А. Ф. Петрушевский

Генералиссимус князь Суворов

1. Суворов до боевой службы. 1730-1758

При великом князе Семене Ивановиче Гордом выехали из Швеции в Московскую землю "мужи честны" Павлин с сыном Андреем и тут поселились. Один из их потомков назывался Юда Сувор, от него пошел род Суворовых.

Иван Григорьевич Суворов служил при Петре Великом в Преображенском полку генеральным писарем, был дважды женат и умер в 1715 г. Три сына Ивана Григорьевича оставили по себе потомство: Василий Иванович имел сына Александра и дочерей Анну и Марию. Василий Иванович Суворов родился в 1705 г.; крестным отцом его был Петр Великий. В 1722 г. Василий Суворов поступил денщиком к Государю, при Екатерине I выпущен в Преображенский полк сержантом, два года спустя пожалован в прапорщики, а в 1730 г. в подпоручики. В начале 40-х годов он был берг-коллегии прокурором в чине полковника и в 50-х годах получил генеральский чин. Василий Иванович Суворов был человек с образованием, исполнительный служака, недурной администратор, особенно по хозяйственной части, но из ряда не выступал и военными качествами не отличался.

Александр Васильевич Суворов родился 13 ноября 1730 г. Где именно - неизвестно; некоторые свидетельствуют, что в Москве, другие, что в Финляндии.

Василий Иванович владел тремя сотнями душ мужского пола, т.е. был обеспеченным, но не богатым. Он предназначал сына к гражданской деятельности, быть может дипломатической. Хотя военная карьера была почетной, но решение отца оправдывалось тем, что сын казался не созданным для нее: был ростом мал, хил, дурно сложен и некрасив. К тому же для кандидатства на военное поприще было упущено время. С Петра Великого каждый дворянин обязан был вступать в военную службу, начиная с низших чинов. Дворяне, особенно знатные и богатые, записывали своих сыновей в гвардию при рождении или в младенческих годах капралами и сержантами, а у кого не было связей - недорослями, и оставляли их у себя на воспитании до возраста. Подобные унтер-офицеры-младенцы производились в офицеры, повышались в чинах, в весьма юном возрасте переходили с повышением в армейские полки и легко, особенно при сильных покровителях, достигали высших степеней в военной или гражданской службе. В 70-х годах в одном Преображенском полку считалось больше 1000 подобных сержантов, а недорослям не было почти и счета. Василий Иванович сам служил или числился в Преображенском полку; ему не стоило труда записать сына капралом или сержантом. Почему он этого не сделал - Бог знает; только едва ли вследствие сознания беззаконности подобных кривых путей: обычай укоренился, и отказаться от него было бы невыгодной щепетильностью. Как бы то ни было, сын его не был записан в военную службу, а между тем в нем мало-помалу обнаружилась сильнейшая склонность к этой специальности, и занятия его приняли соответствующее направление.

Скупость Василия Ивановича тормозила первоначальное образование его сына и привела бы к плачевным последствиям, если бы не служили ей противовесом способности и любознательность ребенка. Принявшись за чтение, он стал останавливаться на книгах военно-исторического содержания, потом искать их и ими зачитываться. Хорошо составленной военной библиотеки у отца его не было; книги вероятно были по большей части случайные. Между ними нашлись некоторые, оказавшиеся ребенку по силам; они горячили его воображение, исполняя роль масла, подливаемого в огонь. Занятия приняли усиленный ход и специальный характер; мальчик, от природы чрезвычайно подвижный, веселый и живой, стал засиживаться за книгами, убегал компании сверстников, пренебрегал детскими играми, старался не выходить к гостям или тайком уходил от них в свою светелку. Бросив книги, маленький Суворов скакал верхом, возвращался усталый, промоченный дождем, пронизанный ветром.

Василий Иванович делал сыну выговоры - мальчик стал замыкаться в своем мире. Препятствия только вырабатывали в нем волю, и без того замечательную, и дело двигалось своим путем. Александру исполнилось 11 лет; к его отцу заехал старый знакомый, генерал Ганнибал. Василий Иванович, беседуя с гостем, коснулся и своего сына, рассказав о его занятиях и причудах. Ганнибал расспросил отца, поговорил с сыном, пересмотрел его книги, и посоветовал не препятствовать сыну, а поощрять его в занятиях и сказал, что блаженной памяти Петр Великий непременно поцеловал бы мальчика в лоб за его настойчивые труды. В 1742 г. Василий Иванович записал его в гвардию, в Семеновский полк рядовым. В полк он поступил в 1745 г.

Самоучка-Суворов познакомился мало помалу с Плутархом, Корнелием Непотом, с деяниями Александра, Цезаря, Аннибала и других полководцев древности, с походами Карла ХII, Монтекукули, Конде, Тюренна, принца Евгения, маршала Саксонского и многих иных. Изучение истории и географии у него шло кроме того по Гюбнеру и Ролленю, а начала философии по Вольфу и Лейбницу. Артиллерию и фортификацию он изучал под руководством своего отца, который был хорошо знаком с инженерной наукой и даже, по утверждению некоторых, перевел на русский язык Вобана. К числу изучаемых предметов относились и языки: французский и немецкий, а может быть и итальянский.

Важную роль в образовании Суворова занимала религиозная сторона; он отличался набожностью и благочестием, любил сидеть над библией и изучил в весь церковный круг.

Увлеченный примерами военных знаменитостей, он ими только и жил. В нем выросла и окрепла ненасытная страсть военного славолюбия, которая прошла через все его существование и сделалась самым большим горем и самой большой утехой его жизни.

Находясь в полку и продолжая работать над своим образованием, он посещал кадетский корпус и продолжал усиленно заниматься дома, на небольшой наемной квартире, ибо в казармах не жил. Все его время уходило на службу, на посещение кадетского корпуса и домашние занятия; он решительно не бывал нигде, кроме этих мест. Получая от отца небольшую сумму на свое содержание, Суворов ухитрялся экономить и все скопленное употреблял на покупку книг; он доставал книги на прочтение отовсюду, где только мог.

Он понимал, что без науки самому храброму офицеру трудно сделаться искусным офицером. Занимаясь теорией военного дела многие годы, он относился к изучаемым предметам самостоятельно и свободно. Все, добытое путем науки, в Суворове перерабатывалось совершенно и принимало свое собственное обличье, которое иногда как будто отрицало самый образец. Позже, в переписке и беседе, он часто вспоминал чтимые им имена Александра, Цезаря, Аннибала и любил на них ссылаться. Военный его гений, несмотря на всю оригинальность, выработался под влиянием классических впечатлений.

Поступив в полк на 15 году от роду, он сделался действительным солдатом. Служба не была для него навязанным судьбой тяжким трудом; не представлялась рядом скучных, формальных обязанностей. Он ей учился с увлечением, знакомился во всех подробностях, для него даже необязательных; нес на себе обязанности солдата в служебных положениях важных и неважных, легких и трудных. Для него это было нужно, как нужны были научные занятия. Изучить солдата во внешнем его быте до мельчайших подробностей обычаев и привычек и во внутренней его жизни до тайных изгибов его верований, чувств, понятий - есть в сущности мысль простая для того, кто задался такою целью, как Суворов. Трудность заключалась в исполнении: требовались необычайные воля, постоянство и выдержка. Суворов обладал этим и потому цели достиг.

Его втянула в себя солдатская среда. В русской солдатской среде много привлекательного. Здравый смысл с безобидным юмором; мужество и храбрость спокойные, без поз и эффектов, но с искренним добродушием; уменье довольствоваться малым, выносить невзгоды и беды просто, как обыденные неудобства. Суворов, погрузившись в солдатскую среду для её изучения, не мог не испытать её влияния. Впоследствии мы находим подтверждение этой мысли в его словах: он не раз пытался извинить себя тем, что судьба определила ему сложиться в солдатской среде.

В бытность солдатом он изучил воинские уставы и постановления, был на строевых ученьях и ходил в караул, чистил ружье, называя его своей женой, разделял с нижними чинами служебные труды. Он продолжал начатую дома закалку, укрепил здоровье и, будучи с виду тщедушным и хилым, лучше иных здоровяков переносил всякого рода лишения. Подробностей о его службе в нижнем звании до нас не дошло, кроме случая, который он сам потом рассказывал.

В Петергофе он стоял на часах у Монплезира. Императрица Елизавета проходила мимо, Суворов отдал ей честь. Государыня обратила на него внимание и спросила, как зовут. Узнав, что он сын Василия Ивановича, который был ей известен, она хотела дать ему серебряный рубль. Он отказался взять, объяснив, что караульный устав запрещает брать часовому деньги. "Молодец", сказала Государыня: "знаешь службу"; потрепала его по щеке и пожаловала поцеловать свою руку. "Я положу рубль здесь, на земле, как сменишься, возьми". Крестовик этот Суворов хранил всю жизнь.

В 1747 г. он был произведен в капралы, через 2 1/2 года в подпрапорщики, в 1751 г. в сержанты. Из двух сохранившихся подорожных видно, что сержант Суворов был послан в Дрезден и Вену с депешами в 1752 г., где находился с марта по октябрь. Причиной выбора было, конечно, знакомство его с иностранными языками. Ротный командир его говорил Василию Ивановичу, что он сам напрашивается на трудные служебные обязанности, никогда ни для каких надобностей служебных не нанимает за себя солдат, а исполняет сам; любит учить фронту, причем весьма требователен; большую часть времени проводит в казармах; солдаты очень его любят, но все считают чудаком.

15 апреля 1754 г. Суворов был произведен в офицеры. Он расстался с Семеновским полком и поступил в Ингерманландский пехотный, поручиком. Поздно дослужился до офицерского чина; ему тогда шел уже 25 год, а в этом возрасте многие тогда бывали полковниками и даже генералами. Так, Румянцев произведен в генерал-майоры на 22 году, Н. И. Салтыков дослужился до этого чина в 25 лет, Н. Б. Репнин в 28. Но производство в чины можно было наверстать, что он и сделал, а долгая, тяжелая солдатская школа ничем не заменялась.

В Ингерманландском полку прослужил он около двух лет, часто бывал у отца и по его доверенности хлопотал в присутственных местах по отцовским имениям. В январе 1756 г. его повысили в обер-провиантмейстеры и послали в Новгород; в октябре того же года сделали генерал-аудитор-лейтенантом, с состоянием при военной коллегии; в декабре переименовали в премиер-майоры. Следовательно, он только временами нес строевую службу и ротой не командовал.

2. Первая боевая практика. 1758-1762

Пруссия стала независимым государством в ХVII столетии, и только в начале ХVIII века - королевством. При вступлении на престол Фридриха Великого, государство его состояло из небольшой территории с 4 миллионами жителей, и хотя было не богато, но отличалось благоустройством и хорошо организованною военной силой. Это наследие не осталось в руках Фридриха II мертвым капиталом; он вмешался в спор давних, непримиримых соперников и врагов - Австрии и Франции. Австрия была унижена, Богемия завоевана, Пруссия усилилась Силезией. Честолюбивые замыслы Фридриха и его способность привести их в исполнение стали очевидны; поэтому старые счеты были отложены в сторону, прежние враги соединились, и против Пруссии составилась могущественная коалиция. Австрия, Франция, Польша, Саксония, Швеция, большая часть германских князей, а потом и Россия, - таков был искусственный союз, грозивший самому существованию Пруссии. Война не вызывалась существенными интересами союзников, и только Австрии могла принести большие выгоды.

Упорная война продолжалась 7 лет; она то приводила Пруссию на край гибели, то возносила военную славу её короля. Саксонский курфюрст бежал в Польское королевство, Дрезден занят, австрийцы разбиты, - а русские все чего-то выжидали. Армия их готовилась не торопясь, главнокомандующий не был назначен, при дворе не спешили.

Премиер-майору Суворову открылась возможность вступить на боевое поприще. В Лифляндии и Курляндии формировались для вступивших в Пруссию пехотных полков третьи батальоны. Суворов занимался этим в 1758 г. и был послан препроводить 17 батальонов в Пруссию. В Мемеле были учреждены для армии продовольственные магазины, склады с военными запасами и госпитали. Суворов, сдав третьи батальоны, был назначен комендантом в Мемель в том же году. В Мемеле он искал выхода в армию и наконец добился: в 1759 г., в чине подполковника, он поступил под начальство князя Волконского, а затем определен к генерал-аншефу графу Фермору дивизионным дежурным, т.е. к должности дежурного штаб-офицера или начальника штаба.

Военные действия русских шли неважно. Кампания 1757 г. велась под началом графа Апраксина. Медленно, черепашьим шагом пришла русская армия, одержала победу при Грос-Егерсдорфе, простояла неделю без дела и ушла назад в Лифляндию. Кампания ознаменовалась грабежами и завершилась бедственным обратным походом в ужасную осеннюю распутицу; тут армия потерпела больше, чем понесла бы вреда от поражения. Главной пружиной отступления был наследник престола, благоволивший к прусскому королю, с которым его Государыня вела войну. Сражение выиграно исключительно храбростью русской армии, Апраксин был ни при чем: и он, и его противник, прусский фельдмаршал Левальд, соперничали количеством и качеством наделанных ошибок, но пальма отрицательного первенства принадлежала все-таки Апраксину.

Апраксина сменили, назначили Фермора. В 1758 г. он занял покинутое королевство Прусское и медленными переходами двинулся в Бранденбургскую мархию. Фридрих искусными маневрами оттеснил его и при Цорндорфе атаковал с ожесточением, приведенный в негодование грабежами "русской орды", как он называл нашу армию. Битва разыгралась яростная; с каждой стороны потеряно более трети людей, а результат получился ничтожный. Каждая армия сохранила свою часть поля сражения, и обе на второй день отступили, боязливо наблюдая друг за другом. В следующем году Фермор просил увольнения и был заменен Салтыковым, но остался в армии, поступил под команду к Салтыкову и потом, по болезни последнего, опять командовал армией. В этом году прибыл Суворов; первое дело на его глазах было занятие Кроссена в Силезии, в июле месяце. Затем армия двинулась к Франкфурту на Одере и к ней присоединился Лаудон с 15,000 австрийских войск. Фридрих не терял времени; собрав разные части войск откуда только было возможно, полетел с 48,000 человек, рассчитывая опрокинуть 80,000 армию союзников в Одер. При Кунерсдорфе произошло в августе жестокое сражение, первое, в котором участвовал Суворов. В первый раз изменил тут Фридрих своему благоразумию и убедил себя в победе, не видев неприятеля. Приняв курьера от Фердинанда Брауншвейгского с донесением о разбитии французов при Миндене, Фридрих сказал ему: "Оставайтесь здесь, чтобы отвезти герцогу такое же известие". Но самообольщение только усиливает горечь разочарования; атака Лаудона с фланга решила битву, Фридрих был разбит, под ним убиты две лошади, прострелен мундир; на него налетели гусары, и прусская кавалерия едва спасла своего короля. Пруссаки бежали в величайшем беспорядке. Бойня была страшная; потеря убитыми и ранеными превосходила с обеих сторон 35,000 человек; большинство прусских генералов было ранено. Но результата не достигнуто союзниками никакого. Судьба Пруссии находилась в руках Салтыкова, а он говорил австрийцам: "Мы много сделали, теперь ваша очередь". Вернее, что Салтыковым руководили соображения не военные, а придворные. А имперский главнокомандующий Даун не мог решиться на энергичные действия. Фридрих через несколько недель снова принял грозное положение. Салтыков вконец рассорился с Дауном, и, ссылаясь на невозможность продовольствовать армию в опустошенных местах, отступил на зимние квартиры и поехал в Петербург приносить на союзников бесплодные жалобы и давать бесполезные советы.

Еще год войны миновал без толка; даром пролиты реки крови, похоронены тысячи храбрых, искалечены другие тысячи. Легко понять, какое впечатление вся эта бесцельная бойня производила на молодого Суворова. Он заправлял штабом корпусного командира Фермора. Когда после Кунерсдорфской победы Салтыков остался на месте и даже не послал казаков для преследования бегущего неприятеля, Суворов сказал Фермору: "На месте главнокомандующего я бы пошел на Берлин". Именно этого и боялся прусский король. Он писал королеве, чтобы она выехала из Берлина с семейством и приказала бы вывозить архив, так как город может попасть в руки неприятеля. Но он имел перед собой не Суворова, а Салтыкова.

Салтыков вернулся с чином фельдмаршала и со строгим повелением вести наступательную войну. В 1760 г. русская и австрийская армии должны были соединенными силами сокрушить небольшую армию прусского короля. Но несогласие Дауна и Салтыкова препятствовало единодушным действиям. После разных передвижений, русские удалились и разместились по зимним квартирам в Польше, ознаменовав эту кампанию лишь смелым партизанским набегом на Берлин. Легкий отряд Чернышева, авангардом которого командовал Тотлебен, напал на город внезапно; туда ж шел Ласси с австрийцами, но опоздал. Гарнизон Берлина состоял всего из трех батальонов; поспешно бросились к нему на помощь небольшие прусские отряды. Пруссаков разогнали, и пока сам Фридрих спешил к своей столице, она была занята русскими, которые наложили на нее контрибуцию, разграбили окрестности, в особенности загородные дворцы, и поспешно ушли. Предприятие было задумано смело и выполнено удачно, но сопровождалось грабежами, усилившими дурную репутацию русских войск.

В набеге на Берлин участвовал и Суворов, но командовал ли он частью войск или состоял при штабе - неизвестно. При нападении на Берлин казаки захватили красивого мальчика. Суворов взял его к себе, заботился о нем в походе и, по прибытии на квартиры, послал матери мальчика письмо: "Любезнейшая маменька, ваш маленький сынок у меня в безопасности. Если вы захотите оставить его у меня, то он ни в чем не будет терпеть недостатка, и я буду заботиться о нем, как о собственном сыне. Если же желаете взять его к себе, то можете получить его здесь, или напишите мне, куда его выслать". Мать пожелала получить сына обратно.

В этом году его отец был отправлен за границу для снабжения армии продовольствием в походе, и был назначен сенатором, а в декабре губернатором занятого прусского королевства. В этой должности он состоял до весны 1762 г., правил провинцией умно, заботясь об увеличении доходов, сам жил скромно, давая иногда балы для дочерей. Наезжал к нему в Кенигсберг и сын, который служил при Ферморе и в конце 1761 г. получил назначение, уже вполне боевого характера.

Салтыкова заменили Бутурлиным, при нем дела пошли еще хуже; русские, при значительных силах, сделали в 1761 г. не больше, чем в предшествующие года. Лаудон должен был соединиться с русскими и захватить Силезию. Половина похода прошла в стараниях соединить силы союзников, и вслед за тем они опять разделились. Прежде Салтыков препирался и ссорился с Дауном, теперь то же происходило у Бутурлина с Лаудоном. Русские двинулись в Померанию, а Лаудон, усиленный корпусом Чернышева, не отважился предпринять ничего серьезного против Фридриха. Король тем временем отрядил генерала Платена с 10 - 12,000-ным корпусом тревожить русских и уничтожать в Польше их магазины. Против него выставили летучий конный отряд генерала Берга, и поручили генералу Румянцеву захватить в Померании Кольберг.

Суворову мало приходилось принимать участия в делах против неприятеля. В Силезии он был в мелких стычках, но в летопись кампании они не вошли, и сам он про них не упоминает. При всем том он успел выдвинуться: его знали и ценили многие, в том числе и Берг. Получив в командование легкий корпус, Берг просил Суворова к себе. В сентябре 1761 г. последовал от Бутурлина приказ: "Так как генерал - майор Берг выхваляет особливую способность подполковника Казанского пехотного полка Суворова, то явиться ему в команду означенного генерала". Таким образом Суворов расстался с Фермором. Они сделались близкими людьми, и даже в старости Суворов хранил благодарную память о Ферморе. Почти 30 лет спустя, в одном из писем к князю Потемкину, он писал про давнего своего начальника с чувством неостывшей признательности: "У меня было два отца - Суворов и Фермор".

Корпус Берга тронулся на Бреславль, прикрывая отступление русской армии. Генерал Кноблох при деревне Рейхенбах, недалеко от Бреславля, двинулся против русских с довольно сильным отрядом с барабанным боем и распущенными знаменами. Суворов не пошел на него встречной атакой, а ограничился артиллерийским огнем. Батарея действовала хорошо; с первых же выстрелов загорелся большой сенной магазин и один за другим стали взлетать на воздух прусские зарядные ящики. Канонада продолжалась до тех пор, пока генерал Кноблох не ретировался. Это маленькое дело было дебютом Суворова.

Русский легкий корпус расположился вблизи Лигница, в 1/2 милях от прусской армии, предводимой королем, рано утром атаковал прусские аванпосты и оттеснил их. Король двинул несколько тысяч на помощь; русские стали отступать, отдавая каждый свой шаг с боя и отошли таким образом до первой своей позиции, в 4 милях. Пруссаки усиливали натиск, но без результата. Дело продолжалось почти целый день; одним крылом Бергова корпуса, силою в 2000 человек, командовал Суворов.

Под Швейдницом он беспрерывно тревожил прусский лагерь. Однажды с 60 казаками атаковал гусарский пикет в 100 человек, занимавший вершину холма, но был отбит. Немного спустя он повел вторую атаку, но также неуспешно. Неудача раззадорила его; он налетел на пикет в третий раз, сбил гусар, занял холм и удержал его за собою, а получив подкрепление, готовился к атаке, но наступила ночь и пруссаки отошли в свой лагерь. В другой раз он так атаковал прусские ретраншаменты , что видел шатры королевской квартиры. Из прусской армии часто были дезертиры. Один из них рассказал, какие запасы хранятся в Швейдницком магазине и сосчитал, что хлеба и фуража хватит пруссакам на три месяца. Обычно беглецов отсылали в главную квартиру, но Суворов советовал Бергу удержать этого сержанта, иначе показание его может поколебать главнокомандующего и изменить его наступательные планы. Берг не обратил внимания на этот совет, а Бутурлин, получив от сержанта сведение, что прусская армия, прикрывавшая Швейдниц, обеспечена продовольствием надолго, оставил свою позицию, отошел назад и расположился позади Лигница.

Платен направился к Кольбергу левым берегом Варты. Суворов с сотнею казаков переправился вплавь через Нетцу, сделал ночной переход более 40 верст, подошел к Ландсбергу на Варте, разбил городские ворота, положил до 50 прусских гусар и сжег половину моста на Варте. Платен должен был наводить понтоны и собирать местные лодки, и потерял немало времени. Когда он двинулся дальше, на Регенсвальд, Суворов, начальствуя 3 гусарскими и 7 казачьими полками, тревожил и задерживал его с фланга, а при выходе из Фридбергского леса ударил на боковые отряды и захватил много пленных.

В этих мелких делах Суворов обнаружил такую отвагу, быстроту и умелость, что о нем было доведено до сведения главнокомандующего. Бутурлин представил его к награде, донося Императрице, что Суворов "себя перед прочими гораздо отличил", а отцу его, Василию Ивановичу, написал любезное письмо, свидетельствуя, что его храбрый сын "у всех командиров особливую приобрел любовь и похвалу".

Вскоре Суворов с подполковником Текелли и полковником Медемом атаковал прусский отряд, несмотря на сильный артиллерийский огонь отрезал левый фланг, втоптал его в болото, многих перебил и остальных забрал в плен. При этом он сам завяз с конем и, только благодаря подоспевшему драгуну, выбрался благополучно. К концу дела прибыл Берг и с пленными направился назад, к Старгарду, Суворов остался в арьергарде. Затем на окрестных холмах показались пруссаки. Эскадроном гусар и 60 казаками Суворов дерзко атаковал с обоих флангов наступавший впереди полк; пруссаки подались несколько назад, потеряв 2 пушки и 2 десятка пленных, но скоро опомнились и окружили Суворова с его горстью людей со всех сторон. Ему оставалось одно - пробиваться; Суворов решил это мигом и так же быстро исполнил. Он пробился, сохранив даже пленных, только бросил пушки, и, получив подкрепление, возобновил атаку, и прусский отряд был оттеснен, понеся большую потерю.

После многих стычек и мелких дел, где русским приходилось сдерживать многочисленного неприятеля, Суворов поехал к Фермору с просьбой о подкреплении; Фермор обещал. Возвращаясь вечером с проводником и двумя казаками, Суворов был застигнут в густом лесу сильной грозой. Проводник бежал, Суворов заблудился, проплутал всю ночь и рано утром, при выезде из леса, чуть не наткнулся на неприятельские аванпосты авангарда генерала Платена. Суворов не растерялся и извлек из своего положения выгоду: высмотрел расположение пруссаков, счел их силы и, никем не замеченный, поехал отыскивать свой отряд, который оказался в полумиле. Переменив платье, он изготовил отряд к атаке, ожидая подкрепления от Фермора.

Ближе к полудню, авангард Платена начал наступление по безлесной равнине, превратившейся от ливня в болото. Русские передовые гусарские эскадроны были опрокинуты; Суворов подкрепил их 6 эскадронами конных гренадер. Курбьер открыл картечный огонь и построил оба свои батальона в каре, но они не выдержали яростных атак конно-гренадер и положили оружие. Тем временем приближалась прусская кавалерия. Суворов собрал гусар, прихватил часть казаков, опрокинул прусскую кавалерию и взял в плен большую часть фуражиров находившегося вблизи отряда Платена. Платен переменил позицию, отойдя за городок Гольнау и оставив в нем небольшой отряд пехоты. Русская артиллерия принялась разбивать городские ворота, но безуспешно; Берг дал Суворову 3 батальона и приказал завладеть городом. Утром Суворов приблизился к городу под сильным огнем, выломал ворота, ворвался в улицы и выгнал неприятеля, причем получил две раны.

Вскоре ему дали во временное командование Тверской драгунский полк, до выздоровления полкового командира. Прусские наблюдательные отряды далеко распространились из-под Кольберга; Берг двинулся туда двумя колоннами, левую вел сам, а правую, из трех гусарских, двух казачьих и Тверского драгунского полков, поручил Суворову. В деревне Нейгартен засели два батальона пехоты и слабый драгунский полк пруссаков. Построив отряд в две линии, Суворов атаковал, сбил драгун, ударил на один из батальонов, многих положил на месте и человек сто взял в плен. Но другой батальон из домов производил такой жаркий огонь, что русские должны были отступить.

В конце ноября Платен подошел к Кольбергу с большим продовольственным транспортом. Провести в крепость его не удалось, и он ретировался, потеряв много людей замерзшими. Корпус Берга следовал параллельно с ним фланговым движением и постоянно его тревожил. Дело впрочем ограничилось стычками и перестрелками, но зимняя кампания была тяжела. Тверской полк делал ее, по распоряжению Суворова, без обозов, ради большей подвижности, но от этого нисколько не пострадал и даже больных имел очень мало. Под Старгардом Суворов атаковал с Тверским полком Платенов арьергард, но безуспешно: дело было на замерзшем болоте, и прусская пехота двигалась беспрепятственно, а лошади русской конницы проваливались. Счастье и то, что Суворов отделался без больших потерь.

16 декабря Кольберг сдался, благодаря настойчивости Румянцева, который хотя и получил от Бутурлина приказание снять блокаду, но продолжал ее. Кампания 1761 г. была окончена. Командир Тверского полка выздоровел, вернулся и принял от Суворова полк обратно. Суворову было поручено командование Архангелогородскими драгунами, и в общем представлении об отличившихся, Румянцев поместил его как кавалерийского штаб-офицера, который хотя и числится в пехоте, но обладает кавалерийскими сведениями и способностями. Перемена рода службы Суворова почему-то не состоялась. Генерал Берг тоже отозвался о нем с большой похвалой, как об отличном кавалерийском офицере, "который быстр при рекогносцировке, отважен в бою и хладнокровен в опасности". В армии Суворов уже приобрел репутацию: его, штаб-офицера, знали больше, чем многих генералов, до того ряды союзников были бедны талантами.

В декабре 1761 г. Императрица Елизавета скончалась. Фридрих был спасен. Последняя кампания была напряжением отчаяния, ибо прусские силы спустились до каких-нибудь 50,000 человек кое-как обученного, неопытного войска. Катастрофа была недалеко. И в это время на престол всходит Петр III, экзальтированный поклонник прусского короля. Петр III заключил с ним перемирие, потом союз, но был сменен на престоле Екатериной. Государыня объявила себя нейтральной и предложила всем мириться. Утомление было общее и крайнее, мир состоялся.

Из четырех русских главнокомандующих, одного Фермора можно, с грехом пополам, назвать военным человеком и найти в его делах признаки дарования. Остальные были просто царедворцы; сделались они главнокомандующими так, как делались гофмейстерами, гофмаршалами. Преданность ставилась выше способности, угодливость выше годности. Почти все делалось по указаниям связей и покровителей. Оттого Семилетняя война мало отметила у нас людей, которые завоевали бы блестящее место в истории.

У союзников было не многим лучше, особенно у французов, где высшие военные чины были доступны одному сословию и притом не по справедливой оценке, а по покровительству. В Священной Римской империи на высших ступенях военной иерархии тоже царила бездарность; исключением служили весьма немногие, особенно Лаудон, который заслужил себе уважение Фридриха и Суворова. Но и они не имели свободы действий, над ними тяготел гофкригсрат, и даже удачные дела, совершенные без предварительного разрешения, могли навлечь на виновных строгий приговор военного суда, что едва и не случилось с Лаудоном.

Бездарность, неспособность могли бы быть до известной степени нейтрализованы единодушием; тогда были бы ошибки, но не рознь, не отсутствие всякой руководящей идеи. А именно этим союзники и страдали. Бессвязные, бесцельные, как бы случайные операции, бездействие при огромных средствах, недоверие, зависть и мелочное соперничество вместо чувства боевого товарищества - вот чем дополнялась неприглядная картина союзного предводительства. И все это завершалось верным залогом неудачи - боязливостью, даже страхом перед прусским королем. Это жалкое чувство могло бы сделаться роковым для союзных армий, если бы распространилось и перешло в массы, но к счастью, массы остались не заражены такою нравственной гангреной.

Как ни плохо было высшее начальство, оно было еще более жалким по сравнению с прусской армией. Во главе сил стоял король, одаренный военным гением, смелый, решительный, настойчивый, владевший редким даром - верно оценить противника и на этом строить планы. Он делал иногда грубые ошибки, зная, что противник не сможет, а чаще не посмеет его накрыть, и не ошибался. Но редко упускал ошибки союзников, особенно - бесплодную потерю времени. Наконец, будучи государем, он не боялся ответственности, как союзные генералы. Он был единой душой, единой волей армии.

Под стать королю были и сподвижники Фридриха. Не все они вполне отвечали своему назначению; многие из них мешали своему предводителю, делая грубые ошибки. Но все-таки находилось много даровитых и способных, служивших королю настоящими помощниками; таких генералов в немногочисленной прусской армии было больше, чем в союзных войсках, вместе взятых.

Военное искусство находилось в Европе в упадке, кроме Пруссии. Войска были неповоротливы, плохо обучены и, вследствие неспособности к маневрированию, от всякого продолжительного движения приходили в беспорядок. Вооружение было большей частью плохое, стрельба слабая. Любой из союзных армий требовались сутки на построение боевого порядка: расположившись к бою, боялись тронуться с места, чтобы не перепутаться. Незначительно лучше была военная часть у австрийцев; во Франции же расстройство государственного управления перешло в армию, дисциплина упала так низко, что военной службы практически не существовало.

В России военная служба была для податного сословия пугалом. Нижний чин имел право выйти в отставку по выслуге 8 лет, если его заменит один из ближайших родственников, но охотников почти не было, и закон пришел в полное забвение. От военной службы отделывались всеми способами; рекрутские недоимки были беспрестанные и тянулись целые годы. Закон предписывал кроткое обращение с новобранцами, но не исполнялся, потому что шел в разлад с общим уголовным законодательством, с давно установившимися жесткими обычаями и со взглядами русского общества на отношения людей старших и младших, господ и слуг. Требования службы были большие, обращение начальников с нижними чинами жестокое, разлука с семьей предстояла рекруту долгая, почти вечная. Побеги между солдатами были часты, особенно между рекрутами. Варварское клеймение рекрут, заимствованное Петром Великим из Германии, было заменено бритьем лба, повторявшимся до прибытия рекрута к полку. Указы о сроках для безнаказанной явки беглых рекрут и большие денежные премии за пойманного не вели к успеху. Следствием этого был постоянный некомплект войск.

Обучение было плохое по программе и слабое по исполнению. Пехотный полк мог насилу в час построиться, да и то в замешательстве. Построение конницы производилось также очень мешкотно; атака тяжелой кавалерии делалась рысью; регулярная кавалерия полагала свою силу в огнестрельном действии. Артиллерия не опережала своими качествами другие роды оружия. Маневрирование войск большими массами почти не существовало. Построение дивизий или корпусов походило на совершенный хаос, поход был очень медленный и беспорядочный. Обозов при войсках находилось несоразмерно много: при 90,000-ной армии, шедшей к границам Пруссии, считалось больше 50,000 повозок. Разведывательная и сторожевая служба пребывали во младенчестве, офицеры в ней ничего не смыслили. Лагери разбивались где попало, без учета гигиенических и тактических условий. Некомплект полков увеличивался вследствие дурной организации обозной части и злоупотреблений низших начальников: ротные командиры брали себе прислугой по 10-12 человек, около трети полка состояло при обозе. Дисциплина была строгая, но внешняя и воспитательного значения не имела. Грабежи всюду сопровождали русскую армию, грабили все без исключения; тут действовала не столько жажда наживы, сколько какой-то инстинкт разрушения, особенно у казаков. Слабость сознательной дисциплины выказывалась не только у солдат, но и у офицеров, и выражалась ненормальными отношениями начальства между собой и к нижним чинам. Несмотря на обязательность военной службы для дворян, понятие о субординации оставалось им чуждым. Они были больше господами, чем офицерами, и на нижних чинов смотрели, как смотрел барин на мужика.

Недостатки русской армии выкупались её достоинством - стойкостью. Так было тогда, в Семилетнюю войну, так случалось неоднократно и после, и чем ниже были качества командующих, тем ярче бросалась в глаза эта особенность русского солдата.

Армия Фридриха Великого отличалась от союзных армий весьма существенно. Она была лучше вооружена; строевое обучение было доведено до тонкости, может излишней, но этот излишек наглядно увеличивал разницу между войсками хорошо обученными и плохо обученными. Пехота стреляла гораздо лучше всякой другой; кавалерия производила атаки быстро, холодным оружием; материальная часть артиллерии значительно изменилась и улучшилась. Тонкий строй был принят как обыкновенный порядок для боя и маневров в присутствии неприятеля, введены большие каре против кавалерии и сомкнутые дивизионные колонны. Прусская армия маневрировала в степени, близкой к совершенству; быстро переходила из походного порядка в боевой; походные движения исполняла как учебные; часто бивуакировала, чтобы не таскать за собой шатров; часто продовольствовалась у обывателей; имела с собой лишь самый необходимый обоз. Все это делало Фридрихову армию поворотливой и подвижной до того, что он позволял себе безнаказанно сосредоточение войск в виду неприятеля, фланговые марши на пушечном от него выстреле, движение через страну, угрожаемую тремя армиями, добровольное пожертвование своими операционными линиями, т.е. все то, о чем его противники и думать не смели. В прусской армии была чрезвычайно строгая дисциплина, без чего невозможно было достигнуть педантической точности обучения. В солдате буквально исчезал человек; от него требовалась только механическая исправность действия. Военные законы изобиловали самыми варварскими наказаниями; ничто не проходило даром, всякая вина была виновата; взыскания назначались и производились с такою же точностью, с какою дрессировалась армия. Вообще дисциплина прусской армии была доведена до степени, о которой в нынешнее время трудно даже составить понятие. Все эти элементы, и худые и хорошие, имели свой резон при духе, оживлявшем Фридрихову систему, оттого она и достигла в руках своего создателя таких блестящих результатов.

Суворов оставил армию и возвратился в Россию в 1762 г., отец его тоже, только в разное время и по разным причинам. Василий Иванович был отозван по воцарении Петра III, так как слишком усердно соблюдал во время своего управления Пруссией русские государственные интересы и мало заботился о приобретении между пруссаками популярности. По всей вероятности, до Фридриха доходили невыгодные о нем вести, а этого было достаточно, чтобы сделаться неугодным Петру III. Суворов-сын уехал позже; он был послан в Петербург с депешами, представился Императрице и собственноручным её приказом 26 августа произведен в полковники с назначением командиром Астраханского полка.

3. Командование полком. 1762-1768.

Производство Суворова состоялось перед самым отъездом Екатерины II в Москву на коронацию Полк остался в Петербурге вместе с командиром, продолжая содержать городские караулы. По возвращении Государыни, Астраханский полк был сменен на петербургской стоянке Суздальским пехотным, и Суворов назначен командиром этого полка.

Получив Суздальский полк, Суворов принялся учить его по новому строевому уставу, напечатанному в следующем году. В том же году, осенью, императрица производила Суздальскому полку смотр, осталась им чрезвычайно довольна, пожаловала офицеров полка к руке, а нижним чинам повелела выдать по рублю.

По всей вероятности, с этого времени начинается в Суздальском полку Суворовское обучение. Еще год оставался полк в Петербурге, потом был в Новой Ладоге, до вторичного прибытия в окрестности столицы. В Петербурге нельзя было обучать полк по полной программе, но столичная служба не препятствовала ему приложить к делу главные начала, так как полковые командиры имели тогда в своих руках большую инициативу и пользовались ею. В Ладоге (с осени 1764 до лета 1765 г.), Суворов расширил объем обучения. В эти полтора года он мог сделать его если не вполне тем, чем он задался, то придать ему особый, отличный от других характер. В июне он прибыл с полком в Петербург для участия в красносельских маневрах, совершив поход форсированными маршами.

Опыт Семилетней войны вызвал у нас составление и издание ряда новых военных уставов и постановлений. Способность войск к маневрированию, в русской армии весьма слабая, обратила на себя внимание; но этому все-таки не придали той важности, которой оно заслуживало. Маневры производились обыкновенно двухсторонние, но слишком малыми частями, и главные задачи состояли в устройстве засад и в обходе флангов. Исключения бывали, но редкие; одним из самых значительных следует считать сборы войск в 1755 г. особенно под Красным Селом.

С вступления на престол Екатерина обратила внимание на захиревших детей Петра Великого - войско и флот, и внимание это выразилось между прочим в смотрах, которые производила она лично. Во время коронации в Москве, в 1762 г., она смотрела войска, собранные там лагерем; в 1763 г. познакомилась в Кронштадте с флотом; в следующем году производила смотр полкам в Эстляндии и Лифляндии; в 1763 г. ходила с флотом за Красную Горку, присутствовала на маневрах и находилась при бомбардировании нарочно выстроенного городка. В этом же году Императрица повелела вывести армию в разные лагери "такими корпусами, в коих бы можно было не солдатство токмо ружейной экзерциции обучать, но пользу установленных Её Императорским Величеством учреждений видеть". Главному лагерю приказано быть невдалеке от Красного Села - в состав его назначены три дивизии: фельдмаршала графа А. Б. Бутурлина (из гвардейских полков), князя А. M. Голицына и П. И. Панина. Полевой артиллерии было 44 орудия: ею начальствовал генерал-фельдцейхмейстер граф Г. Г. Орлов Всего собрано 17 пехотных и 7 кавалерийских полков, грузинский гусарский полк, 500 казаков и 30 калмыков. Общее число войск до 30,000 человек.

Войска вступили в лагерь 15 июня; 16 и 17 приказано было проводить ружейную экзерцицию, которой предавали тогда большое значение. Оттого два первых дня были посвящены тому, что можно было исключить из занятий, а тем, что было особенно нужно для предстоящих маневров, не занимались. Императрица прибыла в Красное Село 18 числа и на следующий день больше двух часов верхом объезжала расположенные в лагере войска.

Войска разделили на две армии - Государыни и Панина; в первую вошли дивизии Бутурлина и Голицына. Для прикрытия левого фланга и отчасти фронта Государыниной армии, был сформирован легкий корпус под началом бригадира Измайлова, в состав которого вошли один батальон и две гренадерские роты Суздальского полка, с несколькими кавалерийскими частями. С этим легким корпусом сама Государыня производила рекогносцировку неприятельского расположения. Сначала кавалерия потеснила неприятельские ведеты и пикеты, затем Суворов с пехотой и артиллерией провел наступление, занимая высоты одну за другой и очищая путь Екатерине для осмотра неприятельских позиций, причем конница прикрывала его фланги. Маневр был произведем очень хорошо и в большом порядке. Добыв нужные сведения, Государыня приказала легкому корпусу отходить к главным силам и возвратилась к ставке в 10 часов вечера; тогда же прибыл легкий корпус и расставил сторожевые посты.

Маневры производились до 27 числа включительно; Панин конечно был уступчив, тем более, что командовал почти вдвое слабейшими силами. Посредников не было. Государыня ездила большей частью верхом и возвращалась в ставку иногда поздней ночью. Характерная черта маневров заключалась в правиле, которого держались обе стороны: не побеждать часть русского непобедимого войска, а только одерживать над противником легкую поверхность.

Июня 28, в день вступления Екатерины на престол, генералитет устроил бал с ужином, пригласив Государыню с её двором; приглашение было принято благосклонно. Празднество дано в большом полотняном доме, 30 сажен в длину и 8 в ширину, и удалось вполне; за ужином сидело 365 человек. Войска распущены по квартирам 1 июля, Суздальский полк отправился в Ладогу опять ускоренным маршем и совершил оба пути, не оставив ни одного больного.

Кроме Суворова-сына, на красносельских маневрах участвовал и Суворов-отец, генерал-аншеф Василий Иванович, командуя гвардейским Измайловским полком, коего был подполковником.

На квартирах Суздальский полк оставался три года. Это период деятельности Суворова - полкового командира. Материальная обстановка полка, строевое его обучение, нравственное воспитание солдата обращали на себя его заботы и подвигались вперед. Он выстроил полковую церковь, затем здание школы. Закон требовал учреждения для солдатских сирот, начиная с 7-летнего возраста, школы, "обучая грамоте - читать и писать и часть арифметики; определяя к обучению надежных унтер-офицеров под смотрением одного офицера". Суворов открыл две школы, для дворянских и для солдатских детей, и сам преподавал. Он учил начальным правилам арифметики и написал учебник; быть может он же учил и закону Божию, ибо составил молитвенники и коротенький катехизис. Курсы в обеих школах были разные; школьники дворяне знакомились с началами драматического искусства и при посещении Новой Ладоги губернатором разыграли в его присутствии пьесу.

Суворов выстроил конюшни и развел сад на бесплодной песчаной почве.

Если обстановка Суздальского полка отличалась благоустройством, то причиной были личные качества командира и его серьезный взгляд на службу и свои обязанности. При этом не могло образоваться в хозяйстве полка никаких сбережений, которые принадлежали бы не полку, а командиру. А в полках сбережения не только бывали, но и не могли не быть при мало-мальски порядочном хозяйстве; были они и в Суздальском полку, так как Суворов отличался бережливостью, и нужное у него отделялось от прихоти весьма резкою чертой. Другие или удерживали полковую экономию в свою пользу, или употребляли ее на удовлетворение существовавшей в то время, особенно в кавалерии, страсти к щегольству. У Суворова полковая экономия шла на производительные издержки. Ресурсы его увеличивались еще тем, что он ненавидел праздность, и постоянный труд солдата считал непременным условием достижения интересов службы. В начале 70-х эта тема занимает в его приказаниях и распоряжениях по подведомственным войскам некоторое подобие сaeterum censeo; он старается даже, чтобы караульные солдаты, сидя в караульном доме, употребляли время не на игру в шашки, а более производительно.

Поэтому, несмотря на то, что во время его командования полком, солдату приходилось много работать не над тем, так над другим, - Суворов, без всякого сомнения, не затруднялся приложить солдатские руки и к постройке церкви, школы или конюшни, и к разведению сада, может быть даже с некоторым отягощением своих подчиненных. Такой взгляд на солдатский труд много лет спустя дал в руки его недоброжелателей оружие и породил мелкие, но многочисленные неприятности для Суворова. Именно совокупность всех означенных ресурсов дала Суворову возможность сделать в Ладоге много на пользу полка.

Семилетняя война поразила умы современников. Силы воевавших были слишком неравны, боевые качества прусской армии преобладали над союзническими несомненно; военные таланты Фридриха ярко блестели в общей тьме бездарности союзного предводительства. Началось повсеместное обожание, почти боготворение. Как в мифах языческих религий, основной идеал, будучи изображен во внешних формах, исчезает из сознания верующих масс, и остается одна форма в виде идола, так с окончанием Семилетней войны дух Фридриховой военной системы, неясно и до того сознаваемый, совершенно заслоняется удобопонятными для всякого формами, и им воздается поклонение. На потсдамских полях производится священнодействие, и иностранные жрецы с умилением взирают на 3-4-верстную линию прусских батальонов, автоматически продвигающихся вперед с правильностью натянутой струны. Производится изучение прусских уставов до тонкости, исследуются до мелочей правила построения, маршировки, ружейной экзерциции; копируется обмундирование и снаряжение. Все, даже случайное и для самих пруссаков не имеющее цены, обращает на себя внимание и подвергается изучению. Вот что сделалось задачей европейского воинского искусства на долгие годы; зато упало оно так быстро и так низко, что только военные громы французской революции заставили всех очнуться и провести новый переворот. Но и этот переворот в большей части Европы состоял из компромиссов между французской новизной и прусской стариной, и многочисленные мелочи, чисто внешние и механические, упорно сохранялись чуть не целое столетие.

Прусские и союзные войска были для Суворова источником наблюдения и выводов. Больше всего должен был его поразить контраст между теми и другими в подвижности и указать на недостаток русских войск в этом, как на капитальную болезнь, требующую исцеления. Формам строя и уставным правилам он не придавал большого значения. Наперекор всей Европе, ударившейся в слепую подражательность, Суворов не увлекся внешними особенностями прусской военной системы, перед идеальной стройностью не благоговел, математическую точность маневрирования прусских войск и сложность маневрных задач считал для русской армии ненужными. Обучение русских войск он забраковал и по смыслу, и по способам; но в той же мере признал негодным для пересадки на русскую почву и знаменитый прусский образец. Ничтожность огня русской пехоты он оценил вполне, отдал преимущество этой отрасли военного образования в прусской армии, но моделью ее не принял и ружейному огню пехоты первостепенного значения не придал.

Все выводы, сделанные из опыта Семилетней войны, Суворов свел в систему обучения войск; философский взгляд на военное дело и глубокое понимание национальных особенностей русского солдата проходят в ней рука об руку.

Предполагаемое на войне невозможным по теории, на практике оказывается сплошь и рядом исполнимым. Для этого надо вселить в неприятеля веру в нашу непобедимость, а свои войска воспитать так, чтобы они имели твердую уверенность в своей силе и не допускали мысли, что могут быть побиты. Эти истины были краеугольным камнем его боевой теории.

Из всех его приказаний и наставлений по войскам в 1770 - 72 гг., во время польской конфедератской войны, видно, что основным условием военного успеха он считал смелость. Он предписывает отрядам смелость в любом случае; если нельзя дело сделать, то хоть доказать неприятелю готовность к энергичному действию, убедить его в своей смелости. После одного незначительного, но стоившего потерь дела, он дает объяснение своему начальнику, генерал-поручику Веймарну, в январе 1770 г.: "Они рекогносцировали, а что так дерзновенны, я один тому виной; как в Ладоге, так и под Смоленском, зимою и летом, я их приучал к смелой, нападательной тактике". В приказе одному из полков, отданном в январе 1771 г., Суворов пишет: "Непохвальным нахожу, что на бунтовщиков по близости тотчас не ударено; хотя бы таковой поиск был иногда и пустой, но служит всегда для страха". Он ревниво оберегает подчиненных от понятий противоположного характера, запрещая даже употребление на официальном языке некоторых слов. Вот его приказ одному из отрядных начальников, ротмистру Вагнеру, 25 февраля 1771 г.: "Сикурс есть слово ненадежной слабости, а резерв - склонности к мужественному нападению; опасность есть слово робкое и никогда, как сикурс, неупотребляемое и от меня заказанное, А на то служит осторожность, а кто в воинском искусстве тверд, то предосторожность, но не торопливость... Свыше же резерва называется усилие, т.е. что и без него (резерва) начальник войска по его размеру искусства и храбрости сильным быть себя почитает".

Суворов не пренебрегает обучением, или, по тогдашнему, "экзерцицией". В рапорте от того же времени он объясняет своему начальнику необходимость обучения войск примером Юлия Цезаря, который "в Африке со сборным слоновым войском не дрался с Юбою и со Сципионом вправду, давая им еще волю бродить, доколе он основательно не выэкзерцировал свое войско". В приказе по войскам 25 июня 1771 г., Суворов, подтверждая начальникам - "обучать в праздное время на постах их команды в тонкость", и давая разные по этому предмету указания, в заключение говорит: "Хотя храбрость, бодрость и мужество всюду и при всех случаях потребны, только тщетны они, ежели не будут истекать от искусства, которое возрастает от испытаний, при внушениях и затверждениях каждому должности его".

Эти два правила, развитие боевых качеств и обучение военному делу, сливались у Суворова в одно, и второе вполне служило первому.

Верный путь приучить человека смело смотреть в глаза опасности состоит в том, чтобы не выжидать ее, а идти ей навстречу. Этого принципа Суворов и держался, проводя его с помощью исключительно наступательных экзерциций и давая атаке холодным оружием преобладающее значение. Атака в штыки есть действие, требующее большого напряжения воли. Трудность штыковых атак привела к попытке - дать огнестрельному оружию значение оружия решительного, заменив огнем удар. Попытка не удалась; войны в XVI столетии длились десятки лет, решительных сражений почти не было. Стали назначать для рукопашного боя отборные войска; если большие части войск пускались в атаку и доводили ее до конца, то подвиг их приводился в пример другим. Из западно-европейских армий, французская была наиболее способна к атакам холодным оружием; немцы обращали больше внимания на огонь, стараясь сделать его правильным и частым. Одним из главных военных принципов Фридриха Великого было усовершенствование огня. Успехи Фридриха вселили во всех дух подражания, в том числе и во французов; штыком стали пренебрегать. Но общий поток не унес с собою безвестного полкового командира русской армии; вопреки всей Европе, он придал штыку первостепенное значение. В его приказе 25 мая 1770 г. читаем: "Доселе во всех командах моей бригады атаковали только на палашах и штыках, кроме что стреляют егеря". Впоследствии он продолжал настаивать на верности своего взгляда и не ошибся. Его боевая карьера не успела дойти до апогея, как разразились войны французской революции; французы перешли к боевым привычкам, сродным их национальному характеру, достигли успехов удивительных и произвели в европейской тактике такую же перемену, какая перед тем была сделана у них самих гримером Фридриха.

Суворов разрабатывал благодарную почву и прибегал к приему, сродному русской нации. При недостаточности обучения вообще и при слабости огнестрельного действия в особенности, русская армия всегда чувствовала склонность к штыку; но эта склонность оставалась инстинктивной и не развитой. Суворов взялся за дело рукою мастера. Предстояло дорогой, но сырой материал - пассивную стойкость, развить до степени активной устойчивости и упорства. Обучение Суздальского полка Суворов проводил в этом направлении: почти вся учебная программа прямо или косвенно сводилась к наступлению и удару.

Прежде всего Суворов обратил внимание на религиозность и нравственное чувство солдата. В 1771 г. писал он Веймарну: "Немецкий, французский мужик знает церковь, знает веру, молитвы; у русского едва знает ли то его деревенский поп; сих мужиков в солдатском платье учили у меня молитвам. Познавали они, что во всех делах Бог с ними и устремлялись к честности". Суворов считал необходимым внушать им и благородные побуждения: "Без честолюбия, послушания и благонравия нет исправного солдата".

Воспитывая и обучая полк для развития в нем смелости и отваги, Суворов выбросил из военно-учебной программы все, что принадлежит обороне и отступлению. Хорошая оборона должна быть наступательной, следовательно специальных приемов обучения не требует. Отступает хорошо тот, кто отступает с наибольшим упорством; упорством же отличается не тот, кто обучен отступательным движениям, а кто привык смотреть на бегство, как на позор. Эти взгляды на отступление и оборону Суворов и внушал своему полку. В приказе ротмистру Вагнеру, в 1771 г., он говорит: "Сикурс, опасность и прочие вообразительные в мнениях слова служат бабам, кои боятся с печи слезть, чтобы ноги не переломить, а ленивым, роскошным и тупо-зрячим - для подлой обороны, которая по конце - худая ли, добрая ли - расскащиками також храброю называется". В другом приказе на все посты своего района, в мае того же года, он внушает, что "одно звание обороны уже доказывает слабость, следственно и наводит робость". В одном документе попадается как будто компромисс, но и тут Суворов прибегает к забавному софизму, с помощью которого старается как бы выгородить свой принцип в глазах других. В приказе 5 октября 1771 г. на все посты он, рекомендуя для обучения войска наступные плутонги (плутонг = взвод), прибавляет: "притом хотя и отступные, только с толкованием, что то не для отступления, но только для приучения ног к исправным движениям". Чтобы убедиться, что Суворов отрицал оборону как воспитательный прием, но умел ценить хорошее отступление, надо прочесть его похвалу польским конфедератам за дело под дер. Наводицей. В апреле 1770 г. он доносит Веймарну, что поляков "на месте положено сот до трех или больше, число же всех их было поменьше 1000, только все хорошие люди, ибо когда они на площади, в лесу, место и батарею потеряли, и наша кавалерия их беспрестанно в тыл била, то они, ретируясь через два буерака и потом один болотный ручей, те три раза снова делали фронт довольно порядочно и ожидали атаку".

Напирая на обучение наступательным действиям и атаке холодным оружием, Суворов не пренебрегал прочими отделами военного обучения и не противопоставлял одни другим.

На обучение стрельбе Суворов обращал очень большое внимание и возмущался, если она была плоха. В одном из донесений он говорит: "Ныне настали малеванные мужики в солдатском платье, да по несчастью для роста еще фланговыми; сии мужики на кулачный бой - пуля виноватого найдет: такой недостаток исправного выэкзерцирования!" Дисциплинирование огня было постоянной заботой Суворова: он не допускает у гренадер и мушкетер стрельбу без дозволения, "ибо больше потребно времени зарядить, нежели выстрелить... В погоне же всякий, кому случится, достреливать может, но и тут напрасно весьма пули не терять". "Пехоту скорому заряжанию приучать и поспешной пальбе, но затверживать, что сие чинится для проворности исправного приклада. В деле скоро стрелять не надлежит, а верно целить". В Суворовской программе "скорый заряд и исправный приклад" занимают одно из первых мест, а стрельба в мишень была предметом исключительного внимания. Иногда она производилась по окончании всего ученья, даже после атаки в штыки.

В 60-х годах прошлого столетия ружейная экзерциция считалась за высшую часть строевого образования; на нее тратили много времени и с нее обыкновенно начинали. Еще закралось у нас в практику пустое по смыслу и вредное в боевом отношении ружейное франтовство, вследствие которого наружной красоте ружья и эффектному исполнению ружейных приемов приносились в жертву качества боевого оружия. Изданной в 1764 г. инструкцией полковым командирам указывалось, чтобы скобки и винты ружья были в своем месте и пустой красоты и грому не делали. Но это не действовало, и 20 лет спустя Потемкин заявлял в приказе, что полирование и лощение предпочтено в ружье его исправности. У Суворова ничего подобного не было. "По данному в полк моему учреждению экзерцирование мое было не на-караул, на-плечо, но прежде поворочать, потом различное марширование, а потом уже приемы, скорый заряд и конец - удар штыками". В приказе Казанскому пехотному полку в декабре 1770 г. он пишет: "Оному полку весьма экзерцироваться сколько в поворотах, приемах, скором заряде и примерной стрельбе с исправным прикладыванием, столько паче маршированию тихо, скоро и поспешно, наступательным эволюциям с захождением, разнообразным движениям и обращениям фронтов, взирая на разные местоположения, и атакам на штыках, а по окончании всего экзерцировать стрелянию в мишень, хотя бы то было в холодное время".

Здесь изложено, между прочим, условие обучения войск с применением к местности. Такое же самое требование высказано Суворовым в приказе на все посты, отданном в том же году: он предписывает обучать в тонкость основаниям разных экзерциций, маневрам, эволюциям и атакам, "толкуя и приучая к ним по различию их, состоящем в различии положения мест - ровных, низких, высоких, перерезанных, лесистых и болотных". Боевой элемент обучения виден во всякой строке его приказов и наставлений.

Походам он придавал первостепенное значение: "памятовать, что победа зависит от ног, а руки только орудие победы". Он производил их в Ладоге беспрестанно. Ударят тревогу, и полк выступит в поход; Суворов водит его по нескольку дней, бивуакирует, переходит ручьи и реки вброд, вплавь, проводит по пути боевые ученья. Время года, а тем паче погода, в соображение не принимались.

Будучи в Семилетнюю войну свидетелем крайней медленности движений русской армии, чему в особенности способствовал непомерный обоз, Суворов делал учебные походы с незначительным числом повозок, и сам был всегда верхом. Форсированный марш практиковался часто, потому что основной принцип обучения был: одерживать победы солдатскими ногами. В 70-х годах, в Польше, он назначал постоянно для суточных поисков партий расстояние от 50 до 85 верст.

Суворов проводил обучение полка и по ночам. Он не мог упустить выгоды - владеть оружием, которым противник не владеет, и доказал верность своего расчета в скором времени.

Он не гнушался спускаться к самой черной работе; учил каждого как чиститься, обшиваться, мыться и тому подобное, "и был человек здоров и бодр", - говорит он в письме к Веймарну: "знают офицеры, что я сам то делать не стыдился... Суворов был и майор, и адъютант, до ефрейтора; сам везде видел, каждого выучить мог".

Как развить храбрость солдата в мирное время? Добивайся, чтобы солдат был уверен в самом себе, тогда он будет храбр. С этою целью он давал солдату военное образование несложное, но чтобы было усвоено солдатом в совершенстве и привилось ему органически. В письме к Веймарну он пишет: "Каждый шел через мои руки, и сказано ему было, что более ему знать ничего не осталось, только бы выученное не забыл. Так был он на себя и надежен, - основание храбрости".

Дисциплина в русской армии была внешняя и поддерживалась лишь страхом наказания; наказания были суровые, и назначение их, до высокого размера, предоставлялось власти ближайших начальников. Полковник имел право без суда прогнать солдата сквозь строй до трех раз. Правда, закон ставил рекрута под особое свое покровительство и предоставлял начальнику взыскивать на солдате, приставленном к рекруту; сам же рекрут "не должен быть не только бит, но ниже стращен". Но это была сделка законодателей с совестью; такой уступке противоречило все - и общее направление законодательства, и традиции, и воззрения общества, и предоставление начальнику широкого усмотрения. Да и как было не бить рекрута, когда та же инструкция предписывала: "быть не лениву, смелу, проворну, поворотливу; чтобы крестьянская подлая привычка, уклонка, ужимка, чесание при разговоре совсем были из него истреблены". Всякий торопился из рекрута сделать солдата по указанному образцу, чтобы самому не быть в ответе, а прямейший к тому путь заключался в батожье, в шпицрутенах, к которым издавна все привыкли, ничего ненормативного в них не видели и ответственности за них не подвергались, если не заходили чересчур далеко.

Суворов поддерживал у себя в полку строгую дисциплину. "В случае оплошности взыскивать и без наказания не оставлять, понеже ничто так людей ко злу не приводит, как слабая команда. Почему командующему за прегрешения неослабно наказывать, ибо когда послабит, то тем временем в непослушание придут и в своем звании оплошнее учинятся".

В Ладоге он учил солдат перепрыгивать широкие рвы, люди обучались и плаванию. Нередко, окончив учение, он подводил полк к Волхову, приказывал всем раздеться, раздевался сам и проводил переправу вброд и вплавь. Он делал ночные маневры; вызывал полк по тревоге во всякое время года, днем и ночью; производил форсированные учебные марши также во всякое время; переправлялся через реки без мостов; однажды показал своему полку примерный штурм на монастыре, мимо которого привелось идти.

На боевом поле полковому командиру часто приходится командовать отрядом из войск разных родов оружия, и ему необходимо обладать практической подготовкой. У полковника, знакомого со всеми родами оружия, взгляд на обучение полка шире и правильнее. Таким был Суворов, представлявший исключение из общего уровня.

В приказе 25 июня 1770 г. Суворов говорит: "Кавалерии стрелять не годится, лучше палаш и копье; разве случилось бы достреливать в погоне; но и при сем лучше холодное оружие, ибо можно расстреляться, и для нового заряжания время кратко и драгоценно". "В погоне кавалерии надлежит только смело врубаться неиспорченным фронтом, кроме фланкеров, кои могут стрелять из пистолетов, но цельно"; "состоящих на постах казаков обучать разным атакам". Он предписывает обучать кавалеристов рубке палашами: "низко пехоту, выше конницу, но прежде подлинной рубки приучать к отвесу палаша". Тут нужна не столько сила, сколько искусство: "из всех тех, коих карабинеры рубили, большая часть ускакали раненые, а малосильные драгуны рубили наповал". Он требует, чтобы лошади не боялись блеска палаша, при карьере приподниматься на стременах и нагибаться вперед на конскую шею.

От артиллерии Суворов требует меткости, скорого заряжания и особенно выбора позиции, на что предоставляет ей полную свободу. В приказе 25 июня: "Пушки в деле действуют сами по себе, и хотя артиллеристов скорому заряжанию и пальбе примерами весьма приучать, но паче того знанию батарейного места, которое состоит в привычном свидении равнины, разве малого полевого возвышения расстоянию. Натверживать в память артиллеристам непрестанно, чтоб в истинном действии стреляли редко, но весьма цельно; знали бы качества их орудия и заряда; напрасно не стреляли б".

Суворов требует упражнений с применением к разного рода местности и совокупного маневрирования. Во главе всего поставлено "жестокое и поспешное нападение"; "удары простые, но поспешные и храбрые".

Прошло пять лет командования Суворова Суздальским полком, пять военных лет мирного времени. Осенью 1768 года сказан полку военный поход.

4. Польская конфедератская война. Ланцкорона. 1768-1771.

Внутренняя история Польши состоит в непрерывной цепи захватов дворянства полномочий королевской власти. Оставляя в удел народу тяжкое иго, шляхта добилась для себя полной вольности, результатом чего явилось право вето, дающее право одному члену сейма парализовать любое решение. Законодательная власть была как бы уничтожена, и в течение ста лет 47 сеймов разошлись без всякого толка. Наступила эпоха падения, нравы испортились. Распространилось религиозное неверие и легкомыслие; пронырства, подкупы, женские милости сделались рычагами государственных дел. До полного хаоса недоставало одного - иноземного влияния. За этим дело не стало: соседние государи держали на жалованье своих приверженцев, имели свои партии, травили их одну на другую. Польша быстро двигалась по наклонной плоскости вниз.

Дворянство добилось такого объема прав, который перешагнул пределы свободы и сделался своеволием. Этот близорукий, преступный эгоизм подточил внутреннюю и внешнюю силу государства, низведя его до полного ничтожества. Польша могла уцелеть лишь на каком-нибудь отделенном от всего мира острове, без посторонних влияний и происков, но в семье государств ей грозила неизбежная гибель. Некоторые из поляков схватились под конец за ум, но было поздно: в политике несвоевременность есть грех непоправимый. Падение Польши стало неминуемым; она дошла до него своей собственной виной, которой соседи только воспользовались. Задержка катастрофы заключалось не в Польше, а в её соседях, ревниво следивших друг за другом; Польша была уже добычей, трудность заключалась лишь в дележе.

В эту эпоху разложение Польши было полное: король с призраком власти; могущественные магнаты, ставившие свою волю выше короля и закона; фанатичное духовенство с огромным влиянием и с самым узким взглядом на государство и на религию в государстве. Народа не существовало, он был исключительно рабочей силой, не имел никаких прав, находился под вечным гнетом; сословие горожан, ничтожное и презренное, равнялось нулю. Внутренняя рознь дошла до апогея; король был против магнатов, магнаты против короля и шляхты, шляхта против короля и магнатов; духовенство дробилось отчасти по этим партиям и упорно стояло против всего некатолического. Везде царил мелочной дух, себялюбие отождествлялось с патриотизмом. Только великий государь мог бы лавировать между такими подводными камнями, но Станислав Понятовский, достигший польского престола при поддержке России, отличался отсутствием характера, т.е. не имел качества, которое было необходимо в трудную эпоху его царствования. Он постоянно колебался, никогда не решал раз навсегда и мало-помалу потерял доверие всех. Он не в силах был предотвратить взрыва, ибо не управлял событиями, а события им правили. В настоящем же случае двигателем событий явился религиозный фанатизм - слепая, антигосударственная сила, справиться с которою было невмочь и человеку покрупнее.

Одно время церковная реформация приобрела в Польше огромное число влиятельных приверженцев. Диссиденты (разномыслящие в вере) добились почти полного равноправия с католиками, но потом течением событий и собственными ошибками из равноправных спустились до степени терпимых. Дело не остановилось и на этом; пошли обиды, притеснения, угнетения. При Станиславе Понятовском диссиденты потребовали удовлетворения своих жалоб и были поддержаны Россией и Пруссией. В Варшаве собрался сейм. Люди благоразумные и умеренные были не прочь уступить, но фанатики не соглашались, разражались огненными речами и тормозили ход прений. Русский посланник, князь Репнин, приказал ночью арестовать четырех из них, самых ярых и влиятельных, и отправил в Россию. Противники диссидентов примолкли или разбежались, и закон, восстановлявший прежние права не-католиков, прошел.

Поступок Репнина был крайне радикален и гармонировал с его поведением вообще. Высокомерие его с поляками и всякого рода насильства, которые он дозволял себе в Польше, представляются ныне изумительными и маловероятными. Они выражали полное пренебрежение и даже презрение к нации, при дворе которой Репнин был аккредитован; они были немыслимы нигде, кроме Польши, и служат фактическим доказательством её бессилия.

Негодование быстро распространилось и произвело взрыв. Некто Пулавский, служивший поверенным в делах у разных вельмож и тем снискавший себе состояние и связи, проектировал план всеобщей конфедерации. Втайне приобретая приверженцев и средства, он отправился в местечко Бар, близ турецкой границы, и тут первые конфедераты, в числе восьми человек, подписали акт конфедерации 29 февраля 1768 г. Весть об этом разнеслась быстро; число конфедератов возросло до 8000; маршалами конфедерации избраны Пулавский и граф Красинский; изданы универсалы для созвания дворянства и всеобщего вооружения против русских и диссидентов. Движение распространялось, образовывались конфедерации и в других местах; во главе их становились лица знатнейших фамилий. По получении из Петербурга приказания, русские войска атаковали конфедератов, взяли много важных пунктов, прогнали неприятеля в леса. Но у конфедерации было много тайных единомышленников в среде мирного населения; она обнаружила живучесть и росла как гидра. Понадобилось усилить малочисленные русские войска в Польше: назначено собрать под Смоленском корпус из 4 пехотных и 2 кавалерийских полков, под началом генерал-поручика Нуммерса. В состав отряда входил и Суздальский полк.

22 сентября 1768 г. Суворов получил чин бригадира, но сдал полк только в феврале 1770 г. Получив приказ о немедленном выступлении, он двинулся с полком в ноябре, в самое дурное осеннее время. Дороги в этой полосе России ужасные, болот множество, переправы частые, ноябрьский день короток, ненастные ночи непроглядны. Казалось, все неблагоприятные обстоятельства соединились против Суворова, но для него они были истинной находкой. Практикуя свой полк в походных движениях, он не мог уходить далеко от полковых квартир и только однажды сделал 150 верст в Красное Село. Теперь представился случай совершить большой поход. 850 верст было им пройдено в 30 дней. В Ладоге он не оставил ни одного больного, в переходах захворало шестеро, пропал один.

В Смоленске Суворов получил бригаду, в состав которой вошел и Суздальский полк. Зима 1768-69 гг. прошла в усиленных занятиях, особенно движениям и действиям в ночи. Весной Нуммерс двинулся к Орше; Суворов с 4 батальонами и 2 эскадронами шел в авангарде. Из Орши через несколько недель двинулись к Минску. Тут он пробыл недолго: его потребовали в Варшаву с Суздальским полком и двумя драгунскими эскадронами. Путь пролегал через край, который находился в сильном волнении; дороги были плохие и вели через многие опасные места, где неприятель мог с выгодой для себя завязать бой. Суворов разделил силы на две колонны и собрал обывательские подводы. Пехота ехала на повозках в полном вооружении, с примкнутыми штыками. Половина драгун тоже была посажена на подводы, другая ехала верхом, ведя лошадей своих товарищей. Через 12 дней обе колонны были в Праге под Варшавой, хотя им пришлось пройти 560- 600 верст.

Командование русскими войсками в Польше было поручено генерал-поручику фон Веймарну. Умный и ловкий, особенно по дипломатической части, в военном деле не без некоторой опытности, но немного педант и мелочно самолюбив. Главная его заслуга заключалась в том, что он в военных действиях ввел единство, которого дотоле не было. При нем русские войска хотя были очень разбросаны и слабы, но могли друг друга поддерживать; подвижные колонны ходили по всем направлениям, отдельные посты поддерживали сообщения во все стороны; когда нужно, сосредоточивались довольно значительные силы. Конфедераты превосходили русских числом, но им не доставало именно единства, не говоря уже про дисциплину, так что в результате русские были сильнее.

Как только Суворов прибыл в Прагу, Веймарн тотчас же, ночью, потребовал его к себе. В Варшаве ходили тревожные слухи, что маршал Котлубовский находится вблизи с 8000 конфедератов, готовится напасть на Варшаву и приближается к ней сухим путем и по Висле. Тайных конфедератов в Варшаве было много; в случае нападения Котлубовского можно было ожидать беспорядки. Веймарн приказал Суворову собрать сведения о партии Котлубовского. Суворов выступил с ротой гренадер, эскадроном драгун, 50 казаками и одним орудием вверх по Висле, левым берегом, в семи верстах перешел ее вброд и двинулся далее.

Открыв следы банды, он пошел ей навстречу, атаковал и рассеял. Захватив несколько пленных, он узнал, что партия Котлубовского не превышает нескольких сотен; с их же слов составил список ближайших конфедератских банд, мест их нахождения, имен предводителей. Вернувшись, он представил Веймарну сведения, и тревога в Варшаве улеглась. Позже в другом поиске он прошел больше 100 верст.

Пулавские, сыновья маршала конфедерации, ходили с большими силами по Литве, волновали шляхту и набирали приверженцев. В подкрепление русским войскам в Литве, был послан Суворов, в последних числах августа, с 2 батальонами, эскадроном, 50 казаками и 2 полевыми орудиями. Усиленными переходами двинулся он к Бресту, где удостоверился, что конфедераты приближаются, и по их по флангам идут два сильных русских отряда, Ренна и Древица, в 1500 и 2000 человек. Позже Суворов издевался над ними: "вблизи мятежников обращались разные наши красноречивые начальники с достаточными отрядами".

Чтобы удержать Брест как опорный пункт, он оставил там часть сил, и с отрядом до 400 человек при 2 пушках, выступил в ночь. На рассвете он встретил патруль Ренна в 50 человек под началом капитана Кастелли и присоединил к себе, а около полудня, в 70 верстах от Бреста, настиг около 2000 человек конфедератов, под началом нескольких маршалов.

Они были в лесу, близ деревни Орехова, на тесной поляне; партия состояла из кавалерии с двумя орудиями. Подойдя к болоту, через которое был мост, обстреливаемый конфедератскими пушками, гренадеры бросились на мост, а егеря, развернувшись вправо и влево, открыли ружейный огонь. Во главе 50 драгун Суворов атаковал неприятельскую батарею. Поляки, боясь потерять орудия, сняли их с позиции, увезли за линии и затем атаковали русскую пехоту с фронта. Вследствие чрезмерного неравенства сил, Суворов держался оборонительно; пехота встретила поляков огнем и отбросила. Отбитые эскадроны были заменены однако новыми, атака возобновилась, но опять без успеха. Четыре раза атаковали конфедераты и всякий раз свежими эскадронами, но все четыре раза безуспешно. Они понесли большой урон, потому что кроме хорошо направленного ружейного огня, каждая их атака была встречаема картечью, и отбитые эскадроны преследовал граф Кастелли, рубя бегущих. Он наскочил на молодого Казимира Пулавского, но на выручку Казимиру подоспел старший брат, Франц; с поднятой саблей бросился он на Кастелли, брата спас, а сам поплатился жизнью, получив в упор пистолетный выстрел. Это был один из лучших вождей конфедерации, человек с замечательными душевными качествами; его не только оплакивали поляки, но сожалели и русские.

С тыла были рассыпаны казаки, которые наблюдали за выходами из леса. Несмотря на это, произошло какое-то замешательство, и дежурный при Суворове майор крикнул: "мы отрезаны". Суворов немедленно арестовал майора и положил покончить с конфедератами решительным ударом, так как приближалась ночь. Он велел зажечь гранатами деревню Орехову в тылу польской позиции. Пожар на пути отступления должен был подействовать на плохо дисциплинированную банду вроде крика "мы обойдены", тем более, что поляки были смущены неудачей атак. Русская пехота стремительно бросилась в штыки, и поляки ретировались в беспорядке через горевшую деревню. Русская конница, меньше 200 коней, бросилась за отступавшими и преследовала их версты три; чтобы еще более устрашить конфедератов и заставить их бежать без оглядки, Суворов приказал пехоте вести в лесу частый огонь. Конфедераты понесли полное поражение; они были так потрясены, что только раз во время отступления решились дать отпор и стали выстраиваться в линии, но скоро повернули назад и продолжали ретираду, хотя перед ними было всего десять русских кавалеристов с самим Суворовым. В этот деле поляки потеряли до 200 человек, в том числе только 40 пленных, так как вследствие малочисленности своего отряда, Суворов не велел никому давать пардону. С нашей стороны потеря была невелика.

Суворов получил назначение командовать люблинским районом, и из-под Орехова отправился прямо в Люблин.

Район, порученный Суворову, состоял из холмистой и даже отчасти гористой местности. Реки и ручьи текут там по болотистой или по песчаной почве; они широки и глубоки, имеют горный характер, окружены лесами. Лесов вообще много во всей стране, болот тоже; дороги в высшей степени дурные либо песчаные, либо болотистые. Обработанной земли сравнительно мало; деревни небольшие, состоящие из изб, крытых соломой; города значительной частью построены из дерева и похожи скорее на селения; монастыри и многие дворянские замки укреплены и годны к обороне. Все это, вместе с близким соседством австрийской границы, делало люблинский район чрезвычайно выгодным для конфедератов театром войны, а для русских особенно затруднительным.

Он учредил в Люблине главный пункт, "капиталь", как он выражался. Люблин лежит между Вислою и Бугом, почти на одинаковом расстоянии от Варшавы, Бреста и Кракова. Оборонительного значения он не имел, стены его были разрушены в прежние войны и лишь старый укрепленный замок мог держаться. Но вследствие соединения в этом месте путей почти со всех сторон края, Люблин был важным военным пунктом. Тут Суворов собрал артиллерию, устроил амуничные склады, продовольственные магазины, учредил главный пост-резерв. Отсюда как паук растянул он паутину по всей стране, т.е. протянул кордон; замки и укрепленные местечки занял постами и вошел в связь с важнейшими пунктами вроде Кракова и Сандомира. Его корпус был немногочислен; и впоследствии он не доходил до 4000, а в начале был и того меньше. В Люблине осталось 3 эскадрона, 5 рот, сотня казаков и 6 орудий.

Война заключалась в набегах партий, в небольших стычках, в усилии конфедератов завербовать новых приверженцев, а противников их - помешать этому. Конфедераты были вооружены довольно порядочно, состояли исключительно из кавалерии, продовольствие находили себе без особенного труда всюду. Они ходили по всем направлениям; дремучие леса и труднопроходимые топи были им знакомы как свои пять пальцев; их тайные приверженцы на каждом шагу извещали их о движении русских. Разбитая конфедератская партия исчезала, казалось, без следа, но через несколько дней собиралась снова и появлялась за 100, за 200 верст. Суворов зорко следил за ними из своего гнезда, крепко держа важнейшие пункты и главные переправы. Едва появлялась где партия, он летел туда, настигал ее и разбивал; в другом месте показывалась другая - он устремлялся туда, рассеивал, истреблял. Он был олицетворением непрерывной деятельности, содержал в страхе беспокойных, в послушании нерешительных и сохранял край в своей власти. Таким образом прошел год; для решительных ударов русские войска были слишком малочисленны, а усилить их не было возможности потому, что все, чем могло располагать правительство, было выставлено против Турции.

Герцог Шуазель, французский министр военных и иностранных дел, ревниво следил за растущим могуществом России, старался поставить ее в затруднительное положение и с этою целью вошел в переговоры со Швецией и Турцией. В Стокгольме он потерпел неудачу, но в Константинополе успел. Возбуждаемая советами бежавших конфедератов и подстрекаемая Францией, Порта потребовала у Петербурга немедленного очищения Польши, а потом, не дождавшись ответа и схватившись за случайное сожжение пограничного своего местечка Балты русскими войсками, преследовавшими конфедератов, объявила России войну. Поляки возликовали, но вместо того, чтобы действовать с удвоенною энергией, они возложили надежды на Турцию, стали выжидать и вели войну вяло. Наступило затишье, выгодное для малочисленных русских сил. Суворов без дела однако не оставался и даже жаловался Веймарну, что на него выпускают конфедератов из соседних областей, прибавляя, что он "может быть и сбегал бы за 100 верст, да дома недосужно". Для характеристики этого периода войны приведем поиск, которым Суворов был особенно доволен и рекомендовал своему начальнику Веймарну прочесть донесение "вместо сказочки из 1001 ночи".

