в моем католическом воспитании, но я в такие призраки не верю. Думаю, что образы наших близких хранятся в нашей памяти и в нашем сердце. Когда я думаю о Кае, он будто рядом со мной. Но он не слоняется по нашему дому и не преследует меня. Поверь, кара: то, что ты видишь и слышишь в последние месяцы, – последствия пережитого тобой шока. Принимай дальше свои таблетки и положись на саму себя и на Бога. Он поможет тебе, дорогая.

С каждым словом ее голос дрожал все сильнее, будто она говорит не для меня, а для самой себя. Когда она встала и направилась к двери, я увидела, что в ее глазах блестят слезы.

– Я приготовлю нам что-нибудь поесть, – сказала она, избегая моего взгляда. – Почему бы тебе не спуститься со мной? Это лучше, чем сидеть здесь в одиночестве и размышлять о призраках.

– Сейчас приду, – пообещала я.

Как только мама вышла из комнаты, я взяла свой медальон и раскрыла его. Несколько секунд я рассматривала щепочки, лежащие на бабушкином изображении Девы Марии. Потом покачала головой. Нет, я тоже не верю в привидения. И я не сумасшедшая. По крайней мере не настолько, чтобы видеть незнакомых людей.

24

Снова воспоминание, внезапное и ошарашивающее. Оно показалось мне черным зверем, затаившимся в углу.

Я сижу в комнате Кая на пластиковом табуре – те, сделанном в форме коричневой таксы в походных ботинках. Сиденье посередине – подушка, напоминающая куртку. «Почему дети такие глупые? – думаю я. – Неужели они не понимают, что таксы не носят ни ботинок, ни курток?»

В детской полутьма, Каю пора спать, но он никак не хочет засыпать. Он хочет «маму» и беспрерывно выкрикивает это слово. Рев не прекращается ни на минуту. Каждый новый вскрик прибавляет в громкости и мощности.

– Ма-а-ама!

Рядом со мной крутится детский ночник, отбрасывающий на стены и одеяло фигурки персонажей диснеевских мультфильмов: Микки-Маус, Гуфи, Дональд Дак, Тик, Трик и Трак танцуют вокруг меня в сопровождении механической мелодии: «Спи, детка, спи». Не тут-то было. Спать детка вовсе не намерена. Кай хочет увидеть маму.

Я читаю ему его любимую книжку. Историю о тигре Титусе, размышляющем, в какой цвет ему лучше покрасить дом: в светло-желтый, цвет желтка, лимонный или оранжево-желтый? Наконец он останавливается на цвете подсолнухов. При этом я ощущаю не желтую краску, а кроваво-красную. Такую же красную, как моя злость, растущая с каждым новым «Мама-а-а!». От киновари к бордово-красному.

Я продолжаю читать в надежде, что Кай все же заинтересуется своим любимым тигром и успокоится.

– Посмотри же, крикун, вот тигр, – показываю я картинку.

При этом я вся в мыслях о Бене, о его вечеринке. Я долго размышляла над тем, стоит ли мне ему позвонить и объяснить, почему я не смогла прийти к нему на день рождения. Мне не хотелось его обманывать: он сразу почувствует ложь. Он подумает, что неинтересен мне, и это все погубит. В конце концов, все обстоит как раз наоборот. Но, с другой стороны, если сказать ему правду, я буду выглядеть глупо. «Мне жаль, но я не смогла прийти, потому что мои родители празднуют годовщину свадьбы, а я должна возиться с моим маленьким братом»? Нет, это детский сад. Бен не должен видеть во мне пятнадцатилетнюю соплячку. Ему сегодня исполняется семнадцать.

Наконец я решила не звонить, а завтра утром заглянуть к нему и передать портрет, вставленный в рамку иупакованный в дорогую подарочную бумагу. По реакции Бена я пойму, как мне извиниться за сегодняшний вечер. Возможно, он даже не спросит, почему я не пришла, когда увидит свой портрет. Конечно, он обрадуется. Я пыталась представить, как он меня отблагодарит. Может быть, пригласит куда-нибудь вместе сходить? В кино или на дискотеку, где мы будем только вдвоем.

На первом этаже звонит телефон. Лицо Бена рассеивается в моем воображении. А рядом снова орет Кай своим кроваво-красным криком:

– Ма-а-ама!

Я кладу книжку ему в кроватку, кричу на него, мол, пусть сам дочитывает свою идиотскую историю, отчего братец начинает реветь еще громче. Однако я радуюсь возможности ненадолго выйти из комнаты, потому что красный цвет в моей голове уже начинает дымиться, как лава в жерле вулкана перед извержением. Крик маленького монстра преследует меня, пока я спускаюсь по лестнице к телефону.

– Заткнись же, в конце концов, – шепчу я себе под нос, – дай мне минутку передышки.

Снимая трубку, я вижу цифры на дисплее: 23:19. Затем отвечаю, и…

25

…Резко вынырнув из своего сна, я на какой-то миг подумала, что в спальне что-то взорвалось. Но это был всего лишь близкий раскат грома. Снова гроза. Зачастили они этим летом.

Я села на постели и посмотрела в окно. От грозовых туч ночь была кобальтово-черной. Время от времени мигала звезда, когда легкий летний ветер раздувал облака. В моей комнате было нестерпимо душно. Я вспотела, как в сауне. Струи пота текли по всему телу. Тонкое покрывало я давно скинула с кровати, но сейчас чувствовала себя так, будто укрыта целым ворохом одеял.

Когда очередная молния ярко осветила спальню, у меня сердце чуть не остановилось от ужаса. На долю секунды я увидела, что кто-то стоит около письменного стола. Вспышка погасла очень быстро, так что я ничего не успела как следует разглядеть. Одно мне было ясно: это не мама. Маму я бы узнала. Для ее роста фигура слишком маленькая. Я хотела закричать – и не смогла. Рот словно зашили, мне не хватало воздуха. От ужаса я едва могла пошевелиться.

Дрожа всем телом, я посмотрела на то место, где видела фигуру. Глаза мне ослепила недавняя вспышка, и приходилось снова привыкать к темноте. Но и без того я чувствовала чужое присутствие. Некое существо стояло рядом и внимательно на меня смотрело. Как этот человек сюда проник? Вскарабкался по крыше и влез в мое открытое окно? Входная дверь заперта, это я точно помнила. Мое сердце отчаянно билось, мне нужен был воздух. Затем снова сверкнула молния, и на сей раз я увидела, кто стоит в моей комнате. Тоже на мгновение, но его оказалось достаточно, чтобы замереть от страха.

Это была девушка – невысокая, тоненькая, с короткими темными волосами. Кожа ее была желтоватого цвета и покрыта волдырями, но страшнее всего выглядели ее огромные глаза. Они были как у насекомого – гигантской мухи, саранчи или паука. Такие же пронзительно черные, словно могли поглощать свет. Одного такого взгляда на небо хватит, чтобы погасить и луну, и звезды. И снова эта ухмылка. Боже, до чего она была ужасна! «Если бы у зла было лицо, оно было бы именно таким», – пронеслось у меня в голове.

Итак, я сидела в темноте и дрожала от страха. Мой ужас от неизбежности находиться вдвоем с этим существом в темной комнате трудно описать. Я не знала, что делать. Не знала даже, стоит ли призрак на прежнем месте. Но именно этот проклятый страх и помог мне преодолеть оцепенение. Рукой я на ощупь поискала выключатель. Но мои пальцы нащупали лишь стену.

– С другой стороны, Дора, – шепнуло существо из темноты. – Ты больше не у себя дома.

Наконец я нашарила выключатель на прикроватной тумбочке и включила свет. Страшная девушка с глазами насекомого исчезла. На ее месте стоял только стул, на сиденье валялась моя скомканная одежда.

– Вот дерьмо! – выругалась я и с облегчением снова упала на подушки.

Я вся покрылась потом.

– Вероятно, это просто из-за жары, – пробормотала я тихо.

Свой голос я едва слышала, так как в ушах бешено стучал пульс.

– Всего лишь проклятая жара, – повторила я.

Затем я встала и спустилась вниз, в кухню. Как только мои стопы коснулись плитки на полу, я почувствовала приятную прохладу. Дышать тотчас стало легче.

В клинике нас научили, что на ночь полезно пить молоко с медом – это лучшее лекарство от кошмаров. «Это чудесная смесь из разных жидкостей, белка и углеводов, полезная для организма», – объяснил мне тогда доктор Форстнер. Я взяла большой стакан, наполнила его холодным молоком и добавила несколько ложек меду. Затем жадно проглотила сладкое молоко и посмотрела в окно.

Гром по-прежнему раздавался, но дождь еще не начался. Вместо этого воздух был пронизан электричеством. Какое-то время я неподвижно стояла, глядя на вспышки за стеклом, постепенно приходя в себя и мысленно благодаря доктора Форстнера за его совет про молоко. Вдруг в саду Нордов я заметила маленький красный огонек и улыбнулась: над ним поднималась струйка дыма. Поставив пустой стакан на стол, я поспешила в свою комнату, чтобы набросить на себя что-нибудь. Сунув ноги в сандалии, я выскользнула из дома.

26

В моей старой школе был переход, связывающий основное здание с другим корпусом. Если войти в этот переход в жаркий день, сразу начинаешь ощущать себя как в оранжерее. Именно так я ощущала себя и на этот раз, едва вышла из дома. Поселок будто был накрыт стеклянным куполом, под которым становилось все жарче и жарче. Даже в моих легких джинсовых шортах и футболке было чудовищно жарко.

Стояла мертвая тишина, раздавался лишь стрекот сверчка, решившего поработать в ночную смену. Один из соседей недавно стриг траву, и в воздухе ощущался приятный сладковатый запах. Однако от жары он сделался слишком резким, как у любительниц злоупотреблять парфюмом.

Юлиан стоял в своем саду в тени куста и курил – явно втайне от отца, который мог выглянуть в окно.

– Тоже не можешь заснуть? – спросила я, подходя к нему.

Небо все еще то тут, то там загоралось всполохами.

– Да, слишком жарко.

Он бросил окурок на землю и тщательно втоптал рядом с кустом роз. Затем Юлиан посмотрел на меня. Взгляд его черных глаз был неожиданно мягким. В них стояло отчаяние. Я снова вспомнила о том, что сказал мне его отец. Что Юлиан переживает тяжелые времена.

В прошлую нашу встречу он старался держаться бодро, но сейчас был слишком уставшим, чтобы скрывать свои истинные чувства. Его коричневая стена, которую я ощутила тогда, в беседке, сделалась значительно тоньше.

– Твой отец рассказал мне о твоей маме, – сказала я. – Если ты захочешь об этом поговорить, я всегда готова тебя выслушать, окей?

– Хорошо. Спасибо за предложение.

– Учитывая, что ты вчера предпринял ради меня такую вылазку и наслушался всякой чепухи, это самое меньшее, что я могу для тебя сделать.

Он слабо улыбнулся. Взглянул на небо, потом снова на меня.

– Ты боишься высоты? – спросил вдруг он.

– Думаю, нет. А что?

– Хочешь, съездим кое-куда?

Снова сверкнула молния, и раздался гром, сопровождаемый мощным порывом ветра. Ветер пах приближающимся дождем.

– Сейчас начнется гроза, – заметила я.

Юлиан только пожал плечами:

– Ну и что? Вчера ночью тоже была гроза, однако тебе это не остановило.

Я усмехнулась:

– Да уж.

– Соглашайся! Сейчас принесу шлем. Это недалеко, ты обязательно должна это увидеть! Особенно сейчас, перед грозой.

27

Снова мы мчались на мотоцикле в ночи, и теперь я была уверена: это прекрасный сон. Да, было здорово прижиматься к спине Юлиана и ощущать, как теплый ветер дует нам в лица. Может быть, это глупо и я не способна соображать из-за стресса, но в этот момент я почувствовала себя счастливой! Мне было все равно, что где-то существует белокурая шахматистка Сандра. Вместе со всеми остальными моими заботами она растворилась в темноте, окружающей нас. Мы уезжали прочь от всего тягостного – и наслаждались этим. Сейчас мне ох как не хватало такой беспечности.

Рядом с Юлианом не существовало никаких монстров. Никакого мертвого Кая, никакого Кевина, никакой девушки с глазами насекомого – ничего, что вызывало во мне страх. Вместо этого я ощущала лишь свободу, и это ощущение усиливалось по мере того, как мы продвигались вперед по узким улочкам в гору, в сторону выезда из Ульфингена. Как будто мы выплывали со дна моих кошмаров на поверхность.

Выехав за пределы города, Юлиан свернул в рощицу. Сверился с туристической картой и заглушил мотор.

– Мы на месте, – объявил он, указав на стенд с надписью «Смотровая площадка».

Мы сошли с мотоцикла и направились к каменному парапету, окружавшему смотровую площадку.

– Ну как? – Юлиан подмигнул мне. – Что ты на это скажешь?

– Ого! – единственное, что я смогла произнести.

Даже воздух здесь пах как-то по-особенному: скалами, лугами, цветами долины, раскинувшейся внизу. От открывшегося вида я буквально потеряла дар речи. С площадки было видно всю долину целиком. В предгрозовой полутьме угадывались лишь контуры предметов. С запада виднелось скопление огоньков – ночное освещение бассейна. Как раз под нами двигалась светящаяся точка – чья-то одинокая машина, ехавшая по объездной. С высоты она напоминала светлячка. Черная поверхность озера Ульфингена сверкала в блеске молний, а за ним виднелась еще группа огней, принадлежащих, видимо, какому-то поселку или деревне. Но самым захватывающим зрелищем были облака, нависшие над долиной. Словно гигантские комья черной ваты, впитывающие в себя молнии. Из-за облаков возникало чувство, будто мы находимся на большой высоте.

– Ну как? Рискнешь? – спросил Юлиан и ловко вскочил на стену.

Он какое-то время балансировал, как канатоходец, с вытянутыми в стороны руками, потом замер.

– Конечно, а ты как думаешь? – ответила я и последовала его примеру.

Мне потребовалось больше времени, чтобы найти баланс. Хоть у меня не возникло головокружения, желудок немного сжался, когда я взглянула с платформы вниз.

– Не надо смотреть вниз! – сказал Юлиан, схватив меня за руку. – В этом и состоит хитрость, понимаешь? Никогда не смотри вниз!

Я не сразу поняла, почему он это сказал. Затем Юлиан продолжил, указав на огни, которые я приняла за деревню:

– Видишь огоньки вон там, внизу? Это госпиталь Святой Марианны. Палата моей мамы на третьем этаже. Сегодня врачи сказали нам, что больше они ничего не могут сделать. При этом мама выглядит довольно хорошо. Мама давно стояла в листе ожидания, и наконец-то для нее подобрали донорское сердце. – По его лицу пробежала тень улыбки, мгновенно исчезнув. – Все шло как нельзя лучше, но она подхватила этот проклятый вирус, MRSA[14]. Такое часто происходит в больницах, сказал папа. Врачам пришлось отказаться от операции и изолировать ее. Теперь придется ждать еще много дней, потому что она сильно ослабла. Нам нельзя к ней, мы общаемся только через стекло. Будто она уже умерла.

– Мне так жаль, Юлиан, – сказала я тихо и сжала его руку.

Он кивнул, не глядя на меня. Его глаза по-прежнему были устремлены на ватные облака, среди которых что-то сверкало и грохотало.

– Когда весь мир кажется тошнотворным, когда меня все достало… я прихожу сюда, – сказал он и вытянул свободную руку перед собой. – Встаю на стену, расправляю руки, как сейчас. И представляю, что я птица. Орел или канюк – не важно. Главное, я свободен от всего и могу летать. Прочь отсюда, выше, к облакам! Все выше и выше, туда, откуда я смогу видеть весь мир. Тогда все внизу становится таким маленьким, что уже не может причинить боль. Ничто больше не имеет значения, когда ты наверху. Здесь ты свободен.

Его рука задрожала, по телу пробежала судорога, и причиной тому не был ночной ветер.

– Жизнь иногда похожа на темную клетку, из которой невозможно выбраться, – прошептал он. – Значит, нужно бороться, сделать все для того, чтобы освободиться! Я никогда не соглашусь жить в клетке, понимаешь? И когда это чувство особенно тяжело выносить, я нахожу здесь свободу.

Я ничего не сказала, просто держала его дрожащую руку. Это был один из тех моментов, когда одно слово может разрушить настроение – каким бы ни было это слово.

– На самом деле она мне не мать, – добавил Юлиан тихо; ветер трепал его спутанные длинные волосы. – Своих биологических родителей я никогда не знал. Не имею понятия, кто они. Меня младенцем оставили в спортивной сумке перед черным входом в дом престарелых. Как ненужное барахло, от которого избавляются, как от мусора. Сумку я сохранил. Так же, как свои младенческие пеленки и записку, в которой корявым почерком было нацарапано, что меня зовут Юлиан.

Он издал горький смешок.

– Пять лет я жил в приюте для брошенных детей, а потом Мария и Франк взяли меня к себе. С первого дня я называл их «мама» и «папа», и они действительно стали ими для меня. Они не могли иметь детей и воспитали меня как родного. Звучит сентиментально, да?

– Вовсе нет, – сказала я, отвернувшись, чтобы он не заметил слезы в моих глазах.

– Я ужасно боюсь, – произнес он, посмотрев на меня, и я больше не в силах была скрывать от него свои чувства. – Я вот-вот потеряю человека, по-настоящему мне близкого. И в этот раз мне будет еще тяжелее, чем в детском доме. Тогда я мог только фантазировать, какими были мои родители. Зато сейчас я знаю свою маму. И я так сильно люблю ее. Она столько для меня сделала!

Я отлично понимала, что он имеет в виду. Потерять что-то, что ты только вообразил себе, – это одно. В сто раз хуже терять то, чем ты уже владел.

– Сохрани ее в своем сердце, – сказала я. – Так она всегда будет с тобой, даже если… если ее уже не будет.

Он закусил нижнюю губу и медленно кивнул. Мы по-прежнему держались за руки, и я увидела, как Юлиан снова вытянул свободную руку над долиной. Я сделала то же самое, и мы стояли здесь, наверху, как два орла, чьи крылья касались друг друга. Вокруг нас был только ветер, разметавший наши волосы и готовый сорвать с нас одежду. Потом небо расчертила яркая молния, и тут же раздался удар грома. В какие-то доли секунды мне показалось, что молния ударила в меня – так сильно я ощутила ее напряжение. Я вскрикнула и спрыгнула со стены спиной вперед. Юлиан последовал моему примеру.

– Ого! – выдохнули мы одновременно. – Совсем близко ударила!

Тут полил дождь, будто кто-то наверху открыл невидимый шлюз. Мы вскочили на ноги и побежали к козырьку над плакатом для туристов, прижавшись к клеенчатой поверхности.

– В следующий раз возьму с собой гель для душа, – пошутил Юлиан. Он высунул голову из укрытия и подставил лицо дождю. – Тут можно вымыться по частям.

Мы одновременно прыснули. Нам было приятно смеяться вместе. Это освобождало меня от тяжести в груди, давившей после рассказа Юлиана. Казалось, он тоже чувствует облегчение. Потом мы некоторое время смотрели на дождь, хлеставший каплями асфальт и «Веспу» Юлиана.

– Спасибо, что выслушала меня, – сказал Юлиан наконец. – Мне действительно очень тяжело. Особенно после того, как я узнал о Кевине.

При упоминании этого имени я невольно вздрогнула.

– Эй, с тобой все в порядке?

Я могла только кивнуть, так как мысленно снова увидела бледное лицо и услышала хриплый голос: «Помоги… мне».

– Что с тобой? – забеспокоился Юлиан. – Ты такая бледная.

– Не могу сказать, – ответила я, избегая его взгляда. – Ты точно подумаешь, что я сошла с ума.

– Нет, я никогда не считал тебя сумасшедшей. – Он взял меня за руку. – Правда. Ну, скажи, что случилось?

– Нет, прости.

Я беспомощно посмотрела на черные дождевые облака, освобождавшиеся от груза.

– Я думал, мы друзья… Ты мне не доверяешь?

– Доверяю, но…

– Так давай, скажи, что с тобой?

Я повернулась к нему и увидела на его лице искреннее беспокойство.

– Хорошо, – ответила я, собрав в кулак все свое мужество. – Парень, которого я видела тогда ночью в беседке… Это был Кевин.

Глаза Юлиана расширились.

– Кевин?

Его словно поразило молнией. Ну точно, теперь он будет думать, что я настоящий фрик.

– Я ведь предупреждала… Теперь ты уверен, что я чокнутая.

Он отрицательно покачал головой:

– Нет, вовсе я не думаю. Но это не мог быть он! Полиция утверждает…

– А что, если полиция заблуждается? – прервала я его. – Что, если Кевин до сих пор жив? Если он где-то прячется, потому что за ним кто-то гонится?

Он немного подумал, отпустил мою руку и убрал мокрые волосы с лица.

– Дора, я был знаком с Кевином. Он и раньше пытался лишить себя жизни. И не представляю, зачем кому-то его преследовать.

– Я знаю, как это все должно звучать для тебя, – сказала я, вздыхая. – Сама не понимаю, как относиться к этой истории. Но послушай меня. Я видела его в беседке, хоть, по идее, этого не может быть. Поэтому я должна во что бы то ни стало выяснить, что случилось с Кевином. Либо я спятила, либо он где-то скрывается, а мы не имеем понятия где. И, если Кевин в беде, возможно, я единственная, кто сможет ему помочь. Я должна это выяснить, понимаешь, Юлиан? Только тогда я узнаю, что реально, а что нет. Так же, как было с двадцатью евро, которые испарились. Либо их кто-то подобрал с пола супермаркета, либо их никогда не существовало. И не знать этого наверняка очень неприятно, поверь. Потому что я уже сомневаюсь, могу ли доверять себе.

– Да, – сказал он задумчиво, – я тебя понимаю.

Он порылся в карманах брюк и достал пачку сигарет.

Те совсем размокли от дождя, и он выбросил их в урну рядом с картой.

– Все равно надо завязывать с этим дерьмом, – сказал он, взглянув на небо: дождь стал немного слабее. – Пойдем, надо возвращаться, иначе мы оба простынем.

Мы пустились в обратный путь, и я снова крепко схватилась за Юлиана, спрашивая себя, о чем же он думает. Верит он мне или считает чокнутой девицей, которая видит призраков? Возможно, он совсем об этом не думает, у него ведь полно других забот, кроме того, как ломать голову над фантазиями фрика, сидящего позади него. Когда мы вернулись домой, я вернула ему запасной шлем. Юлиан посмотрел на меня пристально.

– Спасибо, что согласилась съездить со мной. – Он крепко сжал губы. – Если тебе нужна будет моя помощь в поисках правды, скажи.

– Да, обещаю. И тебе спасибо. Там, наверху, было здорово!

– Мы были как две птицы. Как два орла.

Он улыбнулся, и в этот момент в моей груди что-то взорвалось. Будто сотни бабочек выпорхнули оттуда наружу. Я увидела чудесный золотистый свет, похожий на море колышущихся подсолнухов. Ничего подобного я еще не испытывала. Меня будто подхватило каким-то порывом, заставившим забыть обо всем. И тут я поцеловала Юлиана. Ничего не могла с собой поделать. Он ответил на мой поцелуй, опешив, мягкими губами. Но почти тут же отстранился.

– Нет, – прошептал он. – Не надо. Пожалуйста.

Юлиан развернулся и побежал к своему дому, ни разу не взглянув на меня.

– Какая же я дура! – простонала я, потирая лоб. – Зачем я только это сделала?! Ну что за идиотка!

28

Дождь развеял удушающую жару летней ночи. На землю упало несколько освежающих капель, и легкий ветерок принес прохладу. Грозовые тучи поплыли дальше, по-прежнему изредка сверкая молниями. Словно хотели сказать мне: «Мы еще вернемся, жди!»

В нашем маленьком ведьмином домике тоже стало немного прохладнее. Теперь я наконец-то могла спать. Я в темноте поднялась по лестнице, стараясь не шуметь. В доме стояла мертвая тишина. Похоже, мамусик спит сном праведника. О моей ночной вылазке ей лучше было не знать. Поднявшись наверх, я увидела, что комната в конце коридора открыта. Окно там было зарешечено. Ночной ветер распахнул дверь чуть шире, чем в прошлый раз. Он играл занавеской и слегка колыхал ее. В свете последних грозовых вспышек я различила силуэт зайца, снова сидевшего на коробке, – значит, мама подняла его и усадила на место.

Хотя было темно, мне показалось, что заяц снова ухмыляется. Зло и иронично, как недавно девушка с глазами насекомого в моем кошмаре.

«Был ли это действительно всего лишь кошмар? – спросил скептический голос внутри меня. – Ты ведь бодрствовала, когда ее видела. Поправь меня, если я ошибаюсь». Я потерла виски, подумав: все это происходит со мной от недосыпа. «Это не голос, – подумала я, – эти слова просто звучат в моей голове. И заяц не может ухмыляться, улыбка просто вышита на его лице – детская игрушка должна выглядеть веселой. Несмотря на то, что я не могу выносить эту улыбку. Но причина во мне, а не в зайце». – «А почему ты не можешь ее выносить? – снова буравил голос мой мозг. – Что бедная игрушка сделала тебе, Дора?» – «Ничего, разумеется, ничего он мне не сделал, этот плюшевый заяц. Это всего лишь кусок мягкой ткани, набитый ватой, немного потрепанный и обслюнявленный, – поскольку малыш то и дело совал его себе в рот».

– Возьми себя в руки, – шепнула я себе, но это слабо помогло.

Отныне в доме я не чувствовала себя уверенно. Хотя это был мой дом. Наш с мамусиком ведьмин домик. Мама тоже здесь, она спит в соседней комнате. Я прикинула, что бы сказал обо мне Норд. Что мои симптомы снова проявились, потому что я воспринимаю новую обстановку как стресс. «Стресс, который не сразу распознаешь». Так он сказал. Затем я снова услышала кряхтенье. Оно доносилось из-за двери моей спальни, будто там кто-то часто и испуганно дышал. Это симптомы. Это всего лишь симптомы! В реальности ничего этого нет.

Мне захотелось вырваться из дома и умчаться прочь. Но я понимала, что в этом случае никогда не пойму причину странных звуков. Я собрала все свое мужество и направилась к двери в свою спальню. Звуки стали громче. Однако это лишь укрепило мою решимость. Там. За дверью. Никого. Нет. Это только моя фантазия.

Я взялась за ручку двери. Она показалась мне холодной и скользкой. Будто кусок мыла, который пытаешься достать из мыльницы, а он норовит выскользнуть. Скорее всего, дело не в ручке, а в моей потной ладони. Я это знала. Я вытерла руку о джинсовую ткань своих шорт и взялась за ручку снова. Затем резко рванула дверь на себя, чтобы положить конец колебаниям. Тотчас свободной рукой включила свет. В комнате никого не было.

– Разумеется, здесь никого нет, – произнесла я вслух и сделала несколько глубоких вдохов. – Тут никого и не могло быть.

У меня в голове забрезжило ощущение триумфа. Я снова обрела контроль над ситуацией. Это был добрый знак. Я проявила силу и не сдалась… На этом моя мысль споткнулась, так как я увидела время на будильнике. 23:19. Этого не может быть! Либо проклятые часы пришли в негодность, либо… «Нет, – запаниковала я. – Там действительно 23:19 или все же нет?» Я поморгала и всмотрелась пристальнее. Семнадцать минут третьего. Так-то лучше. Уфф… Это скоро пройдет.

Но почему я сначала увидела 23:19? Эти же цифры я видела на часах в ту ночь, когда встретила Кевина. Тогда я тоже обманулась – на самом деле было гораздо больше времени. Теперь опять. Конечно, можно ошибиться в показаниях часов, особенно если ты смертельно устал и валишься с ног от желания поспать. Но почему именно эти цифры? Вот что удивительно. Что такое с ними связано?

Мне пришло в голову то, о чем я вчера вспомнила перед сном. Эти цифры я видела на дисплее телефона – в ту ночь, когда присматривала за Каем. Тогда я точно видела эти самые цифры. Я прочитала на дисплее 23:19, и… перед моими глазами снова возникла картинка. Еще один фрагмент воспоминания. Как будто я нажала на пульте воспроизведение после паузы, чтобы смотреть фильм дальше. Я увидела себя стоящей около телефонного аппарата в коридоре. Было девятнадцать минут двенадцатого, и я…

29

…Снимаю трубку. Представляюсь, чтобы справиться с испугом. Треск и грохот из трубки напоминают звуки автоаварии. Скрежет, крики и громкая музыка. Музыка? Я снова прижимаю трубку к уху.

– Дора! – зовет меня знакомый голос из мембра – ны. – Дора, ты меня слышишь?

– Беа?

– Эй, Дора, где тебя носит? Я думала, ты придешь самое позднее в девять, а сейчас уже почти половина двенадцатого.

Несмотря на грохот музыки в трубке и рев моего маленького брата, который доносится до меня сверху, мне слышно достаточно хорошо, чтобы понять: моя подруга сильно пьяна. У нее язык заплетается.

«Это точно „Кайпиринья“»[15], – думаю я. Самая большая слабость Беаты на вечеринках. А уж на вечеринке у Бена спиртное наверняка льется рекой.

– Я не смогла, – отвечаю я. – Родители попросили побыть нянькой.

– Да ты что, правда?

– Да, я просто в бешенстве. Но не смогу вырваться. Как вечеринка? Весело?

– Ты слышишь песню? – бормочет Беа.

На самом деле она меня не слушает – видимо, выпила пару лишних бокалов. Фоном звучит какое-то старье. «Отель Калифорния». У нас с Беатой разные музыкальные вкусы.

– Мне так нравится эта музыка. Очень подходит к моему настроению! Ты знаешь, со мной столько всего произошло. Я совсем без сил. Он действительно милый. У меня до сих пор ватные колени.

«О боже, сейчас начнется, – вздыхаю я про себя. – Она снова кого-то подцепила». На кого в этот раз Беа будет жаловаться через неделю или две? Дольше ее отношения не продолжались.

Беата – прекрасная подруга, с ней можно воровать лошадей и совершать еще тысячу безумств, но по части парней у нее такой же плохой вкус, как в музыке. Она влюбляется в каждого встречного, даже если это очередной мачо, желающий затащить в постель длинноногую блондинку.

– Ма-а-ама! – надрывается Кай сверху. – Хочу ма-а-аму!

Мои нервы на пределе, мне вовсе не улыбается слушать несвязные признания Беаты об очередном типе, который спустя пару недель станет историей.

– Почему бы тебе не выпить кофе или колы? – предлагаю я. – Тебе бы пошло на пользу.

– Мы немного потискались, – продолжает она, проигнорировав мое по-матерински заботливое предложение. – Это было так… – Она хихикает. – Я должна сказать тебе…

– О чем? – Я вздыхаю с досадой.

– Он залез мне под свитер. Но очень осторожно. Он такой робкий.

– Прекрати, Беа. Я устала и вся на нервах. Расскажешь мне все завтра.

– Прости, если я тебя бешу, Дора, но я так счастлива! Он такой чудесный, такой чуткий. Никогда бы не подумала.

– Прекрасно, я за тебя рада, – говорю я, глядя на верхнюю площадку лестницы.

Когда этот маленький засранец прекратит наконец орать?

– Нет, Дора, ты не понимаешь, – продолжает Беата. – В этот раз все не так, как обычно. Бен не похож на других парней.

– Бен? – Я вздрагиваю, будто меня ударило разрядом тока. – Ты сказала «Бен»?!

В трубке снова пьяное хихиканье.

– Бен и Беа… звучит неплохо, правда?

Я дрожу всем телом. Просто не могу этого осознать. Моя лучшая подруга – или, по крайней мере, та, которую я таковой считала, – увела единственного парня, в которого я влюблена.

– Скажи, что это неправда! – кричу я. – Ты ведь просто смеешься надо мной, да?

– Что с тобой?

Она говорит серьезно, теперь мне ясно. Она строила Бену глазки, заигрывала, а теперь делает вид, что все в порядке вещей. Разумеется, всегда виноваты двое, но сейчас это не важно. Главное, Беа знает, как много Бен значит для меня. Она не настолько пьяна, чтобы забыть об этом. Мы много говорили с ней о Бене. Я ей все рассказывала. Доверяла ей самые интимные свои секреты. Потому что она была моей лучшей подругой. Иначе не могло быть…

– Ты меня разыгрываешь! – кричу я в трубку так громко, что мой голос перекрывает рев Кая со второго этажа. – Как тебе такое только в голову могло прийти… ты, тварь!

– Эй, поосторожнее, – бормочет она. – Что я такого сделала?

– Тварь – вот ты кто! – рычу я. – Предательница! Шлюха! Не звони мне больше!

Я бросаю трубку, что есть сил ударяю телефон кулаком и начинаю кричать. Но все еще слышу Кая.

– Мама, мама, ма-а-ама!

Я смотрю вверх, на лестницу, все вокруг меня заливает кроваво-красный цвет. И я… я…

Тут я снова слышу голос, утробный и угрожающий. Но он не принадлежит предыдущему воспоминанию, потому что впервые я услышала его только наутро. Он преследует меня вплоть до сегодняшнего дня, наполняя ужасом.

«Что ты сделала, Дора? Что же ты сделала?»

Часть третья. 666

30

Несмотря на ледяной душ, утром я чувствовала себя смертельно усталой, будто ночью пробежала марафон. Хотя я спала почти до десяти, жара в моей комнате стала такой невыносимой, что я проснулась от приступа тошноты. Голова раскалывалась, лицо опухло. Хотя бы с этим душ немного помог: когда, выйдя из ванной, я подошла к зеркалу, на меня уже не смотрел оттуда зомби. Да и головная боль пошла на убыль.

В последние дни, полные событий, мне решительно не хватало сна и отдыха. В первую очередь, в этом были виноваты мои кошмары и воспоминания. «И твои ложные видения», – дополнил внутренний голос, звучавший сегодня как голос Франка Норда. Проигнорировав его, я спустилась на кухню. Горло саднило. Сухость во рту была следствием нефарола – многие медикаменты, применяемые в психиатрии, имеют такое побочное действие, – но также происходила и от жары, растопившей послегрозовую свежесть вчерашнего дня.

Я жадно проглотила апельсиновый сок, когда в дверь постучали. Я решила, что это почтальон, и окинула беглым взглядом свое отражение в коридорном зеркале. Что ж, вполне прилично, чтобы принять письмо или бандероль. К моему удивлению, за дверью стоял Дэвид.

– Эй! – приветствовал он меня смешным жестом, который выглядел одновременно круто и непринужденно.

– Привет! Откуда ты знаешь, где я живу?

Он широко улыбнулся:

– Ульфинген – маленький город. Можно войти? Или я тебе помешал?

– Проходи, пожалуйста.

Едва я произнесла эти слова, как Дэвид уже прошел мимо меня в коридор. Сегодня он пах древесным темно-зеленым лосьоном, совершенно не сочетавшимся с его бледно-розовым цветом. Слишком мужественно. Наверняка лосьон принадлежал его отцу, и я готова была держать пари, что флакон темно-зеленого цвета. По крайней мере он так пах.

– Я подумал, может, ты захочешь, чтобы я составил тебе компанию? – предложил Дэвид, с любопытством оглядываясь по сторонам.

«Ты хочешь узнать, как я живу», – подумала я.

– Разве ты не должен помогать своим родителям? В такую жару у вас наверняка тьма народу.

Он пожал плечами:

– Жизнь – это не только работа. Нужно уметь и наслаждаться ею. Ну как, ты согласна? Сходим куда-нибудь?

Когда он стоял рядом, уставившись на меня своими разноцветными глазами, я не могла сказать «нет». К тому же будет даже лучше, если мы вместе совершим то, что я запланировала на сегодня. Поразмыслив, я даже решила: удачно, что он здесь. Дэвид может мне помочь. Тем более он знал Кевина.

– Ладно, – ответила я. – Подожди немного, я переоденусь.

– Только недолго.

Я побежала в свою комнату, откопала старую футболку – какую-то желтую тряпку без выреза, совершенно неженственную, – и натянула ее на себя. Когда я вернулась, то обнаружила Дэвида в гостиной. Он держал фото мамы в рамке, которое стояло на шкафу.

– Это твоя мама?

– Да, не заметно?

Я забрала у него фотографию и поставила на место.

– Роскошная женщина. Совсем как ты.

– О, и что теперь? Будешь ко мне приставать?

– Ну нет! – усмехнулся он, склонив голову набок. – Хотя… Да не, вряд ли я из тех парней, о которых ты мечтаешь.

– Ну и хорошо, – сказала я с облегчением. – Значит, будем просто друзьями, так?

– Окей. – Он кивнул. – Раз уж мы заговорили на эту тему, дам тебе дружеский совет.

– Какой?

– Сомневаюсь, насколько это была хорошая идея – связаться с Юлианом.

– С чего ты решил? – Его слова задели меня. – У меня с ним ничего нет!

– Послушай, я ведь вчера видел вас двоих в бассейне. Тут и слепой бы догадался. Но он только что расстался с Сандрой и до сих пор в растрепанных чувствах. Вчера Юлиан как раз с ней объяснился.

– Что? Он мне ничего об этом…

– Ха! – Дэвид указал на меня пальцем. – Я же говорил. И Сандра из-за этого не в лучшем настроении. Она злится на тебя.

– Но между мной и Юлианом ничего нет! – снова возразила я, кляня себя за то, что его поцеловала.

Юлиан вовсе этого не хотел, это был всего лишь мой идиотский порыв. Нет, со своей подругой-шахматисткой Юлиан расстался явно не из-за меня.

– Может, так и есть, но Сэнди думает иначе. Я бы на твоем месте обходил ее стороной.

– О, черт! – простонала я. Только детсадовских сцен ревности мне сейчас не хватало!

– Эй, давай рассказывай. – Дэвид снова усмехнулся своей фирменной усмешкой. – Мне-то ты можешь доверять. Что там у вас происходит?

– Тебя это не касается.

– Ну и ладно, Юлиан мне сам расскажет.