Капитан Набоков, поручик Шипулин и подпоручик Железный отправились с 18 пехотинцами и 12 казаками на поиск. В 10 верстах от м. Козениц проезжий еврей сообщил им, что в Козеницы вступила партия конфедератов; русские ускорили шаг и в 10 часу вечера подошли к Козенице. Поручик Шипулин с 10 пехотинцами и 4 казаками направился на стоящую в стороне корчму. Конфедератский караул выстрелил по атакующим и скрылся в местечко; вслед за ними приспел туда Шипулин, добежал до площади и под огнем многолюдного неприятеля ударил в штыки. Конфедераты очистили площадь, но дважды заходили ему в левый фланг, через боковые улицы, однако оба раза были отбиты ружейным огнем. Тем временем Набоков с Железным и остальными людьми прибыли к Козенцу с другой стороны, были встречены огнем, прогнали неприятеля и пошли на соединение с Шипулиным, по направлению выстрелов. Отрядец Набокова подоспел вовремя; Шипулин, узнав, что конфедераты во дворе эконома, бросился туда с 4 гренадерами, но наткнулся на большую толпу и принужден был отстреливаться. Набоков выручил его из критического положения; соединенными силами они выгнали неприятеля из экономского двора, захватили несколько конфедератских лошадей и двое саней с съестными и питейными припасами, а также забрали у эконома, в наказание, 19 его собственных лошадей и деньгами больше 2500 злотых. Очистив затем местечко от конфедератов, Набоков благоразумно удержался от преследования, так как по показанию эконома и одного проезжего, партия состояла из 150 кавалеристов. Команда расположилась на ночь под охраною сторожевых постов и утром тронулась восвояси, но под дер. Сечеховой наткнулась на конную партию в 60 человек. Партия обратилась в бегство, за нею погнались Шипулин с казаками, а Набоков и Железный с пехотой, но конфедераты успели скрыться в густом лесу. В это время показался на дороге большой обоз; Шипулин с казаками бросился на него, остановил и освидетельствовал; обоз оказался конфедератским. Оцепив добычу своим маленьким отрядом, Шипулин забрал в плен небольшой конфедератский конвой, повернул транспорт и привел его благополучно к посту, откуда вышел на поиск.

Весною 1770 г. Суворов, произведенный 1 января в генерал-майоры, с отрядом в 400 человек при 2 орудиях перешел Вислу у Завихвоста на Климантов, где по донесению должны были находиться конфедераты Мощинского и Коробовского. После ночного похода, русские подошли к дер. Наводице и Суворов повел карабинер на конфедератов, расположенных в шахматном порядке, поэскадронно. Карабинеры замялись, остановились, стали стрелять; Суворов приказал атаковать пехоте, выделив из нее резерв в 50 человек. Роты сделали залп и ударили в штыки. Поляки, несмотря на сильный огонь своих 6 орудий, были сбиты; ободрившаяся конница атаковала их с тыла и, хотя конфедераты останавливались несколько раз для отпора, устоять не могли. Бой продолжался на расстоянии 10 верст, в лесу; поляки потеряли человек 200. Суворов донес, что "пленных брать и лошадей ловить было некем", так как пехота отстала, почему живьем взято всего 10 человек, а лошадей до сотни, кроме 30 деревенских, также весь обоз и артиллерия.

В средине лета Суворов вторично побил Мощинского под Опатовым, а осенью сам чуть не погиб. Во время поиска, при переправе через Вислу, он упал в воду и стал тонуть. Было осеннее половодье при сильном течении; Суворова долго не могли вытащить из воды, а когда один гренадер схватил его за волосы и помог выбраться, то карабкаясь в понтон, Суворов так сильно ударился грудью, что упал без чувств. Ему тотчас же пустили кровь; он пришел в себя, но не мог оправиться нескольких месяцев.

В этом же году один из его отрядных начальников потерпел от неприятеля поражение. Крайним пунктом левого фланга Суворовского района было местечко Сокаль, на Буге, где постовым командиром был поручик Веденянин, назначенный из армии, действовавшей против турок, для поддержания коммуникации и препровождения курьеров. Суворов прислал ему одну пушку, из числа отнятых от поляков; Веденянин вообразил себя полководцем и без приказания и без всякой надобности, выступил в июле с отрядом в поле. Отойдя около 50 верст, он узнал, что по одной из ближайших дорог следовала партия Новицкого. Веденянин схватил несколько драгун, бросился с палашами наголо на поляков, но подскакав к ним, оробел, опустил палаш и выстрелив из пистолетов, поскакал назад вместе со своими драгунами. Конфедераты пустились за ним и, наскакав на его команду, не готовую к бою, окружили ее, так что драгуны не успели сесть на лошадей. Спешившись за плетнем, поляки открыли огонь, били на выбор и зажгли два сарая, между которыми команда Веденянина была расположена. После долгой беспорядочной стрельбы, Веденянин сдался; убитых, раненых и пленных было до 40 человек, т.е. больше половины партии; остальным удалось уйти. Суздальского полка поручик Лаптев сдаться не согласился и убит с товарищами; пушка досталась полякам.

Донося об этом несчастном случае, Суворов обнаруживает такое сильное негодование, как будто дело имело Бог знает какую важность. Он сильно порицает Веденянина за то, что тот "безрассудно и беспорядочно вступил в дело; ему не велено было соваться, кроме разве малых и ближних набегов; по своему расслабленному безумию он с 80 почти человеками не сумел разбить 300 бунтовщиков; всем внятно внушено, что на них можно нападать с силами в 4 и 5 раз меньшими, но с разумом, искусством и под ответом; будучи окружен, он стал беспорядочно отстреливаться, а на смелый и храбрый прорыв не пошел".

Так прошел 1770 год. Суворов был недоволен своим положением. Еще в январе он писал знакомому в Варшаву: "здоровьем поослаб, хлопот пропасть почти непреодолеваемых, трудности в будущем умножаются, во все стороны наблюдение дистанции почти безмерное, неуспеваемый перелет с одного места на другое, неожидаемое в необходимой нужде подкрепление, слабость сил, горы, Висла, Варшава... Коликая бы мне была милость, если бы дали отдохнуть хоть один месяц, т.е. выпустили бы в поле. С Божьей помощью на свою бы руку я охулки не положил". В апреле объясняя Веймарну, что не мог гнаться за шайкой Гвоздевича по неимению казаков, он с горечью говорит, что ему приходится только содержать коммуникацию с главной армией (действующей против турок) и препровождать курьеров, "когда младшие приставлены к делам решительным и без дальнего искусства, но с хвастовством, своим сильным войском возмутителей побеждали. И ныне управился бы с бандами, если бы не получил от подполковника Древица отказ в 100 казаках, вопреки распоряжению высшего начальства". Этого Древица он особенно не любит и указывает Веймарну, что Древиц иностранец, непривязанный к России; что его интерес в продолжении, а не в прекращении войны; что напрасно он хвастает своими победами, ибо их одерживали русские войска. "Какая такая важная диспозиция с бунтовщиками; только поспешность, устремление и обретение их. Знатное и сильное свое войско он содержит совокупно, которое должно не поражать, а их топтать и раздавлять, ежели им пользоваться благоразумно, с желанием окончания здешних беспокойств. Когда он нерадиво, роскошно и великолепно в Кракове отправляет празднества, тогда я с горстью людей по гайдамацкому принужден драться по лесам с какими-то разбойниками и рождать для Варшавы площадные прибаски. Её Императорское Величество наша всемилостивейшая Монархиня довольно имеет верноподданных, которые угрожаемый им его абшит заменить могут и которые прежде его высшими талантами прославились. При сем я только ставлю в образец мое усердие и службу, знакомую его сиятельству послу и иным высшим моим генералам".

Это письмо, заканчивающееся ясным намеком насчет самого Веймарна, есть только отчасти продукт честолюбия, которое не давало Суворову покоя. Древиц действительно пользовался покровительством Веймарна, который возлагал много надежд на его опытность и находил в нем выдающееся дарование. Между тем, Древиц отличался такой жестокостью по отношению к конфедератам, грабительством и неразборчивой жаждой наживы, что был главным виновником дурной славы, которой некоторые современные и позднейшие писатели очернили огулом русские войска. Один из главных руководителей польской революции 1794 года, арестованный и содержавшийся в Петербурге, дал между прочим показание, что, будучи ребенком, он был свидетелем, как Древиц отрезывал кисти рук у некоторых конфедератов, попавших в плен. Произведенный впоследствии в генералы и награжденный деревнями, Древиц, сделавшись Древичем, зажил спокойно в отставке с туго набитым в конфедератскую войну карманом.

Особенно сильно было желание Суворова перебраться в главную армию после славных дел 1770 года. Ларга, Кагул, Чесма были бальзамом для его русского сердца, но возбуждали горькую досаду, что его, Суворова, там нет. Он стал добиваться перевода в Турцию и, как кажется, чуть не добился; по крайней мере в письме своем к Веймарну в сентябре Суворов благодарит за ходатайство о переводе в главную армию, а в октябре прямо говорит, что время его отъезда приближается. Дело почему-то не состоялось, и Суворов остался на второстепенном театре войны при массе забот, хлопот и трудов.

Заразная болезнь, вроде чумы, появилась в тылах главной армии. Надо было не пустить ее в Польшу; пришлось изменить путь курьеров, протянуть карантинный кордон, перекапывать дороги, ставить маяки.

Циенские монахи подали на Суворова жалобу, будто одна из его команд, при забирании в конфедератской деревне хлеба и скота (по присланному от Веймарна расписанию), чинила обиды и беззакония. Суворов пришел в негодование и с горячностью объяснял, что имеет чистую квитанцию, что времени прошло много без всяких жалоб и теперешняя является слишком запоздалою; что претензия монахов внушена их злобой к русским и диссидентам. Потом последовал от Веймарна запрос, - не принимаются ли в шпионы иезуиты. Суворов отвечал, что ни иезуитов, ни других монахов в не принимает, да и иных не весьма жалует, не так как другие начальники, которые разъезжая в карете из замка в замок, выспрашивают евреев, "едва в своих шабашах счет знающих".

Мирным обывателям приходилось расплачиваться либо с русскими, либо с конфедератами, а то и на обе стороны. Разорение было ужасное, жалобы многочисленные и постоянные. С начала войны был издан высочайший манифест и подтверждался затем распоряжениями о сохранении войсками добрых отношений к населению, но претензии не уменьшались. В августе 1769 Веймарн пишет в приказе: "нет почти дня, чтобы не были представлены от здешних обывателей наигорчайшие жалобы". Но зло было слишком сильно и пример таких начальников, как Древиц, соблазнителен; приказы и подтверждения оставались мертвой буквой.

Суворов боролся с этим злом неутомимо. Он постоянно доносит Веймарну, что за грабежи, незаконные поборы и обиды наказывает виновных жестоко. Действительно, потачки он за это не дает, но в бесполезную жестокость не впадает и смертную казнь заменяет почти всегда батожьем и шпицрутенами. Во время поисков за конфедератами, он предписывает никому из людей нигде не останавливаться; строго наблюдает, чтобы постановления насчет добычи исполнялись буквально и дополняет их собственными правилами: "лошадей, в добычу от возмутителей получаемых, годных определять в службу, ружейные же и амуничные вещи в пользу службы употреблять. Когда возмутителей разобьют и у нас в добычу деньги или вещи взяты будут, то нет нужды рассматривать, откуда они получены, но следует разделять оные по всей команде, разве бы отнятые деньги принадлежали казне, в таком случае поступать по толкованию 112 артикула".

Суворов проводит в подчиненные ему войска указания высшей власти насчет человеколюбия и справедливости. В приказе 11 февраля 1770 он говорит: "остроумно разглашать, где мятежники гнездятся, что желающие жить спокойно дома, без малейшего страха являлись бы, и им того ж часа либертации даны быть имеют, и однако не забывать при сих случаях брать с них надлежащие реверсы. Сим можно основать, а потом и умножить в них дезерцию (побеги), которая всякому неприятелю по междоусобной недоверенности страшнее, нежели самая победа". Установив правилом, чтобы обыватели не давали конфедератам пристанища, ничем им не помогали и объявляли бы об их присутствии под опасением штрафов и наказаний, Суворов сам отказывается от крутых мер, когда дозволяют обстоятельства. Провинившиеся в недонесении о конфедератах опатовские мещане "выпущены на пароль и взяты с них рецессы; им же для безопасности и для доказательства мятежникам, что им их впредь больше таить не можно, даны охранные листы".

Наступил 1771 год, самый богатый по деятельности Суворова в конфедератскую войну. Французский министр Шуазель, не ограничившись поднятием Турции против России, ещё в 1769 послал в Польшу офицера де Толеса, с немалой суммой денег для помощи конфедератам и руководительства их военными операциями. Несогласия и раздоры польских дворян скоро убедили Толеса в бесплодности миссии, и он возвратился во Францию, привезя назад деньги, а министру написал: "в этой стране я не нашел ни одного коня, годного для королевской конюшни, а кляч покупать не хотел, почему и возвращаюсь с деньгами". Тогда Шуазель послал полковника Дюмурье, человека способного, проницательного, энергичного, но впадавшего в фантазерство. Дюмурье прибыл в Эпериеш, в Венгрии, где собрал верховный совет конфедератов. Вместо зрелых государственных людей он нашел тут общество кутил, занимавшихся попойками, бешеною игрой и волокитством. Разочарование его увеличилось, когда он познакомился с положением дел. Даже на бумаге численность войск не превышала 16 или 17,000, на деле едва доходила до 10. Не было ни пехоты, ни артиллерии, ни крепостей. Предводителей насчитывалось до восьми, но каждый был независим от других, между ними был раздор. В войсках не существовало и тени дисциплины. Дюмурье прибегнул к графине Мнишек, женщине умной, образованной, ловкой и хитрой, которая пользовалась большим влиянием. Только при её искусном содействии ему удалось кое-как добиться соглашения и провести свои планы.

Прежде всего требовалось единоначалие; Дюмурье предложил принца Карла Саксонского, который обещал выставить 3,000 саксонских войск. На это все согласились, кроме Пулавского. Затем он выписал от Шуазеля офицеров всех родов оружия и устроил опорные пункты для будущих военных действий; была создана пехота из австрийских и прусских дезертиров, а также польских крестьян; на последнее паны согласились с большим трудом, опасаясь давать крестьянам оружие. Ружья были закуплены в Венгрии и Силезии, и большой их транспорт, до 22,000, ожидался из Баварии. С помощью этих мер Дюмурье надеялся собрать до 60,000 конфедератов к кампании 1771 года.

Веймарн должен был и удерживать Варшаву, и сохранять магазины в Подолии. Поэтому предполагалось двумя отрядами угрожать Варшаве, третьим Подолии с русскими магазинами; четвертым, литовским, идти на Смоленск и угрожать Москве; пятым, самым сильным, под начальством Дюмурье, взять Краков, идти на Сандомир и оттуда или к Варшаве, или к Подолии. Тогда все изменится: Румянцев, угрожаемый с тыла, вынужден будет очистить Молдавию и отступить. Литовский гетман Огинский, вступив в русские пределы, где почти не было войск, перенесет туда театр войны, конфедерация сделается в Польше повсеместной и возгорится всеобщая война.

План был совершенно химеричен, ибо в расчет принималось то, что хотелось, а не то, что может быть; делались цифровые выкладки, но забывались люди. Они сумели сохранить план в тайне. Всю зиму не выходили из гор, где укрывались, и за выходами откуда наблюдали русские; потом стали обманывать и утомлять русских ложными тревогами. Ночью 18 апреля 1771 атакованные на всех пунктах превосходными силами, русские войска краковского округа были отброшены за Вислу с значительными потерями и вся равнина перешла во власть конфедератов. Дюмурье немедленно укрепил многие выгодно расположенные пункты. Но успех затуманил полякам головы. Дисциплина исчезла, никто не исполнял служебных обязанностей; пошли пиры, танцы, картежная игра; на аванпосты посылались крестьяне; между предводителями возобновились прежние раздоры; грабили города и били крестьян; евреев подвергали насилиям. Дюмурье наказывал, расстреливал, но ничего не мог сделать; он сам не был в безопасности и только присутствие 220 французов обеспечивало его от насилия. В это время обрушился на конфедератов Суворов.

Он быстро двинулся из Люблина, на пути разбил несколько партий, подошел к Ланцкороне, в 28 верстах от Кракова, захватил это местечко и также скоро хотел завладеть и замком, но штурм не удался. Неудача эта не имела важного значения, но Суворов был огорчен. Донес он Веймарну так. Атака началась 9 февраля в час пополудни; пехота подошла, оттащила неприятельские рогатки, выгнала из местечка конницу, взлезла на гору, где замок, и овладела двумя пушками. Шедший в голове колонны прапорщик Подладчиков пробил ворота и бросился на последнюю неприятельскую пушку, стоявшую внутри замка, но был тяжко ранен; в то же время ранены командовавший колонною капитан Дитмарн и подпоручик Арцыбашев. Колонна отступила; надвинулась вторая, но командир ее поручик Сахаров и другой офицер поручик Суворов, тяжело ранены. Взбежала часть резерва, и командир её поручик Мордвинов также ранен. Сам Суворов оцарапан, под ним лошадь ранена; офицеров почти в строю не оставалось. Суворов привел людей в порядок и тихо отступил. "В местечке мятежники во время атаки били в барабан два раза сдачу и кричали пардон; но беспрестанная ненужная пальба то опровергала". Пехоты в замке было не больше 300 человек, конницы мало; потери у нас 30 человек, кроме поименованных офицеров. Через несколько дней он написал Веймарну: "Ланцкоронское происшествие зависело от Суздальцев, кои ныне совсем не те, как при мне были. Сих героев можно ныне уподобить стаду овец. Как можно, надлежит мне приблизиться к сандомирской стороне и выучить их по прежнему, ежели предуспею... Не упрекайте меня, милостивый государь: я думал с Суздальцами победить весь свет".

Может быть, Суворовские традиции в самом деле успели уже ослабеть в Суздальском полку, хотя со времени сдачи полка полковнику Штакельбергу прошел всего год, но причина неудачи заключалась не в Суздальцах. Привыкнув одерживать победы, Суворов рассчитывал на то же и здесь, но встретил упорство и энергию, к которым не приготовился, а потому и понес неудачу. Он возобновил бы попытку, но не имел на это времени, потому что к Кракову подступали партии Пулавского, Саввы и других. Получив об этом известие, Суворов двинулся туда и по дороге узнал, что поляки направились к Кракову и Савицам, намереваясь занять затем Люблин и двинуться в Литву, а в Рахове оставили свои обозы под прикрытием части Пулавцев. Февраля 16 или 17 конфедераты атаковали Красник, а Суворов - Рахов.

Дело происходило ночью; передовая колонна Суворова подошла тихо, сорвала польский пикет и быстро заняла важнейшие части местечка. Поляки засели в избах и сараях; русская пехота отыскивала их и забирала в плен, а с обороняющимися вступала в бой. Суворов случайно остался один. Заметив в ближней корчме конфедератских драгун, он подъехал и стал уговаривать их к сдаче. Офицер вышел из корчмы, за ним - драгуны с лошадьми в поводу. В это время прискакало несколько казаков и один из них выстрелил в драгун из пистолета. Поляки ответили выстрелами, не целясь однако в Суворова, вернулись и заперлись в корчме. Суворов приказал окружить корчму и грозил драгунам зажечь ее. Они сдались в числе около 50 человек, всего же в этом деле взято до 100 пленных и обоз.

Затем он поспешил к Краснику, где отбивался "капитан Панкратьев с сотнею людей и со своей храбростью". Большая часть пехоты выехала из Рахова на конях. Обоз и пленные сильно обременяли Суворова, он "в Красник шел на прорыв; было уже не до атаки, а только бы пленных с рук сжить в Люблин". Суздальцы с капитаном Панкратьевым удержались до его прихода, отбив многие атаки, с приближением же Суворова, поляки ретировались. Русские лишились в обоих делах больше 50 человек убитыми и ранеными. Суздальцы восстановили в глазах Суворова репутацию не только в Краснике, но и в Рахове. "Пехота поступала с великою субординациею, и я с нею помирился", писал он Веймарну. Достойно внимания, что здесь, как и в других местах, раньше и позже, казаками начальствовали пехотные офицеры низших чинов того же Суздальского полка, и Суворов был ими доволен.

Савва с другими конфедератами пошел в Литву для сбора контрибуции. Суворов не мог за ним гнаться далеко и донес Веймарну. Тот отрядил майора Салемана. В Хршенске, где Савва укрепился, произошел ночью на 15 апреля бой; конфедераты были побиты и разогнаны, тяжелораненый Савва успел скрыться на обывательской подводе в ближний лес, где был накрыт 17 числа. Рана Саввы оказалась очень тяжелой, и везти его в Варшаву, как было приказано, было невозможно. Веймарн прислал для него военного врача. Доктор оставался при Савве до половины мая; затем, по утверждению некоторых, Савва был убит русскими солдатами за то, что он, природный казак, сражался с поляками против русских.

В Люблине Суворов застал предписание Веймарна: идти к Кракову, где сосредоточивались главные силы конфедератов. Ему приходилось действовать вместе с Древицем. Еще ранее, предполагая эту возможность, он писал Веймарну: "Все сии движения выйдут пустыми, если он (Древиц) в точной моей команде состоять не будет. Два хозяина в одном дому быть не могут... Сие я доношу, как честный человек, в противном случае я от ответственности свободен". Но Веймарн не хотел поступиться Древицем и старался создать ему особое положение, если не руководителя, то советника Суворова, "для пользы службы", как он объяснял. Суворова этот странный аргумент не убедил и он настоял на своем.

По приказу Веймарна Суворов выступил из Люблина с 4 гренадерскими ротами, батальоном мушкетер, 5 эскадронами карабинер, 80 казаками и 8 полевыми орудиями, что составило в итоге 1600 человек. На пути к Кракову он разбил одну конфедератскую партию. По прибытии в Краков, прошел дальше и, отбросив другую партию, двинулся через Скавину к монастырю Тынцу. Суворов застал конфедератов совершенно врасплох. Сам Дюмурье спокойно ужинал в Заторе и тут узнал, что русские уже в Кракове; он поскакал в Скавину - Суворов был уже в Скавине. На пути Дюмурье в деревнях конфедераты спокойно спали, лошади их были расседланы, никто не подозревал близости неприятеля.

Монастырь Тынец, близ деревни того же имени, одной стороной прилегает к Висле, а с трех сторон обнесен стеною и рвом. На запад и на юг тянулось болото с узкими гатями, которые обстреливались редутом; на горе с востока был другой редут с палисадом и тремя рядами волчьих ям, с двумя пушками. Суворов приказал атаковать восточный редут; он был взят, но затем отнят поляками или, лучше сказать, австрийцами, так как почти вся пехота в Тынце состояла из австрийских дезертиров. Суворов приказал взять редут вторично, что и было исполнено, но неприятель отбил его снова. Можно было потерять много людей и много времени, а Дюмурье уже успел стянуть кое-какие войска. Как ни противоречило правилам Суворова - бросать дело неоконченным, но он сообразил, что это будет меньшим злом, и потянулся к Ланцкороне под огнем стоявших на высотах конфедератов. Под Тынцом и в сшибках мы потеряли 90 человек убитыми и ранеными; неприятель же - 75 пленными и около 100 убитыми, из тынецкого редута взято 2 пушки.

К Суворову присоединился отряд Древица в 2,000 человек, и к Ланцкороне он подходил, имея около 3500. Приблизительно такие же силы собрал и Дюмурье, но почти все из конницы. Он требовал к себе Пулавского, имевшего до 1500 человек, но тот отвечал, что не намерен получать приказания от иностранца. Дюмурье выстроился на гребне высот, скат которых, покрытый кустарником, спускался к стороне приближавшихся русских. Левый фланг позиции упирался к Ланцкорону; в городе и замке находилось 1200 человек с 30 орудиями; центр и правый фланг были прикрыты двумя рощами, занятыми двумя сотнями французских егерей; правую рощу защищали кроме того два орудия. Доступ с фронта к центру и левому флангу был очень затруднителен, особенно для кавалерии, и находился под выстрелами артиллерии с крепости и замка; правый фланг, с обрывистыми скатами, был совсем неприступен.

Дело было 10 мая. На небольших высотах показался кавалерийский авангард; приехал и Суворов для обозрения позиции. Он велел Чугуевским казакам авангарда и эскадрону карабинер атаковать центр неприятеля, не ожидая подхода остальных сил. Казаки понеслись врассыпную, не тревожимые огнем стрелков, которым Дюмурье приказал молчать, уверенный в победе и опасавшийся одного - как бы Суворов не отложил свою безрассудную атаку. Поляки должны были атаковать русских, когда они вступят на гребень высот в неизбежном расстройстве. Ради той же цели должна была молчать и артиллерия замка и города.

Казаки, ворвавшись на высоты, сомкнулись в лаву и понеслись на центр и правый фланг, где находились войска Сапеги и литовцы Оржевского; карабинеры скакали за ними. Конфедераты бежали. Примчался Дюмурье, чтобы остановить их; Сапега ударами сабли обращал беглецов на неприятеля, но ничто не помогло: Сапега был заколот своими, Оржевский и несколько храбрецов, его сопровождавших, пали под казачьими пиками. Дюмурье бросился к гусарам Ноца, чтобы с их помощью поправить дело, но и они вместо встречной атаки дали залп из карабинов и показали тыл. Тем временем подошла русская пехота с остальной кавалерией, выбила из центральной рощи французских егерей, взобралась на высоты и тотчас же устроилась. Миончинский, предупреждая её атаку, понесся ей навстречу и храбро врубился в её ряды, но и это не принесло пользы: Миончинский был сбит с коня, ранен и взят в плен, кавалерия его отбита и прогнана. Один Валевский, занимавший левый фланг, да Дюмурье с небольшим отрядом французов отступили в порядке. Русская конница преследовала бегущих несколько верст и нанесла им большой урон.

Ланцкоронское сражение продолжалось всего полчаса. Конфедераты потеряли около 500 убитыми и 2 орудия; пленных взято мало, в числе их 2 маршалка. Потеря русских была ничтожна и произведена выстрелами из замка во время преследования. Атака, решившая бой, ведена так быстро, что атакующие почти не имели урона. На другой день Суворов хотел было штурмовать Ланцкорону, но имея всего 8 орудий, удержался: неудачные попытки против Тынца и той же Ланцкороны были еще свежи в его памяти. Дюмурье отступил в Бялу, пограничное местечко, и оттуда через несколько недель уехал во Францию, совсем отказавшись от поляков. Суворов донес Веймарну 13 мая: "Мурье, управясь делом и не дождавшись еще карьерной атаки, откланялся по французскому и сделал антрешат в Белу, на границу".

В автобиографии Суворов говорит про ланцкоронское поражение, что оно "произошло от хитрых маневров французскою запутанностью, которою мы пользовались; они хороши для красоты в реляциях". Надо думать, Суворов разумел плохой расчет Дюмурье - не стрелять в кавалерийскую атаку, так что лучшие его войска, обе группы французских стрелков, оказались для боя потерянными вместе с артиллерией левого фланга. Далее Суворов говорит: "неприятелю времени давать не должно, пользоваться сколько можно его наименьшею ошибкой и брать его всегда смело с слабейшей стороны; но надлежит, чтобы войска предводителя своего разумели".

Суворов, не ладивший с Древицем и не скрывавший своего о нем мнения от Веймарна, доносит о нем так: "полковник Древиц на сражении под Ланцкороной все дело сделал; он атаковал с искусством, мужеством и храбростью и весьма заслуживает императорской отличной милости и награждения".

Оставался самый опасный из конфедератов по дарованиям и популярности - Пулавский, который собирался идти в Литву. Суворов выступил против него к Раве; Пулавский направился к Замосцью, в надежде, что его туда впустят. Суворов, разгоняя встречные партии, повернул к Замосцью, совершив весь путь форсированными переходами. Пулавского в крепость не впустили; он занял частью войск предместье и расположился вблизи на позиции. Здесь атаковал его Суворов рано утром 22 мая. В главе атакующих двигался через дамбу небольшой отряд егерей; он быстро прошел это дефиле и вторгся в зажженный конфедератами форштат. За егерями шли три эскадрона карабинер, которые, по очищении пехотою горевшего форштата, произвели смелую атаку и сбили неприятеля. Поляки бежали по болоту, разрушив за собою мост. Пока русские чинили мост, нагнать бежавших могли только казаки. Поляки потеряли до 150 убитыми и 60 пленными; потеря русских была ничтожна. Замосцье, важный укрепленный пункт, было освобождено.

Суворов преследовал Пулавского по дороге к Люблину. Пробраться в Литву стало невозможно, и Пулавский решил вернуться к венгерской границе. Для этого надо было обмануть бдительного Суворова. Оставив в виду Суворова свой арьергард и приказав ему продолжать отступление по прежнему направлению, Пулавский с большей частью своей партии обошел Суворова с фланга и вышел через Дунаец к Ланцкороне, где соединился с другими партиями. Суворов с похвалой отзывался о действиях Пулавского, в особенности об его мастерском отступлении к Ланцкороне, и в знак уважения послал ему на память небольшую фарфоровую табакерку.

Так окончилась экспедиция Суворова. По неутомимости, смелости и решительности ударов и по энергии исполнения она представляет собою целую военную поэму. В 17 суток Суворов прошел около 700 верст; форсированные переходы постоянно перемежались битвами; не проходило двух суток без боя. Когда же восхищались замечательной быстротой его движений, он отвечал: "это еще ничего, Римляне двигались шибче, прочтите Цезаря".

5. Польская конфедератская война. Сталовичи, Краков. 1771-1772.

Несмотря на жестокий удар, нанесенный конфедератам Суворовым под Ланцкороной, они не теряли надежды поправить положение. Они ждали перелома от литовского великого гетмана графа Огинского. Огинский стал якорем спасения для всех, ибо поляки, за редким исключением, принадлежали конфедерации: меньшинство - словом и делом, большинство - сочувствием.

Возвышению Огинского способствовал один из конфедератских предводителей, молодой, предприимчивый Косаковский. С партией из нескольких сот человек он выступил из Ченстохова и пробрался в Литву кружным путем, по северным польским областям, где было мало русских войск. По дороге он распространял акты вождей конфедерации об упразднении престола, возбуждал дворянство к вооруженному действию, уговаривал всех на согласие и единодушие для спасения отечества. Сначала по его пути, а потом повсеместно, распространилось глухое брожение, назревала гроза. Поляки подняли голову, русские стали опасаться всеобщего восстания. Ждали сигнала или искры именно от Огинского.

Огинский пользовался большим уважением и влиянием, ибо имел собственное войско и начальствовал над литовским коронным. Отличительною его чертою было непомерное честолюбие, он даже помышлял о польской короне. Но этому не соответствовал его характер, нерешительный, даже робкий. Не держась открыто стороны конфедератов, он оказывал им помощь и покровительство втайне и выжидал благоприятных обстоятельств. Даже когда Дюмурье дал делу конфедерации счастливый оборот, Огинский не решился на смелый шаг.

Он стал под Телешаном с войском в 3-4,000 человек, ожидал 2,000 из Курляндии и рассчитывал на мелкие отряды в Литве и даже на общее восстание, но ни на что не решался. Подстрекания французов и требование Сальдерном, русским посланником в Варшаве, ответа, - против кого он готовит войска, - побудили его снять маску. Он переменил со своим корпусом позицию и начал укрепляться на новой. Сальдерн дал приказание русским войскам следить за Огинским и в случае надобности открыть против него действия. Полковник Албычев, командир части Петербургского легиона, потребовал от него или роспуска войск, или передвижения на прежнюю позицию. Огинский изъявил готовность повиноваться, если получит удостоверение в своей безопасности. Это была проволочка для внезапного удара.

В ночь на 30 августа 1771 Огинский напал на отряд Албычева, разбил его и большую часть взял в плен. Албычев был убит. Затем Огинский издал манифест о присоединении к конфедерации. Конфедераты ликовали, беды забыты, надежды воскресли, мечтам нет предела...

Мелкие отряды потянулись из Литвы и Польши; он выступил к Несвижу и звал к себе Косаковского. Русские отряды действовать не решались, а только наблюдали. Вытеснение русских войск из Литвы было возможным. Огинский выступил из Несвижа, гоня перед собой русский отряд полковника Диринга.

Еще 23 июля Веймар прислал Суворову предписание: ввиду двусмысленности поведения Огинского быть готовым к выступлению из Люблина по получении ордера. 31 июля он сообщает Суворову, какие отряды наблюдают за Огинским, выражая надежду, что этих мер будет достаточно, что шляхта уже разъезжается по домам и к Косаковскому пристает с меньшей охотой. А чтобы не обнажить Польшу и не измучить войск напрасными передвижениями, наряженный от бригады Суворова отряд должен оставаться в Люблине до особого распоряжения. Наконец 1 сентября, после открытия Огинским военных действий, Веймарн сообщает Суворову принятый им с Сальдерном план. Главные действия поручаются полковнику Древицу; под его команду назначается сильный сборный отряд из разных мест, в том числе от Суворова; отряд собирается к м. Минску, в 30 с лишком верстах от Праги. По прибытии в Минск, Древиц должен через шпионов разведать о намерениях Огинского. Огинский может пойти на Варшаву или направиться в краковское воеводство или же остаться в Литве, и надо быть ко всему готовым. Суворову предписывается немедленно снять все посты, всех людей собрать в Люблин и держать вкупе, наблюдая за Огинским. Если он пойдет к Варшаве, то туда же поспешить и Суворову, действуя Огинскому во фланг или в тыл, в связи с Древицем, который встретит его с фронта. Если Огинский направится к стороне Люблина, то Суворов должен пресечь ему путь и поставить его, вместе с Древицем, между двух огней. Вернее всего, что Огинский останется в Литве; в таком случае "приказано Древицу следовать с поспешением за ним и разбить его до вящего себя усиливания", а Суворову оставаться в Люблине с отрядом в сборе, до получения ордера. Частям войск Суворова, назначенным к Древицу, послано приказание прямо, а так как вследствие упразднения постов прекратится сообщение с 1-й армией, действовавшей против турок, то курьеров препровождать до Варшавы с прикрытием.

Суворов доносит 1 сентября, что получил официальный рапорт о катастрофе, случившейся с Албычевым; что Огинский в числе 6 - 7000 следует к Бресту: "уповательно, что и в Бялу будет, чего ради я соберу по возможности войска в Коцк и выступлю". В тот же день Суворов выступил из Люблина в Коцк и на другой день донес из Коцка, что послал нарочного в Брест и патруль до Бялы, что завтра или послезавтра он надеется собрать достаточно войск без обнажения мест. Вероятно в это же время он получил ордер Веймарна от 29 августа (подтверждающий предписание 23 июля), потому что в рапорте своем от 3 сентября, из Коцка же, он упоминает про это и говорит, что когда "особенные обстоятельства, по причине слухов об Огинском, минуются, в точности исполнение чинено быть имеет". В тот же день он пишет, что прежде полученные известия об Огинском подтверждаются, что он, генерал-майор Суворов, за долг службы почитает туда отправиться и сегодня с передовыми войсками выступит. Затем, из Бялы он доносит 5 сентября, что туда прибыл и из находящихся там войск взял 107 человек пехоты, 71 кавалерии, 10 казаков и принял намерение выступить к Бресту, а понадобится, то и к Пинску. Наконец, 6 сентября он рапортует из Бреста, что ордер от 1 сентября получил, "и во исполнение оного, как стремления Огинского к Варшаве и к стороне Люблина не слышно, я буду стараться, не пропуская его, гетмана, в те места, с помощью Божиею упреждая все намерения и покушения его, уничтожить". К этому он прибавляет, что снесется с Древицем и другими отрядными начальниками, чтобы ему обо всем сообщали и исполняли его приказания. Суворов не прибег к тем крайним мерам, о которых писал ему Веймарн, именно - не прервал коммуникации с 1-й армией и не опорожнил ни одного поста, продолжая держать конфедератов своего района в узде.

Выступив из Бреста к Несвижу, Суворов, в 35 верстах от этого города, получил известие, что Огинский находится в м. Мире, а полковник Диринг в 20 верстах от него. Решив соединиться с Дирингом для удара на неприятеля, Суворов выступил к Несвижу в ночь на 12 число, но отойдя несколько верст, услышал, что гетман перешел в м. Сталовичи. Суворов тотчас послал к Дирингу и в Слуцк, к подполковнику Хвабулову, чтобы подкрепили его в предстоящей атаке, "сам же, дав вид, будто тянется к Несвижу, поворотился назад и маршировал прямо к м. Сталовичам", находившемуся в 14 -15 верстах. Поступил он так для того, чтобы "при таком авантажном ночном и неведомом гетману случае не упустить и не потерять времени, и не подать ему способа далее уйти, ведая со стороны встречающийся ему деташамент Древица, обнадеживая себя тем и другим подкреплением".

Успех в военном деле очень много зависит от выигрыша времени: потеря одного часа может дать вместо победы поражение. Поход Суворова к Сталовичам и бой при этом местечке служат блестящим тому подтверждением. Имея всего 822 человека, он предпочел ударить с одним своим истомленным отрядом на несоразмерно сильнейшего неприятеля, пользуясь выгодой внезапности.

В совершенной тишине приближались русские к Сталовичам. Небо было покрыто тучами, ночь стояла черная; маяком для войск служил огонь, мерцавший на монастырской башне близ Сталович. В темноте русские разъезды наткнулись на польский уланский пикет из четырех человек; захваченные врасплох, уланы сообщили некоторые сведения о расположении конфедератов и послужили проводниками. Не доходя верст трех до Сталович, Суворов построил свой отряд в боевой порядок, поставил в первую линию большую часть пехоты с двумя орудиями в центре, во второй - три эскадрона, в резерве роту Суздальцев с небольшою частью кавалерии и казаков; фланги прикрывали казаки же. Войска двигались, как потом оказалось, в тыл неприятельского расположения, защищенный болотистою низменностью, через которую вела узкая плотина, длиною до 200 шагов. Вступив на плотину, русские были тотчас же замечены неприятелем, и из местечка открыли по ним сильный орудийный и ружейный огонь, однако же недействительный, так как едва начала мерцать утренняя заря. Головная часть пехоты, перейдя плотину, направилась к местечку, с артиллерийским и ружейным огнем, куда и ворвалась. Подоспевшая кавалерия атаковала по направлению к площади, захватила стоявшие тут пушки и, не ограничиваясь этим, била и гнала перед собою конфедератов. Так же успешно и храбро работала вторая колонна пехоты, ворвавшаяся в Сталовичи с другой стороны.

Конфедераты частью бежали в поле, частью засели в строениях и вели беспорядочный огонь. Гвардия Огинского, состоявшая из 300 так называемых янычар, упорно оборонялась в нескольких домах на площади, но была или переколота, или выбита и разогнана. Сам Огинский едва спасся, вскочив на коня и ускакав в поле. Он увидел тут своих беглецов, безоружных, блуждавших по разным направлениям. Он отдавал им приказания, просил, но слова его не производили никакого действия.

Петербургские легионеры отряда Албычева, взятые перед тем Огинским в плен, находились в нескольких домах, которые были заперты снаружи. Слыша выстрелы, боевые крики, русские голоса, они повыскакали из окон. Беготня, крики, выстрелы производили впечатление совершенного хаоса, среди которого своих трудно было отличить от чужих. Прибыв в Сталовичи на заре, Суворов заметил солдата, пробирающегося в какой-то дом; он принял его за грабителя и окликнул. Солдат отвечал по-польски и выстрелил в него из ружья, но промахнулся; это был один из гвардейцев Огинского.

В местечке стояла только часть войск Огинского, остальные были невдалеке, в лагере на небольших высотах. Не давая времени конфедератам прийти в себя, Суворов тотчас же по взятии Сталович повел атаку на стоявших в поле. Было уже совсем светло. Беглецы сталовичские присоединились к лагерным, но сил их не увеличили, а принесли с собой ужас и смятение. Однако конфедератов было гораздо больше, тем паче, что большая часть русских карабинер увязались за теми конфедератами, которые бежали не к лагерю, а в сторону. Таким образом, из кавалерии оказалось всего 70 карабинер, польской же конницы примкнуло к лагерю не меньше 500. Но это не остановило Суворова; он понимал, что тяжелым впечатлением ночи неприятель уже заранее обречен на поражение. Атака поведена одновременно кавалерией против кавалерии и пехотой против пехоты, которая занимала левый фланг неприятельского расположения, причем 200 человек, неизвестно почему, стояли в стороне. Суворов решил прежде обстрелять конфедератов, тем более, что и у них были пушки. После непродолжительного артиллерийского и ружейного огня, произведенного во время движения вперед, русские бросились в атаку. Слабый карабинерный эскадрон мигом опрокинул сильную числом неприятельскую кавалерию, пехота потерпела ту же участь, а отдельно стоявшая её часть, на которую особенно энергично велось нападение, почти вся сдалась в плен. Дело кончилось в 11 часов дня. Огинский был разбит и с десятком гусар спасся бегством в Кенигсберг, в Пруссию.

Большая часть русской конницы, ударившаяся в преследование, ушла довольно далеко вперед, когда внезапно появился конфедератский генерал Беляк с двумя комплектными уланскими полками силою в 1,000 человек, пришедший на помощь Огинскому. Он смял кавалерию, но подоспели казаки, восстановили бой, и Беляк принужден был отступить.

Последствия сталовичской победы были громадные. Корпус Огинского перестал существовать, хотя в нем людей оставалось много; серьезная опасность, грозившая русским и их делу, была разрушена совершенно. Малодушное бегство Огинского за границу еще усилило блеск и значение события. Самая крупная надежда конфедератов исчезла, оставив по себе кровавый след.

Конфедераты потеряли все свои орудия, обоз, много знамен, гетманскую булаву и пр. Освобождены 435 пленных батальона Албычева с их двумя пушками. Потеря русских убитыми ограничивалась 8 человеками, у Огинского же Суворов определяет в своих сообщениях разным лицам число убитых от 300 до 500, пленных от 280 до 300, в том числе 16 офицеров.

Войска Суворова в сталовичском деле вели себя так, как только могут поступать войска хорошо обученные, выдержанные, обладающие высоким нравственным чувством. Суворов был ими доволен; он доносил Веймарну, что не знает, кто друг друга перещеголял в атаке: легионные (взятые в Бяле), или его собственные войска. Он гордился этой победой, вспоминая о ней и впоследствии, а на первых порах был в полном восторге. К генералу Кречетникову он писал 14 сентября: "простительно, если вы, по первому слуху сему, сомневаться будете, ибо я сам сомневаюсь; только правда". Всем нижним чинам он выдал по рублю из своих собственных средств.

Достойна упоминания одна из причин решимости Суворова предпринять такую дальнюю и смелую экспедицию. Он объясняет это в своей автобиографии так: "я имел храбрых офицеров, привыкших часто сражаться вблизи".

Донося 13 числа об одержанной победе, Суворов прибавил: "теперь пора мне туда, откуда пришел". И после короткого отдыха он направился в Несвиж. Пленных, безоружных, раненых и особенно обоза было так много, что отряд обратился в прикрытие и растянулся на 3 версты с лишком. Если бы побежденные не пали духом, то и тут могли бы поквитаться с победителями. Но Суворов понимал, что им это и в голову не могло прийти. В Несвиже он оставил пленных и обоз, и, угостив пленных офицеров обедом, двинулся к Пинску. В Пинске находился главный штаб и свита Огинского, которыми Суворов и овладел, а потом через Брест и Бялу возвратился в Люблин к 29 числу. Несмотря на то, что после Сталович он не оставался в Литве, а только пробыл в двух-трех пунктах самое короткое время, он успел словами и поступками милосердия и миролюбия несколько успокоить край, склонить многих к сложению оружия, к возвращению в дома, к покорности. Встретив на дороге к Пинску конфедератского офицера, везшего полковую казну, он не тронул денег и дал еще офицеру пропуск для него и казны до места назначения.

Сталовичский поход и битва выдвинули Суворова из ряда и сделали его известностью, чуть не знаменитостью. Даже Фридрих Великий, который был вообще о русских генералах невысокого мнения, обратил на него внимание и в сочинениях своих дал полякам совет остерегаться Суворова.

Не так смотрел на это Веймарн, и на Суворова обрушилась куча мелких неприятностей и булавочных уколов. Прежде всего Веймарна вывело из терпения то обстоятельство, что после донесения Суворова из Бреста 6 числа, он не получил от него ни одной строки весь сентябрь, а потому 28 числа послал ему сердитую и довольно колкую бумагу. Начиная ее прибытием Суворова в Брест "без повеления", он упоминает про сталовичскую победу, одержанную "счастием оружия её Императорского Величества и храбростью славных наших войск". Скорбя о неполучении никаких от Суворова донесений, так что весть о Сталовичах пришла стороной, "в чем остается нам прискорбие, а вам нарекание", он говорит, что затем в Литве уже нет больших конфедератских партий, а потому предписывает Суворову возвратиться "по получении сего, ни мало не медля и не взирая ни на какие обстоятельства". Следовательно Веймарн послал Суворову предписание о немедленном возвращении в Люблин, когда он был уже в Люблине или подходил к нему.

Веймарн не был уже начальником Суворова, ибо сдал свой пост генерал-поручику Бибикову и собирался уезжать в Петербург. Бибиков прибыл с высочайшим указом в Варшаву 13 сентября, и 14 числа Веймарн предписал Суворову обращаться по делам службы к Бибикову. Однако, не довольствуясь укорительным предписанием от 28 сентября, он перед отъездом послал Суворову 7 октября другое, еще более оскорбительное и притом противоречащее первому, не посовестившись собрать предварительно некоторые справки на самом месте, в Сталовичах, у ксендза. Он предоставляет собственному Суворова рассуждению - согласно ли с узаконенными порядками и субординациею все то, что он, Суворов, сделал, как выступление из Люблина в Сталовичи, "так и произвольное без ордера из Литвы в Люблин возвращение?" Он, Веймарн, передает это дело рассмотрению своего преемника, почему теперь и не упоминает о всех его, Суворова, неприличных поступках и ограничивается указанием лишь на одно обстоятельство: "вы уверяете, что неприятелей от 400 до 500 на месте побито; неоднократно в рапортах и письмах ваших вы с сетованием изъясняли неудовольствие, что наши деташементные командиры число убитых безмерно увеличивают; но ныне вы и сами наипредельнейшим образом в тот же самый казус по-видимому поставились, ибо пробощем м. Сталовичи уверяется, что всего всех им похоронено было 53 человека, в том числе 8 с нашей стороны". Дальше он ставит Суворову в укор, что в донесении последнего не упомянуто, в чем состояла добыча, разделена ли она правильно, не было ли гетманских и казенных денег, сколько из добычных лошадей и куда распределено, что заплачено тем, кто их отбил, и сколько от форсированных маршей убыло людей и лошадей.

Вся эта длинная тирада обличает не Суворова, а Веймарна, который, под влиянием раздражения и досады, хотел сорвать на Суворове сердце во что бы то ни стало. Он даже не сообразил такой простой вещи, что если донесение не получено, то еще не значит, что оно не отправлено, особенно в крае взволнованном, где почти все население тайно или явно сочувствовало конфедерации, и сообщения по дорогам были постоянно не обеспечены.

Суворов отвечал следующее. Выступил он из Люблина ради усердия к службе и ревности к отечеству, дабы не дать осуществиться намерению Огинского и защитить посты своего района, а в Бресте принял намерение - разбить гетмана. Донесение о победе послано 13 сентября и того же числа отправлен дубликат через подполковника Колыванова из Несвижа; перед сражением доносил не только 6 числа из Бреста, но и после того из Березы; кроме того представлены реляция и журнал военных действий. Движение из Люблина произведено без опорожнения постов. По разбитии гетмана, Суворов счел обязанностью возвратиться в Люблин, но дал знать об этом полковникам Чернышеву, Дирингу, Древицу и подполковнику Хвабулову, предписав трем последним принять меры к истреблению остатков войск Огинского. "Что ж принадлежит до побитых неприятелей от 400 до 500, то совершенная правда; поставляю не увеличивая, хотя их и больше того побито. А с чего пробощ м. Сталович, и по какому требованию, и кого, и на каком основании похороненных им весьма малого числа утверждал, я совсем не понимаю. Всему ль моему изъяснению или пробощу поверить должно, истинно доношу, что несправедливо я тем обнесен". В реляции написано о добыче подробно и все, принадлежащее по закону короне, оставлено в Несвиже; были ли в казне гетмана деньги, и если были, то кем они захвачены - неизвестно; партикулярная добыча отдана войскам и хотя пропорционально не поделена, однако каждому взять часть дозволено, и в том никто претензии не заявил. "Старание и успех состояли только в том, чтобы единственно неприятеля разбить и истребить, а не о партикулярной добыче помышляемо". Добычные лошади размещены но полкам без всякой за них платы, а неспособные к службе оставлены в руках нижних чинов. О числе выбывших на походе из строя, по заведенному Веймарном порядку, полки должны доносить сами.

Было бы странно предполагать, что в таком деле, как сталовичское, число убитых конфедератов могло ограничиться цифрою 45, как указывает Суворову Веймарн. Суворов погрешил только в подробностях раздела добычи, что вполне извиняется и объясняется быстротой обратного выступления его отряда; лично же на Суворова подозрения допустить невозможно, потому что он на свою долю из добычи никогда ничего не брал, ни в эту войну, ни во все последующие. Легко быть может, что по отношению к добыче вкрались злоупотребления; они даже были наверно, так как например гетманская булава, подлежавшая передаче Польскому королю, была продана в другой отряд, и ее пришлось отыскивать. Некоторые историки упоминают еще про гетманскую казну в 50,000 червонных; об утраченной казне пишет и сам Огинский, но Суворов о ней ничего не знал. Не была ли это та самая касса, которая несколько времени спустя найдена у одного капеллана вместе с бумагами Огинского, и от него отобрана?

Веймарн обнес Суворова и перед военной коллегией. В донесении своем, начиная с представленного Суворовым наградного списка, он говорит, что "со своей стороны иного сказать не может, как то, что по-видимому каждый свой долг исполнил". Далее он пишет, что Суворов ничего не доносил "о предыдущих обращениях и мероположениях к согласному действию с прочими" и обращает внимание коллегии на то, что Суворов, после такого удачного дела, не преследовал разбежавшихся и не обратился на Косаковского, а предоставил это другим. Суворов даже помешал довершить победу полковнику Дирингу, ибо отошед от Сталович, остановился и произвел победный салют; Диринг же, заключая из пальбы, что Суворова теснит Огинский, не пошел к Сталовичам для преследования последнего, обратился к Несвижу для поддержания Суворова и таким образом потерял время к прямой выгоде конфедератов. В заключение Веймарн выставляет последующие действия Диринга в выгодном свете и прилагает, на немецком языке, экстракт из его рапорта.

Этим дело и кончилось; никакого суда над Суворовым учреждено не было. Веймарн был человек ума недюжинного и конечно понял бы, что таким поступком он компрометирует себя, а не Суворова. Суворов, получивший за свою службу в Польше до Сталович орден св. Анны 1 степени и Георгия 3 класса, был награжден за сталовичскую победу в декабре 1771 г. орденом Александра Невского, которого не имел еще тогдашний его начальник, Бибиков.

Пребывание в Польше становилось ему всё более в тягость. Прошлогодняя попытка перебраться в армию Румянцева не удалась; он повторил ее в 1771, еще до сталовичских неприятностей, подав 26 июля прошение на высочайшее имя о переводе его в главную армию, в котором говорит, что "желает по усердию своему продолжать службу с практикой". Об этом он просил и Веймарна, говоря: "довольно претерпел, смордовался, а для могущих быть взысканиев, подозрениев и ответствиев остаюсь непорочен". Но в августе Суворов, не объясняя причины, просит задержать его челобитную до октября. В конце концов перевод опять не состоялся.

Этот год был особенно деятелен для Суворова. Распоряжения его касаются внутреннего обихода в войсках, содержат в себе правила службы и общие, и собственно Суворовские. Он приказывает делать поиски с партиями неслабыми и не далее одного перехода с возвратом назад; суточный марш рассчитывает от 50 до 85 верст; о поисках предупреждать ближайшие посты; "не бродить по куриному, а ходить по оленьему"; избегать употребления шпионов по сомнительности их сведений; казакам не атаковать, а только преследовать. Первое условие для поражения конфедератов состоит в поспешности; атаковать их следует скорым и сильным ударом, лучше всего колоннами с интервалами в них; сделав удар, ни минуты не стоять на месте, а идти назад преимущественно другой дорогой. Если неприятель по верным вестям окажется сильнее, чем предполагалось, то просто повернуть назад и идти домой. Если конфедераты имеют артиллерию, то прежде ее отнять, тогда они падают духом. Не раздувать потерь неприятеля.

На грабительство и поборы жалобы продолжались. Тогда смотрели на добычу, как на справедливое вознаграждение войска за одержанный им успех и как на естественное следствие победы; такой взгляд никем не оспаривался и был узаконен. Так же смотрел на добычу и Суворов, но сознавал, что путь этот, не будучи регулирован, ведет к грабежу и насилиям. Суворов старался удерживать добычу в законных пределах, и переступивших этот предел наказывал со строгостью. Он беспрестанно подтверждает о невзимании никаких незаконных поборов; с негодованием укоряет постовых и отрядных командиров в том, что они от добровольно явившихся, отставших от конфедерации людей, отбирают лошадей и их собственное платье; напоминает распоряжения высшего начальства и постановления военной коллегии о том, какая добыча принадлежит казне, какая войску. Он обвиняет казаков в том, что когда легко раненый конфедерат валится с лошади и притворяется убитым, то казак обдирает его и оставляет на месте, а не берет в полон, ибо должен был бы представить неободранного, через что конфедерат "становится горшим возмутителем". Или же спихнув конфедерата пикой с лошади, казак не обращает на него никакого внимания, а бросается за его конем, тогда как добытый конь должен принадлежать казне. Больше всего грозит Суворов за то, когда "при пленении кого получше, другие задние наехавши, стараются его себе отбить, за каковую шалость без изъятия немедленный шпицрутен". Для добычи предписывается пехоте на ходу не останавливаться, кавалеристам с коней не слезать.

Суворов приказывает содержать пленных человеколюбиво, кормить их хорошо, "хотя бы то было и сверх надлежащей порции"; поступать так же и с неприятельскими дезертирами. Он предписывает постовым командирам чаще напоминать подчиненным, чтобы они хорошо обращались с отстающими от конфедерации, "ибо благоприятие раскаявшихся возмутителей пользует более нашим интересам, нежели разлитие их крови". Да и нераскаянных он защищает от жестокостей: "как бунтовщиков подлыми ни почитайте, но никакого злодея уничтожать не должно, а оружие низложивши, оказывать всякое благоволение". Он часто рекомендует поддерживать добрые отношения между войсками и жителями и не забывать, что русские войска находятся в Польше только для успокоения земли. Даже с неприятельскими шпионами Суворов, вопреки военным обычаям, мягок и приказывает то же самое своим подчиненным: "у бунтовщиков шпионы только на том основании, что просто доносят, где мы обращаемся; их столько много, что когда их изловят, я их выспрося, отпускаю домой".

Суворов восстает против системы войны. Постам приходится только отбивать набеги конфедератов. Литву содержать одному легиону. В Польше 4 бригады с генерал-майорами; они лучше управят, чем голодные псы, с их отрядами. Они только и делают, что идучи с отрядами, заходят в помещичьи усадьбы, пьют там кофе и играют в таблеи. "Показалось 100 человек, шпион доносит 300; отделилась в сторону партия в 50 человек для поборов - новые 300, итого 600. Рапортует - должен прежнюю цель оставить и истребить новопоявившихся; их или не застанет, или разобьет, возьмет 8 в полон, 10 повалит, напишет 200-300; осталось десятков 5, а по лживому счету 300. Ему лживая слава; он же зная правду про себя, кончит кофеем".

Преследуя ненавистное ему питье кофе по панским дворам, он предлагает не выдавать нижним чинам провиантские деньги за дни угощения в усадьбах, "чтобы не богатели и после не мотали; нужное солдату полезно, а излившее вводит в роскошь - мать своевольства". Он указывает Веймарну, что офицеры и даже солдаты начинают употреблять польские шапки и платье; "уж им и государева шляпа лоб жмет, уж под мышками и кафтан тесен". Он ставит на вид дурные порядки кавалерийских частей, говоря, что кавалерист назывался хозяином, а теперь не знает, какой шерсти его лошадь. "Все равно, посади лопаря на такую лошадь, как такого кавалериста на его оленя или холмогорскую корову. А что смотрят офицеры? Есть кошелек, кофей у пана готов", ему ни до чего и дела нет. Издевается Суворов и над посадкой кавалеристов, называя ее "арлекинской позитурой". Короче говоря, нет почти предмета, которого бы он не касался в своих письмах и представлениях к Веймарну. Но он передает ему и свои наблюдения над конфедератами, способом их действий в бою, порядком походных движений и другими характерными особенностями. Например, конфедераты Миочинского на ретираде останавливаются и эскадронами дают огонь; Пулавцы бегут просто, без хитростей.

Бибиков оказался человеком помягче и яснее понимающим достоинства Суворова. Изменяя в декабре 1771 распределение войск, Бибиков в предписании говорит: "оставляю впрочем вашему превосходительству на волю, как располагать и разделять войска, как за благо вы по известному мне вашему искусству и знанию земли и наконец усердию к службе рассудить изволите". Далее он пишет: "для занятия войсками нашими Замосцья прошу подать мне свои мысли, каким образом оное достигнуть бы было можно". Между Бибиковым и Суворовым установились добрые отношения, которые продолжались и по отбытии Суворова на другой театр войны.

Наступил 1772 год. На военном совете у русского посланника было решено покорить все укрепления, находившиеся во власти конфедератов. Русские войска под началом Бибикова предлагалось разделить на три корпуса, из коих один должен был действовать в поле, а два попеременно проводить осадные работы. Для сбережения войск решено не прибегать к штурмам. Королевско-польские войска, под начальством Браницкого, назначались в помощь русским.

Еще в сентябре 1771 прибыл из Франции через Вену на смену Дюмурье генерал-майор барон де Виомениль с несколькими офицерами и с порядочным числом одетых лакеями унтер-офицеров. Центр конфедератов перенесен в Белиц, на самой границе, а Бяла, лежащая против Белица, избрана главным опорным пунктом. Отсюда рассчитывал Виомениль препятствовать покорению конфедератских крепостей до весны, и тогда, с новыми силами, начать наступление с захвата краковского замка.

В Кракове начальствовал полковник Штакельберг, командир Суздальского полка. Он был храбрый офицер, но больной и любящий покой человек. Суворов был очень недоволен, что его детище досталось лицу, которое не имело с ним ничего общего. Неоднократно он делал на счет Штакельберга иронические замечания и недавно так аттестовал его: "чего найти достойнее, правосуднее, умнее Штакельберга, только у него на морозе, на дожде, на ветре, на жаре болит грудь". Штакельберг был не молод, но чувствителен к женской красоте, или по крайней мере благосклонный к прекрасному полу. Стараясь поддерживать с населением Кракова добрые отношения, Штакельберг слишком сблизился с обывателями, особенно с монахами. В краковском замке хранился полковой обоз, 4 пушки; там же содержались пленные конфедераты вопреки приказанию Суворова, требовавшего отправки их в Люблин. Суворову доносили о беспечности Штакельберга, но он не обращал на это внимания, в чем и сознался Бибикову после катастрофы. Штакельберг "был обременен ксендзами и бабами" и никого не хотел слушать. Рассказывают, что он велел снять часового с одного важного поста из угождения знатной красавице, которая, действуя в пользу заговорщиков, жаловалась, что ночной оклик этого часового не дает ей спать. А когда беспечность гарнизона доведена была до предела, Виомениль исполнил свой план.

В нескольких верстах от Кракова, в Тынце, командовал подполковник французской службы Шуази. В ночь с 21 на 22 января 1772 года он посадил большую часть тынецкого гарнизона на суда и переправился через Вислу к Кракову. С величайшей осторожностью подошел он к стенам замка, отделил часть своего отряда для прохода в замок другим путем, а сам направился к трубе для спуска нечистот, заблаговременно ему указанной. С частью своих людей он полез туда впереди всех; двигались стоя на коленях, по одному. Доползя до начала трубы в замке, Шуази с ужасом заметил, что внутреннее отверстие заделано камнем, тогда как ему обещано было, что ко времени атаки камни будут вынуты. Сломать преграду было нечем; Шуази со своими людьми пополз назад и кое-как выбрался из этого грязного прохода.

Он пошел с отрядом около города, высматривая своих и приглядываясь, нет ли каких признаков присутствия их в замке. Все было тихо, перед ним высились темные безмолвные стены - ничего больше. Бродить таким образом вокруг Кракова нельзя было долго; русские, заметив неприятеля, могли отрезать ему путь отступления в Тынец и взять эту крепостцу, так как в ней оставалось гарнизона всего сотни две. Шуази с тяжелым чувством направился к Тынцу, покидая на произвол судьбы оставшихся под стенами замка капитанов Виомениля и Сальяна с частью отряда. Отойдя версты две-три, он вдруг услышал сильный ружейный огонь в Кракове, остановился и послал польского офицера на разведки. Офицер скоро вернулся и сообщил, что замок занят Виоменилем и Сальяном. Шуази повернул назад, к Кракову.

В 3 часа ночи Виомениль и Сальян приблизились к замковым воротам. Выпал большой снег, и люди отряда имели поверх платья белую ксендзовскую одежду, дабы не возбуждать внимания часовых. Невдалеке от ворот находилось внизу замковой стены отверстие для стока нечистот, заделанное железной решеткой; решетка оказалась по условию выломанной, часового при отверстии не было. Французы пробрались внутрь замка, кинулись на караул при воротах, закололи часового, захватили на платформе ружья и без выстрела перевязали всех людей, потом направились к главному караулу и после беспорядочной стрельбы захватили солдат.

Замок был в их власти. Прибыл Шуази с отрядом; были завалены изнутри ворота и оставлена свободной лишь низкая калитка. Для отвлечения внимания военного начальства от замка, в эту ночь был назначен в городе костюмированный бал, на котором находился и. Весть о взятии замка пришла к нему на балу, и он решился отнять замок тотчас же. Была произведена бессвязная атака, но отбита; за нею через полчаса другая, но также без успеха; потеряно 42 убитых и раненых. В 3 часа пополудни пришло подкрепление со стороны Тынца, усиленного из Белиц. Отряд этот отбросил русских, и пехота пробралась в замок, кавалерия же была отогнана с потерей 15 человек. Ночью на 24 января опять подошла подмога и тоже прорвалась в замок, потеряв впрочем много людей.

По приказанию военной коллегии было произведено следствие. Послабления в караульной службе были с самого прибытия Штакельберга в Краков и перешли помалу в полную распущенность. Караул содержался с незаряженными ружьями; караульную службу никто никогда не поверял; дальние разъезды не посылались и сведения о неприятеле не проверялись; ближние конные патрули исполняли службу когда и как вздумается их ближайшим начальникам, без поверки свыше; не было инструкции ни плацмайору, ни караульному офицеру; к отверстиям под стеной часовые не ставились и эти отверстия не осматривались. В ночь на 23 января караулы спали, конные патрули не показались вне замка ни разу, стоявший у парома часовой казак самовольно отошел от своего поста на версту, за сменой, и таким образом не заметил прибывших от Тынца людей.

"Скважин" под стеною было несколько, и через них неприятель и пробрался в замок. Французам и конфедератам помогали городские жители, которые подпилили и выломали решетки в стенных отдушинах. В итоге, неприятелю было нетрудно пробраться в замок, и никаких хождений по подземным трубам, заделанным сверху камнями, не требовалось, также как снятия часовых и т. п. Даже разделение французов под стенами замка на два отряда, из коих один пошел с Виоменилем обратно в Тынец, но вернулся на выстрелы, - подлежит сомнению, ибо в следственном деле о таком скором прибытии к французам сикурса не говорится ни слова.

В этом печальном происшествии был виноват отчасти и Суворов, не дав веры доносам на Штакельберга и не обратив внимания на секретное сообщение одного поляка, поставщика русских войск, который предупреждал его, что будет на краковский замок покушение и в доказательство справедливости своих слов показывал письмо от брата - конфедерата. Суворов в это время собирался в Литву; подрядчик уверял, что в Литве задумана только демонстрация для отвлечения внимания русских от Кракова, но Суворов не поверил.

По получении вести, он с небольшим отрядом двинулся из Пинчова к Кракову, куда прибыл 24 января, соединившись с Браницким с 5 польскими коронными кавалерийскими полками. Они произвели рекогносцировку и разделили между собой дело. Браницкий принял на себя наблюдение и оборону от конфедератских шаек той стороны Вислы, а Суворов осаду замка.

Краковский замок расположен на высоте над городом; у подошвы холма протекает Висла. В замке находился кафедральный собор, полуразрушенный королевский дворец и несколько десятков домов. Замок обнесен крепкою стеною в 30 футов вышины и 7 футов толщины и окружен рвом; внешних укреплений он не имел. Выгодное его положение не давало надежды на успех штурма без предварительного сильного обстрела и пробития бреши, а у Суворова не было ни одного осадного орудия. Но по его приказанию, с чрезвычайными усилиями втащили несколько полевых пушек в верхние этажи наиболее высоких домов и оттуда открыли по замку огонь, а королевско-польский военный инженер повел две минные галереи. Город был разделен на 4 части и в каждую назначен особый комендант; на них возложено наблюдение за обывателями и ответственность за их верность. Еврейский квартал города поставлен на военную ногу; обыватели-евреи получили вооружение и содержали городские караулы.

Французы захватили краковский замок с порядочными, но неполными запасами; одних предметов было много, других мало, а в итоге они были снабжены худо. Попало в их руки много пороху, свинцу, хлеба в зерне; не доставало мяса, ядер; совсем не было огнивных кремней, врачебных пособий. Это скоро сказалось, так как гарнизон состоял без малого из 1000 человек.

Что касается до сил Суворова под Краковом, то они не могли быть велики. В начале года состояло под его командой 3246 человек, распределенных в пяти главных пунктах. Под Краковом едва ли можно было собрать больше половины, в том числе пехоты около 800 человек.

Через несколько дней по прибытии Суворова, Шуази выслал парламентера. Он просил взять из замка сотню пленных мастеровых, дозволить выйти в город 80 духовным лицам и снабдить его лекарствами. Во всем было отказано, так как в замке уже чувствовался недостаток продовольствия, а лечение раненых офицеров Суворов брал на себя, если они дадут слово не действовать по выздоровлении против России и Польского короля. Несмотря на категоричность отказа, духовенство пыталось дважды выйти из замка; первый раз его встретили безвредными выстрелами, во второй раз несколько человек было ранено.

Осажденные, видя критическое свое положение, несколько раз делали жестокие вылазки, которые приносили им больше вреда, так как прибавлялось раненых. При одной из таких вылазок командир Суздальской роты, расположенной вблизи замка, капитан Лихарев, оробел и бросил свой пост, а рота, оставшись без командира, в беспорядке побежала, горячо преследуемая. Это были около полудня; Суворов отдыхал. Разбуженный перестрелкой и криками, он вскочил и поскакал на выстрелы. Встретив бегущих, он остановил их и скомандовал атаку в штыки. Вылазка ретировалась, но Суздальская рота потеряла до 30 человек. Суворов арестовал Лихарева и продержал его под арестом около 4 месяцев. Этим взыскание и ограничилось. В приказе он говорит, что за такой проступок следовало бы отдать капитана под суд, "но так как у него иного дурного умысла не было, он находится давно под арестом, молод и в делах редко бывал, то выпустить". Суворов вообще был снисходителен в взысканиях за трусость с необстрелянных.

За неимением осадной артиллерии, пробитие бреши подвигалось плохо. Видя, что может быть придется штурмовать замок без бреши, Суворов решил утомить конфедератов ложными тревогами. С этой целью с 1 февраля он произвел несколько ложных ночных тревог и наконец 18 числа решился штурмовать.

При сильном артиллерийском и ружейном огне, три колонны двинулись в 2 часа ночи на штурм. Добравшись до главных ворот и прорубив их топорами (петарды не производили должного действия), штурмующие завязали через прорубленное отверстие перестрелку с осажденными, так как у начальника колонны не хватило решимости провести удар.

В другой колонне, добравшейся до калитки, не оказалось налицо начальника. Люди третьей колонны, приставив к стене лестницы, полезли с неустрашимостью в амбразуры, где стояли пушки, но встретили в своих противниках такую же храбрость. Четыре часа продолжались бесплодные усилия; в 6 часов утра русские отступили, потеряв до 150 человек.

В письме к Бибикову о неудачном штурме, Суворов говорит, что этот исход зависел от неискусства нашего в инженерном осадном деле, а свою попытку штурмовать без надлежащей предварительной подготовки объясняет тем, что если предпринимать одни осады, то конца не будет; пока отберем одну крепостцу, укрепятся в другой, а в год трех крепостей не отобрать. Объяснение это было отговоркой; Суворов убедился, что первоначальный план лучше и с этой поры ограничился блокадой замка, где уже ели конину и ворон. По временам он отправлял партии в окрестности, полные конфедератами, которые задались целью заставить русских снять блокаду. Этим обстоятельством отчасти извиняется попытка к штурму; сам Суворов находился некоторым образом в осаде и иногда лично должен был выступать против наиболее дерзких банд. Раз он отправился против Косаковского. В разгаре завязавшегося дела на него наскочил конфедератский офицер, выстрелил из двух пистолетов, но мимо, и бросился с саблей. Суворов отпарировал удар, но противник продолжал настойчиво нападать, пока не подоспело карабинер и положил конфедерата выстрелом в голову.

В начале апреля прибыли орудия большого калибра и была возведена скрытно от неприятеля брешь-батарея. Она обрушила часть стены у ворот, пробила брешь и произвела в замке несколько пожаров; польский инженер окончил тем временем минные галереи. В замке сильно голодали, число больных постоянно возрастало, дезертирство развилось до громадных размеров и в довершение всего составился между солдатами заговор - сдать замок русским. Шуази расстрелял виновных, но этим избежал только острой опасности, а положение дела оставалось по прежнему в высшей степени критическим. Шуази донес об этом Виоменилю и письмо послал с надежным унтер-офицером. Посланный на переправе через Вислу был захвачен русскими. Письмо расшифровали и прочли, Суворов убедился в безнадежном положении гарнизона.

Завладеть замком значило нанести смертельный удар конфедерации, а потому Суворов, сознавая, что храброму гарнизону трудно было сделать первый шаг к сдаче геройски защищаемой крепости, взял почин на себя. Он послал капитана Веймарна в замок с объявлением, что все готово к штурму и если гарнизон не сдастся теперь, то будет весь истреблен. Апреля 8, ночью явился из замка один из офицеров, Галибер, и с завязанными глазами был приведен к Суворову. Суворов принял его ласково, посадил около себя и продиктовал главные статьи капитуляции. Предложенные условия были выгодны, потому что Суворов желал скорой сдачи, но это дало Шуази надежду на еще большую снисходительность русских. На следующий день утром, Галибер явился снова, был угощен завтраком, но когда перешла речь на капитуляцию, стал заявлять возражения. Суворов решил положить конец пустым надеждам и объявил Галиберу новые условия, строже прежних, прибавив, что в следующий раз получит условия еще более суровые. Сроком для получения ответа Суворов назначил следующий день.

Галибер прибыл в русский отряд раньше срока с полным согласием. Сдача происходит через три для; люди гарнизона сохраняют свое частное достояние; все же остальное имущество, имеющееся в замке, сдают. Французы сдаются не военнопленными, а просто пленными, так как войны между Россией и Францией нет, и размен невозможен. Французы Виомениля будут перевезены в Львов, французы Дюмурье - в Бялу, в Литву, конфедераты - в Смоленск. Лица невоенные отправляются куда хотят; больные получают надлежащую помощь.

Накануне дня сдачи русские провели ночь под ружьем. Рано утром 15 апреля гарнизон стал выступать из замка по 100 человек. Шуази подал свою шпагу Суворову; за ним и все остальные французские офицеры, в числе восьми. Суворов шпаг не принял, обнял Шуази и поцеловал его. Затем офицеры были угощены завтраком, а Браницкий пригласил их к обеду. Всего взято до 700 пленных. Начальнику эскорта полковнику Шевелеву Суворов дал предписание "содержать их весьма ласково".

Императрица Екатерина наградила Суворова за взятие Кракова 1000 червонных, а на подчиненных его, участников в этом деле, пожаловала 10,000 рублей.

Не выходя из Кракова, Суворов захватил небольшой укрепленный городок Затор, принял капитуляции от нескольких конфедератских начальников, оставлявших конфедерации, предпринял осаду Тынца и Ланцкороны. В это время вступили в краковское воеводство австрийские войска.

Еще в начале 1769 австрийцы окружили кордоном часть польской территории, а пруссаки стояли по польским границам под предлогом охранения прусских земель от конфедератов и от занесения из Польши заразной болезни. В конце 1770 Австрия заняла герцогство Ципское, Пруссия подвинула вперед свои кордоны. У обеих держав насчет Польши были свои намерения, которые маскировались. Австрия по традиции делала одной рукой совсем не то, что другой: оказывала покровительство конфедератам, дозволяла им собираться на своей территории и укрываться от преследования русских войск. Подав повод к разделу Польши, о чем уже и шли переговоры между тремя державами, она делала вид, будто приступает к разделу неохотно. А между тем переговоры затягивались потому, что Австрия предъявляла непомерные требования. Не дождавшись ответа, она двинула в Польшу два сильные корпуса, вслед затем продвинулись дальше и прусские войска. В начале мая 1772 до 40000 австрийцев были уже в движении к Кракову, 20000 пруссаков заняли северную часть Польши и столько же русских приближались со стороны Литвы.

В одном из писем в 90-х годах Суворов говорит, что ему от Бибикова дано было приказание - не уступать австрийцам ни шага земли, но соблюдать с ними союз ненарушимо. Задача была трудная и хотя всюду были Суворовым выставлены команды, австрийцы протискивались сквозь них "с отличною вежливостью". Они завладели Ланцкороной и хотели оттеснить русских от Тынца. Суворову приходилось лавировать, вести переговоры, отстаивать русские интересы, не допуская неприязненных действий. Он в высшей степени тяготился своей новой ролью и с забавным негодованием просил Бибикова вывести его из невыносимого положения, дав ему "такое философское место, чтобы никому не было завидно". "Что у тебя, батюшка, стал за политик? Пожалуй, пришли другого; чорт ли с ними сговорит".

Наконец был подписан между Австрией, Пруссией и Россией договор о разделе части Польши. В нее вступили два русские корпуса; один из них, Эльмпта, остался в Литве. Суворов был переведен в этот корпус и в октябре выступил с ним в Финляндию, так как предполагались враждебные замыслы Швеции по отношению к России.

Путь был длинный, войска шли обыкновенными переходами, не торопясь; Суворов скучал. Он спрашивает у Бибикова новостей: "подлинно ли я должен покинуть вас, или есть еще надежда для меня? Придется ли драться среди льдов? Иду туда как солдат, но если останется время, готов вернуться назад скорее, чем шел наавось вперед". "Люблю Вислу, потому что вы там, а еще был бы приверженнее к Неве, когда бы вы на ней находились. Если случится что важное там, куда, идем, ваше превосходительство несомненно к нам присоединитесь, и не лучше ли бы было, когда бы тогда я с вами был?"

6. Первая турецкая война. Туртукай, Гирсово, Козлуджи. 1773-1774.

Турция, втравленная в войну с Россией политикой Франции, не сразу осознала свою ошибку, так как кампания 1769 года ведена была Русскими робко. Армиями командовали князь Голицын и Румянцев, причем главная роль принадлежала первому, но он оказался посредственным полководцем и уступил место Румянцеву. В следующем году дела пошли иначе: были завоеваны Молдавия и Валахия, в Букаресте и Яссах реяло русское знамя. Татарские полчища в 80,000 человек разбиты Румянцевым с 30000 русских при Ларге; затем 180000-ная турецкая армия потерпела полное поражение при Кагуле, хотя боевые силы Румянцева не превышали 17,000; турецкий флот почти истреблен в Чесменском заливе. В 1771, в третью кампанию, армия под началом князя Долгорукого завоевала Крым, другая - прикрывала его. Так прошли три года войны.

Блестящая кампания 1770 года, доставившая славу русскому оружию, имела и невыгодную сторону, возбудив в Европе опасения. Не только неприязненные России державы, но даже и дружественные, стали ревниво следить за военными действиями, - первый шаг, обещавший мало хорошего в будущем. Второй шаг состоял в отыскании средств к прекращению успехов России и к парализованию уже достигнутых. Франция прилагала усилия, чтобы возбудить против России врагов, поддерживала польскую конфедерацию, враждебно настраивала шведского короля. Прусский король от активного воздействия на Россию пока отказывался и даже платил, по договору, военную субсидию, но постоянно рассчитывать на него в таких обстоятельствах было невозможно. Австрия стала вооружаться, собирала на границе войска, заключила союз с Портой. Обстоятельства обострялись, но разрешились первым разделом Польши.

Больше всего этому способствовал Фридрих Великий, но и Россия не сидела сложа руки. Имея две войны и впереди ожидая не меньше, Россия была в трудном положении. Ее не могло выручить дипломатическое искусство; Здесь Фридрих и австрийский министр Кауниц были бойцами первой силы. Выручала Россию твердость её Государыни; эта твердость позволила России окончить Турецкую войну без активного вмешательства европейских держав.

Русская императрица желала мира с Турцией и искала его. Открылись переговоры в Фокшанах, но не привели ни к чему вследствие упорного несогласия Турции на требуемую Россией независимость крымских татар. Но так как мир нужен был Турции не меньше, чем России, великий визирь вошел в прямые переговоры с Румянцевым. Открылся конгресс в Букаресте, дело пошло на лад, но когда добрались до пункта о независимости татар, время оказалось потраченным бесполезно. В переговорах прошли 1772 и часть 1773; затем пришлось снова браться за оружие.