– Да нет ничего, о чем Юлиан мог бы тебе рассказать, – ответила я раздраженно. – Может, хватит об этом?

– Окей. Ваше дело. Как ты насчет большой порции мороженого?

– Мне нужно кое-куда съездить. Ты ведь на машине?

– Конечно. Куда ты хочешь поехать?

– К озеру.

– К озеру? – Он был искренне удивлен. – Если хочешь поплавать, пойдем лучше к нам в бассейн. Там вода чище и берег не загажен утиным пометом.

– Я не собираюсь купаться. Мне нужно кое-что выяснить. А ты мне кое-что расскажешь.

31

На озере Ульфингена царила летняя идиллия. Трудно было себе представить, что всего лишь несколько дней назад здесь умер парень – в муках сгорел в старом автобусе до состояния углей. Сейчас пейзаж был как на открытке для туристов. Поверхность озера была приятного, насыщенного голубого цвета – такого же, как безоблачное небо над ним. Легкий бриз гнал мелкие волны, но свежести все же не чувствовалось. Вовсю стрекотали цикады, а трава на берегу от жары пожухла.

Я взглянула на холм рядом с городком, пытаясь найти то место, где мы были вчера ночью с Юлианом. Едва я узнала каменную стену, у меня в животе снова затрепетали бабочки. Но ощущение утратило цвет и интенсивность. И чувствовала я себя совсем не так хорошо, как вчера. Моя глупая попытка навязаться Юлиану свела все на нет. Сейчас на первое место вышел стыд. Однако я подавила эти мысли, и мне удалось это легче, чем я ожидала, поскольку меня сейчас занимало другое. Что произошло тогда здесь, на озере? Почему Кевин лишил себя жизни таким ужасным способом? И что я надеюсь здесь отыскать?

Дэвид угрюмо шел за мной. На берегу не было даже мало-мальской тени, он нещадно потел, и резкий запах его лосьона еще больше раздражал мне ноздри. Он явно представлял себе нашу поездку по-другому.

– Расскажи же мне наконец, что ты хочешь найти, – сказал он, вытирая рукой пот со лба.

Как большинство рыжеволосых людей, он мгновенно обгорал на солнце. Я решила долго его не мучить на солнцепеке.

– Речь о Кевине, – пояснила я, направляясь к черному пятну на траве, где сгорел автобус. Искореженный металл унесли.

– О Кевине? Разве ты его знала? Ты ведь совсем недавно сюда приехала?

– Что ты о нем знаешь? – спросила я, проигнорировав его вопрос. – Ты веришь, что он покончил жизнь самоубийством?

– Да, в этом нет никаких сомнений.

– А почему?

Дэвид наморщил лоб:

– Дерьмово получилось, но Кевин как раз мог бы обставить свою смерть именно так. Эдакое грандиозное шоу как раз на него похоже. Готов поспорить: он полностью владел собой, перед тем как сделать это.

Я снова вспомнила газетную статью. Там что-то говорилось о жидкостях, ускоривших горение. О канистрах бензина и бутылках шнапса.

– Но почему? Почему он больше не хотел жить?

– Ну, – Дэвид засунул руки в карманы брюк, – если говорить кратко, у него была депрессия. Из-за чего он несколько раз лечился в психушке. Это объяснение звучит слишком просто. А Кевин был устроен сложно. Понимаешь?

Я кивнула. Значит, Кевин тоже был фриком. Как я.

– Не то чтобы мы дружили, – продолжил Дэвид, глядя на место пожара. – Кевин был гениальным басистом, настоящий талант. Он мог далеко пойти. Но во всем остальном… – Он не договорил, разрывая носком кроссовка пепел.

– Что ты хочешь сказать?

Дэвид взглянул на меня беспомощно. Но мой вопросительный взгляд подбодрил его, и он продолжил.

– О мертвых плохо не говорят, но… Кевин мог себя вести как настоящий придурок. Он всегда думал только о себе. Он знать не знал о таких вещах, как дружба и привязанность. Мы находили с ним общий язык на репетициях и выступлениях, однако с ним всегда было трудно. Насколько я знаю, отец бросил их с матерью еще до рождения Кевина. Ушел от беременной жены. Возможно, потому что уже тогда она была алкоголичкой. Я никогда не видел мать Кевина трезвой – думаю, это было ее обычное состояние.

«Разумеется, ему было плохо», – подумала я. В клинике я познакомилась со многими детьми алкоголиков. А уж о том, как можно злиться на собственного отца, бросающего ребенка в беде, мне было известно как никому другому.

– Насколько я могу судить, Кевин был воплощением эгоизма. Может, слышала, как говорили про него? Кевин – это не имя, это диагноз. Так оно и было. Если бы он не был гениальным бас-гитаристом, мы бы вообще не стали с ним связываться.

Чтобы защитить других, «но также ради его собственного блага», как сказал бы господин Суперкорректность из гимназии.

– Значит, у него не было близкого человека, – сделала вывод я.

– Поначалу он был одинок, – ответил Дэвид, – но потом появилась Ронья. Она была такая же, как он, – два сапога пара. Она носила черные шмотки, сделала прическу как у готов и носила все эти ужасные амулеты. Точно так же, как Кевин. Именно ей мы обязаны названием своей команды. «Семейка Барлоу». Как верховный вампир в романе Стивена Кинга.

– Они были вместе, Ронья и он?

Дэвид пожал плечами:

– И да и нет. Честно говоря, не знаю, что между ними было. С одной стороны, это типичный случай «кто ищет, тот находит», а с другой… Они составляли неплохую «семейку Адамс», но Ронья при этом была мисс Недотрога, понимаешь, о чем я? Она была бы очень симпатичной, если смыть с нее боевую раскраску. Но это был ее защитный слой. Она никого к себе близко не подпускала. Потому я не верю, что между ними были близкие отношения. Они часто общались, и я уверен, что Кевин хотел большего, но не она. Что-то с этой Роньей было не так.

Я попыталась нарисовать себе ее образ. В голове нарисовался цвет, как при рассказе Дэвида о Кевине: сталисто-серый, словно небо в хмурый осенний день.

– Может, ты знаешь, что именно с ней было не так?

Кевин сделал неопределенный жест:

– Возможно, это как-то связано с ее отцом, с которым они жили вместе. Юлиан на это намекал.

– Юлиан? Откуда он мог знать?

– Она же лечилась у его отца!

– Неужели он рассказывает Юлиану о своих пациентах?

Мысль об этом разозлила меня. Если представить, что Франк Норд мог рассказать Юлиану обо мне…

– Что ты, разумеется, нет. – Дэвид замотал головой. – Он не имеет права. Но Юлиан тайно прочитал его записи о ней. Там речь шла о конфликте с отцом, в общем, ты понимаешь. Но это не так важно, потому что главной проблемой этой девушки были наркотики. Насколько я знаю, Ронья тащила в рот любую дрянь, какую только могла достать. Это ее в конечном счете и сгубило.

– Как, она умерла?

Нечто подобное я предполагала с самого начала, как только Дэвид начал рассказывать о Кевине. Но все же надеялась, что ошибаюсь.

– Однажды Ронья испарилась, просто исчезла. Кевин с ума сходил из-за этого. Никто не знал, где она прячется. Организовали поиски, долгие, но безуспешные. Кевин сильно переживал. Потом мы узнали, что Ронья сбежала в Берлин. Жила на квартире с двумя такими же неформалами. Там ее и нашли. Передозировка.

Я увернулась от осы, навязчиво жужжавшей около моего лица. Дэвид смотрел на озеро. Его взгляд был пустым.

– После этого с ним стало совсем трудно, – продолжил он свой рассказ. – Кевин опаздывал на репетиции или не приходил вовсе. А когда появлялся, был или пьян, или обкурен. Или то и другое вместе. Он словно проваливался в бездонную черную дыру и в конце концов приземлился в психушке, после того как попробовал перерезать себе вены. Дальше хуже. В светлые промежутки, казалось, ему становилось лучше, но потом он снова глотал таблетки или вредил себе как-то иначе, после чего снова оказывался в клинике. Он постоянно говорил о суициде и о том, каким образом это лучше сделать.

Дэвид снова провел рукой по лицу, и в этот раз не только из-за пота.

– Все ребята из «Барлоу» пытались ему как-то помочь, но из этого ничего не вышло, – продолжил он дрожащим голосом. – Кевин действительно был в глубокой депрессии. Однажды Юлиан даже спас ему жизнь в последний момент. Он случайно зашел, чтобы забрать у Кевина конспекты, когда тот только что повесился на своей люстре. Его успели спасти. Юлиан слышал, как прибывший врач экстренной службы сказал: «А, снова ты!» Думаю, медики составили целый список суицидальных попыток Кевина. Но теперь можно наконец подвести черту.

Я сделала глубокий вздох, откинула голову назад и посмотрела на небо. Солнце по-прежнему нещадно палило. Весь этот рассказ мало подходил к образу того парня в беседке. Он был смертельно испуган и просил меня о помощи. Какое-то время мы с Дэвидом молчали, слушая стрекот цикад и плеск волн.

– Ты можешь себе представить, чтобы Кевина кто-то преследовал? – спросила я.

Дэвид взглянул на меня удивленно:

– Преследовал?

– Да. Может, кто-то ему угрожал?

– Кто мог угрожать Кевину?

– Не знаю, но, возможно…

Я запнулась, вдруг увидев, что несколько стеблей в одном месте колышутся. Это не мог быть ветер, потому что остальные стебли гнулись в противоположном направлении.

– Там! – Я указала Дэвиду на то место. – Ты видел?

Дэвид посмотрел в направлении моего пальца:

– Нет. Что там такое?

– Там, в камышах, – прошептала я. – Там кто-то прячется.

– Я ничего не вижу, – сказал Дэвид, заслонив глаза рукой от солнца. – Кто там может быть…

– Тихо! – прервала я его.

Мы услышали какой-то странный шум и кряхтенье.

– Ты слышишь?

В какой-то момент я испугалась, что он скажет «нет». Потому что эти звуки походили на те, что меня преследовали. Однако чуть-чуть отличались…

– Вот черт! – Дэвид сглотнул. – Что там…

– Там кто-то лежит. Или нет?

– Сейчас узнаем, – шепнул Дэвид в ответ. – Ну я с ним разберусь!

– Дэвид, брось, – сказала я, потянув его за рукав футболки. – Давай лучше уйдем.

Но Дэвид стряхнул мою руку.

– Нет, мы не уйдем, – сказал он, на этот раз так громко, что я вздрогнула. – Сейчас я ему покажу, как шутить! У меня просто кулаки чешутся.

Смелость Дэвида делала ему честь, однако с его телосложением вряд ли он мог представлять угрозу возможному противнику. Определить размеры того, кто лежал среди камышей, издалека было сложно. Вдруг он окажется крупнее Дэвида?

– Дэвид, постой! – крикнула я.

Он обернулся:

– Все в порядке, оставайся здесь, ладно?

– Проклятье, Дэвид, что мне теперь делать?! – Меня разрывали противоположные чувства – тревога и злость на него, надо же быть таким глупым. – Тебе совсем не обязательно изображать передо мной супермена!

– Я и не собирался, – ответил Дэвид, приближаясь к темной массе в тине. – Если тут ничего нет, я просто помочусь.

– Мне не смешно, слышишь!

Я начала дрожать, так как неизвестный предмет казался достаточно большим. И вдруг я поняла, что это не человек.

– Дэвид, отойди!

Но Дэвид подошел к темной массе и опустился на колени.

– Ну-ка, шутник… Как тебе понравится, если… – Он протянул руку.

И тут же отпрыгнул с громким вскриком.

32

– Ах ты, черт возьми!

Дэвид сумел устоять на ногах. Он выглядел как дискобол перед броском. Потом отряхнулся. – Что случилось? – крикнула я.

Мне хотелось подойти к нему, но вряд ли это была хорошая идея.

– Лучше не смотри, – сказал Дэвид и снова сделал шаг к темной куче на берегу. – Боже, какое оно противное!

Тут я услышала глухое рычание. Преодолев себя, я подошла к Дэвиду, чтобы тоже тотчас отступить.

– О нет!

Перед нами была собака. Не такая большая, какой казалась издали, но вид ее был и правда ужасен. Животное было тяжело ранено. Хотя я не могла различить кровь на черной шерсти, заляпанной застывшим илом и испражнениями, над собакой уже кружили мухи, чувствуя близкую смерть. Одна из задних лап животного неестественно торчала в сторону, и собака не могла шевелить нижней половиной тела. На передних лапах она доползла до этого места, чтобы спрятаться от жары. Вероятно, все случилось довольно давно – настолько зверь запаршивел. Но хуже всего выглядела собачья морда. Нижняя челюсть была вывихнута, а на вывалившемся языке сидели мухи.

Меня затошнило. Больше всего мне хотелось отвернуться и бежать прочь, но собака посмотрела на меня широко раскрытыми глазами и слабо заскулила. Она просила о помощи. Так же, как Кевин. Но в этот раз беднягу видела не одна я. «Собака точно реальна», – пронеслось у меня в голове.

– Вот дерьмо, дерьмо, дерьмо, – запричитал Дэвид, – что же нам делать? На беднягу наверняка наехали.

– Мы должны отвезти его к ветеринару.

– Ты что, с ума сошла? – Дэвид взглянул на меня испуганно. – Не собираюсь я прикасаться к этой шавке.

– Ты хочешь оставить ее умирать на жаре?

– А если она нас покусает? Так или иначе пес долго не протянет.

Его трусость разозлила меня.

– А что бы ты чувствовал на его месте, если бы тебе никто не захотел помочь?

– Но это ведь всего лишь…

– У тебя в машине есть одеяло? – прервала его я.

– Одеяло? – Он смотрел на меня, не понимая. – Да, есть.

– Тащи его сюда! Мы отнесем собаку в машину.

Дэвид побледнел как мел, но собрался с духом и зашагал к своему фургончику.

– Давай быстрее! – поторопила я. – Иначе будет слишком поздно.

33

– Держи.

Дэвид передал мне стаканчик, наполненный водой из автомата. Затем уселся рядом на пластиковый стул в приемной доктора Леннека, ветеринара. Стены приемной были увешаны плакатами Ассоциации защиты животных. Нам повезло, что в это время у ветеринара не было приема. Отто Леннек жил в том же доме, где располагалась его клиника. Когда мы прибыли, он только что начал покраску садовой ограды вышиной в человеческий рост.

– Прости, – сказал Дэвид после некоторой паузы. – Я вел себя как идиот.

– Все в порядке. Это и правда было трудно.

Я отпила глоток холодной воды, отчего почувствовала себя лучше. Но в ноздрях все еще стоял запах тяжело раненной собаки, и я боролась с приступом тошноты.

– Нет, – произнес Дэвид едва слышно, – не все в порядке. Если бы тебя не было рядом, я бы убежал, как позорный трус. Обычно я делаю вид, что крутой, как ты, наверное, успела заметить. А теперь ты знаешь, какой я на самом деле.

– Дэвид, забудь об этом. Мы уже в клинике, и доктор Леннек делает все возможное, чтобы спасти собаку.

– На меня собака зарычала, а на тебя нет, – добавил Дэвид. – Я испугался. Подумал, вдруг у него бешенство.

– Он испугался так же, как и ты, – ответила я с улыбкой. – Но то, что ты хотел рассмешить меня, я нахожу и правда крутым.

– Честно?

– Честно.

Он посмотрел на меня скептически.

– Просто крутым? Или…

Я готова была рассмеяться:

– Да, Дэвид, просто крутым. Ты сможешь с этим жить?

– Видимо, придется.

Он вздохнул, взял с соседнего стула журнал и начал рассеянно его листать. Потом отложил журнал в сторону и взглянул на меня.

– Могу тебя кое о чем спросить?

– Конечно.

– Ты выясняла про Кевина, потому что думаешь, будто видела его, да?

Я вздрогнула:

– Откуда ты знаешь?

Угловатое лицо Дэвида сделалось пурпурно-красным.

– Ну, это… – Он снова вздохнул. – Это не важно.

– Напротив, это очень важно для меня.

– Я знаю это от Сандры.

– От той куклы Барби?

Я подумала, что ослышалась.

– Ее отец – полицейский, – пояснил Дэвид, которому явно было неприятно говорить на эту тему, словно язык обжигал ему рот. – Это он приезжал к вам на вызов ночью, когда ты увидела парня в беседке.

– О нет, – простонала я. – Тут каждый с кем-то в родстве.

– Ты действительно уверена, что это был Кевин? – спросил Дэвид, не обращая внимания на мой комментарий. – Вот почему тебя так напугал плакат в кафетерии?

– Да. Теперь ты считаешь меня окончательно поехавшей?

Он стойко выдержал мой взгляд.

– Разве тогда я отправился бы с тобой на озеро?

Я кивнула:

– Да, ты прав. Прости, но меня волнуют такие вещи.

– Понятно. – С его лица сошла краска.

– Тогда скажи мне, что ты обо всем этом думаешь. Ты веришь, что это мог быть Кевин?

Он развел руками:

– Не знаю. Я был там, когда пожарные доставали труп из фургона…

– И что?

– Дора, от него почти ничего не осталось.

Представив это, я судорожно сглотнула и вспомнила катафалк. И столб пыли, клубящийся за ней, когда мы подъезжали к озеру.

– Но ведь в автобусе мог оказаться не Кевин? – сказала я, преодолевая очередной приступ тошноты.

– Теоретически да. Но кто же тогда был там? И где в таком случае Кевин сейчас?

В этот момент дверь приемной отворилась, и к нам вышел доктор Леннек. Это был высокий и крепкий бородатый мужчина. Его зеленая футболка прилипла к телу, во многих местах на ней проступили темные пятна пота.

– Эй вы, двое, – сказал он, вытирая лицо бумажным полотенцем. – Я сделал все, что было в моих силах.

Мы оба вскочили со своих стульев.

– Собака выживет? – спросила я взволнованно.

– Выяснится в ближайшие часы, – ответил Отто Леннек, вынимая стаканчик из держателя рядом с кулером. – У пса было сильное кровотечение, гематома давила на позвоночник. Поэтому задние лапы парализовало. Но с этим я справился.

– Значит, пес снова сможет бегать?

– Если переживет операцию, то да. – Леннек налил в свой стаканчик воды. – Задняя лапа была всего лишь вывихнута, так же как и челюсть. Все оказалось не так плохо, как выглядело.

– Уфф… – выдохнул Дэвид с облегчением. – Значит, собаке повезло.

– Да, можно сказать и так. – Леннек выбросил пустой стаканчик в мусорную корзину. – Помимо гематомы, других внутренних повреждений у парнишки не было. А это хороший знак.

– Но… – добавила я.

– Собака слишком долго пролежала в тине, – сказал Леннек. – Она полностью обессилела и обезвожена от жары. Это вообще чудо, что пес выжил. Похоже, он сильный парень! Иначе я бы не взялся его оперировать. Но большего пока не могу вам обещать. – Доктор снова вытер пот с лица. – Вы знаете, кому принадлежит собака? Кожа воспалена, и я не смог установить, имплантирован ли чип с именем владельца.

Я отрицательно покачала головой. Дэвид лишь пожал плечами.

– А сколько стоит операция? – спросила я в надежде, что ветеринар позволит мне оплатить ее попозже, когда я получу деньги.

К тому же мне еще предстоит заработать триста евро для мамусика. Моя новая жизнь оказалась не только сложной, но и дорогой!

Леннек посмотрел на меня с пониманием:

– По поводу денег не беспокойся. Если бы я сам его нашел, то все равно бы ничего не заработал.

Я взглянула на ветеринара с недоверием:

– Вы серьезно? Вы ничего не возьмете за операцию?

Леннек улыбнулся и указал на плакат, висящий на стене.

– Я член Ассоциации защиты животных. Но ты можешь кое-что сделать для этого пса. Поспрашивай в округе, не потерял ли кто-нибудь собаку. И если пес бездомный, помоги мне найти для него пристанище. Наш приют переполнен – и так уже трещит по швам.

– Спасибо, – сказала я, – обязательно займусь этим.

– Очень бы хотелось выяснить, кто переехал этого бедолагу, а потом бросил на дороге, – вставил Дэвид.

– Нет, никто не наезжал на эту собаку, – возразил врач. – Я лечил многих жертв аварий, и я вижу, попала собака под машину или ее избили.

– Как вы сказали? – выдохнула я. – Избили?

– Кровоизлияние произошло оттого, что ее пинали и топтали. Готов поспорить, что кто-то хотел забить бедное животное до смерти.

– Но… – Я едва могла говорить. – Но… бог мой, зачем?

– Я бы тоже хотел это знать, – произнес Леннек мрачно. – Этому дьяволу можно было бы предъявить обвинение за издевательство над животными.

Мое сердце учащенно забилось. В первую очередь из-за слова, которым доктор назвал садиста. Дьявол! Точно так же недавно назвал его Кевин!

34

К полудню столбик термометра поднялся до тридцати пяти градусов, которые ощущались как все пятьдесят. Казалось, мы сидим в прачечной, куда не проникает ни ветерка. Весь Ульфинген словно вымер. Все, кто мог, спасались в тени жилищ или искали прохлады в кафе Пино. Большинство жителей толкались в «Атлантиде». Я тоже вывела из гаража Мисс Пигги, захватила купальник и пляжную подстилку и поехала в бассейн.

На газоне не осталось ни клочка свободного места. Казалось, в лягушатнике собралась вся местная малышня. В воде и на берегу люди толкались, как сардины в банке, свободных мест нигде не было. Я нашла просвет под надписью «Прыгать с бортика запрещено!» и прыгнула, погрузившись в воду по грудь. Несмотря на обилие людей, в воде было прохладно.

Некоторое время я бесцельно наблюдала за посетителями бассейна, которые смеялись и беззаботно беседовали. Солнце в полную силу светило с неба. Мне все еще было не по себе, в голове одна мысль сменялась другой. Я размышляла о рассказе Дэвида про Кевина и Ронью. Об озере, на берегу которого из останков машины достали обгоревший до неузнаваемости труп, который, возможно, вовсе не принадлежал Кевину. О парне в садовой беседке. Это мог быть как реальный Кевин, так и моя галлюцинация. О бедной собаке, которой я спасла жизнь. И не в последнюю очередь о садисте, забившем несчастное животное почти до смерти, – о дьяволе, от которого убегал Кевин.

Все было таким запутанным. В какой-то момент детали головоломки совпадали, но потом все снова рассыпалось. Появлялись дополнительные вопросы. Например, существовала исчезнувшая в супермаркете купюра в двадцать евро или нет. И что все-таки случилось той ночью, когда мне позвонила Беа, рассказав о Бене? От этих вопросов голова раскалывалась, как и от беспощадной летней жары.

Кроме всего прочего, я не могла не думать о Юлиане, расставшемся со своей Барби-Сандрой. О том, как мы бесстрашно стояли с ним на парапете. О чувстве полета. В прошлую ночь, согласившись поехать с Юлианом, я подавила всякие мысли о Сандре. Близость Юлиана была для меня гораздо важнее. И сейчас я была бы рада, если бы он пришел. Тогда я, возможно, могла бы извиниться за свой поцелуй… И постараться как-то исправить оплошность. Но нигде в бассейне его не было видно.

«Вероятно, он сейчас у своей больной матери», – подумала я. Мысленным взором я увидела, как он стоит у стеклянной стены изолированной палаты и смотрит на мать, готовясь расстаться с ней навсегда. Это была холодная, серая, безутешная картина, разрывавшая мне мозг и вытеснявшая все другие мысли. Если даже мне было так плохо, как же чудовищно должен чувствовать себя Юлиан! Лучше оставить его в покое, решила я. Не стоит ему навязываться. Особенно после совершенной прошлой ночью ошибки. Хотя поначалу поцелуй не казался мне ошибкой.

Головная боль вдруг усилилась, шум внутри головы стал темно-красного цвета, затопив все вокруг. «Это всего лишь жара, – сказала я себе. – Я перегрелась на солнце». Сделав глубокий вдох, я окунулась с головой. Тотчас красный превратился в мирно-голубой цвет бассейна. С каждым сантиметром, пока я погружалась на дно, головная боль слабела. Когда мои стопы коснулись дна, боль прекратилась совсем, и я снова могла мыслить ясно.

Надо мной мелькали чьи-то тела, ноги и руки, но шум сквозь толщу воды не проникал. Здесь царили тишина и покой. «Какой свободной я себя здесь чувствую, – подумала я. – Вот бы так длилось вечно!» Вынырнув на поверхность, чтобы глотнуть немного воздуха, я снова опустилась ко дну, но на этот раз лицом к стене бассейна. Я медленно скользила вдоль синих плит и оказалась перед окошком, за которым располагался фонарь для вечерней подсветки.

Несмотря на то что глаза у меня уже болели от хлорированной воды, я различила капли воды, стекавшие изнутри стекла, как слезы. И увидела еще что-то. Нечто, чего здесь не могло быть. Ни здесь, ни изнутри фонаря. Но она была здесь. Надпись. Ее кто-то вывел пальцем по каплям запотевшего окна.

МОЕ ЗЛОЕ СЕРДЦЕ

Каждую из букв можно было отчетливо прочитать. «Мне это кажется, – вспыхнуло у меня в мозгу. – Это просто галлюцинация. Никто не оставляет сообщений здесь, под водой. По крайней мере, таких, как эти». Я отвернулась, чтобы убедиться, что слова не исчезли. Мои галлюцинации всегда исчезали после того, как я отворачивалась. Но до проверки я не дошла. Едва я отвернулась, как мое сердце чуть не остановилось от ужаса.

Прямо передо мной плавало бледное тело Кая. Нет, он не плыл – он качался в воде. Как призрак. Пряди светлых волос, подобно белым змеям, обвивались вокруг его головы, казавшейся под водой уродливой, искаженной формы. Оплывшее лицо отливало фиолетовым, цветом перезрелых слив. Глаза была широко раскрыты, огромные и черные, почти как у девушки-насекомого, из разинутого рта вырывался крик умершего ребенка. Кай протянул пухлые ручки, чтобы схватить меня, и…

Я издала крик ужаса, прозвучавший как бульканье, и в панике выпрыгнула из воды. Лысый мужчина с обгоревшим на солнце лицом испуганно отшатнулся, когда я выскочила на берег рядом с ним. Тут же, неподалеку, вынырнул Кай и взглянул на меня, смеясь. Только это был не Кай. Это был всего лишь светловолосый мальчик, решивший сыграть со мной злую шутку и напугать меня.

– Не ныряй так глубоко, Финн, – сказал сыну лысый мужчина, помогая ему выбраться на бортик, где я все еще сидела, дрожа.

– Давай еще раз! – предложил мне мальчик.

Я замотала головой: «Нет, Кай, нет. Пожалуйста, не надо больше».

– Жалко! – Мальчишка надулся и тут же стал дурачиться, приставая к отцу.

Вдруг кто-то тронул меня сзади за плечо. От неожиданности я вскрикнула.

– Привет! – Это был Дэвид. – Прости, не хотел тебя напугать. С тобой все хорошо?

– Уфф… Больше так не делай, ладно?

– Окей.

– Хватит с меня ужасов. Еще эта история с собакой.

Дэвид уселся рядом со мной на бортик бассейна и опустил в воду ноги, почти такие же белые, как его бермуды.

– У меня хорошая новость, – сказал он. – Если хочешь, можешь поплавать. Сегодня я беру на себя уборку пляжа и туалетов. А тебе останется только прибраться в раздевалках после того, как все уйдут. Там все же прохладнее, чем снаружи.

– Правда? А что с Айдин?

– Айдин сообщила, что заболела. Гипертония. Неудивительно при такой-то жаре. – Дэвид вынул ноги из воды. – Все, пора бежать. Есть еще кое-какие дела. Славно тебе поплавать!

– Спасибо.

Он кивнул на прощание и скрылся в толпе, а я снова залезла в бассейн. Но глубже уровня плеч в воду больше не заходила.

35

Примерно через час небо начало хмуриться. Ветер усилился, погнав по пляжу фантики от конфет и обертки от мороженого. С каждым порывом он становился все сильнее, солнечные зонтики на пляже начали раскачиваться. Приближалась очередная гроза – синоптики ее предсказывали.

Посетители бассейна в спешке собирали вещи – покрывала, лежанки, сумки-холодильники – и устремлялись к выходу, чтобы успеть вернуться домой до дождя. Вскоре бассейн опустел. Снаружи доносились раскаты приближающейся грозы, пока я стояла под струями душа. От мысли о том, что весь бассейн сейчас в моем распоряжении, я довольно хихикнула. В детстве я часто о таком мечтала. Теперь это желание осуществилось. Нет только морозильника с мороженым, из которого можно брать сколько захочешь – и есть, пока не заболит живот.

Я смыла с волос остатки шампуня, чтобы не попал в глаза, выключила воду и потянулась за полотенцем. Но рука нащупала лишь пустоту. Полотенце пропало. Я взглянула на пол – может, оно слетело с крючка. Но на полу тоже ничего не было. Я удивленно огляделась. Полотенца нигде не было видно. Исчез также мой купальник, который я тоже, сняв, повесила на крючок. Кто-то решил надо мной подшутить.

– Эй, ничего смешного, – сказала я в сторону дверей, за одной из которых наверняка прятался шутник: другого укрытия тут не было.

– Слушай, у меня сегодня был тяжелый день. И теперь совершенно нет настроения шутить, понятно? Так что верни мне, пожалуйста, мое полотенце.

За дверями не раздавалось ни звука. Слышны были только раскаты грома снаружи. Можно было подумать, я здесь одна.

– Так-так, – произнесла я сердито. – Ты думаешь, это жутко смешно, да?

Снова никакой реакции. Хорошо, решила я, тогда немного обсохну и влезу в свои вещи так. Хотя здесь прохладнее, чем на улице, но все же достаточно тепло, чтобы одежда могла на мне высохнуть. Голой я пробралась в раздевалку – и застыла на месте. Мои шмотки тоже пропали.

– Проклятье, это что еще такое?!

Я стояла абсолютно голой посреди раздевалки, у меня не было ни полотенца, ни купальника – ничего, чтобы хоть как-то прикрыться.

– Ну, кто бы ты ни был – твоя шутка удалась. А теперь верни мне немедленно мои вещи!

Через щелку в двери я посмотрела в другие кабинки. Пусто. Я зло стиснула зубы. Этот идиот – или идиотка – хочет, чтобы я голой бегала, как безумная, по раздевалкам в поисках своих вещей. Действительно смешно, ха-ха! Но как раз это мне и предстоит, так как внутри кабинок никого не было. В качестве альтернативы я могла остаться ждать, пока шутник передумает. Или позвать на помощь в надежде, что кто-нибудь сжалится и принесет мои вещи.

Слишком долго рассуждать у меня не было возможности – предстояло еще убирать душевые. Что же делать? Позвать на помощь или ждать? Если я позову на помощь, явятся либо Дэвид, либо его отец. Единственные, кто находился поблизости. Мать Дэвида трудилась в кафе, а Айдин сегодня не пришла. Не очень-то приятный выбор. Черт, как это все неловко!

– Если ты где-нибудь прячешься, учти, я с тобой разберусь!

По-прежнему тихо. Ни звука, ни шороха, ни приглушенного смешка. Я слышала лишь раскаты грозы, которая все приближалась. Тишина была зловещей. Словно я играла в прятки с кем-то, спрятавшимся за одной из дверей, готовым вот-вот выпрыгнуть и напасть на меня. Тот, кто хотел меня напугать, – да, он почти достиг своей цели!

«Нет, – подумала я. – Нет, тебе это не удастся! На сегодня мне уже хватило страха. Кто бы ты ни был, тебе удастся только разозлить меня». Я прикрыла руками грудь и низ живота и решительно вышла из кабинки. Через открытую дверь с пляжа проникал холодный воздух. Вторая дверь на другом конце помещения была закрыта.

Спрятавшись в углу, я увидела вдалеке Дэвида: он опорожнял урну, одновременно защищаясь от ос. Насекомые в этом году просто с ума посходили. Шуршащий звук рядом со мной заставил меня вздрогнуть, но это был всего лишь сухой лист, который ветром задуло в двери. Мой испуг из-за сухого листа разозлил меня по-настоящему. Кто-то пытается довести меня до бешенства. Но ему неслабо попадет, как только я оденусь! Однако для начала надо было найти свою одежду, прежде чем меня увидит кто-нибудь не имевший отношения к шутке.

Я сердито фыркнула – прежде всего, для самоуспокоения, затем медленно двинулась от кабинки к кабинке, открывая каждую дверь ногой. Если за одной из дверей скрывался шутник, я не хотела дать ему еще один повод для смеха. И пинала изо всех сил, чтобы, резко открывшись, дверь больно ударила его. Всего было двенадцать кабинок, по шесть с каждой стороны. Из первой мои вещи бесследно испарились. Остальные одиннадцать тоже были пусты. Только в одной я увидела красную заколку, забытую какой-то девчушкой.

– Вот дерьмо!

Я закусила губы, на глазах выступили слезы. Мне нужно собраться. Кто бы ни был тот, кто это сделал, он не увидит моих слез!

Осталось обыскать шкафчики. Целая стена с шестьюдесятью металлическими шкафчиками. Я быстро проскочила мимо открытой двери в надежде, что отец Дэвида меня не заметит. В нескольких метрах от меня он как раз собирал шезлонги и прятал их под навес. Я просмотрела все шкафчики по очереди. Пусто, пусто, пусто… Шестьдесят раз пусто. Я дрожала и, как ни одергивала себя, была готова разразиться слезами – от злости, от стыда, от отчаяния. Как неловко все это!

Мне все же придется позвать на помощь. Ничего другого не остается. Провались в преисподнюю тот, кто меня так разыграл! Возможно, мои вещи сейчас валяются где-нибудь в мужском туалете или на пляже.

Я вернулась бегом в свою первую кабинку и закрыла дверь на задвижку. Дрожа всем телом, я опустилась на скамейку и изо всех сил пыталась не разрыдаться. Что мне теперь делать? При мысли о том, как отреагирует Бернд Шиллер, когда его новая сотрудница, стоя голой в кабинке для переодевания, будет звать на помощь, я готова была сквозь землю провалиться. Мне так нужна эта работа – и вот, пожалуйста!

Тошнота и головная боль вернулись, пульс участился и отдавался в висках. Как раз в тот момент, когда я была готова постучать в дверь кабинки, чтобы позвать на помощь, за дверью раздались шаги. Кто-то вошел через вторую дверь, ведущую на задворки пляжа. Возможно, это был злой шутник, а может быть, Дэвид или его отец – по шагам было невозможно понять. А может, это женщина, ведь как-никак это женская раздевалка?

– Эй, – сказала я робко, – не могли бы вы мне помочь? Кто-то украл мои вещи.

Шаги приблизились, но я не получила никакого ответа.

– Эй, вы меня слышите?

Тут я вся сжалась, потому что неизвестный начал хихикать. Этот звук был мне хорошо знаком. Показалось, что я сейчас снова увижу лицо Кая, как только что под водой. Распухшее и синеватое, с широко раскрытыми глазами…

«Нет, нет, нет! – кричало что-то во мне. – Ты ничего не слышишь, этих звуков не существует!» Однако звуки не прекратились. Вскоре послышались и шаги. Они приближались.

– Эй, кто здесь?

Мой голос звучал жалобно, в нем слышалась дрожь, за которую мне было так же стыдно, как за свою наготу. Но я ничего не могла с этим поделать.

– Скажите хоть что-нибудь!

Тогда неизвестный тип остановился перед дверью и постучал в нее кулаком. От испуга я вскрикнула и навалилась изнутри на дверь. На ней была лишь одна защелка, довольно хлипкая. Если Кай сейчас ворвется сюда, я… «Нет! Это не Кай!» – протестовал мой рассудок. Рука снаружи начала царапать по двери. Тут я уж совсем потеряла над собой контроль и закричала, порой переходя на рев. Я была уверена, что за дверью стоит девушка с глазами насекомого и голосом, идущим из самой преисподней.

– Привет, Дора!

36

– Ну же, милая, что произошло?

Бернд Шиллер закатал рукава своей футболки спасателя и внимательно смотрел на меня с высоты своего роста. Он казался мне настоящим великаном. Вероятно, потому что я ощущала собственную ничтожность, как никогда в своей жизни. Даже в ту ночь, когда полицейский расспрашивал меня о пропавшем мальчике, было легче. Меня нашли голой, зовущей на помощь в кабинке для переодевания. Ничего более неловкого я и представить себе не могла.

Я стояла босая, дрожа, завернутая в чье-то пляжное полотенце, взятое из забытых вещей, которое отец Дэвида перебросил мне через дверь раздевалки. В глазах своих собеседников я была самым настоящим фриком.

Я попыталась объяснить Бернду Шиллеру, что произошло. Сказала, что не могу предположить, кто способен на такое.

– Хм… – произнес он, когда я закончила, и обменялся кратким взглядом с Дэвидом.

Мой приятель смотрел на меня так же скептически, как его отец.

– А почему ты так дико закричала?

– Ну… – промычала я в растерянности. – Кто-то подошел к дверям моей кабинки, но ничего не говорил. Он стоял перед дверью и… просто кряхтел и стонал.

Когда первый шок миновал, я поняла, что девушку-насекомое я себе просто вообразила. Но царапанье и звуки за дверью были реальными. Я ощущала удары через тонкую дверь.

– Кряхтел и стонал, – повторил Бернд Шиллер.

Я кивнула и опустила глаза, не выдержав его пристального взгляда.

– Я ничего не могла с собой поделать, – сказала я, ненавидя себя за жалобный тон. Все это было так унизительно. – Наверняка это всего лишь чья-то глупая шутка, но…

– По поводу глупых шуток… – Отец Дэвида подошел к кабинке напротив и открыл дверцу. – Это не твои вещи?

Ничего не понимая, я заглянула внутрь кабинки. Моя одежда! Все вещи лежали аккуратно сложенными на скамейке – точно так, как я их оставила. Там же рядом лежало мое скомканное полотенце, а на стенном крючке висел мой купальник. Слезы выступили у меня на глазах, и я не могла этому помешать.