Суворов, прибыв из Польши в Петербург, оставался там до февраля 1773, когда ему поручили осмотреть шведскую границу и разведать взгляды пограничных жителей Шведской Финляндии на происшедшую в Стокгольме государственную перемену. Суворов поехал через Выборг, Кексгольм и Нейшлот к границе, проживал на ней некоторое время скрытно, разузнавал, наблюдал и с запасом добытых сведений возвратился в Петербург. Тут отношения Швеции к России изменились, опасность близкой войны миновала, и его снова потянуло в Турцию.

Туда его влекло с 1770 года, под впечатлением блестящих побед, одержанных Румянцевым. В августе 1770 Суворов писал бригадиру Кречетникову: "сколь вы счастливы, что вы у графа Петра Александровича... Я же в моих наитруднейших и едва одолеваемых обстоятельствах такового освобождения из оных не предвижу... Даруй Боже скоро увидеться, особливо там, куда вы поехали". Желание Суворова оставалось неисполненным, вероятно потому, что он в Польше был нужен, да и похлопотать за него в Петербурге было некому. Отец его, долгое время состоявший членом военной коллегии, оставил службу как раз в начале конфедератской войны и вышел в отставку. Зато теперь, по исполнении поручения в Финляндии, Суворов имел возможность позаботиться о себе. После славной боевой службы в Польше дело оказалось нетрудным. 4 апреля военная коллегия решила: генерал-майора Суворова, по желанию его назначить в первую армию, выдав на дорогу 2000 рублей. Через 4 дня Суворов получил паспорт на проезд и отправился на Дунай.

Приехав в Яссы в первых числах мая, он представился Румянцеву, был назначен в дивизию генерал-поручика графа Салтыкова, получил от него в командование отряд, расположенный под Негоештским монастырем и 5 мая был на месте. Здесь он встретил старых знакомцев - Астраханский пехотный полк; отряд его состоял кроме того из части Астраханского карабинерного полка, 4 полковых и 5 турецких орудий и 500 донских казаков, всего 2300 человек.

Турецкое государство, некогда грозное, уже значительно преобразилось. Грубая, но крепкая сила, связывавшая разнородные части империи, ослабла, и государство стало являть признаки не близкого, но несомненного распада. Отсутствие законности, безнравие, продажность в самых грубых формах, деспотизм, доведенный до идеала, - вот из каких элементов состояла внутренняя жизнь Турции. Упадок произошел главным образом от личных свойств турецких государей. Длинный ряд первых правителей Турции состоял из лиц способных, энергичных, вполне соответствовавших своему положению; последующие турецкие властители отличались свойствами противоположными. Они заперлись в гаремах и предоставили правление визирям; начался застой, потом наступил упадок и мало-помалу перешел в омертвение. Деспотизм как главнейший государственный принцип остался, но утратил характер движущей силы и превратился в эгоистическое самовластие и тиранию.

Это больше всего отразилось на военной силе, особенно на ее духе. Лучшее турецкое войско, янычары, первоначально комплектовавшиеся воспитанными в исламе детьми христиан, сделались в мирное время ремесленниками, торгашами, промышленниками; война стала для них неудобством. Войны, прежде беспрестанные, происходили все реже; дисциплина упала; простая и суровая жизнь полудикого воина измелилась; остались храбрость, фурия, но пропали стойкость и упорство. Победы над турками участились; Турция стала терять одно за другим свои завоевания. Но пренебрегать турками все-таки было нельзя, что они блистательно доказали Австрии, принудив ее к унизительному Белградскому миру. Лишь во второй половине ХVIII века в Европе окончательно пропал страх перед турками, и этим она была обязана исключительно России, т.е. двум турецким войнам Екатерины II.

Турки сохраняли еще многие качества хороших солдат, и если бы во главе их явился человек, напоминающий султанов старого времени, обладающий крупным военным дарованием, то для успешной борьбы с турками потребовались бы и другие средства, и другие усилия. Но подобного человека не оказалось, и качественные недостатки турки возмещали количественно. Их армии состояли из огромных, недисциплинированных и не имевших правильного устройства масс. Пехота сражалась беспорядочными толпами, отличаясь однако же довольно меткой стрельбой; это же свойство принадлежало отчасти турецкой артиллерии. Кавалерия действовала врассыпную; в одиночном бою турецкие кавалеристы были значительно лучше европейских. В наступлении турки отличались стремительностью и порывом, но не настойчивостью; для оборонительной войны в открытом поле не годились и предпочитали укрепленные лагери. Так как недостаток настойчивости при атаках есть недостаток капитальный, особенно при действии против русских войск, то, благодаря своей многочисленности, турки прибегали к ряду последовательных атак свежими частями войск. Это затрудняло победу над ними, ибо, убегая после неудавшегося удара, турки не несли значительной потери. Через несколько дней после поражения их толпы являлись перед неприятелем, который считал их истребленными. Настойчивое и продолжительное преследование было единственным условием полного поражения этих недисциплинированных банд, которые разбегались и сбегались с одинаковою легкостью. Но трудность продовольствования войск являлась серьёзным к тому препятствием, и препятствие это делалось иногда необоримым вследствие полного разорения, которому подвергали турки путь своего бегства. Таким образом война затягивалась надолго, истощая противника. Успех над турками мог быть решительным и потери их тяжелыми при удачных штурмах занятых ими укреплений. Но штурм крепостей нельзя возвести в систему войны, и прибегать к этому с надеждой на успех может не всякий.

Военные действия на Дунае должны были возобновиться с половины февраля, когда букарестские конференции закрылись, но ни русские, ни турки не были готовы. Екатерина требовала немедленно открыть кампанию, перенести наши действия за Дунай, разбить визиря и занять край до Балкан. Румянцев не видел возможности открыть действия раньше конца апреля, а решительные операции за Дунаем считал неисполнимыми по малочисленности армии. В ней было под ружьем 50000 человек; она должна была охранять течение Дуная на 750 верст и защищать княжества. Отряд генерал-майора Потемкина стоял на нижнем Дунае против Силистрии; левее его генерал-майор барон Вейсман фон Вейсенштейн в Измаиле; правее генерал-поручик граф Салтыков; главные силы в Яссах. Румянцев сообщил свой взгляд в Петербург и ждал дальнейших повелений.

Петербургский план кампании был слишком смел и не отвечал средствам, которыми располагал Румянцев. А Румянцев со своей стороны предлагал менее, чем мог, и быть может слишком оберегал свою недавно приобретенную славу. Из Петербурга пришло подтверждение прежнего повеления. Боясь ответственности, Румянцев запросил главных подчиненных генералов: задунайская экспедиция признана преждевременной до наступления полной весны.

Тем временем армия визиря у Шумлы росла, началась расчистка дорог оттуда к Дунаю. Предприимчивость турок увеличивалась, хотя наступательные их попытки оканчивались неудачно. Чтобы получить возможность перевести за Дунай главные силы, Румянцев приказал сделать на правую сторону Дуная поиски. Главный из них предназначался против Туртукая и выпал на долю Суворова.

Верстах в 10 от Дуная, на левом берегу впадающей в него р. Аржиша, находился монастырь Негоешти. Пост этот занимал оконечность левого фланга дивизии графа Салтыкова и был связью с отрядом Потемкина. Тут Дунай не шире 300 сажен, но турки зорко наблюдали за рекой и за всем происходившим на противоположном берегу.

Нужные для переправы суда приготовлялись еще до прибытия Суворова на р. Аржише; всего изготовлено 17 лодок для 600 человек, не считая гребцов. Но провести эту флотилию в Дунай было мудрено, ибо устье Аржиша обстреливалось батареей и турецким судном, вооруженным пушками. Чтобы не разоблачить своих намерений, Суворов предложил перевезти суда к берегу Дуная на подводах, приказал собрать для этого сколько можно обывательских подвод, выбрать в гребцы людей из Астраханского полка, приготовлять сходни, шесты, багры и т. п. Приготовления проводились осторожно; в то же время собирались сведения о силе Туртукая, о городе и его окрестностях. По донесениям, силы турок были значительны. Суворов просил у Салтыкова подкрепления; обещано прислать несколько эскадронов кавалерии. Что ему было делать с конницей, когда требовалась исключительно пехота, в которой был недостаток? Однако, приходилось ограничиться тем, что есть, и Суворов решил провести поиск 8 мая, но потом отсрочил, так как обещанная подмога не приходила, и обывательские фуры с волами не прибывали. Между тем дело было спешное; поиск велено было провести во что бы то ни стало, главнокомандующий ждал. Наконец, полковник Мещерский прибыл 8 числа с эскадронами Астраханских карабинер и подошли подводы.

В ту же ночь назначено было сосредоточение войск для переправы и нападения. В ожидании рассвета войска стянулись к урочищу Ольтенице у Дуная. Суворов остался при аванпостах, завернулся в плащ и лег спать недалеко от берега. Еще не рассветало, как он услышал громкие крики: "алла, алла": вскочив на ноги, он увидел несколько турецких всадников, которые с поднятыми саблями неслись к нему. Он едва успел вскочить на лошадь и ускакать. Были посланы карабинеры в помощь атакованным казакам, отправлена и часть пехоты, а остальной части приказано быть готовой подкрепить товарищей. Пехота не понадобилась: два эскадрона карабинер атаковали турок с фронта и с фланга в то время, как они, сбив и прогнав казаков, неслись толпою на высоты. турки были опрокинуты и в беспорядке понеслись обратно к берегу; карабинерам помогали казаки. турки бросались на суда и спешно отваливали от берега. Их было всего 900, из них убито 85, потонуло еще больше; в плен взято несколько человек, в том числе начальник отряда. По показанию пленных, в Туртукае находилось свыше 4000 человек.

Суворов писал Салтыкову: "На здешней стороне мы уже их и побили; тяжело, пехоты у них пополам". В записке, приложенной к рапорту, он говорит: "увы, пехоты мало; карабинер чрезвычайно, да что им делать на той стороне?" В другой записке он пишет: "все мне кажется пехоты мало, и вряд за 500... Оставить надобно у переправы и в гребцах". Салтыков советовал ему обратиться к Потемкину и заодно просить у него судов для переправы конницы. Суворов отвечает, что на Потемкина плоха надежда и что из-за судов пришлось бы откладывать дело. Потом, как бы размышляя про себя, он пишет: "все хорошо, как Бог благоволит", а потом все таки прибавляет: "а пехоты кажется мало".

Из этих записок можно бы заключить, что автор нерешителен и любит ныть,так как поиск был решен и до него оставалось несколько часов. Но просьбы Суворова имели не такой смысл. Он только что приехал, войск своих не знал, ни они его. Войска не были поставлены на Суворовскую ногу; может статься, что Суворов находил в них изъяны; по крайней мере, аванпостная служба велась плохо, если турки чуть не захватили самого начальника. Поиск на Туртукай был здесь его первым боевым делом, и от этого зависела его репутация. Как же ему было не позаботиться о числе своих войск, когда он только что узнал от пленных о 4000-ной силе туртукайского корпуса, а сам мог взять в экспедицию не больше 500 человек пехоты? Да и трудность исполнения возросла: турки, побывав на нашей стороне Дуная, видели сбор отряда, и русские не могли рассчитывать на неожиданность. Прежде он полагал переправу на рассвете, теперь назначил ее ночью в тот самый день, как турки были отбиты и не ожидали такой скорый реванш. Для верности он просил Потемкина сделать на тот берег диверсию кавалерией, в тыл туртукайским туркам.

Диспозиция была: первой переправится пехота, два каре и резерв, при резерве две пушки. Потом конница, если можно - люди на лодках, лошади в поводу вплавь. На нашей стороне Дуная батарея из 4 орудий. Ночная атака сначала на один турецкий лагерь, потом на другой и наконец на третий; ударить горою, одно каре выше, другое в полгоры, резерв по обычаю; стрелки на две половины, каждая на два отделения; они алармируют и тревожат. Резерв без нужды не подкрепляет. Турецкие набеги отбивать наступательно. Туртукай сжечь и разрушить, чтобы в нем не было неприятелю пристанища. Весьма щадить жен, детей и обывателей, мечети и духовных, чтобы неприятель щадил христианские храмы. Заключительные слова диспозиции: "Да поможет Бог!"

Вечером 9 мая Суворов с полковником Мещерским объехал берег Дуная, указал места для войск, поставил батарею. Лодки были спущены до устья Аржиша и скрыты в камышах, при них пехотный резерв; остальная пехота на берегу Дуная. Впереди двигались воловьи подводы, дабы за пылью укрыть силы отряда. Когда смерклось, подошли лодки.

Переправа происходила в темноту. Неприятель ее заметил и открыл огонь, который по темноте не был действителен. Суда подошли в порядке к турецкому берегу, крутому, прорезанному рытвинами и поросшему кустарником и лесом. Ступив на берег, пехота быстро построилась в две колонны с резервом и двинулась вверх по реке. Колонна полковника Батурина, при которой находился Суворов, атаковала ближайший турецкий лагерь, но так как главная турецкая батарея наносила атакующим большой вред, то колонна на штыках ворвалась на батарею, овладела ею и потом уже обратилась на лагерь. Колонна подполковника Мауринова бросилась на правый фланг лагеря и овладела тамошней батареей. Затем одна рота первой колонны продвинулась по берегу дальше, атаковала и взяла другой, меньший лагерь и овладела береговою батареей, прикрывавшей неприятельскую флотилию.

Были взяты три батареи и два лагеря. Оставался третий лагерь, самый большой, по другую сторону Туртукая, и при нем последняя батарея, а также город, где в домах засели турки, бежавшие из лагерей. Суворов двинул на лагерь резерв майора Ребока, а на город Батурина. Лагерь с батареей были взяты мгновенно, и город очищен в короткое время. турки разбежались в разные стороны. С того берега подоспели 150 карабинер и 60 казаков и содействовали рассеянию неприятеля.

Атака велась горячо; офицеры были впереди и первыми всходили на батарею. Возбуждение людей было так велико, что они никому не давали пардону, и потому пленных не было. Несмотря на трудности ночного боя, дело шло как по писаному, и лишь незначительное число людей и лошадей утонуло при переправе через Дунай кавалерии. Суворов дважды подвергался большой опасности: при атаке батареи разорвало турецкую пушку и осколками сильно ранило ему правую ногу; потом на него наскочил янычар с поднятой саблей, и Суворов парировал удары, пока не подоспели свои.

В начале 4 часа ночи все было кончено. Отряд занял позицию на высотах за городом и послал в город две сборные роты, чтобы вывести оттуда христиан для переселения на наш берег и затем порохом и огнем разрушить и сжечь город до основания. Роты вернулись, навьюченные добычей для дележа с оставшимися товарищами. Христиан выведено около 700 человек.

Трофеями были 6 знамен, 16 пушек, из коих 2 негодные брошены в Дунай, 30 судов, 21 небольшая лодка. Неприятелей легло много, но показанная Суворовым цифра 1500 выше действительной. С нашей стороны выбыло из строя убитыми и ранеными больше 200. Возвратясь на свой берег, Суворов построил отряд в каре и отслужил благодарственный молебен. Разбогатевшие солдаты давали священнодействовавшему духовенству золотые и серебряные деньги.

Еще до восхода, Суворов написал карандашом на клочке бумаги донесение Салтыкову: "Ваше сиятельство, мы победили; слава Богу, слава вам".

На другой день Суворов пишет графу Салтыкову письмо: радуется, что "все так здорово миновалось", прикидывается простачком и даже употребляет искалеченную латынь: "подлинно мы были вчера vепi, vаde, vince, а мне так первоучинка, Вашему сиятельству и впредь послужу, я человек бесхитростный. Лишь только, батюшка, давайте поскорее второй класс" (св. Георгия). Два дня спустя, он возвращается к тому же предмету, настраивает себя на наивный тон и прибегает к другим доводам. "Не оставьте, ваше сиятельство, моих любезных товарищей, да и меня Бога ради не забудьте, Кажется, что я вправду заслужил георгиевский второй класс; сколько я к себе ни холоден, да и самому мне то кажется. Грудь и поломанный бок очень у меня болят, голова будто как пораспухла; простите мне, что я съезжу в Бухарест на день-другой попариться в бане... Коли мне нечего здесь делать, дозвольте мне к себе на время приехать". На следующий день опять письмо, по поводу производства Салтыкова в генерал-аншефы и комплимент на счет его отца, впрочем совершенно справедливый: "уповаю, что ваши милости ко мне и вперед отменить не изволите. Будьте войсками так любимы, как ваш родитель".

Наступило бездействие; удачным туртукайским поиском Салтыков не воспользовался, несмотря на настояния Румянцева, и сообщения турок по Дунаю проводились свободно. Из переписки Суворова с Потемкиным видно, что Суворов внимательно следил за турками и собирал о них по той стороне реки сведения, посылая туда партии, но это ни к чему не вело. Война велась крайне вяло всюду; блестящим исключением служили только действия генерала Вейсмана.

Чтобы отвлечь от Вейсмана внимание турок верхнего Дуная, Румянцев приказал Салтыкову провести демонстрацию и приступить к экспедициям за Дунай. Это совпадало с мыслями Суворова, который считал нужным утвердиться на той стороне реки и делать набеги внутрь страны. С этой целью он просил у Салтыкова подкрепление пехотой, но ничего не добился. На досуге он принялся исправлять негоештское укрепление, чинить и укомплектовывать артиллерию, готовить флотилию и обучать войска. А туртукайский турецкий лагерь тем временем рос, войска прибывали. Больно было это Суворову; он снова представлял Салтыкову о необходимости утвердиться на том берегу, развивал подробности исполнения и просил подмоги. Салтыков остался при своих взглядах и, готовясь начать предписанную Румянцевым демонстрации, приказал Суворову обращаться за подкреплением к Потемкину.

29 мая Суворов снова писал, прося взять его в наступление. В это время к нему привязалась местная лихорадка; пароксизмы проходили через день. Так как предвиделось бездействие, скука и томление, 4 июня он просился у Салтыкова в Букарест для лечения. А на другой день прибыл к нему от Румянцева курьер с приказом провести вторичный поиск на Туртукай, причем обещано было подкрепление пехоты. Это произвело надлежащее действие: Суворов почувствовал себя лучше и донес Салтыкову, что остается на своем посту, но только болезнь снова одолела. И подмога была уже прислана в составе слабого батальона, роты и двух орудий, и диспозиция готова, диктованная Суворовым во время лихорадки, а от дела пришлось отказаться.

Суворов пересилил себя, остался, только все приготовления возложил на Мещерского. Поиск назначен ночью с 7 на 8 июня; диспозиция объявлена; войска двинулись с наступлением сумерек к берегу Дуная; флотилия вышла из Аржиша, князь Мещерский и прочие начальники выехали вперед к берегу, но увидев, что турки настороже и силы у них большие, признали переправу невозможной.

Это было последней каплей, и Суворов уехал в Букарест. Оттуда он написал Салтыкову в тот же день, 8 числа, письмо: говорит, что еле ходит, что в присланном батальоне нет и полубатальона и надо прислать еще, что накануне "маневр был прекраснейший, войска подвинуты были по их лагерям, флотилия 30 лодок для левой атаки, 4 шайки для правой с острова уже были в рукаве... Мерзко говорить об остальном; ваше сиятельство сами догадаетесь, по пусть это будет между нами; я пришлец, не желаю делать себе здесь врагов"... Назавтра он пишет яснее: "Благоволите рассудить, могу ли я уже снова над такою подлою трусливостью команду принимать и не лучше ли мне где на крыле промаячить, нежели подвергать себя фельдфебельством моим до стыда - видеть под собою нарушающих присягу и опровергающих весь долг службы? Г. Б. причиною всему; все оробели. Может ли быть такой полковник в армии российской? Не лучше ли воеводой, хоть сенатором? Какой это позор! Все оробели, лица не те. Есть еще способ: соизвольте на время прислать к нашим молодцам потверже генерал-майора. Всякий здесь меня моложе; он может ко мне заехать, я ему дам диспозицию; прикажите ему только смело атаковать. Г. Б. зачем-нибудь между тем отзовите, да пришлите еще пару на сие время смелых, мужественных штаб-офицеров пехотных... Боже мой, когда подумаю, какая это подлость, жилы рвутся".

Суворов выносил муку и от лихорадки, и от поведения подчиненных, и от опасения, что минует надобность в экспедиции. Он пишет Салтыкову 10 июня третье письмо: просит прислать еще один батальон; говорит, что князь Мещерский честный человек, но еще не имеет привычки командовать; что Бат тоже, но трус, и это может иметь дурное влияние на войска. 14 числа Суворов возвратился в Негоешти, писал Салтыкову, что ему немного лучше и он хочет сделать попытку. Тут прибыл Апшеронский батальон, и Суворов приказал вооружить карабинер пехотными ружьями из Букареста, обучать пехотному строю, стрельбе, атаке холодным оружием; также усиленно обучались рекруты. В отсутствие Суворова Мещерский ни на что не решался, кроме посылки небольших казачьих партий и постройки батареи в устье Аржиша, хотя Румянцев приказал провести поиск или по крайней мере демонстрацию. Главные силы Румянцева переправились через Дунай; на Вейсмане по прежнему сосредоточивался весь блеск военных действий.

Суворов назначил в ночь с 16 на 17 новый поиск на туртукайский лагерь. Атаковать приказано взводной колонной, взводам намыкать одному на другой и "задним напихивать на передние весьма". Арнауты (албанцы) Потемкина действуют в лесах и набегами и ни с кем не мешаются. Конница идет в хвосте пехотной колонны и действует сама собою. Из пехоты выбираются 48 стрелков под начальством одного офицера и действуют по-егерски. Идти на прорыв, не останавливаясь; голова хвоста не ожидает; командиры частей колонны ни о чем не докладывают, а действуют сами с поспешностью и благоразумием. При двух орудиях достаточное число зарядов, но без ящиков; прочие пушки закрывают переправу; когда начнется действие, им стрелять сильными холостыми зарядами. Строиться на горе фронтом, в центре два батальонные каре, по флангам оба батальона развернутым фронтом в 6 шеренг; кавалерия назади. Переправа тремя линиями, в третьей линии конница. Судам возвращаться весьма поспешно и брать опять карабинер с казаками. Атаковать двумя линиями, без замедления, быстро и мужественно; на горе остается одно каре с частью кавалерии. Ежели турки будут просить аман, то давать. Погоню за турками делать коннице, но осторожно и недалеко.

Пехоты было 1720, регулярной конницы 855, казаков 680, арнаут 100, но на ту сторону переправлено 2500 человек, в том числе часть спешенных карабинер. Турок свыше 4000 в двух лагерях, усиленных укреплениями и батареями.

Незадолго до наступления ночи отплыла первая линия судов, артиллерия открыла огонь и заставила турок очистить противоположный берег. Не обращая внимания на неприятельские выстрелы, первая линия высадилась, построилась в шестирядную колонну, взобралась на нагорный берег и заставила турок бежать из малого лагеря за овраг. Отсюда, пользуясь темнотою, они рассчитывали сделать на русских нечаянное нападение, но майор Ребок, согласно диспозиции, двинулся вперед, перешел два глубокие оврага под сильным огнем и отбил яростную атаку. За оврагами находился ретрашамент, где турки сосредоточили силы; ими командовал начальник туртукайского отряда. Ребок поднялся на бруствер и ударил в штыки. Была жестокая свалка; турки упорно держались 4 часа, действуя холодным оружием; почти все русские офицеры были ранены. Наконец турки, несмотря на громадный перевес, были опрокинуты, благодаря энергии и настойчивости Ребока. Два русские каре, выстроившиеся на горе под началом полковника Батурина, не поддержали Ребока, как следовало по диспозиции, и тем едва не испортили дело.

Суворов прибыл со вторым отделением судов, что не совсем понятно, ибо ему следовало самому руководить делом с самого начала. Правда, главная роль предоставлялась храброму Ребоку, и он оправдал доверие Суворова. Кроме того, важно была своевременно переправить второе отделение судов, и Суворов сам хотел присмотреть за этим; суда все-таки запоздали. Суворов тотчас подкрепил Ребока, добивавшего турок, перестроил войска сообразно с обстоятельствами и послал арнаутов и казаков влево очистить лес от неприятеля, тревожить его с тыла криками и увеличивать беспорядок, а сам, в ожидании третьей линии судов с конницей и артиллерией, осмотрел местность. Неприятель попытался мешать высадке третьей линии, но прибывшие Ингерманландские карабинеры и казаки при свете наступившего дня помогли кончить дело. турки бросили второй, большой лагерь у берега Дуная, немного выше города, бежали к Рущуку и были преследуемы верст пять.

Так кончился бой, начатый Ребоком и довершенный кавалерией; даже не вся пехота была введена в дело. Русским досталось 14 медных пушек и 35 разных судов, большое количество харчевых запасов, отданных войску. Турок легло 600 - 800 человек, в том числе - паша из Физулла-Сары, которого свалил ординарец Суворова, сержант Горшков. Потеря русских не меньше 150-200 убитыми и ранеными. Больше других потерпел Астраханский пехотный полк.

Войска вели себя прекрасно, несмотря на то, что и в пехоте, и в казаках было много новобранцев. Суворов впрочем успел подучить их на свой лад и очень хвалил Салтыкову их поведение в бою. Проштрафилась немного часть карабинер, отправившись самовольно в турецкий лагерь за добычей, но была проучена самими же турками. Суворов, будучи крайне истощен лихорадкой, мог двигаться только с помощью двух человек, поддерживавших его под руки, и говорил так тихо, что при нем находился офицер для повторения приказаний, но под конец дела он сел на лошадь.

К вечеру Суворов возвратился на свой берег, послав Салтыкову известие о победе и отправив майора Ребока с донесением к Румянцеву.

Румянцев был очень доволен поиском на Туртукай. Главные силы переправились через Дунай, Осман-паша был разбит; важнейшее из передовых укреплении Силистрии взято благодаря искусству Вейсмана; но Силистрия была слишком сильной, и овладеть ей надежды почти не было. Силистрийский гарнизон ожидал крупной подмоги. Салтыков на среднем и верхнем Дунае ничего не делал, несмотря на настойчивые требования Румянцева, во всем находил неодолимые затруднения и турок от Силистрии не оттянул. Только второй поиск Суворова на Туртукай и победа над турками генерал-поручика Каменского в тот же день при Журже прикрыли несколько неспособность и сонливость Салтыковского командования.

После Туртукая Суворов получил приказание идти к Журже с флотилией и отрядом на усиление Салтыкова. Он оставил в Негоешти рекрут Копорского полка, на Ингерманландцев возложил охранение Негоешти и Обилешти и отправился на лодках вверх по Дунаю. С ним были Астраханский пехотный полк, батальон Апшеронского полка и шесть орудий; Астраханские карабинеры и казаки следовали берегом. В боеприпасах ощущался крайний недостаток, а предстояло проходить мимо турецкого лагеря в 12 верстах ниже Рущука. Суворов писал Салтыкову: "Не знаю, как мне пройти варварский лагерь; в баталию вступать, особливо морскую, апетиту нет; ежели потребно, ваше сиятельство мне помогите". Вскоре он послал другое письмо; беспокоясь за свой район и за Букарест, оставшиеся почти без защиты, он писал: "прикажите, ваше сиятельство, чтобы я со всею моею кучкою поворотил к Негоештам; она не велика; человек с сотню лучших Астраханского пехотного полка молодцов убыло, кроме больных, да и пообессилели. Также надобно немножко выэкзерцировать, порасстроились... Верьте, в нас вашему сиятельству прок не велик, а во мне и подавно, мне надо выздороветь; придет чахотка - не буду годиться".

Волей-неволей Салтыкову пришлось исполнить просьбу Суворова: Ингерманландский полк понадобился на другие потребности и был снят в тот самый день, 21 июня, как Суворов вернулся к устью Аржиша. Суворов получил приказание препятствовать сообщению турок по Дунаю и грозить им новой экспедицией, чтобы хоть несколько отвлечь их силы от Силистрии. Он принялся строить укрепления и батареи, исправлять флотилию, обучать подчиненные войска. Опасность возросла вследствие расширившегося до Ликорешти Суворовского района; турки могли прорваться в Валахию или потеснить русских за Негоешти и сжечь на Аржише флотилию.

В это время Румянцев, угрожаемый турками с тыла, стягивал войска обратно к дунайской переправе и отрядил против угрожавшего корпуса генерал-майора Вейсмана. 22 июня произошло сражение при Кучук-Кайнарджи; несмотря на огромный перевес, турки были разбиты. Но победа стала русским тяжелее поражения: герой Вейсман был убит. Отражая атаки турок, он стоял в шеренге переднего фаса каре; пуля пробила ему руку, грудь и попала в сердце. Падая, он успел только сказать: - Не говорите людям!

Но солдаты узнали, и ярость их дошла до крайности: туркам не давали пощады и даже перекололи пленных. Вейсман обладал крупными военными талантами и пользовался безграничным доверием войск; имя его было самым популярным в рядах Румянцевской армии. По складу своего военного дарования, по неустрашимости, энергии, верности военного взгляда, он был схож с Суворовым, и в этом лежал залог его славной будущности, если бы Бог продлил его жизнь.

Вскоре Румянцев перешел обратно за Дунай, вследствие изнурения кавалерии и затруднений в снабжении фуражом. Стали ждать случая для решительных действий и принимали меры против наступления неприятеля.

Укрепления у Суворова росли, батареи воздвигались, флотилия увеличивалась, приходила в порядок и крейсировала частями по Дунаю; партии казаков беспрестанно переправлялись на турецкую сторону для поисков; войска работали и деятельно обучались. Особое внимание Суворов обращал на рекрут и старался не выпустить их из рук; в этом сказывался военный педагог по призванию. Он пишет Салтыкову: "рекруты Мелина хороши, не замайте ваше сиятельство: у меня побудут, лучше научатся и жить будет не хуже". В другом письме читаем: "ладно, что копорская рекрутская команда будет в полку, только бы ее там поберегли от палок и чудес. Астраханского пехотного не велика, ее с прочими в полку тяжело опознать. Берегусь я, чтобы таких из рекрут в командированиях не отделять, а с прочими наравне. Апшеронская рекрутская команда у майора Теглева из 150 до 50 охворовала; он может быть в Букаресте за девушками ходил, - изрядный подданный своей Императрицы".

Он был недоволен не одним Теглевым. Он просит Салтыкова заменить несколько штаб-офицеров другими, ибо "один неискусный, баламутит; другой недавно из колыбели"; Батурина просит убрать. Батурин был им назначен комендантом в Негоешти, отпрашивался по болезни в Букарест и, не дождавшись разрешения, уехал; Суворов требует это дело исследовать и "учинить сатисфакцию". Батурин оказался однако прав, ибо в отсутствие Суворова получил разрешение от старшего, полковника Мещерского.

Суворов пишет Салтыкову откровенно обо всем дурном, но только письмами; в официальных бумагах ничего подобного не говорит. Салтыков требовал от него формального заявления о негодности Батурина, но Суворов не согласился. Батурин был временным начальником поста, куда Суворов прибыл из Петербурга, и командиром полка. Суворов находился с ним в добрых отношениях, Батурину удалось даже оказать ему кое-какие услуги. Оттого Суворов пишет: "Батурина формально представлять - от меня не станется: сердце не такое. Всякий полковник имеет у себя многих приятелей; так и он в числе тех меня, что до партикулярности, по которой я им обязан; что же до субординации, я могу сказать, что он ее довольно наблюдал, кроме сего разу". Главной виной Батурина Суворов считает 17 число, когда он "своею храбростью надмен, распоровши диспозицию при начале, довольно было нас всех опасности подверг, по малой мере людей у нас побольше желаемого перепортили".

Для уяснения этой двойственности в поступках Суворова, надо иметь в виду его правило: "не делать человека несчастным". Суворов отступал от этого принципа в редких случаях, когда правило оказывалось совсем неприложимым, напр. при захвате в Польше краковского замка неприятелем в 1772. Справедливо ли спасать от несчастья человека, который и впредь может стать причиной несчастия десятков, сотен, а иногда и тысяч других людей, - это другой вопрос, притом вопрос ума, тогда как желание не губить есть побуждение сердца.

В результате и Ребок, и Батурин были награждены орденом св. Георгия 4 класса. Батурин получил крест за первое туртукайское дело, а Ребок за второе. Получил и Суворов желанный 2 класс Георгия.

7 июля последовало новое расписание, Суворова назначили к Потемкину. Он принял перевод ка неудовольствие главнокомандующего: "Гром ударил, мне сего не воображалось. Прошу иного, ваше сиятельство, можете ли помочь? Лишь бы только с честью отсюда выйти. Всего основания не знаю; больно!... Будет ли по малой мере мне желаемое награждение? Не оставьте того, милостивый государь. Бегать за лаврами неровно, иногда и голову сломишь по Вейсманову, да еще хорошо, коли с честью и пользой. Наконец и то выдти может, что не так, то такой как я, а что хорошо, то не я".

Затем он получил от Румянцева назначение в главные силы. Собираясь 11 числа уезжать, он написал Салтыкову прощальное письмо, а Румянцеву донес, что будет немедленно.

Уезжая, Суворов оставлял свой пост в превосходном состоянии. Флотилия доведена была до 101 судна разной величины, способных поднять 5500 человек пехоты и 1500 конницы. Каменский отдал ему в этом отношении справедливость, и писал Салтыкову, что нашел флотилию и укрепления в таком состоянии, что и не воображал, и что Суворов очень много потрудился.

Главнокомандующий оценил службу Суворова и понял, что он один может заменить Вейсмана. Русские занимали по ту сторону Дуная единственный пост, Гирсово, который очень стеснял турок и потому уже дважды подвергался нападению. Здесь предполагалось вторично перенести решительные действия на тот берег; по близости, при устье Яломицы, расположились главные силы русских. На этот пост Румянцев и назначил Суворова. Он доносит 8 августа Императрице, что "важный гирсовский пост поручил Суворову, ко всякому делу свою готовность и способность подтверждающему".

Повидавшись с главнокомандующим и получив наставление, Суворов отправился в Гирсово. Он должен был высылать оттуда разъезды и при случае предпринять поиск внутрь неприятельского расположения, оттягивая на себя турецкие силы и ослабляя их на верхнем и нижнем Дунае. Гирсовский отряд обязан был сохранять тесные сношения с генералом Унгерном, который готовился к поиску, в случае надобности помочь ему или соединиться с ним для общих наступательных действий. В распоряжение Суворова была отдана бригада генерал-майора Милорадовича, стоявшая при устье Яломицы.

В Гирсово Суворов осмотрел пост и нашел, что он недостаточно укреплён. Первым делом он назначил места для дополнительных укреплений и приказал их насыпать, а также исправлять крепостные верки; затем составил план обороны, сводившийся к тому, чтобы обоим отрядам, Унгерна и Суворова, атаковать турок при Карасу. Румянцев, более опытный и менее решительный, не одобрил предположений Суворова, а между тем, если б они были приняты, турецкий корпус под Карасу был бы разбит, ибо в нём было не более 10,000 человек, как впоследствии оказалось.

Ожидая неприятельского наступления от Карасу, Суворов в конце августа притянул к Гирсову бригаду Милорадовича и не ошибся. Укрепления были еще не закончены, а в ночь на 3 сентября в 20 верстах от Гирсова показалась турецкая конница. Утром турки усилились и потеснили передовые посты; к полудню неприятель был на пушечный выстрел от Гирсова. Суворов не хотел атаковать, а думал подманить ближе, но в крепости не вытерпели и открыли огонь слишком рано. турки попятились. Суворов выслал казаков, приказав им завязать перестрелку. Более часа продолжалась перестрелка; турки понемногу подвигались вперед. Суворов приказал казакам отступать не торопясь, а потом, как бы в панике, удариться в бегство.

Как только казаки очистили поле, турки стали развертывать свои силы и строиться. Зрелище было необычное: сражавшиеся до сей поры нестройными толпами и кучами, они выстроились в три линии на европейский лад и двинулись вперед. Это был результат уроков французских офицеров, но он не послужил туркам впрок. Суворов смотрел на маневры неприятеля и смеялся.

Турецкая пехота подошла довольно близко к укреплениям, но русская артиллерия молчала; даже на передовом редуте, который мог бы давно открыть пальбу, не было видно людей. Турки прибавили шагу, повернули направо, примкнули правым флангом к речке Боруй и стали параллельно Дунаю. Они поставили батарею и открыли огонь по ближайшему из трех русских укреплений. Шанец, имевший маскированные амбразуры, не отвечал. Турки рассыпали часть своей пехоты и стали подходить. Окружив шанец со всех сторон, они приблизились на половину картечного выстрела и бросились в атаку. Нападение было такое быстрое, что Суворов, находившийся снаружи для наблюдений, едва успел спастись внутрь. Атакующих встретил жестокий картечный огонь, но они все-таки успели добраться до палисада.

Бригада Милорадовича из Севского и 2 Московского полков, весьма слабого состава, командуемая по болезни командира полковником князем Мочебеловым, стояла за речкою Боруй. Как только турки, атаковавшие шанец, не выдержав огня, побежали назад к своей батарее, Мочебелов перешёл Боруй и двумя каре атаковал фланг и центр неприятеля. На левый турецкий фланг напал из освободившегося от атаки шанца 1 Московский полк. Турки, особенно на правом фланге, держались упорно. Сбить их с высоты удалось после многих усилий и больших потерь. Затем, пользуясь пересеченною местностью, неприятель старался удержаться в оврагах, откуда русские войска его выбивали. Лишь потеряв последнюю надежду на успех, правый фланг турок пустился наутек, бросив батарею. Центр и левый фланг, отрезанные от правого фланга, также вынуждены были уступить, и бегство турок сделалось общим.

Суворов послал гусар для преследования бегущих и двинулся за ними с частью пехоты. Но пехота не могла догнать неприятеля, бежавшего без оглядки и бросавшего на пути всё, даже одежду. Пехота возвратилась в Гирсово, а гусары с казаками гнали неприятеля еще верст 30, и во время бегства турки потеряли особенно много убитыми и ранеными. Гусары прекратили преследование за крайним изнурением лошадей, казаки же продолжали почти всю ночь тревожить неприятеля.

Пленные показали турок 10,000. Убитых сосчитано свыше 1,100, но в действительности больше, так как в бурьяне и в оврагах валялось много тел, которые не были видны. Орудий взято 7 и почти весь обоз с провиантом и другим имуществом. С нашей стороны сил было меньше; хотя частей было не мало, но неполного состава: в одном пехотном полку в строю было не больше 200 штыков. Общее число войск едва ли больше 3,000 человек, из них убито и ранено меньше 200. Излагая вкратце гирсовское дело в своей автобиографии, Суворов обращает внимание на следующее: у Мочебелова из 100 раненых солдат ни один не умер, до того был попечителен о своих людях этот достойный начальник.

Румянцев приказал отслужить в армии благодарственный молебен и 5 числа написал Суворову: "за победу, в которой признаю искусство и храбрость предводителя и мужественный подвиг вверенных вам полков, воздайте похвалу и благодарение именем моим всем чинам, трудившимся в сем деле".

Суворов надолго остался без дела и продолжал сидеть в Гирсове с наступлением зимы. Румянцев приказал ему заняться постройкою помещений для войск, но в ноябре получил донос, будто Суворов только для себя построил землянку, а войска остаются без крова. Румянцев велел Потемкину проверить и принять меры к исполнению приказания. Неизвестно, что нашел Потемкин; видимо, донос был ложным. В августе и сентябре Суворов приводил оборону гирсовского поста в надежное состояние, но затем и начальник, и войска оставались без дела. Такое бездействие противоречило бы правилам Суворова, считавшего постоянный солдатский труд необходимостью, а присущая ему забота о здоровье войск не допускает мысли об оставлении солдат без крова.

Бесплодная кампания 1773 года кончилась. Переход через Дунай не привел к серьезным результатам; надежды Императрицы не исполнились. Суворову нечего было делать в армии с наступлением зимы. В ноябре или начале декабря он уехал в короткий отпуск в Москву. Его задержало тут совершенно особое обстоятельство: он женился. Обратно он поехал во второй половине февраля, оставив жену в Москве. К началу кампании 1774 он все-таки не опоздал.

Румянцев на этот год предлагал перенести действия за Дунай и проникнуть до Балкан.

Императрица одобрила план и указала на необходимость решительного наступления, дабы как можно скорее окончить войну. Рано открыть кампанию не смогли: стояла стужа, рекруты не прибыли, не дошло обмундирование и снаряжение.

Между тем султан умер, на престол вступил его брат Абдул-Гамид, который хотя и вел гаремную жизнь, но сделал воинственное воззвание к подданным, и турки, по полученным сведениям, готовились перейти Дунай.

Румянцев рассчитывал открыть кампанию в начале мая. Главные силы должны были собраться к Браилову; для правого крыла генерал-поручика Репнина сборным пунктом указана Слободзея; левому крылу Каменского - Измаил; резерву под начальством Суворова - устье р. Яломицы. Салтыков оборонял Банат, верхний Дунай и Журжу.

Суворов должен был охранять Гирсово, наблюдать за Силистрией и вступить в сношение с Каменским для совокупных действий. Румянцев предоставил им самим планирование их операций, и решение вопроса - вместе им действовать или порознь. Они положили, не делая попыток ни на Варну, ни на Силистрию, постараться разбить неприятеля в поле, для чего провести общее наступление к Базарджику, а потом к Козлуджи. Румянцев одобрил план, изменив лишь некоторые подробности. Каменский должен был идти от Карасу к Базарджику, а Суворов - параллельно, прикрывая его со стороны Силистрии. Румянцев снова предоставил им действовать по усмотрению, но чтобы спорные вопросы решал Каменский, как старший. Дивизия Репнина получила приказание в случае требования Суворова идти к нему на помощь за Дунай.

Всякое дело имеет свою лицевую и оборотную сторону, и судить о нем по одной первой нельзя. В сражении при Козлуджи оборотная сторона расходится с лицевою: официальное изложение дела противоречит истине, кроме разве технических подробностей, да и то не безусловно.

Каменский выступил к Базарджику. Суворов должен был выступить туда 28 мая, но поджидая некоторые полки, тронулся лишь 30. Пошел он по другой дороге, будто бы более удобной, которая однако же оказалась очень дурной, не уведомив Каменского об изменении маршрута. Каменский донес Румянцеву, что Суворов неизвестно где, поступает как независимый генерал и его распоряжений не слушает. Главнокомандующий послал отыскать Суворова и заметил Каменскому, что он, Каменский, сам имеет все способы заставить Суворова повиноваться.

Каменский 2 июня занял Базарджик и 9 числа перешел в д. Юшенли, чтобы оттуда наступать к Шумле; вскоре прибыл туда и Суворов, выступивший с ночлега в час ночи. Он тотчас же отправился с кавалерией и арнаутами на рекогносцировку, как утверждает очевидец, против воли Каменского. Ничего не зная про наступление русских, визирь вздумал сделать поиск к Гирсову, что возложил на рейс-эфенди Абдул-Разака и янычарского агу, с 40000-м корпусом. Они выступили из Шумлы и прибыли в Козлуджи в тот день, как Каменский двинулся из Базарджика. Таким образом, 9 июня русские и турки находились рядом, сами того не подозревая. Их разделял густой лес, через который пролегала узкая дорога. Казаки и часть кавалерии Суворова углубились по ней в лес для разведок, наткнулись на турецкие разъезды, взяли в плен генерал-квартирмейстера с несколькими офицерами и ретировались. Их подкрепили, и они снова вступили в лес; следом двинулся Суворов с частью пехоты, но турецкий авангард опрокинул русскую кавалерию и внезапно, атаковал пехоту. Сам Суворов едва не попал в руки неприятеля и только благодаря быстроте своего коня, успел ускакать от гнавшегося за ним врага. Русские пострадали при этом порядочно. Албанцы, захватив довольно значительное их число, отрезали им головы и продолжали вести атаки с яростью и громкими криками. Русские отступали, положение их становилось опасным, так как турки видели уже в своих руках победу, а при таких обстоятельствах они действуют с большой смелостью и энергией.

Тут прибыли к лесу два пехотных полка бригадира князя Мочебелова, построились в каре и открыли сильный огонь. Албанцы продолжали атаковать, но не долго; затем остановились и перешли в отступление.

Заметив это, когда пороховой дым рассеялся, Суворов двинулся вперед. Лесная дорога оказалась загроможденной брошенными турецкими обозами, волами, трупами людей. Стояла страшная жара, а войска Суворова с ночлега ничего не ели и лошади не были напоены. Турки останавливались и переходили в наступление, так что следовавшая в русском авангарде кавалерия генерала Левиса, присланная Каменским, временами должна была прибегать к защите пехоты, а пехота лишь на лужайках имела возможность несколько развертываться. Войска были в изнеможении; многие солдаты умерли на пути от крайнего истощения сил. Так Суворов продвигался около 9 верст до выхода из леса. В это время разразился ливень, что несколько освежило наши истомленные войска, а туркам послужило в ущерб, потому что их длинная и широкая одежда намокла, стала для движений тяжела и неудобна, и находившиеся в карманах патроны подмокли.

На 9-верстной поляне перед Козлуджи стояла на высотах турецкая армия, и были устроены батареи, которые открыли огонь. Суворов построил войска кареями в двух боевых линиях с кавалерией по флангам. Легкие войска следовали за неприятельским авангардом, взошли на высоты и завязали перестрелку, но были сбиты, и турки повели стремительную атаку против двигавшихся вперед главных сил Суворова. Атака была отбита, но повторена несколько раз; туркам удавалось прорывать каре, которые поэтому расстроились, но все атаки отбили. Для их поддержки значительная часть кавалерии переведена на левый фланг и каре подкреплены пехотой с правого фланга и из второй линии. В таком порядке Суворов продолжал наступление, хотя полевая артиллерия не успела подойти, задержанная трудной лесной дорогой. На поляне находилось до 8000 наших войск; большая часть войск Каменского прибыли к полю сражения после боя.

Поляна представляла собой неровную местность, покрытую кустарником; перед фронтом турецкого лагеря тянулась лощина. Подойдя к этой лощине, Суворов выставил подоспевшие 10 полевых орудий, обстрелял лагерь и повел атаку, с кавалериею впереди.

В турецком лагере господствовал полный хаос, результат быстрого перехода от одушевления к отчаянию. Рейс-эфенди пытался привести войска в порядок, но никто и не думал слушаться. Одни обрубали постромки у артиллерийских лошадей, чтобы добыть коней для бегства, другие с этою же целью стреляли во всадников, один выстрелил даже в самого рейс-эфенди. В разгар суматохи раздались выстрелы русской артиллерии, ядра стали ложиться в лагере. Смятение мусульман дошло до предела; брошены палатки, орудия, обоз, и все устремилось в бегство в разные стороны.

При закате солнца Суворов беспрепятственно занял турецкий лагерь. Добыча досталась войскам очень большая, вместе с трофеями, состоявшими из 29 орудий и 107 знамен. Потеря турок людьми исчисляется различно; самый умеренный счет показывает 500 убитых и 100 пленных, но судя по упорству и продолжительности боя, истинная цифра должна быть выше. Урон русских определяется слишком в 200 человек убитых и раненых, но это следует признать также ниже действительности.

Несмотря на крайнее утомление войск, Суворов с кавалерией и частью пехоты преследовал турок до ночи. В этот трудный день он был все время на коне, часто в огне и даже в ручном бою.

В таком виде представляется дело при Козлуджи, насколько возможно добиться истины из сопоставления разных авторов с официальным донесением. Сам Суворов в своей автобиографии говорит: "ни за реляцию, ниже за донесение свое я по слабости своего здоровья не отвечаю". Резон конечно натянутый, но верно, что слава победы принадлежит Суворову. Каменский только содействовал успеху и был втянут Суворовым к второстепенному участию в деле. Суворов видимо уклонялся от зависимого положения, тем более, что недавно, в марте, был произведен в генерал-поручики, и состоял в одном чине с Каменским. Едва ли нужно доказывать, что выходки Суворова по отношению к Каменскому заслуживают осуждения. Его поведение противоречило принципам, на которых он сам строил воспитание войск и служило дурным примером для других. Дисциплина в высших рядах русской армии оставляла желать лучшего. Тому доказательством было и неоднократное неисполнение графом Салтыковым распоряжений главнокомандующего, и поведение Суворова относительно Каменского. Но такого приговора не может быть теперь, через сотню с лишком лет. Столкнулись две неподатливые натуры. Крутой, горячий до неистовства, неуступчивый Каменский обладал недюжинным умом и военным дарованием. Он не мог в глубине души не признавать превосходства Суворова, и чувствовал к нему затаенную зависть. Суворов был одарен качествами, не только не смягчающими жесткие проявления натур в роде Каменского, но скорее их раздражающими. Столкновение должно было произойти и произошло. Но от него никто не пострадал, кроме военно-служебного принципа, а дело выиграло. Не вдаваясь в предположения, можно сказать, что Каменский не смог бы так провести дело при Козлуджи.

После победы при Козлуджи, наступление к Шумле было настоятельным шагом, особенно в виду паники, которой отдавались турки после каждого значительного поражения. К тому же, из Шумлы были высланы к Козлуджи почти все наличные силы, и визирь остался там всего с 1,000 человек. Но Каменский собрал военный совет из 6 генералов; был и Суворов. Совет постановил дать на 6 дней отдых войскам в ожидании подвоза провианта, а потом отступить на позицию между Шумлой и Силистрией, чтобы отрезать последнюю от внутренней части страны и содействовать переправившемуся через Дунай главнокомандующему.

Граф Румянцев был взбешен таким решением, что и высказал Каменскому. "Не дни да часы, а и моменты в таком положении дороги", писал он 13 июня: "недостаток пропитания не может служить извинением, ибо от вас же зависело отвратить оный".

По отношению к Суворову, постановление военного совета при Козлуджи является диссонансом. 18 лет спустя он писал: "Каменский помешал мне перенесть театр войны через Шумлу за Балканы".

Тогда же Суворов пишет записку: "Семь батальонов, 3 - 4,000 конницы были при Козлуджи, прочие вспячены Каменским 18 верст, - отвес списочного старшинства. Каменский помешал графу А. Суворову Рымникскому перенесть театр через Шумлу за Балканы".

Тут преувеличение: Каменский не "вспятил" войска при Козлуджи, Суворов сам ушел от него вперед; но и слова Суворова, и записка свидетельствуют, что у него было желание наступать после Козлуджи. Правда, желание это было нереально, ибо своих войск Суворов имел слишком мало и они были совершенно изнурены.

Каменский высказал Суворову тотчас после сражения свое негодование и призвал его к порядку. Суворов увидел ясно, что самостоятельность действий для него закрыта, Каменский на буксире за ним не пойдет, а если бы и удалось убедить его на дальнейшие действия к Шумле и потом за Балканы, то успеха ждать нельзя, потому что руководить будет не он, Суворов, а Каменский.

Представляя реляцию о козлуджинской победе и рекомендуя наиболее отличившихся, Каменский в особенности хвалил Суворова. Но Каменский и Суворов остались на всю жизнь если не врагами, то в отношениях неприязненных. Находиться в подчинении у Каменского Суворов больше не мог и вскоре уехал в Букарест.

Главнокомандующий принял его сурово и потребовал объяснения - как он решился оставить свой пост почти в виду неприятеля. Что отвечал Суворов - неизвестно. Нелады его с Каменским побудили Румянцева дать ему назначение к графу Салтыкову, "во избежание излишнего в переездах труда". Однако в тот же день, 30 июня, Румянцев сообщил Салтыкову, что Суворову дозволено, по его прошению, ехать для лечения в Россию. Суворов впрочем не уехал и оставался в Молдавии до вызова его для действий против Пугачева.

Сражение при Козлуджи вконец сломило нравственные силы турок и отняло у визиря надежду на успешный исход войны. Лучшие турецкие крепости были блокированы, сообщения между ними и внутреннею страною прерваны; Шумле грозил штурм; небольшой русский отряд проник за Балканы. Начались мирные переговоры. Румянцев повел их с большим искусством, и 10 июля 1774 заключен в Кучук-Кайнарджи мир. Русские добились независимости Крыма, уступки Кинбурна, Азова, Керчи и Еникале, свободного плавания по Черному морю. Турки обязались заплатить 4 1/2 миллиона рублей. Тяжелы были мирные условия для Турции, но могли быть еще тяжелее, если бы сама Россия не нуждалась в мире.

Так кончилась эта война, названная современниками Румянцевскою. Она тянулась долго, но тому были многие причины: политические осложнения, оттягивавшие наши силы от Турции; затруднения в продовольствии войск за Дунаем; временами излишняя осторожность главнокомандующего и некоторых его генералов, исполнявших наполовину или вовсе не исполнявших его распоряжений. Войска были в огромном некомплекте, комплектовались медленно и не вполне; нуждались в необходимейших предметах снаряжения, которые почти постоянно запаздывали; движения войск затруднялись многочисленными обозами, составлявшими для армии истинную обузу. Русские таскали за собой рогатки, которыми в прежнее время отгораживались от бешеных атак турок, заранее обрекая себя на пассивный образ действий. Румянцев отменил рогатки, и хотя сами войска их терпеть не могли, но сила привычки брала свое, и рогатки совсем исчезли из русской армии лишь в следующую Турецкую войну. Русские так же, как и западные европейцы, действовали против турок в огромных каре; Румянцев уменьшил их величину и тем сделал армию поворотливее и подвижнее.

Суворов в некоторых отношениях пошел еще дальше Румянцева. Будучи тут новичком, он старался ставить подчиненные ему войска на Суворовскую ногу, применяя к ним основные положения своего "суздальского учреждения". Он употребляет в бою колонны с дистанциями, чтобы за головной частью всегда находился резерв; резерв у него везде играет важную роль. Мы видим употребление стрелков, в виде особых небольших отделений, которым указываются места при колоннах линейной пехоты. Каре он принял сразу, как лучший способ построения против турок, но размеры Румянцевских каре уменьшил, строя их даже из рот. Многие тактические приемы Суворова сделались потом правилом для всей Европы, хотя заимствовали не у него, а у французов, выработавших собственную тактику во время войн революции. Его тактика в Турции, как и в Польше, была тактикой обстоятельств, и буквоеды военного дела говорили, что Суворов тактики не знает, а ему служит одно счастье. А он посмеивался, поджидая событий.

7. В Заволжье, на Кубани и в Крыму. 1774-1779.

Когда война с польскими конфедератами едва окончилась, а с Турцией еще продолжалась, на восточной окраине Европейской России вырос грозный мятеж.

На Яике давно было неспокойно. С одной стороны историческая привычка казаков жить в буйной, своенравной вольности, с другой - притеснения и произвол назначаемых правительством атамана и старшин, питали внутреннее недовольство и тревогу. В начале 1772 вспыхнул открытый мятеж. Мятеж усмирили, но корень его остался; ожесточение и жажда мести под внешним гнетом только крепли и приобретали упругость. Новый взрыв обещал сделаться страшным.

В это время появился на Яике донской служилый казак Емельян Пугачев, назвавшись мнимоумершим Императором Петром III. К нему стали приставать злоумышленники, следом повалили темные люди низших сословий, которым жилось далеко не льготно. Пугачев обещал разные блага и вольность. Первую вооруженную попытку Пугачев сделал на Яицкий городок, но неудачно; неудачи повторялись и впоследствии, но дело ширилось и росло. Пугачев брал один за другим жалкие укрепленные пункты азиатского рубежа, часто с помощью измены; казнил начальников и дворян; присоединял к своим шайкам казаков и нижних чинов. Киргизы, калмыки, татары, башкиры помогали ему прямо либо косвенно. Крепостных Пугачев заманивал обещанием воли, казаков - удовлетворением их жалоб и неудовольствий, раскольников - уничтожением нововведений, кочевников и всех вообще - грабежом чужого добра. Ужас и смятение забирались все дальше; восточные губернии чуть не до самой Москвы представляли собой почву над вулканом. Дворяне и люди имущие тщетно ждали помощи: войска были стянуты к дальним европейским границам, здесь находились лишь разбросанные, редкие команды, начальники отличались робостью, в рядах войск была измена.

Екатерина вверила командование операциями против мятежников генералу Бибикову, которого способности и распорядительность, при твердом, самостоятельном, но уживчивом и прямодушном характере, были испытаны перед тем в Польше. В конце 1773 Бибиков прибыл в Казань и взялся за дело; успех стал покидать Пугачева. После нескольких побед Голицына, Мансурова, Михельсона, Пугачев очутился в положении почти безнадежном, но неожиданная кончина Бибикова в апреле 1774 снова поправила его дела. Он даже усилился против прежнего, расширил район действий и влияния, добрался до Казани и хотя не взял крепости, но разграбил и сжег город.

Разбитый здесь полковником Михельсоном, который по недостатку и крайнему изнурению кавалерии не мог преследовать мятежников, Пугачев переправился на правую сторону Волги и взбунтовал все приволжье. Господские крестьяне и иноверцы возмутились; полилась кровь воевод, дворян, священников. Дух мятежа, как зараза, переносился от одной деревни к другой; целые области подымались от появления нескольких агентов Пугачева. Прошло немало времени, пока правительство убедилось в необходимости снабдить широкими полномочиями новое лицо для энергичных мер против мятежа, и в июле это поручили графу П. И. Панину. Заключение мира с турками позволило усилить действовавшие против Пугачева войска и послать на театр мятежа Суворова.

Назначение Суворова было предложено еще в марте; выбор пал на него не только вследствие его репутации, но и по указанию Бибикова. Но Румянцев не счел возможным откомандировать Суворова тогда же, ибо последний находился на посту, и внезапный его отъезд дал бы туркам повод полагать, что наша внутренняя смута весьма опасна.

В день получения Государыней известия о переходе Пугачева на правый берег Волги, послано Румянцеву приказание - как можно скорее отправить Суворова в Москву. Суворов, находившийся в Молдавии, тотчас же поскакал на почтовых, повидался в Москве с женой и отцом, по оставленному Паниным приказанию сел на перекладную и в одном кафтане, без багажа, помчался в село Ухолово, между Шацком и Переяславлем Рязанским.

Панин в начале августа получил письмо от брата, графа Никиты Ивановича, тогдашнего канцлера, что по словам прибывшего из армии князя Н. В. Репнина, Суворов для употребления против Пугачева несравненно больше всех годен.

Он приехал в Ухолово 24 августа. Панин снабдил его широкими полномочиями и отдал приказ военным и гражданским властям исполнять все его приказания и распоряжения. Получив инструкции, Суворов в тот же день отправился в путь, по направлению на Арзамас и Пензу к Саратову, с конвоем в 50 человек.

Екатерина удостоила Суворова рескриптом: "вы приехали к гр. Панину так налегке, что кроме вашего усердия к службе, иного экипажа при себе не имели, и тот же час отправились-таки на поражение врага", и пожаловала ему 2000 червонцев на экипаж.

Край на пути Суворова, носил свежие следы пребывания пугачевцев, особенно за Пензой. Везде шатались их шайки, встречались также партии, с целью обороны или погони за бунтовщиками сформированные помещиками; всюду валялись трупы, дымились пожарища. Суворов продвигался, не подвергаясь нападениям пугачевцев, которые благоразумно сторонились; сам он их не трогал, не вдаваясь в рискованные дела с ничтожным отрядом и не отвлекаясь от главной цели - погони за самим Пугачевым. Суворов даже иногда принимал имя Пугачева, когда обстоятельства того требовали, но не терял случая миротворить где можно, действуя обещанием царского милосердия. Прибегал он и к крайним мерам вразумления непокорных, преимущественно коноводов и подстрекателей, наказывая их кнутом и плетьми, но никого не казнил смертью.

Добравшись до Саратова, Суворов узнал, что неутомимый и храбрый Михельсон, который как тень следовал за Пугачевым и неоднократно его разбивал, снова нанес ему тяжелое поражение. Усилив свой отряд, Суворов пошёл к Царицыну, но множество лошадей было забрано Пугачевым, в них был недостаток, и Суворов продолжал путь водою. Разбитый Михельсоном, Пугачев ускользнул; переправившись за Волгу с небольшим числом оставшихся ему верными, он скрылся в обширной степи. Михельсон сокрушил на этот раз силу Пугачева окончательно.

Пугачев успел уйти вперед на четверо суток, однако Суворова это не остановило. Он собрал 2 эскадрона кавалерии, 2 сотни казаков, пользуясь добытыми лошадьми Михельсона посадил на-конь 300 пехотинцев, 2 легкие пушки, и через сутки переправился через Волгу. Для разведок он двинулся сначала вверх по реке, подошел к большому селу, которое держалось Пугачева, забрал 50 волов и повернул в степь. Эта степь, протянувшаяся на несколько сотен верст, безлюдная, безлесная, бесприютная, представляла собою пустыню, где грозила гибель и без неприятельского оружия. Хлеба у Суворова было очень мало; он приказал убить и завялить часть забранных волов и это мясо есть вместо хлеба, как то делал в последнюю кампанию Семилетней войны. Отряд углубился в степь. Днем держали путь по солнцу, ночью но звездам; дорог не было, шли по следам; двигались быстро, не обращая внимания на погоду, ибо укрыться все равно было негде. Суворов нагнал и присоединил к себе несколько отрядов, вышедших раньше него из Царицына; 12 сентября пришел он к р. Малому Узеню, разделил отряд на четыре части и пошел к Большому Узеню по разным направлениям. Скоро наткнулись на пугачевский след. Узнали, что Пугачев был тут утром, что люди его, видя за собой погоню, потеряли веру в успех дела, взбунтовались, связали Пугачева и повезли в Яицк, дабы выдачей предводителя спасти собственную голову. Пугачев был арестован именно в это время, в каких-нибудь 50 верстах от Суворова.

Честь захватить Пугачева ускользнула от Суворова. Спустя много лет он писал: "Чего же ради они его прежде не связали? По что не отдали мне? Потому что я был им неприятель, и весь разумный свет скажет, что в Уральске Уральцы имели больше приятелей, как и на форпостах оного". У мятежников действительно были в Яицке приятели, но это обвинение не могло относиться к яицкому коменданту полковнику Симонову, который во все время мятежа честно и энергично исполнял свой долг.

Собрав свои партии, Суворов направился к Яицку, доводя скорость марша до предела. Надежда еще не оставляла его, но путь был длинный и не без новых препятствий. Так, во время ночного марша передовые наткнулись на киргизов или калмыков, с которыми произошел небольшой бой, с убитыми и ранеными. После того Суворов отобрал из отряда доброконных людей и с ними отправился вперед. Но и это не помогло; когда он прибыл 16 числа в Яицк, Пугачев был уже выдан Симонову.

Как ни быстро совершил поход Суворов (600 верст в 9 суток), но он не стал бы отдыхать в Яицке, если бы мог выступить тотчас обратно, однако потребовалось больше двух дней на приготовления. Сколотили большую клетку на колесах, снарядили конвой из 3 рот пехоты и 200 казаков, при двух пушках; собрали небольшой гурт порционного скота, так как Симонов не мог уделить провианта больше, как на двое суток. Когда все было готово, Суворов тронулся в путь и все время лично наблюдал за сохранностью Пугачева. Шли степью опять не без происшествий. Кочевники тревожили отряд нападениями и одного человека убили, другого ранили. На дневке в деревне на р. Иргизе произошел пожар поблизости пугачевского помещения, наделавший много переполоха. Езда в клетке очень не нравилась Пугачеву, и чтобы заставить его быть спокойнее, принуждены были и его, и его 12-летнего сына посадить каждого в особую крестьянскую телегу и привязать к ней веревками, а для лучшего присмотра за ними ночью зажигали факелы. 1 октября прибыли в Симбирск, и Суворов сдал Пугачева Панину.

3 октября Панин доносил Государыне, что "неутомимость и труды Суворова выше сил человеческих. По степи с худейшею пищею рядовых солдат, в погоду ненастнейшую, без дров и без зимнего платья, с командами майорскими, а не генеральскими, гонялся до последней крайности". Затем Панин уволил Суворова по его просьбе в Москву для свидания с женой. Екатерина писала Панину: "Отпуск его к Москве, на короткое время, к магниту, его притягающему, я почитаю малою отрадою после толиких трудов".

Строго говоря, Суворов почти ничего не сделал, только ускорил развязку на несколько дней. Сама Екатерина как-то сказала, что Пугачев своею поимкою обязан Суворову столько же, сколько её комнатной собачке, Томасу. Но к подобному анализу толпа не прибегает; имя Суворова было связано с поимкой злодея и поднялось еще на одну ступень. Он уже начал возбуждать зависть; приведенные шутливые слова Екатерины служат тому удостоверением, ибо они вызваны толками завистников.

Пугачев был казнен в Москве в начале 1775, но пугачевщина не кончилась. Восточный край Европейской России был расшатан безначалием и разорен до такой степени, что ему грозил голод и мор. У башкир была смута, шайки грабителей бродили в разных местах. Надо было залечить раны, привести общественный и административный механизм в нормальное состояние. Труд предстоял долгий, но начинать надо было немедленно. Государыня не хотела крайних мер; строгость требовалась лишь рядом с милосердием. Начало было возложено на Суворова: ему подчинили войска в Оренбурге, Пензе, Казани, почти до самой Москвы, всего до 80000. В короткое время он усмирил башкирские смуты и уничтожил обломки пугачевских шаек. К силе он прибегал как к последнему средству и старался действовать прежде всего убеждением. Так он поступал не только по инструкции, но и по внутреннему убеждению и через 12 лет с понятным самодовольством писал: "Политическими распоряжениями и военными маневрами буйства башкиров и иных без кровопролития сокращены, но паче императорским милосердием".

Так прошла зима, кроме короткой побывки в Москве. Весною 1775 он объехал пункты расположения своих войск в Самаре, в Оренбурге, в Уфе, выбрал места для лагерей.

Летом происходило в Москве торжественное празднование мира после счастливого окончания войн Польской и Турецкой и усмирения внутренних смут. Екатерина с обычной щедростью расточала милости и награды. Суворову пожаловала золотую шпагу, украшенную бриллиантами. В это время Суворов начал переписку с всесильным Потемкиным, который стал быстро подниматься на недосягаемую высоту. Он рассыпается в комплиментах, выражает надежду на протекцию "благотворителя" и т. п. Из переписки видно, что Суворов продолжал жить в Симбирске, откуда 18 августа 1775 просит увольнения в Москву по случаю кончины отца, о чем обращался еще раньше по команде к Панину, но ответа не получил. Добыв через Потемкина дозволение, он поехал в Москву, представился Государыне и был назначен командовать Петербургской дивизией. Но после смерти отца необходимо было заняться домашними делами, требовалось его присутствие в Москве и в деревнях. Он просил дозволения временно тут остаться и, по всей вероятности, пользовался им в течение года, до назначения в Крым; в Петербург для командования дивизией вовсе не ездил.

Между тем на юге появились признаки беспокойства, прямое последствие Кучук-Кайнарджиского мира. Присоединение Крыма к России, при вызванном Петром Великим естественном росте русского государства, было для проницательного политического ума событием неизбежным; вопрос заключался только во времени. Без этого присоединения и вообще без обладания черноморским прибрежьем, Россия осталась бы государством, географически не законченным. Мысль о необходимости Крыма для России впервые высказана все тем же Петром; в ней ничего реального в то время не было, и приближенным Петра она казалась мечтой. Однако это должно было осуществиться; полустолетие после Петра служило подготовкой, а Кучук-Кайнарджиский мир - первым шагом к осуществлению. Этот шаг заключался в признании Турцией независимости татар и в отдаче России ключей от Крыма в виде Керчи, Еникале и Кинбурна, через что она приобрела возможность сильного на крымские дела влияния и почти неустранимого в них вмешательства. При счастии можно было присоединить Крым без войны. Так и поступило русское правительство, поручив дело Румянцеву, тогдашнему малороссийскому генерал-губернатору и главнокомандующему войсками на юге России. Правительство не обманулось: Румянцев проявил настойчивость и искусство такие же, какими прославил себя на войне.

С 1771 крымским ханом был Сагиб-гирей, приверженец европейских обычаев. Русский резидент в Крыму охарактеризовал его: "самое настоящее дерево". Своей неумелостью, бестактностью и отсутствием сколько-нибудь зрелой мысли, он поселил в татарах глубокую к себе нелюбовь, которая в начале 1775 разразилась катастрофой: мурзы низложили его и избрали Девлет-гирея. Пошли смуты партий. Румянцев вызвал на Кубань из Абхазии брата Сагиба, Шагин-гирея, калгу, т.е. первого сановника ханства. Это и был претендент русской партии. Надо было навязать его ногайским ордам, кочевавшим в прикубанском крае, и этим путем провести в крымские ханы. Пришлось прибегнуть к разным средствам, между которыми главным были конечно деньги; не обошлось и без угроз: дело давалось с трудом и не сразу.

В Крыму готовились к войне. Порта исподтишка подстрекала. Турецкие войска в числе 10000, оставшиеся на полуострове после войны, не уходили. Трапезонтский паша снаряжал десант; к Дунаю, в Акерман, Хотин и Бендеры подходили подкрепления. Татары в Крыму волновались, перерезали даже казаков, везших почту, но Девлет-гирей все не решался, отговариваясь неготовностью. Время проходило не без пользы для России: мурзы стали терять доверие к Девлету и многие перешли на сторону Шагин-гирея. В сентябре 1776 одни ждали нового хана с Кубани, другие вооружались против России.

Чтобы турки не предупредили нас в Крыму, пришлось двинуть туда войска. В экспедицию назначены два корпуса: князя Прозоровского в 20000 человек и графа де Бальмена в 5000.

1 ноября 1776 войска заняли Перекоп, прошли дальше, вошли в сношение с крымским правительством и местной аристократией, всячески обходя Девлет-гирея и показывая ему полное пренебрежение. Число приверженцев Шагин-гирея умножалось; на Кубани его избрали в ханы и делались приготовления к приезду в Крым.

В конце ноября 1776 Суворов получил приказание Потемкина выехать в Крым, о чем и донес Потемкину 26 числа, а 19 декабря уже писал ему из Крыма. Он поступил под начало князя Прозоровского, получив в командование пехоту, а 17 января 1777 принял от заболевшего Прозоровского временное командование всем отрядом.

Приверженцы Девлет-гирея не осмеливались начать настоящую войну, а ограничивались нападениями на русские разъезды и слабые части. Прозоровский предписал Суворову отражать силу силою; между тем воля Императрицы состояла в том, чтобы от формальной войны уклоняться всеми способами. Суворов одними маневрами рассеял собравшиеся около Карасу-Базара Девлетовы скопища. В половине марта въехал в Крым Шагин-гирей, был принят русскими войсками с подобающею церемонией и тотчас же избран мурзами в ханы; Девлет-гирей бежал.

Первый акт драмы был сыгран, притом так, что Порта не имела возможности уличить русских в явном содействии Шагин-гирею. Но Румянцев из предосторожности предписал князю Прозоровскому принять меры на случай высадки турок, и то же велел сделать на Кубани и на европейской границе с Турцией. Прозоровскому надлежало не только отражать турок, но и наблюдать за жителями полуострова, он разделил войска и на каждый корпус возложил особую задачу. Суворов с двумя пехотными полками и несколькими эскадронами кавалерии стоял лагерем на р. Салгир у Акмечети. Он наблюдал горы в стороне Бахчисарая и верхней части Салгира, занял важнейшие горные проходы и учредил пост в Алуште.

Все это было лишь приготовлением к действию, а само действие было маловероятным. Суворов скучал, хворал лихорадкой и вдвойне тяготился своим положением, так как при безделье принужден был жить врозь с женой. Варвара Ивановна вместе с маленькою дочерью (родившеюся 1 августа 1775 года) проживала в Полтаве, куда Суворов завез ее по пути в Крым. Он пытался переменить службу, написал письмо Потемкину, просил дать ему корпус, "каковыми я до сих пор начальствовал без порицания; единственно к высокой особе вашей прибежище приемлю", но ответа не последовало. Тогда отпросился у Прозоровского в отпуск в Полтаву, и уехал туда в июне. Из Полтавы он писал Потемкину, рекомендовал своего племянника, благодарил за оказанные тому милости; про себя говорил, что "томится без исправления должности в исходящей лихорадке". Когда прошел срок отпуска, Суворов в Крым не поехал, а донес Прозоровскому, что по болезни не может возвратиться и для перемены воздуха переедет из Полтавы в Опошню. Так он прожил там до зимы.

Состояние дел в Крыму обострилось. Шагин-гирей оказался почти таким же, как Сагиб-гирей. Пользуясь присутствием русских войск, он поступал круто и неблагоразумно, отличался надменностью со своими приближенными и делал все, чтобы раздражать подданных и взволновать край. Не подозревая, он играл в пользу затаенных планов русского правительства, облегчая переход крымских татар в русское подданство. В начале октября вспыхнул бунт, и так как Прозоровский упустил время, мятеж стал разрастаться. Произошло кровопролитное сражение между взбунтовавшимися татарами и русскими войсками; мы потеряли до 450 человек убитыми и ранеными, татары до 2000. Но эта победа не прекратила ни мятежа, ни военных действий.

Румянцев в переписке с Прозоровским заметил, что князь нигде не упоминает Суворова и потребовал объяснения. Прозоровский донес, что Суворов по болезни не возвратился и где находится ныне, неизвестно. Румянцев изъявил Прозоровскому неудовольствие, запретил отпуски из заграничных войск, а Суворову предписал немедленно явиться на службу.

21 ноября Суворов послал Румянцеву рапорт и письмо. В рапорте говорилось: "ордер вашего сиятельства от 14 ноября, мною получен"; ничего больше. Письмо объясняло, что болезнь препятствует ему исполнить приказание немедленно, но через некоторое время, когда будет в состоянии, отправится к месту, только не на почтовых. Суворову видимо не хотелось ехать в Крым под начало Прозоровского; 20 ноября он снова писал Потемкину, ввернув фразу: "благополучие мое зависит от одной власти высокой особы вашей светлости; не оставьте покровительствовать". Потемкин исполнил на этот раз его просьбу, и Румянцев получил приказание о назначении Суворова для командования кубанским корпусом. Поблагодарив Потемкина за покровительство и пообещав ему "полную точность в исполнении повелений, невозвратную преданность и правость души", Суворов вследствие болезни прибыл на Кубань лишь в половине января.

Приехав в копыльское укрепление, главный пост на Кубани, Суворов прежде всего озаботился независимостью своего положения, потому что кубанский район считался в ведении командующего войсками в Крыму. Суворов пишет Румянцеву 18 января, что ему необходимо "независимое от стороннего распоряжения, ибо излишняя переписка подвергает иногда нужные предприятия медленности". Затем он отправился осматривать линию постов от моря до Кубани и до Копыла, изучая вместе с тем страну. Результатом объезда было топографическое описание края и любопытные этнографические сведения, с цифрами и данными, в которых не забыты даже Некрасовцы, хотя их было не более 800 человек, способных к войне. Он обратил внимание на здоровье войск и состояние госпиталей. Смертность была большая. Для её уменьшения Суворов прибег к широкому расположению скученных дотоле войск и к эвакуации госпиталей. Чтобы избавить конницу от постоянных изнурительных разъездов по Кубани, он приказал выжечь приречные камыши, чтобы горцы не могли скрытно подкрадываться; летучие кавалерийские отряды расположил по укреплениям и учредил между укреплениями наблюдательные посты.

С конца января Суворов приступил к постройке новых укреплений, несмотря на стужу и набеги хищников, решив сократить протяжение кордона и соединить его с моздокской линией. Везде он был сам, всюду указывал и наблюдал. В апреле он проехал в Азов и дорогой назначил места для редутов на линиях сообщения, приказав тотчас же начать работу. Система укрепленных пунктов должна быть окончена в мае; не дожидаясь срока, он потребовал артиллерию для вооружения шанцев и несколько полков на подмогу. Подкрепление было нужно в виду цели, которую приходилось ему преследовать: преградить набеги хищников из-за Кубани, водворить спокойствие и оседлость между ногайскими татарами и быть в состоянии отражать турецкие десанты. Под началом Суворова было 12000 человек, в основном кавалерии; просил он еще 2-3 полка пехоты и один конницы, что в итоге было все-таки мало; но у него цифра никогда не играла главной роли. Он с замечательным искусством проектировал распределение войск по линии, не впав в обыкновенную при подобных условиях ошибку - излишнее раздробление сил. В крепости он назначил по две роты пехоты, в фельдшанцы по одной и меньше, до двух капральств; остальное - в резерв, крупными частями в важнейших местах. Войска упражнялись в строевых ученьях и маневрах, применительно к условиям и характеру местной войны. В донесении Румянцеву он прямо говорит, что количественный недостаток будет пополнен качественным достоинством: "не оставлю неизнурительного выэкзерцирования при наступлении лучшей погоды, дабы способностию сею увеличить число их". Он внушал своим подчиненным необходимость постоянной бдительности на линии.

Суворов старался влиять и на население: ласкал начальников и властных людей в ногайских ордах, шутил с ними, дарил их вещами и деньгами, обещал многое в будущем, служил за них ходатаем пред Румянцевым. Меньше 100 дней пробыл Суворов в этом краю, а между тем край был уже изучен, неприятель исследован, построено больше 30 укреплений, изменен порядок службы на кордоне. Набеги из-за Кубани прекратились; татары, охраняемые от волнений закубанских эмиссаров и от набегов хищников, успокоились, принялись за мирные занятия и стали убеждаться, что русские действительно имеют добрую для них цель. Умный, проницательный Румянцев оценил плодотворную деятельность Суворова на Кубани и отзывался о нем с удовольствием и похвалою.

Он не был так же доволен Прозоровским. Несмотря на одержанную в октябре 1777 победу, восстание распространялось. Многие русские продовольственные магазины были захвачены, сообщения Прозоровского с отрядами, крепостями и границей отрезаны. Положение русских сделалось критическим, некоторые посты с их отрядами были брошены на произвол судьбы. Правда в декабре восточная часть Крыма была уже очищена от мятежников, но явился новый претендент на ханство, Селим-гирей. Турция послала в Черное море, для поддержки татар, 8 военных кораблей. Генерал-майор Райзер, делая одни грубые ошибки, в заключение куда-то пропал со всем своим отрядом. В конце концов мятеж был усмирен, и Селим-гирей бежал.

В апреле Прозоровский получил двухгодовой отпуск по болезни, и на его место Румянцев назначил Суворова.