– Я их сюда не клала! Не знаю, кто это сделал, но точно не я. Когда я здесь все обыскала, тут…

– Хватит, – снова оборвал меня отец Дэвида. – Одевайся и иди домой.

Он прошел мимо Дэвида к двери, через которую было видно, что лужайку поливает дождем. Я растерянно посмотрела на Дэвида, но он лишь развел руками.

– Вы уволите меня? – крикнула я вдогонку Бернду Шиллеру. – Хоть я ни в чем не виновата?

Он остановился в дверях, со вздохом обернулся и серьезно посмотрел на меня:

– Мне не нужны неприятности. Сезон такой короткий, и пока что все идет хорошо. Надеюсь, так и продолжится.

– Пожалуйста, господин Шиллер, – умоляла я. – Дайте мне еще один шанс. Мне нужна эта работа, чтобы помочь маме. До этого вы ведь были мной довольны, так ведь?

– Папа, – вмешался Дэвид, – она права. Нам сейчас как никогда нужны лишние руки.

Это продолжалось целую вечность, пока отец Дэвида размышлял, глядя на нас двоих испытующе.

– Ладно, – буркнул он наконец. – Ты умеешь обращаться с фритюрницей?

– Могу научиться, – быстро заверила его я.

Бернд Шиллер подозрительно посмотрел на меня:

– Тогда приходи завтра к моей жене в кафе. Там никто не сможет сыграть с тобой подобную шутку.

– Хорошо, я приду.

– Но сразу тебя предупрежу: еще один такой случай – и ты отсюда вылетишь. И мне без разницы, кто в этом будет виноват. Мне лишние неприятности не нужны. Имей это в виду.

Я кивнула, заметив, что отец Дэвида уже не смотрел на меня так сурово. В его разноцветных глазах даже мелькнуло что-то вроде сострадания. И это заставило меня стать еще на несколько сантиметров ниже ростом.

– Я знаю, деточка, что у вас проблемы, – сказал он мягким тоном. – Поэтому и помогаю тебе сейчас. Но это действительно твой последний шанс.

С этими словами он ушел. Дэвид оставил меня одну, чтобы я переоделась. Теперь я наконец-то могла как следует поплакать. Я проклинала того, кто так со мной поступил. Мои шмотки спрятали не просто ради шутки – в этом я была уверена. Когда хочешь кого-то разыграть, сидишь поблизости, чтобы получить от этого удовольствие. Нет! Тот, кто спрятал мои вещи, хотел, чтобы все в Ульфингене считали меня сумасшедшей. Но зачем? Зачем ему это, черт возьми?!

37

Так часто, как в последние несколько дней, мне еще не доводилось мокнуть. Хотя дождь сейчас лучше всего соответствовал моему настроению. Гроза вскоре умчалась, но дождь продолжал накрапывать, когда я возвращалась на велосипеде в город. Асфальт отдавал солнечное тепло, тротуар был усеян улитками. Я старательно объезжала каждую, как при слаломе, но вскоре меня нагнал ржавый вагончик Дэвида. Он выехал на дорожку для велосипедистов и преградил мне путь.

Едва я успела затормозить, как Дэвид уже выпрыгнул из машины.

– Дора, подожди! Мне очень жаль…

– Ты все ему рассказал, да? Ты рассказал отцу про то, что я…

– Да, – прервал он меня. – Да, я рассказал ему о тебе. Мне было важно, чтобы он услышал это от меня, пока до него не дошли слухи.

– Слухи, – повторила я с циничной усмешкой. – Ты про россказни, которые распускает обо мне эта ревнивая Барби?

Он кивнул и опустил голову. Капли дождя стекали по его намокшим рыжим волосам.

– Да, – сказал он, – но не только она. Когда приехала полиция, перед вашим домом собралась толпа зевак, и… Это правда, о тебе здесь много болтают.

– Превосходно!

Я наступила ногой на камешек, валявшийся на тротуаре. Сплетни – одна из причин, почему я во что бы то ни стало хотела перебраться в большой город.

– И поэтому твой отец считает меня чокнутой? Хотя моей вины в произошедшем нет.

– Пожалуйста, не сердись на него. Мой отец вполне адекватный, с ним можно поладить. Вовсе он такого о тебе не думает.

– Не думает? Он меня почти выгнал. Ты себе представляешь, как унизительно мне было умолять о такой работе? С удовольствием послала бы его к черту!

– Мне вправду жаль, Дора. Но дело не только в этом инциденте.

– А в чем еще?

– Два года назад у нас в бассейне случилась неприятная история. Какой-то вуайерист установил видеокамеру в женской раздевалке, и одна из девушек ее обнаружила. Полиция быстро нашла злоумышленника, но наша репутация пострадала надолго. Потребовалось много времени, чтобы ее восстановить. Многие посетители перестали к нам ходить, отец даже подумывал закрыть «Атлантиду».

– И теперь твой отец переживает, что сумасшедшая сотрудница начнет всем рассказывать, мол, шутник снова здесь? Кто может поручиться, что это не тот же самый тип?

– Это не может быть он. В то время его отец еще был бургомистром. У него начались серьезные неприятности. Его не переизбрали, и он вынужден был уехать в другой город. Сына запихнули в интернат, насколько я знаю.

– Ладно, Дэвид, – сердито вздохнула я. – Любопытная история, но представь, как бы ты себя чувствовал, если бы все вокруг считали тебя сумасшедшим? Вы оба ни на минуту не поверили, что кто-то действительно спрятал мои вещи.

– Это неправда, – ответил Дэвид, глядя на меня твердо. – Я осмотрел всю ограду и нашел в ней дыру позади пляжа. Она явно давняя – какой-нибудь мальчишка проделал ее, чтобы сократить путь, но оттуда как раз удобно добраться до шкафчиков раздевалки.

Я удивилась:

– Так, значит, ты веришь мне?

– Конечно. Мы же друзья, разве нет?

Затем он повернулся и откинул заднюю крышку фургончика:

– Давай, сейчас поднимем в машину твой велосипед, а потом сама поднимайся. А то этот дождь нас угробит.

Мы погрузили Мисс Пигги и наконец-то оказались в сухости и тепле. Дэвид передал мне полотенце, лежавшее на заднем сиденье.

– Значит, ты уверен, что переубедил меня? – спросила я.

Полотенце пахло лиловым, возможно, из-за стирального порошка с ароматом сирени.

– Не уверен, но очень надеюсь, – сказал Дэвид, густо краснея.

– Это был не вуайерист, Дэвид, – сказала я, слегка обсушившись. – Кто бы это ни был, он хотел меня напугать. Чтобы со стороны это выглядело так: у сумасшедшей снова паническая атака. Вероятно, он даже надеялся, что твой отец меня уволит.

– Но зачем кому-то так поступать? – спросил Дэвид. Он тоже вытирал лицо носовым платком.

– Потому что этот человек хочет, чтобы меня считали сумасшедшей. Да, я сейчас не в лучшей форме, но я не сумасшедшая и паранойей не страдаю. Хотя для всех должно выглядеть именно так. И я уверена, что это как-то связано с той ночью.

– Хм… – Дэвид забросил платок на заднее сиденье. – Потому что ты видела Кевина?

Я схватила медальон и крепко стиснула пальцами.

– Я действительно его видела. То, что меня хотят выставить сумасшедшей, – лучше всего доказывает, что я его себе не вообразила. Кевин от кого-то спасался, Дэвид, он был насмерть перепуган и бормотал что-то об убийце и дьяволе. Я должна выяснить, что за всем этим кроется.

– Уфф… – выдохнул Дэвид и посмотрел в окно. – Тогда возможно, что Кевин еще жив, а в его машине сгорел кто-то другой.

– Да, вполне возможно.

– Но как ты собираешься это доказать? Копы нам ни за что не поверят. По крайней мере, пока не исследуют сгоревшее тело из автобуса.

– Нет, – сказала я и скептически улыбнулась. – И меньше всего для беседы подойдет отец Барби.

– Но что же нам делать?

– Ты знаешь, где жил Кевин. Давай сходим к нему и посмотрим – вдруг что-нибудь проясним.

38

Некоторое время мы размышляли, как объяснить матери Кевина наше неожиданное появление, и решили действовать экспромтом – в зависимости от того, как она будет реагировать. Когда Марлена Шмидт открыла дверь и увидела на пороге Дэвида, она повисла у него на шее. В какой-то момент мне показалось, что эта полная женщина задушит щуплого подростка. Наконец Дэвид твердо высвободился из ее слабых объятий. На меня женщина не обращала внимания, но сейчас это было нам даже на руку.

– Рада тебя видеть, Дэвид, – сказала женщина.

Как она ни старалась это скрыть, мы сразу заметили, что она пьяна.

– Я так одинока, – произнесла она заплетающимся языком. – К кому я теперь могу пойти? Все обвиняют меня в том, что мой Кевин с собой сделал. Ну заходи – те же!

Пошатываясь, она провела нас в гостиную, где по телевизору показывали популярное кулинарное шоу. Комната тонула в полутьме, жалюзи были почти закрыты, но беспорядок все равно бросался в глаза. Всюду стояли пустые бутылки из-под водки и колы. Журналы, рекламные проспекты и письма кучей валялись на грязном полу, растения на подоконнике засохли. В комнате было жарко и душно, из кухни проникал зеленоватый запах испортившихся продуктов. Он смешивался с водочным перегаром, висящим в воздухе. Судя по всему, квартиру не проветривали уже много дней.

Мы с Дэвидом сели на обшарпанную кушетку, которую нам пришлось предварительно освободить от пустых коробок из-под конфет, грязного нижнего белья и вороха телепрограмм. Я видела по телевизору передачи о подобных случаях, а в клинике даже встретила женщину, чью квартиру пришлось спасать от нашествия крыс, но сейчас, в этой комнате, я ощущала себя героем фильма ужасов.

– Устраивайтесь и не обращайте внимания на беспорядок, – сказала Марлена Шмидт, плюхаясь на кушетку напротив нас. – Я зациклилась на своих мыслях. Хотите что-нибудь выпить?

Мы с Дэвидом одновременно замотали головой. Марлена кивнула и уставилась в экран телевизора. Там некая Дженни резала овощи, рассказывая, что стала веганом по убеждению. Это было грустное зрелище – смотреть на сидящую у телевизора Марлену Шмидт. Она была одной из немногих, для кого я не могла подобрать цвет. Но это было иначе, чем с Юлианом. С Марленой любая краска тотчас блекла.

Я догадалась, что ей было немногим за сорок, хотя выглядела она гораздо старше. В юности она была, вероятно, красивой женщиной, но с годами лицо приобрело нездоровую одутловатость и красноту, как бывает у злоупотребляющих алкоголем. Такой, надо думать, чаще всего и видел Кевин свою мать. Со стаканом водки с колой в одной руке, с пультом в другой, уставившейся на экран, где какая-нибудь Дженни режет овощи.

Я предоставила действовать Дэвиду, и он начал разговор. Выразил свои соболезнования. Марлена начала ругать полицию, что ей до сих пор не выдали тело сына для похорон.

– Что там идентифицировать? Вы не представляете, что чувствует мать, когда ее единственный ребенок лишает себя жизни, – сказала она, после чего ее взгляд остановился на экране.

Потом Дэвид спросил ее о Кевине: не было ли каких-то признаков, что он собирается покончить с собой?

– Он так часто это делал, что все перестали обращать внимание, – ответила мать Кевина, снова наполняя свой стакан. – Он ни на минуту не задумался, как я буду потом с этим жить. Только ныл вечно, какая поганая жизнь. – Она рыгнула. – Ты должен попытаться что-то слепить из нее, говорила я ему. А он что? Он попытался свалить всю вину на меня. А мне все это тоже нелегко.

Потом она добавила: в день накануне своей смерти Кевин объявил ей, что скоро уедет, и они поссорились. Из-за чего, мы так и не узнали, потому что Марлена Шмидт схватила пульт и переключила на другую программу:

– Чертова реклама!

Я спросила у нее, можно ли воспользоваться туалетом. Она указала на коридор:

– Он там, за ванной.

Я сделала знак Дэвиду, что он должен занять мать Кевина, чтобы мне хватило времени немного осмотреться в квартире. Дэвид понял меня без слов и кивнул.

Комнату Кевина найти было нетрудно. Она находилась рядом с ванной. Кевин приклеил на дверь табличку, вероятно, украденную на какой-нибудь стройке:

«ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН!

РОДИТЕЛИ, СМОТРИТЕ ЗА СВОИМИ ДЕТЬМИ!»

Я спросила себя, подразумевало ли второе предложение его мать? Вероятно, он хотел, чтобы она почувствовала вину за невыносимую семейную жизнь, из которой он так хотел вырваться.

Некоторое время я колебалась, прежде чем проникнуть на его личную территорию. Но, как говорят, цель оправдывает средства. Итак, я тихонько отворила дверь и проникла в мир Кевина. Меня встретил густой фиолетовый запах пачулей. Черные шторы были задернуты, здесь было так же сумрачно, как в гостиной. Однако в отличие от гостиной в комнате Кевина царил порядок. Как будто он хотел отгородиться от всей остальной части дома.

Судя по всему, Кевину нравилось все мрачное. Это касалось не только лакированных черных полок и стоящих на них пластмассовых черепов, но также его вкусов в музыке и кинематографе. Стены были увешаны постерами ужастиков, таких как «Пила» и «Хеллоуин», и звезд типа группы «Лорди», Мэрилина Мэнсона, «Систерс оф Мёрси» и, конечно же, «Барлоу». Над столом висели черно-белые фотографии и нарисованный портрет девушки. Ронья получилась очень симпатичной. Особенно хорошо получились живые глаза, а глаза всегда мне давались труднее всего. Под портретом лежала записка – очевидно, с цитатой из какой-то песни.

И я вовсе не нахожу смешным,

Я считаю это даже немного грустным,

Что мечты, с которыми я умираю, –

Лучшее, что у меня было в жизни.

Мне казалось, я узнаю песню. «Mad World» группы Tears for Fears. Сколько печали и отчаяния сквозило в этих строчках! Достаточно, чтобы всякого вошедшего в комнату затопила депрессия. Я посмотрела на потолок и заметила потрескавшуюся штукатурку возле люстры, вспомнив, как вовремя зашел к Кевину Юлиан и спас его. Однако тот Кевин, которого я встретила в садовом домике, вовсе не выглядел уставшим от жизни! Напротив, он испытывал страх смерти и просил меня о помощи. «Вероятно, есть большая разница, когда ты хочешь умереть сам или когда тебе кто-то угрожает», – подумала я.

В моей клинике для подростков лежало много девушек и юношей, попытавшихся свести счеты с жизнью. Но многие не собирались заходить так далеко. Это был отчаянный призыв о помощи, чтобы взрослые наконец-то восприняли их всерьез. Например, матери, которые постоянно сидят пьяные перед телевизором и заняты исключительно самими собой. Не правда ли, Кевин? Возможно, ты тогда даже ждал, когда Юлиан зайдет к тебе, чтобы успеть спасти тебя?

Затем я рассмотрела фотографии над столом повнимательнее. На многих из них были могилы на различных кладбищах, надгробные памятники, но большинство было снято на какой-то старой фабрике. Я увидела огромные стальные котлы, ржавые провода, разбитые окна, через которые проникал солнечный свет. У Кевина было хорошее чувство света, и эта заброшенная фабрика отлично подходила для его черно-белых фотографий. Судя по всему, он часто бывал там, потому что на некоторых снимках был виден снег, в то время как на других – цветущие ветки на фоне кирпичной стены, а также ягодные кустики, проросшие внутри старого здания.

На лэптопе Кевина лежали яркий проспект с видами США и шариковая ручка. На листочке рядом были каракули, среди которых преобладало число 666. Кевин писал это число, делая цифры разной высоты, писал снова и снова, словно в наваждении. Некоторые шестерки он закрасил – так обычно делаешь механически, когда размышляешь о чем-то или говоришь по телефону. Вдруг я услышала шорох. В дверях стоял Дэвид, прижав палец к губам в знак молчания.

– Тсс… Нам пора, – шепнул он мне. – Марлена спит – она здорово нахлесталась. Когда она просыпается, то обычно бывает агрессивной. Будет глупо, если она застукает нас здесь. Ну, ты что-нибудь обнаружила?

– Возможно, – шепнула я в ответ, сняв со стены одну из фотографий. – Сматываемся!

39

Когда Дэвид подъехал к нашему дому, мамусик была еще на работе. К этому времени дождь прекратился и снова выглянуло солнце. Тотчас же вернулась и духота, будто городок накрыли теплым влажным покрывалом.

– Уф, как душно! – Дэвид вздохнул, помогая мне выгрузить Мисс Пигги. – Но здесь воздух все же лучше, чем в той темной квартире.

– Теперь ты можешь себе представить, как Кевин чувствовал себя там каждый день, – сказала я, заводя велосипед в гараж.

Дэвид последовал за мной. В его разноцветных глазах сквозило нетерпение.

– Так, – сказал он, – в машине ты заявила, что хочешь все спокойно обдумать, но сейчас я тоже хочу знать. Скажи, что ты нашла в комнате Кевина?

Я достала из кармана фотографию и показала ему.

– Можешь предположить, где это снято?

Он бросил беглый взгляд на фото и сразу же кивнул:

– Я знаю, где это. Это старый литейный цех.

– А он далеко отсюда?

– Нет, не очень. – Он указал куда-то в сторону сада нашего дома. – Вон в том направлении, недалеко от города. Плавильня не используется уже лет десять или больше. Там уже давно бы начали новое строительство, но владелец никак не снесет здание. Возможно, из-за высокой стоимости работ по сносу. По крайней мере, так считает мой отец.

Я взглянула туда, куда он указывал, – через сад в поля – и укрепилась в своем подозрении.

– Думаю, мы на верном пути.

– Тебе кажется, что Кевин прячется там?

– Возможно. Если я его действительно видела – в чем я абсолютно уверена, – должен же он где-то находиться. Кевин скрывался от кого-то, ему было страшно. Что, если он побежал на этот заброшенный завод, пока я вызывала помощь? Мы с Юлианом обыскали весь городок в поисках его, но в этом направлении мы не ездили. Полиции там тоже не было.

Наморщив лоб, Дэвид переводил взгляд с фото на наш сад и обратно.

– Что-то здесь не сходится, – сказал он. – Почему он тебя не дождался? И почему он решил там спрятаться вместо того, чтобы позвать на помощь? Мне кажется, у него должен был быть мобильник. У кого сейчас нет сотового?

– У меня, например, – призналась я, поймав удивленный взгляд Дэвида.

– Серьезно?

– Да.

– Почему?

– Это долгая история. – Мне вовсе не хотелось рассказывать ему о своей телефонофобии. Пока мне и самой не было понятно, откуда она берет корни, – скорее всего, это как-то связано с тем звонком Беа. – Просто не люблю телефоны.

– Хорошо, – сказал Кевин, видимо, заметив, что я уклоняюсь от обсуждения. – У тебя нет мобильника. Но у Кевина он должен был быть.

– Откуда нам знать? – пожала я плечами. – Может быть, у него разрядился аккумулятор. Или он потерял телефон во время бегства. Сейчас это уже не играет роли. Важнее, что он мог спрятаться в литейном цехе.

Тут Дэвид надул щеки и выпустил воздух.

– Знаешь, что все это означает? Если Кевина не было в сгоревшем автобусе, значит, там был кто-то другой. А тот, кто гнался за Кевином, мог что-то услышать про тебя, так что ты сейчас, возможно, в опасности.

Я согласно кивнула. Дэвид вздохнул:

– Зачем я только во все это ввязался!

– Тебе вовсе не обязательно помогать мне. Я пойму, если ты…

– Да ерунда! Конечно, я тебе помогу. К тому же у меня нет выбора. Я уже вляпался по уши, разве нет?

Не дожидаясь ответа, он направился к своему джипу и открыл водительскую дверь.

– Нет, Дэвид, подожди! Давай лучше пойдем пешком. Той самой дорогой, по которой Кевин мог бежать той ночью.

– Ладно.

Кевин открыл бардачок, порылся там и достал фонарь.

– Эта штука может нам пригодиться!

При виде тяжелого фонаря я удовлетворенно кивнула. Фонарь нам пригодится не только в случае темноты. Им еще и можно обороняться.

40

На задворках нашего сада не было ограды, вместо нее прежний владелец высадил ряд туй, но они росли недостаточно часто, чтобы между ними нельзя было пролезть. Даже в темноте Кевин мог бы разглядеть, что эта невысокая живая изгородь не составит для него серьезной преграды. Дальше раскинулся свободный участок земли, вдалеке виднелась узкая тропинка, что вела на холм, а с другой стороны среди полей вниз шла грунтовая дорога. Если Кевин воспользовался этим путем, он мог скрыться из виду достаточно быстро. Даже если полицейские искали его в этой стороне, он мог спрятаться за холмом. Мы пошли дальше и вскоре обнаружили заброшенный литейный цех, стоящий прямо посреди полей. Старые кирпичи и черная крыша отсвечивали в лучах заходящего солнца.

Дорога была неровная, но без больших выбоин, идти по ней было довольно легко. Даже учитывая состояние Кевина, ему было по силам, перебравшись через холм, преодолеть этот путь. Дэвид следовал за мной молча. Вдруг он резко остановился и огляделся.

– Что случилось?

– Ничего. Просто у меня какое-то странное чувство.

– Какое?

– Будто за нами кто-то наблюдает.

Мы оба внимательно оглядели окрестности.

– Дэвид, тут никого нет. Чувства тебя обманывают.

– Не всегда, – сказал он, избегая моего взгляда. – Могу я тебя кое о чем спросить?

– Ты уже это делаешь. Вперед.

– Это, конечно, не мое дело, но…

– Но?

– Ты и Юлиан. – Он нервно потеребил мочку уха. – Ты… ты в него влюблена?

Я усмехнулась:

– Все еще не можешь забыть эту тему?

Он неуверенно улыбнулся и пожал плечами.

– Просто она меня волнует.

– Окей. Мы с Юлианом – хорошие друзья. Так же, как мы с тобой.

Это была не совсем правда. Но мой ответ понравился Дэвиду, и его фирменная ухмылка вернулась на место.

– Круто, значит, у меня есть шанс.

Я, рассмеявшись, покачала головой:

– Поверь, сейчас мне не нужно ничего большего. Моя жизнь и без того не из легких. А теперь давай ускоримся, а то скоро стемнеет.

– Не беспокойтесь, прекрасная дама! – крикнул Дэвид, поднял свой увесистый фонарь наподобие меча и зашагал впереди меня. – Отважный белый рыцарь спасет вас от страшного дракона!

Я снова рассмеялась и последовала за ним. Но чем ближе мы подходили к мрачному зданию, тем сильнее портилось мое хорошее настроение. Неприятное чувство закопошилось у меня в животе, словно предостережение. Между тем солнце стояло уже низко, здание отбрасывало черную тень на поля. Прутья решеток выглядели зловеще, но, возможно, я сама себе это вообразила.

Когда мы прошли через железные решетчатые ворота, у меня тоже возникло ощущение, что за нами наблюдают. Однако никого вокруг не было видно. Я спросила себя: может быть, это Кевин глядит на нас сейчас из разбитого окна?

41

Цвет ржавчины. Это цвет, с которым я сразу же связала все здание. А запах – патины и разрушающегося камня. Все это пришло мне в голову, когда мы всего лишь стояли перед воротами. Вывеска над ними гласила: «ЖЕЛЕЗОДЕЛАТЕЛЬНЫЙ ЗАВОД УЛЬФИНГЕНА, 1876». Похоже, с того времени ее не обновляли. В самом здании тоже мало что изменилось. Крыша на будке вахтера провалилась, большинство окон было разбито, а пол обильно порос крапивой.

Криво висевшая табличка «ВХОД ВОСПРЕЩЕН» сразу же напомнила мне дверь в комнату Кевина. Покосившиеся ворота пребывали в плачевном состоянии, но щель в них оказалась достаточно широкой, чтобы мы с Дэвидом смогли протиснуться внутрь. Там наверняка состоялась не одна молодежная тусовка. Я увидела следы двух кострищ, рядом валялись банки из-под пепси, бесчисленные окурки, коробки из-под пиццы и прочий мусор.

Здание показалось мне огромным. Самым впечатляющим был большой производственный цех, стены которого выложили красным кирпичом. За много десятков лет своего существования эти стены повидали много всякого, но мало изменились с тех пор, как каменщики их сложили, – не считая, разумеется, многочисленных граффити. В здании не осталось ни одного целого стекла, а испещренная дырами черная крыша напоминала сеть, которой накрыли завод.

– С чего начнем? – спросил Дэвид, указав на две группы невысоких строений по бокам главного здания. Судя по всему, это были склады.

– Наверное, вот с чего, – сказала я и прокричала имя Кевина так громко, как только могла.

Дэвид присоединился ко мне:

– Кевин! Эй, где ты прячешься? Выходи! Это Дэвид!

Мы кричали много раз. И ждали в тишине ответа.

Но вокруг по-прежнему царила тишина. Следов Кевина нигде не было видно. Раздавалось только поскрипывание железных петель на воротах и щебетание птиц.

– Как ты думаешь, – спросил Дэвид тихо, – вдруг он все-таки умер? Ты говорила, он был ранен и очень плохо себя чувствовал.

Меня эта мысль тоже ухватила как холодными клешнями.

– Надеюсь, что нет, – прошептала я.

– Я тоже надеюсь. – Дэвид слегка дрожал. – Я видел обугленный труп на озере. На всю жизнь запомню это зрелище.

– Он точно еще жив, – сказала я, на сей раз громко и отчетливо, чтобы мои слова прозвучали как можно убедительнее. Хотя в тот момент я была отнюдь не уверена в их правдивости. – Пойдем осмотрим тут все вокруг.

Дэвид слегка колебался, став еще бледнее, чем был до этого. Но наморщил лоб и двинулся дальше со мной исследовать внутренние помещения.

– Довольно большая территория. Как ты думаешь, нам следует разделиться?

– Нет уж, верный белый рыцарь. Одной мне здесь будет страшновато.

Он вымученно улыбнулся:

– Мне тоже не по себе, если честно. Давай обойдем здесь все по порядку. От маленького к большому. Пойдем сначала в офисное здание.

Я облегченно последовала за ним, и мы пробрались через выбитое окно в низкое одноэтажное строение. Как укрытие оно никуда не годилось, и, кроме рваной кожаной куртки в углу и следов костра, ничто не указывало на то, что кто-то пользовался этим помещением в последние годы.

– Это точно не Кевина, – изрек Дэвид, подцепив рваную куртку носком кроссовка. На спине куртки обнаружилась надпись «BON JOVI FOREVER». – Кевин скорее согласился бы отрезать себе уши, чем слушать такую музыку.

– Ну, я не нахожу ее настолько отвратительной…

– Без комментариев.

Мы выбрались через окно наружу и пошли осматривать складские помещения. Здесь мы ограничились беглым осмотром. Там стояло множество станков, с которых облез белый лак. Они напоминали непропорциональные рыбьи хребты. Вероятно, раньше здесь складировали трубы и штанги.

Все крыши были в дырах, и проникающие в них красные закатные лучи придавали картине фантасмагорический вид. Это впечатление усиливал теплый ветер, шуршавший под потолком. Он будто говорил: «УХОДИ, ДОРА, УБИРАЙСЯ ОТСЮДА!» Я подавила в себе желание немедленно зажать уши руками. Это все равно бы не помогло. И я продолжила наши поиски.

На втором складе песчаный пол был испещрен множеством следов. Большинство из них оставили собаки или дикие лисы, но, даже используя фонарь, мы не смогли обнаружить следов человека, кроме наших собственных.

– Значит, его здесь не было, – констатировал Дэвид. – Остается главный цех. Я надеялся, что нам не придется туда идти. Хотя был готов к этому.

Главный цех со стороны походил на обитель призраков, напоминая огромный заброшенный католический собор.

– Давай, Дэвид, надо сделать это!

Мы прошли через металлическую дверь – вход в цех. Когда мы открывали ее, заржавевшие шарниры жалобно заскрипели. Каждый звук отдавался эхом в высоких стенах, наши шаги по бетонному полу звучали неожиданно гулко. Здесь крыша тоже зияла бесчисленными дырами, через которые проникал вечерний свет – за время наших поисков он значительно ослабел, – а от каменных стен исходил холод. «Как в мавзолее», – подумала я, хотя видела это сооружение лишь по телевизору.

Я с опаской огляделась, пытаясь обнаружить след – не важно чей, – указывающий на то, что здесь недавно кто-то побывал. Осматривать большое помещение было гораздо сложнее. Огромные котлы, трубы, станки, столы, стулья, металлические лестницы заполняли литейный цех. Казалось, они ждут возвращения рабочих, которые прогонят мертвую тишину из этого здания. Так же, как и на складах, здесь пахло ржавчиной, но не только. Здесь также пахло листвой, землей и мхом. Я почувствовала, как мой желудок сжался от этого красно-коричневого запаха.

Пока мы осматривались и снова безуспешно звали Кевина, я поняла, почему он выбрал это здание для своих фотографий. Хотя заброшенный литейный цех казался мне неуютным – такое впечатление производит любое безлюдное здание, где когда-то царила шумная суета, – это место обладало каким-то мрачным обаянием.

Здесь находились вещи, созданные людьми много лет назад, и природа одержала над ними верх. Бетонный пол во многих местах треснул, и дорогу себе пробили многочисленные растения. Они обвивались вокруг ржавых металлоконструкций, как лианы, карабкались на кирпичные стены, оплели огромные стальные котлы. Все это зеленое царство пауки обвили своими сетями, повсюду летала мошкара, птицы свили гнезда на потолочных балках, а из одного окна виднелся даже росток дуба, корни которого уходили в землю под одной из скамеек. Лет через пятьдесят он превратится в огромное дерево. «Так будет выглядеть мир, если люди вдруг вымрут или сами себя погубят», – подумала я. Возможно, именно это хотел передать Кевин своими фотографиями.

– Здесь его нет, – сказал Дэвид, выходя из-за последнего большого котла. Потом он указал на металлическую лестницу, ведущую куда-то вниз. – Остался только подвальный этаж.

При мысли, что нам придется спускаться в подвал, я вздрогнула, но ничего не сказала. Это ведь была моя идея – прийти сюда. Кто сказал «А», должен сказать и «Б». Дэвида тоже не грела мысль искать Кевина в подвале, где мы, возможно, обнаружим только его труп.

Снаружи все сильнее темнело, неминуемо приближалась ночь. Осторожно спустившись по лестнице, мы обнаружили, что подвальные помещения огромны. Если здесь кто и спрятался, его будет не так-то легко найти. Неприятный холод с каждым нашим шагом усиливался, и, когда мы спустились вниз, серо-зеленая вонь смешалась с запахом плесени и сырости. Где-то в темноте я слышала звук падающих капель и писк крыс.

– Ненавижу крыс, – пробормотала я себе под нос.

– Я тоже, – признался Дэвид и посветил фонариком в сторону коридоров.

Центральный коридор расходился надвое. Вероятно, подвалы находились под всем зданием.

– Черт побери! – выругался Дэвид. – Да тут настоящий лабиринт. С чего начнем?

– Освети-ка вот тут, – сказала я, указав на стену.

Там находился белого цвета выцветший указатель, нанесенный фрактурой прямо на стену.

– Начнем с персонала, – предложила я.

Дэвид шел впереди меня, освещая путь фонарем. Сейчас отважный рыцарь снова выглядел как испуганный угловатый подросток с бледным лицом, на котором, казалось, даже веснушки выцвели.

Мы обнаружили общие душевые и туалеты. Оба помещения были выложены синей кафельной плиткой, грязной и покрытой пятнами плесени. Здесь точно никто больше не станет мыться. Потом мы зашли в просторную комнату отдыха, служившую одновременно и раздевалкой. Вдоль стен стояли шкафчики для одежды, а в центре возвышался большой стол, вокруг которого стояли стулья. Это было первое помещение, которое выглядело хоть сколь-нибудь обжитым – вероятно, за счет окон в потолке, через которые проникал угасающий дневной свет. Здесь все выглядело не столь запущенным, как наверху. Хотя на полу тоже валялись мусор и листья, но столы, стулья и шкафчики пребывали еще в относительно неплохом состоянии. Даже обвитые паутиной навесные замки на многих шкафчиках выглядели не таким заржавевшими, как арматура, лежавшая на полу.

На задней стене даже висели школьная доска (на которой кто-то нацарапал мелом «Пошел ты!», стенные часы (давно, естественно, остановившиеся), фото-календарь «Машины и девушки – 1995», а также доска для игры в дартс.

– Возможно, он был здесь, – сказала я, испугавшись собственного голоса в гулкой тишине помещения.

Дэвид с любопытством перелистывал календарь.

– С чего ты взяла? – пробормотал он, бросив на меня беглый взгляд.

– Не знаю. Просто такое чувство. Иногда я вижу больше, чем другие, помнишь?

Взглянув на моего спутника, я поняла, что мои слова он мог истолковать двояко.

– Нет, Дэвид, у меня нет галлюцинаций. Просто я синни.

– Синни, – повторил он. – Точно.

Он больше не задавал вопросов. Я была этому рада, боясь, что он скажет что-нибудь лишнее.

– Есть люди, воспринимающие больше, чем другие, – пояснила я.

Еще не закончив говорить, я нашла источник своих предчувствий. Это было то же самое, что я обнаружила на листке, лежавшем в комнате Кевина. Сначала я сомневалась, имеет ли это значение, но потом услышала внутренний голос, на сей раз свой собственный: «Подойди ближе, Дора! Тебе ничто не бросается в глаза?»

На шкафчиках для одежды были прикреплены черные таблички с белыми номерами от одного до семидесяти. И я вдруг обратила внимание на номер шестьдесят шесть. Он находился чуть справа от меня, и я тут же нашла подкрепление своей интуиции.

– Вот! – крикнула я. – Это сделал Кевин, готова поспорить!

Дэвид быстро подошел ко мне, и я показала ему пририсованную мелом третью шестерку. Шестьсот шестьдесят шесть.

– Шестьсот шестьдесят шесть. Это число Кевин много раз написал на листке, лежавшем на его письменном столе. Бесчисленное число раз.

– Число Зверя, – подтвердил Дэвид.

– Что?

– Iron Maiden[16], на которых он так запал. Кевин обожал хеви-метал.

– Дьявол, – повторила я, глядя на три шестерки.

При этом я инстинктивно сделала шаг назад, наступив на что-то мягкое. Испуганно взглянув на пол, я вскрикнула. Это была мертвая крыса, от которой остались только голова, клочки шерсти да скелет. Хвост был обгрызен до основания, а во внутренностях копошились жирные черви.

Меня замутило, я зажала рот и помчалась в ближайший туалет. Успела как раз вовремя – меня вывернуло наизнанку несколько раз, пока горло не начало гореть. Я едва устояла на ногах от слабости. Потом вернулась к Дэвиду. Он проявил достаточно такта, чтобы не последовать за мной. Мне пришлось придерживаться рукой за стену – так сильно кружилась голова. Колени все еще дрожали.

– Ну как ты?

– Ничего, сойдет.

Подойдя к тому месту, где лежала крыса, я ничего не увидела.

– Не беспокойся, – сказал Дэвид, – я закинул ее в угол и прикрыл бумагой. Просто не смотри туда.

– Спасибо, – сказала я хриплым голосом.

Стараясь не думать о мертвой крысе, я подошла к шкафчику с номером 666 и взялась за навесной замок. Он был заперт. Я потрясла его.

– И не думай, я уже пытался, – вмешался Дэвид, разведя руками. – Чем бы сломать проклятую штуку?

– Там, на лестнице, лежали какие-то металлические прутья. – Я указала в сторону коридора. – Может, попробуем взломать с их помощью? Он не слишком прочный, как мне кажется. Ты ведь все еще мой рыцарь или уже нет?

Дэвид состроил гримасу, постаравшись изобразить улыбку:

– Если Кевин действительно скрывается от того, кого называет дьяволом, и если он спрятал в этом шкафчике что-то… Не лучше ли поставить в известность полицию?

– Так и поступим. Но потом, когда выясним, что спрятано в шкафчике. Без доказательств они нам не поверят. Если шкафчик окажется пустым, а рядом буду стоять только я, то и тебе никто не поверит. Не забудь, для полиции я всего лишь фрик! Сумасшедшая, которая видит мертвых. Нельзя, чтобы и с тобой такое произошло.

Мне показалось, что в его глазах мелькнуло нечто похожее на восхищение.

– Ты очень мужественно это воспринимаешь.

– Ничего другого мне не остается. Только доказать им свою правоту, чтобы они изменили свое мнение обо мне.

– Ладно, – сказал Дэвид, подняв фонарь и держа его так, будто готовится атаковать. – Сейчас белый рыцарь отправится в пещеру дракона и принесет оттуда железный прут. А бледная принцесса может пока немного отдохнуть на стуле. Извини, но ты выглядишь так, будто только что блевала.

– Ты мне тоже нравишься, – парировала я, усмехнувшись. – Поторопись, на улице уже ночь.

Он пошел к двери, еще раз обернулся и встал в позу Шварценеггера «I'll be back!». После чего исчез за углом.

42

Я выдвинула из-под стола один из стульев, вытерла с него вековую пыль и села. Потом снова посмотрела на запертый замок и потерла виски. Меня по-прежнему мучила тошнота. Головные боли вернулись, горло горело. Я жалела, что не взяла с собой чего-нибудь попить.

После того как шаги Дэвида стихли, наступила полная тишина. Доносились только порывы ветра, проникавшие через отверстия в потолке. Пульс перестал стучать у меня в висках, лишь когда мне удалось навести некоторый порядок в мыслях. И тут снова нахлынули воспоминания…

Я поднимаюсь вверх по лестнице в комнату Кая, где он за дверью, украшенной веселым клоуном, по-прежнему кричит как резаный:

– Мама! Хочу ма-а-аму!