Когда Прозоровский еще не уехал, Суворов сдал свой пост, приехал в Бахчисарай и там остановился, не сообщая Прозоровскому. Через несколько дней Прозоровский узнал об этом; имея отпуск в кармане, он известил Суворова, что приедет к нему для сдачи корпуса. Суворов сообщил через нарочного на словах, что по болезни принять не в состоянии. Тогда Прозоровский через того же посланного просит известить о часе, в который он может приехать на следующий день, но ответа и назавтра не получил. Из своего лагеря он послал в Бахчисарай адъютанта; адъютант вернулся и доложил, что Суворова нет дома, он ужинает у резидента, а на другой день собирается ехать к хану. Прозоровский понял, что Суворов не желает свидания с ним, и послал генерала Леонтьева, а сам отправился в путь. Но о выходке Суворова не преминул донести главнокомандующему.

Суворов нарушил военные приличия и даже простую вежливость, обязательную в отношениях образованных людей. Причины тому те же, что и раньше, только с новыми оттенками. Прозоровский, хотя не лишенный некоторого военного дарования, мог быть соперником Суворову только "по отвесу списочного старшинства", но в глазах Суворова этот "отвес" имел значение важного греха. Прозоровский был строгий блюститель всякого воинского порядка, даже наружного, благоговел пред Фридрихом Великим и любил кстати и не кстати толковать о тактике. В этих его качествах было уже немало такого, что претило Суворову. Кроме того, при своей мелочности и придирчивости, Прозоровский не отличался самостоятельностью. Когда 12 лет спустя его назначили главнокомандующим в Москву, то Потемкин написал Екатерине, что она выдвинула из арсенала старую пушку, которая несомненно будет стрелять в назначенную ей цель, ибо своей не имеет, но зато может запятнать Государыню кровью в потомстве.

Суворов прежде всего взялся за больных и за госпитали. Больных в госпиталях оказалось около 1200 человек. Он приказал эвакуировать таврические госпитали, а от находившихся вне полуострова отказался вовсе, представя об этом Румянцеву. Возложив попечение о больных на полковых командиров, как на прямых ответчиков, Суворов принялся за военную часть. Он разделил полуостров на округа для удобства наблюдения за турками; указал, какие укрепления усилить и какие возвести вновь; протянул по морскому берегу линию постов; завел сигналы между сухопутными войсками и флотилией; приказал обучить людей распознаванию своих судов и турецких. Чтобы устранить возможность недоразумений, он издал 16 мая подробную инструкцию, которая вменяла в обязанность войскам соблюдать согласие с обывателями; последним указан порядок принесения жалоб. Начальникам рекомендована неусыпная бдительность, взаимная связь и подкрепление, употребление оружия лишь в крайности, а с покоряющимися полное человеколюбие. 16 мая Суворов отдал приказ по войскам крымского и кубанского корпусов о порядке службы вообще.

Порта тем временем решила послать в Черное море три эскадры, двинула к границе войска и стала строить через Дунай мост у Исакчи. Румянцев уполномочил посланника в Константинополе подать ультиматум. Он смог так поступить потому, что все путанное дело охраны татарской независимости велось с нашей стороны гладко, а со стороны Турции было много промахов.

Румянцев предписал Суворову не допускать высадки турок в Крыму. Задача была трудная, потому что мы находились с Турцией в мире и действовать следовало мирными средствами, а к оружию прибегать лишь в крайности. Румянцев сомневался в способности Суворова и писал Потемкину: "Как господин Суворов не говорлив и не податлив, то не поссорились бы они, а после бы и не подрались". Однако Суворов вступил в переговоры. Турки говорили, что русские не имеют права занять Крым, независимость которого признана недавним миром, и флот их не должен плавать по Черному морю, принадлежащему Турции. Суворов объяснял, что русские войска находятся в Крыму по приглашению татарского правительства, а флотилия плавает для охраны Крыма. Вместе с тем он выражал свое удивление на счет нахождения турецкого флота у берегов независимого полуострова, которому никто не угрожает и правительство которого к турецкой помощи не прибегает. В заключение Суворов объявил, что насильственное вступление турок на берег будет принято за разрыв, и русские прибегнут к оружию для защиты независимости Крымского ханства.

7 Июня в ахтиарской (севастопольской) бухте стояло несколько турецких судов, с которых часть людей высадились ночью на берег и убили казака. Эти суда находились тут давно, и миссия их заключалась в попытке поднять татар против хана и русских. Суворов, стоявший лагерем вблизи Бахчисарая, пригласил хана и вместе с ним объехал верхом часть берега в виду турок. Он выбрал и наметил тут места для укреплений, и в ночь на 15 июня 6 батальонов русской пехоты с конницей и артиллерией расположились по обе стороны ахтиарской бухты и приступили к возведению насыпей. Утром работу прекратили. От турок последовал запрос; Суворов в дружественном ответе указал на убитого казака. Следующей ночью работа по возведению укреплений продолжалась, в третью также. Укрепления могли запереть турецким кораблям отступление. 17 июля, несмотря на противный ветер, турки вышли из бухты на буксире гребных судов и бросили якорь в море, в получасе от берега.

В начале сентября турки появились в огромных силах: около 170 судов оцепили часть Крымского полуострова, крейсировали у берегов и скоплялись вблизи наших укреплений. Суворов усилил цепь пикетов по берегу и ввел в Крым через Перекоп резервный корпус; отряды стали маневрировать по берегу соответственно с демонстративными движениями турецких судов. Турки просили дозволения сойти на берег для прогулки; им было отказано дружески, но твердо, под предлогом карантинных правил, так как корабли прибыли из мест, зараженных чумой. Турки просили позволения налиться пресной водой и запастись дровами, но и эта просьба отклонена в вежливой форме под предлогом чумы и засухи, вследствие которой мы сами в воде нуждаемся. После этого турецкий флот отплыл к Константинополю.

Румянцев по поводу довольно многочисленных случаев обращения мусульман в христианство писал Потемкину: "Татары и турки в немалом количестве прибегают к источнику вечной жизни, и я желаю, чтобы равноапостольный Суворов их жажду утолил, а Гассан-бея к пресной воде не пускал".

На долю Суворова досталось еще одно трудное дело: выселение христиан из Крыма. Надо было на случай неудачи переселить находившихся там христиан, преимущественно греков и армян. В их руках находились промышленность, садоводство и земледелие горной полосы, что составляло знатную долю доходных статей хана. А хан был человек ненадежный; обеспеченный в средствах, он мог изменить России. Следовало поставить его в зависимое положение. С другой стороны, было выгодно заселение приазовского края колонией трудолюбивых, промышленных людей. Крымские христиане были обременены до последней степени ханскими поборами, и предоставление им на новом месте налоговых льгот должно было их склонить в пользу задуманной русским правительством меры. Суворов связался с греческим митрополитом. Тот признал переселение возможным; требовалось переселенцам пособие в переезде и перевозке имущества и разные льготы на новом месте. Суворов представил Румянцеву подробные соображения. Нужны были 6,000 воловьих подвод, покупка у переселяемых неудобоперевозимой части имущества, постройка домов на новых местах, защита христиан от ханского гнева, продовольствие в пути на счет казны и др.

В июле началось переселение. Хан пришел в бешенство: подрывался авторитет его власти, её полное бессилие, отбирался важный источник дохода. Тщетно удостоверяли его, что русское правительство назначит ему равносильное вознаграждение. Факт действительно был очень резок. Хан прервал сношения с Суворовым и резидентом и выехал из Бахчисарая в лагерь. Со своими советниками он решил ходатайствовать в Петербург об отмене переселения, а Суворова просить об отсрочке исполнения на 25 дней. Суворов отказал, так как многие христиане уже изготовились к отъезду. Татары пытались сделать возмущение, отговаривали христиан от переселения, прибегали к побоям. Суворов принял меры, держал войска наготове, не допускал татар до скопищ. У выходящих христиан он приказал снимать хлеб под квитанции; заготовил путевое довольствие; под переселенцев употребил вначале казенные обозы и офицерские повозки, в ожидании 6000 подвод от азовского губернатора. Видя, что ничего не помогает, хан отказался от управления делами, сеял между татарами раздражение против русских, распускал слухи, будто наши войска готовятся к избиению магометан и вошел с Суворовым в переписку, полную колкостей, доходивших до оскорблений. Суворов не стерпел и дал Шагин-гирею отпор, но в форме приличной и не враждебной. Волей-неволей хан должен был подчиниться. Мы видели, как тяжела была Суворову обуза - вести дипломатические переговоры. В Крыму это усугублялось тем, что с нецивилизованным правительством и народом надо было держаться европейских приёмов. До какой степени это удручало Суворова, видно из его переписки с Потемкиным. Он был подчинен Румянцеву, а не Потемкину, и писать к Потемкину ему не подобало. Но желание поддерживать связь с таким могущественным лицом, как Потемкин, перемогло, тем паче, что он опасался не угодить Румянцеву и хотел заранее себя выгородить. В июне и июле он пишет самому Потемкину об операции переселения, советует ею поторопиться и непременно кого следует вознаградить. Затем бомбардирует письмами Потемкинского секретаря П. П. Турчанинова, с которым находился в добрых отношениях. Суворов говорит, что боится Румянцева за операцию с христианами; опасается, как бы тот не обнес его в Петербурге, хотя дело идет своим чередом, несмотря на споры, затруднения с подводами, недостаток денег, что все его сотрудники переболели горячкой и он сам, Суворов, ныне ею захворал. Настаивая, чтобы христиан непременно вознаградить как следует, он говорит, что и влиятельных татар надо дарить; "Казы-гирей ласкается; детина добрый, весельчак, никогда денег ни полушки; просил в долг 500 рублей, я обчелся, прислал 600, был очень рад... Деньги, деньги, деньги; сочтетесь после, убыток будет не велик; ой, голубчик, тяжко, денег нет; рад бы все мои деревни заложить, - некому".

Затруднения не уменьшались. В августе Суворов пишет Потемкину, что одно время христиане отказались переселяться, ибо таможенные откупщики перещупывают все имущество, даже до икон; но откупщикам заплачено 5000 руб., дабы не щупали; что всяческие угрозы множатся на подобие лая пса. В сентябре Турчанинову вариации на ту же тему: что находится в когтях ханского мщения; что в начале операции, по подговору татар, с полдюжины христиан протестовали против переселения, и теперь, при конце дела, повторилось то же самое со стороны полудюжины других семей. Румянцев недоволен, разжигаемый ханом, через последнего передает строгое запрещение насильственного вывода христиан, когда ни один казак с плетью ни за кем не гонялся. "Строгость сия постигла меня уже по выводе христиан; ну, а если б прежде, - сгиб бы Суворов за неуспех... От фельдмаршала глотаю я что дальше, то больше купоросные пилюли". Ко всем этим неприятностям присоединились и семейные: "я болен и жена 8-й месяц в постели; снова напала на нее жестокая горячешная лихорадка. Из двух зол принужден я избрать легчайшее; на сих первых днях едет она к Полтаве. Дочь же почти еще в горшей опасности. Если Бог даст благополучно, надо бы мне к жениным родинам (в ноябре) на краткий час приехать к ней"."Дела мне здесь скоро не будет; вывихрите меня в иной климат, дайте работу; или будет скучно, или будет тошно... К половине января дайте работу... свеженькую".

Во второй половине сентября переселение окончилось. Выселено свыше 31000 душ; Греки большей частью поселены между реками Бердой и Калмиусом, по р. Соленой и азовскому прибрежью. Армяне близ Ростова и вообще на Дону. Румянцев доносил Императрице, что "вывод христиан может почесться завоеванием знатной провинции". Спустя больше полугода, когда дело было уже почти сдано в архив, Суворов все еще чувствовал на себе гнет нравственной обязанности по отношению к переселенцам и писал к Потемкину: "крымские переселенцы претерпевают в нынешнем их положении многие недостатки; воззрите на них милостивым оком, так много пожертвовавших престолу; усладите их горькое воспоминание". Волнения в Крыму улеглись, но наступило тревожное время на Кубани. Еще в апреле, через несколько дней по отъезде Суворова в Крым, горцы сделали вторжение. Суворов приписал этот случай послаблению службы на линии и счел нужным назначить туда нового начальника, генерал-майора Райзера. Бог знает, почему он выбрал человека, который уже успел заявить в Крыму свою неспособность; может быть из недоверия к оценке князя Прозоровского. Райзер прибыл на место и в скором времени напортил. Вопреки запрещению наступательных действий с нашей стороны за Кубань, Райзер снарядил экспедицию, сжег одно селение и избил всех его жителей. Через месяц один из его подчиненных сделал новый поиск за Кубань. Вслед затем Райзер оскорбил одного из ногайских султанов, которому в виде удовлетворения Суворов принужден был подарить 3000 рублей.

Беспричинные поиски за Кубань озлобили горцев. Партия их, человек в 300, никем не замеченная, перешла обмелевшую Кубань вброд и нанесла жестокое поражение гарнизону одного из укреплений, несмотря на геройское поведение войск. Суворов приказал Райзеру исследовать происшествие и виновных предать суду, так как причина несчастия заключалась в неисполнении инструкций. Это было в конце сентября, а через месяц большая партия горцев прокралась к другому укреплению, захватила часть гарнизона, высланную за водою и, никем не преследуемая, увела с собою пленников. Суворов велел и это дело исследовать, отдав виновных под суд, а Райзеру объявил выговор.

Прошел 1778 год. После нового года Суворов поехал в отпуск и нашел свое семейство в Полтаве в самом жалком положении. Разрешение Варвары Ивановны от бремени совершилось неблагополучно, она была сильно больна. Устроив кое-как домашние дела и получив надежду на поправление здоровья жены, он, едва пробыв в Полтаве десяток дней, отправился на службу, так как отпуск ему был дан короткий, на совесть, без срока, притом связанный с экстренным поручением. Поехал он в Астрахань, оттуда через Кизляр и Моздок по астраханской и моздокской линиям на кубанскую, затем на бердянскую и через Арбат возвратился в Крым в конце февраля 1779. Донося Румянцеву 23 февраля о результате объезда, он успокаивает его насчет тишины в тех странах, но требует смены Райзера и в заключение просит позволения побывать около Святой в Полтаве, на короткое время, а если при этом потребуется сделать служебный объезд, то не такой бы длинный, как нынешний.

Затем Суворов послал Райзеру довольно суровый упрек и наставление; ставил ему в вину, что он прибегал к военным мерам, когда достаточны были мирные; что поступал круто, когда нужна была ласка; спрашивал - почему не заведена с заречными меновая торговля; если потому, что они не доверяют русским, то можно базары устроить на их стороне, насыпав там шанец и наведя мост. "Благомудрое великодушие иногда более полезно, нежели стремглавный военный меч... Одна такая коммуникация повлечет за собою другую, третью..." Однако Райзер оказался неисправимым. В апреле горцы снова захватили казачий разъезд. Виновных приказано отдать под суд, Райзеру выговор и смена, остальным подтверждение прежних инструкций.

Холодные отношения между Шагин-гиреем с одной стороны и Суворовым и резидентом с другой продолжались. Румянцев старался поправить дело, считая Шагина самым удобным для России ханом, но Суворов смотрел на него, как на жалкое создание, которое ничем не проймешь, кроме денег. К деньгам и пришлось прибегнуть, чтобы вознаградить за выселение христиан, за таможенные убытки, за послушание и наконец за полное подчинение ханской политики русским интересам. Екатерина приказала подарить хану сервиз, разные другие вещи и деньгами 50,000 рублей, а братьям хана, беям, мурзам и вообще влиятельным лицам другие 50,000. Результат получился желаемый и злоба утихла.

Между тем в турецком министерстве усилилась партия мира, и 10 марта 1779 Порта подписала конвенцию с утверждением Кучук-Кайнарджиского трактата и признала Шагин-гирея Крымским ханом. Военные приготовления в Крыму и на Кубани прекратились, Суворов получил приказание оставить в Крыму 6,000 человек под видом гарнизонов в Еникале и Керчи, а остальные войска с Крыма и Кубани выводить. Хан просил, ввиду возможности мятежа, оставить на первое время батальон, две роты и эскадрон. Последовал отказ. Хан просил не срывать укреплений, оставив их для его войск. Суворов согласился сохранить и передать немногие, так как остальные скорее будут хану опасны в его положении, среди вероломного народа. Хан надеялся, что ему будут переданы чугунные пушки, но и в этом разочаровался. Хан просил оставить в Крыму мастеровых, сведущих по различным частям людей и оркестр музыки; просьба эта была удовлетворена отчасти.

Войска двинулись и вышли из Крыма в отличном состоянии; они не оставили там ни одного больного и не взяли ни одной обывательской подводы. Сам Суворов остался в Крыму. Он принялся разбирать претензии ханских таможенных откупщиков на беспошлинный ввоз товаров для русского крымского корпуса, навел справки в таможнях за три года, на этих данных основал свой расчет и нашел, что претензии откупщиков в основании справедливы, но вдвое преувеличены. Окончить дела и выехать в Полтаву ему удалось лишь в конце июля. Перед выездом он просил Румянцева прекратить военный суд над двумя командирами по случаям на Кубани и представил отчет о маневрах во время двухнедельной лагерной стоянки войск.

Сношения с Потемкиным продолжались. Потемкин был нужен Суворову всегда, а тем более теперь, когда грозило прозябание в тени. В марте Суворов изысканно благодарит Потемкина за пожалованную Императрицей табакерку с портретом, осыпанным бриллиантами: "Милости ваши превосходят всячески мои силы, позвольте посвятить остатки моей жизни к прославлению столь беспредельных благодеяний". В мае посылает трех татарских девочек, одну с братом равного возраста, и изъявляет удовольствие, что мог выполнить желание. В мае же, по случаю мирного исхода дел, считая за лучший для себя жребий состоять под начальством Потемкина, просит его об этом, а в июле, из Полтавы, благодарит за исполнение просьбы.

8. В Астрахани, на Кубани и в Кременчуге. 1780-1787.

Получив в командование Малороссийскую дивизию, Суворов продолжал жить в Полтаве вместе с семейством. Будучи доволен своим положением, он, хотя и поддерживал с Потемкиным переписку, но в основном рекомендовал в ней разных лиц за службу в Крыму.

Зимой Суворова вызвали в Петербург. Государыня приняла его благосклонно и оказала особенный знак внимания, пожаловав 24 декабря бриллиантовую звезду ордена св. Александра Невского со своей собственной одежды. Ему объяснили, какое поручение на него возлагается, дан секретный собственноручный ордер Потемкина и инструкция. Суворов отправился через Москву и Полтаву в Астрахань, довольный приемом и поручением.

Тогдашняя ост-индская война между англичанами и французами мешала морской торговле с Индией. Многие торговцы стали искать пути через Персию и Каспийское море. Это обратило внимание Императрицы: знатная часть индийской торговли направилась бы к нашим границам. Но требовалось устранить препятствия. Лишь небольшая часть каспийского прибрежья принадлежала России; юг находился во владении Персии, терзаемой смутами и междоусобиями. Приходилось прибегнуть к мыслям Петра, распространить наши пределы за счет Персии, завладеть на юге надежным пунктом для склада товаров и проч. Исполнение этого плана расчищало путь к направлению ост-индской торговли по внутреннему водному пути к Петербургу.

"Усердная служба, искусство военное и успехи, всегда приобретаемые" побудили назначить Суворова для выяснения обстоятельств и исполнения вступительной части проекта. Целью была безопасность коммерции; поводом и средством - усмирение оружием прибрежных персидских ханов, вследствие часто повторяемых ими дерзостей. Приказано между прочим осмотреть флотилию и осведомиться о дорогах.

Суворов принялся за дело и в конце февраля просил Потемкина о переводе в военную службу одного из знатоков азиатских языков и местных обстоятельств. Однако проект отвлечения ост-индской торговли на новый путь не прививался, а потом и совсем был брошен, так как английские дела в Индии приняли лучший оборот. Суворову приходилось заниматься переливанием из пустого в порожнее, т.е. находиться в положении, тягостнее безделья.

Так прошло два года. За неимением серьезного дела, нашлись в пустой, бессодержательной жизни захолустья мелкие интересы; появились на Суворова пасквили и доносы, конечно вздорные, похожие скорее на простую сплетню.

Неизвестно, были ли ответы и в чем они состояли. Вероятно, Турчанинов постарался убедить Суворова, что он обращает внимание на пустяки, только едва ли убедил: до такой степени Суворов был чувствителен к вздорным сплетням.

К концу 1781 года он выражает неудовольствие, что от Потемкина все зло и исходит; называет свое пребывание в Астрахани ссылкой; говорит, что оставить службу рад бы, да грех, потому что на дело еще годен. Опасается, что его оклевещут и обнесут в Петербурге, ибо "великие приключения происходят от малых причин... Право не знаю за собой греха, достойного наказания; разве только, что мне поздно мыслить как придворным". Не довольствуясь замечаниями, он сам вдается в сплетню, рассказывает, что такой-то хочет заключить его на север, где Люцифер обладает; другой ревнует его к одной даме, которой он, Суворов, сделал комплимент в церкви; третий, герой астраханских красавиц, бросился в воду вниз головой и т. п.

Положение Суворова действительно было странное и тягостное. Губернатор не был ему подчинен, каспийская флотилия также; надежды на экспедицию уходили. Впоследствии, в Финляндии, он правда вспоминал, что 10 лет не проводил время так весело, как в Астрахани. Еще в половине 1781 года просил у Потемкина дозволения приехать в Петербург. Дозволили, но на самое короткое время, так как нужен в Астрахани. Суворов успокоился, что стало быть дело впереди, не поехал в Петербург и донес, что иной надобности в Петербурге не имел, как разъяснить свое положение.

В конце 178 он уже прямо просит перемещения. Считаясь по спискам в Казанской дивизии, он старается отделаться от этого назначения, приводя в резон, что в состав этой дивизии входят всего два полка. Если же это неизбежно, пишет Суворов, то нельзя ли подчинить ему и Оренбургский корпус; в таком случае он будет жить в Симбирске, подручно обеим местам. Больше всего он желал бы возвратиться в Полтаву. Сверстники его назначаются на генерал-губернаторские должности; большая бы милость была ему оказана подобным назначением, если однако это не отвлечет его от военной службы. На крайний случай, Суворов просит отлучиться в пензенские свои деревни или переместиться в Кизляр, откуда сможет приезжать в Астрахань. Всю эту вереницу просьб он иллюстрирует описанием своего настоящего положения: "гордостью утесняем, живу в поношении" и т. п.

31 декабря последовал ордер Потемкина с указом военной коллегии: предписывается немедленно отправиться к Казанской дивизии. Пребывание Суворова в Казани продолжалось несколько месяцев. В августе 1782 прислан указ об отправлении его полков к Моздоку и ордер - самому ехать немедленно к уроч. Кизикирменю у Днепра, и принять крымские войска от графа де Бальмена.

В Крыму не прекращалось брожение, которое Порта втайне продолжала распалять через своих эмиссаров, в надежде довести татар до открытого восстания. Турки играли на руку России, ни мало того не подозревая. Метод приведения Крыма в необходимость отдаться России, проводимый пред тем Румянцевым по указаниям свыше, продолжал действовать и теперь под непосредственным руководством Потемкина. Чем крупнее возникали беспорядки, тем быстрее приближалась конечная цель.

Многие из татарских старшин отказали хану Шагин-гирею в повиновении и избрали ханом старшего его брата, Батыр-гирея. Другой его брат, Арслан-гирей, прибыл с Кубани и пристал к новому хану; Шагин бежал из Крыма под покровительство русских. Порта стала вооружаться и принимать угрожающее положение, но это не отдалило развязки. Русские войска вступили в Крым, в Тамань и в прикубанский край. Смут была подавлена, и Шагин-гирей снова водворился в Бахчисарае. Батыр и Арслан-гирей были арестованы; зачинщик и глава восстания, Махмет-гирей, по приказанию хана побит каменьями и несколько других лиц казнено. Русские войска остались в Крыму под предлогом отражения турецких посягательств, и уже его не покидали.

Суворов по прибытии получил другое назначение. Сформировалось 6 корпусов от Молдавии до Кавказа; ими командовали Репнин, Салтыков, Текелли, сам Потемкин (крымским), Суворов (кубанским) и двоюродный брат Потемкина, Павел Потемкин. Под командой Суворова было 12 батальонов, 20 эскадронов и 6 казачьих полков. Корпус предназначался "для ограждения собственных границ и установления между ногайскими ордами нового подданства и для произведения сильного удара на них, если б противиться стали, и на закубанские орды при малейшем их колебании, дабы тех и других привесть на долгое время не в состоянии присоседиться к туркам". Суворов стал стягивать войска на ейско-таманскую линию, особенно в главную квартиру, в Ейск. Когда Ейск был обеспечен, Суворов, исполняя программу, принятую при совещании с кн. Потемкиным, послал в ногайские орды приглашение на праздник по случаю своего прибытия. Собралось в степи под Ейском до 3000 человек; Суворов, которого ногайцы знали и помнили с 1778 года, принял их как старых знакомых, дружелюбно и радушно, вел беседу, шутил и угостил на славу. На другой день гости отправились восвояси, довольные приемом и угощением. Доволен был и Суворов, положив таким образом начало.

Шагин-гирей отрекся от своих прав, мог жить где хотел, имел при себе гарем и двор и получал денежное содержание. Екатерина издала в апреле манифест о принятии под свою державу Крымского полуострова, Тамани и всей кубанской стороны. Надлежало привести татар к присяге на подданство и сделать это подданство фактическим. С этой целью и в виду опасности от турок, Потемкин постоянно снабжает Суворова инструкциями. В мае он рекомендует выведать наклонности татарских орд, и если будет намерение сопротивляться, то жестоко наказать. Он приказывает склонить их на избрание новых мест для кочевок в уральской степи, в тамбовском, саратовском или ином наместничестве, и возлагает надежду на способности Суворова и "на скорые и благоразумные его извороты в тесных обстоятельствах". В июне и июле Потемкин сообщает о признаках турецких влияний на Кубани; говорит, что приказал выступить с Дона 17 казачьим полкам, что пора наказать злоумышленников из ногайских орд, что ожидает обнародования на Кубани и в Тамани высочайшего манифеста; относительно переселения ногайцев подтверждает, чтобы не было и тени принуждения. Суворов уже сделал первый шаг на данном им празднике. Там были многие приверженцы России, и им удалось убедить многих на подданство России и на принесение присяги, но общее согласие еще не было обеспечено.

Присяга назначена была на 28 июня, день восшествия Екатерины на престол. Предлагалось дать ногайцам богатое празднество; приглашения были сделаны на первом празднике, частью разосланы позже. К назначенному дню степь под Ейском покрылась кибитками 6,000 кочевников. Русские войска держались наготове, но не выказывали и тени угрозы. После богослужения в православной церкви были созваны ногайские старшины. Им прочтен манифест об отречении Шагин-гирея, и в присутствии Суворова они принесли на коране присягу. Затем старшины разъехались по ордам и приняли присягу от своих подвластных, без всяких затруднений, спокойно и торжественно. Многим мурзам объявлены чины штаб и обер-офицеров русской службы. Затем начался пир. Ногайцы расселись группами; вареное и жареное мясо, воловье и баранье, составляли главные блюда; пили водку, так как вино запрещено кораном. Старшины обедали с Суворовым; большой кубок ходил вокруг, здравицы следовали одна за другой; при грохоте орудий, при криках "ура" и "алла", русские смешались с ногайцами; не было и признаков неприязни. По окончании пира открылись скачки, казаки соперничали с ногайцами. Вечером второе угощение, продолжавшееся далеко за ночь. Съедено 100 быков, 800 баранов, выпито 500 ведер водки. Ели и пили до бесчувствия; многие ногайцы поплатились за излишество жизнью. Следующий день, 29 июня, именины наследника престола, ознаменовался новым пиром; 30 числа утром опять угощение. Гости, довольные гостеприимством, откочевали восвояси, сопровождаемые русскими офицерами. Там, в присутствии последних, состоялась присяга народа.

В конце июля последовал рескрипт Екатерины на имя Суворова: Государыня жаловала ему недавно учрежденный орден св. Владимира первой степени.

Формальное подчинение ногайцев нельзя было принимать за действительное. В этом не обманывали себя ни Потемкин, ни Суворов. Своеволие, беспорядки и внутренние раздоры ногайских орд проявлялись часто и недавно (в 1781 и 1782), народ этот был восприимчив к подстрекательству извне, земли донского войска много страдали от ногайцев. Потемкин продолжал относительно их прежнюю политику, до первой крупной с их стороны вины; приказывал обращаться с ними ласково; оказывать особенное уважение их религии и подвергать наказанию "как церковных мятежников", тех русских, кто в этом отношении провинится. Он велел Суворову внушить ордам, что они избавлены от рекрутчины и что поборы с них будут уменьшены. Видя, что благодаря стараниям Суворова мысль о переселении в уральскую степь делает между ногайцами успехи, Потемкин просил укреплять в них это намерение, но не проводить его в исполнение до особых указаний. Ослушников, уходящих за Кубань, он предписал не трогать и не препятствовать переселению туда не желающих остаться в русском подданстве.

Признаки непокорности ногайцев обнаружились вскоре. Турки сеяли смуту исподтишка, и Шагин-гирей, каявшийся в своем отречении, подстрекал народ к восстанию. Для сохранения спокойствия в крае, Суворов стал переселять ногайцев в уральскую степь. В это время Потемкин прислал предписание повременить переселением, но операция уже началась. Переселение совершалось под присмотром войск, малыми частями; сам Суворов наблюдал за ним и ехал позади всех орд. Дабы пресечь возможность покушения переселяемых на донские земли, протянута была цепь казачьих постов от Ейска до половины Дона.

Как и следовало ожидать, большинство ногайцев были недовольны переселением. Незнакомая уральская степь их страшила, а ближнюю, лакомую манычскую степь им не давали. 31 июля, отойдя от Ейска с сотню верст, ногайцы внезапно напали на русскую команду и на верных России соплеменников. Произошел бой с большим числом убитых и раненых; ранен был и Муса-бей, стоявший за переселение. Суворов обратился с увещанием, но оно не подействовало; тогда, следуя инструкциям Потемкина, он дал им волю идти куда хотят. Десять тысяч джамбулуков повернули назад и бросились на встречный пост; пост подкрепили; произошло жестокое сражение, одолели русские. Ногайцы пришли от неудачи в исступление. Не в состоянии спасти свое имущество, они его истребляли, резали жен, бросали в р. Малую Ею младенцев. Погибло до 3000, в плен попало всего 60 стариков, женщин и детей. Русских убито и ранено до 100. Добыча победителей простиралась до 20000 голов лошадей и рогатого скота. Разбитые бежали без оглядки, и многие из них умерли потом в степи от голода, как доносил Суворов Потемкину.

Спустя несколько дней, Варвара Ивановна Суворова, проживавшая в Ейском укреплении, обратилась к атаману Донского войска Иловайскому с просьбою выбрать для нее из пленных детей мальчика и девочку побольше. Нашлись и другие охотницы в такого рода добычу; одна из них поставила условием, чтобы "не так противны рожей были". Иловайский отвечал отказом, потому что дети не старше трех лет по приказанию Суворова, отданы на воспитание в татарскую станицу; к тому же некоторые из них умерли, другие больны, сильно претерпев в степи от жара и голода.

Поражение джамбулуков распалило злобу кочевников, и между мурзами составился заговор, душой которого был Тав-султан. Мятеж запылал почти общий; несколько русских мелких отрядов были или изрублены, или принуждены ретироваться. Тав-султан напал на Ейскую крепость, в течение трех дней пытался овладеть ею, не имея ни пушек, ни ружей и действуя одними стрелами. Только из опасения прибытия Суворова, ногайцы бросили Ейск и ушли за Кубань. Лишь трое старых мурз остались верны России.

Потемкин был недоволен Суворовым за начатое переселение, тем более, что ещё не было высочайшего повеления. Он высказал Суворову неудовольствие и велел наблюдать за Шагин-гиреем, который находился в Тамани, куда бежал из Крыма. Затем Потемкин приказал Суворову отправиться в Тамань и велеть Шагин-гирею немедленно ехать в русские пределы, а если не послушается, употребить силу. Суворов должен был вручить Шагину письмо Потемкина; в письме этом, сухом и довольно грозном, Потемкин говорит, что не даст дозволения послать курьера к Императрице, пока Шагин не переселится внутрь России. Сношения его с возмутителями известны, он ничего хорошего этим не добьется и т. п.

Суворову, упоминая про набеги мятежных ногайцев, Потемкин предписывает раз навсегда пресечь это сильным поражением и истреблением мятежников; желающих же переселяться за Кубань не насиловать ни коим образом. Он говорит резко, что его предписания не соблюдены и "тамошние народы, видя поступки с ними, не соответствующие торжественным обнадеживаниям, потеряли всю к нашей стороне доверенность".

Шагин-гирей не отказался повиноваться. Пришлось его арестовать. Суворов, находясь на марше в закубанскую экспедицию, не мог сам этого исполнить, а приказал таманскому начальнику, генерал-майору Елагину. Курьер, посланный с приказом, проезжал ночью через Копыл, где должен был получить конвой, но остался там до утра, потому что комендант спали приказал себя не будить. Утром курьер получил конвой, но слабый, всего из 30 казаков; на него напала шайка Абазинцев в сотню человек и принудила вернуться. Отправился казачий полк, но было поздно: Шагин-гирея предупредили, он со свитой поскакал к Кубани. Тут он нашел готовые лодки, не прибранные потому, что Елагин ничего не знал. Затем прибыл к Елагину курьер; прочитав ордер, Елагин бросился с казаками вдогонку за беглецом, но тот уже успел переправиться на другой берег и поскакал к закубанским горцам.

Суворову снова досталось. Потемкин писал ему: "Я смотрю на сие с прискорбием, как и на другие странные в вашем краю происшествия, и рекомендую наблюдать, дабы повеления, к единственному вашему сведению и исполнению преподанные, не были известны многим". За Шагином приказано следить внимательно. О копыльском коменданте Потемкин месяцем раньше писал, что нимало не удивляется небрежению службы в копыльском отряде, ибо от тамошнего начальника ничего больше и ожидать нельзя. "Вы сами его к себе просили", прибавляет укорительно Потемкин.

Исполняя приказание Потемкина о закубанской экспедиции, Суворов сформировал отряд из 16 рот пехоты, 16 эскадронов драгун, 16 донских полков и 16 орудий артиллерии. Большей части казачьих полков налицо не было. Иловайский получил приказание идти с ними прямо к одному из конечных пунктов. Ногайцы были противником не страшным, но надо было их настигнуть прежде, чем они успеют уйти в горы. Успех экспедиции зависел от её тайны, и Суворов прибегнул к ночному скрытному походу и распусканию ложных слухов. Фальшивая молва в настоящем случае имела важное значение, так как кочевники ко всякой молве доверчивы.

Корпус выступил из Копыла 19 сентября. Пущен слух, будто Суворов уехал в Полтаву, что большая часть войск кубанского корпуса обращена в Россию для близкой войны с немцами, а меньшая часть назначена против Персии; что приказано Императрицею закубанских горцев не трогать и ногайцев оставить в покое. Отряд шел по правому берегу Кубани, двигался только ночью, соблюдая строгую тишину и не употребляя сигналов, ибо по ту сторону реки тянулись пикеты горцев. Днем войска отдыхали в скрытых местах. Поход был утомителен, несмотря на продолжительность отдыхов: войска шли в темноте, большей частью без дорог, по указанию казачьих разъездов. Усталость людей увеличивалась от беспрестанных остановок (неизбежный спутник ночного похода) и переправ через многочисленные балки. 130 верст едва прошли в десять суток. Суворов все-таки не мог пройти совершенно незамеченным. Комендант крепости Суджука, принадлежавшей Турции, проведал про движение отряда и послал о нем разузнать. Суворов отвечал, что идет небольшая команда на помощь гарнизонам моздокской линии. В другой раз войска проходили открытым безлесным местом, где река не широка; Хатюкайцы открыли с того берега пальбу. На пальбу не отвечали, но Суворов потребовал к себе хатюкайского бея, сказал ему то же самое, что суджукскому турку, и сделал жестокий выговор, после чего бей стал плетью разгонять своих стрелков.

Поздно вечером 29 сентября отряд вместе с казаками Иловайского подошел ко впадению Лабы в Кубань. На последнем привале Суворов осмотрел в зрительную трубу местность за Кубанью. Он увидел ногайцев, косивших сено, и заметил вдали дым их становищ; в горы они ещё не ушли. В тот же день Суворов отдал приказ.

Будут 4 переправы: брод обыкновенный, брод в 7 четвертей глубины, брод по быстрине и переправа вплавь. По быстрой воде приказано переходить нагим с вещами на головах; если лошадь быстрины не выдержит, то драгунам также нагим. Войскам отдыха нет до решительного поражения неприятелей; если он не близко, то искать его везде. Пули беречь, работать холодным оружием. Драгунам и казакам с коней не слезать для добычи; на добычу идет четвертая часть войска, другая четверть прикрывает, остальная половина наготове. Гибель грозит войску, которое все бросается на грабеж. Добыча делится пополам: одна половина на Государя, другая войскам; из этой половины казакам две трети.

Чтобы захватить ногайцев врасплох, необходимо было провести переправу ночью, поэтому 30 сентября войска тронулись лишь в 8 вечера. Пройдя 12 верст, подошли к переправе, казаки уже нащупывали броды. Броды были глубоки; пехоте пришлось раздеваться донага; ружья и сумы с патронами держали над головами. Для уменьшения быстрины, конница переправлялась выше, везя на лошадях одежду пехотинцев и артиллерийские заряды. Река тут шириною больше 1 1/2 версты, но делится островом на два рукава, так что люди могли на полпути перевести дух. Противоположный крутой берег представлял собой затруднение для кавалерии и артиллерии; последнюю, также и обоз, пришлось втаскивать на канатах. Однако переправа прошла успешно, и ногайцы остались в полном неведении.

Авангард из казаков, драгун и батальона гренадер наткнулся на ногайский разъезд и взял его живьем; пленные послужили проводниками. Пройдя 12 верст от Кубани, близ урочища Керменчик, накрыли ногайцев. Они сначала оторопели, потом стали защищаться с отчаянием, но это продолжалось недолго. Сеча была жестокая по обоим берегам Лабы, особенно когда все пустилось в бег. К 10 часам утра пять ногайских аулов дымились. Русские были страшно утомлены, сделав ночной поход в 25 верст и трудную переправу. Суворов дал отдых. Часа через два преследование возобновилось и продолжалось около 15 верст; с правого берега Лабы перешли на левый, где произошло новое 4-часовое побоище, окончившееся на опушке густых лесов, куда скрылись ногайцы с Тав-султаном. Переночевав, русские отдыхали целый день. Ночью возобновилось преследование, но ногайцы успели уйти далеко. Осталась одна орда, но также вдалеке: она разбежалась бы прежде, чем могли ее настичь. Суворов повернул за Кубань.

Дело было кровавое, с обоих сторон ярость и злоба доходили до предела. Казаки мстили хищникам, от которых давно страдали их земли; никому не давали пощады, побивали без разбора стариков, детей, женщин. Ногайцы, хуже вооруженные, хуже предводимые, недисциплинированные, не имевшие понятия о строе, не могли противостоять русским и гибли в огромном числе. Тягостное чувство бессилия доводило их до исступления. Они убивали своих детей и жен, при последнем издыхании силились нанести какой-нибудь вред русским. Больше 4000 ногайских трупов валялось на 10-верстном расстоянии, взято в плен до 700 ясырей и немало женщин и детей. Потеря русских немногим превышала 50 человек, а добыча досталась большая: рогатого скота приблизительно 6000 голов, овец 15000; на обратном пути она еще увеличилась.

Впечатление от разгрома было большое. Ногайские мурзы прислали Суворову в знак покорности белые знамена, каялись и обещали вернуться на прежние кочевья, за исключением Тав-султана и некоторых других, которые не надеялись на прощение. На крымских татар побоище при Керменчике навело оцепенение и ужас; опасаясь такой же участи, они стали тысячами переселяться в Турцию.

Войска пошли на зимние квартиры; Суворов с частью отряда направился степью на Ейск. Пришли в конце октября. Суворов посетил аулы окрестных покорных ногайцев и свиделся там со многими старыми знакомыми. В числе их джамбулуцкий мирза, столетний Муса-бей, бывший враг русских, но с недавнего времени их приверженец. Задабривая влиятельных лиц вообще, Суворов выказывал Муса-бею особенное расположение, благодаря его личным качествам. Он был человек доброго сердца, постоянно помогал бедным, отличался верностью своим приятелям и постоянством, ненавидел роскошь, наблюдал в своем быту замечательную чистоту и европейскую опрятность, был лихой наездник и веселый собеседник, любил хорошо покушать и порядочно выпить; вдобавок ко всему оказывал Суворову расположение, похожее на отеческую любовь. Все это их сближало. По возвращении из экспедиции, узнав, что старик собирается обзавестись новой женой, Суворов купил у казаков молодую красивую черкешенку и подарил ее ему.

Зиму 1783-1784 годов Суворов провел в крепости св. Димитрия, где проживало и его семейство. Тут часто посещали его ногайские старшины. Он продолжал служебную переписку с Потемкиным, который после закубанской экспедиции неудовольствия не выражал.

Шагин-гирей скрывался за Кубанью. Надо было выманить его оттуда. Еще весной Екатерина писала Потемкину, что сговорчивость Шагин-гирея заставляет ее согласиться на его желание - завоевать в Персии владение не меньше Крымского полуострова и посадить его на шахский престол. До того ему назначается 200000 рублей годового содержания. В октябре она писала экс-хану то же самое, добавляя, что для временного жительства ему назначен Воронеж. Это письмо Суворов должен был доставить Шагин-гирею вместе с Потемкинским и убедить его в необходимости повиновения. Суворов не ездил на Кубань; вероятно, он дал поручение кому-то из подчиненных. Шагин-гирей поддался убеждениям не сразу и выехал из-за Кубани лишь весной 1784. Он прожил в России недолго; его заедали грусть и тоска по прежней власти. С разрешения Екатерины он уехал в Турцию, где был принят по наружности прилично, но в Константинополь не пущен, а отвезен на остров Родос, где его вероломным образом задушили.

В феврале 1784 Суворов получил от Потемкина извещение, что Порта торжественным актом признала подданство Крыма и кубанского края русской Императрице. Вследствие упрочения мира войска получали новое распределение, и вся граница от Азовского до Каспийского моря отходила под общее начало генерала Павла Потемкина. Суворову приказано ехать в Москву для нового назначения.

Суворов получил в начальствование Владимирскую дивизию и в половине года ездил по своим делам в Петербург. О поездке он сообщил Потемкину и в заключение добавил: "Приятность праздности не долго меня утешить может; высокая милость вашей светлости исторгнет меня из оной поданием случая по высочайшей службе, где я могу окончить с честью мой живот". Но Турчанинов пишет Потемкину, что Суворов приехал в Петербург нежданный и пожелал представиться Государыне по случаю получения ордена св. Владимира. Его пригласили к столу. Когда Екатерина вошла, он по своему обычаю двукратно поклонился ей в землю, был принят милостиво и удостоен разговором; по выходе из-за стола повалился снова в ноги и откланялся. На другой день ездил в Гатчину, к наследнику, и сделал тоже самое. Турчанинов допытывался у него настоящей цели его приезда; Суворов отвечал, что приезжал поблагодарить "матушку" да повидать свою дочь; он говорил только о своих семейных неприятностях (он уже расстался с женой), местом службы был весьма доволен.

Суворов трудился по домашним делам, по хозяйству в вотчинах и вел переписку с управляющими и поверенными. Но все это у него за дело не считалось. В декабре 1784 он пишет Потемкину длинное письмо: говорит про свою праздность, замечает, что для него есть более подходящие должности. Указывая на дивизии, одной из которых желал бы командовать, он прибавляет, что готов хоть в Камчатку, лишь бы быть самостоятельным; что в роскоши жить не может; ехать за границу - та же праздность. "Одно мое желание, чтобы кончить высочайшую службу с оружием в руках. Долговременное мое бытие в нижних чинах приобрело мне грубость в поступках при чистейшем сердце и удалило от познания светских наружностей; препроводя мою жизнь в поле, поздно мне к ним привыкать."

Только в 1785 Потемкин перевёл его в Петербург командиром Петербургской дивизии. В октябре 1786 Суворов был произведен по старшинству в генерал-аншефы и отправлен к Екатеринославской армии для командования кременчугскими войсками. Предстояло путешествие Екатерины в южные области России, и Кременчугская дивизия играла в этом довольно видную роль.

Приобретение новороссийского края и Крыма значительно раздвинуло границы Европейской России, но стоило государству много крови и издержек. Еще более новороссийский край требовал материальных жертв впереди, потому что представлял собою почти сплошную пустыню. Заселение и устройство края, организация в нем военной и морской силы, зарождение и развитие торговли, создание системы управления были возложены Екатериною на Потемкина. Задача на нем лежала труднейшая, которая только при беспредельном доверии Императрицы могла успешно подвигаться к решению. Потемкин взялся за дело горячо; появились поселения, зачатки городов, крепостей, флота. Прошли немногие годы; дело находилось в полном ходу, хотя ни до чего законченного еще не дошло. У Потемкина было много врагов, которые будучи не в состоянии вредить ему прямо, старались колебать доверие к нему Императрицы. Говорили об упадке армии, о фиктивности южного флота, о невыгодности последних земельных приобретений, о совершенно непроизводительных затратах на их заселение и устройство. Это сначала раздражало Екатерину, потом стало беспокоить; она пожелала лично осмотреть новоприобретенный край. Такое желание было вполне естественно и без внушений Потемкинских врагов; оно даже не противоречило его видам и могло скорее утвердить, чем ослабить доверие к нему Екатерины. Он только потребовал несколько времени, чтобы достойно принять Государыню, конечно при усиленных денежных ассигнованиях.

Григорий Александрович Потемкин, игравший в жизни Суворова видную роль, был сын небогатого смоленского дворянина, родился в 1736 году, предназначал себя первоначально в духовное звание, но потом поступил в военную службу. Обратив на себя внимание и милости Екатерины, он быстро пошел вверх и скоро добрался до высших степеней, сделавшись князем, наместником всего южного края, президентом военной коллегии, фельдмаршалом, временщиком и всемогущим властелином. При большом росте и крепком, геркулесовом сложении, он отличался мужественной, хотя несколько топорною красотой, гордой осанкой, повелительным видом, под которым скрывалась некоторая застенчивость - недостаток, досадный для такого человека, и чем менее заметный для других, тем для него самого более ощутительный. В сношениях со знатью и с людьми чиновными он был надменен, недоступен, пренебрежителен, невежлив, часто просто груб - следствие быстрого возвышения, в котором важную роль играли его способности, но еще важнейшую - личное расположение Государыни. Впрочем, он зачастую, особенно наедине или в небольшом кругу, делался ласковым, обходительным, любезным. Для людей среднего и низшего слоев общества он был более доступным, и всякий, обращавшийся к нему без страха и боязни, но скромно, встречал большей частью хороший прием. Слишком большие крайности и резкости он дозволял себе только с русскими; с иностранцами же был другим человеком. Тут проступал оттенок искусственности, из-под которых выглядывала эксцентричная, неровная, азиатско-европейская натура.

Потемкин был одарен богатым воображением, изумительной памятью, обширным умом и большими организаторскими способностями. Солидного образования он не имел, но был очень любознателен и, не имея расположения к чтению, набирался обыкновенно познаний из личных бесед с людьми образованными или бывалыми и из расспросов специалистов. В этом методе самообразования Потемкин был неутомим, и обладал массой самых разносторонних сведений, но без системы и глубины. Он был действительно сведущ по богословию, и предпочитал богословские споры и беседы всяким другим, и архиерейский сан представлялся ему таким же заманчивым, как звание фельдмаршала. Он был человеком верующим, но вместе с тем и суеверным.

Потемкин был замечательно ленив. Состояние лени находило на него внезапно; он надевал халат, ложился на диван, становился молчалив, необщителен, угрюм; дела оставались без движения, государственный интерес страдал непоправимо, сотни тысяч рублей гибли бесследно и бесцельно. А потом вдруг, без всякого повода, наступала пора усиленной деятельности. Работа кипела, курьеры летали во все концы, подручные исполнители не знали покоя ни днем, ни ночью; сам Потемкин скакал с места на место в простой телеге, довольствуясь крестьянской или солдатской пищей. Затем опять бездействие, или перемена деятельности, или погружение в удовольствия, наслаждения и роскошь. От военного дела переход к политике и обратно; от лагеря ко двору; от неустанной работы к нескончаемой цепи обедов, балов, к безумно расточительным праздникам и затеям. Только что курьеры развозили приказания, касающиеся постройки городов, заселения степей, вооружения флота, сбережения здоровья солдат; вслед за тем они скакали за дамскими нарядами, за гастрономическими тонкостями, за певицами и танцовщицами. В нем все изумляло и поражало, особенно сплетение пороков с добродетелями. Добрых качеств в нем было много, но дурных чуть ли не больше: властолюбие без меры, деспотизм, доходивший до отрицания всякого права, кроме своего собственного, отталкивающий эгоизм.

По отзыву выдающихся людей той эпохи, в том числе и Суворова, для лучшего успеха дела, "Потемкину следовало только проектировать, а исполнять другим".

В военном отношении Потемкин, как предводитель, был посредственностью, даже ниже; но организаторскими талантами быть может превосходил Румянцева. Нисколько не уступал он Румянцеву в науке военного хозяйства и отличался редкой, хотя не всегда практичной заботой о солдате. Укажем для примера на снаряжение и обучение войск.

"Туалет солдатский должен быть таков, что встал, и готов. Если бы можно было счесть, сколько выдано в полках за щегольство палок и сколько храбрых душ пошло от сего на тот свет! И простительно ли, что страж целости отечества удручен прихотями, происходящими от вертопрахов?"

Указывая на необходимость исправности оружия, а не красоты, Потемкин писал: "Занимая себя дрянью, до сего времени не знают хорошо самых важных вещей". Он приказал однажды караулу остричь косы и букли и вымыть головы. Долгополые мундиры с короткими штанами он заменил удобным платьем, ввел летние полотняные кителя вместо красных камзолов. Ему нетрудно было добиться у Императрицы утверждения, тем паче, что предложения его били в глаза разумностью. Прежнее обмундирование осталось только у офицеров и в гвардии.

Разумны были взгляды Потемкина на обучение войск. Простота, отсутствие увлечения всякими дешевыми, но дорого стоящими солдату эффектами; терпение, необходимость развивать в солдате честолюбие, - все это как будто взято из Суворовской программы. Кроме того, Потемкин ввел единство обучения в подчиненных ему войсках.

Перед путешествием Императрицы в южные области, работа закипела с удвоенной живостью во всём в крае. Войска обмундировывались наново и располагались по пути следования Екатерины; города, села, деревни приукрашивались; делалось все, чтобы представить Государыне новое её приобретение в привлекательном виде.

В начале января 1787 Екатерина выехала из Петербурга; ее сопровождала большая свита, в 14 каретах и более чем в 120 санях; на каждой почтовой станций ожидало 560 лошадей. Ночью огромные костры зажигались близ дороги на каждой сотне шагов; в городах и деревнях толпились жители, встречали Государыню власти, раздавался колокольный звон, пальба из пушек. Останавливаясь в разных городах на короткое время, Екатерина прожила в Киеве без малого 3 месяца, но этот срок Потемкин постарался сделать для нее незаметным: блистательные праздники шли непрерывно. Весной Государыня выехала дальше, но уже водою, на большой, роскошно убранной галере. Ее сопровождали с лишком 80 судов; на каждой галере был свой хор музыки; каждое лицо из свиты имело в своем распоряжении две комнаты, снабженные всевозможным комфортом. Государыня побывала в Кременчуге, новопостроенном Херсоне с адмиралтейством и кораблями; оттуда через Перекоп проехала в Бахчисарай, в Севастополь с флотом из 15 кораблей, в Симферополь, в Кафу и затем через Полтаву и Москву возвратилась в Петербург.

Путешествие Екатерины было как бы триумфальным шествием. В пограничный город Канев выехал к ней на поклон Польский король; дальше она встретилась с австрийским императором, который сопровождал ее в Крым. Толпа знатных иностранцев собралась в Киеве, представиться русской Императрице. Екатерина видела войска и местами проводила смотры; всюду толпился народ в праздничных платьях. Потемкин превзошел себя. Одаренный богатым воображением и близко знавший Екатерину с её сильными и слабыми сторонами, он весь путь Государыни превратил в полуволшебную панораму. Появились не существовавшие дотоле дома, дачи и деревни; триумфальные арки и цветочные гирлянды украшали и маскировали все что можно из неприглядного, скучного, бедного; согнаны огромные стада для оживления пейзажа; в лодках сновал по реке народ, певший песни; как бы по щучьему велению возникли дворцы, раскинулись сады; по ночам горели временами роскошнейшие иллюминации и на темном небесном своде вырисовывались прихотливые узоры громадных фейерверков, кончавшихся снопами из 100000 ракет. Ничего не было упущено, чтобы пленить взор и воображение, чтобы показать дело с праздничной его стороны, и Потемкин достиг цели. Екатерина была в полном удовольствии, тем более, что сделанное на нее впечатление не могли отчасти не разделить и многочисленные иностранные гости.

Во время путешествия Екатерины, Суворов не раз имел случай находиться в свите Государыни или быть действующим лицом. Выехав из Петербурга в Кременчуг, он нашел тут себе много дела по обмундированию и снаряжению войск и по их обучению. Было предположено показать Государыне Кременчугскую дивизию в полном блеске. Екатерина на своем веку видала много войск, и понятия её о военном деле были не дамскими. Кроме того, в ее свите находились военные люди. Требовался действительный эффект, а не кажущееся достоинство войск. Иначе Потемкин выбрал бы другого, а не Суворова.

Суворов обучал дивизию не для кременчугского смотра, а для показания на кременчугском смотре войск, обученных для войны.

Потемкин поехал на встречу Екатерине в Киев; Суворов с ним, где оставался до выезда Государыни из Киева. В Кременчуге был построен для нее Потемкиным дворец и разведен сад; императорская флотилия прибыла туда 30 апреля. Когда Екатерина отдохнула, Потемкин предложил ей осмотреть войска. Привычные люди были поражены щегольским снаряжением солдат, их видом и особенно небывалой точностью и живостью движений и действий. Без преувеличения, зрители были озадачены, не исключая самой Императрицы. Один из иностранцев говорит прямо, что на своем веку не видал лучших войск. Эффект получился тем более полный, что он был не целью, а свойством произведенного ученья.

Похвалы, комплименты и знаки удовольствия и удивления посыпались прежде всего на Потемкина, но и Суворов не остался внакладе. Надо сказать, что он обращал на себя внимание и личными особенностями, между которыми видное место занимали странности и причуды. На него начинали смотреть с любопытством, как на какую-то загадку, и поведением своим он поддерживал этот взгляд. В Киеве он встретился с французским полковником Ламетом, будущим деятелем революции. Видя незнакомое лицо, Суворов подошел к нему и спросил отрывисто: - Откуда вы родом? - Француз, - отвечал Ламет, удивленный тоном вопроса, - Ваше звание? - Военный, - отвечал Ламет. - Чин? - Полковник. - Имя? - Александр Ламет. - Хорошо!, - сказал Суворов, кивнул головой и повернулся, чтобы идти. Ламета покоробило от такой бесцеремонности; он заступил Суворову дорогу и, глядя на него в упор, стал задавать в свою очередь таким же тоном вопросы. - Вы откуда родом? - Русский, - отвечал нисколько не сконфуженный Суворов. - Ваше звание? - Военный. - Чин? - Генерал. - Имя? - Суворов. - Хорошо! - заключил Ламет. Оба расхохотались и расстались приятельски.

В Кременчуге после смотра Суворов сделал выходку еще более причудливую, притом в присутствии большого избранного общества. Государыня, всегда щедрая, под влиянием обстановки и новых впечатлений, отличалась особенно благосклонностью к заслужившим её внимание; милости её лились широко. Раздавая награды в Кременчуге, окруженная огромной свитой, она обратилась к Суворову с вопросом, чем может выразить ему свою благодарность. Живой, подвижной как ртуть, Суворов отвечал кланяясь, что задолжал за квартиру несколько рублей и просил бы заплатить.

Суворов сопровождал Екатерину в дальнейшей поездке, был представлен австрийскому императору Иосифу и беседовал с ним часто о предметах военных и политических. Из Херсона Императрица поехала в Крым. Суворов вернулся к своему посту и при д. Бланкитной сформировал лагерь. Он встретил Екатерину на обратном пути и проехал в свите до Полтавы. Тут Потемкин устроил маневры, воспроизводившие победу Петра над шведами; по некоторым известиям Суворов принимал в них тоже участие. В Полтаве Потемкин и Суворов откланялись Императрице, отъезжавшей в Москву; Государыня рассталась с Потемкиным в наилучших отношениях, пожаловала ему титул Таврического, а Суворову подарила табакерку с своим вензелем. Суворов писал по этому случаю: "Я за гулянье получил табакерку в 7000 рублей"

9. В поместьях и вотчинах, семейные дела. 1775-1796.

Суворов никогда не был помещиком и сельским хозяином в настоящем смысле. Временем его хозяйственной деятельности в имениях была середина 70-х, когда после смерти отца он принимал наследство, и в середине 80-х, когда по условиям службы он мог заняться своими делами.

Имения Суворова были раскинуты по московской губернии и владимирскому, костромскому, пензенскому и новгородскому наместничествам; он имел дом в Москве у Никитских ворот, а потом и в Петербурге. Сначала он держал управляющих по отдельным имениям, но в 1779 поставил над ними что-то в роде главного, отношения которого к остальным представляются впрочем несколько темными. Это был довольно крупный московский делец, статский советник Терентий Иванович Черкасов. В одном документе он назван стряпчим, в другом опекуном; верющим письмом Суворова от 7 сентября 1779 ему поручено содержать в присмотре московский дом и деревни, распоряжать дворовыми людьми и крестьянами, подавать от имени Суворова челобитные, покупать смежные земли, занимать в банке деньги. Жалованье он получал значительное, 500 р. в год, ибо Суворов взял его как великого знатока приказных дел.

Черкасов старался удержаться во мнении своего доверителя, забрасывая его своей мудростью и опытностью, но не сумел выдержать роль. Сначала он маскировал тщательно правду и отводил глаза с помощью разных уверток и фортелей, потом стал обманывать довольно открыто и бесцеремонно. Убедясь в его недобросовестности, Суворов несколько ограничил круг его действий. Тогда Черкасов прибегал к какому-нибудь искусному маневру, отуманивая своего доверителя, и мнение о нем Суворова опять как будто менялось. В колебаниях прошло немало времени, и только по истечении пяти лет Суворов решился расстаться с ним совсем. Но он побаивается последствий такого шага и предупреждает Кузнецова: "лишась знатных от меня доходов, он должен идти на мщение; буде от него неистовые разглашения будут, то об его облуплении меня ты и сам всюду разглашай; только не начинай сам, а лишь ему этим разглашением плати, доколе не уймется". Суворов поясняет: "а Терентий Иванович пусть останется только для церемоний и комплиментов".

В 90-х доверенным лицом стал его родственник Хвостов, хотя формально управителем не был и вознаграждения не получал. До тех пор, после Черкасова у Суворова такого доверенного лица не было и имения новгородские управлялись отдельно от остальных, а эти остальные подразделялись иногда на две и на три группы. Посредником между Суворовым и его управляющими иногда служил его зять, отставной генерал-поручик князь П. Р. Горчаков, живший в Москве.

Управляющие Суворова, особенно в районах, близких к его местопребыванию, были преимущественно из офицеров, ему подчиненных; переписку с ними вел один из его адъютантов, племянник. Такие порядки, хотя и незаконные, были тогда в обычае. Механизм управления обходился дешево и обеспечивалась военная исполнительность.

Почти все помещики того времени признавали значение крестьянского мира, советовались с ним о делах, разделяли в известной степени административную и судебную власть. Также велось и у Суворова. С миром он чинился конечно меньше, чем с управителями; часто выражал неудовольствие, стращал, грозил. Поводов к неудовольствию было много, так как всякая новизна сильно смущала консервативный сельский люд, который почтительно, но настойчиво защищал старые порядки, и сломить его пассивное упорство было нелегко. Были и другие причины, сердившие часто Суворова; между ними не последняя - нелюбовь мира к бумаге, к писанию, а между тем помещик требовал периодически донесений: "не иначе вам править, как сообщаясь со мной ежемесячно". Грамотеев и писарей было мало, и если кто и был, то ему предстояла другая карьера. Бережливый Суворов старался создать из таких редких людей своих собственных дельцов по межевым, судебным и другим делам, и в этом успевал. Так, крестьянин Мирон Антонов даже после смерти Суворова продолжал вести некоторые довольно важные дела по новгородским имениям. Суворов ценил его, оказывал большое доверие и награждал его по временам деньгами; награды эти впрочем особенной щедростью не отличались.

Старался он приспособить к такой деятельности и своих управителей из офицеров, особенно Матвеича, жившего в центре приказных дел, в Москве, - так как очень побаивался и недолюбливал лиц вроде Черкасова, с их системою "облупления" своего доверителя. Суворов уверяет своего адъютанта, что ничего тут хитрого нет, стоит только вникнуть. "Юристам я не верю, с ними не знаюсь, они ябедники", так поясняет Суворов. "Апеляция только ябеда", говорит он по другому случаю, а в писании к миру в одну из своих волостей объясняет: "слышу, у вас спорные дела со времен моего родителя; если вы скоро не примиритесь, хотя бы с небольшой уступкой, то я первого Мирона Антонова накажу телесно". Он приказывает иногда идти на мировую во что бы то ни стало, ведет счет тяжебным и спорным делам; оконченные запечатывает, откладывает в сторону, вычеркивает из реестра. В письме его к Матвеичу читаем: "очень мне на сердце новгородское апеляционное дело по сенату; крестьяне мои сами признаются виноватыми, мы же лезем в ябеду: стыдно и бессовестно".

Когда приходилось ведаться с приказами и судами, неизбежны были посулы, подарки. Представляемые Суворову отчеты полны подобного рода издержками; он смотрит на них, как на расход неизбежный и даже сам указывает на эти средства, как на приемы самые верные к ускоренному решению дел. Он пишет Матвеичу: "можешь подарить денег губернаторскому фавориту, коли хочешь, чтобы он его наклонил". В другом месте советует тому подарить, другого угостить, третьему поднести. Подобно своим современникам, он смотрел на все это, как на дело естественное, как на вознаграждение постороннего лица за труд в пользу его, Суворова. Нравственное чувство Суворова сказывалось в ином. Он возмущался например всяким предложением обсчитать противника или казну с помощью какого-нибудь приказного ухищрения, отбыть от установленных пошлин или уменьшить их цифру через написание документа в меньшей противу действительного сумме.

Суворов покупал немало; у него была наклонность к приобретению. Он пишет Матвеичу прямо, что по примеру отца хочет прикупать деревни: "я не расточать, а собирать желаю". Ограниченность потребностей позволила ему начать сбережения довольно рано. В 1767, будучи полковым командиром, он купил землю "200 четвертей в поле". Правда, еще раньше он имел уже собственное небольшое состояние - 189 душ, доставшихся по смерти матери. В феврале 1774, после женитьбы, перед возвращением из отпуска в армию Румянцева, он дает доверенность Василию Ивановичу - на оставляемые деньги покупать имения, давать взаймы. В следующем году Василий Иванович умер, все состояние перешло к сыну. Александр Васильевич начал прикупать имения, и в продолжение 9 или 10 лет успел приобрести до 1500 душ не только на сбережения, но и взаймы. В особенности богата займами вторая половина 1770-х. Покупки он делал вблизи своих имений, в основном у небогатых родственников, плохо хозяйничавших. Он наблюдал, и своим управляющим приказывал наблюдать, не замотается ли кто из соседей и не вздумает ли продавать имение; в таком случае Суворов покупал, занимая деньги или закладывая какое-нибудь имение.

Помещики держали свои имения на барщине или на оброке; первая по доходам была в полтора раза выгоднее, зато при оброке владельцу не надо было проживать в деревне; он избавлял помещика от хлопот и был менее обременителен для крестьян. Суворовские имения были оброчные, так велось и при Василии Ивановиче. Однако, кроме денежного оброка, он обложил крестьян работами, поборами, приносами и прочими натуральными повинностями. Подобные поборы были тяжелы для крестьян, потому что в браковке и приеме предметов натурой открывалось широкое поле произволу и злоупотреблениям старост, бурмистров и других властей. В сущности, обложение крестьян поставкой продуктов было выгодно именно приемщикам, а не помещику, особенно если он находился вдалеке. Суворов понял это, и поборы натурой уничтожил, повысив оброк. В кончанском имении например оброк был в 3 рубля, вместо 2-х, что должно быть признано для крестьян по меньшей мере не обременительным, а вернее прямо выгодным. Лет через 10 он повысил оброк на рубль причем в трех вотчинах из шести добавочный рубль назначил на строение церквей и содержание причта. Из оброчных денег кончанского имения он определил на домашние расходы по усадьбе, на дворовых и пр. 500 рублей, и таким образом из 4000-ного кончанского оброка сам получал всего 2500 р. Излагая все это в инструкции "старосте со крестьяны", он между прочим говорит: "если же на домашние расходы против полагаемых 500 рублей чего паче чаяния доставать не станет, то можно употребить из церковной тысячи рублей, только то дурно и стыдно". К концу жизни Суворова оброки были в одной вотчине (в Кончанском) 4 рубля, в четырех 5 рублей, в одной 6 рублей.

Такое возрастание было явлением всеобщим, и Суворов не опережал, а скорее отставал от него. В первую половину царствования Екатерины, средний оброк был до 2-3 рублей с души; в 80-х - не менее 4 р., а во многих имениях гораздо больше; в 90-х - в среднем 5 p., местами взималось 10, 15 и даже 20 рублей.

Суворов неоднократно возлагал разные сверхоброчные расходы, с зачетом в счет оброка следующего года, а иногда прямо требует (и получает) часть будущего оброка. С кончанского имения он взял, например в 1785 году, весь оброк на следующий год. Если бы оброк был не по силам или доходил до предела возможности, то требования помещика оставались бы неисполненными или дурно отразились на благосостоянии крестьян. Но этого не было.

По обычаю, крестьяне, отсылая оброки, преподносили своему господину в виде гостинца грибы, рыбу, дичину. Делали это и Суворовские крепостные, и Суворов гостинцы принимал, но в зачет оброчной суммы.

Из числа сохранившихся документов заслуживают внимания две записки; обе они относятся, по всей вероятности, к 1780-м годам. В одной он пишет, что лень крестьян порождается излишком земли и легкими оброками. Многие земли пашутся без навоза, земля вырождается, являются неурожаи. Приказывает пахать под посев по числу скота, а неунавоженную землю пускать под луга, а впредь размножать рогатый скот; нерадивые будут наказаны. Скотину не продавать и не резать; когда её будет много, и вся пахотная земля укроется навозом, можно и в пустоши лишний навоз вывозить. У крестьянина Михаила Иванова одна корова; следовало бы оштрафовать старосту и весь мир за то, что это допустили. На первый раз прощается; Иванову купить корову на господский счет, но отнюдь не в потворство другим, и никому впредь на это не надеяться. Крестьяне богатые должны помогать в податях и работах неимущим; из последних особенно почитать тех, у кого много малолетних детей; того ради Иванову купить на господский счет еще шапку в рубль. Лень исходит также из безначалия; оттого старосте быть не на год, а на три года. Ежели он будет исправен и крестьяне разбогатеют, то в работах будет ему помощь от мира, а все земские угощения - на счет вотчины.

По другой инструкции, тягло накладывается с 16 лет, несут его до 60-ти. Земля по тяглам делится выборными от мира присяжными, известными честностью. На тягло назначается по 2 1/2 десятины в поле, всего 7 1/2, да луговой 2 1/2. Если останется пустующая земля, то пасти на ней скот, не отдавая под пашню в наем, паче ее выпашут и новым тяглам достанется земля истощенная. Лес делится на 20 частей; каждая часть назначается всем крестьянам на год; заказной лес хранится для построек; если его много, то к нему определяется ответственный полесовщик. Подушный оклад уплачивается по тяглам, - чтобы было легче тяглецам, имеющим много ребят, и престарелым. Если подушные деньги соберутся излишние, то хранятся на мирские расходы. Число бобылей надо уменьшать; если кто из крестьян возьмет бобыля в свою семью, усыновит или женит на дочери или иной родне, то на него дается земля по положению, со льготою от вноса оброка на год. В больших селениях назначается бурмистр; он получает землю на три тягла, оброка не платит. В малом селении - староста; земли ему на два тягла, оброка не платит. Полесовщику земли на одно тягло, оброка тоже не платит. Учреждаются магазины, куда собирается осенью по четверику ржи и овса с тягла, пока не накопится на случай недорода. Ведают магазином выборные целовальники под смотрением бурмистра; они же собирают, складывают хлеб и дают взаём. Ссуда делается действительно нуждающимся и возвращается по уборке хлеба с прибавкой гарнца к каждому четверику. Не нуждающимся не давать, внушая им, что вредят другим. Если нуждающихся мало, можно давать и остальным, для освежения запаса и приращения его процентами.

При недостатке земли переселять людей, сначала воров, лентяев и пьяниц, затем по жребию. Переселение делается за счет помещика; переселенцы продают все свое, даже озимые поля, кои ими обработаны. Объявляется о переселении в ноябре, чтобы было им довольно времени до судоходства или подножного корма. На новом месте выдаются от барина избы, семена на озимое и проч.; два года переселенцы не платят подушного и не вносят оброка; "таким образом в горе своего семейства получают облегчение". Первых переселять трудно, а к ним - легко, потому что у первых будет опыт, и вторые станут меньше горевать. Тому кто поведет, дается наставление; комиссионер заготовляет на дорогу сухари, крупу, соль.

Как человек бережливый и ненавидящий праздность, Суворов не следовал крепостной моде - держать без всякой надобности целые толпы дворовых, тем паче, что в имениях он жил редко. Дворовых у помещиков того времени 5-10 на 100 оброчных, а у вельмож и того больше.

У Суворова, например в Кончанском, в 80-х их было 22 человека на 1000 душ, не считая их жен и детей; на богаделенном призрении находилось двое военных, 6 инвалидов и 4 вдовы. В имениях Суворова среди дворовых встречаем поваров, кучеров, лакеев, фельдшеров, которые в то же время были музыкантами, певцами, актерами, или по крайней мере владелец пытался их сделать такими. Суворов любил музыку и пение, имел также склонность и к драматическому искусству, но тратить на это деньги не желал. При московском доме в начале находилось немало дворни, в том числе певчие и музыканты, которых держали в Москве для обучения, причем образцом им служили знаменитые Голицынские певчие. Но в 1784 их перевезли в Ундол, имение, где Суворов тогда проживал. На музыку он обращал внимание и при посещении других имений. В Петербург отсылались музыкальные инструменты для исправления, и на это однажды израсходовано разом 200 рублей - расход, для бережливого Суворова огромный. Куплены гусли и для обучения на этом инструменте взят мастер; "для поправления певчих на италианский манер" выписан певчий из Преображенского полка на жалованье. Приобретались ноты; раз были куплены симфонии Плейеля, квинтеты, квартеты, серенады Вангали, трио Крамера, 12 новых контрдансов, 6 полонезов, 3 менуэта, несколько церковных концертов. Церковную музыку Суворов любил особенно.

Обучались также драматическому искусству. "Сии науки у них за плечами виснуть не будут", пишет Суворов из-под Кременчуга Качалову, когда казалось бы ему вовсе не до "сих наук". По его словам, "театральное нужно для упражнения и невинного веселья". "Васька комиком хорош, а трагиком лучше будет Никита; только должно ему поучиться выражению, что легко по запятым, точкам, двоеточиям, вопросительным и восклицательным знакам... В рифмах выйдет легко. Держаться надобно каданса в стихах, подобно инструментальному такту, без чего ясности и сладости в речи не будет, ни восхищения". Парикмахера Алексашку он приказал обучать французской грамматике, а четырех мальчиков вообще "словесному".

В соседях у Суворова был богатый помещик Диомид Иванович, у которого существовали "разные похвальные заведения художеств и ремесел". Суворов приказывает отсылать туда в науку дворовых, "чтобы от праздности в распутство не впадали", и спрашивает, нельзя ли и их жен приурочить туда же.

По обыкновению, он старался вытеснить праздность производительным трудом. Он советует привлекать дворовых к огородничеству, на работы в саду, приказывает назначить место для огородов, пашню, чтобы сами добывали хлеб; сенокос тому, кто пожелает иметь корову; выдавать на первый раз господские семена, дарить прилежным бороны, сохи, косы, употреблять на их работы господских лошадей. Однако желание его не очень прививалось. В 90-х годах он снова пишет: "дворовых людей на легкий промысел отпустить, лишь бы не забурлачили; остающимся невозбранно пахать и садить: земли излишество, мне не служат, служи себе и меньше праздного на пороки". Он дозволяет уменьшать денежное жалованье тем, "кто мот и лжец", указывает на некоторых поименно. Его удручает дворецкий Николай Ярославцев. Перед отправлением в Кременчуг Суворов "застал Николашку больше лжецом и льстецом, нежели заботливым дворецким; он столько был не человеколюбив, что от него и невинные младенцы пострадали; музыка в упадке, аптечных трав не собирает; варя пива прокисла; приказный Ерофеев при нем забыл грамоте". Суворов сильно не любит его, называет "франтом", но все-таки держит. Ярославцев был, что называется выжига, малый на все руки; он сумел сделаться для Суворова и его управляющих необходимым, а потому и держался на своем месте несмотря ни на что. Он был очень проворен и умел делать разом многие дела.

Заставляя дворовых женщин питаться своим рукоделием, он поясняет: "сие не от чего иного, чтобы порочной праздности вовсе были чужды, ибо труды наклоняют к благонравию".

Не меньше трудолюбия руководила им и бережливость. Наставляя управляющего насчет дворни, он пускается в подробности о сбережении нового платья, дозволяет его надевать только по праздникам, "а если кто чуть замарает, то никогда не давать". Живя временами в Петербурге, он приказывает присылать туда лошадей, так как наем дорог. Он приказывает Матвеичу, чтобы тот "нашел в Московской дивизии штаб-лекаря, приласкал его и попросил по приложенному рецепту лекарств, ибо генералитету из главной казенной аптеки выдают медикаменты даром". В видах же экономии он приказывает Матвеичу "писать часто, но кратко и мелко, без дальних комплиментов, чтобы на почту меньше денег выходило. За принос писем не давать, а лучше самим на почте брать".

Тогдашний способ комплектования армии отрывал крестьян от дома и семьи почти на всю жизнь и во всяком случае делал их, по отбытии службы, негодными к прежним занятиям. В деревнях убыль человека из семьи была для нее истинным бедствием и оставляла неизгладимый след. Суворов постановил - своих людей в рекруты не отдавать, а покупать со стороны, ибо "тогда семьи не безлюдствуют, дома не разоряются и рекрутства не боятся". В рекрутах недостатка не было: торговля крепостными людьми считалась делом обычным, их даже возили по ярмаркам и выставляли на базарных площадях. Многие для наживы отправляли людей в Сибирь на поселение, в зачет ближайшего рекрутского набора, и торговали зачетными квитанциями. Парни, годные в рекруты, стоили от 150 до 300 рублей. Суворов приказал покупать для рекрутства чужих людей, разверстывая цену рекрута по имуществу каждого, всем миром, при священнике, и в подмогу миру определил из своих оброчных денег по 75 рублей за каждого рекрута.

Одна деревня поблагодарила за это распоряжение, но в остальных поднялся вопль. Стали указывать, что при покойном родителе этого не водилось и крестьянам было легче; что уже другой год неурожай, продавать нечего, от скудости крестьяне пришли в упадок, и тому подобное. Одна вотчина объясняла, что в ней есть бобыль, который податей не платит, не работает и годами шатается неведомо где; того ради староста с выборными просит милости, чтобы того бобыля за все крестьянство отдать в рекруты. Суворов рассердился и приказал рекрута купить и впредь покупать, иначе грозил старосте и прочим розгами. Бобыля "в сей же мясоед женить и завести ему миром хозяйство; буде же замешкаетесь, я велю его женить на вашей первостатейной девице, а доколе он исправится, ему пособлять миром".

Причиной освободиться от поставки своих рекрут был малый прирост населения. Это побуждало Суворова поощрять браки и способствовать увеличению семей. "Крестьянин богатеет не деньгами, а детьми; от детей ему и деньги", говорил и писал он постоянно. По крепостным обычаям, он не долго раздумывал насчет браков крестьян и особенно дворовых; если они не спешили, нередко отдавался приказ: "женить таких-то на таких-то в такой-то срок". В письмах к управляющим и миру беспрестанно встречаем приказания: "дворовые парни как дубы выросли, купить девок"; "вдовцам таким-то надлежало бы первее всего жениться"; "вдову Иванову, как она в замужество не желает, никому не дозволяю сватать; помочь ей миром в выстройке избы, срубленной умершим мужем". При недостатке своих невест и дороговизне чужих, делался иногда вывод девиц из одних вотчин в другие. Для ундольских парней Суворов приказывает купить 4 девицы в новгородских деревнях и назначает от себя подмоги до 200 рублей. "Лица не разбирать, лишь бы здоровы были. Девиц отправлять в Ундол на крестьянских подводах, без нарядов, одних за другими, как возят кур, но очень сохранно". За невест для дворни Суворов платил и дороже, так как от них и требования иные, чем от простых крестьянок. Один из его адъютантов доносит, что девиц, которые бы умели "шить порядочно, мыть белье и трухмалить, меньше как за 80 рублей приобрести нельзя, а 50 рублей стоит ничего не знающая".

Оброчным крестьянам тоже была от помещика подмога в 10 рублей, если невесту приходилось брать на стороне. Прочее вносили всем миром, но не поровну, а по имуществу.

Практиковались премии за многодетность. Кухмистеру Сидору с супругою приказано выдавать на детей провиант: до 5-летнего возраста половинный, а после того полный, как взрослым; на каждого новорожденного кроме того по рублю единовременно, "для поощрения детородства". Полякову, за многоплодие, подарена хорошая господская шляпа, хозяйке его хороший кокошник. Делалось это довольно часто.

Суворов смотрел, чтобы уход за детьми был внимательный и человеколюбивый. Такого рода указаний встречается в его письмах и приказах множество. Он очень любил "ребяток".

Суворов приказывает миру крепко смотреть за нерадивыми отцами и не дозволять младенцев, особенно в оспе, носить по избам, "отчего чинится напрасная смерть". В другом приказе он пишет: "ундольские крестьяне не чадолюбивы и недавно в малых детях терпели жалостный убыток; это от собственного небрежения, а не от посещения Божия, ибо Бог злу не виновен... Сие есть человекоубийство, важнее самоубийства; порочный, корыстолюбивый постой проезжих тому главною причиной, ибо в таком случае пекутся о постояльцах, а детей не блюдут". Он не допускал в своей подмосковной деревне прием питомцев воспитательного дома: "Чужие дети из сиропитательного дома приносят одно нерадение за собственными детьми: мзда ослепляет; оттого чужих детей на воспитание не брать". В наказе новгородским деревням говорится: "особливо берегите дворовых ребяточек, одевайте их тепло и удобно, давайте им здоровую и довольную пищу и надзирайте их воспитание в благочестии, благонравии и науках, чтоб не были со временем такие, как прежние злонравные холопы". Находясь на службе в Херсоне, он приказывает прислать трех дворовых женщин, называя поименно, и указывает, к кому именно и как пристроить временно их детей. Он ставит правилом, чтобы ребят, не имеющих 13 лет, никогда вместо матерей в работу не посылать.

Его человеколюбие не ограничивалось детьми, а распространялось вообще на бедствующих и неимущих, если не пороки привели их к несчастью. Вновь прибавившимся покупкою от соседей неимущим крестьянам он приказывает пособлять миром, решая это дело сообща, при священнике, но не иначе, как заимообразно, дабы тут не было никакого дара. Разрешая рубить и валить лес для пожогов и пашни, он велит "удовольствовать прежде скудных, а за сим уже достаточных, совместным рассмотрением, при священнике". В случае обиды беднякам от достаточных, он грозит строгим взысканием "за неприличность сию". Он запрещает торговать солью перекупщикам, а покупать ее велит миром, собирая с семей деньги по потребности, и делить купленную соль в день привоза. Суворов старается следить за злоупотреблениями богатых и влиятельных людей, оберегая от них бедняков и захудалых.

Человеколюбие Суворова постоянно выказывается в разных случаях. Так как он приказал, чтобы дворовые женщины кормились собственным трудом, то некоторые из них впали в нищету. Он пишет Качалову в 1786: "слышу, что две старухи терпят нужду; выдавать им от меня прежнее жалованье с порционами". Он приказывает миру пособлять старым и увечным вдовам, не дозволяя им нищенствовать, и иногда дает от себя пособие, например в виде месячной дачи муки, с тем однако же, чтобы беспомощность положения пенсионера была предварительно удостоверена священником.

Не забывает Суворов даже прежнюю службу своих лошадей: две "за верную службу в отставке на пенсии"; остальные две дешево продать крестьянам или подарить, "но Боже избавь, не с тем, чтобы заездить". Если же эти две лошади очень стары, то оставить на пенсии, только "изредка проминать и проезжать без малейшего изнурения, а летом пасти сохранно в табунах".

На его пенсии жила и более крупная пенсионерка, вдова капитана Мейер, в продолжение лет 10, а может быть и больше. "Мейерша" жила в Кончанском, в помещичьем доме, имела 3 дочерей; пенсии ей шло 100 рублей в год, кроме того дана корова и поставлялась разная провизия и живность, так что всего расходовалось 180-200 рублей. Но и это не всё. Дом в Кончанске был ветх, ей поставили новую избу. Понадобилось съездить в Петербург - выдали деньги на поездку. В середине 90-х она совсем перебралась в Петербург, пенсион ей продолжался и там.

Другой пенсионер был его троюродный брат, "малоумный" Никита, имением которого Суворов владел на условии выплачивать ему ежегодный пенсион в 224 рубля. Потом Суворов увеличил его до 360, затем до 500 рублей. Не был забыт и камердинер Суворова, Прохор. В 90-х велено дать его отцу, дворовому человеку, годовую пенсию в сто рублей, а Прохору обещаны вольная и сумма в 5000 рублей, что было исполнено по смерти Суворова его сыном. Крестьян он не баловал и иногда поступал с ними довольно круто, прибегая и к телесным наказаниям. В донесении к нему мира одной из вотчин читаем: "Денис Никитин пойман в поле с чужими снопами, за что на сходе сечен". Суворов пишет сбоку: "очень хорошо, впредь больше сечь". "Иван Сидоров пойман с рожью в гумне и за это сечен". - "И впредь не щадить". "В чужой деревне пойман наш мужик Алексей Медведев с сеном и за это сечен". - "Ништо, и впредь хорошенько сечь". "Он же убоясь солдатства, топором себе руку отрубил". - "Вы его греха причиной, за то вас самих буду сечь; знать он слышал, что от меня не велено вам в натуре рекрут своих отдавать".

"Крестьяне деревни Федорихи (двое), хотя исполняют таинства и обряды, но держатся суевериев, раскольнических правил, проклятых св. отцами. Если правда, высечь их в мирском кругу розгами, как глупых ребятишек. Если же будут являться бродяги, кои станут совращать в раскол, то их ловить и метлами и вениками выгонять миром вон за свою межу". В другом приказе он пишет: "в оспе ребят от простуды не укрывали, двери и окошки оставляли полые, и не надлежащим их питали; небрежных отцов должно сечь нещадно в мирском кругу, а мужья - те с их женами управятся сами".

Прямое приказание как бы заменяется советом; безусловные приказания прибегнуть к телесному наказанию встречаются редко. Грозя пензенским деревням за невысылку оброка, через что приходится затягивать отдачу долгов и платить проценты, он говорит: "взыщу с вас мой убыток, да еще на ваш счет пошлю к вам нарочного; он пожалуй и телесно накажет, хотя того у меня и не водится".

В суздальскую вотчину написано: "Крестьян, которые самовольно повенчались и были грубы против священника, отдать на покаяние в церковь и приказать говеть им в Филипов пост". У крестьянина Калашникова умерла от оспы малолетняя дочка, и отец при этом сказал: "Я рад, что Бог ее прибрал, а то она нам связала руки". Суворов приказывает: "Калашникова, при собрании мира, отправить к священнику и оставить на три дня в церкви, чтобы священник наложил на него эпитемью... Старосту за несмотрение поставить в церковь на сутки, чтобы он молился на коленях и впредь крепко смотрел за нерадивыми о детях отцами". Двое крестьян были изобличены во лжи; Суворов приказывает справить с одного 5, с другого 10 к. и отдать на церковь.

В трех имениях Суворова были барские дома, впрочем только по названию, а не в смысле комфорта, тем более роскоши. По величине, устройству и внутреннему снабжению лучше других был дом в Ундоле, но и это случилось отчасти против воли Суворова. Он назначил на постройку дома 200 руб., а когда Черкасов стал возражать, что такой малый домик "фамильной вашей особе неприличен", Суворов согласился на 400 руб. Вышел дом однако в 800 руб.

В Кончанске дом был старый, выстроенный Василием Ивановичем, в 10 небольших комнат. Были при господских домах кое-какие сады, но не важные; Суворов велел садить сады, исправлять огороды, заводить цветники. В Кончанском разведен в 1786 сад на десятине земли, и ныне существующий. Там же "замышлялись" оранжереи, но в подмосковном Рожествене они были действительно и поддерживались исправно.

Постоянной заботой Суворова были церкви. Значительная часть оброков шла на исправление старых и сооружение новых. Параллельно с заботами о церковных зданиях, утвари и вообще благолепии, отдавались распоряжения о помещениях для причта и его содержании; Суворов лишнего не давал, но в необходимом церковный причт обеспечивал.

Хозяйство при господских усадьбах было несложное, но где он жил продолжительное время, оно принимало другой вид и размеры, а в Рожествене было сравнительно очень полное, как в подмосковной средней руки быть надлежало. Из распоряжений его об усадебном хозяйстве видно, что дело это он понимает, ибо дает подробное и обстоятельное наставление о разведении дворовой птицы, указывает как разводить скотину, как ее кормить, как и когда сажать фруктовые деревья, какой землей их засыпать, как сажать рыбу в пруды, сколько возить на огородные гряды навозу, и пр.

Какой же однако был конечный результат Суворовского хозяйства в имениях?

Если учесть, что Суворов бывал в имениях лишь короткое время, то следует признать его помещиком хорошим. Остальное зависело от управляющих и доверенных лиц; они в большинстве случаев были или порядочными хозяевами, или аккуратными исполнителями воли помещика.

По временам крестьяне вопили миром вследствие некоторых распоряжений, например о рекрутах; жаловались на разорение, оскудение, на неизбежное впереди хождение по миру и молили своего "государя" придержаться порядков его родителя. Но все это было не более, как непривычка к новому и попытка выторговать в свою пользу как можно больше.

У крепостного люда, который совершенно также жаловался на свою долю при Василии Ивановиче, хотя и указывал при Александре Васильевиче на золотое время его отца, - оставались другие пути. Кормя на мирской счет лошадей помещика, подавали счет, в пять и в десять раз превышавший действительность, хотя поверка этого счета была делом вовсе не мудреным. В подмосковной рубили господский лес, лупили бересту, возили дрова в Москву, якобы "из непотребного леса", и потом, для скрытия истины, остатки поджигали и тем портили лес нетронутый. В один год таких дров было насчитано 380 сажен. Недоимщики слезно жаловались на разорение, на безысходную нищету и денег не платили. Недоимщики являлись на сходы с готовыми деньгами за пазухой и уносили их опять домой; господский лес воровали и портили люди зажиточные; несостоятельными при взносе оброчных денег объявлялись крестьяне, имевшие по четыре коровы и по нескольку лошадей. Если припомнить случай, когда Суворов пришел в ужас, что у крестьянина Иванова всего одна корова, и принять в соображение, что оброки иногда вносились за полгода и за год вперед без заметного отягощения плательщиков, то истинное состояние Суворовских крестьян представится очень удовлетворительным. Для примера укажем одно обстоятельство. Когда Суворов купил имение во владимирском наместничестве, то стали возвращаться восвояси крестьяне, бежавшие при прежнем владельце. Приходили они даже из дальних мест, из-под Астрахани и из земли Донского войска, ибо про нового помещика шла хорошая слава.

Живя в деревне, он посещал соседей не часто, а больше принимал у себя; любил и пообедать в компании, и позабавиться, особенно потанцевать или, как он выражался "попрыгать". Рассеянной, что называется открытой, жизни он однако не любил и не вел; больших и частых приемов не делал. Излишества, роскоши на его приемах и угощениях конечно не было; стол у него был простой, не ограничиваясь однако похлебкой и кашей; выписывались из Москвы анчоусы, цветная капуста, формы для приготовления конфект, разные напитки. Вино он пил разное, но выписывал в небольшом количестве и содержал незначительные запасы. Больше всего любил английское пиво. Для гостей выписывал "кагор или иное сладкое вино; также сладкое, но крепкое для дам". Вино было вероятно плохое: и сам Суворов не любил расходоваться на этот предмет, и комиссионер его, Матвеич, старался преимущественно о дешевизне. Суворов был требователен лишь к пиву и особенно к чаю, убеждал Матвеича не экономничать на этом и советоваться со знатоками.

Обедал рано, спать ложился и вставал тоже рано. Занятия его видны из переписки с Матвеичем. Требовались камер-обскура, ящик рокамбольной игры, канарейный орган, ломберный стол, марки, карты, шашки, домино, музыкальные инструменты, ноты, гадальные карты, "для резвости" прибавляет Суворов, как бы в свое извинение. Забавлялся он также охотой за птицей, но не особенно. В карты играл редко, когда обойтись было нельзя, и держал карты для гостей. Табаку не курил, но нюхал, и по этой части был разборчив, так что Матвеичу приходилось смотреть в оба, чтобы угодить начальнику.

Вставал Суворов со светом и сам подымал крестьян на работу. Ходил он много и очень скоро, особенно по утрам. Церковь посещал усердно. Путь в церковь шел через речку; в весеннее половодье он приказал спустить на воду большой винокуренный чан, утвердить канат с одного берега на другой, и в этом чане переезжал как на пароме. При хорошей летней погоде он иногда обедал с гостями на берегу реки недалеко от дома, на какой-нибудь лужайке. Если гости жаловали не в пору или приходились ему не по вкусу, то отправившись с ними на послеобеденную прогулку, он незаметно скрывался и ложился спать в рожь, оставляя всю компанию в недоумении.

Зимой Суворов любил кататься на коньках. На масляной устраивал ледяную гору и забавлялся на ней вместе с гостями. Тут было ему обширное поле для шуток и проказ. На зиму он устраивал у себя подобие зимнего сада, его словами, "птичью горницу". В одной из самых больших комнат с осени сажались в кадки сосенки, елки, березки . Ловились синицы, снегири, щеглы и пускались туда на зиму, а весной, на Святой неделе, выпускались на свободу.

Деревенская деятельность не могла удовлетворить Суворова. Делались смотры проходившим мимо Ундола войскам, велась служебная переписка, но это была не та служба, которой он искал. Оттого он жаждет новостей. Главным источником служит Москва и Матвеич, на которого он возлагает сообщение слухов, "любопытства достойных". И ему шлют известия: как приехала графиня такая-то в Москву, кому пожалованы ленты ордена, кому даны табакерки, какой вице-губернатор отрешен от должности с половинным содержанием.

В московском его доме было 14 сундуков книг; в кончанском доме меньше, но довольно много, особенно религиозных, преимущественно русские, но были и французские; много современных планов и карт. В 1785 Суворов выписывал Московские ведомости с Экономическим Магазейном; Петербургские немецкие ведомости и Энциклопедик де-Бульона. Эту энциклопедию Суворов любил особенно. Он купил в этом году несколько книг, между ними: "О лучшем наблюдении человеческой жизни", которую он выписал для себя и управляющих имениями. Он приказывал Матвеичу прислать книгу Фонтенеля "О множестве миров", которую он перечитывал неоднократно. Книга эта, переведенная Кантемиром, считалась вредной и в 1756 последовал доклад синода Императрице об её изъятии.

Суворов женился в начале 1774. По-видимому, дело было подготовлено его отцом. Александр Васильевич взял за своей женой небольшое приданое, в 5-6,000 рублей. Но зато она принадлежала по рождению к московской знати. Варвара Ивановна была дочь генерал-аншефа князя Ивана Андреевича Прозоровского. Она была по меньшей мере на 20 лет моложе жениха. Помолвка состоялась 18 декабря 1773, обручение 22 числа, свадьба 16 января 1774.

Первые годы супруги жили в согласии, по крайней мере без крупных. Разлучались они часто, по службе Суворова, но при первой возможности соединялись. Мы встречаем Варвару Ивановну в Таганроге, в Астрахани, в Полтаве, в Крыму - везде, где Суворов мог создать ей некоторую оседлость и удобства.

Было б дивом, если бы они ужились до конца. В них не было ничего общего: он был стар, она молода; он неказист и худ; она полная, румяная русская красавица; он ума глубокого и обширного, просвещенного наукой и громадной начитанностью; она недалека, неразвита, ученья старорусского; он - чудак, развившийся на грубой солдатской основе, обязанный всем самому себе; она из знатного семейства, воспитанная на внешних приличиях, на чувстве фамильного достоинства; он - богат, но бережлив, ненавистник роскоши, мало знакомый даже с комфортом; она таровата, охотница пожить открыто, со склонностью к мотовству. Не обладали они и самым главным для счастливой семейной жизни - характерами, которые бы делали одного не противоречием другого, а его дополнением. Суворов был нрава нетерпеливого, горячего до вспышек бешенства, неуступчив, деспотичен и нетерпим; он много и постоянно работал над обузданием своей чрезмерной пылкости, но мог только умерить себя, а не переделать, и в домашней жизни неуживчивые качества его характера становились вдвойне чувствительными и тяжелыми. Варвара Ивановна тоже не обладала мягкостью и уступчивостью, т.е. качествами, с помощью которых могла сделать ручным такого мужа, как Суворов. Всё это должно было привести рано или поздно к плачевному исходу, а когда к сказанному присоединилось еще легкомысленное поведение Варвары Ивановны, разрыв сделался неминуем.

В сентябре 1779 Суворов подал в славянскую консисторию прошение о разводе, а жена уехала в Москву. Консистория отказала за недостаточностью доводов. Суворов апеллировал в синод, который приказал архиепископу славянскому и херсонскому пересмотреть дело. Под влиянием родительских советов, а может и по собственному побуждению, Варвара Ивановна возвратилась к мужу и упросила его помириться.

Вскоре однако неудовольствия возникли снова. Суворов опять прибегнул к посредничеству церкви. В это время он находился в Астрахани. По заранее сделанному соглашению, он явился в церковь одного из пригородных сел, одетый в простой солдатский мундир; жена его в простом платье; находилось тут и несколько близких им лиц. В церкви произошло нечто вроде публичного покаяния; муж и жена обливались слезами, священник прочитал им разрешительную молитву и отслужил литургию.

Мир восстановился, но только внешний. Супруги жили вместе до начала 1784, и тогда расстались окончательно. Суворов подал в мае прошение о разводе прямо в синод. Синод отвечал, что не может дать делу ход, потому что "подано доношение, а не челобитная", как требуется законом; для развода не имеется "крепких доводов"; Варвара Ивановна живет в Москве, и просить надо московское епархиальное начальство.

На этом кончилась попытка Суворова развестись, но шла переписка с Матвеичем и другими доверенными лицами в Москве с целью совершенно разлучиться с Варварой Ивановной. Он послал письмо московскому архиепископу Платону, заявляя, что поднимать снова разводное дело не намерен, а пишет для отстранения клеветы. Охотник до ведения всякого рода дел, Черкасов, подбивает Суворова требовать развода, но безуспешно. Суворов пишет Матвеичу, что "об отрицании брака, думаю, нечего помышлять"; "ныне развод не в моде". Не без колебаний он назначает жене 1200 р. в год и намеревается возвратить приданое или его стоимость, переписывается по этому предмету с тестем, очень сухими письмами, прибегая к посредничеству разных лиц, в том числе и преосвященного Платона. Получив из Петербурга известие, будто тесть имеет намерение "о повороте жены к мужу", Суворов тревожится этим слухом. Матвеичу дано даже поручение переговорить с преосвященным, и сообщены доводы против возможности опять сойтись с женой, так как владыка несомненно будет на этом настаивать. "Скажи, что третичного брака уже быть не может и что я тебе велел объявить ему это на духу. Он сказал бы: "того впредь не будет"; ты: "ожегшись на молоке, станешь на воду дуть"; он: "могут жить в одном доме розно"; ты: "злой её нрав всем известен, а он не придворный человек".

Возвратить приданое было трудно, так как тесть по-видимому этого не желал. Суворов приказывает Матвеичу настаивать: "я не столько подл, чтобы во что-нибудь зачесть, а с собою в гроб не возьму". Тестю он пишет о том же и убеждает взять приданое, так как оно тлеет, не принося никому пользы. Кажется эта статья наконец сладилась по желанию Суворова. Впоследствии женину пенсию он увеличил до 3000 рублей.

Нельзя сказать, чтобы это деликатное дело Суворов вел с тактом и приличием, которых оно требовало. Вместо того, чтобы замкнуться в себе и не допускать не только посторонних рук, но и глаз до своего семейного несчастия, он сделал свидетелями и участниками его массу лиц. После первой попытки получить развод в 1779 году, он пишет Потемкину письмо, излагает в общих чертах сущность дела, убеждает его, что другого исхода кроме развода оно иметь не может; просит Потемкина удостоить его высоким своим вниманием и предстательством у престола "к изъявлению моей невинности и к освобождению меня в вечность от уз бывшего союза". Прося вторично развода в 1784 году, Суворов входит в переписку с множеством лиц, преимущественно из своих подчиненных, пускаясь в подробности и не заботясь об ограничении круга участников и сферы огласки. Приехав в том году на короткое время в Петербург, он только и говорит о своих семейных неприятностях, нисколько не сдерживая себя и доходит чуть не до бешенства. Впрочем, справедливость требует пояснить, что Суворов имел очень строгий взгляд на брак. Логическим последствием такого взгляда являлось понятие о неразрывности освященного Богом союза, и если брак разрывался, то для невиновной стороны было делом чести и долга очистить себя от обвинения в таком беззаконии. Поэтому он считал своею обязанностью снять с себя вину в расторжении, если не брака, то совместной с женою жизни, требуемой браком; по той же причине он не скрывал и от других обстоятельств этого дела.

Суворов на первых порах чуть не поссорился со своими ближайшими родственниками, подозревая их в поддержке прежних отношений к Варваре Ивановне. Они нашли нужным перед ним оправдываться. Зять, князь П. Р. Горчаков, пишет ему, что не видался с князем Прозоровским, который с ним вовсе и не знается; что Варвару Ивановну они (Горчаков с женою) тоже не видят и никакой переписки с нею не ведут: "итак ваши подозрения на сестер ваших и на меня неправильны". Сестра Суворова, Анна Васильевна, приписывает на письме мужа: "батюшка братец, вы были в Петровском, а у нас не побывали; подозрения ваши истинно напрасны на нас". Однако эта острая неприязнь со временем улеглась, и в 1799 году его сестра Марья Васильевна Олешева принимала у себя в вологодском имении Варвару Ивановну, которая гостила у нее несколько дней. Марья Васильевна не поступила бы наперекор брату, потому что все близкие Суворова очень его чтили, чему способствовало, по всей вероятности, и высокое его положение.

Детей у Суворова было двое. Старшая дочь, Наталья, родилась 1 августа 1775. Отец очень ее любил и даже некоторым образом потом прославил своими к ней письмами. О первых годах её жизни и воспитании в родительском доме почти не известно; в октябре 1777 Суворов пишет из Полтавы одному из своих знакомых, что дочка вся в него и в холод бегает босиком по грязи.

После того Варвара Ивановна была трижды беременна, но два раза разрешение от бремени было преждевременное; третий раз, 4 августа 1784, родился сын Аркадий.

После развода Суворов отправил дочь в Петербург, должно быть к Лафон, начальнице Смольного монастыря, так как ни одной из его сестер в то время в Петербурге не было, а других близких лиц он там не имел. В том же году, в августе, он съездил в Петербург повидаться с Наташей, а со следующего года сохранились его к ней письма. В июне 1785 она уже находилась у Лафон. В списках воспитанниц её нет; вероятно воспитывалась она там на исключительном положении. Новорожденный сын Аркадий оставался при матери и лишь через несколько лет перешел к отцу.

После того, как Суворов остался одиноким, он приобретает громкую известность своими странностями и причудами. Нельзя конечно считать разлуку с женой за событие, от которого идет счет его чудачеств и выходок, но внимательное изучение не позволяет отвергать влияния на него этого обстоятельства.

10. Вторая Турецкая война. Кинбурн, Очаков. 1787-1788.

В Кучук-Кайнарджиском мире трудно было видеть действительное замирение; скорее он был отдыхом, чтобы собраться с силами, особенно для Турции. Турецкие государственные люди даже не скрывали своих намерений в будущем и, при обмене ратификаций, великий визирь прямо говорил это русскому послу, князю Репнину. Недоразумения возникли сразу и с годами росли, так что пришлось в 1779 заключить новую, объяснительную конвенцию. Трактат нарушали обе стороны. Турки нарушали его постоянно, и самые факты нарушения, довольно мелкие, так дурно маскировались, что Турция ловилась с поличным. Она была слишком озлоблена, оттого и не выдерживала роли. Россия воздерживалась от прямых нарушений трактата, зато нарушала его существеннее турецких выходок, но без явной улики; уликою являлись лишь результаты. Эти результаты сложились в один крупный факт: Крым вошел в состав Русской империи.

Чем ближе становилась связь Крыма с Россией, тем жгучее ощущалась в Турции боль и настоятельнее делалась потребность возвратиться к прежнему положению, которое коренилось на историческом прошлом и на значении Турецкого султана в качестве калифа. Тут был вопрос не о клочке территории, а о нравственном авторитете преемников Магомета. Потеря Крыма наносила большой ущерб этому авторитету, а впереди грозила еще большим злом, так как составляла вступительную главу так называемого "греческого проекта" князя Потемкина. Этот проект, заключавшийся в изгнании турок из Европы и в восстановлении Греческой империи, имел весьма мало жизненного начала и весьма много мечтательного, что впрочем ясно видно лишь теперь. Но в то время он не представлялся фантазией, особенно Турции. Дело слишком близко до нее касалось и задумано было опасным соседом, в пору наибольшего его государственного роста и развития военной силы, в эпоху, богатую способными людьми, начиная с Государыни.

Еще большие опасения вызвала в Порте поездка Императрицы в новые области. Вся обстановка путешествия, свидание Екатерины с Римским императором, смотры войск и флота - все это носило если не вызывающий, то подозрительный и оскорбительный для Порты характер. Неудовольствие громко высказывалось в Константинополе; народ роптал против пассивного, недеятельного правительства; появились угрожающие признаки национального и религиозного возбуждения. Порта не колебалась в принятии решения, но отсрочивала исполнение, выжидая времени.

Решимость эту поддерживали и укрепляли Англия и Пруссия. Вооруженный нейтралитет, объявленный Россией в 1780, к которому скоро пристала почти вся Европа, нанес сильный удар Англии, воевавшей с американскими колониями, с Францией и Испанией; после этого удара она долго не могла оправиться и потому возбуждала против России Турцию. Пруссия, потеряв своего великого короля, умершего в 1786, интриговала против России за сближение с Австрией, её всегдашней соперницей. Подстрекательства Англии и Пруссии имели успех тем паче, что запутывались отношения России с Швецией, и являлась некоторая надежда на диверсию со стороны Польши. Порту удерживало опасение союза России с Австрией, но ей внушали, что союз этот надо предупредить объявлением войны России; в России голод,в Австрии внутренние смуты; пропустить время значит иметь дело с двумя врагами вместо одного и дать им приготовиться и вооружиться.

Россия не была готова, по крайней мере к близкой войне, ибо хотя на юге возводились города и крепости, строились корабли, преобразовывалась армия, но это делалось, чтобы обустроить новые территории. Турция была более готова, так как не покидала мысли о возобновлении войны, но все-таки эта цель представлялась ей более-менее отдаленной, да и проводить систематически военные приготовления она не могла, не возбудив в России подозрения и не побудив ее к тому же. Однако под конец Порта не выдержала и повернула дело круто, неожиданно для самой себя. Она предъявила русскому посланнику Булгакову несколько неимоверных требований и дала для ответа месяц. Не дождавшись истечения срока, она выступила с ультиматумом, несообразным до нелепости: возвращение Турции Крыма и признание недействительными трактатов, начиная с Кайнарджиского. Булгаков отказал и был тотчас же посажен в Семибашенный замок.

Ослепление Порты было так велико, что все представления иностранных посланников она оставляла без внимания; не согласилась даже сделать несколько предупредительных любезностей в пользу Австрии, чтобы удержать ее от немедленного союза с Россией, и тем выиграть время. Если Порта при этом на что-нибудь рассчитывала, то рассчитала очень плохо: в конце 1787 австрийские войска двинулись к турецким границам.

13 августа Турция объявила войну России; 7 сентября Екатерина издала манифест о принятии дерзкого вызова.

Формировались две армии, Украинская и Екатеринославская. Первой назначалась наблюдательная роль: охранять безопасность границ и покой в Польше, прикрываясь от неё и прикрывая ее от турецких покушений, а также держать связь между наступательными армиями, австрийской и нашей Екатеринославской. Последняя должна была овладеть Очаковом, перейти Днестр, очистить весь район до Прута и, в соединении с австрийцами, подойти к Дунаю. Украинская армия была отдана под начало Румянцева, Екатеринославская Потемкину, который уже был фельдмаршалом. К ней же причислялись корпуса войск в Крыму и на Кубани. Большая часть черноморского флота находилась в севастопольской гавани, меньшая - близ Очакова и в Херсоне. Важнейшим районом был херсонско-кинбурнский, прикрывавший Крым. Этот район был поручен Суворову с 20 батальонами и 38 эскадронами. Еще один корпус был на Кавказе, под началом генерал-аншефа Текелли.

Пошли спешные распоряжения по укомплектованию войск, по вооружению кораблей, по заготовке и подвозу всякого рода довольствия, по формированию парков. Препятствия были многочисленные, особенно по продовольствию. В южной полосе России назначен подушный сбор хлеба, а для обеспечения его ограничено и местами даже запрещено винокурение.

Турки готовились к войне усиленно и спешно. Каждый день промедления служил более на пользу России, чем Турции; надо было воспользоваться хотя бы количественным перевесом турецкого флота.

С начала августа Суворов находился в Херсоне. Отношения его к Потемкину были наилучшие и сношения с ним беспрестанные. Потемкин просил его особенно заботиться о здоровье людей. Местные условия сильно плодили больных, что очень тревожило Суворова. Потемкин дает ему широкие полномочия на издержки для болеющих и говорит: "Мой друг сердечный, ты своею особою больше 10000 (человек); я так тебя почитаю и ей-ей говорю чистосердечно". Суворов находился в своей сфере: дела было по горло, одна работа сменялась другою, он разъезжал из Херсона в гавань Глубокую, из Глубокой в Кинбурн, "сондировал" броды, давал инструкции, наблюдал за турецким флотом, строил укрепления.

Турки ежегодно высылали эскадру в очаковские воды; на этот раз выслали сильнее обычного. Русский флот в лимане, частью не вооруженный, уступал турецкому и числом и составом, большинство судов были мелкие и гребные. Два судна, фрегат и бот, стояли ближе к Очакову; с них турки и решили начать.

Между Очаковым и Кинбурном в мирное время происходили сношения. Так как разрыв еще не произошел, то 18 августа был послан в Очаков из Кинбурна за каким-то делом офицер, не раз туда ездивший и знакомый очаковскому паше. Оставшись с ним наедине, паша спросил, что нового. Когда офицер отвечал, что нового ничего нет, паша объяснил ему, что объявлена война и что посланник в Константинополе арестован. Затем он дал офицеру для охраны чауша, который вывел его за крепостную черту.

На другой день сильная эскадра из легких турецких судов атаковала фрегат и бот; оба судна, отходя к гавани Глубокой, отбились от турок и потопили две турецкие канонирские лодки, но и сами понесли значительные аварии. Это нападение, произведенное до получения русскими объявления войны, и было началом военных действий.

Суворов для защиты Глубокой и Херсона с его верфями, заложил 6 земляных батарей и вооружил их. Турки двинулись от Очакова к Кинбурну и открыли по нем бомбардировку, которая продолжалась несколько дней почти без перерыва. Вред однако нанесен был ничтожный. Турки два раза высаживались, но оба раза были отбиты, причем один из их кораблей сильно пострадал, а другой взлетел на воздух с 500 человек экипажа. Из русской эскадры в Глубокой, выделили несколько судов для противодействия туркам, но они не пошли к Кинбурну. Хватило решимости только у одной галеры, командуемой мичманом Ломбардом, уроженцем острова Мальты. Пользуясь попутным ветром, Ломбард атаковал группу судов, стоявших отдельно. Турки приняли русскую галеру за брандер, а потому действовали против нее издали, затем оставили позицию и ушли к Очакову. Ломбард был в огне 1 1/2 часа, не понес потери в людях и гордо стал под Кинбурном на якорь. Спустя 5 дней, 15 сентября, Ломбард снова вздумал попугать турок и атаковал их канонирские лодки, которые тотчас дали тыл и отошли под защиту своих линейных кораблей. Поклонник смелости и решительности, Суворов доносил Потемкину о Ломбарде, как о герое. Но смелость молодого мальтийца переходила в дерзость, он бросался на неприятеля, очертя голову; даже Суворов признал его предприятия слишком рискованными и запретил ему предпринимать что-либо без особенного приказания.

Так, к прямой пользе русских, проходило время в робких и неудачных попытках со стороны турок. Открыв военные действия внезапно, они не смогли воспользоваться этим, потеряли 1 1/2 месяца без пользы и лишь после того решились на энергичные предприятия.

Крепость Кинбурн лежала на длинной песчаной косе, вдающейся против Очакова в море, верстах в восьми от её оконечности, занимая всю её ширину, так что высадка возможна была только с востока и запада. Крепость была небольшая, валы и рвы имели слабый профиль; перед рвом тянулся гласис, который с северной стороны почти доходил до Очаковского лимана, а с южной до Черного моря.

Положение Кинбурна было важно: он затруднял вход в Днепр и не допускал прямого сообщения Очакова с Крымом. Это не могло ускользнуть от внимания французских офицеров, руководивших турками, и надо было ожидать с их стороны серьезных действий против этого пункта. Понимал это и Суворов, сосредоточивший на косе довольно значительные силы, да и Государыня разумела важность удержания Кинбурна. Сентября 23 она пишет Потемкину: "Молю Бога, чтобы вам удалось спасти Кинбурн"; 24 сентября: "Хорошо бы для Крыма и Херсона, если бы можно было спасти Кинбурн"; 9 октября, до получения известия о кинбурнской победе: "Пиши, что с Кинбурном происходит; в двух письмах о нем ни слова; дай Боже, чтобы вы предуспели в защищении". Екатерина указывала Потемкину на необходимость наступательных операций для спасения Кинбурна и Крыма. Допуская возможность взятия Кинбурна турками, она в одном письме говорит: "Не знаю, почему мне кажется, что А. В. Суворов в обмен возьмет у них Очаков".

Потемкин в это время был болен и вообще часто хворал в конце 80-х, но упадок его духа происходил не от физической болезни. Он просто потерялся в виду новой задачи. Обширный государственный ум тут не имел приложения, требовались чисто военные качества: самообладание, решимость, энергичное исполнение. Избалованный почти неограниченной властью, привыкший к исполнению не только своих приказаний, но и малейших желаний, он сделался главным распорядителем на арене, где события складываются наперекор приказаниям. Он рассчитывал кончить дело легко и скоро, а военные действия затягивались, препятствия росли, и у баловня фортуны опускались руки. Угнетенное состояние у Потемкина началось в середине сентября.

На Черном море был перед тем сильный 5-дневный шторм; севастопольский флот, отплывший под началом Войновича к Варне, разметало бурей, все суда потерпели аварии, один корабль утонул со всем экипажем, другой был занесен в Константинопольский пролив и взят турками. Уцелевшие суда были атакованы турками, но выдержали натиск и добрались до Севастополя. Эта неудачная экспедиция подорвала нравственные силы Потемкина; он впал в совершенное уныние, клял свое положение, жаждал наступательных действий, но ничего не предпринимал.

Потемкин предлагал Екатерине оставить временно Крым для сосредоточения сил; просил дозволения сдать команду Румянцеву, сложить с себя все звания, приехать в Петербург. Екатерина уговаривала его с замечательным терпением. "Не унывай и береги свои силы, Бог тебе поможет, а Царь тебе друг и подкрепитель; и ведомо, как ты пишешь и по твоим словам проклятое оборонительное состояние; и я его не люблю; старайся его скорее оборотить в наступательное, тогда тебе, да и всем легче будет... Оставь унылую мысль, ободри свой дух, подкрепи ум и душу... это настоящая слабость, чтобы, как пишешь ко мне, снисложить свои достоинства и скрыться... Не запрещаю тебе приехать, если видишь, что приезд твой не расстроит тобою начатое... Приказание Румянцеву для принятия команды, когда ты ему сдашь, посылаю к тебе; вручишь ему оное как возможно позже... Ничто не пропало; сколько буря была вредна нам, авось либо столько же была вредна и неприятелю; неужели ветер дул лишь на нас?" Она не считает возможным вывод войск из Крыма: "что же будет и куда девать флот севастопольский?

Это же уныние и упадок духа в каждой строке переписки Потемкина с Румянцевым. Он беспрестанно жалуется, что болен и просит у Румянцева совета о Крыме: "Что бы ни говорил весь свет, в том мне мало нужды, но важно мне ваше мнение. Ведь моя карьера кончена... Я почти с ума сошел... наступать еще не с чем. Ей Богу я не знаю, что делать, болезнь угнетает, ума нет." Упоминая , что Государыня обещала прислать разрешение о сдаче Румянцеву начальства, Потемкин пишет ему официальное письмо: "Прошу, если примете от меня объявление высочайшей воли, дать ваше повеление, куда доставить нужные бумаги и суммы".

Возобновилось бомбардировка крепости Кинбурн. Суворов перебрался туда, поручив командование войсками в Херсоне генерал-поручику Бибикову. 30 сентября бомбардировка усилилась; объезжая косу, Суворов заметил движения турецкого флота и приказал артиллерии оставлять турецкий огонь без ответа. 1 октября, после усиленной бомбардировки накануне, с зарей снова начался обстрел крепости, еще сильнее прежнего. Русские не отвечали ни одним выстрелом. Около 9 часов неприятель подошел к косе с двух сторон: на запад от Кинбурна, на самой оконечности косы, стали высаживаться с кораблей турки; восточнее Кинбурна, верстах в 12, пытались высадиться Запорожцы, бежавшие в Турцию. Запорожская высадка была демонстрацией. Казаки было приняли Запорожцев за возвращающихся русских беженцев, но скоро разобрались, и запорожцы были прогнаны. Турки беспрепятственно высаживались на конец косы, под руководством французских офицеров. Для прикрытия судов они вбивали в морское дно, невдалеке от мыса, ряд толстых свай. Суворов был у обедни по случаю праздничного дня, вместе с многими офицерами. Он приказал не стрелять из пушек и из ружей и не препятствовать высадке турок. "Пусть все вылезут", пояснял Суворов и только распорядился приблизить резервы, стоявших к востоку от Кинбурна.

Турки высаживались с лопатами и мешками и рыли неглубокие ложементы, выкладывая мешки с песком в невысокие брустверы. Ложементы вели поперек косы, от Черного моря к лиману, до которого не доходили, оставляя проход для войск, загороженный рогатками. Ложементы вырывались параллельно, по мере движения турок вперед; всего 14 -15. При десанте турки имели всего одну пушку, взятую когда-то у русских.

Суворов распределил войска: в первую линию под командой генерал-майора Река 2 батальона и 5 рот; во вторую линию - 3 батальона, в том числе один находился еще в 14 верстах за Кинбурном. Кавалерии место влево от пехоты, по берегу Черного моря, во главе её казаки. Пехоте строиться развернутым фронтом, а не в каре, так как у турок кавалерии не было; строй в каждой линии глубокий, т.е. часть за частью, параллельно одна другой, с резервом позади. Первая линия располагается по полу-батальонно и поротно, вторая - по-батальонно. В крепости оставлено две роты, в вагенбурге за крепостью - тоже.

После полудня турки сделали омовение, совершили молитву и пошли к крепости. Им не мешали. Подошли на версту, а передовые под закрытым берегом шагов на 200 к гласису. Тогда, в 3 часу дня, Суворов дал сигнал к бою - залп из всех орудий, обращенных к западу. Первая линия быстро двинулась из крепости. Два полка казаков и два эскадрона регулярной кавалерии обогнули крепость со стороны Черного моря и атаковали турецкий авангард. Он был почти весь уничтожен вместе с начальником. Пехота взяла вправо, сильным ударом опрокинула турок и погнала их к ложементам, несмотря на огонь турецкого флота, имевшего больше 600 орудий. Рек в короткое время взял 10 ложементов, но дальше пройти не смог: коса сужалась, стало тесно, упорство турок возрастало. Орловский полк, бывший в первой линии, сильно поредел; Суворов двинул в бой вторую линию в помощь первой и приказал атаковать двум эскадронам. Турки однако не только выдержали, но опрокинули атакующих и выгнали их из всех ложементов.

Суворов находился в передних рядах, пеший, так как лошадь его была ранена. Увидев двух турок, державших в поводу по добычной лошади и приняв их за своих, так как турки кавалерии не имели, Суворов крикнул им, чтоб подали лошадь. Турки бросились на него вместе с несколькими другими; но к счастью мушкетер Новиков услышал своего начальника, бросился на турок. Одного заколол, другого застрелил и обратился было на третьего, но те убежали. Отступавшие гренадеры заметили Суворова и с криком: "Братцы, генерал остался впереди", - ринулись на турок. Бой возобновился, турки стали быстро терять один ложемент за другим.

Русские израсходовали почти все патроны и не могли продолжать наступление под перекрестным огнем неприятеля: спереди производился сильный ружейный огонь, большей частью двойными пулями; справа приблизившийся флот осыпал русских градом бомб, ядер и картечей. Пальба турецкого флота не оставалась без ответа: крепостная артиллерия потопила две канонерки; полевая - две шебеки. Лейтенант Ломбард, несмотря на недавнее запрещение, атаковал на своей галере левый фланг неприятельского флота, и 17 легких судов заставил отойти от берега. Но это не парализовало турецкий огонь, и русские были вынуждены снова ретироваться, потеряв несколько полковых орудий.

Солнце стояло низко; генерал Рек еще при первой атаке был ранен и вынесен из боя; убыло из строя много и низших начальников, ряды поредели. Суворов получил картечную рану в бок, ниже сердца, и на некоторое время потерял сознание. Перед его глазами русские роты и батальоны проносились мимо в быстром отступлении; турки с радостными криками отвозили с поля доставшиеся им русские пушки и яростно преследовали отступающих; дервиши сновали по турецким рядам, возбуждая энергию мусульман и показывая пример. Но сердце его не дрогнуло, он не считал дело проигранным и смотрел на двукратную неудачу как на фазисы боя. Четыре месяца спустя, описывая одному из своих приятелей кинбурнское дело, он говорит про этот момент: "Бог дал мне крепость, я не сомневался".

Он приказал прислать из Кинбурна и в вагенбурга все, что можно. Пришло 3 роты, подоспел слабый батальон из резерва в 14 верстах за крепостью, пришла на рысях легкоконная бригада, за которою было послано утром, верст за 30. Свежие войска повели третью атаку с бурным порывом. Турки были выгнаны из всех ложементов; легкоконная бригада била их с фронта, пехота теснила справа, казаки действовали слева. Неприятель очутился в тисках и нигде не видел спасения: суда отошли в море по приказанию паши, который хотел так вдохнуть в свои войска больше решимости и храбрости. По словам Суворова, турки как тигры бросались на теснивших их русскую пехоту и кавалерию, но безуспешно. Скоро они были сбиты на пространство в полверсты; русская артиллерия громила их картечью, нанося страшный урон. Турки бросались в море: одни укрывались за бревенчатой эстакадой, другие искали спасения вплавь и гибли в воде сотнями. Дело было для них проиграно безвозвратно.

Спустилась ночь, Суворов велел войскам отойти к Кинбурну. В это время турецкие Запорожцы, надеясь найти крепость без гарнизона, хотели взять ее, но были отбиты. Бой был окончен, когда прибыли еще 5 эскадронов с дальнего поста, по утреннему приказанию.

В конце дела Суворов был снова ранен ружейной пулей в левую руку навылет. Он подъехал к берегу, есаул Кутейников омыл ему рану морской водой и перевязал своим галстуком. Суворов страдал от ран и большой потери крови и хотя держался на ногах, но часто впадал в обморок, что продолжалось больше месяца.

Остатки турецкого десанта провели ночь в воде, за эстакадой. Так как многие были ранены, ночь ухудшила их состояние, и не более половины их потом поправилось. Рано утром прибыли к косе турецкие суда за живыми и мертвыми. Посыпались русские ядра и гранаты и много шлюпок потопили; пошло ко дну и одно транспортное судно, слишком нагрузившееся беглецами. Суда отошли, успев забрать живых и часть мертвых; первых было не больше 700; турецких трупов осталось на косе свыше 1500. Описывая генералу Текелли кинбурнское дело, Суворов сознавался, что следовало бы в ту же ночь забрать в плен или истребить уцелевших турок, но он не мог этого сделать вследствие истощения сил и беспрерывных обмороков. "Божиею милостью довольным быть надлежало".

Суворов в донесении Потемкину пишет, что если бы "флот, как баталия была, в ту же ночь показался, дешевая бы была разделка". Но эскадра оставалась бездеятельным зрителем, исключая одной галеры лейтенанта Ломбарда. Вслед за кинбурнской победой, адмирал Мордвинов попытался сжечь турецкий флот. Попытка не удалась, и одна плавучая батарея попала в руки туркам; находившийся на ней как охотник храбрец Ломбард хотел ее взорвать, но был удержан другими, и турки взяли его со всеми прочими в плен.

2 октября происходило победное торжество. Войска Суворова выстроились на косе лицом к Очакову, отслушали молебен, произвели победные залпы; большая часть раненых была в строю. Очаковские турки высыпали на берег, смотрели и слушали. Долго после того морские волны выкидывали на окрестные берега турецкие трупы; в один день 28 октября их было выброшено на кинбурнскую косу до 70.

Кинбурнское сражение отличалось особенным, необычным упорством турок. "Какие молодцы, с такими я еще не дрался", писал Суворов Потемкину. В Очакове были отборные войска, и в десант были назначены лучшие. Из высаженных на кинбурнскую косу 5300 человек перевезено обратно не больше 700, в плен попало мало. Русских войск находилось в бою не более 3000 человек, скорее на несколько сот меньше. Из них показано убитых 138, раненых 302, всего 440, считая с офицерами. Вообще убитых, умерших от ран и искалеченных оказалось потом свыше 250 человек.

Потемкин пишет Суворову: "Прошу тебя для Бога, не щади оказавших себя недостойными" - возможно, в ответ на письмо Суворова: "Не оставьте, батюшка, будущих рекомендованных, а грешников простите". Главный "грех" произошел при первой атаке, когда Суворов чуть не остался один перед турками. Кроме того, в одном из писем Суворова к управляющему канцелярией Потемкина, Попову, читаем, что Рек надавал многим похвальные аттестаты несправедливо, что некоторых из этих лиц "следовало бы расстрелять", и что "потворство научит впредь шире заячьи каприоли делать". Но это были частные случаи. Главное обстоятельство, затруднившее победу, по позднейшему заявлению Суворова, было в недостатке обучения войск. Суворов был занят приготовлением района к войне по всем частям, и у него не достало времени собственно на войска, что и породило "беду под Кинбурном", как он свидетельствует в одном частном письме спустя шесть лет.

Кинбурнская победа произвела большое впечатление. В Константинополе распространилось всеобщее смущение, которое было тем сильнее, что турки ожидали совсем иного от внезапного открытия военных действий при неготовности русских. В Петербурге все были в восторге, начиная с Государыни. "Победа совершенная", говорила она: "но жаль, что старика ранили". Она рассказывала приближенным подробности сражения, во дворце был большой выход, Безбородко читал реляцию, Екатерине приносили поздравления, отслужен молебен с коленопреклонением и с пушечной пальбой. Потемкин оживился и повеселел: "Не нахожу слов изъяснить, сколь я чувствую и почитаю вашу важную службу. Я так молю Бога о твоем здоровье, что желаю за тебя сам лучше терпеть, нежели бы ты занемог".

Награды были щедрые: георгиевские кресты, золотые и серебряные медали, повышение чинами, денежные выдачи солдатам по 5, 2 и по 1 рублю. Государыня сама укладывала в коробочку орденские ленточки. Реку, сподвижнику Суворова еще при Козлуджи, "старому герою", пожалован 3 класс Георгия и 4000 рублей.

Государыня писала Потемкину: "Я рассудила написать Суворову письмо, которое здесь прилагаю. Если находишь, что это не лишнее, то отошли. Ему думаю деньги, тысяч с десяток, либо вещи; придумай и напиши. Не послать ли ленту Андреевскую? Но старше его князь Долгорукий, Каменский, Миллер и другие. Не могу решиться и прошу твоего дружеского совета, понеже ты еси во истину советодатель мой добросовестный". Рескрипт Государыни был собственноручный, в самых милостивых выражениях; Екатерина, умевшая своей любезностью покорять сердца, написала: "чувствительны нам раны ваши". Потемкин, поддержанный победою Суворова, и действительно ему благодарный, отослал ему рескрипт и советовал Государыне не стесняться старшинством других над Суворовым. "Я поставляю себе достоинством отдавать вам справедливость", писал он прочим Суворову. Екатерина прислала орден Андрея Первозванного при вторичном рескрипте.

Суворов был совершенно очарован милостивыми словами рескрипта. "Такого писания от высочайшего престола я никогда ни у кого не видывал", пишет он в восторге Потемкину. Благодаря Государыню за рескрипт, он говорит: "Великий мой начальник, имея признательность к малым заслугам, самых невежд направляет к большим и обладает успехами". К Потемкину он обращается с такими словами: "Когда я себя вспоминаю десятилетним, в нижних чинах со всеми к тому присвоениями, мог ли себе вообразить, исключая суетных желаниев, толь высоко быть вознесенным? Светлейший князь, мой отец, вы то могли один совершить; великая душа вашей светлости освещает мне путь к вящей императорской службе;... целую ваше письмо и руки, жертвую вам жизнью и по конец оной. Ключ таинства моей души всегда будет в ваших руках".

Настала зима. Суворов на случай неприятельского нападения приказал скалывать лед у берегов косы, и снабдил войска инструкцией почти на весь круг службы. О возражениях низшего высшему, когда того требует польза службы, Суворов говорит, что это должно быть делаемо пристойно, наедине, а не в многолюдстве, иначе будет буйством; что излишние рассуждения свойственны только школьникам и способностей не доказывают, способность видна лишь из действий. Больше всего говорится о тактическом образовании войск. Артиллерию приучать к скорой пальбе, но для проворного заряжания, а против неприятеля стрелять редко и метко. Пехоте строиться кареями, развернутым фронтом редко, а глубокими колоннами только для деплоирования; каре бьет неприятеля прежде из пушек, потом, по мере его приближения, начинают действовать стрелки в капральствах. Обучать солдат скорой пальбе, батальному огню, но опять-таки только для быстрого заряжания; в настоящем же действии этот огонь опаснее своим, чем противнику, потому что много пуль идет на ветер, и неприятель не пугается, а ободряется. "Оттого пехоте стрелять реже, но весьма цельно, каждому своего противника, не взирая, что когда они толпой". Хотя на сражение назначено каждому по 100 патронов, однако кто много их расстреляет, тот достоин шпицрутенов, но еще больше вина того, кто стреляет сзади вверх. "При всяком случае наивреднее неприятелю наш штык, которым наши солдаты исправнее всех в свете работают". Кавалерийское оружие - сабля; лошадей приучать к блеску оружия и крику; каждый должен уметь сильно рубить на карьере.

На зиму Суворов остался в Кинбурне. Здоровье его поправлялось медленно, через 4 месяца бок еще болел и не мог в правой руке держать поводья. Это однако не мешало ему сделать в 6 дней 500 верст верхом и быть в отличном расположении духа. Он переписывался с дочерью, с приятелями, изредка с управляющими, особенно с Качаловым, которому в одном из писем говорит: "Кланяйтесь от меня моим приятелям, попляшите за меня в хороводе: эк хозяин!".

Первым шагом Потемкина должно было стать взятие Очакова, но Екатеринославская армия еще и не подступала к крепости. Формирование шло весьма медленно. Екатерина, уже намекавшая Потемкину о желании видеть в русских руках Очаков, продолжала писать, полушутливо и полусерьезно, чтобы не задеть и не оскорбить болезненно-самолюбивого любимца. "Если бы Очаков был в наших руках, то и Кинбурн был бы приведен в безопасность. Я невозможного не требую, но лишь пишу, что думаю; прошу прочесть терпеливо, от моего письма ничего не портится, ни ломается, лишь перо тупится и то не беда". В половине октября снова письмо; "Важность кинбурнской победы в настоящее время понятна, но думаю, что с той стороны не можно почитать за обеспеченную, дондеже Очаков не будет в наших руках". Потемкин, несмотря на это, считал невозможным взятие Очакова.

В январе 1788 Австрия вступила в войну. Порта не теряла надежды на успех, понимая, какие затруднения предстояли союзникам. Традиционная медленность и нерешительность австрийцев были туркам хорошо известны, а потому они их не очень опасались, и один из пашей выразился, что новые враги будут только лаять, а вреда причинят не много.

С нашей стороны готовился балтийский флот для отправления в Средиземное море и Архипелаг, но не был отправлен вследствие открывшейся войны со Швецией; увеличивался черноморский флот, снаряжались частные суда крейсерами, укомплектовывались войска. Потемкин обращал большое внимание на обучение армии и на увеличение числа легкой кавалерии, особенно казацких полков. Он набирал в казаки и мещан, и ямщиков, и бродяг, и всякого рода людей, стараясь создать пограничные казачьи поселения. Заботливость Потемкина о войсках была изумительная, она касалась всех сторон солдатского быта; на этом он как бы желал наверстать недостаток боевых способностей. Оно поддерживал переписку с Суворовым, сообщал политические новости, посылал образцы изменяемого вооружения и снаряжения, поздравлял с праздниками. Однажды он послал ему свою шинель, прося носить ее вместо шлафрока. Видно, что между ними существовали очень хорошие отношения. Он подчиняет Суворову гребные суда, командование коими поручил принцу Нассау-Зигену. В эту зиму прибыл к Суворову его племянник, князь Алексей Горчаков, сержант Преображенского полка, старший сын его сестры Анны Васильевны (впоследствии военный министр). Потемкин просил Императрицу назначить Горчакова флигель-адъютантом к дяде. Суворов старался поддержать благосклонность всесильного временщика и начальника; переписывался с ним в самых почтительных выражениях, а иногда, дабы не беспокоить его, обращался к правителю его канцелярии Попову. В письмах к Попову у него проскакивают некоторые намеки насчет разных лиц, что называется сорвавшиеся с языка, а потому он просит Попова сжигать эти письма. К Попову же он направляет своего племянника при довольно характеристическом письме. "Посылаю моего мальчика; сделайте милость, представьте его светлейшему князю; повелите ему, чтобы он его светлости поклонился пониже и ежели может быт удостоен, поцеловал бы его руку. Доколе Жан Жаком мы опрокинуты не были, целовали мы у стариков только полу."

К марту 1788 были сформированы обе армии. В Екатеринославской состояло 82000 человек, кроме казаков, в Украинской - 37000. До комплекта было далеко: в Екатеринославской насчитывалось почти 10000 больных, да в разных отлучках состояло 31000. Она была снабжена лучше Украинской, благодаря положению и силе своего командующего. Румянцев доводил до сведения Императрицы, что его армия боса, нага и почти безоружна.

Австрийская армия по численности равна обеим русским, но растянута от Днестра до Адриатического моря благодаря кордонной системе, изобретенной австрийским фельдмаршалом Ласси. Желая прикрыть всю восточную границу, австрийцы раздробили силы, всюду были слабы и потому не обещали успехов, оправдывая мнение турок.

Князь Потемкин тоже облегчил жизнь Порте: вместо того, чтобы выделить отдельный корпус для наблюдения за Очаковым, решил осаждать крепость всеми силами и таким образом отодвигал наступательные действия. В половине мая он стянул войска к Ольвиополю на Буге. Левый фланг австрийцев под началом принца Кобургского пытался завладеть крепостью Хотином; Румянцев перешел за Днестр, чтобы прикрыть осаду Хотина и Очакова. Турки усилили гарнизоны Очакова и других пограничных крепостей и, выслав к Очакову флот, решили атаковать сначала главные силы австрийцев, а затем русских.

20 мая турецкий флот стал на якорь в 29 верстах от Очакова и послал мелкие суда в лиман для разведки. Ими была окружена и атакована русская дубель-шлюпка, посланная с поручением из Глубокой в Кинбурн. Командир шлюпки капитан-лейтенант Сакен, приказав экипажу спасаться вплавь, взорвал ее вместе с собой. Есть известие, впрочем недостоверное, что взлетел на воздух и турецкий корабль, сцепившийся со шлюпкою на абордаж, и что этот геройский поступок навел на турок панику. Как бы то ни было, турецкий флот оставался в бездействии до 7 июня.

Русский флот уступал турецкому и состоял преимущественно из легких судов. Гребной флотилией командовал храбрый, предприимчивый принц Нассау-Зиген, а парусным флотом Поль-Джонс, известный борец за независимость Америки; последний находился у первого в подчинении, но согласия между ними не было. Турецким флотом командовал капитан-паша Гассан, отважный моряк, превышавший тогдашний турецкий уровень.

Парусная и гребная русские эскадры вышли из Глубокой и стали в 5 верстах от турецкого флота, расположенного левым флангом к очаковскому берегу. Неравенство сил было видимое, и 7 июня турки повели атаку. Завязалось жаркое дело, которое кончилось поздно ночью полной неудачей турок. У них два судна были взорваны, третье загорелось, 18 были повреждены. Наши потери были ничтожны, и все дело ведено исключительно гребной флотилией. Турецкая флотилия легких судов стала вдоль очаковского берега.

Дело 7 июня было первым, но конечно не последним; в том порукою служили и сила турецкого флота, и личные качества Гассан-паши. Суворов, оценив важность положения кинбурнской косы для морских действий на лимане, положил тотчас же вооружить ее батареями. Принялись немедленно за работу; возведены были две батареи на 24 пушки, устроена ядро-калительная печь, и все это по возможности замаскировано. Батареи отстояли от Кинбурна на 3 или 4 версты и требовали особых оборонительных средств. Суворов расставил в этом промежутке 2 батальона, четырьмя отдельными частями. Половина людей стояла постоянно в ружье, другая отдыхала. Положение этих батальонов было тяжелое, потому что они стояли на месте прошлогодней битвы. Трупы, зарытые в песок, издавали отвратительный запах. Явились признаки заразы, несколько человек умерло. Суворов предписал частые купанья в море и как можно больше движения, испытав пользу этих мер на себе. Находясь весьма часто на косе, он был доведен однажды трупным запахом почти до обморока и только выкупавшись в море, избавился от дурноты.

Гассан-паша через 10 дней атаковал русских вторично. Однако в ночь перед боем прибыло из Кременчуга на усиление русской флотилии 22 новые вооруженные лодки. 17 июня турки атаковали, бой продолжался без перевеса в чью-либо сторону, пока один турецкий корабль не взлетел на воздух. Это произвело между турками панику, и суда бросились под прикрытие крепости, кроме флагманского корабля. Русские гребные суда окружили его и взяли; успел спастись лишь Гассан-паша. Началось беспорядочное бегство; принц Нассау преследовал; турецкие суда одно за другим взлетали на воздух. Гассан-паша решил покинуть Очаков и соединиться с эскадрой, стоявшей в открытом море. Была ночь; турецкие корабли медленно двигались к выходу в море, но едва поравнялись с кинбурнскими батареями, как те открыли по ним до того сильный огонь, что Гассан стал опасаться, не попал ли в темноте под пушки кинбурнской крепости. Он велел прибавить парусов и кое-как вывел авангард в открытое море, но не так дешево отделался остальной флот. В час ночи взошла луна, турецкие корабли находились так близко, что каждый почти снаряд попадал в цель. Вдобавок, суда натыкались на мели и превращались в неподвижную цель. Поднялась суматоха; одни суда горели, другие тонули, люди бросались в воду, а русские ядра продолжали бить на выбор. С батарей было разбито 7 судов.

Потери неприятеля были огромные. Истреблено кораблей и других судов 15, один корабль взят; убито, ранено и потонуло до 6000 человек, около 1800 попало в плен. Потеря русских не доходила до 100 человек. Исходом дела тем более можно было гордиться, что это, по выражению Суворова, было победой "жучек над слонами".

Восторги Потемкина не знали границ; ему казалось, что Очаков, свидетель такого погрома, должен немедленно сдаться. "Мой друг сердечный, любезный друг. Лодки бьют корабли и пушки заграждают течение рек: Христос посреде нас. Боже, дай мне тебя найтить в Очакове; попытайся с ними переговорить; обещай моим именем целость имения, жен и детей. Прости друг сердечный, я без ума от радости".

Очаков не намерен был сдаваться. Потемкин как будто ждал чуда, не делая ничего. Еще весной Суворов предлагал ему штурмовать Очаков и брался исполнить это. Потемкин отвечает Суворову, что собираясь на серьезное дело, не годится открывать неприятелю без нужды ни сил своих, ни способов; не следует без надобности даже флотилии показываться. "Я на всякую пользу руки тебе развязываю, но касательно Очакова попытка неудачная может быть вредна. Я все употреблю, надеясь на Бога, чтобы он достался нам дешево; потом мой Александр Васильевич с отборным отрядом пустится передо мной к Измаилу... Подожди до тех пор, как я приду к городу".

Через несколько дней Гассан-паша снова вступил в лиман для спасения оставшихся под Очаковым судов, но Суворов прогнал его огнем батарей.

Миновал июнь месяц, и Потемкин подошел наконец к Очакову. Расстояние около 200 верст потребовало 5-недельного похода, и хотя вследствие разлива рек и других препятствий армия не могла двигаться быстро, подобная медленность объясняется единственно капризным характером Потемкина. Один из иностранцев, находившихся при главной квартире, принц де Линь, иронически замечает, что главнокомандующего задерживала местами вкусная рыба. Потемкин вел себя не как полководец, а как большой барин, сибарит: 19 и 20 апреля было отправлено к нему из Петербурга два обоза с напитками, съестными припасами, серебряным сервизом; один пошел по московскому, а другой по белорусскому тракту, дабы обеспечить своевременное прибытие к месту хоть одного из них.

Очаков был не то, что в прежние времена, при Минихе, но все-таки не был неприступной твердыней, требовавшей таких огромных приготовлений и траты времени. Как ни много было собрано осадных средств, Потемкину нужно было всё больше. Оборонительная сила крепости тем временем понемногу росла. Потемкин это видел, и в нем зарождались новые сомнения. Только так можно объяснить снова проснувшееся в нем желание - очистить временно Крым и притянуть к себе находившиеся там войска. Но Екатерина решительно воспротивилась, как и в прошлом году, объясняя своему баловню самые элементарные соображения. "Ради Бога не пущайся на сии мысли, кои мне понять трудно", говорит она в письме 27 мая; "Когда кто сидит на коне, тогда сойдет ли с оного, чтобы держаться за хвост", поясняет она с оттенком досады. Потемкин покорился и к этой теме не возвращался.

По прибытии к Очакову, он сделал рекогносцировку и приказал истребить остатки турецкой флотилии, стоявшей под крепостью, что и было исполнено 1 июля. В тот же день армия обложила крепость, расположившись от нее верстах в пяти, дугою, правый фланг примыкал к Черному морю, а левый к Очаковскому лиману. Правым крылом командовал Меллер, центром Репнин, левым Суворов, призванный из Кинбурна с Фанагорийским полком.

Очаков имел вид неправильного четырехугольника из низких бастионов с сухим рвом и гласисом, а с моря из простой каменной стены. С сухого пути тянулись кроме того позже построенные 10 передовых люнетов, а с моря усиливал оборону форт Гассан-паша.

Крепость была не в состоянии долго противостоять энергичной атаке, но Потемкин на это не решался. 25 дней он ограничивался рекогносцировками, планом осады и приготовлениями к ней. Его тревожили нарочно распущенные турками слухи о минах, заложенных французскими инженерами, и он поджидал из Парижа подробных планов крепости со всеми минными галереями, не жалея на это издержек. Кроме того он уверил себя, что после разбития турецкого флота и ввиду серьезных осадных приготовлений, турки непременно капитулируют, без напрасного кровопролития.

Главная квартира была полна военными иностранцами, внимательно наблюдавшими за ходом дела. Некоторые из них, кому дозволяло их положение, задавали ему по этому предмету вопросы, предлагали советы, делали косвенные замечания. Потемкин тяготился этой толпой соглядатаев, критиков и советников и, как бесхарактерный баловень, поставленный судьбой не на свое место, больше всего боялся показать, будто он действует не самостоятельно, а с чужого голоса. Он жаловался Императрице, стал хандрить, сделался угрюм, скучен, капризен, называл Очаков "проклятою крепостью".

Однажды, под влиянием ли туманного намека принца де Линя насчет недостатка личной храбрости, или просто вследствие порыва своей неустойчивой натуры, он отправился к одной из строившихся батарей, на рекогносцировку. Его сопровождала огромная свита, которую турки заметили и открыли сильный огонь. Ядра и бомбы ложились вблизи, некоторые попали в свиту и многих ранили, одного генерала убило. Потемкин спокойный и веселый возвратился домой с этого ненужного эксперимента.

Людям противоположного закала такой способ ведения войны не мог придтись по вкусу, особенно Суворову, несколько месяцев назад предлагавшему овладеть крепостью штурмом. Настаивать на том же ныне было напрасной тратой слов; подобные попытки только увеличивали упрямство Потемкина. И хотя Суворов очень дорожил благосклонностью к себе всемогущего временщика и хорошо знал его слабые стороны, но не мог удержать себя от критики и сарказмов. "Не такими способами бивали мы поляков и турок", говорил он в близком кругу; "одним гляденьем крепости не возьмешь. Послушались бы меня, давно Очаков был бы в наших руках".

Чувство самосохранения, в смысле поддержания добрых отношений с главнокомандующим, не позволяло ему решиться на что-либо противоречащее плану Потемкина. Но чувство это не могло сдержать Суворова от подобных действий неожиданно для него, по вдохновению, по требованию минуты. В этом заключалась личная опасность для Суворова, так как Потемкина нельзя было приравнять ни к Веймарну, ни даже к Румянцеву. И Суворов не избег этой опасности.

Турки ободрялись, проникали по виноградникам и садам, окаймлявшим Очаков, делая незначительные, но частые вылазки. Набравшись смелости, они рискнули на более крупное предприятие и 27 июля сделали большую вылазку на крайний левый фланг осадного расположения. До 2000 человек турецкой пехоты, выйдя из крепости, стали тихо пробираться вдоль берега лимана; пехоте открывал путь небольшой кавалерийский отряд, человек в 50. Они пробрались незаметно лощинами, внезапно ударили на пикет из бугских казаков, сбили его и двинулись дальше. Суворов схватил два батальона гренадер и пустил один из них в атаку. Произошла жестокая схватка; турки, пользуясь пересеченной местностью, держались упорно. Из крепости шли подкрепления, их возросло до 3000. Полковник Золотухин с другим гренадерским батальоном ударил в штыки и сломил неприятеля. Турки бежали, гренадеры их преследовали. Подоспело еще несколько русских батальонов, прибыло и турок; бой сильно разгорелся под одним из неприятельских ретраншаментов.

Накануне бежал из русского лагеря молодой крещеный турок, знавший Суворова в лицо. Он приметил Суворова и указал на него турецкому стрелку; тот приложился, пуля пронизала Суворову шею и остановилась у затылка. Суворов ощупал рану, признал ее опасною и передал начальство генерал-поручику Бибикову. Так как поддержки не было, Суворов приказал Бибикову отводить войска из-под огня турецких укреплений. Но вместо того, чтобы отводить батальоны исподволь и отступать в порядке, был дан отбой. Люди пустились в беспорядочное бегство, потеряв при этом лишнюю сотню убитыми и ранеными.

И официальные, и неофициальные источники представляют дело разно, с умолчаниями; оно принадлежит к категории именно тех, где истина всеми способами маскируется. В результате с нашей стороны убито и ранено 365 человек, потеря турок должна быть значительнее. Рана Суворова оказалась впоследствии не опасной, но первое время симптомы были тревожные. Вернувшись из боя на раненой несколькими пулями лошади, которая вслед затем пала, он послал за хирургом и за священником.

Принц де Линь, заметив, как в разгаре боя турецкие значки потянулись к своему правому флангу и левофланговые укрепления остались почти без защиты, предложил немедленно их штурмовать. Потемкин отказал. Он четыре раза посылал Суворову приказание прекратить бой и отступить, а в последний раз послал дежурного генерала с грозным вопросом: как Суворов осмелился без повеления завязать такое важное дело? У Суворова в это время извлекли пулю из шеи и перевязывали рану. Выслушав посланного, он отвечал:

Я на камушке сижу,

На Очаков я гляжу.

Был ли передан Потемкину этот дерзкий ответ? Вероятно, да. Должность дежурного генерала исполнял генерал-майор Рахманов, человек умный, образованный, но вздорного характера, впоследствии оставивший из-за этого службу. Рахманов служил под началом Суворова на Кубани, не ладил с ним и написал на него пасквиль. Суворов аттестовал его Потемкину так: "Рахманов в поле - с полком, с поля - с батальоном; против его одного года я во всю мою службу столько людей не потратил".

После происшедшего, Суворову нельзя было оставаться под Очаковым, да и состояние здоровья не позволяло. На третий день он уехал в Кинбурн, как сам объясняет, чтобы наблюдать за неприятельским флотом и не пропускать его в лиман при взятии Очакова. Он приехал туда совсем больной, обморок следовал за обмороком, лихорадило, дыхание было затруднено, появилась желтуха. Болезнь грозила дурным исходом, но к счастию больной хорошо заснул; это подкрепило его силы и помогло его неиспорченной натуре. Собрали консилиум, осмотрели снова рану и сделали вторичную перевязку, так как первая была второпях наложена нехорошо. Рана оказалась воспаленная, нечистая: из нее вынули несколько кусочков сукна и подкладки. Началось улучшение, и через месяц Суворов поправился.

Выздоровление шло быстро, но кроме физических страданий Суворов выносил мучительное душевное беспокойство. Он старался умилостивить Потемкина, называет великим человеком, благодетелем; говорит, что "безвинно страждет", что "если противна особа, то противны и дела"; желает уехать лечиться "для поправления здоровья от длинной кампании", но не замедлит явиться на службу. Собираясь ехать к водам, он говорит, что расположение Потемкина подействовало бы успешнее и просит "защитить его простонравие от ухищрений ближнего... Всякий имеет свою систему, так и по службе я имею мою... мне не переродиться и поздно... Коли вы не можете победить свою немилость, удалите меня от себя; есть мне служба в других местах по моей практике, по моей степени; но милости ваши, где бы я ни был, везде помнить буду"... Он поясняет, что не думал отнимать от Потемкина славы: сами-де вы говорили, что слава подчиненных есть и ваша слава. Но цель остается недостигнутой.

Суворов переписывается и с Поповым, но также осторожно, как бы опасаясь сказать лишнее.

О неудачном деле 27 июля было донесено Императрице. Одному из своих статс-секретарей она сказала: "Сшалил Суворов; бросясь без спроса, потерял с 400 человек и сам ранен; он конечно был пьян".

Вина Суворова неоспорима, и оправдывать его нельзя, но виноват и Потемкин, не поддержав атаку, которая могла повести к успеху, так дорого потом доставшемуся. Даже если отбросить предположение, что в Потемкине действовало оскорбленное самолюбие и эгоизм, а в Суворове допустить одну жажду личной славы в ущерб начальнику, то вывод не изменится. Сущность дела в том, что один обнаружил военное дарование, сделав неожиданный, не рассчитанный раньше шаг; поведение другого удостоверяет в его военной несостоятельности. Екатерина была слишком строга к Суворову: он действовал, руководясь теми же соображениями о необходимости и возможности скорейшего овладения Очаковым, каких держалась и Государыня, которая старалась неоднократно, но безуспешно пересадить их в сознание Потемкина. В отзыве Екатерины о Суворове говорило личное пристрастие к её созданию, любимцу и даровитому государственному человеку. Жесткое её слово не может однако служить ей укором: оно вырвалось у нее в разговоре с секретарем наедине и завершено приказанием никому сказанного не передавать. Слова эти нисколько не отразились на отношениях Государыни к её знаменитому подданному, что она вскоре и доказала.

Одна беда не приходит. Суворов стал уже поправляться, как 18 августа, утром, раздался в Кинбурне ужасный удар и потом грохот от множества других ударов меньшей силы. Это был взрыв лаборатории, где снаряжались бомбы для Очаковской армии, с разрешения коменданта, без ведома Суворова. Снаряженные бомбы и гранаты выкинуло в разные стороны и они разрывались. Все это Суворов узнал после, а в момент взрыва он не мог сообразить, что такое случилось. Вскочив со стула, он несмотря на слабость побежал к двери; в этот момент в комнату влетела бомба, разорвалась, своротила часть стены и разбила кровать; оторванной щепой ранило Суворова в лицо, грудь, руку и ногу. Он выбежал на лестницу, и так как она тоже была разбита, спустился по перилам во двор.

Густая туча порохового дыма нависла над Кинбурном и на некоторое время превратила почти в ночь стоявший тогда ясный день. В крепости поднялось смятение. Много людей пострадало, в том числе несколько лиц, живших с Суворовым под одной кровлей. Коменданта привели к Суворову облитого кровью; в церкви, перед алтарем, священник был смертельно ранен. Убитых насчитано до 80, вместе с работавшими над бомбами. Причина взрыва осталась неизвестной. По редкой случайности, бочки с порохом, находившиеся в том же помещении, остались целы, иначе пострадала бы вся крепость.

Взрыв был так велик, что Очаковский паша послал Гассан-паше предложение воспользоваться случаем и сделать высадку на кинбурнскую косу, но тот отказался.

Суворова вынесли в поле и сделали ему перевязку. Послано было донесение. От Попова получено письмо с соболезнованием. Суворов поручил написать благодарственный ответ; написано было, что обошлось без большого для него вреда, кроме малых на лице знаков и удара в грудь. Суворов прочел и приписал: "ох, братец, а колено, а локоть? Простите, сам не пишу, хвор".

Осада шла черепашьим шагом; Потемкин все ждал обстоятельств, хотя на них и так нельзя было пожаловаться. Турки, сберегая снаряды, стреляли редко; делали частые вылазки. Они очень страдали от канонады, частые пожары опустошили город, сгорел большой провиантский магазин. Но Потемкину все что-то мешало: то Гассан-паша с флотом, который "прилип к нему как банный лист", то буря, то третье, то четвертое. Гассан тем временем подкрепил очаковский гарнизон 1500 человек и в начале ноября ушел с флотом.

Стояла глубокая осень. Прежде в лагере и главной квартире кипела жизнь: многочисленное общество, приезжие дамы, пиры и балы, привозилась гонцами редкостная провизия к столу Потемкина. Дело не двигалось, но жилось весело. Теперь и это миновало: ненастная погода разогнала одних, долгое ожидание развязки - других. Потемкин с каждым днем становился угрюмее и мрачнее. Мокрая холодная осень сменилась лютой зимой, которая осталась в памяти народной как очаковская. Кругом тянулась голая ледяная степь, по которой разгуливали снежные бураны; снега выпали чрезвычайно глубокие, морозы за 20°. Солдаты коченели в землянках, терпя страшную нужду в самом необходимом, лошади тоже.

В крепостных верках были огромные повреждения, как бы приглашавшие к штурму, но Потемкин продолжал осаду, которую Румянцев язвительно называл осадой Трои. Смертность развилась чрезвычайная, от одной стужи убывало по 30-40 человек в день; во время посещения Потемкиным лагеря, солдаты взяли смелость лично просить его о штурме, но и это не подействовало. Наконец между всеми чинами армии пошел глухой ропот.

Лишь дойдя до безысходного положения, когда отступление, невозможное нравственно, сделалось почти невозможным и физически, вследствие совершенного израсходования главных жизненных потребностей, Потемкин решился на штурм, назначив его на 6 декабря. После такой цепи тяжких испытаний штурм был кровавый, беспощадный. Он продолжался всего час с четвертью, при морозе в 23°. Очаков стал громадной свежей могилой. Население Очакова, считая с гарнизоном, было 25000 человек, в том числе 15000 под ружьем. Убито и умерло от ран 9500 и более 4000 взято в плен. Грабеж продолжался трое суток, согласно данному заранее войскам обещанию. С русской стороны число убитых и раненых определяется различно; по наиболее умеренному счету оно доходило до 2800 человек. Но это лишь незначительная доля той, которую причинила продолжительная осада со всеми лишениями. Здоровыми осталась едва четверть людей, а кавалерия потеряла почти всех лошадей.

Императрица в это время была нездорова; она выздоровела от радости. Награды были щедрые. Потемкин получил давно желанный им Георгий 1 класса с бриллиантовой звездой, шпагу, усыпанную бриллиантами и 100000 рублей. В представлении к наградам был и Суворов. Потемкин дал такую аттестацию: "Командовал в Кинбурне и под Очаковым, во время поражения флота участвовал не мало действием со своей стороны". Его же отметка: "перо в шляпу". Суворов получил бриллиантовое перо с буквой К.

Взятием Очакова кончились действия русской главной армии в 1788. Немного было сделано при средствах, которые имел Потемкин, но все же больше, чем австрийцами. Командующий их левым флангом принц Кобург боялся наступательных действий, приводя в резон, что после долгого мира в австрийской армии не осталось людей, которые умели бить турок. Как и Потемкин под Очаковым, он хотел принудить Хотин к добровольной сдаче и провозился с этою крепостью до средины сентября и удовольствовался капитуляцией, достойной смеха. Этим и ограничились его военные действия. В других местах дела шли еще хуже. Собрав без малого 300000 человек, из коих половина была в главной армию императора Иосифа, австрийцы довольствовались занятием ничтожной крепостцы Шабац, начали осаду Белграда, но потом сняли ее. Турки перешли в наступление на корпус Вартенслебена и разбили его на голову. Император Иосиф двинулся на выручку; на ночном переходе войска перепутались, бросились вразброд, открыли пальбу по несуществующему неприятелю; свита императора разбежалась, оставив его одного. Эта жалкая армия была тоже разбита.

Украинская армия выполнила свою задачу. Румянцев не допустил турецких подкреплений ни к Очакову, ни к Хотину и тем способствовал их покорению. Самый даровитый из военачальников тогдашней войны представлял собой мертвый капитал, который не умели или не хотели использовать.

Суворов жил и лечился в Кинбурне, потом переехал в Херсон и затем в Кременчуг. При этих переездах он не мог и не желал миновать Потемкина, озабочиваясь своим будущим, но это ни к чему не повело. В одном из писем своих Суворов говорит, что ему тогда готовилась "Уриева смерть". Хотя Потемкин не отличался злопамятностью, но на этот раз было слишком глубоко задето его властительное самолюбие.