В моей голове все становится темно-красным от злости. Звонок Беаты включил пусковую кнопку. Я клянусь себе, что никогда больше не подойду к телефону. Чертова предательница! Ненавижу ее за то, что она сделала. Почему она сразу не вырвала мне сердце из груди и не потопталась на нем? И Бена ненавижу. Он не считал серьезным то, что было между нами, а только играл моими чувствами. Если бы он был хоть как-то заинтересован во мне, то разве стал бы клеить мою бывшую подругу в мое отсутствие?

«Он залез мне под свитер», – звучал заплетающийся голос Беа в моей голове. И только от одной этой мысли мне захотелось выть. Но что-то удерживает меня от того, чтобы разреветься. Я понимаю, что это тихая ярость. Я пробегаю мимо комнаты Кая и хватаю портрет, на котором Бен улыбается. До этого рисунок мне нравился. Потому что мне нравился сам Бен. Теперь я нахожу его отвратительным. Таким отвратительным, что рву листок на мелкие кусочки. Снова и снова рву, пока мельчайшие клочки не усеивают весь ковер.

– Ма-а-а-ама!

Будто злости на Беа и Бена мне недостаточно! Крик Кая окончательно выводит меня из себя.

– Прекрати! – кричу я. – Слышишь, прекрати немедленно!

Я подхожу к двери детской, рывком открываю ее и вхожу. Кай стоит в своей деревянной кроватке за прутьями, держась за край. Он похож на заключенного за решеткой. Его лицо – ярко-красное от долгого крика, глаза набухли от слез, и, несмотря на это, он продолжает реветь. Теперь даже еще громче, чем раньше. От злости я закусываю нижнюю губу, со стуком закрываю изнутри дверь и прислоняюсь к стене. Затем пристально смотрю на маленького братца, будто мой взгляд способен остановить его крик. Но он продолжает кричать свое режущее нервы:

– Ма-а-а-ама!

Мои руки сжимаются в кулаки, я начинаю дрожать всем телом. А потом…

Что же произошло потом? Этого я уже не знаю. Сколько я ни пыталась вспомнить, восстановить дальнейшую картину, мне это не удавалось.

«Ты знаешь, что случилось потом, – прошипел утробный голос в моей голове. – Ты знаешь это совершенно точно. Так вспомни же! Что ты сделала, Дора?»

43

Какой-то шорох позади заставил меня съежиться. Он шел из угла, куда Дэвид бросил мертвую крысу. На то, что осталось от крысы, он набросил газету, сорванную со щита для игры в дартс, в середине которой виднелись многочисленные дыры от стрел. Сердце у меня замерло от ужаса, и я не могла себе объяснить почему, ведь в углу ничего такого не было. «Это всего лишь ветер, – пыталась я себя успокоить. – Только ветер, проникающий через разбитые стекла». Но все было не так просто. Газета не только шевелилась от ветра снаружи. Ее что-то приподнимало изнутри! Червяки!

Я почувствовала, как кислый привкус снова поднимается по горлу, и решила было встать, чтобы снова рвануть в темный туалет, хотя непонятно, что еще оставалось в моем бедном желудке. Но я не могла ни встать, ни уйти со своего места. Мой взгляд был словно приклеен к куску газеты, под которой что-то отчетливо двигалось. Там, внизу, находилось что-то живое. И оно было больше, чем червяки. Даже больше, чем крыса. Это… рука! Нет, две руки!

Они приподняли газету, чтобы отбросить ее в сторону. Крыса куда-то исчезла, на ее месте прямо из бетонного пола выросла голова. Сначала она походила на бесформенную серую массу. Но она поднималась все выше, и я узнала его. Это был Кай. Он зло усмехнулся мне в лицо, оперся о пол своими ручками и вылез целиком из бетона. При этом послышался необыкновенно противный звук, будто что-то выплеснулось на землю из тины.

Я вскочила, за моей спиной грохнулся перевернутый стул. На какую-то секунду я выпустила своего мертвого брата из поля зрения. Он стоял в нескольких метрах от меня, счищая с себя серую бетонную массу. Затем Кай улыбнулся еще шире, и во рту у него показались два ряда искусственных зубов, слишком больших для него. У него были всего лишь мелкие молочные зубки. Я видела их, когда он, плача, широко раскрывал рот. Нет, этого не может быть! Это не Кай!

– Ты не Кай! – крикнула ему я. – Я тебя не вижу! Тебя вообще нет!

– Разумеется, ты меня видишь, – произнес Кай-монстр, голос его звучал утробно и насмешливо, будто доносился из ада. – Я пришел, чтобы забрать тебя, сестричка. Тогда мы вместе увидим, что ты со мной сделала. И так будет во веки веков!

Я была не в силах пошевелиться, словно парализованная. Но кричать я могла. И я закричала. Я заревела от ужаса, ожидая, когда Кай схватит меня и утащит туда, откуда доносится его страшный голос. Я широко раскрыла глаза, ожидая вот-вот увидеть сине-фиолетовое лицо прямо перед собой. Но призрак исчез. Кая больше не было. Как и дыры в полу. Там лежала всего лишь мертвая крыса, по которой ползали черви, и я была почти рада их увидеть. Обрывок газеты упорхнул от вечернего сквозняка, проникшего через разбитое окно в потолке. Бумага шуршала по полу, пока ветер не прибил ее к стене.

Задыхаясь, с бешено стучащим сердцем, я стояла, пытаясь понять, что я только что пережила. Очередное появление Кая наверняка связано со стрессом. «Неудивительно», – думала я. После сегодняшнего дня я совершенно измучена. Мне пришлось голой бегать по душевым кабинкам и просить о помощи, меня почти выгнали с работы, потом я побывала в комнате парня, о котором все думают, что он мертв, а теперь нахожусь одна в полутемном подвале старой плавильни, которая даже снаружи выглядит жутко. К тому же сейчас уже поздно, и скоро наступит ночь. Да, это был такой стресс, какого переживать мне еще не доводилось…

Комнату для персонала залило красноватым светом. Солнце садилось. Через какое-то время наступит полная темнота, и я окажусь в мрачном подвале в компании мертвой крысы и, вероятно, нескольких ее живых сородичей.

– Дэвид! – крикнула я во всю мочь в сторону коридора. – Дэвид, где тебя носит, черт возьми?!

Я подошла к двери, но ответа не получила. В темном проходе стояла мертвая тишина.

– Дэвид, брось придуриваться и немедленно возвращайся!

Снова ничего. Только отдаленный крысиный писк.

– Дэвид, хватит, пойдем скорей сюда! Становится темно, без фонаря я не могу тебя искать. Хочется поскорее убраться отсюда.

Тут что-то не так. Он должен был уже давно вернуться. А если он меня бросил? Нет, точно нет. Дэвид не самый большой смельчак на свете, но он не мог так со мной поступить.

– Дэвид? – Мой голос задрожал от тревоги. – Я иду на лестницу. Если ты где-то здесь, посвети мне навстречу. Слышишь ты меня или нет? Проклятье, Дэвид?!

Ответа я снова не получила. Я дрожала всем телом. На этот раз у меня были для этого все основания. Ничто не помогает. Надо как-то выбираться отсюда. Но сначала я должна во что бы то ни стало посмотреть, что находится в шкафчике с надписью 666. Однако прежде всего я должна найти Дэвида!

Придерживаясь одной рукой за стену, я вступила в темный коридор. Уже через несколько шагов последний лучик света погас. В помещении стало темно. Я осторожно продвигалась по проходу, вытянув свободную руку вперед. Словно слепая, переходящая дорогу в незнакомом месте. И, как говорят о слепых, в темноте я начала лучше слышать. Я различала шорохи, которые при свете остались бы незамеченными.

Движение воздуха где-то наверху. Тихое поскребывание по каменной стене совсем рядом. Капель в душевой. Шуршание и писк, вероятно, издаваемые крысами. Я вздрогнула. Наверное, их здесь сотни. «А также жуки, пауки, черви и…» – «Прекрати!» – приказал голос в моей голове. Я попробовала думать о чем-то хорошем, что приходило на память.

Мы с Юлианом стоим на парапете. Да, это была прекрасная картинка, хотя сейчас я видела ее черно-белой. При этом она постоянно мерцала, становясь то ярче, то бледнее. Как на экране сломанного телевизора. Просто здесь, внизу, мне было слишком страшно. Я остановилась и сделала глубокий вдох. Мне стало ясно, что было бы глупо помчаться напролом и наткнуться на что-то. Надо медленно идти по коридору, пока не увижу какой-нибудь свет. Никогда в жизни я еще так не скучала по солнцу и свету.

Вдруг я заметила снизу, недалеко от себя, слабое свечение. Странный лучик света, лежащий на полу. Я ускорила шаги и с ужасом узнала фонарь. А рядом на полу лежало неподвижное тело.

– Дэвид! О нет!

Часть четвертая. Истинные цвета

44

На полу было много крови. В темном коридоре она казалась черной. Как будто вокруг головы Дэвида разлилась нефть. Впервые за долгое время я воспользовалась сотовым. Отыскала мобильник в кармане Дэвида, поднялась по лестнице и выбежала из здания наружу. Там наконец-то поймала связь.

Я набрала номер службы спасения и ждала перед воротами приезда медиков и полиции. Объяснила им дорогу, будучи не в силах заставить себя спуститься в подвал еще раз. Оглядываясь назад, я понимаю, что поступила трусливо. Но я была слишком напугана. Ожидая в темноте службу спасения, я все думала о том, кто же прячется в этом полуразрушенном здании. Кто-то, кто напал на Дэвида с ржавым железным прутом и оставил его истекать кровью на полу. Я боялась, что, останься я в подвале, со мной произойдет то же самое. Да и помочь Дэвиду я ничем не могла. Он просто лежал там, тяжело дыша, его разноцветные глаза закатились, были видны только белки.

Полиция прибыла примерно через десять минут после моего звонка. Тотчас же начались поиски преступника. Но в здании никого не нашли. Тот, кто напал на Дэвида, успел убежать. Теперь я сидела в полицейском участке вместе с мамой и Франком Нордом, тотчас прибывшими, как только полиция позвонила нам домой. На сей раз для вызова были очевидные причины. Но то, что мамусик приехала в компании психотерапевта, беспокоило меня. Также беспокоили меня взгляды полицейских. Насколько я помню, отца Сандры звали Петер Штробель, и в эту злосчастную ночь он снова приехал на вызов. Как и тогда. «Эй ты, фрик, – говорил его взгляд, – я не верю ни одному твоему слову!»

– Ты по-прежнему уверена, что Кевин жив и что той ночью ты видела его в садовой беседке?

Цвет Петера Штробеля был каменно-серый. Он подходил к его худому, угловатому лицу с седой щетиной и всей его массивной фигуре. Мне он больше напоминал солдата, чем полицейского.

– Да, я уже несколько раз вам об этом рассказывала, – ответила я, поплотнее завернувшись в шерстяное одеяло, которое мне дал один из полицейских. Несмотря на душную летнюю ночь, меня знобило. Из-за шока.

– Да, ты уже рассказывала, – подтвердил Штробель. – Но я тебе не верю. Не хочешь ли ты сказать, что и на Дэвида напал Кевин?

Я покачала головой:

– Нет… то есть я не знаю. Возможно, это был Кевин, которого наше появление напугало. Но мог быть и кто-то другой.

– Может, тип, который гнался за Кевином… как ты сказала – дьявол?

– Это Кевин так его называл.

– Да, точно, – сказал Штробель. – Как же я мог забыть.

Я горько усмехнулась:

– Вы не верите ни одному моему слову.

– Ты права. Знаешь, что я думаю? Что ты сама напала на Дэвида. Может, ты строила ему глазки, чтобы он поверил твоим россказням, а он неправильно тебя понял? Ты завлекла его в безлюдное место, а у мальчиков от этого в голове могут возникнуть глупые мысли. Ты, конечно, не хотела ничего плохого, а просто была вынуждена защищаться. Но в итоге…

– Притормози, Петер, – остановил его Норд. – Твои нападки необоснованны. Дора физически была не в состоянии все это сделать.

– Возможно, ты не ждешь такого от своей пациентки. Но ведь мы никого не обнаружили там, внизу. Там лежал только бедный Дэвид, а рядом с ним валялся железный прут, которым его ударили. И на нем ее отпечатки пальцев.

Я взглянула на свои пальцы, все еще дрожащие, на засохшие капли крови на футболке.

– Я вам несколько раз уже говорила! На руке Дэвида лежал тяжелый прут, и мне пришлось его убрать, чтобы освободить руку. Или лучше было оставить все как есть, пока вы не придете?

– Представляю, что вы думаете о моей дочери после этого нового случая, – вмешалась мама. Она говорила спокойно и уверенно, как и тогда, с директором гимназии, когда речь шла о моей вменяемости. Но, несмотря на все усилия, голос ее звучал устало и измученно, мама явно была в отчаянии. – Но я вас уверяю, Дора не способна на такой акт насилия. Она никогда не делала и не сделает ничего подобного.

– Это не я, – повторила я. – Там был кто-то еще. И этот кто-то сейчас спокойно где-то отсиживается, пока полиция впустую тратит время со мной.

– Ах вот как? – Штробель бесстрастно взглянул на меня. – А может, это ты тратишь наше время, рассказывая мне басни о каком-то незнакомце? Все улики указывают на тебя.

– Прекрати, Петер, – сказал Норд. – То, что ваши люди никого не нашли, еще не доказывает, что там никого не было. На этом заброшенном заводе часто ошиваются разные люди. Например, бездомные. Недавно Дора с Юлианом наткнулись на одного такого, который шатался по округе. Может быть, ребята его напугали?

– Конечно. – Петер Штробель кивнул и поджал губы. – Это мог быть бродяга. Это мог быть кто угодно. Но я всегда придерживаюсь фактов. Откуда капли крови на ее футболке, если она всего лишь отодвинула прут?

– Вы что, совсем меня не слышите?! – не выдержала я и ударила кулаком по столу полицейского. – Я же говорила вам, что приподняла голову Дэвида, чтобы придать ей устойчивости. Так нас учили на курсах скорой помощи.

Штробель откинулся назад. Потом снова склонился ко мне и хотел что-то сказать, но тут вмешался доктор Норд:

– Петер, могу я с тобой поговорить? С глазу на глаз.

Штробель бросил на меня беглый взгляд и кивнул Норду:

– Давай поговорим.

Оба встали и вышли из кабинета. Я спрашивала себя, что Норд собирается рассказать этому полицейскому. «О, об этом нетрудно догадаться, – хихикнул циничный голос в моей голове. – Он сказал бы: не беспокойся, Петер, я увеличу ей дозу, и она снова станет паинькой. То, что произошло с Дэвидом, всего лишь несчастный случай. Мы же с тобой старые друзья, не правда ли? Мы даже почти породнились. Как ты думаешь, что можно сделать?» Я заглушила этот голос и крикнула вслед выходящему из кабинета Штробелю:

– Вы проверили шкафчик? Посмотрели, что там лежит? Кевин туда что-то спрятал, вот почему его преследовали!

Полицейский резко остановился и обернулся к нам.

– Фрау Бек, позвольте дать вам дельный совет, – сказал он, обращаясь к маме. – Если бы Дора была моей дочерью, я бы давно отправил ее назад в психиатрическую клинику.

45

Через десять минут Норд с полицейским вернулись к нам с мамой. Штробель сказал, что мы можем быть свободны, при этом бросил на меня свирепый взгляд. Но он все еще подозревает меня, добавил он, поэтому мы не должны покидать Ульфинген. Он отпускает меня только потому, что я несовершеннолетняя и сама вызвала спасателей. Кроме того, Норд поручился за меня, что я не буду больше ничего придумывать и пытаться сбежать.

Значит, вот что Норд поведал ему с глазу на глаз. Он все равно считает меня одержимой паранойей, но уверен, что я неопасна. Как только что и предположил мой циничный голос.

– Я сказала правду, – возмутилась я, когда мы вы – шли из полицейского участка и направлялись к машине. – Почему вы мне не верите?

– Прекрати, – строго сказала мама, и я заметила, что она вот-вот заплачет. – Прекрати бога ради, Дора!

Я предпочла бы, чтобы она сказала «кара» и чтобы мы по-прежнему были лучшими подругами. Но я снова была Дора. Дора, ее дочь. Дора – фрик, за которым нужно присматривать, поскольку даже полиция советует упечь меня в психушку.

– Нет, я не прекращу! – ответила я и тоже заплакала. – Не в этот раз! Я правда этого не делала! Меня даже там не было, когда на Дэвида напали. Я сидела около шкафчика, который мы собирались взломать. Там внутри что-то лежало – что-то, из-за чего на Дэвида и напали. И это доказывает, что Кевин еще жив. И что кто-то сгорел в автобусе вместо Кевина.

Мама, сжав губы, уставилась на небо. Была звездная ночь, и месяц висел над нами как огромный яркий серп. В серебристом свете сверкали слезы, бегущие по маминым щекам.

– Хорошо, Дора, – сказал Норд. – Если доказательство находится в шкафчике, давайте поедем туда прямо сейчас и посмотрим.

Я изумленно взглянула на него:

– Вы это серьезно?

– Да, абсолютно. Лучше мы поедем туда все втроем, чем ты снова будешь гулять там в одиночестве.

– А полиция не вскрыла шкафчик?

Доктор отрицательно покачал головой:

– Нет, они не стали. Штробель не нашел повода делать это.

– А вы? Вы мне верите?

– Я предлагаю тебе вместе проверить. Сейчас же.

– Господин Норд, – произнесла мама, снова овладевшая собой. – Я вам очень благодарна за то, что вы пришли, но вы не обязаны нам помогать. У вас у самого полно проблем, и…

– Я охотно помогу вам, – заверил ее психотерапевт. – Будем считать это частью терапии. Кто знает, вдруг ваша дочь окажется права?

– Тогда не будем терять времени! – сказала я.

– Дора! – У мамы снова потекли слезы. – Дора, когда ты остановишься? Разве ты не видишь, что это создает нам все больше проблем? Что же мне сделать, чтобы тебе стало лучше?

– Со мной все хорошо, мама, – заверила я ее и взяла за руки. – Пожалуйста, поверь мне. Я ничего не вообразила и ничего не сделала Дэвиду. В этом городке что-то идет не так. Разве ты не чувствуешь?

– Нет, Дора, – ответила она, всхлипнув. – Никто этого не чувствует. Никто, кроме тебя.

– Давайте просто съездим туда и посмотрим, – прервал нас Норд. – Есть у вас в машине фонарь?

– Боюсь, что нет, – ответила мама, промокая глаза бумажным платком.

– Тогда я позабочусь об этом, – предложил Норд. Он решительно зашагал к полицейскому участку. – Возьму на время три штуки у Штробеля. И, боюсь, ему придется пойти мне навстречу.

46

Ночью завод выглядел еще более жутко. Одинокий и заброшенный, он стоял, озаряемый лунным светом; его вид заставил меня вспомнить о фильмах ужасов, которые показывали по телевизору на Хеллоуин. Старые черно-белые фильмы о привидениях, обитавших в старинных замках или проклятых домах, где бродят духи, вампиры, оборотни и прочая нечисть. Или даже сам дьявол. Дьявол. Снова и снова я возвращалась к мысли о том, кого же Кевин так называл. Кто для него был воплощением зла, кому он присвоил число Зверя 666? Что сделал ему этот человек? Что знал о нем Кевин?

Прошло некоторое время, прежде чем мы нашли, с какой стороны можно подъехать к заводу. Это была не улица, а скорее дорога среди полей, окруженная по бокам кустарниками высотой с человеческий рост. Мама несколько раз пыталась свернуть не туда – или раньше, или позже, чем нужно, но не сказала ни слова. Она терпеливо выслушивала мои указания, отвечая на них либо кивком, либо нечленораздельным мычанием.

Было больно видеть ее такой. Я слишком хорошо понимала, что с ней происходит. Мама ведет себя точно так же, как в тот день, когда меня вытащили из школьного туалета и отправили в психушку. Она страдает и тревожится обо мне. «Моя дочь снова сошла с ума, – казалось, говорил весь ее облик. – Я думала, что все позади и мы сможем быть лучшими подругами, но она снова впала в безумие. И я не представляю, что могу ей помочь».

47

Когда мы наконец-то добрались до цели – на сей раз не с той стороны, где шли мы с Дэвидом, – Франк Норд припарковал машину у железных ворот. Он оставил фары включенными и посветил нам фонарем. Похоже, ему не пришлось долго убеждать этого Штробеля.

– Здесь, – сказал он, когда мы вышли. Он передал фонари маме и мне. – Будьте с ними поосторожнее. Они гораздо ярче, чем обычные карманные фонарики, а потому сильно нагреваются.

– Вы действительно считаете, что нам необходимо туда идти? – спросила мамусик, указав бессильным жестом в сторону завода.

Норд кивнул и посмотрел на нас с мамой по очереди:

– Только тогда мы узнаем, ошиблась Дора или нет.

– Пойдемте, – решительно сказала я, направившись к щели в воротах. – Скоро мы все увидим.

Они последовали за мной, при этом Норд уступил дорогу маме. В резком свете фар наши тени растянулись до гигантских размеров, в то время как черное здание смотрело на нас своими громадными пустыми глазницами. Летучие мыши пролетели над нашими головами. Шаги гулко раздавались по плитам двора. Заржавевшая металлическая дверь в воротах стояла открытой, и мы направились прямо к лестнице, ведущей в подвал. Фонари действительно светили гораздо мощнее обычных, и уже на середине лестницы я различила на полу темное пятно. На пыльном бетоне виднелась кровь Дэвида, будто кто-то плеснул из ведра коричневой краски.

Слезы выступили у меня на глазах, стоило мне подумать о Дэвиде и сочувственном взгляде санитара, принесшего мне одеяло, когда я спросила его о состоянии пациента. «У него травма черепа, – сказал он. – Рана выглядит скверно. Держи кулачки за своего друга».

Друга. Да, Дэвид действительно был им. Только теперь я поняла, какое место в моем сердце занял этот худой парень с разноцветными глазами, веснушками и рыжими волосами. Упрямый, со своеобразными манерами, он постоянно пытался скрыть собственную неуверенность за маской крутого парня. И это стремление спрятать свое истинное «я» в каком-то смысле нас уравнивало. Дэвид тоже был фриком. А теперь он лежал в клинике и боролся со смертью. Из-за меня. Вот почему я сюда вернулась. В том числе и из-за Дэвида. Мы должны поймать наконец дьявола, который преследовал Кевина.

– Не переживай, Дора. Он выкарабкается.

Я не заметила, как ко мне подошел Норд и встал рядом. Он тоже рассматривал пятно на полу.

– Вы верите, что это сделала не я?

Я испытующе взглянула на него, потом на маму, стоявшую на последней ступеньке лестницы. Она отвернулась, однако Франк Норд выдержал мой взгляд.

– Да, я верю тебе, Дора. Хочешь знать почему?

Я кивнула.

– Потому что в этот раз ты проявляешь невиданное упрямство. Ты не испытываешь никакого чувства вины. В отличие от той ночи, когда умер твой брат.

Тут мамусик снова взглянула на меня. Я попыталась истолковать ее взгляд, но мне это не удалось. Знает ли она, что тогда произошло? Замалчивает ли она это, чтобы меня поберечь? Есть ли вообще что-то, от чего меня нужно беречь? «Что ты сделала, Дора? Что ты сделала…» Воспоминаний по-прежнему было недостаточно, чтобы понять, почему я чувствую себя виноватой в смерти Кая. Это были всего лишь обрывки. Кусочки пазла, куда недавно добавилось несколько новых. Но основная часть фрагментов до сих пор отсутствовала.

– Пойдемте дальше, – сказала я, кивнув в сторону указателя на стене. – Это там, внизу, в конце правого коридора.

Мы пошли по коридору, и я пыталась отыскать причину доносящихся до нас из темноты поскребываний и шорохов. Я придерживалась рукой о стену. Стена была мокрой, во многих местах поросшей мхом. Казалось, стены возмущаются нашему незаконному вторжению. За последние сутки мы уже во второй раз нарушаем покой этого подземного царства. «Иди прочь, Дора! Сматывайся отсюда!» Затем мы достигли конца коридора, и я застыдилась, почувствовав из туалета запах своей рвоты. Я быстро прошла в комнату отдыха рабочих и остановилась перед шкафчиком с номером 66.

– О нет! – вскрикнула я.

– Что случилось? – спросил Норд, подходя ко мне.

Мама с недоуменным взглядом стояла у двери.

– Шкафчик, – сказала я, кивнув на сломанную дверцу. Ее сломали силой, нетронутый замок болтался на своем месте. – Нас кто-то опередил и все обчистил до нашего прихода!

От злости и волнения я привстала на цыпочки, подняв фонарь как можно выше. Помимо толстого слоя пыли и паутины на верхней полке ничего не было. Но тут я увидела на слое пыли маленький отпечаток. Поначалу он казался незаметным, так как фонарь бросал тень. Тут раньше что-то лежало. Судя по форме отпечатка, нечто прямоугольное. Я отступила на шаг и со злостью захлопнула дверцу.

– Этот ублюдок даже стер третью шестерку!

– Ты уверена? – Норд пристально смотрел на меня.

– Разумеется, уверена! Я же вам говорила. Шкафчик был заперт, и Дэвид решил найти что-то железное, чтобы взломать навесной замок. Я сидела на стуле, там, в углу…

Тут я запнулась. Стула в том месте уже не было. Все стулья аккуратно стояли вокруг длинного стола, как будто рабочие закончили смену.

– Да, но…

Я обвела светом фонаря стены – и не поверила своим глазам. Крыса, кишевшая червями, которую Дэвид бросил в угол, исчезла. Так же, как и обрывки газеты, которыми был накрыт крысиный труп и которые ветер прибил к стене. И даже слова «Пошел ты!» были стерты с доски! Я снова находилась внутри миража. Казалось, я вот-вот проснусь, и…

– Дора, ты слышала, что я сказала? – Мамин голос доносился издалека, он отвлек меня от моих мыслей.

– Мама, пожалуйста, поверь мне. Здесь кто-то был, и он…

– Прекрати наконец! – крикнула мама. – Это невозможно больше терпеть. Я не могу больше находиться в этом подвале. Ты доказала все, что хотела доказать.

– Что? Что я сумасшедшая? Ты думаешь, это я ударила Дэвида и…

– Дора, хватит! – Мама никогда еще на меня не кричала, но сейчас вышла из себя. – Еще одно слово на эту тему, и я запру тебя в клинике!

Слезы текли по ее красивому лицу, а во взгляде читалось отчаяние. То же самое отчаяние ощущала в этот момент и я. Но мы стояли по разные стороны баррикад.

– Я больше не могу, Дора, – сказала она. – Пойми же, в конце концов!

Потом мама побежала по коридору к выходу, и мы услышали ее шаги на металлической лестнице. Франк Норд положил руку мне на плечо.

– Постарайся поставить себя на ее место, – сказал он. – Она боится, что тебе снова стало плохо. В первую очередь потому, что сейчас она одна несет за тебя ответственность. Давай поговорим об этом завтра на приеме. Я назначу тебе время в первой половине дня.

Я снова вспомнила притчу о волке и ничего не сказала. Дьявол – а это был, конечно, он – снова опередил меня. Один только Дэвид мог подтвердить мои показания. Может даже, он воочию видел дьявола! И когда-нибудь сможет об этом рассказать. И назовет имя. По крайней мере, я на это сильно надеялась. Но пока я снова была одна.

48

Когда я ополоснулась под душем и основательно почистила зубы, чтобы избавиться от противного привкуса во рту, в дверь ванной постучали. Вошла мама. Она распустила свой лошадиный хвост, по бокам лица свисали длинные пряди, отчего ее заплаканные глаза не так привлекали к себе внимание.

– Пожалуйста, прими таблетки.

Она протянула мне стакан с водой и серебристый блистер, где оставались еще три таблетки. Мне нужно было попросить у доктора Норда очередной рецепт на нефарол.

– Мне жаль, что вчера так вышло, – сказала мамусик, опустившись на край ванны. – Я не хотела на тебя кричать.

Я кивнула и запила таблетки парой глотков воды.

– Пожалуйста, кара, не сердись на меня. – Мама взяла меня за руку. – Если ты… – Она остановилась, я видела, что ей трудно продолжать. – Я никогда тебе не рассказывала, но, думаю, пришло время рассказать. Надеюсь, ты поймешь, почему я так тревожусь о тебе.

– Это из-за Кая? – спросила я, садясь рядом с ней на бортик ванны. – Ты знаешь, что тогда…

– Нет, кара, – произнесла она тихо и погладила меня по щеке. – Это не имеет ничего общего с Каем. Не понимаю, почему ты винишь себя в его смерти. Для этого нет никаких оснований.

Я закусила нижнюю губу. Мне больше всего на свете хотелось, чтобы мамины слова оказались правдой.

– Нет, – продолжила мамусик, – речь о твоем дедушке, дорогая. О моем папе. Я его очень любила, как ты знаешь. Это был самый дружелюбный и тонко чувствующий человек, какого я когда-либо встречала. Видимо, от него тебе достался твой особенный дар.

– Да, я знаю. Ты мне это уже рассказывала. Дедушка тоже был синни.

Она слабо улыбнулась:

– Да, он тоже умел видеть цвета людей. Их настоящие цвета, как он это называл. К тому же он был страстным художником. Имей он в придачу ко всему еще и талант, стал бы знаменитым мастером. В этом вы с ним очень, очень похожи. Но… – Она посмотрела на свои ноги, стоявшие на синем кафельном полу с цветочным орнаментом, и продолжила: – В какой-то момент его дар вышел из-под контроля. Он постоянно твердил о красках, которые никто, кроме него, не видел. Они мерещились ему всюду. Хуже не придумаешь. Я была чуть старше тебя, и я не понимала, что происходит. Он говорил, что краски упали с неба и это злые краски. Отвратительные, злые краски, которые якобы хотели отравить нас. «Ты их видишь? – спрашивал он меня снова и снова. – Как ты можешь их не видеть? Они же стекают по стенам». Разумеется, я ничего не могла видеть. Эти краски существовали только в его голове.

Я посмотрела на нее с изумлением:

– Значит ли это, что дедушка сошел с ума?

– У него была опухоль мозга. Она развивалась очень быстро, оперировать было бесполезно. Он умер шесть недель спустя после того, как ее обнаружили.

Она заплакала, и я обняла ее рукой за плечи. До этого мы обсуждали только дедушкину жизнь, выращивание оливок, его особый дар, его живопись, но никогда не говорили о его смерти.

– Когда я в первый раз пришла к нему в больницу, на какое-то время мы остались в палате вдвоем, и он снова начал говорить о своих красках. Он настаивал на том, что они заливают все помещение, окружают его со всех сторон. «Ты ведь мне веришь? Веришь?» В конце концов я сказала «да». Не для того, чтобы его успокоить или сделать ему приятное, просто ради себя самой. Не могла больше этого выносить. До сих пор упрекаю себя в этом. Когда вошла палатная сестра, дедушка закричал, что он здоров и хочет тотчас же уйти, ведь его дочь тоже способна видеть краски.

Она обняла меня в ответ и заплакала еще сильнее. Несколько минут мы сидели, молча обнявшись на краю ванны. Потом мама заглянула мне в глаза:

– Я не хочу больше лгать, кара. И я устала постоянно быть сильной. Вероятно, я не самая хорошая мать, но после смерти Кая столько всего изменилось, что мне нужно научиться с этим справляться. Поэтому я прошу тебя от всего сердца: пожалуйста, перестань ввергать нас обеих в неприятности! Сходи завтра с утра к Норду, готовься к школе, валяйся целый день в постели, если хочешь, наслаждайся своими каникулами. Но прекрати, ради бога, донимать всех своими ужасными историями, от которых волосы встают дыбом.

Она высвободилась из моих объятий и встала:

– Пообещай мне, Дора. Здесь и сейчас.

– Завтра я схожу к Норду, – сказала я. – Договорились.

Большего я не могла и не хотела ей обещать. Потому что слишком многое произошло.

49

У моей бабушки была любимая поговорка. Она вышила ее на одной из подушечек, лежавших на софе в ее гостиной. Обычно эта подушка лежала вышитой стороной наверх. «Если мир тебя раздражает, спой песню!» Бабушка пела много и охотно. И не только потому, что мир ее раздражал. А я любила ее слушать. До самой старости у нее был красивый голос, мамусик унаследовала его от своей матери. Хоть мама пела гораздо реже, чем бабушка, сегодняшним утром у нее было настроение петь. И проснуться от ее пения было прекрасно. Вероятно, она тоже вспомнила бабушкину любимую поговорку.

В эту ночь я спала очень крепко. Головная боль понемногу прошла. Видимо, к утру нефарол начал действовать, и я погрузилась в глубокий, спокойный сон без сновидений. За окном меня ждал новый летний день без единого облачка на небе. Казалось, погода глумится надо мной. Будто это не я двенадцать часов назад шла по темному подвалу, чтобы обнаружить там Дэвида в луже крови.

«Что с тобой? – казалось, спрашивало это летнее утро. – Все хорошо. Кругом солнечный свет». Разумеется, это было не так. Но тем больше я радовалась маминой песне, доносившейся из кухни. Она подпевала мелодии, льющейся из радиоприемника. Когда я что-то накинула на себя и спустилась на кухню, я поняла, какая это песня. Это была Синди Лопер[17], «True Colours»[18], песенка мне нравилась, хотя была довольно старая.

«Oldies but goodies»[19], – говорила наша англичанка, когда мы обсуждали текст этой песни на занятиях. Так я узнала, что в немецком языке подразумевается под сочетанием «настоящий цвет». Истинное лицо. Я отметила для себя это выражение, оно пришлось мне по душе. Я задавалась вопросом, относится ли оно также и к синни.

Когда я вошла в кухню, мамусик все еще пела. Она стояла ко мне спиной и что-то мыла в раковине. Нечто меня удивившее. Не зайца ли Кая держит она под струей воды? Почему, боже мой, она это делает? Тут я вдруг осознала: что-то не так. Кухонные часы снова показывали девятнадцать минут двенадцатого. Почему мама все еще здесь? Она давно должна быть на работе. «Девятнадцать минут двенадцатого, снова!» – пронеслось у меня в голове.

Мамусик и Синди Лопер пели по-прежнему – о том, что они знают мое истинное лицо и любят меня за это. Затем мамусик обернулась ко мне, и я замерла. Хотя голос принадлежал маме, это была не мама. Она походила на нее только сзади, анфас был совсем другим. Ужасным, с широко раскрытыми черными глазами, такими темными, что даже дневной свет гас в них. Это была девушка-насекомое.

– Привет, Дора, тебе нравится песня? – спросила она.

Теперь ее голос уже не был высоким и приятным. Напротив, он звучал агрессивно и был насквозь пропитан злом.

– Она должна тебе нравиться, – произнесло существо и усмехнулось. – Она словно для тебя написана.

– Кто… кто ты?

– О, я думала, ты уже давно знаешь. Но если ты немного поразмыслишь, то догадаешься. Важнее же то, каков твой настоящий цвет, Дора. Ты никогда себя об этом не спрашивала? Что ты хочешь спрятать от всего света? Каково твое истинное лицо?

– Оставь… меня… в покое, – пробормотала я с трудом, язык меня не слушался.

– Нет, я не оставляю тебя в покое. Я отвяжусь от тебя, только когда ты прекратишь вести себя как сумасшедшая.

«Самое большое безумие – то, что я тебя вижу», – подумала я, но не смогла произнести этого вслух. Девушка-насекомое обнажила в усмешке зубы, будто прочла мои мысли.

– Нет, дорогая моя, самое большое безумие – то, что ты до сих пор ищешь ответы. Хотя самое главное ты уже видела.

Что она имеет в виду?

– Я к тому, что ты видела ответ, но снова убежала от него.

При этих словах она наклонилась вперед и взяла меня за плечи. В ужасе я хотела уклониться, но мне это не удалось. При этом я смотрела в ее фасеточные глаза, такие глубокие и мрачные, что мне казалось, будто я проваливаюсь в бездонную черную дыру. Я видела свое отражение, тысячекратно повторенное. До смерти испуганная девочка с разинутым ртом, не способная ни закричать, ни убежать.

– Смотри сюда! – крикнула девушка-насекомое, и я ощутила запах ее дыхания, напомнивший масло для младенцев, долго стоявшее на солнце и оттого прогоркнувшее. – Посмотри же сюда! – С этими словами она оттолкнула меня.

Я упала на спину замахала руками и…

50

…проснулась.

В первый момент я не поняла, где нахожусь. Ни в нашем старом доме, ни у тети Лидии, ни в нашем теперешнем жилище. И даже, к счастью, не в клинике. Постепенно туман полусна наконец рассеялся, и я поняла, что лежу на полу, обнимая правой рукой подушку. Я упала с кровати, когда девушка-насекомое толкнула меня.

«Сон, – подумала я с облегчением, приходя в себя. – Слава богу, это всего лишь сон». Но, едва я встала, меня снова сковало ужасом. Я слышала на кухне звяканье посуды и включенное радио. Играли действительно «True Colours», но в этот раз мама не пела. Несмотря на то что я вся была в поту, меня знобило. Кое-как одевшись, я подошла к двери. Снизу по-прежнему доносились звуки гремящей посуды и Синди Лопер. Потом песня закончилась, и диктор жизнерадостно объявил, что сейчас девять тридцать утра и впереди у нас великолепный день. «Да, конечно, – цинично подумала я. – Особенно если по кухне бегает девушка-насекомое».

Потом я услышала, как что-то металлическое упало на пол, мама тихо выругалась и тяжело вздохнула. Мама нечасто сыпала проклятиями, но, когда это случалось, она ругалась по-итальянски. Я пошла в ванную, смыла пот под прохладным душем и спустилась вниз, где меня ждал песочно-коричневый аромат кофе и свежего теста. Мама как раз ставила в духовку пирог со сливами. Вид темно-синих слив на фоне белого теста заставил меня вспомнить Кая. Его лицо… Такое же фиолетовое, как эти сливы, искаженное ненавистью… Хотя мне удалось подавить воспоминание, я поняла, что не смогу проглотить ни кусочка этого пирога.