11. Вторая Турецкая война. Фокшаны, Рымник. 1789.

Не много было сделано в кампанию 1788, но следующий год открывался при еще менее благоприятных политических усложнениях. Война со Швецией, навязанная сумасбродством шведского короля, задержала в Балтийском море флот, назначенный против турок и оттянула часть сухопутных сил. Англия и Пруссия пытались втянуть в войну еще и Польшу. Россия делала уступки Польскому правительству, чтобы отсрочить разрыв. "Пакости поляков вытерпеть должно до времени", писала Екатерина Потемкину в октябре 1789. Дипломатическая переписка Пруссии имела вызывающий характер. Несмотря на всё это, Императрица оставалась тверда, и, вопреки советам Потемкина, не поступалась ничем существенным, сохраняла самообладание и держалась прежней политики.

Окончив кампанию 1788, Потемкин поехал в Петербург и был принят с триумфом, в котором благосклонность Государыни играла гораздо большую роль, чем его заслуги. Действовало тут и соображение: всходила новая звезда, Платон Зубов, и следовало успокоить старого любимца. После непрерывной цепи празднеств, всеобщего славословия и поклонения, в начале мая 1789 Потемкин отправился к армии.

Екатеринославская армия была укомплектована до 80,000 человек, Украинская - до 35,000. Первая должна была занять линию по Днестру, вторая - прикрывать операции первой и держать связь с австрийцами, которые хотели переправиться через Дунай и занять Белград. Турки рассчитывали выставить против австрийцев сильный корпус, а с двумя армиями наступать на Бессарабию и Молдавию.

Украинская армия графа Румянцева начала военные действия, когда Потемкин еще был в Петербурге. Турки наступали на австрийцев со стороны Фокшан и на русских со стороны Пуцен. Австрийские передовые войска отступили. Русская дивизия генерала Дерфельдена получила приказ Румянцева идти к Бырладу и разбить неприятеля, несмотря на его превосходство в силах. Дерфельден дважды разбил турок на голову: в первом деле, при Максимене, они потеряли больше 500 человек; во втором, при Галаце, свыше 3000. В конце апреля Дерфельден отошел к Бырладу, чтобы помочь австрийцам или идти против турок.

При распределении генералитета Суворов не был внесен в списки; единственной тому причиной могло быть неудовольствие Потемкина. Суворов узнал про это вовремя, поскакал в Петербург и представился Государыне для принесения благодарности за прошлогодние награды. Поклонившись по обыкновению ей в землю, Суворов с жалобным видом сказал: "Матушка, я прописной". - Как это? - спросила Екатерина. "Меня нигде не поместили с прочими генералами и ни одного капральства не дали в команду". Государыня на этот раз не поддержала своего баловня, не захотела сделать несправедливость, как бы ни был в её глазах виноват Суворов за очаковскую попытку. Ей не было расчета лишиться на театре войны Суворова, но, не желая поступать прямо наперекор Потемкину, Государыня назначила Суворова в армию Румянцева. 25 апреля Суворов получил повеление ехать в Молдавию и в тот же день поскакал из Петербурга.

Представившись Румянцеву, Суворов вступил в командование дивизией, расположенной между реками Серет и Прут. Осмотрев местность, он выбрал у Карапчешти, впереди Бырлада, выгодную позицию, куда и перевел свои войска.

Вслед за тем переменилось у него начальство. Под влиянием Потемкина, Екатерина перестала относиться с прежней благосклонностью к Кагульскому победителю и виновнику Кучук-Кайнарджиского мира. Этому отчасти способствовал сам Румянцев, сильно наскучив Государыне жалобами на разные недостатки в его Украинской армии. Кроме того он состарился, часто хворал и утратил большую часть прежней энергии, хотя все-таки его военное дарование значительно превышало Потемкинское, доказательством чему служило начало кампании. Екатерина решила подчинить обе армии Потемкину, "дабы согласно дело шло". Это было натяжкой, потому что Румянцев исполнял свою задачу в минувшую кампанию безукоризненно и раздоров с Потемкиным не имел. Ему предложили командовать новой армией, формировавшейся против Пруссии. Он всё понял, сдал Украинскую армию Каменскому до прибытия князя Репнина, подал в отпуск и поселился в небольшом имении Стынки около Ясс. Пришло дозволение ехать в отпуск, а Румянцев оставался. Потемкину не нравилось пребывание старого победоносного фельдмаршала, имевшего много тайных сторонников в армии, близ театра войны. Под его влиянием, по повелению Государыни начали выживать Румянцева из-под Ясс, но он оставался тут около двух лет и только тогда выехал в свое малороссийское имение.

Князь Репнин сменил графа Румянцева. В Молдавской армии был во всем недостаток. Потемкин принялся за её укомплектование и снабжение. Бывшая Екатеринославская армия к середине июля потянулась к Бендерам; движение по обыкновению совершалось не торопясь. Турки, пользуясь этим, решили нанести удар, и корпус под началом Осман-паши выступил к Фокшанам, дабы разбить сначала австрийцев, а потом русских. Принц Кобург обратился с просьбой о помощи к ближайшему русскому начальнику, Суворову.

Под началом Суворова состояло пять пехотных, восемь кавалерийских полков и 30 орудий полевой артиллерии. С принцем они не были знакомы лично, но между ними сразу установились добрые отношения, которые послужили залогом последующих успехов. На просьбу Суворов отвечал, что выступает, и с большей частью своей дивизии двинулся 16 июля в 6 часов вечера, по направлению к Аджушу на реке Серет. Он выбрал кратчайшую, но трудную дорогу; шел вечер, ночь и следующий день, давая войскам лишь необходимые роздыхи, и прибыл к Аджушу в 10 часов вечера, пройдя в 28 часов 50 верст самой дурной дороги. Тут ждал его Кобург, который поверил такому быстрому прибытию русских лишь тогда, когда увидел их своими глазами. Следующий день ушел на наводку трех мостов на реке Тротуше, и русские войска основательно отдохнули. Первым делом было составить план дальнейших действий, и потому Кобург послал 18 числа утром к Суворову, просить о личном свидании. Суворов дал уклончивый ответ, который поставил Кобурга в недоумение. Он писал к Суворову во второй раз; посланного не приняли, сказав, что генерал Богу молится; был отправлен третий - отвечено, что генерал спит. Кобург не мог понять причины странного поведения Суворова. В 11 часов вечера Кобург получил от Суворова небольшую записку, написанную по-французски: "войска выступают в 2 часа ночи тремя колоннами; среднюю составляют русские. Неприятеля атаковать всеми силами, не занимаясь мелкими поисками в стороны, чтобы на заре прибыть к реке Путне, которую перейти, продолжая атаку. Говорят, что турок перед нами тысяч пятьдесят, а другие пятьдесят - дальше; жаль, что они не все вместе, лучше бы было покончить с ними разом". Получив записку, Кобург не без колебаний решил принять ее к исполнению. Спорить было некогда, а Суворов имел такую репутацию, что уступить ему было можно, несмотря на то, что Кобург был старше в чине и поэтому имел больше прав на общее руководство.

Позже Суворов объяснял: "Мы бы все время провели в прениях дипломатических, тактических, энигматических; меня бы загоняли, а неприятель решил бы наш спор, разбив тактиков". Сожаление в конце записки, что турки не все вместе, было средством, которое Суворов употреблял не раз, дабы передать другим свою уверенность в успехе.

Часа в 3 после полуночи союзники выступили тремя колоннами, перешли Тротуш и продолжали путь к Фокшанам двумя колоннами; правую составляли австрийские войска, левую русские. Левой колонне дан авангард из австрийской конницы полковника Карачая, чтобы скрыть от турок присутствие русских. С этою же целью, для отдыха русские располагались скрытно, в лощинах. Переночевав в Карломанешти, утром 20 июля двинулись дальше и в Маринешти построились в боевой порядок. Суворов выехал для рекогносцировки далеко вперед и чуть не попал в руки турок, но к счастью его не узнали. В боевом порядке по правую руку стали австрийцы, построившись кареями в две линии, в третьей конница; русские - таким же образом, но за третьей линией стояли еще казаки и арнауты, а перед первой линией австрийские гусары Карачая.

Показался отряд турецкой конницы, Суворов выслал сотню казаков. В 4 часа дня тронулись главные силы союзников. Завязалась передовая схватка, довольно упорная; в результате турки были прогнаны за р. Путну с большою потерей. Ночью, под проливным дождем, стали наводить мост; турки препятствовали, вздувшаяся вода замедляла работу, но мост все таки поспел раньше полуночи. Вслед за небольшим австрийским авангардом перешел на ту сторону и Суворов, а на рассвете 21 июля переправился австрийский корпус.

Союзники в прежнем боевом порядке двинулись к Фокшанам, до которых оставалось 12 верст. Карачай со своим отрядом держал связь между австрийской и русской частями боевого порядка. Начались турецкие конные атаки, сначала слабые с фронта, потом сильные на фланги. Особенно настойчиво атаковали на корпус Суворова. Наторелые в турецких войнах русские батальоны встречали турок хладнокровно, близким огнем; хотя некоторые смельчаки и врывались внутрь, но погибали на штыках, не производя серьезного расстройства. Два часа кружила турецкая конница, но наконец всей массой отхлынула.

Союзники продолжали наступление. На пути их находился довольно большой и густой бор, по которому нельзя было двигаться не расстроившись. Решено было его обойти. Из леса повалили беспорядочными толпами турки, и засели в фокшанских земляных окопах для последнего отпора. Обогнув лес в примерном порядке, как на ученье, русские пошли по местности, покрытой цепким кустарником. Путь этот утомил войска; у людей и лошадей ноги были перецарапаны и изранены, а приходилось ещё вытаскивать на руках артиллерию. Но благодаря тем же свойствам местности, атаки турок были редки и слабы; они участились лишь когда войска вышли на открытое место. Суворов вызвал из-за 3 линии конницу, которая отбивала турок, пока наступающие не приблизились версты на две к турецкому ретраншаменту. Затем турецкая кавалерия ушла с поля, заняв позицию на флангах, и турки открыли сильный артиллерийский огонь. Союзные корпуса двигались вперед с удвоенной быстротой. С одной версты союзная артиллерия открыла сильный огонь. Кавалерия бросилась в атаку, опрокинула турецкие конные толпы и сбила с позиции часть пехоты, прогнав ее за фокшанскую черту. Тогда первая линия союзников, предводимая генералом Дерфельденом, с расстояния 1000 шагов бросилась в атаку, и подойдя близко, дала залп. Окопы были слабы и слабо вооружены артиллерией; пехота на штыках ворвалась внутрь, выбила турок, обратила их в бегство и заняла весь ретраншамент.

Недалеко был монастырь св. Самуила, нечто в роде редюита. Там засело несколько сот янычар, решивших обороняться до конца. Суворов обложил монастырь с одной стороны, принц Кобургский с другой, и союзная артиллерия открыла огонь. Янычары держались упорно; прошло немало времени, пока удалось разбить ворота и калитку. Вход был расширен лежавшим тут же во множестве турецким шанцевым инструментом. Дерфельден повел войска на штурм, за ним тронулись австрийцы. В это время в монастыре был взорван пороховой погреб. От взрыва пострадали не только турки, но и штурмовавшие: у русских , кроме солдат, было ранено больше 10 офицеров; принца Кобургского чуть не задавило обломком стены. Но это уже не могло остановить штурмовавших, и все оставшиеся в живых защитники монастыря были переколоты.

Недалеко находился другой монастырь, св. Иоанна; туда скрылось несколько десятков турок. Принц Кобургский отрядил батальон, и через час монастырь был взят.

Разбитые на голову войска Османа-паши бежали на Рымник и Бузео, бросая на дороге все, что замедляло их бегство. Легкие войска союзников преследовали их, не давая опомниться, и тем удвоили их потери.

Взято без малого тысяча повозок с запасами и много скота. Сверх того победителям достался богатый фокшанский лагерь и значительные продовольственные магазины. Военных трофеев насчитано 12 пушек и 16 знамен. Турки потеряли убитыми 1500, число раненых неизвестно, в плен взято не больше 100. Свою потерю убитыми и ранеными Суворов исчисляет в 84 человека, а у австрийцев до 200; но надо полагать, что эти цифры ниже истины, если взять в расчет штурм монастыря, взрыв погреба, несколько упорных моментов боя и численность отрядов - русского в 7000, австрийского в 18000 человек.

Бой продолжался 10 часов. Оба начальника съехались, сошли с лошадей и крепко обнялись; их примеру последовала свита; поздравления и добрые пожелания слышались всюду при встрече русских с австрийцами. Суворов особенно отличил храброго Карачая и в присутствии Кобурга обнял и расцеловал его. С этого памятного дня начались близкие, дружеские отношения между Суворовым и Кобургом, благодаря тому, что благородный принц признал превосходство над собой своего товарища по оружию. Он приказал разослать на земле ковер и подать обед. Суворов, Кобург, их свита, многие русские и австрийские военачальники сошлись за импровизированным столом радушного хозяина. Добрые отношения между русскими и австрийцами выдержали даже довольно существенное испытание - дележ трофеев и добычи, все обошлось полюбовно. Все продовольственные магазины получили австрийцы, так как русским надо было идти далеко назад, на прежнее место.

Императрица Екатерина была очень довольна таким согласием, потому что её европейские недоброжелатели возлагали большую надежду на внутренние раздоры между союзниками. "Фокшаны зажмут рот тем, кои рассеявали, что мы с австрийцами в несогласии".

Суворов был за продолжение наступления. По возвращении в Бырлад он писал Репнину: "Отвечаю за успех, если меры будут наступательные. Оборонительные же - визирь придет. На что колоть тупым концом вместо острого?". Но ожидалась армия Потемкина, получено известие, что визирь готовится переправиться через Прут и идти на Яссы. Это, при ничтожных силах, удержало Суворова от наступления и решено было возвратиться Кобургу к Аджушу, Суворову к Бырладу. Суворов тронулся 22 числа по кратчайшей дороге, но по недостатку понтонов у Фурчень, вернулся и перешел на прежний свой путь. Тут тоже было препятствие от раздувшейся реки; он оставил тяжести, пошел налегке и прибыл к Бырладу 25 и 26 июля, а обозы подошли позже.

Суворов послал Репнину донесение: "Речка Путна от дождей широка; турок 5-6 тысяч спорили, мы ее перешли, при Фокшанах разбили неприятеля; на возвратном пути в монастыре засели 50 турок с байрактаром, я ими учтивствовал принцу Кобургскому, который послал команду с пушками, и они сдались". В том же роде он извещал и Потемкина, который написал Репнину: "О фокшанском деле я получил, так сказать, глухую исповедь и не знаю, что писать ко двору. Синаксари Александра Васильевича очень коротки; извольте истребовать от него подробного донесения, как дело происходило и куда неприятель обратился". Вследствие неточных известий или по чему другому, Репнин послал Кобургу поздравительное письмо, приписывая ему честь победы. Потемкин делает ему замечание: "В письме к Кобургу вы некоторым образом весь успех ему отдаете. Разве так было? А иначе не нужно их так подымать, и без того они довольно горды".

Фокшанская победа вызвала радость при союзных дворах, особенно в Вене, так как это была первая победа австрийцев с начала войны. Императрица Екатерина заплакала от удовольствия, поехала из Царского Села прямо в Казанский собор, где слушала благодарственный молебен с коленопреклонением, в присутствии великих князей, вызванных из Гатчины. Суворов был награжден бриллиантовым крестом и звездой к ордену Андрея Первозванного, а от австрийского императора получил богатую табакерку с бриллиантовым шифром при очень любезном рескрипте. Кобургу пожалован большой крест ордена Марии Терезии.

И прежде турки знали Суворова, но теперь он стал им особенно известен; ему даже дали кличку. Перед тем он как-то наступил на иголку, которая вошла ему в ступню ноги и там сломилась; сломанный конец трудно было вытащить и потому Суворов хромал. Его назвали Топал-паша, хромой генерал.

Июль прошел, а Потемкин ничего еще не сделал; армия его продолжала медленно двигаться от Ольвиополя к Днестру. Он опасался за Крым, за Кубань, колебался, раздумывал - осаждать ли Бендеры или идти в Молдавию, куда по слухам тянулись огромные турецкие силы. Когда наступательные намерения великого визиря показались Потемкину несомненными, он приказал Репнину предпринять также наступательную операцию. Репнин выслал отряд для подкрепления Суворова и сохранения с ним связи и направился противу наступавшего корпуса Гассана (бывшего капитан-паши). При Сальчах произошло 18 августа авангардное дело и затем ночное отступление турок. Репнин пошел дальше, подошел к Измаилу, самой сильной крепости на Дунае, и стал в пушечном выстреле. Русская артиллерия открыла сильный огонь; загорелось предместье, за ним город; в крепостной стене образовалась брешь. Войска с нетерпением ждали штурма, находясь на ногах с раннего утра до вечера, но Репнин не отважился, убоясь "знатной потери и памятуя приказание Потемкина - сберегать людей". Ударили отбой; после 2300 выпущенных снарядов пальба замолкла; с музыкой и барабанным боем войска отступили, но по удостоверению очевидца, и с весьма тяжелым чувством. Репнин пошел обратно и, перейдя р. Ларгу, остановился.

Великий визирь ввел Потемкина в заблуждение: наступление Гассана было диверсией для отвлечения русских сил от Молдавии, чтобы провести там сильный удар. Суворов если не предвидел, то подозревал замысел турок. Он приготовился идти на соединение с Кобургом, продвинулся для этого из Бырлада к Пуцени, чтобы находиться почти на одинаковом расстоянии от Галаца и Фокшан, оставил у Бырлада и Фальчи часть войск и приказал проводить беспрестанные разведки.

Верность предположений Суворова вскоре оправдалась. Великий визирь собрал огромную армию, перешел Дунай у Браилова и двинулся к Рымнику. Кобург узнал про это от лазутчиков и тотчас сообщил Суворову. Суворов получил извещение 6 сентября ночью, но не убежденный в его истинности и обязанный наблюдать не только Фокшаны, но и Галац, решил выждать. Через сутки пришел новый гонец Кобурга с извещением, что визирь остановился в 4 часах пути от австрийцев и назавтра надо ждать атаки. Суворов выступил ни немедля, в полночь на 8 сентября, о чем донес Потемкину. Потемкин тотчас же написал Государыне, что "Кобург почти караул кричит" и наши едва ли к нему поспеют вовремя.

Пройдя 25 верст, войска в полдень 8 числа перешли р. Бырлад и сделали короткий привал. Тронулись дальше по дороге, становившейся все хуже; верст через 15 предстояла переправа через Серет, где австрийцы должны были навести понтонный мост. Моста не оказалось, по недоразумению он был наведен в 15 верстах выше. Пошли туда по самой дурной дороге; вечером полил сильный дождь и разразилась буря; дорога превратилась в болото. Кое-как добрались среди ночи; авангард перешел, за ним тронулись карабинеры с Суворовым но в это время мост повредило вздувшейся водой. Подошла пехота; измученные, промокшие люди стояли в грязи под проливным дождем. Суворов выбрал холм, покрытый лесом, где было не так грязно, и приказал перейти туда. Здесь отдыхали до утра, при продолжавшемся ненастье.

Дежурному майору Курису было приказано исправить мост. Согнали 1000 местных жителей, 1500 солдат, австрийских понтонных лошадей, и к утру мост был готов. Небо прояснилось, войска ободрились и повеселели. На рассвете тронулись в путь, сделали 20 верст по размытой дороге, вечером перешли Путну у Маринешти и стали на отдых.

Рано утром 10 сентября русская легкая кавалерия подошла к австрийскому лагерю. Затем с пехотой прибыл Суворов. До полудня весь русский отряд был на месте и примкнул к левому флангу австрийцев, которые стояли на р. Мильке невдалеке от Фокшан, и уже два дня выдерживали авангардные стычки с турками.

Вскоре приехал принц Кобургский. Суворов настаивал на атаке: если турки не атакуют, значит, ждут подкреплений. Кобург заметил, что турок почти вчетверо больше. Суворов возразил, что при таком неравенстве сил только быстрая, смелая атака и обещает успех; что при свойственном туркам способе действий, множество их умножит и беспорядок; да наконец, прибавил он с усмешкою: "все же их не столько, чтобы заслонить нам солнце". Трудно было принцу Кобургскому поверить в то, что противоречило всему складу его понятий; он продолжал приводить разные затруднения в роде изнурения русских войск, сильно укрепленной неприятельской позиции и т. п. Суворов спорил, и под конец раздраженно сказал, что если Кобург не хочет, то он атакует турок сам. Слова эти вероятно были приняты принцем за браваду, но так как затрагивалась его военная честь, он счел нужным согласиться.

Суворов с несколькими офицерами и небольшой партией казаков отправился на рекогносцировку, к реке Рымне, и чтобы лучше обозреть местность, взлез на дерево. Отсюда он осмотрел пространство между речками Рымной и Рымником, где на крепкой позиции стояла огромная турецкая армия. Внимательно смотрел он вокруг, запоминая подробности; диспозиция мало-помалу складывалась у него, и он поехал назад с готовым планом. Встретив два австрийские эскадрона, посланные Кобургом ему в конвой, Суворов приехал к принцу, сообщил ему виденное и обещал прислать доверенного для окончательного соглашения. Возложив это на полковника Золотухина, он отправился к себе, чтобы приготовить войска к бою и отдохнуть, так как с выступления из Пуцени не смыкал глаз.

На закате войска тронулись двумя колоннами. В правой русские с двумя дивизионами австрийской кавалерии, в левой австрийские. Перешли Мильку вброд в совершенной тишине: как и при Фокшанах, сигналов не давали, командовали вполголоса. Ночь была безлунная, но звездная; выдвинулись скрытно, хотя и не без путаницы: часть русских войск по ошибке проводника столкнулась с австрийцами. Прошли верст 12-14; Рымну, шириной в 200 шагов, но мелкую, перешли вброд, артиллерию перетащили сильные лошади австрийского понтонного парка. Времени на переправу ушло много, но в тишине и порядке, и на рассвете войска построились в боевой порядок. Австрийцы имели 6 пехотных каре в первой линии, 4 во второй, затем кавалерия; русские войска тоже имели первые две линии из пехоты, а конницу сзади; часть её находилась на флангах. Первой линией русских командовал генерал-майор Позняков, второй бригадир Вестфален, кавалерией бригадир Бурнашов.

Суворов должен был идти параллельно Рымне вправо, Кобург же прямо, подавшись довольно много в правую сторону; для поддержания связи назначена часть австрийских войск под началом Карачая. Численность корпусов была примерно та же, что при Фокшанах.

Когда солнце встало, войска уже двигались, доселе никем не замеченные, до такой степени дурно исполнялась аванпостная служба в турецкой армии. турки поверили своему шпиону, что русские по-прежнему в Пуцени. Русский офицер, взятый с несколькими казаками в плен в начале боя, уверял визиря, что Суворов с корпусом здесь, но визирь сказал, что Суворов умер от ран в Кинбурне, и это должно быть его однофамилец.

Наконец турки увидели наступающего неприятеля и выслали против него конные толпы. Суворов продолжал двигаться к с. Тыргокукули, густым высоким бурьяном и кукурузными полями, где верстах в 4-5 от места переправы находился 12000-ный турецкий лагерь, тянувшийся от р. Рымны до леса Каята и защищенный батареей. Большие турецкие орудия открыли огонь. Русские прибавили шагу, но наткнулись на глубокий овраг поперек пути. Первая линия замялась, но Суворов приказал правому крылу спускаться, потом подняться и атаковать; 2 батальона Фанагорийских гренадер исполнили это, бросились на батарею и выгнали турок. Стали переходить и остальные каре линии, а шедшая на правом фланге кавалерия, обогнув овраг, атаковала турок. Подоспело до 3-4,000 спагов, подвезя на своих лошадях 2-3,000 янычар. Русская кавалерия была охвачена и опрокинута, и янычары с ятаганами и кинжалами бешено ударили на гренадер. Каре дало твердый отпор, а другое, с Суворовым, взяло атакующих во фланг и сильно поражало артиллерийским и ружейным огнем. С полчаса турки атаковали, но безуспешно. Поражаемые огнем и атакованные в свою очередь гренадерами в штыки, а кавалерией с фланга, они бежали, по прежнему по два всадника на лошади, преследуемые русской кавалерией. Казаки и арнауты еще раньше ворвались в турецкий лагерь, откуда добрая половина войск в самом начале боя бежала по букарестской дороге. Они встретили атакой опрокинутую турецкую кавалерию, которая поэтому промчалась мимо своего лагеря и рассеялась в разные стороны. Суворов велел дать бегущим "золотой мост", объясняя потом в донесении, что впереди ему предстояло дело поважнее.

Кобург, тронувшись с места позже Суворова, наступал левее на большой турецкий лагерь перед Крынгумейлорским лесом. Союзные корпуса образовали прямой угол, с большим промежутком в вершине угла, который охранялся отрядом генерал-майора Карачая. Турки несколько раз сильно атаковали австрийцев с обоих флангов, особенно слева, но были отбиты и прогнаны австрийской кавалерией. Затем визирь решил ударить в большой промежуток между русскими и австрийцами, разрезать союзников и истребить их. Сюда двинулась от д. Боксы турецкая конница, 15-20,000 и, разделившись на две части, ударила на австрийцев и на русских. Удар был ужасный, правое крыло австрийцев с трудом устояло. Карачай семь раз бросался в атаку и семь раз был отбит; Суворов подкрепил его двумя батальонами. С огромными усилиями турки были отброшены. Не больше успеха имело их нападение на левый фланг 2 линии Суворова, которая не успела еще вся перейти через овраг. Суворов поставил среднее каре так, чтобы встретить турок перекрестным огнем, и выдвинул из 3 линии часть кавалерии. Турки кидались в атаку не раз, даже иногда прорывались в каре, но благодаря стойкости войск, их выдержанному ружейному огню и атакам русско-австрийской кавалерии, были отбиты. Они решились на последнее усилие: соединившись с толпами, отброшенными от левого австрийского фланга, налетели со слепой яростью на русские каре. Их встретил губительный огонь и атака Карачая в правый фланг. Турки отхлынули и, по пятам преследуемые, понеслись к дер. Боксе.

Суворов направил свой отряд влево, через лес Каята и с обеих его сторон, повернув фронт почти под прямым углом от Тыргокукули к Крынгумейлорскому лесу. Маневр исполнен благополучно, турки бежали из Каяты, русские каре выстроились в линию по новому направлению. Не доходя версты 3-4 до Крынгумейлорского турецкого лагеря, Суворов около полудня остановил войска и, пользуясь близостью колодцев, дал им отдых. Прекратили бой и австрийцы, да и турки, как бы по безмолвному соглашению с неприятелем, выжидали.

Самое трудное было исполнено: движение вдоль главного турецкого лагеря, взятие флангового отдельного лагеря при Тыргокукули и перемена фронта. Кобург, отбив атаки турецкой конницы, тоже продвинулся вперед. Интервал между корпусами уменьшился, но все-таки был значителен, притом оба корпуса находились еще не на одной высоте относительно друг друга.

Полчаса с небольшим отдыхали войска. Суворов в это время осмотрел местность. По западной опушке Крынгумейлорского леса, куда атаковали австрийцы, были расположены главные турецкие силы и тянулся длинный неоконченный ретраншамент, на котором еще производились работы. Позиция была крепкая. Оба её фланга прикрывались глубокими, топкими оврагами, по которым протекали речки, и хоть между левым флангом и оврагом тянулась узкая полоса, удобная для движения, но впереди была деревня Бокса, укрепленная батареями, которые обстреливали подступ.

Суворов решил овладеть Боксой и потом атаковать крынгумейлорскую позицию. В час дня войска поднялись и тронулись, русские на левый турецкий фланг, австрийцы на центр и правый. Тысяч сорок турок бросились в атаку на корпус Кобурга со всех сторон, преимущественно на левое крыло. Удары следовали почти без перерыва, но австрийская пехота держалась мужественно, а кавалерия врубалась в неприятельские толпы, окруженная и теснимая прокладывала себе обратный путь и снова атаковала с замечательной отвагой. Принц Кобургский, окруженный громадными полчищами, не без тревоги замечал, что неприятеля не убывало, а прибывало и что отбитые толпы постоянно сменялись свежими. Наступала критическая минута; принц посылал офицера за офицером к Суворову, прося его скорее присоединиться.

Суворов двигался на Боксу под выстрелами тамошних батарей и налетах турецкой конницы. Русская артиллерия действовала так удачно, что турки два раза свозили свои орудия с позиции, наконец убрали их совсем и очистили Боксу. Суворов "держал марш параллельный, вдоль черты принца Кобурга", занял Боксу и продолжал движение к Крынгумейлорскому лесу. Спаги (турецкая кавалерия) непрерывно атаковали; одна атака была такая, что казаки и арнауты были ей смяты, но регулярные войска выдержали, и отбитые турки понеслись назад, под ударами русских карабинер и австрийских гусар. На полном марше Суворов велел каре первой линии раздвинуться, кавалерии занять эти интервалы, казакам и арнаутам поместиться по флангам, остальным казакам в резерве, а австрийским эскадронам на оконечности левого фланга. В таком порядке войска его приближались к турецкому ретраншаменту при непрерывном действии своей и турецкой артиллерии, сближаясь с австрийским корпусом и наконец составив с ним одну общую, несколько вогнутую линию.

Турки занимали ретраншамент и опушку редкого Крынгумейлорского леса пехотой и артиллерией, а конница прикрывала фланги. Суворов послал к Кобургу - передать предположение об одновременной атаке. Корпуса шли под частым огнем турецких батарей; союзная артиллерия по мере приближения отвечала им все с большим успехом и наконец заставила замолчать. В неприятельских рядах более робкие стали уходить, смелые готовились к отпору.

Когда атакующие подошли к неприятелю сажен на 300-400, конница из интервалов линии пошла карьером в атаку, за ней с удвоенной скоростью - пехота. Кавалерия перескочила рвы и бруствера и врубилась в янычар. "Не можно довольно описать сего приятного зрелища", говорил Суворов в донесении про эту атаку.

Янычары защищались с яростью отчаяния. Казаки и арнауты с правого русского крыла и австрийские уланы с арнаутами с левого австрийского, атаковали турецкую кавалерию и ворвались в лес. С грозными раскатами "ура" ударила пехота. Суворов был тут же и кричал солдатам: "ребята, смотрите неприятелю не в глаза, а на грудь: туда придется всадить ваши штыки". Началась страшная резня, а затем беспорядочное бегство турок. В 4 часа дня победа была обеспечена.

Турки бежали к Мартинешти на р. Рымнике, где находился их третий самый большой лагерь, верстах в 6 от Крынгумейлорского леса. Союзники преследовали их настойчиво и беспощадно: неприятелей было слишком много, чтобы забирать их в плен. Небольшая часть союзных войск осталась на месте, охраняя взятую артиллерию, очищая и занимая лес, остальные гнали, рубили и кололи турок. Кобург обогнул лес слева, Суворов с Карачаем справа, направляя в лес выстрелы. Преследовала кавалерия, пехота не поспевала. Отбито несколько тысяч повозок, пушки, зарядные ящики; в ящиках турки зажигали фитили и взрывами поражали союзников.

Во время сражения великий визирь был на крынгумейлорской позиции. Он страдал изнурительной лихорадкой, а потому ездил в коляске; но когда бой разгорелся и сделался вероятным дурной его исход, он пересел на коня. Он делал все, чтобы собрать войска и восстановить бой: убеждал их священными для мусульман именами, поднимал коран, даже приказал артиллерии стрелять по беглецам из лагеря при Мартинешти. Орудия сделали 10 выстрелов, но ничто не действовало, и визирь поспешно уехал по браиловской дороге.

Равнина между Крынгумейлором и р. Рымником была покрыта турецкими телами; при преследовании их полегло гораздо больше, чем в сражении. Переправа через Рымник у Мартинешти прикрывалась земляными окопами, но их никто не думал защищать: паника овладела всеми. На мосту столпились обозы, загородя единственный путь бегущим; турки бросились вплавь, но вода была высока и они тонули во множестве, особенно когда подоспели союзники и стали громить их выстрелами. Только наступившая ночь дала несчастным беглецам перевести дух.

Так же нуждались в отдыхе и русские с австрийцами, после суток усиленного похода и упорного боя. Они стали биваком перед Мартинешти, в полуверсте одни от других. Принц Кобургский в сопровождении огромной свиты приехал к Суворову; они молча обнялись. Взаимные приветствия, поздравления, объятия были тем искреннее, чем труднее досталась победа. Суворов опять отличил Карачая, назвав его героем и заявив, что он больше всех х содействовал победе. Этим благородным признанием заслуг союзника и подчиненного, Суворов заполонил его сердце. Карачай не отходил от него остаток дня ни на шаг, и всю жизнь питал к нему сыновнюю преданность и глубокое уважение. Что касается до принца Кобургского, то его признательность к Суворову и добрые, искренние к нему отношения, зародившиеся при Фокшанах, были окончательно скреплены; следуя влечению сердца, он называл Суворова своим учителем. Надо сознаться, это было правдой, хотя уроки Суворова не пошли медлительному и малоспособному Кобургу впрок. Суворов дважды увлек австрийцев к победе своим влиянием и авторитетом; это же влияние, вместе с чувством благородного соревнования, заставило их развернуть в обеих делах, особенно в последнем, необычную для них в те времена энергию. Суворов выбил их из глубокой колеи и указал настоящий путь к победе. Заимствовав даже боевой порядок от Суворова и убедившись в его рациональности, войска принца Кобургского были особенно поражены смелостью и верностью его наступательного принципа. Это замечено было простыми солдатами, и в австрийском корпусе дали Суворову меткое прозвище: "Генерал вперед". Словцо дошло до сведения Суворова и доставило ему искреннее удовольствие; он и впоследствии вспоминал эту оценку, самодовольно усмехаясь.

Было взято три турецких лагеря, но оставался еще четвертый, за Рымником, верстах в 4 от ночлега; об этом лагере союзники не знали, потому что подошли к Мартинешти в темноте. Его открыли на другое утро партии казаков и арнаутов, перебили там несколько сот турок и завладели богатой добычей. Это был лагерь великого визиря; в добычу досталась и его ставка, убранная изнутри золотой и серебряной парчой. Захватив лагерь, легкая кавалерия продолжала преследование, а один австрийский батальон очистил Крынгумейлорский лес от бродивших и спрятавшихся там турок. Визирь бежал по дороге на Браилов, через мост на р. Бузео. Переехав мост, он велел его взорвать, так что последующим беглецам пришлось переправляться через Бузео вплавь, и опять многие потонули. Оставшиеся на левом берегу реки турецкие толпы рассеялись в разные стороны, спасаясь от преследования легкой кавалерии; обозы, которым удалось добраться до этих мест, были разграблены местными поселянами.

Турки понесли сильнейшее поражение, которое произвело на них тем более деморализующее влияние, что они были уверены в победе; еще в прошлом году тот же самый великий визирь разбил австрийцев дважды наголову. Он даже заготовил цепи для заковывания пленных; одну из таких цепей доставили потом к принцу Кобургскому, и он писал об этом Суворову. Задавленный впечатлениями 11 сентября, визирь просил увольнения и умер от давней своей болезни, чахотки.

Победа при Рымнике есть одно из самых выдающихся проявлений Суворовского военного дарования, внешне блестящее и капитальное по своей сущности. На долю своего корпуса Суворов взял самую трудную задачу и исполнил ее с неподражаемым мастерством. Трудно верить, следя за ходом дела, что оно происходило при страшном численном перевесе турецких сил. Сведения о численности турецкой армии колеблются от 90 до 115 тысяч человек.

Суворов ознаменовал победу торжеством. Войска построились на поле сражения в одно большое каре для благодарственного молебна. По его приказу все запаслись зелеными ветвями. После молебна Суворов держал слово о победе, чести, славе и лаврах, и каждый бывший в строю увенчал себя победной ветвью. Гордясь рымникской победой, Суворов собственноручно написал о ней реляцию, на 12 страницах.

Если бы за поражением турок при Рымнике последовало наступление за Дунай, к Балканам, то война могла окончиться в том же году, так как главные силы Порты разбежались по переходе через Дунай. Суворов просил подкрепления, чтобы двинуться за Дунай, но безуспешно. Подобные взгляды далеко превышали уровень военных способностей Потемкина, который ещё и внес долю горечи в добрые отношения союзников. Вечером 11 сентября, на поле сражения, принц Кобургский получил от него письмо с резкими обвинениями его, Кобурга, в медлительности и очень этим оскорбился.

Урон турок 11 сентября составил 15,000 человек; в плен взято не больше нескольких сот. Победителям достались 100 знамен, 80 орудий, стада скота, тысячи повозок с имуществом; добыча была очень велика. Потеря союзников определяется в 600 человек с небольшим, в том числе русских меньше 200.

Получив донесение о победе, Потемкин писал Суворову: "объемлю тебя лобызанием искренним и крупными словами свидетельствую мою благодарность. Ты, мой друг любезный, неутомимою своею ревностью возбуждаешь во мне желание иметь тебя повсеместно... Если мне слава, слава, то вам честь..." Государыня была восхищена и того более. Был отслужен в придворной церкви молебен при огромном стечении имеющих приезд ко двору; произведен 101 выстрел; архиереи говорили поздравительные речи; курьер Потемкина, подполковник Зубов, получил следующий чин. Екатерина цитировала письмо Суворова, полученное его дочерью, где говорилось, что в самый день рымникской победы, много лет назад он разбил Огинского. Еще сильнее был восторг австрийцев. В одном письме читаем: "Туживший об участи Кобурга цесарский посол (при Петербургском дворе), пробудясь аки от сна, предался вдруг веселию и, упоенный паче прочих радостью, имел при сем случае на счет разбитого визиря церемонияльный во дворец въезд". Безбородко пишет одному из графов Воронцовых, что "австрийцы от сна восстали, но уже и загордились успехами; не спорят однако же, что Суворов решил принца Кобургского атаковать турок, а то было уже стали на оборонительную ногу". Признание это выразилось и в рескрипте императора Иосифа Суворову: "Совершенно признаю, что я победою обязан наипаче вашему скорому соединению с принцем Кобургским". Факты эти многозначительны: подобные признания очень туго сходят с языка и пера, ибо затрагивают национальное самолюбие.

На этот раз Государыня, всегда щедрая, выказала свое благоволение особенно; главные награды однако все-таки были продиктованы ей Потемкиным. 22 сентября он пишет: "Ей, матушка, он заслуживает вашу милость, и дело важное; я думаю, что бы ему, но не придумаю. Петр Великий графами за ничто жаловал; коли-б его с придатком Рымникский?"

Он советует Государыне наградить еще Георгием 1 класса. Екатерина пожаловала Суворова графом Русской империи с прозванием Рымникского, назначила ему орден Георгия 1 класса, бриллиантовый эполет и богатую шпагу, пояснив: "хотя целая телега с бриллиантами уже накладена, однако кавалерии Егорья большого креста посылаю по твоей просьбе, он того достоин; осыпав его алмазами, думаю, что казист будет". Но и этого Государыне казалось мало; в тот же день, 18 октября, она пишет Потемкину третье письмо, говоря: "к вещам для Суворова я прибавила еще перстень, буде вещи тебе покажутся недовольно богаты". Сообщая Суворову о монарших награждениях, Потемкин пишет: "Вы конечно во всякое время равно приобрели славу и победы, но не всякий начальник с равным мне удовольствием сообщил бы вам воздаяние; скажи, граф Александр Васильевич, что я добрый человек: таким я буду всегда". Суворов, знавший себе цену, тем не менее был изумлен такой оценкой его заслуг и отвечал Государыне: "неограниченными, неожидаемыми и незаслуженными мною милосердиями монаршими Вашими, великая Императрица, я теперь паки нововербованный рекрут"; обещает служить ей до смерти и в заключение говорит: "великодушный мой начальник, великий муж князь Григорий Александрович, да процветет славнейший век царствования Вашего в позднейшие времена". Не менее восторженно было его письмо к правителю канцелярии Потемкина, Попову. Указывая, на какую высоту он поднялся, он говорит: "Долгий век князю Григорию Александровичу; увенчай его Господь Бог лаврами, славою; великой Екатерины верноподданные да питаются от тука его милостей. Он честный человек, он добрый человек, он великий человек. Счастье мое за него умереть".

Украшенная бриллиантами шпага была пожалована Екатериной и принцу Кобургскому. Австрийский император пожаловал Суворову титул графа Священной Римской империи, а Кобургу звание фельдмаршала.

С гордостью написал Суворов письмо дочери, назвав её "Графиня двух империй". Но наибольшее впечатление произвел на него Георгий I класса. "Скажи Софье Ивановне (начальнице) и сестрицам (институткам), у меня горячка в мозгу, да кто и выдержит! Слышала ли сестрица, душа моя? Еще от моей mаgnаnime mere рескрипт на полулисте, будто Александру Македонскому, знаки св. Андрея тысяч в пятьдесят (за Фокшаны), да выше всего голубушка, первый класс св. Георгия: вот каков твой папенька за доброе сердце. Чуть право от радости не умер".

Подкомандующие и офицеры получили повышения и ордена, солдаты денежные награды, а отличившимся пожалованы кроме того серебряные медали с надписью: Рымник. Суворов два раза представлял списки отличившихся, не без опасения надоесть Потемкину, но приводил в оправдание, что "где меньше войска, там больше храбрых". Старшие генералы, в том числе Дерфельден, в списки не вошли: они в деле не участвовали, оставшись по болезни дома. Дерфельден был серьезно болен.

На третий день Суворов расстался с Кобургом и малыми переходами двинулся к месту прежнего расположения. Остановившись у Текуча, он простоял несколько дней, написал реляцию, и прибыл в Бырлад в конце сентября. Тут он долго оставался без дела и даже отдал часть войск в помощь Потемкину к Бендерам.

Успокоенный рымникской победой, Потемкин направил силы на взятие Бендер. Взят был замок Гаджибей, вслед за ним Паланка, за ней капитулировал Акерман. Армия Потемкина окружила Бендеры. Крепость была сильная, с многочисленным гарнизоном, но командующий паша по малодушию или подкупленный Потемкиным сдал ее и сам предпочел остаться у русских, а гарнизон и население отправились к Дунаю. Суворов поздравил Потемкина, говоря, что в том столетии ни одна турецкая важная крепость не сдавалась русским так приятно. Государыня наградила Потемкина великолепным золотым лавровым венком. "Не даром я тебя люблю и жаловала", писала она ему по этому случаю: "ты совершенно оправдываешь мой выбор и мое о тебе мнение: ты отнюдь не хвастун, и выполнил все предположения, и Цесарцев выучил турков победить". Так мало нужно было сделать Потемкину, чтобы заслужить подобную признательность.

Взятием Бендер закончилась кампания. Австрийцы сделали в этом году больше, но все-таки мало по своим средствам: был взят Букарест Кобургом, сдался Белград и еще два пункта. Да и то следует принять во внимание, что важнейшее из сделанного австрийцами и Потемкиным, совершено благодаря впечатлению, произведенному на турок рымникским погромом. Особенно ясно это обнаружилось в Букаресте. Турки бросили его, как появился авангард Кобурга, и бежали с 4 пашами во главе. Так описывал он Суворову свое вступление в Букарест, относя панику турок к нравственному гнету от поражения.

Зима наступила рано, войска разошлись по зимним квартирам. Подходил к концу 1789 год. Огромные армии с главнокомандующими, осаждали крепости и забирали крепостцы, а два небольшие корпуса побили главную армию турок в генеральном сражении. Суворов уже оправдывал сказанное про него впоследствии одним писателем: "если победа не давалась добровольно в руки ему, своему любимцу, то он ее насиловал".

12. Вторая Турецкая война. Измаил. 1790.

Война тянулась давно, сделано было мало, и близкий конец не предвиделся. Австрия тяготилась участием в ней, особенно по кончине императора Иосифа в феврале 1790 и мятежах в Брабанте; Англия напрягала усилия оттянуть ее от союза с Россией. Отношения с Польшей могли разрешиться внезапным взрывом; война со Швецией еще не была окончена. Грозил разрыв с Пруссией, которая мобилизовала свою армию.

Силы русских против Турции уменьшились, и для наступления выделили всего две дивизии с небольшим отрядом между ними, всего 25000 человек. Оберегаясь от Пруссии, Австрия тоже забрала часть сил с турецкого театра войны.

Порта хотела наступать в Крыму и на Кубани, а на Дунае держать оборону, заняв крепости сильными гарнизонами. Боевые её средства для кампании 1790 были слабы. Выгадывая время, турки продолжали начавшиеся в прошлом году переговоры о мире и предложили заключить перемирие. Но Потемкин не согласился на приостановку военных действий, которые так и велись параллельно с мирными переговорами.

Суворов в виде подготовки к будущим наступлениям, вошёл в сношения с пашой в Браилове. Между ними установились отношения, какие бывают между воюющими во время перемирия: делали друг другу мелкие подарки, пересылались свежею рыбой и другой живностью, и переговаривались о деле. Суворов старался убедить пашу в бесполезности сопротивления Браилова, когда русские начнут наступление. Подействовало ли тут его грозное для турок имя, или паша имел свои соображения, но он согласился ограничиться легким сопротивлением, для вида, а затем сдать крепость. Суворов составил смелый план наступления за Дунай русских совместно с австрийцами. Принц Кобургский должен был взять Оршову и Журжу, Суворов - Браилов, и затем одновременно переправиться за Дунай. Кобург одобрил этот план, переписывался о нем с Суворовым, разъясняя подробности, но проект оставался проектом, потому что Потемкин не только не давал санкции, но просто не отвечал ни слова на все сообщения принца. Он не любил Кобурга; кроме того, он вероятно не рассчитывал на долговечность австрийского союза, что потом и оправдалось.

Кобург решил открыть действия один. Для исполнения своей части плана до перехода через Дунай, он не нуждался в содействии русских, а после того мог или рассчитывать на вынужденное согласие Потемкина поддержать его, или просто остановиться на сделанном. Он двинулся к Оршове, а когда Оршова сдалась, то осадил Журжу. Осада шла сначала хорошо, но вследствие ли самонадеянности австрийцев, или дурной наблюдательной их службы, осажденные сделали, в отсутствие Кобурга, весьма удачную вылазку, испортившую все дело. Они прогнали австрийцев, забрали у них артиллерию, нанесли урон в 1000 человек; по странному распоряжению, которое вероятно было следствием дурно понятых Суворовских уроков, прикрывавшие брешь-батарею батальоны получили приказание действовать штыками и не имели при себе патронов. Австрийцы были в 6 раз сильнее гарнизона Журжи, но потеряли всю свою осадную артиллерию и отступили.

Потемкин со злорадством описывал это дело Государыне, называя Кобурга тупым, достойным сумасшедшего дома; издевался над приказанием действовать одними штыками, говоря, что войскам разрешили только браниться из траншей или дразниться языком.

Дело под Журжей было частной неудачей, которую в конце месяца генерал Клерфе отчасти загладил победой под Калафатом. Но этими тремя делами и кончились активные действия австрийцев.

Готовясь к открытию кампании, Потемкин доносил Государыне, что рассчитывает начать военные действия рано и повести их стремительно, дабы повсюду и одновременно навести на неприятеля ужас. Если это было не похвальбой, то платоническим проектом, которые складываются в воображении у нерешительных людей и исчезают, когда надо приступать к делу. Проживая в Яссах и Бендерах, окруженный невиданной роскошью, Потемкин походил не на военачальника, а на владетельного государя среди блистательного двора. Тут были знатные и богатые иностранцы, рассыпавшиеся перед ним в комплиментах, а про себя издевавшиеся над его сатрапскими замашками, азиатскою роскошью и капризным непостоянством. Тут были люди знатных или влиятельных фамилий, налетевшие из столичных салонов за дешевыми лаврами; вокруг жужжал рой красавиц, вращался легион прихлебателей и проходимцев. Праздник следовал за праздником; одна затея пресыщенного человека менялась другою, еще больше чудною.

Суворов не посещал главной квартиры, возможно был там раз или два то в конце прошлого года. Он не затруднялся лишний раз и поклониться, и покадить своему всесильному начальнику, но не мог быть членом Потемкинского придворного штата, прихлебателем, участником "в хороводе трутней". Он, добровольно тешивший других разными выходками и коленцами, этим самым зло издевался над своей публикой; быть же невольным посмешищем вовсе не желал.

Под Яссами жил Румянцев в полном уединении, всеми забытый; Потемкин посетил его только однажды. Некоторые другие, весьма немногие, бывали у него изредка, как бы украдкой, а остальные будто и не знали про соседство старого победоносного фельдмаршала. Один Суворов оказывал ему должное уважение и притом открыто; бывая в Яссах, он являлся к Румянцеву. Посылая курьеров к Потемкину с донесениями о своих действиях, он посылал дубликаты Румянцеву, как будто тот по-прежнему командовал армией. На этом пробном камне сказалось различие между Суворовым и другими.

Сидя несколько месяцев в Бырладе, Суворов скучал бездействием, но бездействием боевым, а не недостатком дела вообще. Больше всего он занимался обучением войск, объезжая и осматривая их во всякое время года. Дома он отдавал досуги умственным занятиям, между которыми не последнее место занимало знакомство с кораном и изучение турецкого языка. Спустя 9 лет, в Италии, Суворов умел писать по-турецки и написал письмо турецкому адмиралу союзной турецко-русской эскадры. Большая часть свободного времени в Бырладе шла на чтение. При нем находился немецкий студент, которого он взял в чтецы. К нему Суворов очень привык, звал его Филиппом Ивановичем, хотя тот носил другое имя; предлагал ему определиться в военную службу и обещал вывести в штаб-офицеры. Кандидат по-видимому был не прочь, но отец его, гернгутер, не согласился, следуя принципам своего вероисповедания; разрешил же сыну поступить в чтецы к русскому генералу вероятно потому, что Суворов предупредил будущего сожителя о своем образе жизни, об отсутствии театров, карт, шумных сборищ. Суворов часто беседовал со своим молодым компаньоном о разнообразных предметах, из которых любимейшим была история, причем Суворов интересовался не столько фактической её стороной, сколько философской. Суворов был ненасытим, заставлял читать много и почти не давал ему отдыха, препираясь за каждую остановку. Читалось все на разных языках: газеты, журналы, военные мемуары, история, статистика, путешествия, не только книги, но и рукописи. Иногда к чтению приглашались офицеры Суворовского штаба и другие лица. Тут чтение принимало вид состязания или экзамена. Суворов предлагал присутствующим вопросы из истории вообще и военной истории в особенности; ответы были большей частью неудовлетворительные или заключались в молчании. Суворов стыдил невежд, указывал им на Филиппа Ивановича; говорил, что они должны знать больше его, а знают меньше. Нетрудно понять, что для такого времяпрепровождения, Суворову трудно было найти не только подходящих собеседников, но и просто желающих. И действительно, участие в чтениях принималось за тяжкую служебную обязанность, от которой все открещивались, особенно ввиду злых сарказмов хозяина-начальника. Один из генерал-адъютантов Суворова, которому Филипп Иванович с помощью какой-то удачной шутки доставил позволение - уходить с чтений когда угодно, долго с благодарностью вспоминал про эту услугу.

Причиною тому был низкий уровень образования и умственного развития тогдашнего русского общества, но ее усугублял сам Суворов дурным выбором своих приближенных, за редкими исключениями. Это были его сослуживцы, которым удалось ему угодить на поле сражения или в домашних делах, родственники, рекомендованные, или наконец пройдохи, сумевшие его обойти, выказавшись с выгодной стороны и замаскировав недостатки. Нахождение при Суворове таких лиц поражало даже поверхностного наблюдателя. Только в пороховом дыму эта особенность исчезала, потому что все они были люди храбрые и служили в его руках простыми орудиями. Но после боя картина менялась и тем резче, чем ближе знали Суворова его приближенные. Этот недостаток стал особенно заметен впоследствии, в Польскую войну, но уже и во вторую Турецкую невысокие качества Суворовских приближенных и дурное их на него влияние были фактом несомненным и засвидетельствованы лицом, заслуживающим полной веры. Подполковник Сакен (впоследствии фельдмаршал) в частном письме 31 июля 1789 года говорит: "я постоянно слыхал о его странностях, но был лучшего понятия о его справедливости и его качествах домашних и общественных. Он окружен свитою молодых людей; они им управляют и он видит их глазами. Слова нельзя ему сказать иначе, как через их рты; нельзя приблизиться к нему, не рискуя получить неприятности, на которые никто не пойдет по доброй воле. Им одним принадлежит успех, награда и слава. Я не могу добиться здесь команды над батальоном, потому что один из его любимцев, его старый адъютант, не принадлежащий даже к армии, имеет их, да не один, а два. Надо быть философом, даже больше, чтобы не лопнуть от всех несправедливостей, которые приходится здесь выносить".

Письмо писано под горьким впечатлением, сгоряча, а потому страдает преувеличениями. Например батальон, которого добивался так Сакен, он получил несколькими днями позже вместе с партиею казаков, для занятия отдельного поста в Фальчи, следовательно сетования его были слишком поспешны. Есть и другие преувеличения, но в основном Сакен прав. Суворов совмещал в себе такие крайности и противоречия, что только сводя их в одно целое, получим правильное понятие об этой оригинальной личности.

Кроме служебных и научных занятий, Суворов вел деятельную переписку. Он переписывался с Потемкиным не только как подчиненный, но и как вообще пользующийся его доверием человек; темою для переписки служили между прочим и современные политические обстоятельства. Писал он также дочери, управляющим имениями, принцу Кобургскому, который и со своей стороны не скупился на корреспонденцию. Он заверяет Суворова, что несмотря на свою высокую степень (фельдмаршал), продолжает состоять в его распоряжении, и это послужит только к скреплению дружбы, которая родилась на Марсовом поле и окончится в полях Елисейских. Одобрение целого света для него не так приятно, как похвала его уважаемого друга, которому он обязан наибольшей долей своей боевой репутации. Он выражает надежду, что их разлука не протянется долгое время и что он, Кобург, в состоянии еще будет пользоваться советами и примером Суворова, дабы наводить страх и ужас на неверных. "Моя полнейшая вам преданность, мой дивный учитель, не уменьшится никогда, ни от пространства, ни от времени". Несколько позже, уезжая с войны в Венгрию, принц больше всего жалел, что расстается с Суворовым. "Я умею ценить вашу великую душу, нас связали великие события, и я беспрестанно находил поводы удивляться вам, как герою, и питать к вам привязанность, как к одному из достойнейших людей в свете. Судите же, мой несравненный учитель, как тяжело мне с вами расставаться".

Образ жизни и вся обстановка Суворова на зимних квартирах, скромные и простые до отрицания всякого комфорта, во время кампании нисходили до лагерного и бивачного солдатского обихода. Один из посланных Потемкина попал к Суворову на обед после Рымника: в палатке была разослана на земле скатерть, и вся компания лежала перед своими тарелками. Сервировка отвечала меблировке: у Суворова не было столового багажа, а тарелки, ножи и тому подобное его люди доставали где попало. Одевался он обыкновенно в куртку грубого солдатского сукна, что было тогда разрешено Потемкиным офицерам, для уменьшения их издержек на туалет, и заслужило одобрение Императрицы. Сам Потемкин завел себе мундир из солдатского сукна; в угождение ему то же сделали и генералы, но только для показа. В жаркое время, на походе и в бою, он бывал обыкновенно в рубашке, к которой иногда пришпиливал некоторые ордена; большую тяжелую саблю возил за ним казак, даже в бою, а Суворов держал в руках одну нагайку. Он не имел экипажа и верховых лошадей, а брал обыкновенно казачью. Странности его и причуды росли вместе с его известностью, и репутация чудака утвердилась за ним во всей армии. К числу его странностей относили его ненависть к немогузнайству. Однажды в Молдавии, за обедом, произошла у него горячая схватка с военным инженером де Воланом, человеком весьма способным и образованным. Де Волан категорически не хотел отвечать на вопросы о вещах, ему неизвестных. Спор дошел до того, что де Волан выскочил из за стола, выпрыгнул в окно и побежал к себе. Суворов пустился вслед за ним, догнал, примирился с ним и вдвоем возвратился к столу.

Тем временем новый великий визирь начал наступление, и хотя двигался очень медленно, но его намерение - отбить у австрийцев Букарест, беспокоило принца Кобургского. По просьбе принца, Потемкин приказал Суворову сблизиться с австрийцами, но не сразу, а по мере движения турок; прошло полтора месяца, пока Суворов дошел до Афумаца в 10 верстах от Букареста. С большой свитой он поехал в Букарест представиться принцу, но тот его предупредил. Они встретились на полдороге, обнялись и в экипаже принца вернулись в Афумац для предварительных переговоров. Офицеры и солдаты встречались старыми друзьями, обнимались, пили за здоровье, за общий успех. Суворов привел 10,000 человек, у принца было 40,000, да притянув некоторые отряды, можно было усилиться до 60,000. Дух войск был превосходный. У турок же обнаружились зачатки внутреннего раздора, и сам визирь выказывал признаки малодушия. Во время подготовки нападения на австрийцев к нему привели крестьянина, который разглашал, что с Кобургом соединился Суворов. Визирь не поверил, но крестьянин стал ручаться головой, что это правда, что Суворова он видел вблизи собственными глазами. Визирь выронил из рук перо и сказал: "Что же мне теперь делать?"

Таким образом все складывалось в пользу союзников, как вдруг произошел поворот обстоятельств, совершенно изменивший положение дел. Пруссия готова была объявить австрии войну, для отвлечения её от союза с Россией, но министр Герцберг решился прежде испробовать последнее мирное средство. В Рейхенбахе собралась конференция из представителей заинтересованных держав, кроме России, которая отказалась от участия в переговорах, желая улаживать свои дела с Турцией без посредников.

Австрия с Пруссией подписали договор, по которому Австрия отказывалась от участия в войне с Турцией, обязывалась немедленно заключить перемирие и начать переговоры о мире. Тотчас же был отправлен курьер к принцу Кобургскому с приказами, которые положили конец всем наступательным замыслам. Теперь предстояло обеспечить безопасность корпуса Суворова, выдвинувшегося далеко вперед; по приказанию Потемкина он стал отходить и остановился в Максимени, наблюдая за дунайскими низовьями.

С искренним чувством простились Суворов и принц Кобургский; особенно горевал последний. Недавно еще писал он Суворову во время его похода: "Приходите только в решительный момент с двумя кареями и 500 казаками, я вам дам остальное, и мои войска будут непобедимы".

С выходом Австрии из союза положение России изменилось не существенно, потому что удалось заключить мир со шведским королем Густавом. В то же время адмирал Ушаков одержал над турецким флотом решительную победу близ Гаджибея, и Потемкин счел наконец возможным начать действия против визиря. Суворов, страдавший в это время лихорадкой, очень обрадовался. "Ах, батюшка Григорий Александрович, вы оживляете меня", писал он 3 сентября Потемкину. Некоторые историки утверждают, что Суворов подал Потемкину совет касательно последующих военных операций: "Гребной флот должен овладеть дунайскими устьями, взять Тульчу и Исакчу, вместе с сухопутными войсками покорить Измаил и Браилов и навести трепет на Систово". Потемкин так и поступил; впрочем, ничего другого не оставалось, ибо русские могли действовать только от моря до Серета, против Добруджи, согласно статье перемирия Австрии с Турцией.

Два отряда назначались для действия на нижнем Дунае. С помощью гребной флотилии они должны были завладеть всеми турецкими укреплениями, уничтожить речные неприятельские суда и очистить низовья Дуная с прибрежьями. Большая часть этой задачи была исполнена без особенных усилий; к концу ноября небольшие крепости Килия, Тульча и Исакча находились в руках русских, турецкие гребные флотилии были истреблены. Оставалась грозная твердыня - Измаил.

Измаил был важнейшею турецкой крепостью на Дунае. Расположенный на левом берегу Килийского рукава, на плоской косе, спускающейся к реке крутым обрывом, Измаил был сильно укреплен в последнее время французскими инженерами и служил туркам главным опорным пунктом. Он имел вид прямоугольного треугольника; главный вал, длиною до 6 верст, представлял ломаную линию с 7 бастионами и множеством исходящих и входящих углов. Один из бастионов был каменный, другой также обшит камнем и с двумя каменными башнями на плечевых углах; остальные верки земляные. Крепостной вал имел высоту 3-4 сажени, ров до 6 сажен ширины и до 4 глубины. Не было ни внешних укреплений, ни прикрытого пути, кроме двух фосбрей в разных местах. Со стороны реки фронт состоял всего из одной неоконченной насыпи, так как отсюда турки не ожидали нападения, рассчитывая на свою флотилию, и только в виду опасности стали воздвигать тут батареи. На валганге сухопутных фронтов стояло больше 200 орудий разного калибра. В крепость вели четверо ворот.

После взятия Килии 18 октября, генерал Гудович обложил Измаил с сухого пути; затем прибыл туда отряд генерал-лейтенанта Потемкина. Войска расположились полукругом в 4 верстах от крепостных верков. Гудовича сменил генерал-поручик Самойлов; общего командования не было, время проходило в совещаниях, колебаниях, спорах. Подошла флотилия генерал-майора де-Рибаса; на большой дунайский остров Чатал против крепости, были высажены войска и началось возведение батарей. Рибас был деятельнее своих сухопутных товарищей; он нанес туркам много вреда, но не мог добиться ничего существенного без содействия сухопутных войск. Между тем ему надо было торопиться: наступала зима, а флотилию поджидал Суворов для действия против Галаца. Рибас писал ему, что не потеряет ни минуты и тронется в путь тотчас, как только освободится, и "жаждет поступить под начальство героя для новых подвигов".

Наступило сырое и холодное время; при большой скудости в продовольствии и топливе в войсках стали развиваться болезни, а колебание и бездействие начальников произвели деморализующее влияние. Из переписки участников осады видно, что шла слабая бомбардировка с наивной надеждой - не сдастся ли крепость; что Рибас даже посылал измаильскому паше подобное предложение, но тот отвечал, что не видит, чего бы ему бояться. Войска держали настороже из опасения вылазок и не раздевались на ночь; из продовольствия нельзя было ничего достать, кроме говядины, да и ту с большим трудом; у Потемкина, командовавшего одним из осадных корпусов, стол накрывался на 8 приборов, а сыты могли быть только двое.

Собрался военный совет; он признал успех штурма сомнительным и дорогостоящим, и советовал применить блокаду, так как у гарнизона имеется пропитания всего на 1 1/2 месяца, о чем решили доложить главнокомандующему. Из некоторых документов можно заключить, что постановление совета или существовало только в проекте, или было изменено на совершенное освобождение Измаила с возвращением войск на зимние квартиры. По крайней мере Рибас, хотя и не разделявший взглядов сухопутных генералов, собирался плыть к Суворову под Галац. В письме его от 27 ноября читаем, что продовольствия у него только до 10 декабря, и надо бы выждать еще три дня для получения запаса, но он предпочитает идти к Суворову и сегодня вечером поднимает якоря.

Дело однако устроилось иначе. Окончить кампанию взятием нескольких неважных крепостей, в виду тогдашних политических обстоятельств, было большой ошибкой. Потемкин это понимал и потому решился прибегнуть к последнему средству - послать под Измаил Суворова. Решение снять осаду крепости тогда еще до него не дошло, но он предчувствовал возможность такого исхода, и 25 ноября послал Суворову предписание. Он писал, что турецкая флотилия под Измаилом почти вся истреблена. "Остается предпринять на овладение города, для чего ваше сиятельство извольте поспешить туда для принятия всех частей в вашу команду". В тот же день он послал другое письмо: "Моя надежда на Бога и на вашу храбрость, поспеши мой милостивый друг... Много там равночинных генералов, а из того выходит всегда некоторый род сейма нерешительного. Огляди все и распоряди и, помоляся Богу, предпринимайте". Через день или два Потемкин получил донесение из-под Измаила о принятом там решении на счет снятия осады, и 29 ноября вновь пишет Суворову, но уже не так решительно: тяжесть задачи и ответственности начинает его устрашать. Он говорит, что Гудович, Потемкин и Рибас решили отступить прежде: "Предоставляю вашему сиятельству поступать тут по лучшему вашему усмотрению, продолжением ли предприятия на Измаил, или оставлением оного".

Предписание Потемкина о назначении Суворова было получено под Измаилом 27 числа. Рибас остался, сообщив об этом Суворову тотчас же и прибавив: "С таким героем как вы, все затруднения исчезнут", но часть сухопутных войск под началом Потемкина уже выступила и осадная артиллерия отправлена. Весть о назначении Суворова разнеслась моментально и подействовала электрически. Все до последнего солдата поняли, в чем будет состоять развязка минувшего тяжелого бездействия, и одно из высших лиц в частном письме выразилось без оговорок: "Как только прибудет Суворов, крепость возьмут штурмом".

Суворов отвечал Потемкину 30 ноября: "Получа повеление вашей светлости, отправился я к стороне Измаила. Боже, даруй вам свою помощь".

Назначив под Измаил Фанагорийский гренадерский полк, 2 сотни казаков, 1000 арнаутов и 150 охотников Апшеронского полка, он приказал изготовить и отправить туда 30 лестниц и 1000 фашин. Сам выехал с конвоем из 40 казаков и с дороги послал генерал-поручику Потемкину приказ вернуться к Измаилу. Время было дорого, Суворов оставил свой конвой и поехал с удвоенной скоростью. Рано утром 2 декабря, после больше чем 100-верстного пути, два всадника подъехали к русским аванпостам: то был Суворов и казак, везший в небольшом узелке багаж генерала. Раздалась приветственная пальба с батарей, все оживились и просияли: в лице маленького, сухопарого, неказистого старичка явилась победа.

Осмотревшись и собрав сведения, Суворов увидел, что ему предстоял подвиг, быть может более трудный, чем он полагал прежде. Крепость была первоклассная и защищала ее целая армия, усиленная в последнее время гарнизонами покоренных русскими крепостей, которым грозил гнев Султана, обрекавший их на смерть в случае сдачи Измаила. Всего считалось, с городскими жителями под ружьем, 42,000 человек на казенном довольствии, но в сущности, по турецкому обычаю, было не свыше 35,000, в том числе 8,000 кавалерии. В военных припасах было изобилие; продовольствия имелось месяца на 1 1/2. Главным начальником был поседелый в боях Айдос-Мехмет-паша, твердый и бесстрашный воин, одинаково далекий от самонадеянности и слабодушия. Силы русских были меньше; наиболее близко к истине 28 - 31,000, в том числе меньше половины казаков. Осадной артиллерии не было; полевая имела боевых припасов не больше одного комплекта; в продовольствии и других потребностях чувствовался крайний недостаток, который пополнить было невозможно по зимним условиям и недостатку времени; больных было много. В общем итоге положение дел было очень неутешительным, тем не менее штурм был необходим в военном и политическом отношении, и потому оставалось только обеспечить его успех всем, чем можно.

Немногие дни, которыми Суворов располагал до приступа, были наполнены кипучей деятельностью. Шли переговоры с турками, велась переписка с Потемкиным, собирались сведения через шпионов, возводились батареи, обучались войска. Рибас доносил Суворову каждый день о постройке и вооружению батарей на Чатале, о результатах канонады, о работах турок, о их замыслах. Через несколько дней у него все было готово к атаке, и каждый солдат знал свое место и дело. На сухом пути на топливо резали тростник и камыш, заготовили 40 штурмовых лестниц и 2000 больших фашин. От Галаца вызваны маркитанты с провизией. Суворов объезжал полки, говорил с солдатами так, как только он один умел говорить, вспоминал прежние победы, не скрывал серьезности положения и больших трудностей предстоящего штурма. "Валы Измаила высоки, рвы глубоки, а все-таки нам надо его взять: такова воля матушки-Государыни". Солдаты отвечали, что с ним возьмут, и в словах их звучала спокойная уверенность. Суворов выбрал место в стороне, приказал насыпать вал и вырыть ров. Сюда высылались солдаты из полков и практиковались в переходе через ров, эскаладирования вала и т.п. Ученья делались ночью, чтобы не возбуждать внимания турок; в программу входил и удар штыком, но не в пустое пространство, а в фашины, представлявшие турок.

Рекогносцировки производились несколько раз; в них принимали участие генералы и штаб-офицеры, дабы все штурмующие колонны были ознакомлены с верками, против которых им придется действовать. Суворов сопровождал их, а руководил рекогносцировкой особый офицер. Когда выяснили основные подробности неприятельской обороны, заложили на флангах по две батареи с 40 полевыми орудиями. Батареи имели цель замаскировать намерение штурмовать крепость и усыпить бдительность турок надеждой на осаду. Турки пытались разрушить эти батареи своим огнем, но без успеха.

Суворов не возлагал на переговоры них большой надежды. Двукратное отступление русских от Измаила в прошлом и нынешнем году давали туркам надежду на такой же исход и третьей попытки. 1 декабря Рибас получил от Потемкина письмо на имя измаильского сераскира, которое следовало передать по прибытии Суворова. Потемкин предлагал сдать крепость, обещая отпустить войска и жителей за Дунай с их имением, грозил иначе участью Очакова и в заключение сообщал, что для исполнения назначен генерал граф Суворов. Суворов послал и свое, дав сроку на ответ 24 часа; он приложил записку: "Сераскиру, старшинам и всему обществу. Я с войсками сюда прибыл. Двадцать четыре часа на размышление - воля; первый мой выстрел - уже неволя; штурм - смерть. Что оставляю вам на рассмотрение".

Один из пашей разговорился с посланным офицером, знавшим турецкий язык, и сказал ему: "Скорее Дунай остановится в своем течении и небо упадет на землю, чем сдастся Измаил". Сераскир же отвечал на другой день, к вечеру. Он прислал довольно длинное письмо, сущность которого состояла в отказе, если не будет разрешено послать двух человек к визирю за повелением, если не дадут сроку 10 дней вместо 24 часов и не заключат на это время перемирие. Турки хотели затянуть дело, но они имели дело не с Потемкиным и не с Кобургом. Сераскир прислал парламентера и 9 числа, как будто за ответом: ему не хотелось считать дело безвозвратно оконченным. Суворов отвечал словесно, что если в тот же день не будет выставлено белое знамя, то последует штурм, и никто не получит пощады. Белое знамя не показалось, участь Измаила была решена.

В тот же день Суворов собрал военный совет. Советоваться ему было не о чем, но поступая так, он действовал на основании закона и пользовался этим, чтобы передать другим принятое решение, сделать свой взгляд их взглядом, свое убеждение их убеждением. Это трудно для ординарных начальников, не возвышающихся ничем, кроме своего положения, но легко для таких, как Суворов. Немного говорил Суворов, и однако увлек всех, увлек тех самых людей, которые несколько дней назад считали штурм невозможным. Младший из присутствовавших, бригадир Платов, произнес слово штурм, и штурм был решен всеми 13 лицами без исключения.

Совет постановил: "Приближась к Измаилу, по диспозиции приступить к штурму неотлагательно, дабы не дать время неприятелю еще более укрепиться, и посему уже нет надобности относиться к его светлости главнокомандующему. Сераскиру в его требовании отказать. Обращение осады в блокаду исполнять не должно. Отступление предосудительно победоносным её Императорского Величества войскам. По силе четвертой на десять главы воинского устава".

Штурм был назначен на 11 число. Турки считали осадный русский корпус в 85000 человек, ожидали штурма каждую ночь, половина людей не спала и сидела в землянках, сераскир объезжал крепость 2-3 раза, ночью осмотр делали татарские султаны и янычарские агаси, ходили дозоры. Обыватели защищаться не склонны, женщины убеждают пашей к сдаче, но те хотят обороняться, да и вообще военные надеются на свои силы. Таковы были донесения перебежчиков. Суворов не только ими не секретничал, а приказал оповестить всех, от высших начальников до рядовых.

Хотя каждую ночь пускали ракеты перед рассветом, чтобы приучить к ним турок, но на этот раз войска предупреждены о настоящем значении трех ракет. Запрещено строго, по завладении валом, врываться внутрь города, пока не будут отворены ворота и впущены резервы. Начальникам взаимно согласовать движения частей, но начав атаку, не останавливаться. Искать под бастионами пороховые погреба и ставить к ним караулы; оставлять сзади, в приличных местах, также караулы при движении внутрь города; ничего во время атаки не зажигать; христиан, безоружных, женщин и детей не трогать. Штурмовым колоннам иметь впереди стрелков и рабочих с топорами, кирками и лопатами, сзади резерв по назначению; колонным командирам употреблять резервы по своему усмотрению и в случае надобности подкреплять ими других. Диспозиция была обстоятельная и заключала много практических указаний и наставлений.

10 декабря с восходом солнца открылась сильнейшая канонада с флотилии, с острова и с 4 фланговых батарей. Действовало несколько сот орудий, не прекращая огня до ночи. Турки отвечали горячо, но с полудня стали стрелять реже, а ночью вовсе замолчали. Город сильно пострадал, но немалую потерю понесли и русские; между прочим взорвана бригантина с 200 человек экипажа. К ночи бежали в Измаил несколько казаков: турки были предупреждены о штурме. Они рассчитывали сделать к утру три вылазки: на фланговые батареи и на главную квартиру Суворова, которая охранялась незначительным отрядом, но не успели.

Спустилась ночь; через непроглядную тьму только вспыхивал огонь выстрелов, да и те мало-помалу замолкли и наступила тишина, прерываемая по временам только глухими звуками, доносившимися из крепости. Мало кто спал в эту ночь; не спал и Суворов. Он ходил по бивакам, заговаривал с офицерами и солдатами, напоминал им прошлые славные дни, внушал уверенность в успехе. Вернувшись к своему биваку, он прилег к огню, но не спал. Тут же находилась его многочисленная свита: чины полевого штаба, ординарцы, адъютанты, были и посторонние - знатные иностранцы, гвардейские офицеры, даже придворные - все те, которым позже, в кавказской армии, дано меткое прозвище фазанов. Они впрочем группировались больше на флотилии. Некоторые из них принесли существенную пользу при штурме, имена других сделались потом знаменитыми на различных поприщах.

В 3 часа, по ракете, войска выступили к назначенным по диспозиции пунктам; в 5 1/2 в густом тумане двинулись на штурм. Атаку с запада и севера проводили три колонны генерал-майоров Львова, Ласси и Мекноба, под общим началом генерал-поручика Потемкина. На левой половине боевого порядка действовали три колонны бригадиров Орлова, Платова и генерал-майора Голенищева-Кутузова, под общим началом генерал-поручика Самойлова. Из них четвертая и пятая состояли из спешенных казаков с укороченными пиками, а пятая исключительно из казаков-новобранцев; обе колонны подчинялись генерал-майору Безбородко. Стрелки, шедшие в голове колонн, должны были остановиться у крепостного рва и огнем поражать защитников. Для десанта и атаки с реки под началом генерал-майора Рибаса назначались три колонны: генерал-майора Арсеньева, бригадира Чепеги и гвардии майора Маркова. Кавалерийский резерв сухопутной стороны располагался перед тремя воротами и состоял под командованием бригадира Вестфалена. Суворов находился на северной стороне невдалеке от третьей колонны.

Колонны двинулись, соблюдая тишину. Турки сидели смирно, не выдавая себя ни одним выстрелом. Но когда колонны подошли шагов на 300 или 400, открылся адский огонь. Атакующие ускоренным шагом продолжали движение. Прежде других подошла ко рву вторая колонна, перешла ров, по лестницам взошла на вал и пошла влево, очищая вал от защитников. Первая колонна действовала против каменного редута Табия. Овладеть им открытой силой было невозможно; колонна направилась правее, к палисаду, протянутому от редута к берегу Дуная. Генерал Львов перелез через палисад, за ним Фанагорийские гренадеры и Апшеронские егеря, и атакой во фланг и с тыла овладели ближайшими дунайскими батареями, под картечным огнем из Табии. Из редута на них ударили в сабли; колонна штыками отбила вылазку; не обращая внимания на картечный огонь и ручные гранаты, обошла редут под самыми его стенами, оставила его позади себя и продолжала движение вперед. Львов был ранен, за ним полковник князь Лобанов-Ростовский. Повел колонну полковник Золотухин, на штыках дорвался до ворот, овладел ими, затем другими, впустил через ворота резерв и соединился со второй колонной. В это время на противоположном фланге шестая колонна тоже овладела бастионом, но держалась с большими усилиями под напором турок, получавших свежие подкрепления, причем убит бригадир Рибопьер. Дважды Кутузов оттеснял неприятеля и дважды был сам оттеснен к самому валу. Произошло замедление, которое в настоящих обстоятельствах не обещало ничего хорошего. Кутузов двинул резерв, оставив часть его для обороны занятого рва; свежие силы атаковали скопившихся турок и опрокинули их окончательно. Колонна стала твердою ногою на бастион и, разделившись на две части, двинулась по куртинам для очищения соседних.

Еще труднее была выполнена задача 4 и 5 колоннами, составленными из казаков. Когда часть четвертой колонны взошла на вал, а другая оставалась еще за рвом, соседние Бендерские ворота вдруг отворились и турки, бросившись в ров, ударили во фланг атакующим. Колонна таким образом была разрезана на двое, и положение находившихся на валу становилось очень опасным. Тут, вне крепости, произошла ожесточенная хватка; сражавшиеся смешались в темноте, крики ура и алла беспрестанно сменялись, указывая, какая сторона одерживала верх; казаки несли страшный урон и гибли под саблями турок почти безоружные, с перерубленными пиками. В это время пятая колонна встретила глубокий крепостной ров, наполненный водой по пояс человеку. Перейдя ров под сильным перекрестным огнем, казаки стали взбираться на вал, но услышали вправо от себя громкие крики турок и шум жестокой свалки. Они остановились, стали колебаться и тотчас же были сбиты с вала в ров. Суворов, находившийся недалеко от 4 колонны, тотчас послал подмогу из частных резервов обоих флангов и из общего кавалерийского. Усилия прибывших войск быстро изменили картину боя. Турки, оставшиеся вне крепости, погибли почти все под штыками и саблями. Обе колонны опять пошли на штурм, после тяжелых усилий утвердились на валу при содействии присланного Кутузовым батальона, сомкнулись с 3 и 6 колоннами, и часть казаков проникла до берега реки по лощине, облегчив таким образом задачу колонны Арсеньева. Генерал Безбородко был ранен, место его заступил бригадир Платов.