– Доброе утро, кара, – приветствовала меня мамусик и показала с улыбкой на плиту. – Соседка принесла нам сливы. Хороший знак, да ведь?

– Пожалуй, – сказала я, догадавшись, что она имеет в виду: ее сумасшедшая дочь не произвела на соседку такого уж отталкивающего впечатления.

Надеюсь, это была всего лишь любопытная соседка, решившая побольше разузнать о сумасшедшей дочери. А то в последнее время я получила массу негативного опыта и перестала верить в людскую доброту.

– Ах, да, – сказала мама, – тебе звонил какой-то ветеринар. Речь шла о раненой собаке. Каким образом тебя это касается?

Я объяснила ей. И с облегчением узнала, что, по словам доктора Леннека, псу стало лучше, но мне нужно зайти к нему.

– Наконец-то хоть что-то хорошее, – сказала я. – Но, мама, почему ты сегодня не на работе? Разве у тебя отпуск?

– Можно и так выразиться. – Она сняла с плиты ворчащий кофейник и устроилась за нашим складным столиком. – Хотела сказать тебе вчера вечером, но… Ладно, все равно. В общем, меня уволили.

– Уволили?

Она кивнула и положила себе в чашку сахар.

– Да, кара, уволили. Я влепила пощечину своему шефу, этому кретину.

Я ошарашенно повернулась к ней:

– Что?! Что ты сделала?

– Я влепила ему пощечину, которую он не скоро забудет, – сказала мама, размешивая сахар ложечкой – гораздо тщательнее, чем нужно. – Я должна была догадаться с самого начала, но убеждала себя, что он просто добр ко мне. К тому же я так хотела эту вакансию. И здесь нашелся такой чудесный домик для нас двоих, и доктор Норд живет совсем рядом… Все было почти идеально. Но потом он перегнул палку. С постоянными комплиментами шефа я еще могла смириться, но вчера он повел себя так… – Она прикрыла глаза и махнула рукой. – Да что я говорю! Ни одному мужчине нельзя доверять. А особенно тому, кто много лет в браке. Это я должна была знать по себе.

Я все еще смотрела на нее, ничего не понимая. Да, моя мама – весьма привлекательная женщина. Когда мы с ней путешествовали, мужчины часто оборачивались ей вслед и были с ней чересчур обходительны. Даже Дэвид, увидев ее на фотографии, не смог скрыть своего восхищения. И тут я поняла, почему она постоянно выглядела такой усталой и измученной, возвращаясь с работы. И почему она вчера вышла из себя. Ее тревога обо мне да еще увольнение… Да, это было уже слишком.

– Вот, – сказала мама, хлебнув эспрессо. – Не имею понятия, кара, как мы дальше будем жить. Без работы я не смогу платить за аренду. Но я не хочу сидеть на шее у государства, получая пособие по безработице, и тем более на шее у твоего отца. Поищу себе новое место, и, если будет нужно, мы снова переедем.

Меня захлестнули эмоции. Но я увидела, что мама пристально смотрит на меня, изучая мою реакцию.

– Не беспокойся, – сказала я, сжав ее руку. – Вдвоем мы с этим справимся.

Мама пожала мне руку и заглянула в глаза:

– Вдвоем?

– Да, вдвоем, – заверила я ее. – Вместе. Не будем больше ссориться.

Она кивнула, вздохнув, и еще раз пожала мою руку. Затем она встала и пошла со своей чашкой к раковине.

– Ты действительно дала ему пощечину? – спросила я, представляя себе сцену в лицах.

Хоть я никогда не видела маминого шефа, но я отлично знала свою маму. Она могла быть невероятно терпеливой, но стоило ее по-настоящему достать, и она проявляла свой сицилийский темперамент. Становилось понятно, почему вулкан Этна активен до сих пор. Она снова кивнула, но в этот раз не глядя на меня. Ее плечи сжались, и я решила, что она собирается заплакать. Но, когда она повернулась ко мне, я увидела, что она смеется.

– Не могу в это поверить, – сказала я, тоже не в силах сдержать смех. – Моя мама дала пощечину своему начальнику!

– И не жалею об этом, – добавила она.

Мы обе расхохотались. И смеялись до тех пор, пока у нас не потекли слезы.

51

Когда я чуть позже выкатывала из гаража Мисс Пигги, веселье покинуло меня. Девушка-насекомое не выходила из моей головы. Я следовала всем рекомендациям доктора, но галлюцинация упорно не оставляла меня, будто девушка с черными злыми глазами была больше чем иллюзией. Подсознание с помощью этого образа явно пыталось донести до меня нечто важное. «Смотри сюда, Дора!» Мне необходимо было подышать свежим воздухом и размяться, чтобы вернуть ясность сознания. К тому же я хотела узнать, как дела у Дэвида. Я очень волновалась о нем, особенно когда вспоминала сочувственный взгляд санитара. Возможно, в его состоянии произошли какие-то изменения, и я от всего сердца надеялась, что они к лучшему.

Я старалась ехать как можно быстрее и уже через полчаса была в госпитале Святой Марианны. Это было высокое белое здание с темными деревянными перекладинами, окруженное высокими елями. От него открывался прекрасный вид на долину. Приковывая велосипед на стоянке, я бросила взгляд в сторону нашего городка в поисках места, где мы с Юлианом стояли и смотрели сюда, – оно находилось довольно далеко. Стена, на которой мы тогда стояли, давала простор чудесным фантазиям.

Я поискала глазами «Веспу» Юлиана, потому что не обнаружила ее под навесом возле дома. Но на парковке ее не было, и это меня слегка разочаровало. Втайне я надеялась встретить его здесь и хотя бы обменяться с ним кратким приветствием. Я скучала по нему, в то же время понимая, что не должна испытывать к нему таких чувств. Но что я могла поделать? Чувства по природе своей стойки: ты делаешь все, чтобы их подавить, но раз – и они снова здесь. Они не позволяют так легко от них отделаться. А если быть честной с собой, мне этого и не хотелось. Наши отношения с Юлианом были запутанными и причиняли мне боль, потому что не были взаимны. С другой стороны, они заставляли сердце биться быстрее. При мысли о нем я чувствовала укол в груди. Но это не было неприятно. Это было… странно. Я даже не могла подобрать слов. Возможно, потому что раньше ничего подобного не чувствовала.

От администратора за стойкой, чей телефон звонил без остановки, мне удалось выяснить между двумя звонками, что Дэвид все еще лежит в палате интенсивной терапии. Женщина тотчас отвернулась от меня и подняла трубку, чтобы ответить на следующий звонок, а я поднялась на третий этаж. Дверь отделения интенсивной терапии была закрыта, стрелка на матовом стекле указывала на звонок. Я позвонила и стала ждать.

Вскоре мне открыла высокая медсестра с темными волосами, заплетенными в длинную косу. На ее бейджике значилось «Рамона», и я нашла, что имя ей очень подходит. Она была древесно-песочного цвета, который гармонировал с запахом ее дезодоранта. В одной руке сестра держала папку с какими-то бумагами, на шнурке висела шариковая ручка.

– Привет, – сказала медсестра, улыбнувшись. – Могу чем-нибудь помочь?

– Я хотела бы посетить Дэвида Шиллера.

Рамона поймала болтавшуюся ручку и закрепила ее на папке.

– Ты его родственница?

Я замотала головой.

– Мне жаль, но доступ разрешен только родственникам и совершеннолетним. – Сестра посмотрела на меня сочувственно. – Увы, я не могу делать исключения. Ты его подружка?

– Да, – ответила я. В конце концов, я ведь была подругой Дэвида, хоть и не в том смысле, в каком предполагала Рамона.

– Ты хочешь узнать о его самочувствии? – спросила она понимающе.

– Он все еще без сознания?

Сестра огляделась по сторонам и понизила голос:

– Послушай, я не имею права сообщать тебе подобные сведения. Но я понимаю, каково тебе сейчас. Дэвид все еще в искусственной коме. Большего, к сожалению, сказать не могу. Мы должны провести некоторые обследования.

Тут картинка начала расплываться у меня перед глазами: взгляд затуманили слезы.

– Он умрет?

– Нет, что ты. – Рамона достала из своего кармана пачку бумажных платков и протянула мне. – Он в любом случае выкарабкается. А возможно, ему даже повезет и все обойдется без последствий.

Я достала один платочек из пачки и высморкалась.

– А если не повезет?

– Об этом ты не должна думать. Держи за него кулачки. Он сейчас в этом очень нуждается.

– Подождите! – крикнула я вслед уходящей сестре. – Могу я еще кое о чем спросить?

– Спрашивай.

– В вашем отделении лежит еще одна пациентка, фрау Норд. Она наша соседка, я хорошо знаю ее семью. Ее сын сказал, что у нее плохи дела. Неужели она не выживет?

Рамона вздохнула, отводя от лица выбившуюся из косы прядку.

– Пойми меня правильно, но тут я тебе действительно ничего не могу сказать. Ты можешь спросить у своих соседей, как обстоят дела.

– Хорошо, так и сделаю.

– Но могу дать тебе совет, – сказала сестра, посмотрев на меня серьезным взглядом, – лучше этого не делай. Ты понимаешь, что я имею в виду?

– Да, понимаю.

Я хотела поблагодарить ее, но сестра уже скрылась за стеклянной дверью. В расстроенных чувствах я пошла к выходу, думая о дикторе радио и сегодняшнем утре. Наверное, он часто ошибается. Известие о поправляющейся собаке – единственная хорошая новость за этот день. Значит, мама Юлиана при смерти, а Дэвид может навсегда остаться инвалидом. В моей старой школе учился мальчик, считавший особым шиком кататься на мотоцикле без шлема – его он вешал на руль. После произошедшего с ним несчастного случая мы долго о нем ничего не слышали. Он тоже лежал в отделении интенсивной терапии в искусственной коме. Через некоторое время нам сообщили, что самостоятельно он сможет лишь дышать.

Слезы снова выступили у меня на глазах, и я стерла их бумажным платком Рамоны. Поэтому не сразу заметила мужчину, направлявшегося прямо ко мне. Это был Бернд Шиллер.

– Ты! – крикнул он. В его разноцветных глазах полыхала ярость. – Что тебе тут надо?!

Я была слишком ошеломлена, чтобы хоть что-то сказать в ответ, да и отец Дэвида не оставил мне никакого шанса.

– Зачем ты это сделала?! – зарычал он. Его голос звучал еще резче, чем когда он запрещал прыгать в бассейн мальчику в красных плавках. – Что тебя заставило, черт возьми, проломить череп моему сыну?

– Но я вовсе не… – Мне не удалось договорить.

– Я даже дал тебе еще один шанс, ты, чокнутая!

Он схватил меня за руку и потащил к лестнице. Я закричала, испугавшись, что он сейчас столкнет меня вниз, но Шиллер отпустил меня. И снова посмотрел на меня с ненавистью.

– Проваливай, и чтобы я тебя никогда больше не видел рядом с моим сыном! Ты поняла меня? Иначе я тебя прикончу!

Я дрожала – отчасти от его безмерной ярости, отчасти от своей беспомощности и злости.

– Вы ошибаетесь, – сказала я, хотя понимала, что он меня не слышит. – Я ничего не сделала Дэвиду! Там, в подвале, был кто-то другой и…

– Таких, как ты, надо запирать, – заявил он, – и выбрасывать ключ подальше. Навсегда!

Затем он скрылся за стеклянной дверью, оставив меня стоять у лестницы, а рядом со мной снова выросла девушка с глазами насекомого.

«Почему ты не скажешь им, что ты сделала?» – произнесла она угрожающим тоном. Я повернулась и в ужасе кинулась со всех ног подальше от больницы. Обратно в город я мчалась на велосипеде, как безумная, преследуемая голосом чудовищной девушки в моей голове: «Скажи им, наконец! Ты же знаешь ответ!»

52

К Франку Норду я зашла, дрожа как осиновый лист. С трудом мне удалось удержать обеими руками стакан с водой, который он мне дал. Немного воды все же пролилось на джинсы, и мне пришлось снова достать бумажные платочки, подаренные медсестрой. Прошло некоторое время, прежде чем я овладела собой и смогла говорить. Я хотела высказать все, что накопилось у меня на душе. Все. Даже то, о чем раньше умалчивала, – о моих галлюцинациях, об обвинениях Бернда Шиллера, совпавших с обвинениями полицейского, выбившего почву у меня из-под ног. Я ничего не собиралась скрывать. По-другому просто не смогла бы. Иначе я выглядела бы как конченый фрик.

Я даже немного гордилась собой. Года полтора назад встреча с Берндом Шиллером полностью вывела бы меня из строя. Возможно, в том, что все вокруг считают тебя сумасшедшим, даже есть свое преимущество. Каждый раз тебя словно бьют в солнечное сплетение, но ты раз от разу воспринимаешь это все менее болезненно. Как боксер, привыкающий держать удар. Отец Дэвида своим обвинением сделал мне очень больно. Конечно, он переживает за Дэвида, но все же…

Когда я наконец все рассказала, Франк Норд некоторое время молчал, уставившись в никуда. Он сидел, опираясь на спинку кресла, нога на ногу, а подбородок опустил на переплетенные пальцы рук, образовавших со столом треугольник. Только сейчас мне бросилось в глаза, что он одет полностью в черное, а приветствие его прозвучало слишком официально. Мне вспомнилась сестра Рамона. «Лучше не спрашивай его об этом». Я понимала, что доктору и самому сейчас нелегко – он вот-вот потеряет жену. Но мне все равно пришлось излить ему свои мысли.

– Теперь вы снова меня отправите в клинику? – спросила я, не в силах больше выносить тягостного молчания.

Он поднял голову и положил руки на колени.

– Твои врачи уже говорили с тобой о гипнагогии?[20] О гипнагогических явлениях?

Я отрицательно покачала головой:

– Нет, а что это такое?

– Возможно, это может объяснить те вещи, которые, как тебе кажется, ты видишь, – сказал Норд, наклоняясь вперед. – Я убежден, что в твоих воспоминаниях есть нечто, что ты безрезультатно пытаешься подавить. Также я уверен, что ты намеренно заглушаешь часть воспоминаний.

– Вы о том, что произошло в комнате Кая после того, как я разорвала портрет Бена? Именно это имеет в виду девушка-насекомое, когда говорит, что я давно знаю ответ?

– Да, это должно быть что-то угнетающее, чему твое сознание противится. И оно оберегает тебя от того, чтобы воспоминание всплыло. Но удается ему это не полностью, ведь у тебя то и дело возникают обрывки воспоминаний. Девушка-насекомое кажется мне знаком того, что ты хочешь пережить эти воспоминания, перешагнуть их. Потому она и появляется так навязчиво. Но ты не знаешь, с чего начать. И это наводит меня на тему гипнагогических явлений.

– Значит, эта девушка – всего лишь видение?

– Да, сначала это был твой мертвый брат. Потом Кевин, которого, как тебе кажется, ты видела в беседке.

Я вздрогнула, почувствовав, как ярость снова бурлит во мне.

– Кевина я себе не представляла! Он там действительно был. Так же, как и шкафчик вчера был заперт, пока мы не…

– Пожалуйста, Дора, – перебил он меня, – дай мне хотя бы шанс что-то тебе объяснить. Я ведь выслушивал все твои теории.

– Хорошо.

Вздохнув, я снова опустилась в кресло.

– Ты ведь спала, перед тем как увидела Кевина, не так ли? Хлопающая дверь беседки разбудила тебя. Правильно?

Я кивнула.

– И сегодня утром, перед тем как столкнуться с девушкой-насекомым, ты тоже спала?

Я кивнула снова, но в этот раз с горькой усмешкой:

– Вы хотите меня убедить, что все это мне только приснилось?

– Вероятно, я должен объяснить тебе кое-что касающееся сна. Когда ты спишь, твой мозг посылает белок, называемый ацетилхолином, в двигательные центры, выключая их. Этим он препятствует тому, чтобы во время сна ты бегала кругами, благодаря ему же ты не падаешь с кровати и не травмируешь себя. Это состояние называется парализацией сна, оно автоматически прекращается с пробуждением. Мы унаследовали его от наших далеких предков, спавших на деревьях. Но иногда случается, что мы просыпаемся слишком быстро. Часто от громкого шума. Или от особенно волнующего сна, что порой происходит с такими чувствительными натурами, как ты, Дора. Разве я не прав?

– Вы имеете в виду сумасшедших?

Норд замотал головой:

– Нет, разумеется, я имею в виду синестезию, свойственную более тонко организованным людям. Они воспринимают все сильнее, чем те, кто не обладает этим даром. Когда ты пожелаешь, ты подобна тонко настроенному инструменту. Твое сознание может воспринимать гораздо больше деталей. И, судя по тому, как ты описываешь свои видения, оно продолжает делать это и вне состояния бодрствования. Когда это происходит, твое тело еще обездвижено, однако твое восприятие функционирует. Отсюда могут возникать галлюцинации, в которых образы, сны и воспоминания причудливо переплетаются с реальностью. Они не состоят друг с другом в причинно-следственной связи, но твое сознание пытается придать всему смысл. Это его функция. Таким образом оно вытягивает информацию для формулирования вывода. А когда ты просыпаешься, у тебя уже возникло новое, самостоятельно составленное «воспоминание».

– Вы полагаете, что Кевина я вообразила себе в полусне? – сказала я и снова грустно усмехнулась. – Но как же тогда с Юлианом? Я встретила его по дороге домой. Или вы хотите сказать, что его я тоже себе вообразила?

– Нет, Дора, в этой встрече никто не сомневается. Но что, если какую-то часть этого приключения ты пережила не в реальности? Если сначала Кевин тебе приснился, а уже потом ты побежала в беседку?

Я отчаянно замотала головой:

– Но это же… это же полная чушь!

Норд заглянул мне в глаза. Выдержать его взгляд было непросто.

– Скажи, Дора, разве с тобой никогда такого не случалось, чтобы, очнувшись от сна, ты не сразу могла понять, что это был сон? Только будь честна.

– Да, такое бывало, – созналась я. – Яркие сны мне снятся часто, вы об этом знаете. Но я могу отличить реальность от галлюцинации. Иначе разве я была бы сейчас здесь и рассказывала бы вам про девушку-насекомое?

– А каким образом ты различаешь, что реально, а что нет?

– Просто отвожу взгляд на мгновение в сторону, а потом снова смотрю на то, что видела. И при этом спрашиваю себя, реально видение или нет.

– Очень хорошо. – Психотерапевт кивнул одобрительно. – Но во время гипнагогической галлюцинации ты не можешь отвести взгляд. Ты не можешь сравнить, поскольку речь идет о картинке из сновидения в твоей голове. Подсознание обманывает твой рассудок. Оно считает все пережитое во сне реальностью. Такова твоя встреча с Кевином.

Я снова вынуждена была взять себя в руки, чтобы не поддаться вспышке злости. Хватит уже людей, взирающих на меня с сочувствием, как на сумасшедшую.

– Ну ладно, – сказала я, – предположим, вы правы. Предположим, я увидела Кевина во сне. Но почему именно его? Я ведь не была с ним знакома, не знала, как он выглядит. До того момента я даже не знала о его существовании!

– Так ли это? – Снова этот ровный, спокойный голос, способный отнять у меня всякую уверенность в себе. – Подумай еще раз, Дора. Ты рассказывала мне, что вы с матерью были на берегу, на месте аварии. Вы видели горящий автобус. Правильно?

– Да, я же вам говорила.

– И ты слышала, о чем говорят между собой полицейские. Ты можешь вспомнить, что конкретно ты слышала?

Я закрыла глаза, но мне не потребовалось много времени, чтобы вспомнить.

– Они сделали нам знак, чтобы мы ехали в объезд. По проселочной дороге. И один из них сказал, что есть погибший.

– Что-нибудь еще? Постарайся вспомнить, Дора. Это очень важно.

Я потерла виски и попыталась восстановить в памяти картину с полицейскими. Их цвет был блеклым темно-синим, как и униформа. И я услышала в памяти голос, перекрывающий шум моторов.

– Один из полицейских сказал что-то о поджоге и молодых людях, – вспомнила я. – Но большего я не разобрала, вокруг было слишком шумно.

Норд кивнул. Казалось, мой рассказ его удовлетворил.

– Видишь, сколько всего. Давай подведем итоги. Один полицейский говорил о погибшем, правильно?

– Да.

– Другой – о каких-то молодых людях.

– Да.

– Из этого ты должна была сделать вывод, что погиб какой-то молодой человек. Во сне ты переработала эту информацию, когда хлопающая дверь беседки разбудила тебя. Тебя резко вырвали из сна, и тебе показалось, что юношу в беседке ты видела в реальности. Подумай о том, что я тебе сейчас сказал. Твое сознание скомбинировало одно с другим: юноша в твоем воспоминании и хлопающая дверь в реальности.

– Этого не может быть, – едва слышно пролепетала я. – Что за психочушь? Я не сумасшедшая!

– Это не имеет ничего общего с сумасшествием, – сказал Норд спокойно. – По крайней мере в том смысле, в каком ты подразумеваешь. Твой разум просто спутал факты. И, поскольку ему требуется еще одно доказательство, вспомни наш первый разговор о том парне в беседке. Ты не могла мне точно описать, как он выглядел, припоминаешь?

– Да, потому что в беседке было темно, – возразила я сухо. – Было за полночь, а мой фонарик готов был вот-вот сдохнуть.

– Но, возможно, дело в том, что ты не знала точно, как Кевин выглядит. В твоем подсознании не содержалось достаточно информации, чтобы составить его образ.

Мои глаза наполнились слезами. Я закусила нижнюю губу, чтобы не разреветься. Мои руки дрожали, мне казалось, я теряю последнюю уверенность. Будто передо мной разверзлась бездонная пропасть, в которую я вот-вот провалюсь. Из этой пропасти до меня доносился безумный смех сумасшедшего. Мой собственный смех.

Норд еще больше склонился вперед и взял меня за руки. Я хотела выдернуть их, но не смогла. Его руки были единственным, что еще удерживало меня от падения. Если бы он мне поверил.

– Дора, – произнес доктор мягко, – почему ты так сопротивляешься правде?

– Потому что это неправда, – сказала я и зарыдала.

– Напротив, Дора. Ты сама знаешь, что девушка-насекомое и твой мертвый брат – только фантазия. Но не хочешь признать, что Кевин – тоже всего лишь галлюцинация. Почему, Дора? Почему?

Я сморгнула слезы:

– Потому что тогда все окажется неправдой. А это значило бы, что я сумасшедшая.

– Нет, почему же, – возразил Норд. – Напротив. Ты сейчас здесь. И это доказательство того, что рассудок берет верх. Ты можешь различать реальное и вымысел. Только это имеет значение. Возможно, в глубине души ты осознаешь, что ошиблась, но тебе стыдно в этом признаться. Поверь мне, Дора, человеческий разум устроен очень сложно, сложнее, чем мы можем себе представить. В каждую секунду нашей жизни миллиарды клеток коммуницируют между собой в нашем мозге. Это целая вселенная, о которой мы долго ничего не знали, поэтому часто являемся загадкой для самих себя. Мы не всегда можем себе объяснить, почему поступаем именно так. Особенно если есть дополнительные факторы, как в твоем случае. Твое синестетическое восприятие, недавняя смерть брата, переезд… Слишком многое навалилось на тебя – конечно, ты чувствуешь напряжение. Но ты научишься лучше справляться с ним, поверь мне.

Он отпустил мои руки и снова откинулся на спинку кресла. Я услышала хруст кожаной мебели. Коричневый, теплый звук, который вдруг показался мне важным, потому что я нуждалась в реальности. Но цепляться за реальность для меня было недостаточно, потому что Норд все равно мне не верил.

– Прими это, – сказал он тихо. – Ты не видела Кевина. Это невозможно. Кевин мертв. То, что ты видела, – призрак.

Несколько секунд в кабинете стояла тишина. Было слышно только тихое тиканье стенных часов. Оно звучало как маленький ножик, отрезающий от временной ленты секунду за секундой.

– И что я, по вашему мнению, должна делать? – спросила я наконец. – Вы отправите меня назад в клинику?

– Нет, зачем? Чтобы ты укрепилась в своем предположении, что ты безумна? – Норд смотрел на меня так пристально, будто хотел пронзить насквозь. – Дора, тебе нужно наконец прояснить, что произошло в ночь смерти твоего брата. В этом кроется главная проблема. Вся история с Кевином придумана только для того, чтобы уклониться от Кая. Тебе постоянно кажется, что ты должна кого-то спасти, после того как ты не смогла спасти своего брата. Тогда в комнате Кая что-то произошло. Но над этим мы еще поработаем. И ты сможешь наконец освободиться от прошлого и зажить новой жизнью.

Я вытащила из выреза футболки свой медальон и раскрыла его. Щепочки лежали поверх изображения Марии. Они действительно были здесь. Я могла их коснуться. И они действовали убедительнее, чем скрип кожаного кресла Норда.

– Я подумаю над этим, – сказала я, захлопывая медальон.

Но я знала, что думать особенно не над чем. Норд прав в том, что касается моих подавленных воспоминаний, связанных с Каем. Но не прав в том, что касается Кевина.

53

Звери для меня не имеют цвета. Он им не нужен, потому что они ничего не скрывают. В отличие от нас, людей, они всегда бывают самими собой. Ежедневно мы надеваем на себя различные роли, личины, по-разному действующие на окружающих. Дома я дочь, днем – школьница, иногда подруга, а в будущем, надеюсь, студентка. Возможно, однажды я стану для кого-то партнершей или законной супругой, а для некоторых навсегда останусь фриком. Ясно только одно: в каждой из ролей человек ведет себя немного по-другому и очень редко раскрывается весь целиком. Зверю этого не нужно. Ему не нужно создавать о себе впечатление. Он всегда ясно дает понять, чего хочет и чего не хочет, нравишься ты ему или нет. Иногда я думаю, что звери во многом превосходят нас, пусть даже мы, люди, кичимся своим интеллектом.

Так я думала, гладя собаку с черной шерстью, которая с благодарностью смотрела мне в глаза. Разговор с Нордом лишил меня сил, но, войдя в клинику и увидев искреннюю радость собаки, я вновь обрела твердую почву под ногами. Касаться черной шелковистой шерсти было так чудесно, она была такой реальной!

Я опустилась рядом с псом на колени, ощутила на руке шершавый язык, заглянула в карие глаза – в них светилась безграничная преданность. Пес знал, что именно мы с Дэвидом спасли ему жизнь. Ему явно стало лучше, можно было сказать, что доктор Леннек совершил чудо.

– Кажется, ты понравилась Нерону, – сказал ветеринар, когда мы шли бок о бок по саду с высокой оградой.

Это был большой сад со старыми яблонями, почти как у нас, но вместо беседки здесь стоял деревянный садовый домик с прутьями, построенный доктором Леннеком для своих четвероногих пациентов. Сейчас, кроме нашей собаки, там гостили трехногая кошка, черепаха и огромный заяц.

– Нерон? – переспросила я. – Его зовут Нерон?

Леннек кивнул:

– Да, я нашел имплантированный чип. Его хозяин – Эрих Зандер из Штутгарта.

– Штутгарт? – удивилась я. – Но как собака попала сюда?

– В этом-то и состоит загвоздка, – ответил Леннек, наполняя миску для Нерона водой. – Мне не удалось связаться с господином Зандером, чтобы его расспросить. Нерон был зарегистрирован семь лет назад. Его хозяин по прежнему адресу уже не проживает. Я обратился в администрацию Штутгарта, но никто не смог мне помочь.

– Они не знают, куда он переехал? Или не имеют права вам сообщить?

– Они не знают, – ответил Леннек. – Судя по всему, господин Зандер уже четыре года не живет в Штутгарте, и новое место его жительства тоже неизвестно. Но и среди умерших он не числится, я проверял.

Нерон поднялся на лапы и заковылял к своей миске. Леннек отмыл его, черная шерсть собаки блестела на солнце. Я заметила небольшое белое пятно на шее, до того скрытое под слоем грязи.

– Я позвонил коллеге из Ассоциации защиты животных, – сообщил ветеринар. – Она живет в Штутгарте и была так любезна, что съездила проверить последний адрес Зандера. Она упомянула социализацию – Зандер известен как закоренелый алкоголик. Вероятно, у него отобрали квартиру, после того как он в очередной раз начал дебоширить и вступать в рукопашную с соседями.

В моей голове снова прозвучал голос, хриплый и пьяный: «Где он?» В этот момент я все поняла.

– Думаю, я знаю, где Эрих Зандер сейчас находится.

– Где же?

– Здесь, в Ульфингене. Несколько дней назад я встретила бездомного. Он был сильно пьян и спросил у меня, не знаю ли я, «где он». Раньше мне было непонятно, кого он имеет в виду. – Тут я слегка слукавила: я думала, что он спрашивает о Кевине, но ошиблась. – Он искал свою собаку.

– Бездомный алкоголик, еще и склонный к насилию, – покачал головой Отто Леннек. Наморщив лоб, ветеринар смотрел на пса.

Нерон поднял голову и не сводил глаз с забора, будто заметил что-то интересное.

– Тогда понятно, кто его так избил.

– Да. И, возможно, не только его. Дэвид, с которым мы притащили собаку, получил тяжелую черепно-мозговую травму. Не исключено, что на него тоже набросился Зандер.

– Я посмотрю, что можно сделать. В случае подтверждения наших подозрений мы должны подумать, как поступить с Нероном дальше…

В этот момент Нерон начал рычать. Он не отрываясь смотрел в сторону забора и угрожающе скалил зубы. Затем, словно укушенный тарантулом, сорвался и пронесся мимо нас с доктором в открытую дверь. Пес еще не совсем оправился от гематомы, давившей на позвоночник, и не полностью владел задними лапами: когда он что есть сил мчался к ограде, они немного подгибались. Однако Нерон этого не замечал. Он был просто вне себя.

Мы рванули за ним, и я заметила скользнувшую между планками высокого забора темную тень. Рыча и лая, Нерон стал бросаться на ограду, как безумный. Но тут его задние лапы подвернулись, и он, жалобно заскулив, упал в траву. Леннек первым добежал до собаки, а я бросилась вдогонку за тенью – мне хотелось знать, кого Нерон увидел за оградой. Поскольку садовая калитка была не предусмотрена, я помчалась через заднюю дверь к приемной ветеринара и дальше, через выход, на улицу.

Стояла дикая жара – казалось, асфальт плавится. Я поспешила к ограде, из-за которой слышала, как Леннек ласково успокаивает Нерона, внимательно огляделась, но не заметила никого, кроме пожилой дамы с тросточкой, переходящей через улицу. «Нет, – подумала я, – тень за забором была выше. И двигалась быстрее, пожилая женщина с больными ногами вряд ли смогла бы так». Он был здесь. Тот, кто избил Нерона. Эрих Зандер. Значит, он в курсе, где его собака. Эта мысль вызвала у меня беспокойство. Но еще хуже, что злоумышленник мог покалечить Дэвида. Тот, кто спустя семь лет дружбы чуть не насмерть забил своего пса, оставив его умирать, способен на все. Может, это в самом деле был дьявол, как утверждал Кевин? Но что общего между ним и Кевином? То, что мы нашли собаку в нескольких сотнях метров от сгоревшего автобуса, не может быть совпадением. Какая-то связь существует, в этом я была уверена. Но какая?

54

Леннек снова перенес Нерона в свою клинику и дал ему что-то успокоительное и обезболивающее. Тут пришла маленькая девочка с больным хомячком, и в это же время зазвонил телефон, так что я попрощалась. Леннек пообещал мне позаботиться о Нероне.

– Я сразу же тебе позвоню, как только будут новости, – сказал он, снимая трубку и одновременно указывая девочке в сторону кабинета.

Покинув ветклинику, я еще долго размышляла об Эрихе Зандере. Он казался мне ключом ко всему. Когда Юлиан на своей «Веспе» возник передо мной, мое сердце подпрыгнуло от неожиданности и внезапной радости. Я спешно провела рукой по волосам. Мамусик говорила, короткая стрижка очень идет мне и, кроме того, крайне практична, так как можно придать ей форму, просто проведя по ней пару раз пятерней. Но в этот момент я выглядела ужасно.

– Привет, – сказал Юлиан, снимая шлем.

Он выглядел бледным, под глазами залегли круги. Хоть он мне улыбнулся, сквозь улыбку пробивалась грусть.

– Твоя мама сказала, я найду тебя здесь.

– Да… привет… мы с Дэвидом… – пробормотала я, все еще не придя в себя от неожиданности. – Мы нашли у озера раненую собаку, и я хотела узнать, как у нее дела.

– Именно это и сказала мне твоя мама.

– А, ну да, – улыбнулась я, чувствуя себя по-идиотски. – А ты?.. Хотел мне что-то сказать?

– Я узнал о том, что случилось с Дэвидом, и хотел выяснить, как ты. Кроме того… – он потупил взгляд, – мне нужно перед тобой извиниться.

Мне сразу стало ясно, что он имеет в виду. Поцелуй. В мгновение ока я стала красной как рак. Этого еще не хватало!

– Тебе не за что извиняться. – Голос был таким, будто я проглотила лягушку. – Это была моя ошибка. Просто глупость с моей стороны. Проехали, ладно?

Он снова взглянул на меня, и снова его улыбка боролась с грустью.

– Жарко. Не хочешь сходить со мной чего-нибудь выпить?

Я чуть было не сказала «нет» от смущения. Однако мне тут же стало ясно, что весь остаток жизни я буду об этом жалеть. Я показала на Мисс Пигги:

– Давай, но только если ты возьмешь меня на буксир.

55

Мы заняли последний свободный столик в кафе Пино. Все остальные места были оккупированы туристами, высыпавшими из большого автобуса, что был припаркован на торговой площади. «Лучше было бы тебе взять меня на работу», – подумала я, глядя на раскрасневшееся лицо хозяина, снующего между столиками. Если бы он согласился тогда принять мою помощь, ему сейчас не пришлось бы так задыхаться, бегая туда-сюда.

Я говорила с Юлианом о разных пустяках, чтобы ему не пришла в голову мысль снова вспомнить о моем глупом поведении. Мне и без того было непросто. Юлиан пытался шутить, но ему плохо это удавалось. Причина лежала на поверхности, и я снова вспомнила о совете Рамоны и избегала этой темы.

Когда Пино наконец принес нам заказанные напитки, он выглядел человеком на грани инсульта. В этот момент зазвонил мобильник Юлиана. Он кратко извинился и отошел в сторону, подальше от гомона, производимого туристами. Чуть позже он вернулся и положил сотовый на стол.

– Прости, это был мой отец. Он слегка волнуется по поводу благотворительной вечеринки со сбором средств, но не может от нее отказаться.

– Что за вечеринка?

– Состоится сегодня в мэрии, – ответил Юлиан, устало проводя рукой по лицу. – Плакаты уже раз вешаны. Вырученные деньги пойдут на помощь онкологическим больным. Моя мама ее придумала. Она запланировала ее полгода назад, когда ей еще не было так плохо. Отец настаивает, чтобы вечер состоялся, несмотря на то что, возможно, сегодня ночью… а, в любом случае.

– Ты тоже там будешь?

Он вздохнул.

– Да, я должен там быть, даже если мне совсем не до этого. Было запланировано выступление группы «Барлоу». Но после того, что случилось с Кевином, а теперь и с Дэвидом, нам придется импровизировать.

Мне вспомнился плакат, который я увидела по прибытии. «Барлоу». Сейчас их осталось всего трое.

– Ничего, вы справитесь, – сказала я, потянувшись за колой.

В этот момент со мной что-то произошло. Я видела, что Юлиан что-то говорит, но перестала слышать его слова – они доносились очень тихо, откуда-то издалека. Гомон туристов тоже заглох, хотя я видела, что они шевелят губами. К тому же мое восприятие замедлилось, как на кинопленке. Взгляд задержался на мобильнике Юлиана, который будто светился на фоне красной скатерти, и в моем сознании возник голос.

Это был мой собственный голос – слова, которые я сказала Дэвиду, когда мы спустились в подвал плавильни. «Я ведь синни… люди, которые отличаются от остальных… больше, чем другие… Я синни… больше… другие… синни…» Затем в эхо вклинился голос Франка Норда. «Ты как тонко настроенный инструмент… тонко настроенный…» Мне показалось, я чувствую прикосновение. Юлиан взял меня за руку. Но моя рука казалась такой далекой от меня. Как будто я нахожусь в другом измерении.

Тут перед моими глазами взорвался разноцветный фейерверк. Гигантские краски танцевали, слагаясь в живописные картины, вспыхивающие ярко, как молнии. Мобильник Юлиана на красной скатерти. Лицо Кевина в темной беседке. Комната Кевина. Фотографии на стене. Проспект на лэптопе. Шариковая ручка, лежащая рядом. 666. Снова и снова 666. Картинки все быстрее кружились, сменяя друг друга. Было трудно сохранять сознание. Они кружились в моей голове, словно осенние листья в порыве ветра.

Собака. Катафалк. Шкафчик для одежды. Прямоугольный отпечаток на слое пыли. Зандер, придавивший меня к стене. Мать Кевина с телевизионным пультом в руке. Дэвид, лежащий на полу. Прямоугольный отпечаток в пыли. Снова все перед моими глазами закружилось, будто осенние листья на ветру, но наконец сложилось в единую картину. У этой картины имелась своя форма, и это был…

– Мобильник!

Я услышала собственный крик и наконец пришла в себя. Картинки в моей голове перестали мелькать. Я снова сидела в кафе Пино и заметила удивленные взгляды, обращенные в мою сторону.

– Дора, с тобой все в порядке?

Юлиан держал мою руку, казалось, приклеившуюся к скатерти. Я увидела, что мой стакан с колой опрокинут. Темная сладкая жидкость залила стол и стекала на пол.

– Юлиан, я знаю, что лежало в шкафчике.

– Каком шкафчике? О чем, черт возьми, ты говоришь? У тебя тепловой удар?

Я отрицательно мотнула головой и заметила, что посетители кафе еще смотрят на нас. Пино даже принес немного льда.

– Спасает от жары, – сказал он.

– Нет, спасибо, со мной все хорошо, – ответила я. – Я уже в порядке.

Вряд ли я убедила его. Но, когда я отказалась во второй раз, он пожал плечами и отошел.

– Что случилось? – спросил Юлиан озабоченно, после того как посетители перестали обращать на нас внимание.

К счастью, пятнадцатилетняя девушка с синестетическим восприятием больше не казалась им интересной.

– Юлиан, кажется, я поняла, почему преследовали Кевина и почему он вынужден был скрываться.

– Ты все еще думаешь, что он жив?

Я кивнула:

– Ты ведь хорошо его знал. Какой у него был телефон? Такой же формы и размера, как у тебя?

Юлиан взглянул на свой сотовый:

– Да, примерно такой. У него был смартфон.

– И он им фотографировал? В его комнате висело много фотографий, но я нигде не увидела камеры.

– Да-да, – пробурчал Юлиан недовольно. – Он везде с ним шнырял. А почему ты спрашиваешь?

– Кевин спрятал что-то в шкафчике раздевалки старого литейного цеха. Шкафчик был заперт, но после нападения на Дэвида его взломали. Кто-то успел его опустошить. Предмет имел такую же прямоугольную форму, как твой сотовый. Это был точно мобильник – мобильник Кевина!

Наморщив лоб, Юлиан переводил взгляд со своего сотового на меня.

– Прости, но я ничего не понимаю, – сказал он наконец. – Зачем ему было прятать сотовый?

– В день пожара на берегу озера Кевин сказал матери, что собирается исчезнуть навсегда. Она подумала, что он снова угрожает самоубийством, как делал это раньше.

– Можешь поверить, Кевин часто впадал в депрессию.

– Понимаю, но в этот раз все ошиблись. Кевин действительно хотел уехать.

– Уехать? Но куда?

– В США.

– Что?

Я проигнорировала его скептический взгляд и объяснила:

– На его лэптопе лежал туристический проспект, предлагающий учебу в вузах США. У меня есть такой же, только об учебе в Берлине. Он меня мотивирует хорошо сдать выпускные экзамены. Проспект Кевина был об Америке, Кевин еще начеркал на его обороте кое-что шариковой ручкой.

– Ну и что?

– А, ерунда. Так делаешь механически, строя какие-то планы.

– Ну не знаю, – сказал Юлиан. Его лоб все еще был нахмурен. – Кевину не хватало даже на бензин для его автобуса.

– В том-то и дело! Он на что-то надеялся! На средства, которых хватит, чтобы изменить свою серую жизнь.

– Хорошо, предположим, ты права. Но откуда бы он взял столько денег?

– Неужели ты не понимаешь, на что я намекаю? – Я наклонилась к своему собеседнику, потому что, несмотря на шум в кафе, не могла говорить громче. – Юлиан, Кевин кого-то шантажировал. Фотографиями на своем смартфоне, который он прятал в шкафчике. Но что-то пошло не так, и теперь этот кто-то преследует его.

Следы усталости сдуло с лица Юлиана. Теперь оно выражало лишь безграничное удивление.

– Как ты говоришь? Шантажировал? Но кого?

– Без понятия, но думаю, это очень опасный человек. Кевин назвал его дьяволом. И обозначил его числом 666. Если я правильно поняла, речь идет об убийстве.

Глаза Юлиана округлились так сильно, что я забеспокоилась, как бы они не выскочили из орбит. Он смотрел на меня, раскрыв рот, и не мог произнести ни звука.

– Ты помнишь бродягу, с которым мы столкнулись? – спросила я.

Юлиан молча кивнул.

– Ему принадлежала раненая собака, которую мы с Дэвидом нашли на берегу. Предполагаю, этого человека зовут Эрих Зандер и именно он напал на Дэвида, когда мы спугнули его в подвале фабрики. Он весьма жесток. Уверена, что мобильник Кевина у него. Поэтому я должна его разыскать.

– Давай помедленнее, – прервал меня Юлиан, замотав головой. – Мне надо переварить. Кевин шантажировал бездомного?

– Нет, Зандер случайно оказался в игре. Для объекта шантажа он не подходил – у него не было денег. Шантажировали кого-то другого. Убийцу.

– Убийцу, – повторил Юлиан. Он неподвижно уставился на свою вазочку с мороженым и клубникой. Мороженое растаяло. Потом рассеянно попытался прогнать осу. – Вот дерьмо.

От волнения у меня снова встал ком в горле.

– Ты мне не веришь?

– Нет же, я тебе верю, – ответил он, быстро взглянув на меня. – Я не все сумел понять из твоего рассказа, но я верю тебе. Так много один человек выдумать не в состоянии.

– Спасибо! – Я вздохнула. – Приму за комплимент.

Юлиан, казалось, меня уже не слышал. Он смотрел на свою вазочку, будто раньше не видел ничего подобного в своей жизни.

– Слушай, – сказал он, – ты ни в коем случае не должна в одиночку искать этого Зандера. У меня нет никакого желания посещать в реанимации еще и тебя. Хватит того, что произошло с Кевином и Дэвидом. Я тебе помогу, хорошо?

У меня будто камень с души свалился.

– Ты серьезно?

– Да, конечно. Речь ведь идет о моих друзьях. Этот агрессивный алкаш не должен больше никому навредить. Кто меня волнует, так это тип, которого Кевин назвал дьяволом. Пока мы не знаем, кто он, мы должны быть максимально осторожны.

– Знаю, – сказала я. – Это может быть опасно.

Юлиан взял меня за руку, и меня словно пронзило током.

– Значит, больше никаких хождений в одиночку. Обещай мне!

– Договорились.

Его сотовый снова зазвонил, и Юлиан закатил глаза, увидев на дисплее, кто звонит. Он выпустил мою руку.

– Опять отец. Дора, мне надо бежать. Поговорим после концерта, хорошо?

– Ладно, я тоже постараюсь прийти.

– Тогда до скорого!

И он побежал к своему мотороллеру, отвечая на звонок. Я услышала его нетерпеливое «Да, я уже в дороге!», затем он завел мотор и уехал.

Я отправилась домой пешком, толкая Мисс Пигги рядом с собой. Мои колени все еще дрожали, я была словно навеселе. В голове по-прежнему крутилась мешанина из мыслей, оставалось много белых пятен. Я спрашивала себя, кто же все-таки этот дьявол. И знает ли он о моем существовании.

56

Немного не дойдя до нашего дома, я остановилась. Солнце стояло низко, ослепляя меня, и я даже спросила себя, не обманывает ли меня зрение. Потому что из нашего дома только что вышел Франк Норд. Мамусик проводила его до калитки и, прощаясь с ним, казалось, была в хорошем расположении духа. Они продолжали беседовать возле калитки, мама улыбалась, а когда Норд наконец-то направился к своему дому, даже помахала ему вслед. Эта сердечность возбудила во мне подозрение. Что все это могло значить?

Я подошла к маме. Она наконец заметила меня.

– Чао, кара. Куда ты ездила?

– Что он от тебя хотел?

– Господин Норд?

– Кто же еще?

– Я шла с покупками из магазина, и он помог мне донести их до дому. Не правда ли, очень мило с его стороны?

– Покупки, ага.

Она удивленно приподняла одну бровь:

– Да что с тобой?

Я прислонила Мисс Пигги к покосившейся собачьей конуре.

– Вы говорили обо мне?

– Да, немного, – созналась мама, когда я проследовала за ней в дом. – И он мне сказал, что у тебя прогресс.

«Прогресс?» – подумала я. Вряд ли это можно так назвать. Я не придерживалась его мнения в отношении моих галлюцинаций, и он об этом знал. Может, доктор просто хотел подбодрить маму?

– Почему ты такая серьезная, кара?

– Да так, ничего.

Я прошла на кухню и налила себе стакан воды. Мамусик прошла за мной. Она прислонилась к косяку и просто сияла.

– Он предложил мне подработку. Пока я не найду постоянное место.

– Подработку? Какую еще подработку?

– Ну, кое-какую помощь по хозяйству. Они с Юлианом пока не могут этим заниматься.

Я опешила.

– Ты будешь у них убираться?

– А что в этом такого? – сказала мама, горделивым жестом отводя прядь с лица.

– Мама, ты специалист по снабжению.

– Знаю, – согласилась она, выкладывая покупки на стол. – Но на сегодня я безработный специалист по снабжению. Кроме того, я вижу в этом своего рода соседскую взаимопомощь. Им с Юлианом сейчас нелегко, а самое худшее еще впереди. Почему бы мне им не помочь?

Я старалась не пересекаться с ней взглядом. Разумеется, мама права. Я ведь тоже не считала ниже своего достоинства драить туалеты в бассейне и убирать мусор. Однако мысль о том, что мама будет убираться у моего терапевта, мне решительно не нравилась. Ведь он ко всему прочему отец Юлиана. Только этого еще не хватало!

– Не делай такое лицо, кара. – Мама поставила на стол пакет с молоком, подошла ко мне и приподняла пальцем мой подбородок. – Твоя мама не собирается трудиться уборщицей всю оставшуюся жизнь.

Я вздохнула:

– Извини, просто…

– Да, он отец Юлиана. Но я надеюсь, ты не будешь меня стыдиться. – Мама улыбнулась мне.

– Нет, ни в коем случае, – заверила я ее и почувствовала, как мое лицо заливает краска. – Я никогда не буду тебя стыдиться, мамусик.

Она ласково погладила меня по волосам и поцеловала в лоб. Затем убрала молоко в холодильник.

– Не беспокойся, кара. Это не навсегда. Я только немного помогу им в самый тяжелый период. Господин Норд заверил меня, что мне не придется ни гладить рубашки, ни драить полы. – Она взглянула на меня и снова улыбнулась. – Мне даже не придется счищать паутину в подвале.

Тут уже улыбнулась я: мама испытывала беспричинную боязнь пауков, это была классическая арахнофобия. Такая же глубокая, как мой страх перед телефонами. Даже малюсенький паучок заставлял ее опрометью бежать из комнаты.

– Ах, да, – сказала мама, убирая брокколи в ящик для овощей, – заходил Юлиан и спрашивал о тебе.

– Знаю. Он нашел меня у доктора Леннека.

– Он пригласил тебя на сегодняшнюю вечеринку?

– Да, а тебя тоже?

– Меня пригласил его отец.

Мама аккуратно сложила пустые пакеты и убрала их в ящик стола, добавив:

– Вечер проводят с благотворительной целью.

– И как, ты пойдешь?

Мамусик улыбнулась:

– Только если моя лучшая подруга будет меня сопровождать.

– Она согласна.

– Хорошо, значит, у нас обеих сегодня торжественный выход, – сказала мама и уже в коридоре обернулась на меня, будто ей что-то только что пришло в голову. – Скажи, кара, как у тебя с Юлианом? Он прощен?

– Ах, мама, – я вздохнула, – ты ничего не понимаешь.

– То же самое я сказала бы на твоем месте.

Она подмигнула мне и пошла вверх по лестнице в свою комнату.

57

Когда я спустилась к маме, она стояла в коридоре перед зеркалом и поправляла прическу. До меня донесся сладковатый запах ее духов. Показалось, я вижу картинку из своего прошлого. Так было в ночь перед смертью Кая. Я вспомнила, что после трагедии мама никуда больше не выходила. Сегодня она собиралась выйти в первый раз.

Это также был первый раз, когда мы куда-либо выходили с ней вместе – после того, как мне исполнилось лет восемь. Еще пару лет назад эта идея не показалась бы мне удачной. Я почувствовала бы себя маленькой девочкой, которую привезли на детский день рождения. Или ребенком, которого постоянно приходится опекать. Но теперь мы с мамусиком были как подруги, и мне это нравилось. Я решила не рассказывать ей ничего из того, что выяснила про Кевина, а также о том, почему мне необходимо попасть на эту вечеринку. Вместо этого я чувствовала беззаботность и даже заразила маму своим хорошим настроением.

Мы поехали в мэрию через весь городок, дорога шла под гору. Стоял теплый вечер. Через открытое боковое стекло меня приятно обдувал ветерок, развеивая душную жару летнего дня.

– Идеальный вечер для выхода, – заметила мама, подпевая песне Эроса Рамаццотти, доносящейся с «Авторадио». Это была ее любимая станция – мне она не очень нравилась, но главное, чтобы мама была счастлива.

Казалось, не только мама, но и весь Ульфинген был такого же мнения – все улицы возле мэрии были забиты автомобилями, даже соседние проулки. Хотя Ульфинген – небольшой городок, увидев толпу перед входом, можно было подумать, что мы на нашумевшей премьере в столице.

– Лучше бы мы пошли пешком, – сказала я, выискивая местечко для парковки.

– Ну да! С моими-то каблуками? – Мама убавила звук радио. – Они меня в могилу сведут. Смотри внимательнее! Нет свободных мест?

Едва она это произнесла, пожилой мужчина втиснул свой «Мерседес» меж двумя машинами. Позади нас кто-то нетерпеливо засигналил. Мама проехала немного вперед и свернула на боковую улицу.

– Знаешь что? Сходи пока за билетами, – предложила она, сунув мне в руки кошелек. – Кто знает, сколько еще я тут буду разъезжать…

Я удержалась от замечания, что давно уже следовало так поступить, и вышла из машины. Мама тихонько тронулась вперед, я же направилась в сторону мэрии. Не успела я сделать и нескольких шагов, как кто-то быстро обогнал меня и перегородил дорогу. С испугом я узнала высокого мужчину в поношенной зимней куртке, с длинными спутанными волосами. Бездомный.

– Эй, ты! Не бойся, я ничего не сделаю. Мне надо срочно с тобой поговорить.

Мое сердце готово было выпрыгнуть из груди от страха, но все же я поняла, что бродяга не представляет опасности. Напротив, по сравнению с нашей предыдущей встречей, сейчас он выглядел испуганно. Он все так же пах потом и алкоголем, но в этот раз, кажется, не был пьян.

– Я долго тебя искал.

– Назовите хоть одну причину, почему бы мне сейчас не позвать полицию, – отрезала я. – По вашей милости Дэвид сейчас лежит в больнице с травмой, если вы не в курсе.

– Что?! – Бездомный уставился на меня широко раскрытыми глазами, будто я его ударила. – Вот дерьмо! Я никого не бил. Клянусь! Извини, что в тот раз прижал тебя к стене. Я не очень хорошо себя чувствовал, понимаешь?

Вероятно, его искреннее изумление, с которым он на меня смотрел, а может быть, его цвет – серый, к которому примешивалось немного бежевого, – убедил меня, что он не врет.

– А мобильник в шкафчике?

Он снова взглянул на меня изумленно:

– Что? Какой еще мобильник? Я просто ищу своего приятеля.

– Какого приятеля?

– Я видел тебя с его собакой, – сказал он.

Мне вспомнилась тень позади ограды доктора Леннека. Тень пустилась наутек, как только собака залаяла. Я ничего не понимала.

– С его собакой? Выходит, вы не Эрих Зандер?

– Я? – Он замотал головой. – Нет же, мы с Эрихом должны были встретиться там, на берегу озера. У нас были с ним кое-какие дела, понимаешь? Но, когда я пришел, Эриха там не было. Я ждал его несколько дней, но он как сквозь землю провалился. Это совсем на него не похоже. Я спрашивал о нем всех, кто попадался на пути. Но его никто не видел. А потом я заметил тебя с его собакой и подумал: уж ты-то точно что-нибудь о нем знаешь. Так как? Ты расскажешь мне, что случилось?

В моей голове все снова пошло кувырком. Если этот человек – не Эрих Зандер, а израненная собака Зандера лежала на берегу… Вдруг мне все стало ясно. Труп в автобусе! Это был действительно не Кевин. Вот доказательство! Значит, Кевин в самом деле еще жив. Кто-то убил Зандера и обставил дело так, будто погиб Кевин. Это объясняет реакцию Нерона. Он, вероятно, был рядом, когда на его хозяина напали…

Тут меня посетила другая мысль. Воспоминание. Мать Кевина жаловалась нам с Дэвидом, что ей все еще не выдали тело сына для похорон. Неудивительно: судебные медики пытаются его идентифицировать, а судя по тому, как Дэвид описал мне обугленный труп, это не так-то просто. К тому же если это вовсе не Кевин.

Рано или поздно полиция все выяснит, но я не могла ждать так долго. Я в долгу перед Дэвидом, а также перед возможными жертвами, которые могут пострадать от дьявола. К тому же я еще не выяснила, почему он это делает. Только ли в шантаже причина? Зачем он убил бездомного? Как можно шантажировать того, кто беден как церковная мышь? И где же сейчас Кевин?

– Эй, что с тобой? Язык отсох? – Бездомный вырвал меня из моих мыслей, схватив за руку. – Скажи мне, где Эрих?

– Эй, вы! – крикнул кто-то позади меня, и я услышала цокот каблуков. – Оставьте мою дочь в покое!

Это была мамусик. Бродяга испуганно отшатнулся, отпустил мою руку и припустил по узкой улице.

– Нет, подождите! – крикнула я ему вслед и побежала за ним.

Но мужчина был быстрее меня и скрылся за ближайшим углом.

– Кара! – Мама бежала за мной. Каблуки ее вечерних туфель гулко стучали по мостовой. – Бога ради, с тобой все в порядке?

– Да, мама, – ответила я, вздохнув.

– Чего этот тип хотел от тебя?

Я уклонилась от ответа:

– Ничего. Просто попросил немного денег. Пойдем, а то опоздаем к началу.

– У тебя действительно все хорошо, милая? Я так испугалась.

К счастью, ее удовлетворила моя вынужденная ложь, и мы вместе пошли к мэрии. Когда мы стояли в кассе, я все еще дрожала. «Двое, их было двое! – снова и снова повторяла я себе. – И один из них мертв». Мне нужно срочно рассказать об этом Юлиану. Он единственный, кто может помочь.

58

Концертный зал мэрии был полон народу – настоящее море людей. Мне сложно было оценить его вместимость, но, думаю, он был рассчитан человек на триста, если не больше.

Когда мы наконец купили билеты, нам пришлось проталкиваться сквозь толпу. Я шла впереди, а мама со всей силы вцепилась в мою руку, и я боялась, что она раздавит мне кисть. Когда я обернулась на нее, мамусик робко улыбнулась мне, и мне показалось, что я увидела в своей супернезависимой маме новую сторону. Раньше, когда она куда-то выходила, ее всегда сопровождал мой отец. Сейчас мы обе нервничали, но по разным причинам.

Когда мы только вошли в зал, я сразу стала искать глазами Юлиана, в очередной раз проклиная маленький рост. Со своими метром шестьюдесятью двумя сантиметрами в толпе я чувствовала себя карликом. Хорошо бы встать на стул, но поблизости не было ни одного свободного.

– Кара, – позвала меня мама, стиснув руку еще сильнее.

Я оглянулась и поняла, на что она хочет обратить мое внимание. Франк Норд стоял у барной стойки и махал нам. Мама тут же вновь надела на себя привычный образ целеустремленной и независимой женщины, будто кто-то нажал на тумблер. Она снова стала такой, какой я знала ее всю жизнь, и решительно пошла вперед, потянув меня за собой.

– Отлично, что вы пришли! – крикнул Норд, перекрывая гомон толпы.

Он указал на свободный столик с табличкой «Забронировано», походивший на необитаемый остров в море оккупированных столов.

– Я забронировал столик для вас обеих.

– Где Юлиан? – крикнула я Норду.

– Вероятно, со своей группой. – Он указал в сторону сцены, на которой суетились несколько человек, заканчивая последние приготовления.

– Я немного здесь осмотрюсь, – сказала я маме.

– Хорошо! – Она заговорщически кивнула мне. – Привет Юлиану от меня. Я организую нам что-нибудь выпить. Хочешь колы?

Я кивнула и уже хотела было уйти, когда мама удержала меня, склонившись к уху:

– Будь внимательна, хорошо? Помни, что ты принимаешь лекарства. Никакого алкоголя. Обещай мне!

Я пообещала ей не пить и направилась к сцене. Раньше я рассердилась бы за мамино напоминание, низводящее меня до уровня маленькой девочки, но за последние дни я поняла ее волнение, хотя оно и не было оправданным. Но скоро я ей все докажу. Кроме того, мама не могла знать, что меня занимают другие вещи помимо вечеринки.

От возбуждения я дрожала всем телом, ладони у меня вспотели. Наконец-то появилось доказательство, что Кевин жив, и тем больше я нуждалась в помощи Юлиана. Ему-то поверят в отличие от меня, фрика. С трудом я пробивалась вперед, словно плыла против мощного течения. Пару раз мне пришлось услышать «Извини, я тебя не заметил!», пока я наконец добралась до сцены. Двоих ребят, протягивавших провода и закреплявших усилители, я уже видела на плакате «Барлоу». Остальные были мне не знакомы.

Я снова огляделась в поисках Юлиана, но его место за ударной установкой пустовало.

– Привет! – крикнула я одному из парней, стоявшему в паре метров от меня и втыкавшему кабели в микшер. – Где Юлиан?

Он поднял ладонь к уху, показывая, что не слышит. Тогда я подошла ближе и повторила вопрос.

– Он там, у стойки с напитками, – сказал паренек и снова занялся микшером.

– Хорошо.

Вздохнув, я начала прокладывать себе дорогу обратно к бару, когда кто-то похлопал меня по спине. Обернувшись, я с удивлением увидела перед собой личико Барби-Сандры.

– Ты ищешь Юлиана?

– Да, а что?

– Послушай, – сказала она.

Ее прервал мужчина в костюме, протиснувшийся между нами. Я предполагала, что предстоит стычка с Сандрой на почве ревности – только этого мне не хватало! – но она выглядела невозмутимой. Ничто не предвещало, что она собирается на меня наброситься.

– Тебя ведь зовут Дора, так?

– Да, и что?

– Я должна перед тобой извиниться. Прежде всего за то, что рассказала всем… ну, ты сама знаешь.

Я была слишком удивлена, чтобы что-то ответить. В какой-то момент мне показалось, что Сандра издевается. Но, заглянув ей в глаза, я поняла, что она говорит серьезно.

– Я ревновала Юлиана к тебе, – произнесла она достаточно громко, чтобы я могла разобрать в шуме ее слова. – И до сих пор ревную. Но, раз ты ему так сильно нравишься, не буду вам мешать. Хочу, чтобы он был счастлив.

Она по-прежнему смотрела на меня серьезно. Я не верила своим ушам.

– Ты не шутишь?

Она замотала головой:

– Нет, я действительно так считаю. Хотя ты мне не нравишься, но, видимо, ты нормальная девчонка, раз он к тебе так неравнодушен. Только не думай, что я набиваюсь к тебе в подруги. Я просто не хочу ссориться с Юлианом.

Еще до того, как я успела что-то ответить, Сандра отвернулась и исчезла в группе девочек, занимавших лучшие места перед сценой. Я смотрела ей вслед – она выглядела смущенной, – потом пожала плечами. Сандра просто хотела произвести впечатление на Юлиана. Понимающая подруга, желающая бывшему парню только добра, больше ему понравится, чем ревнивая стерва. «Что ж, – подумала я, – тем лучше. Одной неприятностью меньше. Впрочем, она ошибается насчет чувств Юлиана ко мне. Да, я ему нравлюсь, но не больше».

Толпа в зале становилось все плотнее, и я спросила себя, сколько еще человек организаторы готовы пустить внутрь. Скоро зрителей можно будет складывать штабелями. Возможно, мое раздражение было вызвано тем, что я вообще не люблю больших скоплений людей. Я всегда была «избегательницей вечеринок», как называла меня Беа, когда мы еще были подругами.

Вернувшись в бар, я сразу увидела Юлиана. Он стоял у столика, который его отец зарезервировал для нас с мамой. Мамусик и Норд сидели рядом, а Юлиан разговаривал с ними, держа в каждой руке по две бутылки пива для группы. Заметив меня, Юлиан подошел ко мне и в знак приветствия приобнял меня. Я была так удивлена, что не смогла издать ни звука. Но вскоре дар речи ко мне вернулся.

– Юлиан, – сказала я, – мне нужно с тобой срочно поговорить.

– Что случилось? Ты вся дрожишь. Что произошло?

– Юлиан, их было двое!

– Кого?

Я привстала на цыпочки и прошептала ему прямо в ухо. При этом не упускала из виду Франка Норда, взиравшего на меня пристально и сердито. Казалось, ему неприятно, что я разговариваю с его сыном. Но мне на это было наплевать.

– Было двое бездомных, Юлиан. Я нашла одного из них. Он ищет Эриха Зандера, которому принадлежала собака.

Юлиан смотрел на меня, качая головой.

– О чем ты говоришь?

– В автобусе сгорел не Кевин, а Эрих Зандер. Кто-то избил его собаку, а потом затолкал Эриха в автобус Кевина и поджег. И теперь у нас есть свидетель, подтверждающий, что Эрих Зандер исчез.

От моих слов глаза Юлиана расширились еще больше.

– Что ты такое говоришь? Если ты права, то это…

– Убийство, – сказала я. – Речь идет об убийстве! И Кевин, судя по всему, стал его свидетелем. И снял все на смартфон! Кевину пришлось скрываться, потому что убийца был с ним знаком. Кевин шантажировал этого типа. Тому, естественно, это не понравилось. Юлиан, я уверена, что Кевин в опасности. В серьезной опасности! Мы должны подключить полицию. Ты должен с ними поговорить. Тебе они поверят.

Юлиан вдруг побледнел как мел. Он пробормотал нечто нечленораздельное, но по его губам я прочитала это слово: «Убийство».

– Нам надо обратиться в полицию, – повторила я. – Этот тип убил Зандера, так что я…

– Эй, вы, двое! – прервал меня голос сзади.

Это был Франк Норд. Он смотрел на меня сверху вниз серьезным и недоверчивым взглядом, и я спрашивала себя, что доктор успел услышать из того, что я рассказала Юлиану.

– Юлиан, уже почти восемь. – Норд постучал пальцем по циферблату своих часов. – Разве ты не должен быть на сцене?

Юлиан все еще стоял с разинутым ртом. Он выглядел так, будто на него внезапно вылили ведро воды. Затем он покачнулся, при этом пиво чуть не выпало у него из рук.

– Как, уже? Да, конечно, мне пора. – Губы его дрожали. – Поговорим потом, ладно? – обратился он ко мне.

– Окей. Я буду ждать тебя.

– Все будет хорошо, – наклонившись, шепнул он мне в самое ухо.

А потом его губы на секунду коснулись моих губ. Меня словно ударило током, хотя поцелуй был очень кратким. Но прежде чем я успела как-то отреагировать, Юлиан развернулся и зашагал к сцене.

Я посмотрела ему вслед и вспомнила слова Сандры. Может, я ошибаюсь, считая свои чувства безответными? Выходит, со стороны Юлиана тут кроется нечто большее? Хм, он столько всего пережил, а тут еще история с Кевином. Его все эти события угнетали явно не меньше, чем меня. В таком состоянии трудно быть открытым для каких-то чувств.

Норд, до сих пор стоявший рядом, положил руку мне на плечо.

– Дора, пожалуйста, не забывай, о чем я тебя попросил, – сказал он и отправился назад к столику.

Мамусик кивнула мне, и я села рядом с ней. Но мои ватные колени все еще дрожали. Я отпила большой глоток колы, пытаясь успокоиться, но подавить волнение никак не удавалось. Концерт между тем должен был закончиться в одиннадцать или около того. С другой стороны, я понимала, что Юлиан не может тотчас все бросить и пойти со мной в полицию. Этот концерт был спланирован его смертельно больной матерью, и, возможно, Юлиан надеялся, что она еще успеет узнать об успехе сына. Он делал для нее все, что в его силах. И любой на его месте поступил бы так же.

– Кара, – обратилась ко мне мама. Она наклонилась и взяла меня за руку. Ее взгляд показался мне слишком серьезным, что я приписала действию алкоголя. – Кара, я говорила с доктором Нордом о тебе и Юлиане.

– Я знаю, ему не нравится, что мы встречаемся.

– Он думает, что ты давишь на него своими навязчивыми идеями. Это правда?

– Чепуха, – возразила я, допила колу и посмотрела на сцену, где члены группы как раз готовились играть.

– Точно чепуха?

– Конечно. Он что, сейчас выглядел угнетенным?

Мама расхохоталась:

– Нет, вы смотрелись очень мило.

Раздались аплодисменты, «Барлоу» начали играть. Звуки «White Wedding» Билли Айдола[21] понеслись над залом. Музыкантов поддерживали аплодисментами и свистом. Парень, к которому я обратилась в поисках Юлиана, подошел к микрофону и начал петь:

– Hey, little sister, what have you done?[22]

Мне показалось, что он спрашивает меня. Но это уже была явная паранойя. «Не будь фриком!» – велела я себе и посмотрела на мамусика. Она сияла от счастья.

– Ух ты, они и правда зажигают! – Мама вскочила и потянула меня за собой. – Билли Айдол! Боже, это же кумир моей юности. Пойдем, кара, потанцуем! Я уже вечность не танцевала.

– Ой, нет! – заартачилась я, но мама не сдавалась, упорно пытаясь вытащить меня на танцпол.

Тогда я перехватила инициативу и потянула ее сквозь толпу к танцполу, а сама встала в сторонке и наблюдала, как мамусик движется между другими танцующими. Я предпочла бы дожидаться Юлиана снаружи – на свежем воздухе и без грохота музыки в ушах. Здесь, в толчее, мне было слишком душно. И громко. У меня снова началась головная боль, а басы неприятно отдавались в желудке.

Сегодня я ничего толком не ела, для этого я была слишком взволнована. Столкновение с бездомным подлило масла в огонь. Теперь, когда я могла забыть о волнении, мой желудок начал мне мстить. Он сжался, и я ощутила приступ тошноты. Но одна мысль о том, чтобы что-нибудь съесть… О боже, нет! Я замерла, заметив на танцполе невысокую фигурку. Она приближалась ко мне, пробираясь сквозь толпу танцующих. Хотя я сразу поняла, что ее не может быть в реальности.

59

Кай! Там стоял Кай!

Я закрыла глаза и попыталась прийти в себя. Потом вновь посмотрела перед собой. Кай все еще стоял среди танцующих. На нем была его голубая пижамка с медвежатами. Он смотрел на меня так, что это было невозможно вынести. Его опухшее фиолетовое лицо искажала гримаса злобы. «У меня галлюцинация, – внушала я себе. – Все из-за головной боли, к тому же я нахожусь под действием стресса. Это всего лишь моя галлюцинация!»

– Не теперь, пожалуйста, – шепнула я себе, сжав кулаки так сильно, что ногти больно впились в ладоши.

От боли мне стало лучше – она была реальной. Но это не помогло. Как я ни противилась, ужасная картинка с Каем не хотела исчезать. С бьющимся сердцем я отвернулась от танцпола и начала искать что-нибудь, на чем можно сосредоточиться. Что-то реальное. Но вокруг было слишком много людей, шума и суматохи. Мне требовалось спокойствие, чтобы справиться с приступом паники. Что-то, что отвлечет меня. Злой взгляд мертвого брата по-прежнему буравил меня.

Я обнаружила среди зрителей полную светловолосую женщину, сидевшую поблизости за одним из столиков и оживленно хлопавшую в такт музыке. На ней было ярко-красное платье, на ее полном теле оно смотрелось как палатка. На этой картинке я и попыталась сосредоточиться. Красная палатка. Красная палатка… Вдруг я увидела, как край этой палатки подняли маленькие ручки и оттуда выполз мой мертвый брат!

– Нет, нет, нет! Я не хочу тебя видеть!

Но я видела его. Он не исчезал из моих фантазий. Безразлично, куда я смотрела, – он появлялся всюду. Кай стоял на танцполе, у бара в компании девочек, одетых в футболки с логотипом «Барлоу» и хором напевавших «Higway to Hell»[23]. Он сидел на одном из столов и одновременно находился на сцене. Он был всюду. Тут все Каи начали одновременно приближаться. Они мрачно смотрели на меня, указывая пальцем. Вид их раздутых лиц был столь ужасен, что у меня остановилось дыхание. Пора выбираться отсюда! И как можно скорее!

Не обращая внимания на стоявших вокруг, я рванулась вперед, прокладывая себе локтями дорогу. Мне было ужасно плохо. Холодный пот стекал по лицу, я задыхалась, ноги отказывали. Я с трудом сохраняла вертикальное положение и боялась рухнуть в любой момент. Кто-то заговорил со мной. Мужчина. Но я не поняла, что он сказал. Моим вниманием завладел Кай. Вернее, Каи. Четыре брата подошли ко мне и преградили дорогу. Четыре пары детских глаз смотрели на меня с дикой злобой. Четыре указательных пальца были направлены на меня. И четыре рта раскрылись в душераздирающем крике: «Ма-а-а-ама!»

Кто-то схватил меня за плечи и встряхнул. Это была девушка-насекомое. В ее огромных черных глазах мерцала та же безграничная злость, которая исходила от всех четырех Каев, скаливших зубы.

– Оставь меня! – крикнула я чудовищу. – Исчезни!

Я хотела ее оттолкнуть, но она лишь сильнее вцепилась в меня.

– Нет! – так же громко ответила девушка-насекомое, и ее крик чуть не разорвал мне барабанные перепонки. – В этот раз ты от меня не отделаешься!

– Так скажи мне! – Мой голос задрожал. – Скажи мне, кто ты!

– Я та часть тебя, которую ты отрицаешь. Я твое злое сердце.

– Нет, ты ненастоящая! Все это ненастоящее. Я только представляю себе это.

Она кивнула.

– Да и в то же время нет. Мы там, где реальность бок о бок граничит с фантазией. Там, где находится наше настоящее «я». То, что мы называем сердцем. Мы в твоем сознании.

– Позволь мне уйти, – прошептала я, чувствуя, как что-то тяжелое наваливается мне на грудь и грозит задушить.

По моему лицу потекли слезы, но я слишком сильно дрожала, чтобы их вытереть. Руки мне больше не повиновались.

– Сделай так, чтобы этот кошмар исчез. Я не хочу здесь больше находиться.

Девушка-насекомое покачала головой, и я увидела тысячекратное отражение себя в ее фасеточных глазах.

– Нет, Дора, ты не будешь больше отрицать меня. Я часть тебя, не забывай этого. У тебя внутри не только хорошая Дора. Не бывает исключительно хороших людей. Ты должна научиться принимать меня.

Потом она подняла руку, и стало так светло, что мне пришлось зажмуриться. Я чувствовала, что со мной что-то происходит, и вдруг увидела, что нахожусь…

…в комнате Кая. Он стоит в своей зарешеченной кроватке и продолжает кричать. Я больше не могу сдерживаться и рычу на него, что он должен наконец-то затихнуть.

– Мамы нет дома, проклятье! Зато есть я, тебе этого мало? Почему ты не прекратишь этот рев?! Ты хочешь окончательно меня довести? Бен сейчас строит глазки моей подруге, а я сижу тут с тобой как прикованная. Это все из-за тебя!

Но он кричит и кричит, и мне кажется, его крик с каждой секундой становится все громче. Потом он берет свою подушку и со всей силой бросает мне под ноги. Это окончательно выводит меня из себя. Я тоже начинаю реветь, хватаю с пола подушку и бросаюсь на него.

Часть пятая. Разгадки

60

Вокруг меня звучат голоса. Один из них принадлежит маме. По крайней мере мне так показалось. Я слышу также мужской голос, он кажется мне знакомым. Но не могу вспомнить, откуда его знаю. Он звучит коричнево. Как свежая земля. Затем снова наступает тишина.

61

Спустя какое-то время меня назвали по имени. Какая-то женщина, не мама. Я была в этом уверена, потому что она произнесла его неправильно:

– Доротея! Доротея! Ты меня слышишь?

Дора. Меня зовут Дора. Я хотела произнести это, но из моего рта вырвались только слабые, нечленораздельные звуки. Веки были слишком тяжелыми, чтобы я могла поднять их. Однако я видела краски. Нежные, пастельные тона, будто у гигантской, необыкновенно красивой радуги. Они так прекрасны, что мне не хотелось просыпаться. Но сон ли это на самом деле? Кто способен точно различить, где реальность, а где сон?

Потом я снова провалилась в темноту.

62

Я очнулась в темном помещении. Голова дико болела и кружилась. Ужасно хотелось пить, в горле все пересохло. Язык приклеился к нёбу, а губы были словно из пергамента. Я ощупала все вокруг, но безрезультатно. Это не дом. Я не нахожусь ни в старом, ни в новом доме. Где же я тогда?

Я осторожно села. Череп раскалывался, будто готовый в любой момент взорваться. Недалеко от себя я различила полоску света, льющегося из дверной щели. Я выбралась из кровати, голые ступни коснулись холодных, гладких плиток пола. Я все пыталась понять, где очутилась. Острый зеленый запах помог мне в этом. Больница. Я прислушалась к своему телу. Ничего не болело, не считая головной боли. Тем не менее что-то со мной должно было произойти, раз я оказалась здесь. Мне никак не удавалось вспомнить, что именно. Хотя это уже было не важно, потому что я испытывала убийственную жажду. Убийство, эхом отозвалось во мне. Да, это как-то связано с убийством. С убийством?

Я подошла к двери и приоткрыла ее. От света пришлось зажмуриться – так заболели глаза. Лампы дневного света ослепили меня будто изнутри. Где-то поблизости из-за двери высоким голосом закричала женщина. Это был громкий, отчаянный крик, но я не разобрала слов. Все казалось чужим. И в то же время странно знакомым. Такие крики я однажды уже слышала. Но где? Боже, как тяжело думать!

– Кто это тут у нас? – произнес голос рядом со мной. – Неужто наша Спящая красавица очнулась?

Полная светловолосая сестра подошла ко мне. Она улыбалась той улыбкой, которая была мне хорошо знакома и вызывала отвращение. Такая улыбка давала понять, что тебя не воспринимают всерьез. И эта улыбка выдала, где я нахожусь. Это не больница в привычном понимании слова. Они снова запихнули меня в психушку! Но это не было отделение для детей и подростков. Это не было здание с большими окнами, лесными пейзажами на стенах, где мы находились со Стефано, маленьким шеф-поваром, и другими ровесниками, – нет, за стеной кричала взрослая женщина.