Труднее всех было третьей колонне, штурмовавшей с севера самый сильный бастион крепости. Высота вала и глубина рва были так велики, что приходилось 5 1/2-саженные лестницы связывать по две. Войска поднялись с чрезвычайными усилиями и наверху вала встретили сильный отпор. Только когда подоспел резерв, удалось сломить турок, утвердиться на бастионе и завладеть соседними верками, причем Мекноб был тяжело ранен.

Несмотря на сильный туман, суда флотилии благополучно подошли к берегу, производя неумолчный огонь. Войска высадились, двинулись вперед и одновременно ударили на турок с беззаветною храбростью. Начальники, в том числе несколько иностранных офицеров, давали солдатам блестящий пример своим бесстрашием. Многие из них были ранены, но порыв войск не ослабел. Удачной атаке содействовала первая штурмовая сухопутная колонна, завладевшая несколькими дунайскими батареями, тем облегчив высадку войск. Турки были сбиты, и Рибас сомкнулся с колоннами Львова и Кутузова.

В 8 утра вся ограда крепости находилась в руках русских. Потеря была большая, расстройство значительное. Турки готовились к отчаянной обороне на улицах и в домах. Рассвело; численное неравенство противников сделалось заметным, к тому же русские были в растянутой линии. Приказано было укрепиться, перевести дух и продолжать атаку, не давая туркам опомниться. Колонны двинулись, завязался такой упорный бой, с которым ночной штурм не мог идти в сравнение. Шло не общее сражение, а вереница частных кровопролитных дел. Каждая площадь была полем сражения, в каждой улице и переулке обороняющийся пользовался выгодами своего положения. Из домов летели в русских пули; большие дома, особенно "ханы" (гостиницы), обратились в маленькие крепостцы и замки, которые надо было штурмовать с помощью лестниц и выламывать ворота или разбивать пушечными выстрелами.

Русские войска двигались к центру, живое кольцо вокруг турок сжималось. Давалось это с тяжкими усилиями и большим уроном, особенно терпели казаки 4 и 5 колонн: вследствие неполноты своего вооружения, победный путь доставался им дорого. Был момент, когда на большой площади они, окруженные турками, могли погибнуть, если бы не выручила их регулярная пехота и Черноморские казаки с флотилии.

Один из татарских султанов, Каплан-гирей, собрав несколько тысяч турок и татар, бурным потоком опрокинулся на наступающих. Смяв Черноморских казаков и отняв у них 2 пушки, он перебил бы их без остатка, если бы не подоспели три батальона, но и те решили дело не сразу. Окруженный Каплан-гирей бросался как лев во все стороны, на предложения сдаться отвечал сабельными ударами и умер на штыках. С ним полегло тысячи 3-4, но подобные эпизоды не могли уже изменить исхода боя. По приказанию Суворова в город вступили все резервы, пехотные и кавалерийские, но работала одна пехота, пробиваясь к городскому центру, а коннице велено было держаться поодаль и обирать у убитых ружья и патронницы. Первым добрался до середины города генерал Ласси; за ним стали приближаться другие. К часу дня был занят весь город. Турки продолжали обороняться лишь в мечети, двух ханах и редуте Табия, но были выбиты или сдались.

Старик Айдос-Мехмет не пережил этого кровавого дня. Он засел в каменном хане с 2,000 янычар и несколькими пушками. По приказанию генерала Потемкина полковник Золотухин с батальоном Фанагорийских гренадер атаковал этот хан, но долгое время без успеха. Наконец ворота были выбиты пушечными выстрелами, и гренадеры ворвались внутрь, где турки продолжали обороняться. Только когда большая их часть была переколота, остальные стали просить пощады и были выведены из хана для отобрания оружия; в их числе находился и Айдос-Мехмет. В это время пробегал мимо егерь. Заметив на паше богатый кинжал, он подскочил и хотел его вырвать из-за пояса; один янычар выстрелил в дерзкого, но попал в офицера, отбиравшего оружие. Этот выстрел был принят за вероломство, и разъяренные солдаты перекололи почти всех турок. Айдос-Мехмет умер от 16 штыковых ран. Офицерам удалось спасти не больше ста человек.

Суворов приказал кавалерии окончательно очистить улицы. Отдельные люди и небольшие группы защищались как бешеные, другие прятались, и приходилось спешиваться, чтоб их искать. К 4 часам все было кончено.

Двукратная неудача под Измаилом, невзгоды осады, крайнее возбуждение солдат вследствие дорого доставшейся победы, все это вместе сделало измаильский штурм в высшей степени кровавым. Солдаты рассвирепели: под их ударами гибли все, и упорно оборонявшиеся, и безоружные, и женщины и дети; обезумевшие от крови победители криками поощряли друг друга к убийству. Офицеры не могли удержать их от слепого бешенства. За убийством шел грабеж, прискорбное знамение времени. По улицам и площадям валялись груды, чуть не холмы человеческих трупов, полураздетых, даже нагих; торговые помещения, жилища побогаче стояли полуразрушенные; внутри все было разбито, разломано, приведено в негодность. Грабеж продолжался 3 дня, согласно заранее данному Суворовым обещанию; следовательно на другой и третий день продолжались еще случаи насилия и убийства, а в первую ночь сплошь до утра раздавалась трескотня ружейных и пистолетных выстрелов.

Кутузов был назначен комендантом Измаила, в важнейших местах расставлены караулы, всю ночь ходили патрули. На следующий день совершено благодарственное молебствие при громе орудий. Много было неожиданных, радостных встреч между людьми, считавшими друг друга убитыми, много было и тщетных расспросов о товарищах и близких, упокоенных навеки. После молебна Суворов пошел к главному караулу, который держали Фанагорийские гренадеры. Он поздравил их с победой, хвалил их храбрость, говорил, что доволен ими; объявил свою благодарность и всем другим войскам. Два дня спустя он был на обеде, который Рибас давал на своей флотилии; на следующий день - на обеде генерала Потемкина.

Тем временем подавалась помощь раненым, прибирались мертвые. С самого начала был открыт огромный госпиталь внутри города. Тела убитых русских свозились за город, где были преданы честному погребению, по уставу церковному. Неприятельских трупов было так много, что следовало опасаться появления заразы, если замедлить погребением. Приказано бросать их в Дунай, и на эту работу употреблены пленные. Измаил был очищен от трупов только через шесть дней. Пленные были направлены партиями на Николаев под конвоем казаков, уходивших на зимние квартиры.

Суворов послал Потемкину донесение: "Нет крепче крепости, отчаяннее обороны, как Измаил, падший пред высочайшим троном её Императорского Величества кровопролитным штурмом. Нижайше поздравляю вашу светлость". Потом послал реляцию с цифровыми данными. Убитых неприятелей 26,000, пленных до 9,000, но на другие сутки из них умерло до 2000; турецких женщин и детей до 3,000, христиан и евреев от 5 до 6,000, которые водворены по-прежнему в их жилища. Пушек досталось 265, знамен 364, бунчуков 7, санджаков 2, пороху 3,000 пудов, судов 42, но почти все повреждены до негодности; боевых запасов, продовольствия и фуража огромное количество, лошадей около 10,000. Потеря русских убитыми и ранеными сначала показана приблизительно в 4,000, потом - убитых 1,880, раненых 2,648, всего 4,528, считая с офицерами. Позднейшие сведения определяют число убитых в 4,000, а раненых в 6,000, всего 10,000, в том числе 400 офицеров (из 650).

Войска получили громадную добычу: в донесении Екатерине Потемкин называет ее "чрезвычайной"; в письме Кобургу Суворов говорит, что она превышала миллион рублей. В Измаил были перевезены купеческие склады из крепостей, капитулировавших раньше, стало быть условия для грабежа оказались самыми благодарными. Сколько же было испорчено и уничтожено, если получено более, чем на миллион рублей? Солдаты не знали что делать с награбленным добром, продавая его всякому за бесценок. Они сорвали с древок знамена и щеголяли, опоясанные ими; часть этих знамен была от них отобрана, но остальные пропали и в счет трофеев не вошли. К добыче надо отнести и неизвестное число пленных обоего пола и разных возрастов, которых с разрешения Суворова разобрали офицеры, обязавшись подписками в порядочном их содержании и человеколюбивом обращении. Сам Суворов по обыкновению ни до чего из добытого грабежом не коснулся, отказавшись от всех поднесенных ему вещей. Даже когда привели к нему, на память о славном дне, великолепного, в богатом уборе коня, он отказался и от коня, сказав: "донской конь привез меня сюда, на нем же я отсюда и уеду". Один из генералов заметил, что теперь тяжело будет Суворовскому коню везти на себе вновь добытые лавры; Суворов отвечал: "донской конь всегда выносил меня и мое счастие". Недаром же солдаты говорили: "наш Суворов в победах и во всем с нами в паю, только не в добыче".

Измаильский штурм отличался нечеловеческим упорством и яростью турок: после переговоров они знали, что им пощады не будет. Но это упорство безнадежного отчаяния, в котором принимали участие даже вооруженные женщины, могло быть сломлено только крайним напряжением энергии атаковавших, высшей степенью возбуждения их духа. Храбрость русских войск под Измаилом дошла до совершенного отрицания чувства самосохранения. Офицеры, главные начальники были впереди, бились как рядовые, ранены и убиты в огромном числе, а убитые до того изувечены страшными ранами, что многих нельзя было распознать. Солдаты рвались за офицерами, как на состязании; десять часов непрекращающейся опасности, нравственного возбуждения и физических напряжений не умалили их энергии, не уменьшили сил. Многие из участников штурма потом говорили, что глядя при дневном свете и в спокойном состоянии на те места, где они взбирались и спускались ночью, они не верили своим глазам и едва ли рискнули бы повторить это днем.

В диспозиции указано было все существенное, начиная от состава колонн и кончая числом фашин и длиною лестниц. Определено число стрелков при колонне, их место и назначение, так же как и рабочих. Назначены частные и общие резервы, их места и условия употребления. Указаны направления колонн, предел их распространения по крепостной ограде и проч. Эти наставления были хорошо поняты, внимательно и толково исполнены. Нельзя не подивиться, что в разгаре боя и грабежа в городе не произошло ни одного пожара. Особого внимания заслуживают резервы: они не раз выводили штурмовые колонны из трудных обстоятельств; благодаря резервам первая, ночная часть действий была кончена скоро и с успехом.

Таким образом, успех измаильского штурма достигнут благодаря сочетанию изумительной нравственной силы русских войск с прекрасно составленным и исполненным планом действий. Штурм этот по размерам и значению предприятия, по неравномерности сил обеих сторон, по сложности и трудности исполнения, имеет мало равных примеров в военной истории. Здесь не крепость взята, а истреблена неприятельская армия, засевшая в крепости. Суворов, не останавливавшийся ни перед каким смелым предприятием, смотрел на измаильский штурм как на дело исключительное. Года два спустя, проезжая мимо одной крепости в Финляндии, он спросил своего адъютанта: "Можно взять эту крепость штурмом?" Адъютант отвечал: "Какой крепости нельзя взять, если взят Измаил?" Суворов задумался и, после некоторого молчания, заметил: "На такой штурм, как измаильский, можно пускаться один раз в жизни."

Почти так же, как Суворов, смотрела на измаильский штурм и Екатерина. Рискуя оскорбить Потемкина в его очаковских воспоминаниях, она писала ему, что "почитает измаильскую эскаладу города и крепости за дело, едва ли где в истории находящееся". В мнении своем она руководилась между прочим тем оцепеняющим впечатлением, которое произвели измаильские известия на врагов и недоброжелателей России. И не мудрено: путь к Балканам лежал теперь перед русскими открытый, и на турок напала сильнейшая паника. Систовские конференции прервались; из Мачина все стали разбегаться, из Бабадага также; в Браилове, несмотря на 12000-ный гарнизон, жители просили пашу не медлить сдачей, как только русские появятся. В Букаресте просто не верили возможности измаильского погрома, несмотря ни на какие подтверждения; содержавшиеся в Богоявленске пленные турки пришли в такой ужас, что пристав их счел долгом довести об этом Потемкину. Изумление и восторг охватили русское общество; русские поэты, начиная с Державина и кончая Петровым, выразили общее настроение в стихах; Суворов был засыпан поздравительными письмами и посланиями, летевшими к нему со всех сторон. Принц де Линь, сын, отличившийся и раненый под Измаилом, величал его "идолом всех военных"; принц де Линь, отец, благодаря его за внимание к сыну, писал, что графов было бы не много, если бы каждый из них сделал сотую долю того, что Суворов, и что дружба такого человека приносит честь и есть патент достоинства. Принц Кобургский тоже приветствовал своего бывшего сотоварища с обычной искренностью.

Суворов оставался в Измаиле 9-10 дней. Он писал Потемкину, что предпринимать теперь что-либо серьезное в Браилове поздно, надо усилить войска на Серете, и ему необходимо туда спешить. Он не жалеет комплиментов, благодарит Потемкина от имени войск за его благосклонное письмо, уверяет, что все готовы за него умереть, что "желал бы коснуться его мышцы и в душе обнимает его колени". И как скоро все это изменилось!

Воротившись на короткое время в Галац, Суворов поехал затем в Яссы. Потемкин приготовился к торжественному приему измаильского победителя; были расставлены по улицам сигнальщики; адъютанту приказано не отходить от окна, чтобы своевременно известить Потемкина. Проведал ли при эти приготовления Суворов, или так уж пришлось, но он въехал в Яссы ночью, никем не замеченный, и отправился на ночлег к старому своему знакомому, полицмейстеру, которого просил не разглашать о его приезде. На следующий день утром Суворов надел парадный мундир, сел в старинную колымагу своего хозяина и поехал к Потемкину. Лошади были в шорах, кучер в широком плаще с длинным бичом, на запятках лакей в жупане с широкими рукавами. Никто не признавал обстановке Суворова; в таких экипажах езжали обыкновенно архиереи и иные духовные лица. Потемкинский адъютант не дался однако в обман и, когда подъезжала карета, доложил Потемкину. Потемкин поспешил на лестницу, но едва успел спуститься несколько ступеней, как Суворов взбежал наверх в несколько прыжков и очутился около Потемкина, они обнялись и несколько раз поцеловались. "Чем могу я наградить ваши заслуги, граф Александр Васильевич", спросил Потемкин, в полном удовольствии от свидания. "Ничем, князь", отвечал Суворов раздражительно: "я не купец и не торговаться сюда приехал; кроме Бога и Государыни никто меня наградить не может". Потемкин побледнел, повернулся и пошел в зал; Суворов за ним. Здесь он подал строевой рапорт, Потемкин принял холодно; оба рядом походили по залу, не в состоянии будучи выжать из себя ни слова, затем раскланялись и разошлись.

Потемкин не терпел около себя равного по положению, особенно равного с перевесом дарования. В кампанию 1789 года он оттер от дела князя Репнина, дабы отнять от него возможность производства в фельдмаршалы. Суворов же был гораздо способнее Репнина и еще неудобнее для Потемкина. Иметь его под своим началом, отличать, осыпать милостями Императрицы Потемкин был согласен, потому что победы подчиненного ставились ему в заслугу, но поставить его рядом с собой - ни в каком случае.

Потемкин написал Екатерине: "Если последует высочайшая воля сделать медаль Суворову, то этим будет награждена служба его при Измаиле. Но так как из генерал-аншефов он один находился в действиях в продолжении всей кампании и, можно сказать, спас союзников, ибо неприятель, видя приближение наших, не осмелился их атаковать, то не благоугодно ли отличить его чином гвардии подполковника или генерал-адъютантом". Государыня на это согласилась, хотя не могла не понять, что её "добросовестный советодатель" кривит душой и руководится нечестными побуждениями. Она приказала выбить медаль, назначила Суворова подполковником Преображенского полка, наградила офицеров измаильского корпуса золотыми крестами, а солдат серебряными медалями.

Полковником Преображенского полка была сама Государыня; назначение подполковником было почетным, но не более. Обыкновенно этого отличия удостаивались старые заслуженные генералы; их было уже десять, Суворов стал одиннадцатым. Но продолжительная служба и взятие штурмом крепости с уничтожением неприятельской армии - заслуги разнородные. Недоброжелатели и завистники радовались, прочие недоумевали.

Обо всем Суворов узнал уже в Петербурге, куда поехал из Ясс. Войну пришлось кончать другим; великий мастер, который довел искусство бить Турок до совершенства, отсутствовал. Но имя его осталось. В мнении войск Суворов уже не имел равных, и никакие обстоятельства не в силах были отодвинуть его в тень надолго.

13. В Петербурге и Финляндии. 1791-1792.

Почти 3 месяца жил Суворов в Петербурге без дела. Он все ждал справедливой оценки своей службы и признания её по достоинству, но ждал напрасно. Носились слухи, что он посещал нового фаворита Платона Зубова, с целью разных инсинуаций насчет Потемкина. Зубова он действительно посещал, и разговоры их вероятно не обходили Потемкина, собиравшегося приехать в Петербург - зуб дергать. По крайней мере в позднейшем письме Суворова к Зубову (от 30 июня 1791 г.) из Финляндии, читаем: "ежечасно вспоминаю благосклонности вашего превосходительства и сию тихую нашу беседу, исполненную разума с приятностью чистосердечия, праводушия, дальновидных целей к общему благу" Но этим путем Суворов ничего не приобрел. Потемкин был уже не то, что раньше, но только для Екатерины, а для Суворова и прочих он был по-прежнему несокрушимой силой.

Приехал в Петербург и Потемкин. На него посыпались милости и выдающиеся знаки благоволения; Суворов оставался ни причем. Дабы сколько-нибудь успокоить свой возмущенный дух, он прибегнул к средству, к которому прибегал постоянно в подобных случаях: стал излагать свои мысли письменно, для самого себя.

В одной записке он вспоминает про старое, про Козлуджи, где Каменский помешал ему идти вперед; про принца Кобурга, Лаудона, которые награждены лучше его, Суворова; перечисляет всех высших генералов русской службы, указывая, что он старше почти их всех. Относительно Потемкина он задает вопрос, что было бы ему, Суворову, если бы он со своими делами занимал место Потемкина? "Время кратко", кончает он записку: "сближается конец, изранен, 60 лет, и сок весь высохнет в лимоне".

В другой записке он пишет: "здесь поутру мне тошно, ввечеру голова болит: перемена климата и жизни. Здесь язык и обращения мне не знакомы; могу в них ошибаться; потому расположение мое не одинаково - скука или удовольствие. По кратковременности мне неколи, поздно, охоты нет учиться, чему до сего не научился. Это все к поступкам, не к службе; глупость или яд не хочет то различить. Подозрения на меня быть не может, я честный человек. Бог за меня платит. Бесчестность клохчет, и о частом утолении моей жажды известно, что сия умереннее как у прочих. Зависть по службе! Заплатит Бог. Выезды мои кратки; если противны, - и тех не будет".

Тем временем готовился великолепный праздник в воспоминание славных военных подвигов, в особенности измаильского штурма. Присутствие на торжестве истинного героя, Суворова, не могло нравиться Потемкину. За несколько дней до праздника, 25 апреля, Суворов получил от Потемкина повеление Государыни - объехать Финляндию до самой шведской границы, с целью проектировать систему пограничных укреплений. Суворов поехал с охотой, чтобы только избавиться от своего бездействия; край был ему знаком, так как 17 лет назад он уже объезжал шведскую границу, и хотя теперешняя задача представлялась сложнее, но при обычной своей энергии Суворов выполнил ее в 4 недели.

В то время, как суровой финляндской весной он разъезжал в санках и таратайках по диким захолустьям русско-шведской границы, вынося лишения, которых военный человек высокого положения не знает даже в военное время, Потемкин утопал в роскоши и упивался славой. В сущности повторялось прежнее: припомним Суворова, едущего в зимнее ненастье, верхом на казачьей лошади, без багажа, к Измаилу, - и Потемкина, предающегося в это самое время всем излишествам в главной квартире. Но в Петербурге, контраст бил в глаза: должно было воздаться достойному, а делалось наоборот.

Праздник происходил у Потемкина, 28 апреля. По роскоши, разнообразию, блеску, он выходил из уровня самых пышных торжеств того времени, отличавшегося роскошью и пышностью. Весь двор был тут, с Государыней во главе; великие князья танцевали в первых парах; дамские наряды поражали богатством и разнообразием; в оркестре и хорах насчитывалось до 300 музыкантов и певцов; балет и драматическое искусство тоже не были забыты. Залитый светом громадный зал, великолепный сад с редкими растениями, повсюду драгоценности, редкости и художественные произведения, - все это поражало и восхищало самых привычных к изысканной роскоши людей. Похвалам и комплиментам не было конца, Государыня была очарована. Праздник удался совершенно.

Он был дан в Таврическом дворце, который Екатерина еще в прежние годы пожаловала Потемкину, потом купила обратно за полмиллиона рублей и теперь снова дарила, по желанию Потемкина, вместо постройки для него нового дворца, как предполагалось. Но и этим не ограничилась щедрость Императрицы к Потемкину. Положено было соорудить ему в царскосельском парке обелиск, пожалован фельдмаршальский мундир, унизанный по швам бриллиантами, и подарено 200 000 рублей.

Суворов вернулся из Финляндии и представил проект укрепления границы на случай наступления шведов. 25 июня последовало высочайшее на его имя повеление: "полагаемые вами укрепления построить под ведением вашим". Носились неясные слухи насчет непрочности недавно заключенного с шведским королем Верельского мирного трактата.

Это было новой, хотя и замаскированной немилостью. Шла война с Турцией, в которой только один Суворов решительными ударами придвинул войну к исходу. Англия, Пруссия, Польша вооружались и угрожали другой войной, более вероятной, чем шведская. Предстояла практическая военная деятельность в обширном размере, а лучшего боевого генерала посылали строить крепости. Тем не менее, из его переписки со статс-секретарем по военной части Турчаниновым видно, что на то была добрая его воля. По всей вероятности он расчел, что оставаться под началом Потемкина ему нельзя, и решил служить в Финляндии. Здесь он был самостоятелен, зависел непосредственно от военной коллегии, чего давно добивался, и перевод отсюда в другое место считался легко исполнимым.

На назначении в Финляндию сошлись и Государыня и Потемкин. Перед праздником она пишет временщику, что находит хорошей его мысль назначить Суворова в Финляндию, и прилагает для вручения подписанный рескрипт, впрочем на его усмотрение. Потемкин вручил Суворову рескрипт Государыни. Однако дело ограничивалось командировкой. Начальником Финляндской дивизии Суворов назначен не был и по расписанию войск в мае 179 помещен в списки главной армии.

Суворов был знатоком инженерного дела, но не любил его и тяготился. Это впрочем не повлияло на успех. В продолжение 1 1/2-годового пребывания в Финляндии, Суворов исполнил в существенных чертах свой план, после поездки утвержденный Государыней. Усилены укрепления Фридрихсгама, Вильманстранда и Давидштадта: исправлен и усилен Нейшлот; на важнейших дорогах из шведской Финляндии к Фридрихсгаму, Вильманстранду и Завитайполю сооружены новые форты Ликкола, Утти и Озерный; оборона саволакской дороги в Нейшлоте усилена проведением каналов в окрестностях. Против Свеаборга и для создания базы шхерному флоту, возведены при Роченсальме, на нескольких островах, укрепления, а на сухом пути заложена крепость Кюменегард. Роченсальм сделался главным укреплением юга финляндской границы. В конце 1792 Екатерина лично благодарила Суворова за то, что "он подарил ей новый порт".

Государыня относилась с одобрением к строительным трудам Суворова, что и выражала ему неоднократно. Да и сам он был доволен ходом дела и в конце 1791 писал Турчанинову, что успех превысил ожидание и в следующее лето граница будет обеспечена на 100 лет. Он считал делом чести поднять кейзер-флаг в Роченсальме и дождался исполнения своей мечты. При рескрипте 26 августа 1792 Государыня, сообщает, что повелела выслать кейзер-флаг и штандарт для роченсальмского порта, приказывает подымать первый в будни, а второй в праздники, по обыкновению. Суворов любил прогуляться по Роченсальму и полюбоваться на свое произведение. "Массивнее, прочнее и красивее строение тяжело обрести", писал он своему племяннику, Хвостову: "так и все пограничные крепости". Нейшлот был тоже его гордостью. При виде этого форта он говорил: "Знатная крепость, помилуй Бог, хороша: рвы глубоки, валы высоки: лягушке не перепрыгнуть, с одним взводом штурмом не взять". Сообщая по обязанности в Петербург известия и слухи из-за границы, даже из Стокгольма, Суворов не упускает похвастать впечатлением, производимым на шведскую публику русскими укреплениями, прибавляя, что шведы опасаются, как бы не поступили с их крепостями, как с турецкими.

Работы шли быстро и успешно. Суворов отнимал время от сна, переезжал с места на место, обходил работы, вникал в мелочи. Требовалось делать не только хорошо, но и дешево. Суворов разыскал известковый камень и жег из него известь, устраивал кирпичные заводы, выписывал известь и кирпич из Петербурга и Ямбурга, строил для их доставки особые суда. Переписка его полна распоряжений, которые совсем не вяжутся с представлением о рымникском и измаильском победителе. Это временами выводит из терпения, когда представляются препятствия. А в них недостатка не было. Освидетельствована по крепостям артиллерия и написано в Петербург об её исправлении; прошел год - ничего не сделано. Бури прорывают плотины, и усиленные годовые труды пропадают. "Лаубе (строитель) тремя его каналами мне накопил работы пуще трех баталиев; неизмерные работы, недостаток людей, немогзнайство и ускромейство непрестанные", жалуется Суворов Хвостову. Поручив надзирание за какой-то работой одному полковнику, Суворов долго ее не посещал, а когда приехал, то нашел большие неисправности. Он стал выговаривать полковнику, тот сваливал вину на подчиненного. "Оба вы не виноваты", сказал рассерженный Суворов, схватил прут и начал хлестать себя по сапогам, приговаривая: "не ленитесь, не ленитесь; если бы вы сами ходили по работам, все было бы хорошо и исправно".

Кроме постройки и исправления крепостей у Суворова на руках были войска и флотилия. Большая часть гребной флотилии была в шхерах, меньшая на озере Сайме. Флотилией командовал принц Нассау-Зиген, но летом 1791 он отпросился у Екатерины на Рейн, предложить свои услуги французским принцам для войны против республиканцев. Флотилия была в 125 судов разных названий и величины, с 850 орудиями, состояла под началом контр-адмирала маркиза де Траверсе и генерал-майора Германа, подчиненных Суворову. На нем лежали обязанности по комплектации судов, обучению людей, производству морских экзерциций и маневров. Суворов никогда не был номинальным начальником; он старался познакомиться и с военно-морской специальностью. Кое-какие практические сведения он приобрел в Очаковском лимане, где ему была подчинена флотилия, и продолжал в Финляндии присматриваться к делу. В первую поездку сюда он брал частные уроки, о чем писал тогда же Турчанинову; позже, по некоторым известиям, он в шутку просил испытать себя в морских познаниях и выдержал экзамен довольно удовлетворительно.

Укрепления, каналы, флотилия не причиняли десятой доли неприятностей, которые посыпались на него за войска. Неудовольствия начались еще в Петербурге. В каком-то собрании или, как говорит Суворов, "в компании". вероятно высокостоящие люди осмеивали и осуждали его взгляд на дисциплину и субординацию. Упоминая про это в одном из писем, Суворов не опровергает, а только замечает едко, что эти господа "понимают дисциплину в кичливости, а субординацию в трепете подчиненных". Месяца через два-три стали доходить слухи, что в Петербурге толкуют, будто войска в Финляндии наги и босы, рабочие на укреплениях и каналах не имеют рабочего платья, все люди вообще не получают срочной по закону одежды. Эти вести оскорбили Суворова. Он пишет Хвостову письмо, опровергает взводимые на него вины, излагает подробности, объясняет, что снабжение войск одеждой не его обязанность. Говорит, что граф Николай Иванович (Салтыков, ведавший военным департаментом) должен был раньше других знать, что люди наги и босы, что это "прибаски кабацкого ярыги". Затем он переходит в угрожающий тон: "однако я не жалую, чтобы меня кто решился порицать, и лучше буду требовать сатисфакции", - и дает наставление, как поступать с клеветниками: "Помните, никогда не извинительное, оправдательное, ниже объяснительное, но упор - наступательный. Я как партикулярный человек, отвечаю всякому партикулярному человеку, как ровный ему, кто бы он ни был...И чтобы в тоне было одно угрожение, то я ныне желаю знать - кто на меня дерзнул клеветать". Вероятно Хвостов узнал и сообщил имя сплетника, ибо Суворов послал (неизвестно кому) письмо: "По слухам приезжих, ваше высокопревосходительство знаете, чем честь платят. Из почтения к вам, наконец я должен буду впредь приступить к требованию удовольствия по законам".

Работы в крепостях и на каналах производились нарядом людей от земли и от войск, на точном основании высочайшего повеления. Солдатам платилось по 5 коп. денег в сутки; эта норма была одобрена Государыней по представлению Суворова, и очевидно была недостаточна. Суворов требовал от них и военного образования, так что летом одни работали, другие учились, а перед роспуском на зимние квартиры проводились строевые ученья и маневры. Он писал Хвостову и Турчанинову, что распустил на зимние квартиры "не мужиков рабочих, а солдат", и при этом роспуске подтверждал начальникам, "что труды здоровее покоя", т.е. указывал, чтобы и зимой солдаты не были праздны.

В высших сферах Петербурга шли толки, что Суворов не жалеет солдат, бесчеловечно их эксплуатирует чтобы выслужиться, они в огромном числе болеют или бегут заграницу. Говорили, что Суворов, имея странный взгляд на медицину, закрыл все госпитали, а потому несчастные солдаты мрут как мухи; что необходимо прекратить такие порядки; что следует воспретить чудаковатому генералу изнурять солдат непосильными работами (напр., жжением извести) и после работ строевыми ученьями и маневрами; что убыль людей в Финляндии дошла до громадной цифры.

Финляндская дивизия действительно отличалась большим числом беглых и умерших, что было давним её свойством, а не виною Суворова. Но нелюбовь к нему высших сфер и близость к Петербургу давали темы для пересудов. Выборгский губернатор сообщил в 1791 Турчанинову, что Суворов собирается ломать камень и жечь известь; что он опустошит леса и уморит людей на зимней работе, а известь получит никуда негодную. Известь добывалась очень удовлетворительная, так что в одном из писем Турчанинову Суворов кричит ей "виват". Но таких поводов было достаточно, чтобы открыть против Суворова кампанию.

В те времена военно-врачебная часть и в западной Европе находилась в жалком состоянии, а в России отличалась совершенным безобразием. Писатель-очевидец говорит, что на русский военный госпиталь можно было смотреть почти как на могилу. Врачей было чрезвычайно мало, почти все они были из немцев и только назывались врачами, а были простые цирульники, оставшиеся на родине без работы. Жалованье они получали ничтожное, которым нельзя было привлечь мало-мальски сносного врача. Ко всему этому добавлялось соображение, или лучше сказать отсутствие соображения, о стоимости человеческой жизни, вследствие чего смертность в войсках была страшная, а в рекрутах, до прибытия их в войска, и того больше. В Кронштадте и Финляндии цинга уносила из войск полкомплекта ежегодно. К 70-м годам, по заявлению того же писателя, военно-врачебная часть несколько улучшилась, потому что службу врачей стали оплачивать лучше. Улучшение было не незначительное. По свидетельству генерал-поручика Ржевского в 80-х годах "установление госпиталей, их содержание и образ контрактов ужасают; к этому скверный выбор лекарей". В объяснительных Суворов прямо говорит, что на нем отзывается неустройство предшествовавших 60 лет; что он застал годовую смертность в войсках больше 1000 человек; что однажды при его предместнике в один день умерло 500 и что все это известно военной коллегии.

Контракты подрядчиков в госпиталях были истинно разбойничьи, а содержание больных было предметом самого наглого лихоимства и трудно вообразимых злоупотреблений. Порядочной величины госпиталь, не стоящий впусте, был золотым дном для неразборчивых охотников до наживы; не даром Суворову предлагали в Крыму взятку в 7,000 рублей за то только, чтобы он не закрывал госпиталей. Главные злоупотребления коренились на числе умерших, времени их смерти, способе счисления их и проч. "Мертвая собака не лает", с горьким цинизмом пояснял Суворов. "Брошен в яму фланговый рядовой Алексеев, вдруг стучится у спальни нагой". "Ведь ты умер?" – "Нет, жив". Он иронизирует: "бывают и ошибки": иной положит себе в карман 2-месячный провиант на известное число людей, в надежде, что вымрут во время, но по несчастью для него не вымерли, и проектированные мертвецы отправляются за милостыней до истечения термина.

При суровом климате Финляндии и обилии болот, солдаты, уроженцы других мест России, хворали особенно много: зимой цингой, весной и осенью - лихорадками, летом - поносами и горячками. Госпитали переполнялись, злокачественность их увеличивалась; врачей приходилось по одному на сотню и больше больных; госпитальная прислуга отличалась полнейшим невежеством в своем деле. Как же было Суворову не принять радикальных мер, не опростать до последней возможности госпиталей, сделавшихся гнездами заразы, и не передать большую часть больных в лазареты при войсках, на прямую ответственность их непосредственных начальников? Он так и поступил. Эвакуировал госпитали, инвалидов велел выключить в отставку, остальных передать в полковые лазареты. В госпиталях остались только одержимые чахоткой, водянкой, камнем и сифилисом, да находившиеся на испытании в действительности падучей болезни. В двух госпиталях находилось больше 1000 больных; после эвакуации осталось немного, в одном из них всего 40.

Он устраивал лазареты, слабосильные команды. Больные у него подразделялись: больные, слабые, хворые и льготные. Приказано, под угрозой строгого взыскания, в дальние госпитали больных не посылать: "Дорогой они приходят в худшее состояние и вступают полумертвыми в смертоносный больничный воздух". Давать слабым льготу и помещать на пользование "в особой казарме или в крестьянских домах; соблюдать крайнюю чистоту; потному не садиться за кашу, не ложиться отдыхать, а прежде разгуляться и просохнуть. На лихорадку, понос и горячку - голод, на цингу - табак. Кто чистит желудок рвотным, слабительным, проносным, - тот день голод. Солдатское слабительное - ревень, корень коневьего щавеля тоже. Непрестанное движение на воздухе. Предосторожности по климату - капуста, хрен, табак, летние травки. Минералы, ингредиенции (аптечные лекарства) не по солдатскому воспитанию, на то ботанические средства в артелях".

Суворов был, что называется гигиенист,и шагнул далеко вперед сравнительно со своими современниками. Зная быт солдат, он не только не оспаривал их ненависть к госпиталям (не исчезнувшую и в наше время), но поддерживал ее, и с помощью его мер процент болезней и смертности в войсках заметно понизился. Но эти самые меры послужили поводом к злоязычию в высшем петербургском обществе. Не хотели и не умели видеть в Суворове, кроме чудака, еще нечто другое; как его живое, осмысленное обучение Суздальского полка в Ладоге относили к категории причудливых выходок, так теперь в Финляндии здравые гигиенические меры огласили вредным фантазерством, которое подбито эгоистическими расчетами. Правда, убыль в войсках была все-таки велика. В один из моментов Суворовского 1 1/2-годового командования, в Финляндии считалось по штатам в войсках 44164 человека; из них не доставало до комплекта 9633, в отлучках и госпиталях было 4267, больных всех категорий состояло при полках 3408; здоровых находилось налицо 26856. Но надо взять в расчет местные условия и цифры прежнего времени, и принять в соображение усиленные работы в крепостях и на каналах.

Из нападок на Суворова, главная была в большом числе беглых. Но это было язвой всей русской армии; особенно много было беглых в пограничных областях, так что в разных местах за границей, образовались целые колонии русских беглых солдат. К числу наиболее благоприятных для бегов районов принадлежала и Финляндия. Она была еще и местом ссылки для порочных солдат. Войска в Финляндии постоянно получали на укомплектование много так называемых кригсрехтных (осужденных по суду) и переведенных из гвардии за проступки. Немудрено, что было много беглых. Суворов писал, что беглых шведов у нас еще больше. Это не оправдание, но оправдание и не нужно, так как не может быть и обвинения, ибо корень зла лежал глубоко. Довольно, что Суворов уменьшил размеры зла. При его предместнике, по одному только полку было беглых 700 человек, а при нем в 10 месяцев бежало из войск меньше 300.

Предместником Суворова в Финляндии был граф И. П. Салтыков, его начальник на Дунае в первую Турецкую войну. Салтыков был посредственностью, но родовитый и со связями, которые умел приобретать и сохранять угодливостью перед сильными мира. Защищая себя от нападок, Суворов поневоле приводил в свое оправдание беспорядки и неумелость Салтыковского командования, указывал цифры и не церемонился в выражениях. Представленную Салтыковым ведомость он называл в официальном письме "бестолковою"; писал, что Салтыков доказал свое "недоумие" и тому подобное. Это только подливало масла в огонь: Салтыков и его приятели усиливали отпор и нападение. Наконец Суворов обратился в военную коллегию со следующим посланием: "Военной коллегии известно, что я в Финляндии имел через 10 месяцев, умерших более 400, бежавших свыше 200, а больных, слабых и хворых оставил свыше 300. Это определяет клевету, недоумие и лжесвидетельство. Хотя оное теперь оставляю, но впредь за такие плевелы буду утруждать коллегию о разбирательстве, поелику мне честь службы священна". Те же цифры, но в еще более сжатых выражениях, он сообщает Платону Зубову, говоря: "В прочем отвечают прежние начальники; довольно ли против клеветы, недоумия и молвы о ложном изнурении?". Образование войск по необходимости было сдвинуто с первого плана, но отнюдь не пренебрежено. В программу обучения входили и походы. На эту статью антагонисты Суворова нападали особенно, говоря, что он без всякой надобности гоняет людей, изморенных и без того работами. Суворов отвечал на обвинения примерами своих усиленных маршей, приводя цифры убыли во время этих походов, но это было гласом вопиющего в пустыне. Боевое обучение проводилось с разделением их на две стороны; маневрировали войска на любой местности. До той поры считалось аксиомой, что в Финляндии проводить маневры нельзя. Суворов с этим не соглашался и писал Хвостову: "Оболгали мы здесь невозможность всеместных маневров". Не ограничиваясь механической стороной дела, он, по своему обыкновению, старался заинтересовать солдат смыслом ученья, в чем и успевал. В письме его к Хвостову читаем, что маневр одному из полков, среди ротных квартир, был хорош и понравился всем; солдаты, расходясь по ротам, оборачивались и глядели на место только что происходившего примерного сражения. Достойно также внимания, что Суворов брал молодых офицеров и назначал их в колонновожатые поочередно.

Кампания 1791 в Турции велась довольно деятельно, потому что Потемкин проживал в Петербурге, временно сдав войска Репнину. Она ознаменовалась штурмом Анапы, разбитием турецкого флота при Калакрии, победою Репнина при Мачине. Все это, особенно мачинская победа, где легло на месте свыше 4000 турок, побудило султана искать мира. Репнин вступил в переговоры, и 31 июля были подписаны предварительные условия мира. Победа Репнина сильно уязвила Потемкина. До сей поры никакие настояния Государыни не могли выжить его из Петербурга, теперь он поскакал сломя голову в армию. Он опоздал: предварительные условия мира были подписаны. Потемкин вышел из себя, осыпал Репнина бранью и настаивал на мирных условиях, более выгодных. Он был отчасти прав: Репнин поторопился и, по словам Безбородко, много напортил. Потемкин перенес переговоры в Яссы, но не успел довести их до конца. Болезнь его, которая давала себя знать в Петербурге, усилилась. Присланные Екатериной врачи не помогли, тем более, что Потемкин не слушал их, твердо надеясь на свою железную натуру. Но натура не выдержала под напором неумеренных требований и беспорядочного режима. Чувствуя приближение смерти, Потемкин выехал из Ясс в Николаев, но отъехав едва 40 верст, близ дороги, в степи, скончался.

Много было у него поклонников, льстецов, или, по выражению Суворова, сателлитов, но друзей он по себе не оставил. Искренно оплакивала его одна Екатерина, да разве те, чьи интересы были с ним связаны. Он оставил по себе громадное состояние из 76,000 душ крестьян, кроме другой недвижимости; бриллиантов насчитывалось на 1 1/2 миллиона рублей. Было немало и долгов; едучи последний раз из армии в Петербург, он накупил на 200,000 рублей в долг разных вещей для подарков знакомым дамам, да в какие-то 5 месяцев прожил там 850,000 р. В гражданском управлении вверенных ему губерний царил полный хаос, где не только проверки, простого счета трудно было добиться. В занятой войсками Молдавии опустошение превосходило всякую меру и беспорядок был ужасный; вся страна кляла свою участь и её виновника. Армия была обставлена в материальном отношении удовлетворительно, но сиятельные и превосходительные подрядчики страшно наживались. Названия полков и вооружение их были совсем не те, какие назначены штатами и постановлениями. Армия была набита иностранцами и проходимцами, получившими штаб-офицерские чины по дамской протекции. Понятие о заслуге почти перестало существовать. Солдаты были распущены до своеволия. Офицеры утратили в глазах нижних чинов всякое значение, ибо Потемкин обыкновенно оправдывал во всем подчиненных и винил начальников. Тактическое образование войск упало. Тяжелая предстояла задача преемнику Потемкина.

Чтобы скорее привести мирные переговоры к исходу, Государыня послала в Яссы графа Безбородко. Турки успели поднять голову и отступались от прежних условий, но искусные действия Безбородко образумили их. В конце декабря 1791 мир был подписан. Очаков перешел во владение России, пограничною рекою сделался Днестр, прочие завоевания русских в Азии и Европе были возвращены Турции. Вмешательство соперничающих держав, бездарность Потемкина и австрийских главнокомандующих далеко отодвинули мирные условия от мечтательных химер греческого проекта. Для четырех кампаний и огромных жертв приобретено было немного, так как Кубань и Крым перешли во владение России раньше. Но в такой же несоразмерности оказались и турецкие цели войны с её результатами. Порта надеялась отвоевать завоеванное у ней прежде, а поплатилась вновь целой провинцией. Наступление России не было остановлено, она сделала новый шаг по направлению своего исторического призвания.

С горячим чувством следил за этими событиями Суворов. В нем кипела буря, и чтобы ее утишить, ему приходилось прибегать к самообольщению, к отыскиванию тени на светлых местах - ко всему, что диктует глубоко оскорбленное самолюбие. При получении известия о штурме Анапы Гудовичем и о мачинской победе Репнина, он просит у Хвостова уведомления "о 1 классе (Георгия) Репнину" и спрашивает: "Вкупе с успехами Гудовича не навлекает ли мне то упадок?" Хвостов, одержимый страстью к стихотворству в размере, обратно пропорциональном дарованию, успел написать оду в честь Репнина и старался узнать, как на это смотрит ревнивый к славе дядя. Суворов, еще не утративший самообладания, отвечает: "Вправду не пошлете ли оду князю Н. В. Репнину, тем пииты утверждают в патриотстве". Но потом досада берет мало-помалу свое, и тайные мысли начинают высказываться. По обыкновению пошли слухи про дутые цифры донесения; говорили, что турок было не 100,000, а всего 15,000 (на самом деле было около 70,000), что визиря в сражении не было (что и действительно), что потеря русских гораздо значительнее показанной в реляции. Суворов боится, что если еще раз удастся побить визиря, то Потемкин генералиссимус, а чем далее он пойдет, тем хуже. Находясь в Петербурге, Потемкин стоял на колеблющейся почве,но Репнин дал ему новые силы, "так что лучше бы вовсе не было Мачина". Проглядывает желание уменьшить заслугу Репнина: "При Мачине действовали рымникские и измаильские войска, но кавалерия была сбита за то, что стояла на воздухе... Софизм списочного старшинства; быть мне под его игом, быть кошкою каштанной обезьяны или совою в клетке; не лучше ли полное ничтожество?" Напоследок Суворов пишет эпиграмму, называя ее переводом с английского:

Оставших теней всех предтекших пораженьев

Пятнадцать тысяч вихрь под Мачин накопил:

Герой ударил в них, в фагот свой возопил:

"Здесь сам визирь и с ним сто тысяч привиденьев".

Впрочем в это время, при жизни Потемкина, Суворов еще не обнаруживал к Репнину жгучей неприязни, и в столкновении по поводу предварительных мирных условий держал сторону Репнина. Когда же Потемкин умер, ревнивое чувство Суворова перешло на Репнина, а по отношению к покойному утратило свою едкость. На первых порах Суворов отдал Потемкину даже справедливость, по крайней мере относительно ума, сказав (что повторял и впоследствии): "Великий человек и человек великий: велик умом, велик и ростом; не походил на того высокого французского посла в Лондоне, о котором канцлер Бакон сказал, что чердак обыкновенно худо меблируют". Позже Суворов старался вспоминать "одни его благодеяния".

Вскоре после мира с Турцией открылась война с Польшей. Она назревала давно и была намечена как ходом собственной истории Польши, так и соседних государств, и во второй половине XVII века исход зависел только от внешних обстоятельств. Польша сделалась ареной борьбы иностранных государств за преобладание, и её правящий класс разделился на соответствующие партии. В конце 1788 Пруссия сделала в Варшаве искусный дипломатический ход и достигла полного успеха. прусская партия усилилась, началась дерзкая относительно России политика, оскорбления русского имени и чувства; создавались новые для России затруднения. Издавна русские войска ходили по Польше во всех направлениях, учреждали магазины, оставались в ней. С началом второй Турецкой войны, по предварительном сношении русского правительства с польским, они прошли ближайшим путем через южные польские земли в турецкие пределы. В Польше стали говорить, что она независимая, самостоятельная держава. С наружным равнодушием Екатерина велела войскам очистить Польшу и вывезти оттуда магазины. Но этим дело не кончилось. Подозрительность поляков, при наущениях Пруссии и неразумной ревности господствовавшей партии, достигла апогея: снова поднялись гонения на диссидентов, притеснения их, наказания, даже казни. Екатерина терпела, выжидая лучшего времени.

Поляки будто не видели, что Польша была самостоятельна и независима только благодаря соперничеству соседей, и не могла выдержать напора любого из них, если другие не помешают. Польша не хотела понять, что обращаться таким образом ей, слабому государству, с Россией, государством сильным, значило наносить оскорбление, которое не прощается. Даже отдаленный от европейского востока Французский двор предостерегал польское правительство и советовал ему быть осторожнее с соседями, особенно с Россией. Но ослепление господствовавшей партии было слишком велико. Она действовала конечно не без исторической основы, припоминая грабительство русских войск в конфедератскую войну, дерзкие поступки некоторых русских начальников, бесцеремонное пребывание в Польше русских войск, заносчивость русских посланников вроде князя Репнина, наконец раздел части польских земель, который русофобы всецело приписывали России. Но все это вместе с тем наглядно доказывало, что есть независимость и самостоятельность Польши, которыми так кичились.

Нашлись люди, которые сознавали, что для возрождения Польши требуется изменение многих положений её государственного устава. Проектировали новую конституцию, куда не вошли анархические принципы вроде единогласия решений, права конфедераций, избирательного престолонаследия. Но было поздно: требовалось не внешнее улучшение уставов, а внутреннее перевоспитание людей, из понятий которых уставы вырастают. Новая конституция 3 мая 1791 года была искусственной; для её проведения потребовался ряд крутых мер, и недовольные составили спустя некоторое время конфедерацию. Кроме того она запоздала, потому что еще в 1773 иностранные посланники нотою к сейму выразили волю своих правительств, чтобы характер польской конституции оставался неизменным, сохраняя избирательное престолонаследие, liberum veto и проч. Правда, Пруссия интриговала теперь против России, и прежнее единодушие уже не существовало, но это благоприятное для Польши обстоятельство скоро исчезло. Развивающаяся французская революция была настолько страшна монархическим правительствам, что в состоянии была соединить разъединенных, угрожая принципу, пред которым другие интересы казались мелкими. Между Пруссией и Австрией в начале 1792 состоялся союз, направленный против Франции, а летом с каждой из этих держав в отдельности Россия заключила оборонительный договор, которым между прочим обоюдно гарантировалась целость владений, особенно приобретений по первому разделу Польши.

Тем временем Россия освободилась для сведения счетов с Польшей. Поляки стали думать об обороне; в апреле решено расширить королевскую власть, сделать заграничный заем и проч. Но было поздно, через месяц Россия начала военные действия. Обратились к Австрии и Пруссии; обе отказали в помощи и советовали восстановить прежнюю конституцию. Поляки убедились, что должны рассчитывать только на себя и что Пруссия заигрывала с Польшей, как кошка с мышью. После усилий многих лет Польше удалось сформировать регулярную армию в 50 - 60000 человек. Русская Императрица, чтобы покончить дело скорее, решила двинуть 100000-ные силы. Две трети этих войск под началом генерала Каховского должны были наступать с юга, а остальные под командой генерала Кречетникова - с севера и востока. Противники господствовавшей в Польше партии примкнули к России и в м. Тарговицах образовали конфедерацию.

Силы были неравны, поляки еще и растянули свою оборонительную линию. Она была вскоре прорвана и Каховским, и Кречетниковым. Поляки дрались храбро; местами успех доставался русским дорого, но результат не подлежал сомнению. Русские с двух сторон подошли к Варшаве на несколько миль. Король, согласно с большинством советников, отказался от борьбы и со всей армией присоединился к тарговицкой конфедерации. Военные действия прекратились, господствующая партия сменилась другой.

Суворов во все это время был истинно-несчастным человеком. Одна война окончилась без него, другая подготовлялась, велась и завершилась также без него, а между тем оба театра войны он знал близко и заслужил на них блестящее боевое имя. Оставалось успокоиться, что он сам желал назначения в Финляндию; но Суворова это не утешало, а удваивало муку. Он рвался как лев из клетки, подозревая всех в зложелательстве и интригах. "Постыдно мне там не быть", пояснял он Хвостову, а Турчанинову писал, что не может "сидеть у платья". Стараясь выследить интригу, которая удерживала его в Финляндии, он пишет Хвостову: "Валериан (Зубов, младший брат фаворита) за столом наклонил: Суворов один в Финляндии необходим; закулисный там лучше короля". Когда назначение генералов в Польшу еще не состоялось, он надеялся, что вспомнят его, но опасался соперничества Репнина. Однако не попали в Польшу ни Репнин, ни Суворов. Хвостов сообщает Суворову слухи и предположения. "О Польше ничего нет; если что будет, то ни Репнин, ни И. Салтыков; ближе всех вы". В другом письме: "кн. Репнин нуль; к Польше - Кречетников и Каховский; разве нужда потребует, то вы или кто другой, но не Репнин".

Против этих слов Суворов кладет заметку: "кто же меня двуличит?" Хвостов сообщает известия по мере развития дела: недовольны тем-то за то-то. "порасчесали" такого-то, Репнин уехал, "чтобы не быть пустым"; гр. П. Салтыков "на даче скрылся"; Гудович назначен туда-то, Герман приехал за тем-то; Кречетниковым недовольны, зачем первый ввязался в стычку; Каховскому очень не хорошо, "и близко схватиться за иного"; курьер его "принят весьма не благоугодно; сказано: - ты запылился, сходи в баню, - ничего больше". Летал Хвостов и в Царское Село разузнавать и разведывать; описывает, кого видел, где, кто и что сказал. Наткнулся на Турчанинова, тот спрашивает: "Ты что, сударик мой? - Я о Каховском. - Ничего не знаю; граф будь спокоен". Здесь опять положена заметка Суворова: "Эльмпт". Так он, руководясь оскорбленным самолюбием, выискивал себе соперников.

Хвостов сообщал все, что слышал, и распалял недовольство Суворова. А между тем эта экспедиция, по словам самого же Суворова, гроша не стоила: "Мудренее мне было привести ногайцев к присяге, нежели занятие областей польских".

Существовали резоны, но которым Суворова не посылали на польскую войну. Во-первых, разделаться с поляками считалось делом немудреным. что и сбылось. Во вторых, в марте 1792 король Шведский Густав, смертельно раненый на маскараде шведским офицером, умер, а регент, герцог Зюдерманландский, был соседом ненадежным, особенно вследствие его расположения к Франции. В Финляндии требовалось усиленно продолжать оборонительные работы и держать наготове опытного генерала. Хвостов так и писал Суворову: "по могущим случиться в Швеции переменам, надеются на вас, как на стену". Но Суворов не давал этому резону большой цены; тут, на севере, только предполагалась возможность войны, а на западе она уже шла; в случае надобности его могли вызвать сюда из Польши Несмотря на шведские обстоятельства, он настойчиво, косвенными путями, напрашивался в Польшу. "Пора меня употребить, - писал он Хвостову: - я не спрашиваю ни выгод, ни малейших награждениев, - полно с меня, - но отправления службы... Сомнений я не заслужил... Разве мне оставить службу, чтобы избежать разных постыдностей и отойти с честью без всяких буйных требований". Однако "буйные требования" дошли до того, что Суворов обратился через Турчанинова к Императрице. Государыня поручила Турчанинову отвечать, что польские дела не стоят Суворова, что "употребление его требует важнейших предметов", и написала записку: "Польские дела не требуют графа Суворова: поляки уже просят перемирия, дабы уложить, как впредь быть. Екатерина".

Суворов угомонился не сразу; он собирался подать в отставку или проситься в иностранную службу, и спрашивал Хвостова, как поступить. Хвостов убеждает его: "К крайности не приступайте; зачем напитывать абшидом ваших злодеев?... Турчанинов говорит, что на иностранную службу не пойдут никак, а абшид не почли бы угрозой". Военные действия в Польше закончились. Два предлога для недовольства, турецкая и польская войны, миновали, но оставался третий, самый заманчивый - участие в войне с Францией.

Французская революция росла быстро, и революционные идеи проникали всё больше в европейские общества. Это сильно заботило правительства, и слухи о вооруженном противодействии французам стали носиться гораздо раньше, чем возможность противодействия назрела. Ускорила войну сама Франция, которая в апреле 1792 года сделала вызов Австрии. К австро-прусскому союзу присоединились почти все владетельные государи Германской империи, короли Сардинский и Неаполитанский, и в средине года союзные войска стали сосредоточиваться на границах Франции.

Союзники не сомневались в полном и легком успехе и готовились на военную прогулку в Париж, особенно гордые своей недавней славой пруссаки. Так думали военные того времени, с ними и Суворов, который прямо говорил, что французов нельзя равнять с пруссаками. Это мнение основывалось на дурной репутации французов в Семилетнюю войну, тогда как пруссаки напротив заслужили всеобщее уважение.

Кроме самомнения и кичливости, союзники имели и другие слабые стороны: несогласие в самом образе действий; мертво-рутинное (за редкими исключениями) предводительство, застывшее на Фридриховых формах без усвоения его духа; извращенное понятие о тогдашней Франции и французах, заимствованное на веру от эмигрантов. Оттого успехи союзных войск были непродолжительны, и после дела при Вальми главная армия, начальствуемая фельдмаршалом герцогом Брауншвейгским, проникшая довольно далеко во Францию, начала отступать. В начале октября войска перешли обратно границу, изможденные голодом, болезнями, изнуренные, униженные нравственно. Не лучше действовали союзники и на других театрах войны.

В России молва о предполагаемой войне с Французской республикой носилась еще перед польской войной и становилась все настойчивей. В июне Хвостов пишет Суворову, что по слухам против французов назначается князь Репнин с 40000, советует не дремать и кончать все работы к осени. В следующих письмах Хвостов уведомляет, что слышал, будто война с Францией решена, и за Репниным послан курьер. "Вздор", уверял его Турчанинов: "ради Бога, не пишите к графу, попусту вы его беспокоите". "Лучше понапрасну обеспокоить, нежели прозевать", отвечал ему одержимый усердием Хвостов: "граф спокоен, но не употреблен". Турчанинов заключил беседу словами: "его отсюда не возьмут". Суворов кладет против этого места отметку: "в гарнизоне кассирован". Он долго крепился, наконец не выдержал. написал графу Безбородко письмо: "Вы министр; настоит дело с Францией; число войск - пустой предлог; победительным оружием сражался с 5000 против десятичисленных". Ответ если и был, то уклончивый. Хвостов пишет осенью Курису, одному из приближенных Суворова: "Пруссаки много напроказили отступлением, и неминуемо до русских стариков дойдет дело, если совсем не изгадят, помиряся... Надо графу действовать: усердие к Императрице, охота к службе, климат вредный здоровью".

В марте 1792 последовал рескрипт Государыни, где сказано, что болезнь Потемкина помешала исполнить высочайшее повеление о награждении измаильских героев, а потому Суворову повелевается сделать дополнительное представление. Это конечно не могло залечить его душевную рану; он все ждал себе хоть генерал-адъютантства, но Екатерина от генерал-адъютанта требовала качеств, которых Суворов не имел. Когда в конце 1791 Суворов, приезжавший на время в Петербург, откланивался Екатерине вместе с князем Прозоровским, то она была очень довольна их отъездом и сказала одному из статс-секретарей: "Они там у себя больше на месте".

Суворов пишет, что если бы выпустил турок из крепости на капитуляцию, то показалось бы мало, а рискуя на штурм, ставил на карту и жизнь свою, и репутацию. Он признает за собой за заслугу, что диспозиция измаильского штурма послужила Гудовичу моделью для удачного штурма Анапы (что действительно справедливо). Но толкуя об Измаиле и Гудовиче, он не может не задеть Мачин и Репнина и говорит, что как жабе далеко до быка, так Мачину до Рымника.

Однако временами он находил свое положение в Финляндии не только сносным, но даже хорошим и заботится, чтобы временную командировку превратить в оседлость, в командование Финляндской дивизией: "Я от нее могу откомандирован быть всюду, но в ней мне будет пристань". Кроме "пристани", были и другие выгодные стороны, например практика в инженерном деле; говорил, что он предпочитает быть первым в деревне, чем вторым в городе. Пребывая в Финляндии в качестве полуопального, Суворов не церемонится в отзывах насчет лиц, ему неприязненных, а иногда и о приязненных, но не угодивших. Один "добр в софизме и сцептик, - мало догмы"; другой "достоин од, а паче эпиграммы"; третий "продаст дешево первому купцу"; Турчанинов "от Пилата к Ироду, от Ирода к Пилату, сам руки умыл, подлинно ему недосуг"; Безбородко "изобилует в двуличии", и т. д. Отзывы эти часто изменяются по обстоятельствам, и худые внезапно делаются хорошими. В один из таких моментов, Суворов хвалит своего недруга, графа Н. Салтыкова, говоря, что готов подкреплять его своею кровью. Наиболее постоянен Суворов в своих суждениях о Репнине; неприязнь к нему человеку доходит до ненависти. Он приказывает беречься Репнина больше всех других и быть на бессменном карауле, потому что ему нипочем "травить одного другим; хваля, порицать; он лжив, низок, внутренно горд и мстителен". Если верить всему, что пишет Суворов о Репнине, пришлось признать его за исчадие. Но Суворов сам же и разубеждает. Он поясняет Хвостову, что нападает на Репнина потому, что "привык обращать оборону в атаку"; признается, что досаждает ему в Репнине гордость; в третьем, после жестоких против Репнина выходок, читаем: "Репнин, слышу, болен; жалею, что о нем выше строго судил. Персонально я ему усерден. Не ему ли губернии (Потемкина)? По сему званию им были бы довольны, и он их поправить может".

Князь Репнин был одним из выдающихся людей Екатерининского времени, обладал замечательными административными и дипломатическими дарованиями, образованием, умственным развитием и многими хорошими личными качествами. Он не удовлетворялся нравственной и умственной средой русского общества той эпохи, пытался раздвинуть свой кругозор, ездил за границу, был некоторое время масоном и последователем Сен-Мартена, автора мистической книги "Des erreurs et de lа verite", за что Екатерина его недолюбливала. Он занимал видное место и в придворной сфере и был в ней как дома. В военном отношении он тоже выходил из ряда дюжинных генералов, что и доказал при разных случаях, особенно под Мачином, хотя крупными военными качествами не отличался. Но при всех достоинствах, он не был чужд и больших недостатков, к которым следует отнести властительно-деспотические замашки, вспыльчивость до степени ярости, гордость, надменность. В обращении его просвечивала спесь родовитого человека, взгляд свысока. Барская закваска проглядывала и в складе понятий Репнина: он например недоумевал, из-за чего так заботятся о польских диссидентах, когда между ними нет дворян. В военном отношении, он тоже был генералом без солдатской подкладки, и поклонялся омертвелым формам Фридриховой тактики.

Так что Суворов был почти антиподом Репнина. Он говорил, что Репнин мечтает быть первым министром, а он, Суворов, первым солдатом, и признавал за ним право на такое возвышение. Он не мог переварить Репнина только на военном поприще, где тот представлялся ему соперником, благодаря старшинству, мачинской победе, значению при дворе, обладанию известными качествами, которых солдат Суворов не имел. И прежде Репнин был старше Суворова, но тогда расстояние между ними было слишком велико. Во вторую Турецкую войну это расстояние уничтожилось и появилось соперничество.

Репнин не видел в Суворове того, что сделало его историческим лицом; он не мог отрешиться от своего покровительственного и снисходительного тона в сношениях с этим причудливым солдатом-генералом. А именно эта манера глубоко задевала Суворова, больше всякой грубости. С высоты модных прусских воззрений на тактику Репнин позволял себе насмешливые отзывы на счет Суворовского способа ведения войны, называя его натурализмом. Суворов отвечал по своему обыкновению злыми сарказмами.

"Зависть! Да, 50 лет в службе, 35 лет в непрерывном употреблении, ныне рак на мели". В другом письме он объясняет Хвостову, что принц Кобургский лучше его, Суворова, награжден, однако он к нему зависти не чувствует.

Некому было успокоить этого огневого человека, отдававшегося безраздельно своему призванию. Пытался делать это Турчанинов, но не ради его, а ради самого себя, чтобы избавиться от докуки и назойливых спросов, причем иногда требовалось если не прямо невозможное, то неудобное, могущее компрометировать. А Турчанинов подобных шагов очень остерегался. Он был крещеный еврей, с молода получил довольно сносное образование, преимущественно внешнее, вышел в люди, состоял в числе Потемкинских клевретов и был его секретарем; держался за своего патрона крепко и поднялся в статс-секретари. Суворов знал его чуть не с малолетства и был о нем вообще хорошего мнения, но в дурной час ставил ему в укор, что он "пускает плащ по ветру". Впрочем, по смерти Потемкина Суворов мог доверяться ему безопаснее, чем прежде, и было бы несправедливо обвинять Турчанинова в систематическом двоедушии. Он только был осторожен и себе на уме. Он неоднократно пытался успокаивать Суворова, называл себя его сыном, уговаривал его "не верить здешним брехням, не прибегать вместо самых легчайший средств к крайним, действовать с кротостью и терпением, не выставляяся", и многое другое.

Хвостов, из боязни неугодить, исполнял требования Суворова буквально; передавал ему без проверки все сплетни и слухи и невольно увеличивал его раздражительность. Своим чрезмерным усердием к дяде и назойливостью Хвостов скоро надоел многим, особенно Турчанинову, который назвал его как-то шпионом Суворова. Сообщая об этом своему дяде, Хвостов говорит: "Я на брань не смотрю; воспламенен предметом дела, иду своей дорогой". Заслужив позже жестокие укоризны от Суворова по делу, о котором будет сказано дальше, Хвостов очень обиделся, но продолжал ему служить, говоря: "Излияние пылкостей чувств ваших мне всегда сносно; ваши приказания мне святы; не смею даже и помыслить и не буду сметь вас от себя избавить... Я виноват, но я годен, не лишите меня милости и доверенности вашей, она мне жизнь". Как же было Суворову не дорожить таким преданным человеком и не доверять ему?

Хвостов не отличался обширным умом и какими-либо дарованиями, но был человеком добрым и хорошим, в банальном смысле. Сделавшись свойственником Суворова через брак с его племянницей, княжной Аграфеной Ивановной Горчаковой, и проживая в Петербурге, он постарался заслужить доверие дяди, войти к нему в милость, сделаться нужным ему человеком, чего и достиг вполне. Пристроившись к Суворову, он мало выиграл от этого в первые годы, но потом довольно успешно стал подвигаться вперед, дослужился до звания обер-прокурора святейшего синода и получил графское достоинство от Сардинского короля. В описываемое время Хвостов был армейский подполковник, и вся его надежда на возвышение основывалась на дяде. Надежда в конце-концов не обманула, потому что на поле боя Суворов был одним человеком, а в жизни совсем другим, легко подчинялся чужой воле, известным образом замаскированной, и становился игрушкой в умелых руках, особенно по делам денежным. Он сам это очень хорошо понимал, и так писал Хвостову: "Обманет меня всякий в своем интересе; надобна ему моя последняя рубашка, - ему ее дам, останусь нагой; через то я еще не мал".

Хвостов часто давал Суворову советы, и он их большей частью слушался. Советы эти касались не только домашних дел, но и службы. По указаниям Хвостова Суворов писал письма, выбирал время для просьб и ходатайств, ездил в Петербург и проч. Посылая к кому-нибудь письмо через Хвостова, Суворов часто просит его вручить письмо, если он "находит это полезным", уполномочивает его "письма, кои некстати, назад возвращать, с примечанием, как переписать", и прямо говорит: "А вы руководствуйте судьбою моею". Иногда к советам племянника он относится насмешливо, скептически, или поддается на них туго, после споров и рассуждений, но это случается довольно редко. Так, при совете Хвостова написать письмо Платону Зубову Суворов отказывается, говоря, что не писал и другу своему Григорию Орлову, а Потемкин был исключением вследствие особенных обстоятельств и так как он, Суворов, "часто нужен был ему в виде Леонида". Письмо однако было в результате написано и послано, но когда Хвостов известил, что передал его по принадлежности, то Суворов заметил, что лучше бы этого не делать.

Хвостов может быть не всегда был дяде полезным, но всегда этого хотел, и Суворов дорожил им. Не один Хвостов пристраивался к Суворову и ожидал от него всяких благ: искали протекции и другие родственники, и посторонние. Положение и репутация Суворова давали ему вес, и он не прочь был помогать чем мог, как собственной властью, так и протекцией у других.

К числу причин, раздражавших, следует отнести один случай, много испортивший ему крови.

В переписке с Хвостовым Суворова был несдержан в своих отзывах о людях, почему и просил Хвостова такие письма жечь. Но Хвостов оставил большую часть посланий, которые и дошли до нашего времени.

Хвостов считал себя поэтом, т.е. кропал вирши. Эта страсть прогрессировала, насмешки читателей и критиков не отрезвляли его. Позднее он стал посмешищем, почти нарицательным именем бесталанного стихоплета, и так как его сочинения лежали в книжных лавках без сбыта, он сам покупал их там, где его не знали, или просил делать это близких людей. В описываемое время Суворов написал ему письмо с едкими нападками в прозе и стихах на своих недоброжелателей и завистников, действительным и мнимых, и приложил листы с подобным же писанием. Хвостов, накропавший в то время стихи о Суворове, начинавшиеся словами: "Почто почил наш Геркулес", не утерпел и показал и свои стихи, и Суворовские подполковнику Корицкому, человеку близкому. Корицкий в свою очередь стал показывать под секретом другим, и злые сарказмы Суворова облетели большой круг людей, побывали у Державина, у Турчанинова и попали даже в руки Платона Зубова. Суворов узнал про это случайно, от одного из подчиненных, приехавшего из Петербурга, и сильно рассердился. Досталось тут всем: Корицкому за его "леноумие"; Турчанинову за то, что он поступил "не как сын, а недружный пасынок"; но пуще всех Хвостову, как главному виновнику. Не пощадил Суворов своего преданного и усердного племянника, имевшего на своем попечении его дочь: "Мошенник, предатель, глупая нянька"!Хвостов был чуть не уничтожен, но прибег к лучшему средству для оправдания, а именно к откровенному изложению дела. Суворов, обезоруженный его чистосердечием и непритворною печалью, пришел в себя и стих; между ним и добряком племянником установились прежние отношения, переписка по этому делу однако продолжалась. Суворов требовал, чтобы Хвостов открыл "побочную интригу" лиц, которые распространили и довели так далеко письмо с его, Суворова, "солдатским лаем"; чтобы были "обращены в метеор глупозлобные клевреты"; чтобы Хвостов "оглупотворил их". Он говорил, что не успокоится до тех пор, пока не будут добыты эти злосчастные бумаги и сожжены вместе с другими, однородными письмами. Хвостов постарался исполнить справедливое требование дяди, уверил его, что письмо добыто, что листов, к письму приложенных, посторонние лица не видали, что все из переписки Суворова, могущее его компрометировать, истреблено. На том дело и кончилось.

В заключение, для полноты представления о Суворове за время его пребывания в Финляндии, остается сказать несколько слов о его частной жизни. Он проживал в разных местах своего района, по надобности: в Выборге, Кюменегарде, Роченсальме. В Кюменегарде он оставил по себе память, между прочим заботами о православной церкви, выписал из Петербурга регента обучать тамошний хор, накупил церковных вещей на несколько сот рублей. Тут у него образовался кружок знакомых. Свободное от службы время проводилось весело, Суворов часто танцевал, и в письме к Хвостову хвастал, что однажды "сряду 3 часа контртанц прыгал". Проживая в Фридрихсгаме, он занимал верхний этаж лучшего в городе дома, г-жи Грин, вдовы врача. Она была женщина умная, ловкая, пользовалась общим уважением, хорошо говорила по-русски и умела вполне угодить своему причудливому постояльцу, который в свою очередь оказывал ей внимание, заговаривал с нею по-фински, называл ее маменькой и приходил беседовать за чашкой чая. Просватав свою дочь и племянницу, г-жа Грин просила Суворова быть, по русскому обычаю, посаженным отцом у дочери; он не только согласился, но вызвался быть тем же у племянницы, перебрался в одну небольшую комнату, а остальное помещение уступил хозяйке для свадебного праздника. Сначала все шло благополучно, но потом Суворов не удержался от выходок. Ему не понравился жених племянницы, большой франт, надушенный, с огромной модной прической. Во время венчания Суворов часто посматривал на него, хмурился, морщился, прищуривался, вытягивал вперед голову, усиленно нюхал и поплевывал в сторону. Затем он стал вполголоса сравнивать голову жениха с походным котлом, называл его "щеголем, прыгунчиком, пахучкой", наконец вытащил носовой платок и зажал себе нос. Почетный гость и посаженный отец, к потехе одних и к замешательству других, продолжал преследовать несчастного молодого во время свадебного бала, громко называл его голову щеткой для обметания потолков, а на другой день послал свадебный подарок одной хозяйской дочери.

Громкие победы недавних лет не оставляли его в тени и вдохновляли русских поэтов. Один из них, Костров, переводчик Гомера, написал в честь Суворова оду и эпистолу на взятие Измаила. Затем перевел: "Песни Оссиана, сына Фингалова" Макферсона, посвятил Суворову сей труд и прислал экземпляр книги при письме.

По временам и Суворов писал стихи, дубоватые, и чем длиннее, тем хуже. Суворов был вообще охотник до изящной литературы, при отсутствии вкуса и признаков таланта. Некоторые его современники свидетельствуют, будто он говорил, что если бы не чувствовал в себе военного призвания, то стал бы писателем. Если это правда, то из него вышел бы поэт настолько плохой, насколько хорош оказался воин. Стихотворство было для него рекомендацией человека. Хвостов советует ему взять к себе одного ротмистра, выставляя в числе его хороших качеств и писание стихов; Суворов кладет заметку: "очень рад".

По окончании Турецкой и Польской войн, Суворов стал все чаще мечтать о назначении его на юг. Хвостову он писал о том прямо, а Турчанинову хотя и сообщал, что готов на службу "в Камчатку, Мекку, Мадагаскар и Японь", но просился именно в Херсон. Писал он тоже самое и другим, но безуспешно: одни к нему не благоволили, другие были равнодушны; к последним принадлежал и Платон Зубов, сила и светило того времени. Пособили внешние обстоятельства. Французской республике не расчет был поднять против себя всю Европу и, чтобы отстранить Россию от коалиции, французские агенты работали в Константинополе. Скоро их происки стали обещать успех. Порта вооружалась, и в пограничные с Турцией области понадобился Суворов.

10 ноября последовал рескрипт Екатерины. Под начало Суворова отдавались войска в Екатеринославской губернии, в Крыму и во вновь присоединенных землях, и приказано проводить укрепление границ по проектам инженер-майора де Волана. Суворову предстояло променять одни постройки на другие, да еще свои на чужие. Суворов раздумывал, не отказаться ли. Но там, на юге, у него были шансы на боевую службу, а тут, на севере, никаких. В ноябре он выехал.

14. В Херсоне. 1792-1794.

Отправляясь в Херсон, Суворов получил подробное наставление. Ему вверялись войска в Екатеринославской губернии, Таврической области и вновь присоединенном от Турции крае, с руководством крепостными работами. Черноморский флот был под началом вице-адмирала Мордвинова, а гребной - генерал-майора де Рибаса, который находился в зависимости от Суворова по находящимся на флоте войскам. Суворову приказано осмотреть войска, пополнить недостающее; обозреть берега и границы, представить соображение о приведении их в безопасность от нечаянного нападения; разрешено также изменять дислокацию войск, не давая однако повода соседям думать, что мы тревожимся. Указано собирать и представлять сведения из-за границы, "как посредством конфидентов, так и по допросам купцов и выходцев получаемые".

Проезжая через Петербург, Суворов оставался там недолго и отправился на юг недовольный, потому что получил внушения насчет устранения дурных сторон его финляндского командования. Своими объяснениями он не достиг цели. Даже Безбородко, не говоря о других, был против назначения Суворова на турецкую границу: он-де всех изнурит и разгонит, как в Финляндии, а Турчанинову будет писать одними загадками. Недоверие выразилось еще яснее по прибытии на место. Вскоре он получил рескрипт Императрицы, что хотя употребление солдат к крепостным работам позволительно, "но мы соизволяем решительно, чтобы оно сопряжено было с собственной их пользой" и без изнурения, а также чтобы госпиталей отнюдь не уничтожать, так как полки не обладают средствами, чтобы пользовать больных и содержать их на своем попечении.

В проезд его через Белгород, двое семинаристов поднесли ему печатную оду, написанную в его честь.

По прибытии на место, он получил от Хвостова, русского резидента в Константинополе, депешу, в которой значилось: "один слух о бытии вашем на границах сделал и облегчение мне в делах, и великое у Порты впечатление; одно имя ваше есть сильное отражение всем внушениям, кои от стороны зломыслящих на преклонение Порты к враждованию нам делаются".

В Херсоне Суворов принялся за возведение крепостных построек и, чтобы не пропадало самое дорогое время, заключил контракты с подрядчиками, а так как задаточных денег не было, надавал им векселей. Это произвело большой переполох в петербургских правительственных учреждениях, которым приходилось расплачиваться; стали раздаваться протесты, отказы. Турчанинову пришлось списываться с Суворовым, объясняя ему, что политическое положение едва ли требует такого спеха, что мало денег, что некоторые из работ придется замедлить и т. п. Суворов отвечал: "Вы делаете конец началом и предваряете тогда, когда я фундамент утвердил... Политическое положение извольте спросить у вице-канцлера, а я его постигаю как полевой офицер... Вы временили 2 месяца вместо двух дней, подобно как бы ловили меня за рыбу в тенета, зная, что я не сплю... Пропал бы год, если бы я чуть здесь медлил контрактами, без коих по состоянию страны обойтись не можно... Вы говорите, их не надобно; это надлежало мне сказать в Петербурге. Так сей год повороту нет; будущий год в вашей власти. Присылайте деньги и с ними хоть вашего казначея".

Но это легко было сказать, а трудно сделать при безденежье. Суворов, присутствие которого требовалось в разных местах района, сидел в ожидании денег прикованный к Херсону, сердился, жаловался, грозил. А ему тем временем готовили удар. В феврале 1793 он представил соображения об изменении плана некоторых укреплений; в апреле последовал рескрипт Императрицы: проекты одобрялись в принципе, но за недостатком средств некоторые работы приостанавливались на неопределенный срок, другие рассрочивались на продолжительное время. Ему повелевалось представить генеральную смету "с расположением подробных на то издержек погодно". Засим, хотя и в мягкой форме, подносились Суворову позолоченные пилюли: солдат употреблять на работы без изнурения; платить им по 10 коп. в рабочий день; по мирной поре подряды проводить и контракты заключать в казенной палате. Наконец, в виду того, что никакое правительственное учреждение, кроме сената, не имеет власти заключать контракты более 10,000 рублей, "заключенные в походной канцелярии вашей контракты оставить без действия".

До получения этого рескрипта, Суворов писал Хвостову: "По неприсылке денег, с препонами, о грусти моей внушать можете, коли прилично, но не в жалобном виде; истинно так тошно, что я здешнему предпочитаю Финляндию". Теперь он опрокинулся на Турчанинова: "Так добрые люди не делают; вы играете вашим словом, я ему верю, а вы пускаете плащ по всякому ветру, ведая, что они не постоянны". Он исчисляет Турчанинову насколько больше были средства Потемкина для тех же строительных работ; указывает на необходимость быстрых и полных крепостных работ в южном крае и, принимая все эти препятствия близко к сердцу, в письме к Хвостову восклицает с горечью: "Боже мой, в каких я подлостях, и кн. Григорий Александрович никогда так меня не унижал".