За плечом полной медсестры я разглядела единственное окно в коридоре. Решетка на этом окне усугубила мои худшие предположения. Это было закрытое психиатрическое отделение для женщин. Я однажды уже побывала тут, когда заперлась от своего мертвого брата в школьном туалете. И вдруг я все вспомнила. Мне снова явился Кай. Он преследовал меня в концертном зале, и, вероятно, я потеряла сознание, после чего меня, обездвиженную, привезли сюда.

– Вернись лучше в кровать, милая, – сказала сестра. – Ты еще нетвердо стоишь на ногах. Как новорожденный олененок.

Она взяла меня за плечо и легонько подтолкнула назад в палату. Я хотела высвободиться, но она держала меня железной хваткой.

– Я вам не милая! Я хочу убраться отсюда!

– Конечно, хочешь.

Сестра говорила со мной подчеркнуто спокойно, даже когда толкнула меня на кровать и укрыла одеялом. Каждый ее жест был исполнен силы и решительности. Весь ее вид говорил о том, что она привыкла к таким протестам. Наверняка каждая ее пациентка кричит, что хочет выбраться отсюда.

Как только она меня отпустила, я сорвала с себя одеяло и попыталась подняться с кровати. Но сестра уложила меня снова. Ее взгляд по-прежнему оставался дружелюбным, но рука, казалось, весила не меньше тонны.

– Спокойно, Доротея. Ты ведь не хочешь, чтобы тебя снова зафиксировали?

– Зафиксировали? – Я осмотрела кровать и увидела ремни и потертые манжеты. – Вы меня связывали?

– Только на то время, пока ты металась в бреду. Для твоей же безопасности. Но теперь нам это уже не нужно, не так ли?

Я снова опустилась на подушки и, несмотря на чудовищную головную боль, попыталась собрать разрозненные воспоминания в целостную картинку. Концерт. Кай среди танцующих. Девушка-насекомое. Мое злое сердце.

– Я хочу пить.

– Неудивительно, Доротея, – сказала сестра с улыбкой. – Ты проспала почти два дня.

– Дора, – прошептала я, – меня зовут Дора. Не выношу, когда меня называют Доротеей.

– Хорошо, Дора. А меня зовут сестра Марион. Будь умницей, а я принесу тебе что-нибудь попить.

Она вышла из палаты, а я пыталась понять, что же со мной произошло. Острый приступ шизофрении – единственное объяснение, пришедшее мне в голову. Но почему? Такое не случается как гром средь ясного неба. Хорошо, в последние дни я много чего пережила, я находилась под воздействием стресса, но этих причин недостаточно.

– Вот, держи, – сказала сестра, протягивая мне пластиковый стаканчик с водой.

Я не слышала, как она подошла. Значит, мое сознание все еще где-то витало. Я жадно выпила воду, пока сестра что-то складывала в мой шкафчик.

– Мне пришлось постирать твои вещи, Дора. У тебя была сильная рвота.

– Что со мной произошло?

– Тебе лучше доктор объяснит. Он сегодня уже заходил и вновь появится ближе к вечеру.

Слезы выступили у меня на глазах – я не смогла их удержать. Мой злейший кошмар стал реальностью. Они снова затолкали меня в «мельницу для мозгов». «Психушка, дорогуша, – услышала я слова злого сердца в своей голове. – Это самое подходящее для тебя место, фрик!»

– Я хочу увидеть маму.

– Она ушла полчаса назад, – сказала сестра Марион и снова подошла ко мне. – Но она скоро вернется. И молодой человек тоже.

– Какой молодой человек?

– Юлиан. Он уже дважды заходил и спрашивал о тебе. Но здесь женское отделение, мы не можем его пропустить. Он твой друг?

– Не ваше дело.

Она пожала мощными плечами:

– Тут ты, конечно, права. Могу я что-то еще для тебя сделать?

– О да. Позвольте мне уйти.

Она сочувственно улыбнулась:

– Я не могу это сделать, Дора. Чуть не забыла! Посмотри-ка, что я нашла.

Она что-то протянула мне толстыми пальцами. Сначала я не могла понять что. Голубой, небольшого размера листок бумаги. Взяв его в руки, я поняла, что это купюра в двадцать евро.

– Завалялось в кармане твоей куртки, – пояснила сестра Марион. – Там у тебя дыра в подкладке. Чуть было не выстирала куртку вместе с деньгами. Доставала оттуда слипшуюся жвачку и нашла вот это.

Я уставилась на купюру, и пелена перед глазами сразу развеялась. Вместо нее возникла четкая картинка. Пока сестра говорила что-то еще, выходя из палаты, я видела себя стоящей в кассе супермаркета. Чуть ли не вечность я искала эту купюру, сомневаясь в собственном рассудке. Слезы снова покатились по моему лицу.

– Я не сумасшедшая. Вы все ошибаетесь, – сказала я. – Я. Не. Сумасшедшая!

63

Через какое-то время ко мне в палату зашел доктор Форстнер. Он лечил меня во время моего пребывания в клинике для детей и подростков. Доктор поставил стул рядом с моей кроватью и сказал, что приехал сюда специально из-за меня.

– Через пару дней я смогу тебя перевести в свою клинику, но только когда ты будешь достаточно стабильна. До тех пор тебе придется находиться в этой одиночной палате.

Своими словами «достаточно стабильна» он хотел подчеркнуть, что медики опасаются новых приступов с моей стороны, из-за которых меня поместили в закрытую клинику. Доктор Форстнер был высоким приятным мужчиной с темными волосами и внимательными глазами, которые сегодня казались усталыми. Можно было предположить, что позади у него тяжелый день. Он выглядел озабоченным. И его озабоченность имела прямое отношение ко мне.

– Почему, Дора? – спросил он, когда сестра Марион вышла из палаты. – Почему?

– Что почему? О чем вы?

Он положил ногу на ногу. Стул скрипнул под его весом.

– Дора, я был уверен, что наша терапия пошла тебе на пользу и что у доктора Норда ты в хороших руках. Но, вероятно, я был не прав. Поэтому мне очень хотелось бы знать, что произошло. С твоей точки зрения.

Я села на край кровати:

– Вы все равно мне не поверите.

– Твоя мама поведала мне: тебе казалось, будто ты видишь мертвого мальчика и что этот мальчик – не Кай.

Я молчала.

– Она также рассказала, что ты веришь в некий заговор, в котором кого-то убили, и пытаешься всех вокруг убедить в своей правоте.

Я продолжала молчать. Доктор Форстнер пристально посмотрел мне в глаза. Я постаралась выдержать его взгляд и его темно-коричневый цвет, напоминавший мне землю. Но это давалось мне все труднее.

– Ты поэтому приняла таблетки? – спросил он. – Чтобы обратить на себя внимание?

– Что вы, черт возьми, имеете в виду?

– Передозировку нефаролом, которую выявил твой анализ крови. – Психиатр не спускал с меня глаз, будто хотел уловить реакцию на свои слова.

Его взгляд и слова разозлили меня.

– Какая еще передозировка? Я принимала, сколько мне прописали.

– Значит, не было передозировки?

– Нет, нет и еще раз нет, дьявол вас возьми!

– А как ты тогда объяснишь, что чуть не отправила себя на тот свет?

– Что? Что вы такое говорите?

На какое-то время в палате воцарилась гробовая тишина. Слышен был только приглушенный крик женщины в дальней палате.

– Тебе крупно повезло, – сказал наконец доктор Форстнер. – Организм быстро отреагировал на медикаменты, и часть препарата вышла с рвотой. Между тем все было очень и очень серьезно.

– Это все чушь, – резко возразила я. – Я не принимала нефарол. Только ту дозу которую прописал мне доктор Норд.

– Нет, Дора. В твоей крови было больше. Намного больше.

– Правда? Откуда он там взялся?

– Ты сама не знаешь?

В отчаянии я сжала руки в кулаки. Разумеется, я знала, кто это сделал, – тот, кого Кевин назвал дьяволом! – но мне было ясно, что, если я скажу правду, это недалеко меня заведет, раз все убеждены в моем безумии. Я должна аргументировать как-то иначе.

– Вам это не кажется странным, доктор? Неужели кто-то захочет добровольно превратить себя в зомби? Вы в это верите?

Доктор Форстнер молчал.

– Сколько таблеток я должна была проглотить, чтобы получить передозировку?

– Как минимум пять-шесть.

– Вот! – восторжествовала я. – В моей же упаковке было всего три таблетки. Скажите маме, пусть она проверит. Готова поспорить, что все три до сих пор на месте.

– Ты, возможно, забыла, что мы с тобой обсуждали на терапии, – сказал доктор Форстнер. – Отрицание поступков – защитная реакция, вызванная чувством вины. И это причина, почему ты многое не можешь вспомнить.

– Теперь я знаю, что поднималась в комнату Кая, если вы это имеете в виду, – сказала я. – Знаю, что там что-то произошло. Но с моим отравлением это никак не связано. Я не брала эти чертовы таблетки. Это я знаю точно!

Доктор Форстнер кивнул и встал.

– Пожалуй, хватит на сегодня, Дора. Советую тебе немного отдохнуть и поспать. Когда тебе будет лучше, мы продолжим разговор. – Он направился к двери.

Я соскочила с кровати, едва не упав, так как ноги по-прежнему были ватными, но ярость заставила меня удержаться в вертикальном положении. Он не поверил мне. Никто мне не верил. Я была для всех них только фриком.

– Я не принимала таблетки! – крикнула я ему, при этом толкнув стул. Тот с грохотом упал и пролетел несколько метров по гладкому полу.

Тотчас прибежали сестра Марион и бородатый санитар. Санитара я видела в первый раз в жизни, но он был так же крепко сложен, как сестра, и сейчас они оба стояли между мной и доктором Форстнером.

– Почему, черт возьми, вы мне не верите? – заревела я. – Я не сумасшедшая и не собиралась покончить с собой!

– Мы поговорим об этом позже, – сказал доктор Форстнер, потом кивнул сестре и вышел.

– Это была не я! – крикнула я ему вслед.

Но тут санитар схватил меня и отнес на кровать. Я сопротивлялась, потому что видела, как сестра Марион готовила шприц, выпуская на свету пузырьки воздуха из прозрачной жидкости. Потом санитар схватил меня мертвой хваткой.

– Спокойно, милая, спокойно, – сказал он.

Я почувствовала укол в плечо.

– Что вы мне вводите? – крикнула я. – Я не хочу!

– Это чтобы ты поспала, – сказала сестра и погладила меня по лицу.

Я отвернулась в сторону, чтобы избежать ее прикосновения, и она отошла от меня. Санитар подержал меня еще какое-то время, но вскоре я уже не чувствовала его рук. Все вокруг меня провалилось в полную темноту.

64

Я снова находилась в просторном подвале старой плавильни. Сейчас он был залит дневным светом. Теплые лучи проникали через грязные верхние окна, в воздухе танцевали пылинки. «Сон, – подумала я. – Всего лишь сон». – «Нет», – сказал глубокий голос откуда-то изнутри меня. Рядом стояла девушка-насекомое, и я знала, что она – часть меня. Мое злое сердце. «Нет, Дора, это не сон, даже если тебе так кажется. Это еще одно озарение. Ты лежишь в палате своей клиники и размышляешь». – «О чем?» – «О том, что ты сказала Дэвиду. Разве ты не знаешь, кто ты?» – «Я синни. Из тех, кто иногда способен видеть больше, чем другие». – «Правильно. Ты как тонко настроенный инструмент. Используй же этот дар. Посмотри на то, что ты уже видела, и сделай выводы». – «О чем ты?»

Но девушка-насекомое не ответила. Она исчезла. Я стояла в этом подвале одна и должна была что-то найти. Но что именно? Нечто, что я уже видела. И это что-то должно быть очень важным, иначе бы я здесь не находилась.

Я прошла вдоль стола, за которым рабочие когда-то ели свои бутерброды с колбасой и сыром, пили кофе и пиво, читали газеты и беседовали. Видение, будто я действительно нахожусь в этой комнате, было настолько реалистичным, что казалось, я могу дотронуться до стола. Мои пальцы скользили по гладкой пыльной поверхности, и я ощущала запах бетонных стен – каменистый серый, бывший, вероятно, когда-то белым.

Я осмотрела ряд шкафчиков, черные таблички с номерами, каждый из которых был за кем-то закреплен. Но шкафчики не показались мне важными сейчас. Интуиция подсказывала: они не то, что мне нужно. Я пошла дальше, словно играя в прятки, – мамусик всегда играла со мной в эту игру на Пасху, когда мне нужно было найти в саду раскрашенные яйца и шоколадного зайца. Мне даже показалось, что я слышу ее голос.

Тепло, теплее, еще теплее… Нет, здесь снова холоднее. Передо мной была стена с календарем. Холодно. Рядом висел пробковый стенд. Теплее. Мишень для дартса. Еще теплее. Следующая стена со шкафчиками. Холоднее. Что я ищу? Что это должно быть? Нечто, что мой разум уже давно заметил и хочет показать мне, чтобы я поняла. Я двинулась дальше, к шкафчику, который Кевин пометил числом 666. К нашему приходу его взломали и опустошили. Холодно. Я обошла практически все помещение и добралась до двери. Еще холоднее.

В коридоре не было ничего. Кроме душа и туалетов, откуда до сих пор пахло моей рвотой. Слегка теплее. Туалеты? Холодно. Я подошла к месту, где лежала мертвая крыса. Теплее. Крыса. Тепло. Но как она связана с игрой в дартс? Еще теплее. Дэвид прикрыл ее газетой, висевшей до этого на щите для дартса. Горячо! Мысленно я подошла к мертвой крысе вплотную, наклонилась над ней и увидела, что сверху на газете виднелась какая-то статья. Горячо! Очень горячо!

Мое сердце забилось сильнее от опасения, что сейчас газета приподнимется и из-под нее покажутся маленькие ручки. Но я успокоила себя тем, что это всего лишь моя фантазия. Я могу все видеть пластически только потому, что я «синни». Та, кто классифицирует вещи в своей голове иначе, чем остальные. «Значит, используй свой дар», – шепнуло злое сердце в моей голове. И я сконцентрировалась на статье, лежавшей на полу.

Горячо, горячо, горячо! Сначала картинка была расплывчатой. Но постепенно она прояснилась. Я увидела буквы заголовка. Из них сформировались слова. И там было фото кого-то, кого я знала. У меня разболелась голова, и пришлось собрать все силы, чтобы разглядеть картинку, которую я видела в подвале лишь мельком. Однако достаточно для того, чтобы сознание запомнило ее. Осталось только вытянуть это фото из дальнего уголка памяти. Это оказалось проще, чем я думала, ведь это не было подавленное воспоминание, в отличие от ночи накануне смерти Кая.

Теперь я могла прочитать буквы и слова отчетливо. «БЛАГОТВОРИТЕЛЬНЫЙ ВЕЧЕР В КОНЦЕРТНОМ ЗАЛЕ МЭРИИ». Таков был заголовок статьи. А на фото под ним был запечатлен Франк Норд. Он смотрел прямо в камеру и улыбался. Изображение было покрыто мелкими, неровными дырками. Дырками, оставленными стрелами для дартса! Эти стрелы кто-то со злостью запускал в изображение. Кто-то таил против Норда неиссякаемую злобу. Кевин! И тут в моей памяти возникли слова, нацарапанные мелом на доске: «ПОШЕЛ ТЫ!»

«Ну, теперь поняла?» – спросило меня злое сердце. Девушка снова стояла рядом со мной. Тотчас же подвал превратился в больничную палату. Девушка-насекомое сидела на краю моей кровати. Да, теперь я поняла. Но все по-прежнему не имеет смысла. Неужели Франк Норд – тот самый дьявол, от которого пытался убежать Кевин? Девушка-насекомое ничего не говорила. Она только смотрела на меня бездонными черными глазами, в которых отражалась я.

Возможно, Кевин ненавидел Норда. Наверно, он считал, что именно Норд виноват в том, что его подруга уехала в Берлин и там погибла. Он искал, как бы отомстить доктору. И нашел то, чем его можно шантажировать. Это как-то связано со смертью Эриха Зандера и с его собакой, которую дьявол забил чуть ли не до смерти. Но что лежит в основе? И, главное, где сейчас Кевин?

«Ты ведь знаешь, где искать, – сказала девушка-насекомое. – И когда ты все выяснишь, придет время для нас обеих. Ведь есть еще кое-что, не правда ли, Дора? То, что ты сделала…» Мое злое сердце усмехнулось в отвратительной гримасе. Потом картинка исчезла, я снова оказалась на концерте и увидела сидящих рядом за столиком маму и Норда. На этом столе я оставляла свой стакан с колой. А колу выпила чуть позже. И тут мне стало все ясно.

Я подскочила на кровати. Норд! Это Франк Норд! Он подмешал нефарол в мою колу. Он хочет, чтобы все считали меня помешанной, потому что я знаю кое-что, чего знать не должна. Мне надо выбираться отсюда!

65

С того момента, как я попала в клинику, я потеряла чувство времени. Я не могла точно сказать, какой сейчас день недели. Неудивительно, ведь я проспала двое суток подряд, а потом меня снова отправили в медикаментозный терапевтический сон.

Сейчас снова была ночь, вероятно, уже довольно поздняя, так как в коридоре царила полная тишина. Даже кричавшая женщина замолчала. По-видимому, толстая сестра и ей ввела что-то для сна. Встав с кровати и подойдя к шкафу, я удостоверилась, что снова твердо стою на ногах. И голова моя абсолютно ясная. Наконец!

Я достала из шкафа свои вещи и обрадовалась, что смогу выбраться из поношенной больничной одежды. Она была мне велика, и наверняка ее до меня носила толпа других пациенток. Я быстро оделась, стараясь при этом не производить шума. Мои джинсы, футболка и джинсовка после больничной стирки неприятно пахли средством для дезинфекции. Это напомнило мне о тех временах, когда я впервые лежала в клинике для подростков. Тогда я лишь мечтала сбежать, теперь же мне предстоит осуществить это на деле.

Главная проблема была в том, что я находилась в закрытом лечебном заведении. Сбежать из подростковой клиники было не так сложно. Спрыгнуть из окна, пробежать через больничный парк – и вот ты уже на улице. Здесь же на окнах были решетки, а двери запирались на замок. Без ключа не выбраться. Я немного приоткрыла дверь и выглянула в коридор. Никого. Стараясь, чтобы резиновые подошвы моих кроссовок не скрипели, я осторожно выбралась из палаты. Комната персонала находилась точно посередине коридора. Дверь была открыта, оттуда доносился шум телевизора. С величайшей осторожностью я приблизилась к большому стеклу и заглянула в него.

Русоволосый медбрат с конским хвостом сидел спиной ко мне. Мужчина развязно положил ноги на стол перед собой и что-то набирал в своем мобильнике. Перед ним стоял маленький переносной телевизор, по которому передавали фильм ужасов. На экране огромная черная собака атаковала женщину и ребенка, сидящих в машине. Я вспомнила Нерона. Как он выглядел, когда мы с Дэвидом нашли его на берегу. Такой же грязный и никому не нужный, как собака в этом фильме.

Я стала осматриваться дальше и вскоре обнаружила то, что искала. Радом с термосом и вазой с фруктами лежала связка ключей. Но как же мне ее раздобыть? Мед-брат отложил гаджет, схватившись за термос. Я пригнулась пониже и тихо проскользнула в ближайшую палату. В темноте я различила две кровати. С одной из них доносился громкий храп, и я испугалась, что пациентку потревожит свет, проникавший через щель в двери, которую я оставила приоткрытой. Я застыла, но ничего не происходило, и я двинулась дальше.

Вторая женщина беспокойно ворочалась на кровати. Вероятно, ей снился кошмар, потому что она бормотала: «Убирайся прочь!» Я подошла к ее тумбочке, пока больная махала руками, словно защищаясь. Рядом с ее кроватью была кнопка вызова персонала. Я глубоко вздохнула, нажала на кнопку и опрометью бросилась в коридор, заскочив в палату напротив. Я надеялась на то, что медбрат отправится к пациентке не сразу. Так и случилось. По-видимому, он сначала допил свой кофе или чай. В психиатрическом отделении никто особенно не торопится, когда его ночью вызывает пациент. Об этом я знала как никто другой, и сегодня мне этот опыт пригодился.

Через щелку в двери я наблюдала за тем, как медбрат зашел в палату к женщине. Я тотчас побежала на пост. Мое сердце билось как сумасшедшее, но, когда я увидела, что ключи лежат на своем месте, я облегченно вздохнула. Быстро схватив их, я рванула в укрытие, ожидая, пока медбрат вернется к своему телевизору. Я молилась о том, чтобы он не заметил пропажу ключей. Если персонал обнаружит мое бегство, меня тут же накачают медикаментами, а то еще и зафиксируют. Тогда пиши пропало. Но медбрат не пришел. Я услышала звуки выстрелов и улыбнулась. Видимо, фильм действительно был захватывающим.

Выскользнув из палаты, я двинулась по коридору. Ключ от двери в отделение имел особую форму, отличную от всех остальных в связке. Но, собравшись воткнуть его в замок, я обнаружила рядом с дверью электронную защиту. Вот дерьмо! Чтобы открыть дверь, требовался не только ключ. Надо было еще и набрать код. Что же мне делать? Разумеется, я могла лихорадочно набирать все цифры по порядку, но вероятность была не больше, чем угадать все шесть номеров в лотерею. Мне не оставалось ничего другого, как вернуть ключи на место и отправиться обратно в свою палату. А дальше изображать хорошую мину при плохой игре и дожидаться перевода в клинику для детей и подростков. При этой мысли у меня кровь закипела от злости. Я была так близко к цели, а тут… Внезапно я кое-что заметила, и отчаяние как рукой сняло.

«Тонко настроенный инструмент», – повторяла я, глядя на панель кнопок. Девять цифр, ноль и еще две кнопки, одна красная, другая зеленая. Семь из девяти кнопок выглядели более новыми, чем другие. Двойка и тройка казались немного стертыми. Так же, как красная и зеленая кнопки. «Разумеется!» – пронеслось у меня в голове. Они задали удобный код. Но ведь есть разные сочетания. По дисплею было понятно, что код состоит из четырех цифр. Я один раз нажала тройку и три раза двойку, после чего зеленую кнопку. Тотчас на дисплее возникла надпись: «ОШИБКА! ВВЕДИТЕ ПАРОЛЬ ЗАНОВО!»

Проклятье! Я глянула в сторону медицинского поста и задрожала. Медбрат должен будет ночью совершать обход и проверять все палаты. До этого времени я должна либо угадать код, либо уже лежать в кровати. Надеюсь, фильм кончится нескоро.

Я снова набрала цифры, на сей раз одну двойку и три тройки. Ошибка. Неверная последовательность цифр. Попробовала 3232. Ошибка. 2323. Я снова нажала зеленую кнопку, ожидая очередного сообщения об ошибке. Вместо этого вспыхнула надпись: «ЗАМОК АКТИВИРОВАН», и зеленая лампочка загорелась. Чуть не свихнувшись от радости, я сунула ключ в замок, провернула и… была свободна!

66

Когда я некоторое время спустя стояла на пустом вокзале и заталкивала купюру в двадцать евро в автомат по продаже билетов, я вспомнила бабушку. «Всегда везет праведникам» была одной из ее любимых пословиц. Сегодня ночью мне несказанно повезло. Я надеялась, что и дальше все пойдет так же. Перед тем как автомат выдал мне сдачу, я сунула в окошечко обе руки, чтобы мелочь не гремела, потом огляделась вокруг. Ни поблизости, ни вдалеке никого не было видно.

Во время бегства через большой парк при больнице я ощущала себя сбежавшим заключенным. Как только обнаружат мое отсутствие, меня бросятся искать. Сообщат полиции, чтобы поймать чертову психопатку. Фрика.

Вокзальные часы показывали без пяти час ночи. Через час идет последний региональный поезд, проходящий через Ульфинген. Я встала в тени здания, держа свой билет, как талисман, и ждала.

67

Возвращение на поезде домой было острейшим переживанием в моей жизни. Несмотря на то что в ночном поезде ехало ничтожно мало пассажиров – в соседнем купе обнималась влюбленная парочка, еще чуть подальше храпел явно подвыпивший пожилой мужчина, – но страх быть пойманной преследовал меня. Если медбрат обнаружил мое исчезновение и сообщил в полицию, на вокзале меня уже будут ждать. Снаружи было так темно, что я могла различить лишь свое отражение в окне. На меня смотрело напряженное, заострившееся лицо, и оно имело мало общего с тем лицом, какое я знала.

Поезд останавливался на всех маленьких станциях, и каждый раз я съеживалась. Затаив дыхание, ждала, что в вагон поднимутся проводник и полицейский и поезд из-за меня будут обыскивать. Но ничего не происходило. Никто даже не пришел проверить мой билет. Когда поезд наконец остановился в Ульфингене, парочка еще ворковала, пьяный все храпел, а ночной вокзал был пуст. Никому не было дела до маленького фрика, сошедшего с поезда и пропавшего в ночи.

Я бежала через спящий городок и, добравшись до нашего ведьминого домика, вдруг испытала странное чувство родины. Я прожила здесь всего несколько дней, а вид дома уже будил столько чувств в моем сердце. Мой страх и неуверенность как рукой сняло, хотя я по-прежнему не знала, что меня ждет.

Ключ я не брала с собой на концерт, ведь мы поехали вместе с мамой. Но на всякий случай мамусик спрятала запасной ключ в собачьей будке. Там его точно никто не будет искать, подумала она. Я улыбнулась: этот тайник уж явно был оригинальнее, чем цветочный горшок возле входа в наш старый дом.

Едва я вошла в коридор, как у меня перехватило дыхание. Подсолнухи в большой вазе завяли. Их головки поникли, чудесные желтые лепестки почти все опали. Я услышала стон из приоткрытой двери гостиной и испуганно вздрогнула. Потом увидела маму в бледном свете луны, падавшем из окна. Она лежала, свернувшись калачиком, на диване, укутавшись шерстяным пледом, будто хотела от кого-то спрятаться. Я осторожно подошла к ней:

– Мама, ты не спишь?

Она не ответила, но ее прикрытые веки вздрогнули. Мама снова застонала. Ей снился какой-то сон. Неприятный. Мне вспомнилась женщина из клиники, ее тихое бормотанье: «Уходи прочь!» Казалось, мама тоже хочет, чтобы сон оставил ее. Но он не уходил, чему виной были таблетки, лежавшие на столике рядом со стаканом воды. Я узнала упаковку. После смерти Кая мама употребляла сильное снотворное, практически каждую ночь. Она снова начала их пить, так как тревожилась обо мне, своей лучшей подруге – дочери, которая снова сошла с ума.

Эта мысль разрывала мне сердце, но одновременно во мне поднималась злоба. Всеми своими неприятностями я обязана одному человеку, пожелавшему, чтобы весь мир считал меня сумасшедшей, чтобы никто не поверил тому, что я увидела. Я должна найти этот проклятый мобильник! Немедленно! И я знала, где найду его. В доме Франка Норда!

Назад в коридор. В полке под телефоном я нашла единственный ключ. На брелоке значилось «Норд», выведенное аккуратным маминым почерком. Там же лежали фонарик и упаковка запасных батареек. Где может сейчас находиться этот тип? Не потому ли он предложил маме убираться у него? Небольшая компенсация за то, что он планомерно сводит ее дочь с ума? Хотел ли он этим очистить свою совесть?

Я сунула ключ в карман, заменила в фонарике батарейку на новую. Потом еще раз взглянула на спавшую в гостиной маму, подошла и тихонько поцеловала ее в лоб. Теперь она спала спокойно, черты лица разгладились. Несколько секунд я смотрела на нее. Если Норд – действительно дьявол Кевина, если это он напал на Дэвида, если он убил Зандера и почти насмерть забил его собаку, то, возможно, мне грозит опасность. Может даже, я больше никогда не увижу мамусика. Вот почему мне захотелось запечатлеть в памяти эту картину: моя мамочка, моя лучшая подруга, мирно спящая на софе. С этой мыслью я вышла и заперла дверь.

68

Норд был дома, так как его автомобиль стоял под навесом. Свет нигде не горел – доктор, вероятно, спал. «Веспы» Юлиана не было на месте. Может быть, он у матери в клинике? Может, они с отцом по очереди дежурят? Я нерешительно замерла у своей садовой ограды, не осмеливаясь двинуться дальше. Если честно, я испытывала смертельный страх. Мне жутко не хотелось проникать в дом Норда и рисковать собственной жизнью. Норд точно будет знать, зачем я вторглась к нему, и в этот раз воспользуется чем-нибудь понадежнее нефарола. Тот, у кого на совести человеческая жизнь, способен на все, даже если выглядит как заботливый психотерапевт. Лучшего маскарада он не мог придумать, чтобы выставить меня фриком в глазах всех. «Убийца, – прошептал голос Кевина в моей голове. – Дьявол».

Даже черные стекла, в которых отражался лунный свет, внушали мне страх. Каким-то странным образом они напоминали глаза девушки-насекомого – моего злого сердца – и, казалось, наблюдали за мной. «Подойди к нам ближе – и тебе конец», – казалось, шептали они, угрожающие и холодные, словно черный лед. Но я больше не могла ждать. Надо было просто взять и сделать. Зачем я тогда убежала из клиники, если сейчас пойду на попятный? Это мой единственный шанс доказать другим свою правоту.

«Ничего не случится, – убеждала я себя. – Он тебя не услышит, ты будешь действовать тихо. И наконец найдешь то, что ищешь. Оно здесь, в этом доме. Нечто, что ты должна найти. И ты это найдешь». Я глубоко вдохнула, сжала кулаки и сделала шаг. Когда я прошла через калитку и приблизилась к дому Норда, внезапно надо мной вспыхнул свет. Я шарахнулась в сторону, укрывшись в тени кустарника, растущего рядом с дверью. Только потом я поняла, что сработал детектор движения. «Поэтому Юлиан и прячется за кусты, когда курит», – подумала я, и мне захотелось, чтобы он сейчас оказался поблизости. Вместе с Юлианом я бы спустилась даже в преисподнюю, ничего не боясь. Но сейчас я все же боялась.

Когда свет наконец погас, я медленно поднялась по ступенькам, прижимаясь к стене. Это сработало, свет не зажегся. Была теплая ночь, но, несмотря на ветровку, я дрожала, покрывшись гусиной кожей. Казалось, через все мое тело пропустили электрический ток. Я была уже не просто фриком, сбежавшим из психушки, – теперь я стала грабителем.

Я прислушалась, не заметил ли кто в доме моего проникновения. Но, кроме летучей мыши, с писком пролетевшей мимо фонаря охотиться на ночных мотыльков, все было тихо. Дрожащими руками я отперла замок, вошла в дом и закрыла за собой дверь так тихо, как только могла. Свет луны проникал через стеклянную стену приемной и освещал лестничную площадку. Значит, я нахожусь в доме человека, от которого убегал, спасаясь, Кевин. И неизвестно, жив ли он. Поскольку он до сих пор не объявился, я опасалась худшего. Он был ранен, когда я видела его несколько дней назад. Если он до сих пор скрывается… Нет, об этом лучше не думать. Сейчас важно найти доказательство, с помощью которого я смогу вывести Франка Норда на чистую воду. Я должна узнать, чем именно Кевин его шантажировал. Мне нужен ключ к этой темной тайне.

Я жутко волновалась, так что мне пришлось сделать несколько глубоких вздохов, чтобы хоть немного успокоиться. Пока все шло хорошо. В клинике, судя по всему, еще не обнаружили моего исчезновения, и никто не ждет меня здесь. Осталось только найти какое-нибудь доказательство, хотя у меня не было даже предположения, что это может быть. Нечто, что поможет мне убедить полицию. Между Эрихом Зандером, Кевином и Нордом должна быть какая-то связь. Но какая? Что я должна искать? Мобильник Кевина? Нет, дом слишком большой, в нем слишком много укромных уголков. Кроме того, Норд мог давно избавиться от мобильника Кевина. Если я его найду, то лишь по чистой случайности.

Должно быть что-то еще. Что-то увиденное мной, но оставшееся незамеченным, как случилось с той статьей в подвале плавильни. В глубине души я знала, что это должно быть, но никак не могла зацепиться. Оно точно находилось здесь – именно из-за него я сюда пришла.

Внезапное жужжание на кухне заставило меня вздрогнуть. Но это был всего лишь включившийся холодильник. «Не волнуйся», – сказала я себе мысленною. Я включила фонарик и прокралась в приемную Норда, направляя луч на пол, чтобы свет не заметили снаружи. Теперь мне предстояло положиться на свой дар. Мне было известно уже много подробностей – достаточно, чтобы представлять для Норда опасность и чтобы он попытался убрать меня с дороги. Но нужна была еще какая-то мелкая деталь, позволяющая собрать картинку воедино. Как в пазле, где главный кусок еще отсутствует. Но он лежал прямо передо мной, я это чувствовала!

Письменный стол Норда был не заперт. В верхнем ящике лежал его ноутбук. Я достала его и включила, закрыв обеими ладонями микрофон, чтобы сигнал включения не был слышен. Тотчас появилось пустое поле и надпись, запрашивающая пароль. Разумеется! Вот дерьмо! Я вздохнула, выключила ноутбук и положила на место. Во втором ящике лежали разные канцелярские принадлежности и прочий хлам. Никакого сотового. Ничего другого я и не ожидала. Если бы мобильник Кевина еще находился у психиатра, тот не стал бы держать его в незапертом ящике.

В третьем ящике Норд хранил медикаменты. Там были образцы различных психотропных средств, среди которых пачка нефарола. Я вспомнила, как Норд протянул мне его во время моего первого визита. В упаковке было три таблетки. Всего три, а не пять и не шесть, которые потребовались, чтобы выставить меня сумасшедшей перед целым светом.

Я раскрыла тетрадь, лежавшую поверх медикаментов. Норд заносил туда, какие лекарства отдал тому или иному пациенту. Там я нашла и запись о себе и выданном мне количестве нефарола. Других данных о выдаче внесено не было. Что это значит? Никто не хватится лишнего образца препарата? Одним больше, одним меньше… Я осматривалась дальше, стараясь производить как можно меньше шума. В стенном шкафу стояли книги, на нижней полке лежали бланки рецептов. Здесь же скопились кассовые чеки, налоговые декларации и прочее барахло. Проклятье! Что-то же здесь должно быть!

Я потерла лоб и прошлась лучом фонарика по всему помещению. В углу у стеклянной стены стояла большая напольная ваза, на которую я никогда не обращала внимания – она не входила в поле зрения пациентов, к тому же гармонировала цветом со стенами. Она была песчано-коричневой. Цвет Норда. Ваза немного походила на нашу, в которую мама поставила подсолнухи. Я подошла и посветила фонариком внутрь вазы. К сожалению, она оказалась пуста. Здесь я тоже не нашла мобильника. Лишь кучу пыли да несколько нитей паутины.

Вероятно, ваза стоит здесь целую вечность в качестве какой-нибудь реликвии, с которой Норд никак не решится расстаться… Вдруг у меня в голове вспыхивает картинка. Воспоминание. Мамусик и я на кухне. Звучат слова «пыль» и «паутина». Потом я вижу мамину улыбку и слышу, как мамусик говорит: «Я только помогу им в самый тяжелый период… Мне не придется ни гладить рубашки, ни драить полы. Мне даже не придется счищать паутину в подвале».

Паутина в подвале! Подвал! Да, вот оно! Мне обязательно нужно осмотреть подвал! Но что в этом подвале такого особенного? Что-то, что не пришло мне сразу в голову. В любом случае надо посмотреть. Я возвращаюсь в прихожую и направляюсь к лестнице, ведущей в подвал. Мое сердце бешено колотится. Что-то гонит меня туда. Смутное предчувствие, которое я сама не могу себе объяснить. Я только знаю, что это чувство красного цвета. Предупреждающего. Та часть, которой не хватает, чтобы пазл сложился, – она там, внизу. Я точно это знаю.

Подвальное помещение было огромным, оно ничуть не походило на подвал. В нашем миниатюрном ведьмином домике имелся лишь маленький погреб, где пахло овощами. А в нашем старом доме стены подвала были сложены из простого кирпича. Этот же подвал напоминал часть квартиры. На полу была постелена дорожка, а стены оклеены обоями. В середине помещения была устроена гардеробная. В ней хранились пальто и куртки, а на нижней широкой полке были выставлены в ряд спортивные кроссовки и сапоги.

Я открыла первую из металлических дверей и посветила в темноту. Это было помещение котельной с котлом для подогрева воды. Я вошла внутрь и не обнаружила ничего примечательного. Но что-то здесь, внизу, было, подсказывала мне интуиция. Во втором помещении хранились продукты. На полках теснились многочисленные коробки с консервами, банками, бутылками, упаковки продуктов. «Вероятно, сейчас Норды готовят из продуктов, выпускаемых в консервных банках», – подумала я, вспомнив покупки Юлиана в супермаркете. Пачка равиоли, пачка горохового супа, пачка… У мамы волосы встали бы дыбом, если бы она это увидела. Тут Норд точно не мог ничего спрятать, чтобы это не попалось на глаза его сыну.

Открыв дверь в третье помещение, я была удивлена. Здесь стены были выложены кафелем, в углу находились душевая кабина и туалет. В передней части комнаты висела на крюках рабочая одежда, фартук, тут же стояли резиновые сапоги. Значит, здесь Норды, старший и младший, моются после работы в саду. Благодаря этому они не заносят в дом грязь, поскольку есть маленькая задняя дверь, которая открывается ключом снаружи. Тут я тоже не нашла ничего подозрительного. Но оставалась еще четвертая комната.

Я подошла и надавила на ручку, но дверь не открылась. Рассерженная, я попробовала еще раз. Напрасно, дверь не открывалась. Но кто запирает дверь в собственном доме? Так, что в скважине не торчит ключ?

В этот момент зажегся свет. Я подпрыгнула, будто от удара молнии. На лестнице стоял Франк Норд. Он был полностью одет. Значит, я не подняла его с кровати.

– Доброе утро, Дора. Я ожидал, что ты придешь.

Мое сердце стучало, как барабан, когда Норд подошел ко мне. Я вцепилась крепче в фонарь. Он был не таким большим, как тот, который мы с Дэвидом взяли в подвал плавильни, но в случае необходимости им тоже можно защищаться.

– Мне позвонили из клиники, – сказал он. – Они не смогли объяснить, как ты выбралась из закрытого отделения, но ты ведь ловкая девочка. Твое синестетическое дарование помогло?

Я ничего не ответила и посмотрела на лестницу. Чтобы добраться до нее, мне нужно было пройти мимо Норда. Была еще задняя дверь, но в саду было совершенно темно, и я там не ориентировалась. Если бы я даже позвала на помощь, на зов фрика вряд ли кто откликнется. Тем более если крик доносится из сада психотерапевта.

– Было бы понятно, приди ты домой, – продолжил он. – Но то, что ты пришла ко мне, восхищает меня. Неужели ты доверяешь мне?

– Я? Доверяю вам? Ни за что в жизни! – воскликнула я.

– Жаль, – сказал Норд, вздыхая. – Однако надежда умирает последней, как ты знаешь.

Он остановился недалеко от меня.

– Зачем же ты пришла ко мне, Дора, если не доверяешь мне? Снова искать доказательства твоей теории заговора? Теперь, выходит, я твой подозреваемый?

– Вы дали мне нефарол, – сказала я. – Он был в моей коле, не так ли? Четыре таблетки или больше? Пять? Шесть?

Он покачал головой:

– Думаю, это не играет роли. Главное, что ты уверена, будто я их подмешал.

– Хватит разговаривать со мной, будто у меня не все дома! Я сыта этим по уши! Я знаю, что это сделали вы. Я не понимаю только, чем Кевин шантажировал вас?

Норд молчал. Он просто стоял с невозмутимым лицом и смотрел на меня.

– Это как-то связано с подругой Кевина, – продолжила я. – Ронья, кажется? Она умерла в Берлине от передозировки. Это из-за нее?

– Она была тяжелой наркоманкой, – ответил Норд спокойно. – Я уговаривал ее лечь в клинику на лечение. Один раз даже отвез ее туда. Но она не хотела. А когда отец запихнул ее в клинику силой, она сбежала. Ронью искали, но она исчезла. А через несколько месяцев полицейский из Берлина позвонил ее отцу и сообщил о смерти. Тогда весь мир для Кевина рухнул. Он винил во всем меня. Потому что я, ее терапевт, не смог помочь ей.

Норд пожал плечами и посмотрел на пол.

– В этом он, может быть, не совсем не прав, – добавил он тихо.

– И он решил отомстить вам. Он нашел нечто, чем вас можно было шантажировать. Что-то, что он сфотографировал на свой смартфон. Так или нет?

Лицо психиатра оставалось бесстрастным.

– Мобильник в шкафчике.

– Конечно. Это вы взломали шкафчик, пока я пыталась помочь Дэвиду. Дэвиду, которого вы ударили, потому что он застукал вас в коридоре. Я верю, что вряд ли вы собирались так поступать. Вы просто были в безвыходном положении. Кевин вам так и не сказал, куда спрятал сотовый. Возможно, вы отказались выполнять его требования. Он хотел много денег?

Норд продолжал молчать, глядя на меня.

– Впрочем, не важно, – продолжила я. – Думаю, вы поссорились. Это случилось не берегу озера, не так ли? Это Кевин предложил вам встретиться там?

– Как ты думаешь?

– Думаю, вы за ним следили. – Я снова бросила взгляд на лестницу.

Мне нужно пройти мимо Норда. Но как?

– Мужчину, которого вы убили и сожгли в автобусе, звали Эрих Зандер. Вы об этом знали?

– Эрих Зандер, – повторил Норд и быстро взглянул через плечо. Он явно догадывался, что я хочу предпринять. – Нет, я этого не знал.

– А собаку, которую вы чуть не запинали до смерти, зовут Нерон.

Я отступила на шаг назад, на безопасное расстояние. Если постараться, то я смогу достичь лестницы быстрее него. Норд был поджарым и довольно спортивным, однако он на двадцать пять лет старше меня.

– Значит, я запинал его чуть не до смерти?

– Да, мы с Дэвидом нашли пса в тине и отвезли к ветеринару. Доктор Леннек выяснил, кто хозяин Нерона. Еще у Зандера есть товарищ, который его ищет.

– Увлекательная история, – сказал Норд и улыбнулся мне.

Это была та же самая улыбка, которую я видела на лице толстой медсестры в психиатрическом отделении. Эта улыбка означала: «Ты всего лишь фрик, которому никто не поверит».

– Но ты еще не сказала, чем Кевин мог меня шантажировать.

– Фотографиями на своем смартфоне. Я не знаю, что это были за снимки. Возможно, вы сами мне это скажете?

Норд вытянул губы в ниточку и кивнул:

– Теперь я понял, чего ты от меня хочешь. Ты здесь, потому что ищешь мобильник. Здесь, внизу, в моем подвале.

Внизу! Это слово было как удар кулаком в лицо. Снова картинка. Снова воспоминание. Кевин под столом в садовой беседке. Его искаженное страхом лицо. Его слова, сбивчивые и неразборчивые. «Дьявол… убил меня… там, внизу». «Внизу, – подумала я. – Конечно же!» Красочный фейерверк взорвался у меня перед глазами. Песочно-коричневый. Синий. Затем снова охра и немного красного. «Горячо! – услышала я в голове голос мамы. – Ты нашла, ты нашла! Ура!»

– Что там? – спросила я, указав на запертую металлическую дверь. Моя рука дрожала, как у больного Паркинсоном.

– Студия для репетиций, – ответил Норд. – Юлиан готовится там к выступлениям. А что?

– Почему дверь заперта?

Норд засунул руки в карманы и вздохнул:

– Дора, Дора, куда это тебя заведет? Почему ты не хочешь поступить благоразумно и вернуться в клинику? У тебя паранойя, тебе нужно лечение.

Я горько усмехнулась:

– Вам бы этого очень хотелось, не так ли? Чтобы все считали меня сумасшедшей и никто мне не верил.

– Мне нечего скрывать. Я ничего не прячу.

– Отлично, значит, вам ничего не стоит отпереть эту дверь. Ведь там всего лишь комната для репетиций Юлиана.

Психиатр вынул руки из карманов и потер лицо.

– Ты действительно этого хочешь, Дора? Ты уверена, будто я что-то прячу за этой дверью?

– Иначе я бы не говорила.

– Ну хорошо. – Он сделал глубокий вздох.

Норд подошел ко мне вплотную, я отступила в сторону. Он достал ключ и вставил в скважину. Мое сердцебиение участилось. Он действительно собирается открыть дверь. И что потом? Что будет потом? В этот момент я услышала быстрые шаги. Юлиан шумно спускался вниз по лестнице. На нем была кожаная куртка, волосы примяты шлемом. Увидев нас двоих, он резко остановился.

– Что здесь происходит?

Он смотрел на меня, как на привидение.

– Дора? Что ты здесь делаешь? Я думал… – Он не договорил.

– Она уверена, что я убил Кевина, – сказал Норд. – И что я в этой комнате что-то прячу.

– Так это же… – Юлиан натужно рассмеялся. – Дора, ты что? Это же чистый бред! Дора, опомнись, это мой отец.

Я замотала головой:

– Нет, Юлиан, это не бред. Я думаю, что Кевин находится в этой комнате.

Он раскрыл глаза так широко, что я испугалась, как бы они не выпали у него из орбит.

– Что? Ты не сошла с ума?

Норд перевел взгляд со своего сына на меня и повернул ключ в замке.

– Нет! – крикнул Юлиан, бросаясь на дверь. – Папа, пожалуйста, не делай этого! Прошу тебя!

Норд уставился на сына с удивлением. У меня кожа покрылась мурашками.

– Что это значит, мой мальчик? – спросил Норд изумленно. – Почему ты запрещаешь мне сделать это?

– Пожалуйста, пап. – Слезы потекли по лицу Юлиана. Он дрожал всем телом. – Отойди от двери! Пожалуйста, умоляю.

Я не верила своим глазам. Неужели этот кошмар – правда? Или со мной случился очередной приступ безумия? Я схватила Юлиана за куртку и рывком оторвала его от двери. Он громко вскрикнул. Его крик напомнил мне женщину в клинике. Но сопротивляться он не стал.

– Скажи мне, что это неправда! – крикнула я ему. По моему лицу текли слезы. – Пожалуйста, Юлиан, скажи!

Но Юлиан опустил голову и молчал. Я взглянула на Норда. Он смотрел на нас, раскрыв рот. Затем кивнул мне, открыл дверь и вошел. Его вскрик «О боже!» пронзил меня насквозь.

69

Отвратительный запах пота и фекалий ударил в нос. Насколько я могла оценить, студия Юлиана была размером три на три метра. Если бы он разместил там свою ударную установку, она бы заняла все помещение. Но никаких барабанов там не было. Они, конечно, остались в концертном зале мэрии.

В помещении царил сумрак, несмотря на свет верхней лампы. Окон не было, а стены покрывала звуко – изоляция, так же как и дверь. Обрывки изоляционного материала валялись на полу. Тут же лежала пластиковая миска, ко дну которой прилипло несколько равиоли. Рядом – вторая миска с остатками еды и подушка, некогда белая.

Кевин без движения лежал в углу. Он свернулся, как эмбрион в утробе, спрятав голову в ладони. На нем были черная футболка и перепачканные джинсы, которые я в беседке приняла за грязный синий мешок.

– Он умер? – спросила я Норда, подходя к нему.

Позади я услышала всхлипы Юлиана. Он прислонился к стене, упершись взглядом в потолок.

– Я не хотел этого. Правда, не хотел! Все, что мне было нужно от него, – сказать, куда он дел свой поганый мобильник. Тогда я отпустил бы его. Правда! Но все вышло из-под контроля!

Норд склонился над Кевином и осторожно коснулся его. Кевин тотчас вздрогнул и поднял голову. В его широко раскрытых глазах сквозили безумие и страх. Изо рта текла слюна. Он бормотал что-то вроде «я ничего тебе не скажу».

Норд взглянул на сына и рявкнул:

– Юлиан! Что ты ему дал?

Юлиан снова зарыдал, закрыв лицо руками.

– Что ты дал ему? – повторил Норд громче.

Юлиан непонимающе посмотрел на отца. Губы его дрожали, лицо было мокрым от слез и соплей.

– Не… нефарол, – пробормотал он.

– Сколько?

– Много, – прошептал Юлиан. – Я хотел, чтобы он наконец-то успокоился и не пытался больше сбежать.

– Нужно немедленно позвонить в скорую, – сказал Норд, вставая. – Полиция уже едет, – добавил он, бросив на меня косой взгляд. – Они прибудут с минуты на минуту.

Юлиан замотал головой:

– Нет! Меня им не достать. Я сам положу всему конец. – И он опрометью помчался вверх по лестнице.

– Юлиан, стой! – крикнул Норд ему вслед.

– Я знаю, куда он побежал, – сказала я. – Вызовите скорую и оставайтесь с Кевином, а я разберусь с Юлианом.

– Дора, нет! Останься!

Но я уже бежала вверх.

– Полиция пусть едет на смотровую площадку.

Я мчалась так быстро, как позволяли мне силы. Но, едва добравшись до первого этажа, услышала шум отъезжающего мотороллера. Я выбежала из дома и успела увидеть удаляющиеся огни заднего вида «Веспы». Вскоре они пропали в темноте. Чертыхаясь, я побежала к нашему гаражу и вывела Мисс Пигги. Рванув за Юлианом, я отчаянно молилась о том, чтобы успеть.

70

Как сумасшедшая, я давила на педали. Клубок смешанных чувств гнал меня вперед так же, как и тревога за Юлиана. Я была совершенно сбита с толку, на душе было смятение. А также злость, печаль и разочарование, но прежде всего именно смятение. Я ничего не понимала. Мне никак не удавалось связать концы с концами! Выходит, дьявол Кевина – не кто иной, как Юлиан? Он и есть то «воплощенное зло», которому Кевин присвоил число 666. Он убил Эриха Зандера и сжег его в автобусе Кевина. Он затоптал чуть не до смерти собаку Зандера и напал на Дэвида. Это сложно было себе представить.

Неужели можно так обмануться в человеке? Неужели во всех нас есть настолько темные стороны, которые мы не решаемся показать другим? Или мы сами не хотим их видеть? Впервые я мечтала, чтобы все происходящее оказалось видением – всего лишь смутные картины в спутанном сознании фрика. Фантазия. «Быстрее, быстрее! Мне нужно ехать еще быстрее!»

Ночь была тихой и безветренной. Скоро начнет заниматься рассвет, защебечут первые птицы. Потом взойдет солнце, и начнется новый жаркий день. Но это будет уже другое лето. Пот струями стекал по моему лицу, икры и бедра начали ныть, но я пыталась ехать еще быстрее, не обращая внимания на боль. Мне предстояло одолеть холм. Я должна успеть к Юлиану вовремя! «Для чего? – шептало мое злое сердце. – Спасти убийцу? Дьявола, причинившего другим столько зла?»

– Я хочу его понять! – выдохнула я и изо всех сил нажала на педали.

Но мышцы болели все сильнее. Скоро они откажутся мне служить. «Не сдаваться! Вперед!» Наконец я увидела вдали смотровую площадку и напрягла последние силы. Мотороллер Юлиана лежал у стены. Он просто бросил своего железного коня, взобрался на стену и смотрел оттуда на долину. Меня поразил его напряженный силуэт, будто вырезанный ножницами. В нем чувствовалась внутренняя борьба. И пока шла эта борьба, я еще могла отговорить его от того, что он решил сделать.

– Юлиан! – крикнула я.

Я произносила его имя снова и снова, пока наконец мой велосипед не упал на землю рядом с его «Веспой». Юлиан обернулся и выставил руку в останавливающем жесте.

– Не подходи!

– Черт тебя возьми, Юлиан! Не валяй дурака!

По его взгляду я поняла, что он действительно намерен это сделать. Внутренне он почти решился. Ему лишь не хватало мужества сделать последний шаг.

– Я не хотел всего этого, – тихо сказал он. – Мне искренне жаль, Дора.

– Так объясни мне! Я ничего не понимаю! Ты должен!

Он пожал плечами:

– Был всего один короткий момент, когда я не понимал, что творю. Просто потом навалилось слишком много всего.

Мне нужно было разговорить его, чтобы отвлечь от его намерений.

– Что ты сделал?

– У нас был концерт, – сказал он, снова бросив взгляд на долину. – Все было круто, получился отличный вечер. За два дня до этого отец рассказал, что мама – следующая в списке на пересадку сердца. Все шло хорошо. Я был полон надежд.

Я немного приблизилась к стене, пока Юлиан продолжал говорить. Он казался подавленным и будто погрузился мыслями в прошлое. Это было мне на руку.

– Но потом мне позвонили. Вскоре после концерта. Отец. Он сказал, мне надо срочно вернуться домой. «Что-нибудь с мамой?» – спросил я. И он рассказал мне про вирус, который она подхватила. Ее тотчас вычеркнули из списка.

Теперь я стояла почти рядом с ним и увидела, что он плачет.

– Я был так сломлен, что сильно напился, – сказал Юлиан, вытирая лицо рукавом куртки. – Я не хотел садиться на мотороллер в таком состоянии. Тем более что Кевин мог отвезти меня. Но я все-таки сел за руль. Мне хотелось побыть одному. Подъехав к озеру, я остановился и побежал к кромке воды. Там начал реветь как помешанный. Мне нужно было выплакать свою боль. Мне было чертовски больно!

Он сжал руку в кулак и погрозил в сторону озера.

– Потом выполз этот бомж и начал приставать ко мне. Он спал где-то поблизости и был в стельку пьян. И обругал меня за то, что я кричу. Назвал меня сыном шлюхи. Да, сыном шлюхи. Именно в эту ночь. – Юлиан снова повернулся ко мне. – Я оттолкнул его, но он никак не хотел отвязаться. Это просто невероятно: он не прекращал осыпать меня проклятиями! Тогда я вышел из себя. Начал избивать его, но это был не я, понимаешь? Это был не я! Это было что-то злое, вышедшее из-под моего контроля. Тут еще эта зверюга бросилась на меня… Не помню, что было дальше.

Очнулся, только когда передо мной лежал мертвый бродяга. Он умер. Из-за меня! Собака исчезла. А я не знал, что делать. В панике я потащил мертвое тело к воде. Глупо, я знаю, но я не мог рассуждать здраво. Потом я услышал какие-то звуки из камышей. Там было что-то крупное, с человека. И оно двигалось. Я решил, что это еще один бомж. Изо всех сил я помчался домой. В ту ночь я так и не смог уснуть, пока мне не стало ясно, что меня никто не заподозрит. Зачем мне было убивать того бездомного? Ведь я его даже не знал. Я помылся в душе, постирал испачканные кровью вещи и избавился от них, бросив в контейнер для старой одежды. Потом вернулся домой и хотел было обо всем забыть. Но тут явился Кевин. «Сюрприз!» – сказал он цинично. Кевин – он такой. Он рассказал мне, что видел меня на берегу и заснял все на свой смартфон. В доказательство прислал мне на почту небольшое видео, на котором меня можно узнать. Я увидел, как пинаю мужчину, лежащего на земле, хотя он больше уже не шевелится. Это было ужасно.

А потом этот подонок начал меня шантажировать. Он хотел двадцать тысяч евро. Можно подумать, что для сына врача это мелочь. Но у меня не было этих денег. К тому же я понимал, что Кевин никогда не отдаст мне свой сотовый, сколько бы денег я ему ни предложил. Он терроризировал бы меня снова и снова, до конца жизни, понимаешь? Он получал от этого удовольствие. Это была его месть за Ронью. Он не мог добраться до моего отца, вот и решил отыграться на мне. Нет, Кевин никогда бы не остановился.

– И поэтому ты запер его в подвале?

Он кивнул и протер лицо. Затем выжал из себя жалкую улыбку:

– Было очень жарко. Мерзавец выпил глинтвейн, который я ему предложил. В нем нефарол лучше растворяется. Потом я перенес Кевина в подвал, сел в его автобус, доехал до берега озера и сжег в машине Кевина труп бродяги.

Юлиан прижал ладони к вискам, будто хотел выдавить воспоминания из своей головы.

– Боже, это было так ужасно! Что я убил того человека… Ты думаешь, что знаешь это из фильмов, или книг, или из ежедневных известий, но, когда собственными руками творишь подобное, это совсем другое. Ты чувствуешь себя куском дерьма… Мне было очень страшно. Что мне оставалось делать? Да, я его сжег. Мне хотелось, чтобы все поверили в самоубийство Кевина. Потом шумиха улеглась. И я решил, что он скажет мне, где телефон. Но он молчал – боялся, что я убью и его. Ты можешь себе это представить? Как будто я законченный псих!

Потом я бросился на поиски мобильника. Искал у него дома, на кладбище, на заброшенном заводе. Только до этого проклятого шкафчика не додумался! Я постоянно спрашивал у него о тайнике. Потом я бы его отпустил, правда! Но Кевин упорно молчал. В ночь, когда мы с тобой встретились в супермаркете, я отвел Кевина к туалету. Он сделал вид, будто не в себе от нефарола, с трудом передвигался. И вдруг сбил меня с ног и выбежал через заднюю садовую калитку. Я последовал за ним, но было темно. Я нигде не мог найти этого негодяя. Но потом услышал тебя. Когда ты вызывала полицию, я запихал в Кевина очередную дозу и отнес его обратно в подвал. Потом снова вернулся к тебе.

В глазах Юлиана стояли внутренняя боль и отчаяние. Мне казалось, я воочию вижу, как эти чувства разрывают его – теперь, когда ему больше не нужно было прятаться.

– Дора, мне жаль, что я воспользовался твоим состоянием. Я не хотел тебя пугать. Если бы ты только перестала его искать! Но ты была такой упрямой, и я не знал, что делать. Надеялся, что после встречи со вторым бомжом ты решишь, что Кевин был твоей галлюцинацией. Но ты не сдалась. Тогда мне пришлось сделать так, чтобы ты начала сомневаться в самой себе.

Каждое его слово резало ножом. В тот момент я не знала, что ранило меня сильнее: сознание, что меня обманули, или странная привязанность, которую я все еще испытывала к Юлиану, хотя эта привязанность все больше напоминала сочувствие.

– Это ты устроил все в раздевалке, да ведь? – спросила я.

Юлиан кивнул:

– Дора, мне вправду жаль, но что мне еще оставалось? Из записей отца я знал, чего ты больше всего боишься.

– А Дэвид?

– Я видел, что вы отправились на фабрику. Последовал за вами тайком, чтобы вы меня не заметили. Я слышал, как вы заговорили про шкафчик, и мне надо было любым способом вас остановить. Дэвид отправился в коридор в одиночку, и я… – Он не договорил и опустил голову. – Это была моя вторая ошибка. Самая большая, потому что это я сделал уже намеренно… И тут все завертелось в дьявольской круговерти.

– Почему ты не остановился, Юлиан? Почему ты все ухудшал свое положение?

Он избегал смотреть мне в глаза.

– Не только из-за себя. Я не мог допустить, чтобы моя мама узнала. Она не должна умереть с мыслью, что ее сын – убийца.

Он отвернулся от меня и снова посмотрел вдаль. На горизонте показались первые лучи. Потом я заметила, что Юлиан несколько расслабился. Его силуэт на стене уже не был таким напряженным. Я поняла, что он сам себя отговаривает от прыжка.

– Послушай… – добавила я. – Мне нужно тебе кое-что сказать. Мы ведь с тобой очень похожи…

В какой-то момент я поняла, что мы не одни. Рядом находилось что-то темное и холодное. Девушка-насекомое. Она стояла возле меня и ободряюще кивала.

– Я долго не могла кое-что вспомнить, потому что выталкивала воспоминание, – сказала я. – Как и ты, я пыталась загнать все поглубже и забыть. Но теперь я знаю все.

Это помогло. Мое злое сердце оказалось право. В глубине своего сознания я лгала самой себе. Возможно, именно поэтому я все еще любила Юлиана – потому что мы с ним были похожи и я могла его понять.

Юлиан покачал головой:

– Пожалуйста, уходи, Дора. Ты не спасешь меня. И никто не спасет.

– Я и не собиралась.

Мне пришлось перешагнуть через себя, но я забралась к Юлиану на стену.

– Я прыгну с тобой.

– Что?

Юлиан сделал шаг в сторону, при этом чуть не ступив ногой в пустоту. Он испуганно взмахнул руками. Я ухватила его за край куртки. Потом притянула его к себе и обняла.

– Нет, Дора! Немедленно спускайся вниз!

Он хотел оторвать меня от себя, но я не позволила.

– Нет, тогда мы должны спрыгнуть вместе.

– Нет, только не ты! – Он попытался высвободиться из моих объятий. – Ты ведь ничего не сделала.

– Это не так. Я убила своего брата.

Он уставился на меня, широко раскрыв глаза:

– Это шутка, да?

Я взглянула в бездну, потом снова перевела взгляд на Юлиана:

– Нет. Я расскажу тебе, но не здесь.

Юлиан недоверчиво взглянул на меня, потом немного подумал и опустился на стену. Мы сидели рядом. Наши ноги болтались над бездной, мое сердце сильно стучало, будто хотело выпрыгнуть из груди. Глубоко под нами шумели на утреннем ветру верхушки сосен. И тогда я рассказала ему все.

71

Пока я говорила, я будто смотрела фильм, в котором играю главную роль. Все было таким ярким, осязаемым, будто я переживала все заново. Я увидела себя стоящей перед детской кроваткой, а в ней вопящего во все горло Кая, который держался за прутья, злой и красный. Он бесился, что не может получить то, что хочет. Его «ма-а-а-аму».

Я взяла его подушку, которую он перед этим выкинул из кроватки, и была настолько зла, что дрожала всем телом. Он никак не унимался. Тогда я бросила подушку в него и попала в голову. Он упал на спину в кровати, глядя на меня испуганным взором. Какую-то секунду царила полная тишина, а потом он снова начал реветь, и здравый смысл покинул меня. Я схватила подушку и прижала ее к орущему лицу, чтобы наконец обрести покой.

Кай мгновенно замолчал. Он бил ногами и руками, его маленькие кулачки колотили меня, а я продолжала прижимать подушку к его лицу. Со всей силы, какая во мне была. Я тоже кричала, но это был крик без слов. Скорее рев дикого зверя. Все вокруг меня окрасилось в огненно-красный цвет. Кровать, мебель, рисунок на покрывале, плюшевый заяц с его глупыми глазами, который ухмылялся, вся комната… все вокруг было красным.

Но вдруг я осознала, что делаю. Как будто кто-то дал мне пощечину и вырвал меня из безумия. Я отняла подушку от лица Кая и посмотрела в его глаза, необычайно расширенные, – зрачки были огромными и черными. Я даже увидела в них отражение себя. Его лицо посинело. В какой-то момент мне показалось, что брат умер. Но он был жив! Жив!

С рыданиями я отбросила подушку прочь, притянула малыша к себе и заключила в объятия. Я плакала, но он молчал. Сначала он лишь тяжело дышал и, казалось, замер от ужаса, но потом крепко вцепился и обнял меня. Он искал у меня защиты. У меня! Хотя именно я была причиной его страха. Я его чуть не задушила, а он обнимал меня так, будто мои объятия – самое надежное место на свете. Я не могла вынести этого. Оттолкнув Кая, я бросилась вон из детской. В ту ночь его больше не было слышно.

72

– Я убрала подушку почти сразу же, – сказала я. – Я его только напугала. На какую-то долю секунды Кай испугался до смерти. И все потому, что я мечтала попасть на дурацкую вечеринку ради парня, который меня в грош не ставил. Когда я это поняла, не знаю, кто из нас больше испугался – Кай или я.

– Но ты его все-таки не убивала, – заметил Юли – ан. – Тебе не в чем себя винить.

– Думаешь? Врачи сказали, это было кровоизлияние, такое случается весьма часто. Но для него всегда нужен повод. Тогда сосуд легко лопается. Уверена, именно я послужила причиной. Как ты думаешь, следует ли мне теперь тоже спрыгнуть? Решит ли это проблему? Или изменит что-нибудь?

Он отвернулся, и я увидела, что его плечи вздрагивают. Юлиан плакал. Я обняла его одной рукой.

– В каждом из нас есть что-то плохое, – сказала я. – Это та часть, за которой мы всегда должны следить, но иногда она становится сильнее нас. Так случилось с тобой там, на озере, и со мной, когда я оставалась той ночью с Каем. Есть только один выход: мы должны признать, что мы это сделали. Если не признаем, чувство вины будет преследовать и однажды уничтожит нас.

Рассветное солнце окрасило пейзаж в светло-розовый цвет. Я снова увидела свое второе «я». Она стояла поодаль и наблюдала за нами. Но это уже была не девушка-насекомое. Ее бездонно-черные глаза изменились. Теперь это была я. Позади нас послышались звуки полицейской сирены. Машины поднимались по склону. Юлиан поднял голову.

– Пойдем, – сказала я, спускаясь со стены.

Юлиан глубоко вздохнул и последовал за мной. Мы вместе направились к парковке. Вдруг Юлиан остановился.

– Дора, стой, я хочу тебе что-то сказать.

Я посмотрела в его глаза и впервые смогла определить их цвет. Чистый, глубокий синий, как небо в безоблачный день. Но я увидела еще кое-что – мой собственный цвет. Он был очень близок к цвету Юлиана.

– Ты можешь мне не верить, – сказал он, – я тебе слишком много лгал. Но поцелуй тогда, на концерте… это была не ложь.

– Я знаю.

Две патрульные машины свернули за угол и с громким визгом тормозов остановились на парковке. Распахнулись двери, полицейские бросились к нам. Один из них звал Юлиана по имени. Это был отец Сандры.

Юлиан улыбнулся мне, его губы дрогнули, будто он хочет что-то сказать. Вдруг он резко развернулся и помчался прочь. Я испуганно закричала ему вслед, но он уже достиг парапета. Одним прыжком он взлетел на стену, а другим оттолкнулся от нее. Расправив руки, он действительно напоминал птицу, и в какой-то момент мне показалось, что он полетит. Свободный, как ветер. Но он рухнул в пустоту, лишь мой собственный крик эхом звенел в ушах.

Эпилог

Шесть недель спустя я сидела у окна в кафе «Атлантида». Летний сезон подходил к концу, обе чаши бассейна накрыли пластиком, предварительно спустив воду. Желтые листья уже усеяли траву на берегу: они блестели, словно звезды на зеленом небе. Несмотря на то что бассейн был закрыт уже больше недели, до 15 мая следующего года, о чем гласила табличка, половина мест в кафе была занята.

Из колонки над стойкой лилась музыка, смешиваясь со звоном кофейных чашек и кухонной посуды. Между рядами столиков играли дети.

– Я не знала, что у тебя такая большая семья, – сказала я.

Дэвид улыбнулся фирменной усмешкой, хотя ему немного мешала повязка на голове.

– Не такая уж и большая. – Он кивнул в сторону стойки, над которой висела надпись «Добро пожаловать!». – Многие пришли просто поесть. Остальные – друзья. Как ты, например. Почему твоя мама не пришла?

– Она передавала тебе большой привет. Ей нужно еще кое-что доделать в квартире. Иначе она охотно посидела бы с нами.

– Ясно. – Он кивнул и посмотрел на пол. – Значит, в Штутгарт? Ну, это не так уж далеко отсюда. Как только я снова смогу водить машину.

– Мы всегда будем тебе рады. Хотя новая квартира гораздо меньше, чем наш ведьмин домик, для тебя место всегда найдется.

Он кивнул:

– В случае чего я могу ночевать в ванне.

– К сожалению, у нас там только душ.

– Не проблема. – Дэвид погладил Нерона, сидевшего около его инвалидной коляски. – Нерона я возьму на колени – тогда мы поместимся даже в душевой кабине.

Было больно видеть его таким. Но я старалась, чтобы он не заметил моего состояния.

– Увидишь, скоро все это тебе уже не понадобится, – заметила я.

– Да, в этом ты можешь на меня положиться. А если нет, я сверну шею своему врачу.

Он почесал голову через повязку и задумчиво посмотрел на свою маму, передававшую в этот момент маленькой девочке вазочку с тремя шариками мороженого. Потом снова серьезно взглянул на меня.

– Ты пойдешь на похороны матери Юлиана?

Я помотала головой:

– Не смогу. Утром приедет фургон – надо будет перевозить вещи. Положи за меня розу на могилу, ладно?

– Хорошо. – Он кивнул, потом указал на террасу. – Не останешься? Папа будет делать ребрышки гриль.

– Не сердись, но…

– Понимаю, тебе надо паковать вещи. – Он снова улыбнулся, и мы оба поняли, что он имеет в виду.

– Тогда пока, – сказала я, вставая. – Береги себя.

– Обещаю. Кстати, мы с Кевином сегодня вечером устраиваем джем. Хотим возродить «Барлоу». У нас новенькая – будет играть на ударных. Она не только в шахматах хороша, у нее к тому же есть барабанная установка.

Он кивнул подбородком в сторону Сандры – та смеялась в уголке с двумя подругами. Встретив мой удивленный взгляд, Дэвид улыбнулся еще шире:

– Что ты так смотришь? У каждого из нас как минимум две стороны.

– Это точно.

На прощание я погладила Нерона по голове и повернулась к выходу.

– Эй, не забывай, что сказал мой отец! У тебя бесплатный вход в бассейн до конца жизни.

– Да, я помню.

Покинув бассейн и оседлав Мисс Пигги, я взглянула на небо. Оно было безоблачным и голубым, но зной уже спал. Высоко над холмом парила большая птица. Вероятно, канюк, подумала я. Но потом решила, что все-таки орел. Да, это действительно был орел. И цвет его был как цвет неба. Мирный синий.

«То make a mountain of your life is just a choice».[24]

«Always Love»

Nada Surf

Послесловие

Обычно в конце каждой книги я пишу, что события и герои вымышлены. Но здесь это справедливо только отчасти. Разумеется, Дора, Юлиан, Дэвид и другие герои этой книги никогда не существовали в действительности – так же, как и местечко Ульфинген и препарат нефарол (однако медикаменты с подобным фармакологическим действием существуют). Но что касается описанных событий, они основаны на фактах.

Во время моей работы над романом мне постоянно попадались в СМИ сообщения об ужасных событиях: переутомленная мать убила своего младенца в стиральной машине; подростки забили пожилого мужчину насмерть на станции метро; группа поджигателей атаковала машины в большом городе; в Норвегии 77 человек были убиты фанатиком; в соседнем со мной городе мужчина застрелил своего шурина в ходе ссоры из-за наследства; шестнадцатилетняя девочка покончила с собой, после того как четверо одноклассников издевались над ней. И это еще не самое худшее…

Каждый раз такие известия нас шокируют, и мы спрашиваем себя, как подобное могло произойти. Думаю, ответ мы можем найти внутри себя. У каждого из нас время от времени возникают плохие мысли, это свойственно человеку. И, пока они остаются лишь мыслями, все в порядке. Это определенный вид душевной гигиены, который позволяет нам справиться с ситуацией, если кто-то очень сильно разозлил нас или ранил. Воистину злы мы бываем лишь тогда, когда совершаем поступки, намеренно причиняющие вред другим. Начинается с малого, а кончается непоправимым.

Благодарности

За каждым написанным романом, кроме самого автора, стоит еще много людей. Поэтому я благодарю…

Романа Хоке, подсказавшего мне идею написать книгу специально для подростков;

Сюзанну Кребс, Юргена Вайденбаха и всю команду, поддерживавших меня своим доверием, пониманием и энтузиазмом во время воплощения этой идеи;

мою племянницу Катарину, помогавшую мне советами при создании образа Доры;

доктора Карела Фраша за его энциклопедическое знание фармакологии и за то, что с вопросом к нему можно обратиться даже на концерте;

Ральфа Изау и Керстин Якоб, независимо друг от друга вызвавших во мне интерес к явлению синестезии;

Яну Брейнинг за живописное описание переживаний Доры под водой;

и моего брата Йорга, доводившего меня по утрам до сумасшествия своим криком – мне тогда исполнилось двенадцать, а он был еще младенцем (не волнуйтесь, милые читательницы и читатели, с ним все хорошо, сейчас у него уже своя семья).

В заключение самое большое спасибо я говорю своей жене Аните за ее поддержку и то чудесное лето, когда Дора гостила у нас.

Об авторе

Вульф Дорн родился в 1969 году, пишет прозу с двенадцати лет. Его короткие истории появлялись в антологиях и журналах и встретили положительную оценку. Дебютный роман «Триггер» стал бестселлером, сейчас он готовится к экранизации. Романы переведены на многие языки мира. «Мое злое сердце» – его первая книга для подростков. Также в издательстве CLEVER вышел его роман «Шепот волка».

Больше об авторе вы можете узнать на его сайте: www.wulfdorn.net

Сноски

1

Buon giorno, cara – «Доброе утро, дорогая» (ита л.).

2

Синестезия, синестетическое восприятие – неврологический феномен, явление восприятия, при котором раздражение одного органа чувств вызывает еще и ощущения, соответствующие другому органу чувств.

3

Kings of Leon – американская музыкальная группа, играющая в стиле альтернативный рок.

4

«Know Your Enemy» – название трека американской панк-рок-группы Green Day.

5

Quid pro quo – фразеологизм, означающий буквально «услуга за услугу» (лат.).

6

Стигмат – болезненная рана на теле мученика, изначально – раны на теле Иисуса Христа, полученные при распятии на кресте. Может употребляться в метафорическом значении: душевная рана гонимого по тем или иным причинам человека.

7

Ганнибал Лектор – вымышленный персонаж, серийный убийца и каннибал.

8

Bella ragazza – «прекрасная девушка» (итал.).

9

Страчателла – мягкий сыр типа моцареллы с добавлением сливок.

10

Mi displace ragazza – «мне жаль, милая» (итал.).

11

Foo Fighters – американская рок-группа.

12

Pazzo – «сумасшедший, псих, чокнутый» (итал.). Пацца – то же самое в женском роде.

13

Карривюрст – колбаски, популярный в Германии фастфуд.

14

MRSA – метициллинрезистентный золотистый стафилококк, вирус, вызывающий сложно излечимые заболевания, такие как сепсис, пневмония и др.

15

Кайпиринья – алкогольный коктейль на основе кашасы, водки из сахарного тростника.

16

«Iron Maiden: Flight 666» – документальный фильм о первом этапе мирового турне британской хеви-метал-группы Iron Maiden «Somewhere Back In Time World Tour», ставшего самым смелым и неожиданным проектом в истории рок-музыки.

17

Синди Лопер (Cyndi Lauper) – американская поп-певица.

18

True Colours (англ.) – «истинные цвета».

19

Oldies but goodies (англ.) – фразеологизм, означает буквально «старое доброе».

20

Гипнагогия – промежуточное состояние между сном и явью, характеризующееся реалистичными тактильными и слуховыми галлюцинациями.

21

Билли Айдол (Billy Idol) – британский рок-музыкант.

22

Hey, little sister, what have you done? (англ.) – Что ты наделала, сестренка?

23

«Highway to Hell» – название трека австралийской рок-группы AC/DC.

24

Придавать важность своей жизни – всего лишь вопрос выбора (англ.).

Content

Вульф Дорн
Мое злое сердце

Черное воспоминание

Часть первая. Фрик

1. Четырнадцать месяцев спустя…

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Часть вторая. 23:19

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

Часть третья. 666

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

Часть четвертая. Истинные цвета

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

Часть пятая. Разгадки

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

Эпилог

Послесловие

Благодарности

Об авторе

Сноски