Мечты о службе на юге, лелеянные в Финляндии, рассеялись при первом прикосновении к действительности. Кроме помехи в успехе дела, создавалось еще весьма неприятное для него положение: подрядчики успели зайти далеко, и теперь должны были нести убытки, некоторые даже разорение. Это его не только заботило, но и подвинуло на решительный шаг. Он написал Хвостову: "Подрядчикам выданы деньги из казны, я должен буду взнесть и, чтобы не отвечать Богу в их разорении, остальные им дополнить. Чего ради извольте продать мои новгородские деревни не ниже 100,000 рублей; людей перевесть в Суздаль. Теперь еще не знаю, какая и будет ли выручка за материалы, с согласия подрядчиков; хорошо, коли б осталось на выплату, а остальные мне на странствования". Позже цифры определились: требовалось 91,148 рублей, в том числе 23,648 рублей для пострадавших купцов, остальное в казну; цена за новгородские имения назначалась в 150,000 р. Но все обошлось благополучно; при каком компромиссе было достигнуто удовлетворение сторон, не знаем.

Строителей было двое - полковник Князев и поступивший на русскую службу подполковник де Волан, знакомый Суворову в последнюю войну с турками. С Князевым дело шло довольно гладко, но с де Воланом были беспрестанные столкновения. Недостаточно освоившийся с условиями русской жизни и службы, де Волан покладливостъю не отличался и часто пытался сбросить с себя гнет, казавшийся ему несправедливым излишним. "Князев хорош, де Волан скучен и грозен", пишет Суворов Турчанинову: "избалован и три раза уже абшит брал, а мне истинно неколи о их капризах думать". Но немного спустя Суворов отзывался о де Волане: "Он у меня принят как приятель, а если вышло неудовольствие, то сие было от него же, и сам он себя успокоил". Позже Курис пишет Хвостову: "де Волан честнейший человек, его не знали; граф душевно его любит".

Сохранились подписанные Суворовым проекты: Фанагорийской крепости, укреплений Кинбурнской косы и Днепровского лимана, Кинбурна, главного депота Тирасполя, форта Гаджидера (Овидиополя) на Днестровском лимане, Гаджибейского укрепления, Севастопольских укреплений. Часть их строилась при нем, другая только начата; есть и оставшееся в проекте за коротким временем и недостатком денег. Из Севастопольских укреплений начаты 4 форта, в том числе 2 казематированные; в Гаджибее (Одесса) строилась военная гавань с купеческой пристанью, по планам де Волана, под руководством де Рибаса и надзором Суворова.

Производили наблюдения за всем, что делалось у соседа, и принимали меры предосторожности. К Суворову присылали извещения дипломатических агентов на Балканах; доходили сведения из Италии, Польши и других мест. Наши посланники и консулы не спускали глаз с Турции, Франции, сообщая обо всем Суворову. Расспрашивались шкипера купеческих судов, турецкие беглые; доставлялись отрывки газет, преимущественно гамбургских; цитировались частные письма. Добытые сведения Суворов сообщал в Петербург, графу Зубову, и даже самой Государыне.

В них много тревожного, но мало действительно опасного, и бездна противоречий. Особенным пессимизмом отличаются извещения ясского консула Северина. "Северин вам врет", разубеждает Суворова из Константинополя Кутузов, посланный туда с особой миссией: "крепости турецкие валятся, флот не силен, вся внутренность расстроена, а паче всего вы тут". Полгода спустя посланник в Константинополе, Кочубей, подтверждает то же и успокаивает Суворова по крайней мере на срок до осени 1794. Но Суворов, поставленный на страже и снабженный известными инструкциями, продолжал готовиться к войне с обычным своим рвением и энергией.

Между тем, это рвение и было отчасти причиной тревожного состояния в Турции. Усиленная деятельность в пограничном районе беспокоила турок; они старались выведать истинную причину и с этой целью подсылали шпионов. В таком смысле писали Суворову Северин, Кочубей и Хвостов; последний даже советовал распустить слух, что наши вооружения остановлены, так как слух этот тотчас дошел бы до Константинополя через посредство купеческих судов. Тревожность усиливались и интригами французов в Константинополе. Суворову сообщали, что из Константинополя готовятся посетить русские черноморские порты два шпиона-француза, на судне, нагруженном фруктами, и что за собирание и доставку желаемых сведений им обещано 7,500 пиастров. Писалось, что капитаны французских военных судов получили приказание нападать на русские купеческие корабли в водах Турции; что эскадра из 18 судов адмирала Латуша ожидается для совместного с турками действия в Черном море. Неоднократно доходило известие, что бывший полковник русской службы Анжели, около 30 лет назад выгнанный из России за измену, собирается посетить Россию. Описывались его приметы, говорилось, что при нем будет сын, бывший паж двора Екатерины, и еще несколько человек; что Анжели получил миллион франков золотом, а цель его миссии - провести в России революцию в роде французской. Как ни дуты были большей частью эти известия, но страх, наведенный злодействами французской революции, и опасения за монархический принцип, заставляли не пренебрегать ими. А так как область Суворовского командования была местом, куда преимущественно направлялись все действительные и мнимые замыслы врагов России, то тут сосредоточивались и главные меры противодействия. Дошло до того, что стали опасаться французского десанта на русские черноморские берега и, по требованию графа Зубова, Суворов проектировал, при сотрудничестве де Волана, план защиты берегов от 15,000-ной высадки французов, с обозначением пунктов, где надо иметь войска и гребные суда, и с исчислением тех и других. Проект этот в январе 1794 года он отправил к Зубову с де Рибасом. Главные опасения, впрочем, заключались в возможности близкой войны не с Францией, а с Турцией, хотя возбуждались они главным образом не извне, а от Петербургского кабинета. Турция не желала войны, ибо не могла еще оправиться от предшествовавшей; сношения её с Россией отличались умеренностью и миролюбием; если она принимала военные меры, то оборонительные, вынуждаемая приготовлениями России. Желала войны Екатерина, не забывшая проектов, которые она лелеяла с Потемкиным. Возбуждал ее к этому Зубов, в мечтах о фельдмаршальстве. Греческий проект Потемкина имел хоть какие-то основания; детские мечтания Зубова совсем висели в воздухе. Замыслы его простирались на Персию, Тибет, Китай и в завоевании Турции и взятии Константинополя. Под влиянием своего любимца, Екатерина не могла отрешиться от химер прежнего, более благоприятного для них времени, и открыто, в большом придворном кругу говорила, что ей надоело возиться с турками и что она убедит их наконец, что забраться в их столицу ей также легко, как совершить путешествие в Крым.

Слух, будто татары собираются с турецкой стороны Днестра напасть на наш берег для грабежа, заставил командовавшего на границе генерала принять меры предосторожности и просить подкрепления кавалерией, хотя сам он доносил, что признает слух несбыточным. Следствием явилось учреждение укрепленного лагеря при Ботне и усиленное его вооружение. В средине января 1794 последовал рескрипт Суворову о снабжении войск по военному положению, доукомплектовании их, о сосредоточении одних полков при Ботне, а других к приморскому пункту, для посадки на гребную флотилию. Суворову приказывалось быть в готовности захватить неприятельский берег Днестра; разрешалось, в случае объявления войны Портой, начать военные действия, не сносясь с Петербургом.

Суворов не считал завоевание Турции несбыточной мечтой, при условии, что оно будет поручено ему. В конце 1793 он продиктовал свой план войны с Турцией (по-французски) де Волану. Разгласил ли он сам это через Хвостова или Турчанинова, или весть дошла другим путем, но Екатерина потребовала план к себе, и Суворов представил его в ноябре 1793.

Кроме того, в бумагах Суворова сохранились заметки в дополнение плана. В них говорится не только о военной, но и о политической стороне предмета. Проектируется разделение Турции, конечно без неродившегося еще тогда принципа национальностей; излагается, как следует поступать, если разрыв последует с турецкой стороны и как - если с русской. Вот некоторые из этих заметок. "Не раздроблять сил, пока турки не будут сильно побиты. Почти все крепости их разрушить. Зимние квартиры (после первой кампании) левым флангом к Варне... Мы у подножия Балканов. Где проходит олень, там пройдет и солдат... Умейте удержать Болгар в их домах, чтоб они не бежали в горы, и тогда хлеб у вас будет. В Румелии, плодородной стране, не может быть недостатка в продовольствии. Но солдат должен заранее привыкнуть к пшеничному хлебу, для чего следует понемногу примешивать пшеничную муку к ржаной, доводя до пропорции двух частей первой на одну второй". Затем замечает, что надо рассчитывать на 2 или 3 кампании, а Тамерлан делал обыкновенно расчет на 5-6 кампаний; "верность расчета принадлежит одному Провидению". Рассматривает участие в войне Австрии, и против этого заметка: "Сюда бы нужно кого-нибудь вроде Дерфельдена". Рассчитывается на содействие Греков, на согласие с Махмудом Скутарским, на диверсию Черногорцев. Часть Боснии и Сербии предполагает отдать Австрии; часть Далмации Венециянцам, если удастся их завлечь в войну; англичанам Кандию и преобладание в левантской торговле; острова Архипелага уступить Венеции и другим союзникам; Греческую империю составить из Греции собственно, с прибавкой Негропонта.

В это время находился в Константинополе один иностранец, Антинг, будущий историограф Суворова, кем-то ему рекомендованный. Суворов написал ему письмо, прося ответа на 22 вопроса. Главные из них были: каковы оборонительные средства Константинопольского пролива и могут ли они быть усилены; чем огражден город с моря и суши; есть ли в нем публичные здания, замки и проч., которые могли бы служит для обороны; какова там вода и откуда ее получают; каковы средства константинопольского адмиралтейства; много ли иностранцев в турецкой службе; какие производятся в армии реформы. Остальные вопросы касались султана, визиря, капудан-паши, окрестностей Константинополя, Балканских проходов, дороги от Балкан к столице и т. п. На все это Антинг привез ответы лично и вручил их Суворову в феврале 1794.

Одним из главных трудов Суворова на юге было восстановление сильно упавшей в войсках дисциплины. Как Суворов исправлял этот изъян, видно из следующего примера. Современник пишет, что прибыв в Херсон, Суворов увидел, что нижние чины Ряжского пехотного полка вовсе не знают службы, не занимаются ею и все свое время употребляют на торговлю рыбой и разною мелочью. Он повернул дело круто, но без крайних мер; раздал в роты свой военный катехизис, требовал, чтобы все люди затвердили его наизусть, приказал обучать их строевой службе каждодневно и сам на ученьях присутствовал. Он внушал и наблюдал, чтобы солдат был молодцеват, бодр, опрятен, к службе нелицемерно усерден; в числе других военных упражнений, строил солдатскими руками укрепления, учил обороняться и штурмовать, внезапно, по тревоге, преимущественно поздно вечером. Все это делалось с любовью к делу, почти без наказаний и даже брани; результатом было отличное состояние полка и восторженная любовь солдат к начальнику.

Рассматривая списки находящихся в командировках отлучках, он увидел, что многих нет с давнего времени, другие отсутствуют по причинам, не имеющим ничего общего со службой, третьи числятся при лицах, состоящих в войсках совсем других дивизий. Хотя это было явлением заурядным, но в настоящем случае переступало всякие пределы, и Суворов дал строгую инструкцию и сам наблюдал за приведением её в исполнение.

В войсках было сильно развито дезертирство, чему способствовала близость границы: в Староингерманландском полку (меньше 1500 человек) с 1 по 8 апреля 1793 года бежало 24 человека. Суворов отнес такие позорные явления "к совершенному предосуждению полковых командиров". По его ли приказанию или применяясь к его взглядам, один из пограничных начальников, генерал Волконский, отдал приказ, чтобы ротные командиры не смели наказывать солдат больше, как 15 палочными ударами.

Целые массы наших дезертиров проживали за турецкой границей, и работы в ближайшей турецкой крепости Бендерах, производились преимущественно ими. Ясский Консул возвращал беглецов в наши пределы целыми командами, объявив амнистию именем Императрицы; генерал Волконский посылал к турецкому пограничному паше офицера, с целью уговаривать дезертиров на возвращение, и небезуспешно. Они так легко дезертировали, что без большого труда и возвращались, когда представлялся к тому удобный случай.

Как только Суворов прибыл в Херсон, на него посыпались жалобы. Из Константинополя сообщалось, что казаки и арнауты переходят границу и грабят; на то же жаловался и Молдавский господарь. Две шайки в 8-12 человек ограбили Молдаван, ехавших из Бендер; когда турецкие власти обратились к пограничному русскому начальнику, штаб-офицеру, он стал ругаться и пригрозил, что как только станет река, он с командой выступит лично и будет забирать скот. Из Константинополя пришло известие, на этот раз сомнительное, будто русские, в большом числе перейдя Днестр, порубили и вывезли лес. Суворов наряжал следствия, грозил карой по всей строгости законов, подтверждал строжайшее исполнение пограничных правил, запрещал переход через Днестр без паспорта во всех случаях без исключения. Он писал в Петербург, прося дозволения передвинуть внутрь России самых отчаянных грабителей, арнаутов. Две последние войны от них не было почти никакой пользы, "разве то, что они не умножили число турецкой сволочи. В случае войны такую саранчу всегда можно достать, ибо цель их не служить, а грабить". Просьбу его уважили: приказали переселить арнаутов и волонтеров, всего 1135 человек, "под видом службы", на левую сторону Днепра и разместить в двух уездах, "чтобы они нечувствительно могли водвориться в пределах России".

Было указано из военной коллегии, чтобы Суворов обратил внимание на донские казачьи полки в Крыму: в декабре 1793 года оттуда бегали два казака домой, на Дон, с возмутительными письмами; вернулись они с ответами за станичными печатями, и после того в 5 донских станицах происходят волнения, так что понадобилось командировать туда военные команды. Затем поступило сообщение, что перед казаками из Крыма проехали по Дону два поляка, которых и велено разыскать в Екатеринославской губернии, а впредь следить за всеми проезжими на Дон иностранцами. Два месяца спустя часть казаков бежала из Крыма. За ними отряжена погоня и произошел бой, двое из них было убито, а несколько человек ранено. Оставшиеся, судя по всему, имели намерение сделать то же самое при первом случае, так что Суворов для наблюдения за ними послал в Крым полк Екатеринославского казачьего войска.

Заботило Суворова санитарное состояние войск. Он начал осмотр их еще в пути из Петербурга. Ехавший с ним подполковник Курис пишет из Елизаветграда Хвостову, что "не в силах описать, в какой жалости здесь госпиталь. Строение сыро, кучи больных, один другого теснят без разбора; нашли в этом госпитале не отправленных по указу военной коллегии в гарнизон, инвалид и отставку до 500 человек на порции". Кроме того оказалось в городе, вне госпиталя, столько же и таких же, незаконно находящихся с августа на казенном довольствии. То же самое найдено потом и в остальных 4 госпиталях. Приказано немедленно отправлять подобных люден партиями; но несмотря на то, что Суворов был начальник грозный, в конце января их все еще числилось до 370. Немногим лучше велось дело и в войсках. Больных оказалось гибель, особенно в Крыму и во вновь приобретенной области; даже в казачьих полках считалось по 100 и более в каждом, что по словам Суворовского приказа, "совсем по их званию не соразмерно". Уход за больными был дурной; умершие показывались живыми долгое время; захворавшие задерживались при войсках до последнего, лишь бы доставить в госпиталь дышащих. Люди не показывались выбывшими из полка по разным предлогам, дабы пользоваться отпускаемым на них довольствием. Все это свидетельствует Суворов в своих письмах. Находясь в Екатеринославле и посылая Турчанинову оттуда письмо, Суворов приводил разговор с ординарцем:

- Зыбин, что вы бежите в роту, разве у меня вам худо, скажите по совести? - Мне там на прожиток в год 1000 рублей. - Откуда? - От мертвых солдат.

Помня финляндские неприятности и повеление Императрицы, Суворов поостерегся эвакуировать. Но это не спасло его от сплетен, и спустя несколько месяцев по прибытии в Херсон, он шлет Турчанинову жесткий укор: "слышу, что разглашено было по Петербургу, будто я кассировал госпитали; во благе льстят, клевете молчат, и о сей лжи я уведомлен не был".

Наследованное им бедственное санитарное состояние войск пустило такие глубокие корни, что не поддавалось принимаемым мерам. Войск под начальством Суворова числилось на 1 января 1793 по штатам 77341 человек, но до комплекта не доставало 13006, а из списочных считалось в госпиталях и командировках 8963, состояло при войсках больных 388, и таким образом на лицо, здоровыми, имелось всего 51484. С наступлением жары болезни и смертность стали расти. В одном из полков число больных, слабых, хворых и льготных дошло до 205, в другом до 218, в третьем до 241, в четвертом - до 484, не считая находившихся в госпиталях. В Белевском и Вятском пехотных полках умерло в 8 дней по 8 человек в каждом, в Николаевском гренадерском в 5 дней 10 человек, в казачьем Родионова полку в 17 дней 12, в Троицком пехотном в 28 дней 27, в Полоцком в 18 дней 43, - все это без умерших в госпиталях. Суворов назначил две комиссии из штаб-офицеров и дивизионных врачей. Комиссии проживали в войсках по нескольку недель кряду и лично наблюдали за исполнением мер и их результатами. Труды комиссий увенчались успехом.

Корень зла заключался в полковых и ротных командирах. Даже приказы Суворов начинает словами: "Небрежением здоровья подчиненных полковых и ротных командиров, умерло там-то столько-то". Для него эта принципиальная причина была ясна как день, а назначал он комиссии для того, чтобы выяснить общность всех.

Поводов к усилению болезней и к развитию смертности оказалось множество, в разных местах разные, а сочетание их в одной местности приводило уже к совершенному бедствию. В 1792 выстроены казармы ив сырого кирпича и окончены только в декабре. Местами и такого жилья не было, а были землянки. Стены промерзали насквозь и с них текло; усиленно отапливать было нечем, потому что не заготовили вовремя дров, и солдаты доставляли их за 25-30 верст пешком, обогревались через сутки и вовсе не просушивались от сырости. Больные не были разделены по категориям и не отделены от здоровых; медикаменты не потребованы заблаговременно; в питье употреблялась стоячая вода, покрывающаяся летом зеленью. С наступлением лета 1793 войска были выведены в лагерные сборы и размещены по палаткам и шалашам, но зато стояла жара; гнилая, вонючая зелень покрыла весь Днестр слоем в полдюйма; в продолжение 2 месяцев не было ни одного дождя; земля дала трещины до 2 аршин глубины. При таких условиях и более трети офицеров лежали больными, а лечить было почти некому и нечем.

Суворов предписал войскам для руководства целый ряд мер и уполномочил обе комиссии расширять и изменять их по обстоятельствам. Приказано отделить больных от здоровых, подразделить первых на 4 категории и каждую расположить отдельно, как можно шире; из палаток переместить людей в шалаши и сараи; часто переменять под здоровыми и больными подстилку. Сырые казармы обсушивать, отапливая их, выставляя окна и двери и вскрывая потолки. Один полк совсем переместить из нездоровой местности при Карасубазаре в Евпаторию. В лагерях поддерживать крайнюю чистоту. Врачебные средства истребовать тотчас же из ближайшей казенной аптеки; о командировании врачей распоряжение сделано. Иметь постоянное наблюдение за содержанием больных и здоровых: первым движение и работа в прохладные часы, купанье с окуныванием головы для здоровых, в проточной воде, пока она не загнила и не зацвела. Воду брать из колодцев, которые с этою целью во многих местах и устроены. Употребление рыбы из стоячей воды запрещено, а из Днестра дозволена только мелкая и притом соленая. Предписаны чистота белья, постелей и посуды; употребление уксуса для больных и здоровых. Было преподано и многое другое, а потом, весною 1794, вкратце изложено в особом приказе по войскам.

Нужны были лекарства, а их не хватало в виду злоупотреблений при заготовке медикаментов, дурного их содержания, недостаточного количества, несвоевременной доставки и неумелого употребления. Штаб-лекарь Белопольский составил "Правила медицинским чинам", которые были разосланы по войскам.

Суворов был совершенно прав, утверждая, что санитарное состояние войск находится в прямой зависимости от степени заботливости начальников о подчиненных. Как только принятыми им мерами эта заботливость доведена была до maximum’а, болезни и смертность покинули свой maximum и спустились до minimum’а. Как он стал потом свидетельствовать, "попечением начальствующих лиц" они введены в умеренные пределы. В самую жару он писал, что благодаря действиям комиссии, "а паче искусству штаб-лекаря Белопольского, Полоцкий полк приведен в совершенное благосостояние". В августе и сентябре улучшение продолжалось; были рецидивы, притом частые, но уже не очень упорные. В октябре Суворов пишет Платону Зубову, что при Ботне, в 10 батальонах, насчитывается больных вдвое меньше нормальной цифры, а умерло в 5 последних недель всего 12 человек. В ноябре он сообщает Хвостову, что "прошедший месяц очень здоров, можете то внушить; во всех частях умерших 48; в госпиталях и разных отлучках 15"

В апреле 1793 года Суворов донес военной коллегии, что в карасубазарском магазине провиант не годен, и что от него солдаты болеют и мрут. Коллегия приказала ему дело исследовать, виновных предать суду, магазины освидетельствовать и принять меры. Пошла переписка; генералы не отвечали Суворову на вопросы; бумаги из Херсона в Петербург находились по 3-4 недели в пути. Между тем Государыня приняла дело близко к сердцу и прислала в военную коллегию записку: "Белевского и Полоцкого полков полковников, карасубазарского магазейна провиант кто подрядил, кто в смотрении имел, провиантского штата провиантмейстера или комиссионера - прикажите судить и сделайте пример над бездельниками и убийцами, кои причиною мора ради их воровства и нерадения, и прикажите сделать осмотр прочим магазейнам в той стороне, и на каторгу сошлите тех, кои у меня морят солдат, заслуженных и в стольких войнах храбро служивших. Нет казни, которой те канальи недостойны". Наконец в июле прибыл от провиантского ведомства ревизор; вместе с назначенным от Суворова генералом он освидетельствовал карасубазарскую муку, признал ее негодной и поехал для ревизии в другие места. Неизвестно, были ли наказаны преступники, но польза от осмотра магазинов не подлежит сомнению.

В декабре Суворов отдает приказ обер-провиантмейстеру Боку, что хлеб хранится без крыш и гниет, а потому сейчас же сделать покрышки, хлеб освидетельствовать и порченый запретить к отпуску. Турчанинову он сообщает, что нельзя держать провиант в буртах, что "пролитое полным не бывает, и надо только принять меры к предохранению от зла". Зная, что за спинами мелких воришек хоронятся крупные воры, и у них бывают могущественные покровители, Суворов надеется на Государыню.

После жалкого исхода первой кампании против Франции, в начале 1793 произошли два события: казнь несчастного французского короля и объявление Французской республикой войны Голландии и Англии. Первое усилило в Европе ужас к французской революции и укрепило коалицию морально, второе усилило ее материально. Казнь Людовика ХVI произвела удручающее действие при всех дворах, в том числе Петербургском: негодование, горе наложили на него печать. Екатерина была крайне смущена и несколько недель не выходила. Смелость Французского революционного правительства, не боявшегося сплотить против себя всю Европу, граничила с безумием; вначале этот дерзкий вызов как бы нашел оправдание в успехах Дюмурье в Голландии, но потом стали брать верх союзники. Австрийцы с принцем Кобургским, генералом Клерфе и молодым эрцгерцогом Карлом несколько раз разбили неприятеля и завладели на его территории важными укрепленными пунктами - Валансьеном и Конде.

Суворов, внимательно следивший за ходом французской революции и ее войнами, написал Кобургу поздравительное письмо. Принц в ответе благодарит за доброе слово, вспоминает общих знакомых, сообщает новости, что Валансьен сдался после штурма внешних укреплений "на манер храбрых русских", называет Суворова "профессором, вспомнившим своего ученика", пишет, что ему приходится только возиться с крепостями и что идея двинуться на Париж пока оставлена, "особенно потому, что херсонский губернатор не с нами".

Командование коалиции не отличалось решимостью, и Кобург сказал голую правду, сознавшись в недостатке того, что принес бы с собой "херсонский губернатор". В ноябре Кобург снял осаду Мобежа и отступил за Самбру, на зимние квартиры. На среднем и верхнем Рейне результат кампании был такой же, особенно из-за несогласия между австрийцами и пруссаками, да и на границах Италии год закончился успехом французов.

Еще несчастнее для союзников был следующий 1794... Сначала дело шло недурно, потом с переменным успехом, но окончание было не в их пользу. В Нидерландах Кобург проявлял все более свою неспособность. Крепости опять перешли в руки французов, и осенью австрийцы вынуждены были уйти за Рейн. Герцог Йорк был ни более умелым, ни более счастливым, и в конце концов Голландия принуждена была заключить с Францией союз, приняв республиканский строй, с названием Батавской республики. На Рейне французы тоже одолели; австрийцы с пруссаками к осени отступили, и у союзников остался на левом берегу один Майнц. Не более счастлива была коалиция и в Италии.

Еще в 1792 в Петербурге носились слухи о вступлении России в коалицию; после смерти Людовика XVII они стали упорнее. Суворов тревожился, забрасывал Хвостова, а отчасти и Турчанинова, письмами. Турчанинов, получив в 1793 еще другое назначение, переписывался с ним меньше, а Хвостов поступал неумело, как и доныне.

Повторялось то же, что в Финляндии. В начале 1793 он пишет Хвостову: "если продолжится с французами, я волонтер на кампанию. В свое время приуготовляйте мне краткий отпуск в Петербург; о волонтерстве не открывайтесь, а сондируйте... Быть волонтером при дружеских армиях, по рангу моему неприличности нет, таковыми бывают и владетельные особы, и ежели б можно было приобрести обычай или возможность - отбыть в текущее летнее время, как у немцев будет огромная кампания, то бы я не дожидался и зимы".

Дождаться до зимы у него не хватило терпения. Уже в приведенном письме он предупреждал Хвостова о необходимости занять денег, а в июне Курис пишет Хвостову о займе уже положительно и требует скорейшей присылки документов. т.е. копий с разных полученных Суворовым рескриптов и грамот. В том же месяце Суворов шлет Государыне просьбу об увольнении его волонтером к союзным войскам, "по здешней тишине", на всю кампанию, с сохранением содержания, и о том же пишет Зубову, поясняя, что давно без практики.

Суворов не истолковал отказа в невыгодную для себя сторону. В сентябрьском письме к Хвостову читаем: "одна милосердная Монархиня меня в отечестве задержать благоволила." Два-три месяца спустя он сознавался, что "последствия Измаила гнали его заграницу, и не надежда его удержала, а дочь", которая еще не пристроена. Он продолжал внушать Хвостову, что если при войне не будет назначен командующим армией России" без малейших препон", то непременно уедет заграницу. Он сдержал слово. В 1794, при войне с Польшей, опять-таки не у боевого дела, Суворов послал 24 июля Государыне прошение: "Всеподданнейше прошу всемилостивейше уволить меня волонтером к союзным войскам, как я много лет без воинской практики по моему званию". Тогда же он послал Хвостову доверенность на заем у частных лиц 11,000 рублей и написал Зубову, прося содействия.

Хотя Суворов предупреждал Хвостова за несколько дней, что, лишенный службы после Измаила, он решил поступить в союзные войска волонтером, его прошение упало в Петербурге в виде бомбы. Хвостов забегал. Де Рибас, доверенное лицо Суворова в этом деле, хотел поправить его излишнюю скорость и горячность, но возможность была отнята самим Суворовым, который решил принять крутую меру против "тиранства судьбы". Поступок Суворова был, как принято говорить, в высшей степени неприличен. Только год назад он сделал тоже самое, пытаясь "перейти через Рубикон", а теперь вздумал повторить попытку, да еще при отягчающих обстоятельствах, ибо шла война с Польшей, и проситься в чужую службу значило показывать Государыне недовольство своей. Но Суворов уже привык разрубать гордиевы узлы судьбы. Вероятно, Екатерина была недовольна его назойливостью и плохо замаскированным желанием - повлиять на выбор лица для войны с Польшей, но неудовольствия не выказала. Она только вторично отказала, но при этом подала ему надежду на боевую службу дома: "Объявляю вам, что ежечасно умножаются дела дома, и вскоре можете иметь, по желанию вашему, практику военную много. И так не отпускаю вас поправить дел ученика вашего, который за Рейн убирается по новейшим вестям, а ныне как и всегда, почитаю вас отечеству нужным". Судьба однако сжалилась, и через несколько дней по получении рескрипта Суворову открылась давно желаемая боевая арена.

Его пребывание в южных областях не проходило постоянно под чувством недовольства. Из переписки его приближенных и родных видно, что строй его жизни и службы вообще отвечал его желаниям. Зять его, князь И. Р. Горчаков, пишет одному из сыновей, что Суворов "здоров, весьма доволен своим постом, живет и все идет по его воле и расположился так, что хоть до конца жизни так жить в Херсоне".

Образ жизни Суворова в Херсоне показывает человека веселого и общительного, а не угрюмого, вечно и всем недовольного старика. Он праздновал все торжественные дни, обходя впрочем свои собственные именины и рожденье; на масленице катался с гор и давал у себя званые вечера с танцами, где и сам танцевал, перед Святой приказывал ставить на площади, близ своего дома, разные качели для всеобщего увеселения, открывал праздничный сезон сам, с некоторой торжественностью, в первый день Пасхи. Прежде всего он шел к обедне с толпой офицеров и из церкви возвращался вместе с ними домой разгавливаться; для того же приезжали к нему высшие чиновники города и почетные жители. Около десяти утра Суворов в полной форме выходил с гостями на площадь, рассаживал значительных дам на качели, садился с одной, самой важной по положению мужа, и приказывал качать. Играла военная музыка, пели песенники. Покачавшись, он обходил другие качели, садился с простыми горожанами, купцами, их женами и качался с ними. Вечером дома он угощал чаем именитых людей.

Близ города находилась тенистая роща, любимое летнее гулянье горожан, но после Потемкина она была запущена, и строение, в ней находившееся, нечто вроде вокзала, полуразвалилось. Суворов велел исправить вокзал, расчистить дорожки, усыпать их песком. Сюда, в Троицын день и в Семик, он приезжал обедать с кампанией офицеров; при этом играли полковые музыканты, пели песенники, а после обеда он забавлялся в хороводах, но водил их не с девицами, а с офицерами. Когда подходили святки, у Суворова опять затевались вечеринки с танцами, с фантами и другими святочными играми. В городе его очень любили и встречали приветливо; одной из главных причин была строгая дисциплина в гарнизоне, а следовательно и устранение поводов к недовольству горожан на военных.

Вот особенности вседневной жизни Суворова, записанные со слов одного из его служителей. Вставал он очень рано; камердинеру Прохору приказано было тащить его за ногу, коли поленится вставать. После того он бегал по комнатам неодетый, или по саду в одном нижнем платье и сапогах, заучивая по тетради финские, турецкие и татарские слова и фразы; затем умывался, обливался водой и пил чай, продолжая твердить урок. За чаем следовало духовное пение по нотам, потом Суворов отправлялся на развод и, возвратившись домой, принимался за дела и за чтение газет. Обедал рано, выпивая рюмку тминной водки и закусывая редькой, а в болезни употреблял пенник с толченым перцем. Редко обедал один, в военное же время никогда; любил, чтобы за обедом шла оживленная беседа. Имел для себя особую посуду; фруктов и лакомств не ел, вина пил немного, в торжественные дни угощал шампанским. В великий пост в его комнате почти ежедневно отправлялась церковная служба, при этом Суворов служил дьячком. В церкви, на светлый праздник, христосовался со всеми и раздавал красные яйца, но сам не брал. Спал на сене с двумя пуховыми подушками под головой, прикрываясь простыней, а когда холодно, то синим плащом Не носил ни фуфаек, ни перчаток; в комнатах своих любил жар почти банный. В баню ходил нечасто, парился в страшном жару и окатывался холодной водой. При туалете употреблял помаду и духи, преимущественно оделаван. Имел трех человек прислуги и фельдшера, но зачастую обходился меньшим штатом. Любил животных и ласкал их, но дома не держал; иногда, при встрече с собакой, на нее лаял, а с кошкой - мяукал.

К приближенным он был нередко требовательным, капризным, когда не в силах был себя сдержать. Обуздание темперамента составляло постоянную его внутреннюю работу, и эти усилия умеряли вспышки гнева. Но с годами борьба становилась все труднее, тем паче, что с расширением власти ослаблялась потребность быть постоянно настороже против самого себя. Он сделался больше прежнего человеком тяжелым. Курис пишет Хвостову: "старик наш не перестает свирепствовать, мочи нет. Среди страшного числа дел непрестанно фигуря, вчера со мною хотел расстаться, сегодня повинился. Я просился прочь, но обращение его остановило меня; было довольно изъяснений, какое и вам огорчение показал он... Дай Бог сил, чтобы снести все". Стало быть, Суворов чувствовал себя неправым и винился; черта хорошая, но много утрачивает, если вслед за извинением опять являлись взрывы гнева.

К числу дурных свойств характера Суворова принадлежала нетерпимость, особенно, если затрагивалась его военная репутация, слава и заслуги. Участник второй Турецкой войны секунд-майор Раан издал небольшую книжку, перечень военных действий, отчасти как очевидец, но большей частью со слов других. Он наделал в ней много грубых ошибок, как при описании кинбурнского сражения, да и Фокшаны с Рымником, особенно последний, представил не в истинном свете. Суворов прочел книжку, усмотрел в ней посягательство на свою военную славу и написал в апреле 1794 прошение в академию наук. В прошении он говорит, что Раан "сделал постыдное изъяснение о делах при Кинбурне, Фокшанах и Рымнике; он дает другой толк и цену знаменитым происшествиям, к славе обоих дворов победоносного оружия"; что терпеть такой лжи невозможно, а потому "академии наук представляя сочинение сие, которая благоусмотрит из реляциев, колико оное описание противоречущее, следственно и не имеющее внимания свету - уничтожить". Прошение это Суворов переслал Хвостову, прося подать по принадлежности, при этом нелестно отозвался о Раане, говоря, что он служил под его, Суворова, началом, отличался неспособностью, состоял больше при чертежной, и ни в одном из упомянутых сражений участия не принимал, а между тем его, Суворова, прославил гайдамаком. Так как прошение это сохранено Хвостовым, надо думать, что он не исполнил приказания Суворова, признав его чересчур притязательным.

Как Суворов был ревнив к умалению его славы, так признателен за её возвеличение. Почти одновременно с письмом о Раане он пишет Хвостову: "Речь кронштадтского проректора, моего однофамильца, должна быть вам известна; он в ней до меня ласков, чего ради я присудил ему на домашние расходы по моей возможности 300 рублей, которые, как лежачих из моих доходов у вас уповаю нет, извольте занять и к нему при дружеском письме отправить".

В переписке Суворова из Херсона находим также одно письмо к Зотову. Захар Константинович Зотов был первым камердинером Императрицы, и подобно её любимой камерюнгфере, И. С Перекусихиной, представлял собою силу не видную, но действительную. Хотя им обоим было запрещено хвалить или порицать кого бы то ни было Государыне, но они умели незаметно обходить это приказание. До них снисходили первые вельможи, в них заискивали люди сильные. Возвышением своим Платон Зубов обязан был отчасти Зотову; Потемкин, в последнее пребывание в Петербурге, разговаривал с Зотовым о разных делах как с ровней, вероятно в надежде, что тот передаст что следует Императрице. Граф Безбородко помнил дни рождения и именин Зотова, Перекусихиной и даже некоторых других, менее значащих служителей, и всегда делал им хорошие подарки. Суворов, не доходя до такой близости и панибратства, поддерживал однако же добрые с ними отношения.

Не забывались также и другие люди, сделавшиеся Суворову близкими; между ними не последнее место занимал сослуживец его в минувшую Турецкую войну барон Карачай, которого он так отличал и который чувствовал к нему с тех пор горячую привязанность. У Карачая родился в эту войну сын, названный в честь Суворова Александром; заочным крестным отцом был, по просьбе Карачая, Суворов. Карачай просит Суворова испросить соизволение Екатерины на зачисление маленького Александра в один из полков под его начало и о пожаловании ему патента. Суворов обратился тотчас же к графу Зубову; просьба его была уважена, и Александру Карачаю пожалован патент на чин поручика. Суворов был чрезвычайно доволен успехом ходатайства, благодарил Зубова, отправил патент Карачаю и приложил при этом наставление своему крестнику, как будущему военному.

Суворов любил давать военные наставления и не скупился на них, даже несколько рисуясь в роли наставника. Вскоре после отсылки Карачаю патента, Суворову представился случай дать поучение Курису.

По случаю мира с Турцией и Польшей (после второго раздела), в Петербурге проходило торжество, на котором Государыня вспомнила и о Суворове. Пожаловав ему похвальную грамоту, где перечислялись его подвиги и строительные работы последних лет, Екатерина велела написать ему об этом рескрипт, прибавить эполет и перстень, украшенные брильянтами, ценностью 60,000 рублей и орден Георгия 3 класса, для возложения по его усмотрению на храбрейшего и достойнейшего из его подчиненных в минувшую войну. Произошла любопытная случайность: Екатерина подписала рескрипт 7 сентября, и в этот же самый день Суворов писал Хвостову: "при торжестве мира если бы мне какая милость, я ее не прошу, ниже желаю; лучше процент за долг измаильский". Пожалованный Георгий Суворов дал состоявшему при нем подполковнику Ивану Онуфриевичу Курису. Курис отличался большими заслугами, особенно в кампанию 1789. Полковник Золотухин, командир Фанагорийского полка, стоял выше Куриса в боевом отношении, но он в 1792 был убит во время Польской войны. Итак, почти генеральская награда дана была Курису; возложение её происходило по Суворовскому обыкновению торжественно: Курис стоял на коленях, Суворов надел на него жалуемый крест и сказал наставление. Смысл наставления тот, что награда, быть может, слишком тяжела, но это обязывает награждаемого заботиться о приобретении достоинств генеральских: честности, заключающейся в держании слова, в прямоте и в отсутствии мстительности; трудолюбия, бдения, постижения, мужества и, выше всего, глазомера. Суворов замечает при этом, что сам желал бы приобрести все то, что изложил в наставлении маленькому Карачаю. В заключение он приводит последнее условие, необходимое генералу: непрерывное образование себя науками с помощью чтения.

Требуя от каждого генерала добродетели, глазомера и науки, Суворов считает непременным условием победы тщательное и осмысленное обучение войск. В Херсоне он скорбит о некомплекте частей, неприсылке рекрут и пишет Хвостову: "Придется с турками начать; флот их лучше нашего и люди выучены, а у нас ничего. Из сухопутных экзерцируются 8,000, из коих 3,000 не уступят никаким европейским, и непрестанно прибавляются. Нам ежегодно будет тяжелее начинать с турками, они успеют в регулярстве". Он пишет Зубову: "Из писем видно, что тысячи три турок обучались экзерциции при султане непрерывно; из этого ваше сиятельство изволите усмотреть, что турки получают вкус в экзерциции; это мне не очень приятно". Он обучал свои войска как накануне войны, и не ошибся.

Второй раздел Польши в 1793 показал полякам, как близко их отечество подошло к гибели. Противодействие их было подавлено силой, но материальная сила действует на поверхность, а не вглубь. Чем меньше сопротивление могло выйти наружу, тем больше оно назревало внутри. Многочисленные и влиятельные польские эмигранты, рассеявшиеся по Европе, возбуждали своих соотчичей и поддерживали в них патриотическое чувство вместе с жаждой мщения. Ждали только смелого человека, который бы дал толчок. Таким явился литвин Фаддей Косцюшко, горячий патриот, даровитый человек, с чистой, незапятнанной репутацией. В марте 1794 он, прибыв из-за границы, поднял восстание в Кракове; оно пошло дальше и охватило всю страну. В Варшаве, в начале апреля, произошли кровавые избиения русских в большом числе; в других местах повторилось почти то же, или обнаружились к тому попытки, и возбуждение умов стало проникать в отторгнутые от Польши области.

На приобретенной Россией территории находилось около 15,000 бывших польских войск, поступивших на русскую службу год назад. Влияние событий в Польше не замедлило на них обнаружиться. Один легкоконный полк по тайному приказу собрался в свою штаб-квартиру и выступил, как потом оказалось, к польской границе. Эскадрон другого полка сделал в другом месте тоже самое. В третьем - целая бригада выступила из квартир в полном вооружении и снаряжении, пошла к турецкой границе и благополучно перебралась в Молдавию. Несколько эскадронов другой бригады направились к границе Польши, были встречены русским батальоном, вступили с ним в бой, понесли порядочный урон и, не в состоянии опрокинуть батальон, разделились и частями продолжали путь. Остальные полки или обнаруживали склонность к мятежу, или в них происходило скрытое брожение.

Как в Польше, так и в пограничных местах русские войска были захвачены восстанием врасплох, и эта катастрофа произвела переполох. Командировали в Польшу войска из наличных, другие стягивали к опасным местам, принимали спешные меры против польско-русских полков. Граф П. Салтыков, начальствовавший в соседнем с Суворовым районе, засыпал Суворова требованиями высылки частей на подмогу, особенно кавалерии. Суворов, на основании повелений о наряде части войск на крепостные работы и о приведении остальных в совершенную готовность к войне с турками, отказывал Салтыкову и доносил об этом Императрице и графу Зубову. Наконец Салтыков обратился к нему с требованием, опираясь на полученное высочайшее повеление. Суворов отказал, так как повеления не получил. Об этом он однако донес, прибавив, что уже сделал распоряжения к исполнению требований Салтыкова, но ожидается приказание. Он получил высочайшее повеление от 27 апреля: требуется общая связь в охранении границ польской и турецкой; посему графу Румянцеву поручается общее начальство над всеми войсками от пределов Минской губернии с Изяславскою до устья Днестра, т.е. подчиняются ему и Салтыков, и Суворов.

Четырьмя днями раньше было еще одно, однородное с данным Салтыкову, но Суворов его получил или одновременно с указом о назначении Румянцева главнокомандующим, или днем раньше.

Предписывалось русских подданных, служащих в бывших польских полках, уволить от службы, или перевести в другие внутренние войска, по назначению военной коллегии. Так же поступить с несостоящими в русском подданстве, но оставшимися верными. Так как из войск графа Салтыкова отделяется значительная часть для действий в Польше под началом Репнина, то Суворову занять все пространство от Егорлыка до Могилева и расположить войска так, чтобы пресечь бывшим польским полкам возможность к сборам, побегам и к чему-либо худшему, и приступить к их роспуску. Граф Салтыков будет делать то же в своем районе. Суворову действовать с ним в согласии.

Вслед за этим Суворов получил повеление, где говорилось о замысле Косцюшки поднять в Крыму восстание, перебить там всех русских и сжечь флот, а потому предписывалось ему, принять меры. Суворов приступил безотлагательно. Три легкоконные бригады и два пехотных полка полагали 2 июня уходить в Польшу, и кое-где начали стягиваться эскадроны, но прослышав про движение Суворова, приостановились: пусть-де пройдет куда его посылают, в Польшу, а пропустив его, тронемся и мы. Расчет их оказался ошибочным. Разослав по заранее составленному плану несколько отрядов и сам выступив с одним из них (всего на это употреблено 13,000 человек), Суворов со всех сторон опутал бывшие польские войска, как паутиной. Пути бегства за границу были отрезаны, взаимная связь частей пресечена, пункты для временного содержания обезоруженных учреждены, пути для препровождения их назначены. Русские отряды прибывали в назначенный пункт внезапно, захватывали и обезоруживали прежде всего главный караул, затем делали то же самое по окрестным селениям; подобным образом поступали со всеми людьми, прибывающими в полковую штаб-квартиру. Приказано было вести дело с осторожностью и мягкостью до тех пор, пока не будет оказано явного сопротивления; так и исполнялось, и сопротивления нигде не было. Вся операция была хорошо обдумана и с замечательной точностью исполнена. Дело началось 26 мая выступлением Суворова из Балты, а окончилось 2 июня в Белой Церкви: 8000 человек обезоружены на протяжении нескольких сот верст мирно, не прибегая к употреблению оружия, без пролития крови.

Успешно, но не так гладко и скоро, было окончено разоружение и в районе Салтыкова. Строгий, требовательный Румянцев не был им доволен, тогда как Суворов удовлетворил его вполне. Об окончании сложного и трудного дела Румянцев донес Императрице. Екатерина поблагодарила его и поручила передать благодарность Суворову.

Прожив в Белой Церкви 10-15 дней для выдачи паспортов, жалованья и проч., Суворов проехал в имение к Румянцеву, недалеко от Киева, с радостью с ним свиделся и обнял его от всей души. Румянцев принял его приветливо, оставил обедать, беседовал о текущих событиях, о положении Польши. Вероятно не миновала их беседа и доброго старого времени - любимая тема всех стариков; а у Румянцева с Суворовым было вдобавок много общего в пережитом, было о чем вспомнить из старины, начиная с Семилетней войны, когда Суворов в чине подполковника состоял у Румянцева под началом, и ему же обязан был первым свидетельством пред Императрицей своих военных способностей и боевых заслуг.

Вернувшись, Суворов распределил войска по стоянкам сообразно с событиями в Польше и в виду ожидаемых действий со стороны Турции. Значительную долю войск он сосредоточил в Немирове, куда и сам переселился. В голове его постоянно вертелся вопрос: что лучше - в Польшу или в Турцию? В Турцию казалось как бы лучше, но было опасение: быть задержанным в Херсоне не войной, а одним ожиданием. Если же война состоится и будет принят его прошлогодний план, то новое опасение: "Могут изменить план на иного, а меня еще посвятить каштанным котом". Пошли слухи, что план передан в военный совет. Суворов, по его собственным словам, с подобными учреждениями "никогда знаться не хотел", по той причине, что заседающие там "политические люди не годятся в истинные капралы".

Наконец Суворов пришел к убеждению: "не сули журавля в поле, дай синицу в руки", причем "журавлем" была турецкая война, а "синицей" - польская. Он следил за событиями, и у него сложился готовый план действий. Он пишет Хвостову: "Там бы я в сорок дней кончил". Румянцеву он пишет почти то же. Жалуясь на "томную праздность", в которую погружен со времен Измаила, он просит: "изведите меня из оной; мог бы я препособить окончанию дел в Польше и поспеть к строению крепостей". Тогда же он обратился к Государыне с просьбой отпустить его на службу заграницу, но, как мы уже знаем, получил отрицательный ответ. Почти таков же был ответ Румянцева насчет Польши: любезный, но уклончивый. Суворов написал ему снова: "ваше сиятельство в писании вашем осыпать изволите меня милостями, но я все на мели".В начале августа он сообщает де Рибасу, что кроме посланных в Петербург писем об его увольнении заграницу, он послал еще и более решительные, что он перешел Рубикон и не изменит себе; что не будет игрушкою какого-нибудь гр. Н. С. (Салтыкова, управлявшего военным департаментом); что уже несколько лет, как ему все равно где умереть, под экватором или у полюсов. Письмо он заключает возгласом: "увы, мой патриотизм, я не могу его выказать; интриганы отняли у меня к этому все средства".

Государыня не думала посылать против поляков своего даровитейшего полководца. Это видно из переписки некоторых государственных людей того времени и свидетельства графа Безбородко. Екатерина предоставила главную роль Репнину, который находился рядом, но разве это было достаточным основанием и разве она не знала способностей Репнина, его медлительность и нерешительность? Еще недавно, разговаривая с ним о неудачно окончившейся кампании союзников против французов, и выслушав отзыв Репнина, что союзные предводители, отретировавшись, поступили мудро, ибо спасли свою армию, она заметила насмешливо: "Не желала бы я, чтобы мои генералы отличались такою мудростью". Разве она не понимала, со своим светлым умом, что при страстном возбуждении поляков, при их опьянении событиями того года и при их национальном темпераменте, каждый потерянный русскими день придавал им силы, физические и нравственные? Наконец минуя все это, разве не стоила внимания просьба её победоносного вождя об отпуске за-границу, лишь бы получить "практику"? Ведь находила же Государыня, когда Суворов уезжал из Петербурга к месту своей службы, что "он там у себя больше на месте"; а разве на боевом поле, перед лицом врагов, он не был еще больше на своем месте? Нельзя не сознаться, что сетования Суворова на поворот судьбы после Измаила или, лучше сказать, после свидания его с Потемкиным в Яссах, были справедливы. Видно, Потемкин еще жил в памяти Екатерины, и наветы его на Суворова посеялись глубоко. Да и какая богатая почва для наветов эта ясская беседа, вместе с возраставшими странностями и дурачествами победоносного чудака, которые, по собственным словам Екатерины, способны были прямо вредить ему самому.

Румянцев был истинным военным человеком и чуял в Суворове то, что было скрыто от других, в том числе и от Екатерины. Оттого и Суворов, понимая в Румянцеве лучшего своего ценителя, чувствовал к нему особенную преданность и уважение, не внешнее, как к Потемкину, а внутреннее, чуждое всяких расчетов, основанное на признании в нем достоинства. В настоящем случае, Суворов кончил тем, что возложил надежду на Румянцева.

Не вдруг можно было решиться Румянцеву, на самостоятельный шаг, не входивший в план действий, утвержденный в Петербурге. Но когда стало ясно, что дело затягивается, что поляки обнаруживают замечательную энергию, далеко не лишены искусства (о чем писал Румянцеву и Суворов), и стало вероятным, что войну придется продолжать и в будущем году, Румянцев решился без сношения с кабинетом, отправить Суворова. Суворов был в Украине, и ему предстоял поход чуть не втрое длиннее, чем Репнину из Литвы. Но опытный, прозорливый полководец понимал, что военные дарования Суворова восполнят этот недостаток с лихвою. 7 августа Румянцев послал Суворову предписание. В нём говорилось, что в Турции все спокойно; поляки же становятся все более опасными, а потому нужно "сделать сильный отворот сему дерзкому неприятелю от стороны Бреста, подлясского и троцкого воеводств", дабы облегчить достижение военных целей в других частях театра войны. Для этого назначается Суворов; ему дается два отряда (на пути от Немирова к Бресту), каждый из 3 батальонов, 5 эскадронов и 250 казаков с 4 полевыми орудиями. Предводительство над ними поручается "только на сие время". Желательно усилить эти войска частью своих из Брацлавской губернии, но отдаленность этого края и требуемая поспешность делают это почти невозможным ("почти" прибавлено рукой Румянцева), так что прибавить войска придется из других мест. Приказ свой Румянцев дополняет, что Суворов "всегда был ужасом поляков и турок, и имя это подействует лучше многих тысяч", и говорит в заключение, что с нетерпением ожидает ответа, особенно насчет усиления новыми войсками двух экспедиционных отрядов.

Несмотря на то, что ему выпала на долю только демонстрация, Суворов схватился за это поручение как за якорь спасения, и уже 14 августа выступил из Немирова в поход. Он взял с собою один гренадерский и один карабинерный полк, два егерских батальона и 250 казаков и послал Румянцеву донесение уже с дороги.

15. Польская война. Крупчицы, Брест. 1794.

Польская революция 1794, вызванная предшествовавшими событиями, подготовлялась с гродненского сейма. Поляки хорошо хранили тайну и только в последнее время, перед взрывом, стали возбуждать некоторые подозрения; однако приступили к делу слишком рано, недостаточно подготовившись. Виной тому был случай. На основании постановлений гродненского сейма, часть польских войск подлежала роспуску. Когда генерал Игельстром, командовавший русскими войсками в Польше, потребовал исполнения, большая часть польских генералов повиновалась, но начальник конной бригады Мадалинский ослушался, выступил из Пултуска, усилился по дороге несколькими мелкими отрядами, напал внезапно на русский пехотный полк, потом на прусский эскадрон, разбил их и, собирая дорогой контрибуции, подошел к Кракову. Туда поспешил из-за границы Косцюшко, заранее избранный вождем восстания, и вынужден был преждевременно обнародовать инсурекционный акт. Так началась революция, следом открылась война.

Вспыхнули восстания в разных частях Польши. Игельстром сосредоточил в Варшаве до 8000 русских войск, русские генералы Денисов и Тормасов погнались за Мадалинским. Пруссаки вступили в польские пределы, их наблюдательные отряды продвинулись далеко вперед. Косцюшко разбил Тормасова и Денисова под Рославицами и взял несколько знамен и пушек. Бой был кровопролитный, пленных очень мало, потому что поляки не давали пощады; так доносил Косцюшко. Весть о победе возбудила инсургентов. В четверг на страстной неделе поднялась Варшава. Внезапно атакованный русский гарнизон, не подготовленный к отпору и вообще дурно предводимый, потерял до 3000 человек, 40 орудий и, с трудом пробившись за город, отступил к Ловичу. Вспыхнуло восстание в Вильне, и хотя результаты его были не столь бедственны для русских, но плачевны благодаря беспечности и неспособности высшего начальства. Небольшой русский гарнизон под началом генерала Арсеньева был частью перебит, частью взят в плен сонным, частью пробился в Гродно и присоединился к отряду генерала князя Цицианова. Последнему грозила та же опасность, но он предотвратил ее, выступив за город и пригрозив бомбардировкой при же первой попытке жителей к восстанию.

Надежды инсургентов росли. В сущности было сделано немного, но для экзальтированной массы важнее всего первые шаги, а они оказались очень удачными. Косцюшко, наименованный генералиссимусом, провозгласил всеобщее вооружение; произведены поборы, удвоены налоги, армия организовалась и, разделенная на корпуса, сосредоточилась в важнейших пунктах. Собирались в разных местах и русские отряды, а другие готовились вступить в Литву с севера и востока; командование над всеми этими силами было поручено князю Репнину. Австрийцы собирали свои силы на галицийской границе. Пруссаки двигались под началом короля, который, соединившись с Денисовым, разбил Косцюшку при Щекоцине. Кроме того сдался Краков, и генерал Дерфельден, перейдя Буг, разгромил Зайончека, занял Люблин и проник до Пулав. Косцюшко начал движение к Варшаве и, благодаря медлительности союзников, совершил его благополучно и в полном порядке.

Ничего похожего на катастрофу еще не произошло, и поляки, имея во главе всеми обожаемого Косцюшку, не падали духом, и вскоре обстоятельства еще более укрепили их надежды на благополучный исход их рискованного предприятия.

Следуя за Косцюшкой, прусский король дошел в конце июня до Торчина и здесь расположился. Предпринята была осада Варшавы, но настолько вяло и несвязно, насколько искусна и энергична была Косцюшкина оборона. Недостаток продовольствия и снарядов, болезни и дезертиры значительно ослабили прусскую армию и принудили ее перейти от осады к блокаде. Прусский король прибегнул было к запугиванию Варшавы, но оно не подействовало: Польский король вежливым письмом указал заносчивому противнику, что между прусским лагерем и Варшавой находится польская армия Косцюшки, с которою надо считаться.

В эту пору двинулся на театр войны Суворов. Выступая утром 14 августа в поход, он взял с собою 4,000 человек. Для увеличения корпуса он распорядился заблаговременной отправкой нескольких мелких отрядов к Варковичам, местечку, лежавшему на пути его следования, а дальше должны были к нему присоединиться отряды генералов Буксгевдена и Маркова, назначенные Румянцевым как ядро экспедиционного корпуса.

Рассылая приказания о выступлении в военный поход частей войск, не состоявших до того времени под его начальством, Суворов приложил и свою "Науку побеждать". Это наставление приказано было офицерам и унтер-офицерам выучить наизусть, а рядовым читать вседневно, чтобы хорошо запомнили. Лицо, передающее этот факт, свидетельствует, что наставление Суворова заучивалось так твердо, как Отче наш.

В поход приказано взять ротам и эскадронам по одной повозке для офицеров и по одной артельной для солдатских котлов, круп и соли. При полках иметь патронные и палаточные ящики, сухарные фуры с 8-дневным провиантом и по две лазаретные кареты. В солдатских ранцах велено уложить сухари на 8 дней, иметь запасную обувь и все необходимое для содержания себя в опрятности; зимнего платья не брать, кроме плащей, быть в кителях. Суворов оделся по летнему, в белый китель и взял синий суконный плащ; оружие его было - небольшая сабля на поясной портупее. При нем состояли камердинер Прохор, повар и один казак, всюду за ним следовавший; экипаж был - кибитка, куда помещался весь его багаж; сам был постоянно верхом на казачьей лошади.

22 августа отряд Суворова прибыл в Варковичи, сделав почти 300 верст, без дневок. Присоединение других частей было рассчитано и исполнено так хорошо, что состоялось на следующий день, хотя им пришлось сделать 350-400 верст. Тут получены первые сведения о поляках, стягивавшихся в окрестностях Бреста Литовского. Надо было спешить, между тем обоз требовал починки, и запас провианта значительно уменьшился, а впереди не было ни магазинов, ни времени на их учреждение. Суворов велел печь хлеб и исправлять повозки, что заняло два дня, и 24 числа выступил дальше. Сделав 150 верст, отряд остановился в Ковле и поджидал тут больше двух суток отставшие обозы, которые из-за дождливой погоды и сильной грязи по дорогам не поспевали. В Ковле к Суворову присоединился Буксгевден, а несколько дальше отряд Маркова, но без начальника, который за болезнью остался на месте. Теперь отряд Суворова был в 12-13,000 человек.

Суворов при всякой возможности отправлял к Румянцеву донесения о распоряжениях, о соединении отрядов, о собираемых относительно неприятеля сведениях. Румянцев был доволен донесениями: "Вижу в сем походе наисильнейшее действие ваших несравненных воинских качеств". Он тем охотнее отдавал справедливость своему подчиненному, что только что получил благодарность Государыни за распоряжения и за назначение в экспедицию Суворова. Екатерина писала, что назначение Суворова удостоверяет ее в скорых и несомнительных успехах и дает ей твердую надежду, что при руководстве Румянцева, при деятельности и предприимчивости Суворова, война будет окончена до зимы. Недоволен был только Суворов, во-первых медленным своим движением вследствие ненастья и бездорожья, и ролью, которая ему предназначалась.

Главное наступление с северо-востока было поручены князю Репнину. Видя, что дела идут неважно и Репнин серьезных наступательных действий не предпринимает, Екатерина повелела Румянцеву прикрыть и обеспечить левый фланг Репнина сильным отрядом, который должен был двинуться к Бугу и занять правый его берег от галицийской границы до Бреста. Начальнику этого корпуса предназначалось занять Брест, укрепиться в нем и оборонять линию Буга от неприятельских покушений, содержа связь с нашими войсками в Польше и Литве и с австрийцами в люблинском и хелмском воеводствах. На него также возлагалось устройство в Бресте магазинов и пополнение их провиантом.

Таким образом Румянцев упредил Императрицу, и движение Суворова соответствовало задаче, указываемой Екатериной. Румянцев передал это повеление, приказав Суворову присоединить к себе по пути еще пехотный полк и несколько орудий полевой артиллерии. Но это обозначение географического предела его будущим успехам произвело на Суворова неприятное впечатление: "Невежды петербургские не могут дать правил российскому Нестору, одни его повеления для меня святы. Союзники ездят на российской шее; король Прусский даже и варшавских мятежников обращает на Россиян, если то не из газет взято. Мне погодить о себе публиковать, чтоб оставалось в запасе нечто нечаянности до первого побиения, коли благословит Бог. Время драгоценнее всего. Я терплю до двух суток для провианта, запасаясь им знатно на всякий случай. Поспешать мне надлежит к стороне Бреста, ежели между тем мятежники уже не разбиты, но не для магазейн-вахтерства. Там мне прибавить войска, идти к Праге, где отрезать субсистенцию из Литвы в Варшаву".

Прусский король восстанием в тылу принужден был отступить в свои земли. Как предвестником этой новости, был прорыв польского отряда в Минскую губернию и усилившееся там между шляхтою брожение, что встревожило Румянцева и заставило его передвинуть некоторые войска. Это было также причиною, что Орловский полк, назначенный на усиление Суворова, остался в распоряжении местного губернатора. По доносившимся вестям, поляки в Бресте будто бы дошли до 20.000 человек и готовились к наступлению.

31 августа Суворов тронулся в путь с казачьим авангардом бригадира Исаева силою в 800 коней. Суворов часто объезжал войска, встречаемый обыкновенно дружными приветственными криками батальонов, раскатывавшимися по всему протяжению походной колонны. Иногда он подъезжал к тому или другому полку, ехал шагом, беседуя с солдатами и офицерами, узнавал старых сослуживцев, вспоминал с ними минувшие походы и дела, давал знакомым солдатам одобрительные прозвания - Огонь, Орел, Сокол. Бывало и так, что беседуя на походе с войсками, он проезжал мимо какого-нибудь батальона или полка не останавливаясь; это значило, что он полком недоволен, и такая немилость продолжалась иной раз немало времени. Если где-нибудь происходил беспорядок, то не давая виду, что его заметил, Суворов проезжал мимо, как бы в дремоте; затем призывал к себе полковника и премиер-майора и жестоко им мылил голову.

Теперь, когда неприятель был близко и требовалась скрытность движения, поход проходил в полной тишине. Поднимались с ночлега или с роздыха по приказу: когда петух запоет. В таком случае Суворов выжидал, когда люди достаточно отдохнут, и тогда, хлопнув несколько раз в ладоши, громко пел петухом. Причуду эту можно объяснить желанием затруднить расчет времени предстоявших действий не только от населения, но и от своих войск, в предосторожность от шпионов, так как в рядах находилось некоторое число офицеров и солдат бывших польских войск. Войскам приходилось двигаться часов по пяти без привала. Кто уставал, выходил из фронта в сторону и отдыхал; уставших до упада подбирал арьергард и подвозил на подводах. Артельные повозки с кашеварными котлами выезжали вперед, чтобы приготовить пищу на следующем роздыхе. На дороге всюду было тихо и спокойно; евреи поставляли исправно порционный скот и другое продовольствие, маркитанты ни в чем не нуждались. Приходилось лишь забирать заготовленное на лугах сено, а иногда и овес в снопах.

На пути в 90 верстах от Ковля, лежало м. Дивин, куда продвинулся передовой польский отряд, состоявший из кавалерии. Сторожевая служба велась так небрежно, что передовая партия из 50 казаков, подойдя на рассвете к Дивину, наткнулась на поляков и тотчас же их атаковала. На выстрелы примчалась еще сотня казаков, поддержала атаку, и польская партия в 150-200 человек была изрублена или исколота; человек 25 попались в плен, спаслись немногие. Дело окончено живо; когда подошел казачий авангард, оставалось только хоронить убитых.

Жители местечка и пленные показали, что в Кобрине, за 35 верст отсюда, расположен авангард корпуса Сераковского в 500 человек пехоты и кавалерии, а проезжий священник еще раньше сообщил, что поляки собираются к Бресту. Генералы советовали Суворову выждать, пока казаки соберут по дороге к Кобрину сведения, но Суворов считал предпочтительнее накрыть неприятеля внезапно, чем движением партий открыть себя и свои намерения, и велел выкормить лошадей и идти дальше.

Это было 3 сентября. Когда наступила ночь, Суворов поехал в авангард и на привале в лесу лег у костра вздремнуть. Не было еще полуночи, когда Исаев поднял отряд и выступил в путь; за ним следовал резерв в виде 10 эскадронов регулярной кавалерии; на расстоянии нескольких верст шла остальная конница отряда, за нею пехота. С небольшой партией казаков с Исаевым он ускоренным аллюром поехал вперед. В нескольких верстах от Кобрина они наехали на придорожную корчму и расположились на отдых. Еврей-корчмарь объяснил, что Скраковского ждут в Кобрине завтра, в числе 20,000, и что часть его сил уже перед городом в лагере. Тем временем подошел Исаевский авангард. Продвинулись ближе к городу, казаки сорвали аванпосты, помчались дальше и, не давая полякам опомниться, одним ударом порешили все дело.

По словам пленных, Скраковский хотел от Кобрина ударить на Пинск и истребить отряд бригадира Дивова, но, узнав про наступление русских со стороны Ковля, решил притянуть кобринский авангард к главным силам. К чему этот отряд уже и приготовился, отправив накануне обозы; даже командующий генерал часа за два до дела уехал к Бресту. Таким образом, кобринский авангард был истреблен или взят в плен (всего до 400 человек).

В их руки достался кобринский провиантский магазин, небольшой, но довольно хорошо снабженный, а терять время на заготовление продовольствия они не могли. Обозы притащились к Кобрину насилу, лошади были изнурены бездорожьем, и Суворов остановился на два дня .

Урон русских в кобринском деле был не велик людьми; более ощутительную потерю понесли они в лошадях; поляков же полегло много, притом почти все наповал. Суворов приказал разыскивать на боевом поле раненых и свозить в Кобрин, где открыл госпиталь, а для погребения убитых велел собрать жителей. Он донес Румянцеву, что ему предстоит быть в постоянном движении, так как поляки в разных местах усиливаются. Он писал, что просил Дивова идти на подкрепление к Бресту и о том же писал Репнину, но сомневается в исполнении этой просьбы, а потому ходатайствует о содействии.

Пятого числа рано утром показались две неприятельские конные партии против правого фланга и фронта позиции русских войск. Суворов приказал Исаеву, не вступая с партиями в серьезное дело, задержать их. Вечером был захвачен пленный, который показал, что Сераковский до последнего времени считал своими противниками Буксгевдена и Маркова, что он слыхал о движении с юга Суворова, но полагал его еще в окрестностях Варкович, узнал же о его близком соседстве лишь в Крупчицах, куда перешел из Бреста. Пленный прибавил, что Скраковский на другой день собирается атаковать русских. Поверив этому, Суворов решил ждать атаки, отвел все тяжести назад в вагенбург, под защиту пехотного полка и казаков, и так как позиция была во многих отношениях не выгодна, то ночью, часа в два, продвинулся верст 5 вперед и занял новую. Поляки однако не показывались. Тогда Суворов решил не ждать их, а идти самому. В 7 часов утра 6 сентября войска тронулись, казаки завязали перестрелку с польскими разъездами и захватили несколько пленных. Пленные показали, что Скраковский остался на занятой им крепкой позиции, за болотом, под защитою батарей.

Русские перешли реку Мухавец: пехота и артиллерия по мосту, конница вброд; в 8 утра они были уже в 3 верстах от неприятеля и перестроились из колонн в боевые линии. Поляки открыли огонь из орудий большого калибра; русская артиллерия стала отвечать часом позже. Польские войска были за ручьем, по окраине топи шагов в 200 шириною, окаймлявшей все течение ручья; в тылу их находился крупчицкий монастырь, вправо и влево подымались небольшие лесистые высоты, перед фронтом было поставлено пять батарей. Позиция была крепкая, атака с фронта грозила большими потерями, а для обхода не хватало войск, потому что силы Суворова уступали польским. Надо было придти к решению немедля, ибо канонада продолжалась, и польская артиллерия заявляла свои добрые качества. Суворов решил обозреть местность вблизи; он велел кавалерийскому полку атаковать часть польской кавалерии, отходившей к правой высоте, и отправился с атакующими. Конные егеря понеслись отважно, но через топь перебраться не могли, и польская кавалерия ушла благополучно.

Суворов приказал пехоте вести фронтальную атаку, но не прямо, а правее, ближе к левофланговому их холму; через четверть часа части конницы взять влево и стараться перейти топь там, где это ей не удалось первый раз; ещё через четверть часа большей части кавалерии провести обход справа, верстах в 2-3. Пехота под началом Буксгевдена бросилась вперед с сильным порывом. Поляки участили артиллерийский огонь. Особенно досталось Херсонскому гренадерскому полку: картечь вырывала целые ряды, он два раза смыкался, но не останавливался.

Суворов поставил на высоте батарею из 14 орудий, она порядочно вредила полякам и облегчала атаку. Болото оказалось труднопроходимым. Солдаты разобрали попутные избы, сараи, и запасались бревнами и досками. С их помощью, помогая друг другу, они под картечным огнем перешли болото. Переход занял около часа: замедляли движение четыре полковые пушки, которые несли на руках. Прочая артиллерия осталась сзади, под прикрытием.

Перейдя болото перед полуднем, пехота ускоренным шагом двинулась вперед, под углом к польской позиции. Видя, что русские могут ударить во фланг, поляки, пользуясь длительностью переправы, тоже переменили позицию под углом к прежней, и встретили русских фронтом. Удар в штыки был жестокий; ему предшествовали лишь несколько ружейных выстрелов, служившие ничтожным противовесом частому огню польской артиллерии. Поляки защищались с храбростью и упорством, и несли большую потерю в рукопашном бою. Потом некоторые бежали, торопясь укрыться за стенами монастыря, где впрочем были настигнуты и переколоты. Сераковский построил каре с конницей по флангам, и начал тихо, шаг за шагом, отступать.

Одновременно на обоих флангах поляков появилась русская кавалерия: переяславский конно-егерский полк генерала Исленьева переправился через найденный полуразрушенный мост. Четыре конных полка, посланные вправо под началом генерала Шевича, сделали дальний обход и с трудом перешли болото, спешенные, ведя лошадей в поводу и устилая топь ветвями и валежником. Несмотря на кавалерию, поляки продолжали отступление медленно и в порядке, поддерживаемые огнем своей многочисленной артиллерии, которой русские противопоставили лишь 4 полковых орудия. Но пехотные и кавалерийские атаки русских сменялись одна другою, проводились со всех сторон, и поляки несли большие потери. Они пытались атаковать конницей русских с тыла, но были отбиты. На закате они все-таки добрались до опушки густого леса и втянулись в чащу, где русские не могли продолжать преследования.

В реляции Суворов говорит, что поляки потеряли 3000 человек убитыми, ранеными и пленными. Потеря русских определяется в 325 человек. Как только исход стал очевидным, Суворов послал Кобрину приказание: обозам с прикрытием двинуться вперед, а ротным повозкам ехать как можно скорее. Через час после боя артельные повозки прибыли, и начали готовить пищу для усталых солдат. Очень устал и Суворов. Он беспрестанно носился с места на место по полю сражения, немедленно являясь туда, где замечал колебание или недостаточную энергию. Он почти не спал несколько ночей и, взъехав на небольшой холм, слез с лошади, снял каску, перекрестился, произнес "слава в вышних Богу", выпил стаканчик водки, съел сухарь и, завернувшись в плащ, заснул под деревом. Подкрепившись сном, он встал, пообедал и отправился объезжать войска. Останавливаясь в каждом полку, он благодарил за одержанную победу и кратким, но огненным словом поощрял солдат на будущие успехи. Офицеры и солдаты окружали его толпой, так что лошади его негде было повернуться; он это очень любил. Речь свою он но обыкновению заканчивал несколькими выдержками из своего военного катехизиса. Объехав отряд, Суворов скомандовал к заре, по пробитии на молитву снял каску и громко прочел вместо "Отче наш" молитву: "Всемогущий Боже, сподобившись святым Твоим промыслом сего ночного достигнути часа"... Потом проехал к раненым, которых продолжали перевязывать лекаря; легкораненых и пленных приказал отправить к назначенному пункту пешком, тяжелых на обывательских подводах в кобринский госпиталь; велел собрать жителей для погребения убитых; сносить в одно место оружие от них, переломав у ружей приклады, а у сабель эфесы. Один из генералов доложил, что мало хлеба и надо заняться печением и сушкой, обождав транспорт с мукой. Суворов отвечал: "А у поляков разве нет хлеба?".

В два часа ночи Суворов поднял отряд, окатился холодной водой, оделся и сел на коня. Он приказал: "патронов не мочить". Старые Суворовцы поняли и объяснили новичкам, что будет переправа вброд, и придется подвязать патронные сумы повыше. Войска двигались в тишине, натыкаясь на павших лошадей, ибо поляки уходили спешно и торопились вывести обозы в безопасное место. Еще с большей поспешностью уходили войска Сераковского, кратчайшим путем, лесами, избегая преследования и торопясь занять позицию под Брестом.

Пройдя 20 верст, корпус Суворова остановился при д. Булькове на короткий отдых и продолжал движение до д. Трещин, отстоявшей от от Бреста верст на шесть. Сюда прибыл он к ночи, расположился за лесистым холмом и на малом огне стал готовить пищу, скрывая свое присутствие. Неприятель выслал небольшие партии для разведки, но они не проходили близко и заметили только передовую казачью партию. С нашей стороны также проводились разведки. Суворов не хотел идти прямо на Брест, а решил обойти позицию поляков и идти полями к переправе через Мухавец и Буг. Был послан подполковник Ивашев с 20 казаками; ему удалось разведать броды и обозреть расположение неприятеля. Не успел он возвратиться, как казаки привели еврея из Бреста, который сказался посланным от своих единоверцев. По его словам, еврейское население, заботясь о своей участи при предстоящих военных действиях, предлагало русским свои услуги. Посланный сказал, что войска Сераковского очень утомлены, решили избегать нового боя и утром ретируются по направлению к Варшаве, и обозы уже тронулись в путь. Кроме того еврей рассказал, насколько мог, о свойстве местности, ширине Мухавца и Буга, бродах, и предложил себя в проводники.

Суворов собрал генералов, продиктовал диспозицию и в час по полуночи 8 сентября поднял войска. Конница шла в одной колонне, пехота с артиллерией в другой. При лунном свете перешли Мухавец, а через 300 сажень другой его рукав. Воды было по колено, но вторая переправа потребовала много времени по вязкости и болотистости берегов. Двинулись к Бугу, оставалось версты три; начало светать. Приближение русских заметили, и с брестских и тереспольских церквей раздался набат. Многие жители поспешили в церкви под защиту святыни. Войска ускорили шаг и подошли к Бугу. Переправа была трудной, и пехотным частям было придано по нескольку кавалеристов, дабы веревками-сеновязками пособлять малорослым. Брод оказался однако неглубок, немного выше колена. Войска быстро перешли реку и выстраивались в боевой порядок.

Поляки стояли в две линии с резервом, лицом к Тересполю, откуда ожидали русских, поставив у бугского моста сильный батальон с двумя орудиями. Но когда выяснили про обход, Скраковский повернул фронт под прямым углом, примкнув левым флангом к Тересполю, а правым к лесу. Перемена фронта произведена быстро и в порядке; поляки ожидали русских с твердостью.

Суворов расположил пехоту в центре, конницу по флангам. Правым крылом командовал Шевич, левым Исленьев, пехотой Буксгевден, всем корпусом П. Потемкин, под главным начальством Суворова. В эту кампанию Суворов, несмотря на малую численность сил, устроил себе обстановку главнокомандующего и даже имел дежурного генерала. Командующим действующим корпусом считался П. Потемкин, он представлял Суворову и реляции, но под этим скрывалась прежняя сущность: Суворов, как и всегда, был действительным распорядителем, все видел и за всем наблюдал. На самом деле Потемкин заведовал хозяйственной частью, до которой Суворов был не охотник.

Готовился удар с фронта с охватом флангов конницей. Кроме того, приказано пехотному полку и драгунскому эскадрону, оставшимся за Бугом для прикрытия обозов, подойти и угрожать переправой в тыл неприятеля. Как только русские боевые линии выстроились, польская артиллерия открыла огонь. Но затем польский корпус построился в три колонны и перешёл в отступление. Артиллерия заняла интервалы, кавалерия шла по бокам колонн. Построение колонн и начало отступления произведены в полном порядке, к д. Коршин, в противоположную от Тересполя сторону.

Суворов приказал кавалерии атаковать, а пехоте спешить на поддержку кавалерии. Четыре егерских батальона двинулись за Исленьевым беглым шагом, за ними пехотный полк, затем остальная пехота. Движение производилось уступами.

Сераковский занял двумя колоннами выгодную позицию на высоте за дер. Коршин; на плотине поставил три батареи по 4 орудия, с намерением тут держаться, а конницей и третьей колонной атаковать наш левый фланг. Но эта колонна сама была атакована Исленьевым с фронта и фланга. Атаке мешала изборожденная рытвинами песчаная местность, да и польская артиллерия била сильно и метко; кроме того, очень досаждали из лесу выстрелы засевшей там части пехоты и артиллерии. Двукратная атака Исленьева не удалась, но когда бригадир Исаев ударил во фланг находившейся при колонне коннице, смешал ее, насел ей на плечи и погнал, то третья атака имела успех. Было захвачено несколько орудий, и русские эскадроны, врубившись в неприятельскую пехоту, сильно ее растрепали. Расстроенная и поредевшая колонна отступила к Коршину, где пыталась построиться на возвышенном месте.

Исленьев был слаб, чтобы атаковать Сераковского с двумя колоннами на позиции, да и Сераковский на ней не остался. Заметив приближение четырех егерских батальонов, а за ними уступами остальную русскую пехоту, он отступил. Лес был недалеко и мог спасти поляков от полного поражения, как спас при Крупчицах. Две колонны потянулись вправо, третья влево, на поддержку замаскированной лесной батарее, которая сильно вредила русским и которой Исленьев грозил атакой.

Подоспел Шевич с кавалерией правого фланга, обходя поляков справа. Он помог атакам Исленьева и затруднил вступление неприятеля в деревню Коршин, но не мог препятствовать занятию позиции. Когда же Скраковский возобновил отступление, то Шевич, снова его обскакав, атаковал невдалеке от леса, куда шли две колонны поляков. Несмотря на жестокий пушечный и ружейный огонь, русская кавалерия опрокинула польскую и врубилась в пехоту. Неприятель защищался с упорством, которое граничило с отчаянием; мало кто просил пощады, и почти вся колонна полегла рядами, как стояла. Тогда Шевич обратился на вторую колонну, атакованную еще раньше несколькими эскадронами. Она подверглась почти той же участи, но с меньшим уроном, потому что многие успели добраться до леса. При этом взято 6 пушек.

Оставалась третья, лесная батарея. Исленьев с конницей левого фланга взял батарею с одного удара и потом обратился на колонну, которая в свою очередь его атаковала, производя жаркий огонь из четырех орудий. Завязался упорный бой. Русская кавалерия пробилась; остатки последней польской колонны направились к Добрину, бывшей вблизи на варшавском тракте, а беглецы в одиночку и кучками спасались правее, по болоту, покрытому лесом и кустарником, которое тянулось далеко в обе стороны, т.е. вправо к Бугу, и влево за Добрин, по берегам речки Красны. Подошли русские егерские батальоны с одним орудием, к которому скоро присоединилось второе, а затем еще два - так трудно было двигаться артиллерии по пашням, пескам и рытвинам боевого поля. Несмотря на плетни, рвы и другие препятствия, в этом месте особенно многочисленные, русские продолжали преследование; неприятель давал слабый отпор, бросал пушки, зарядные ящики, и напрягал все усилия, чтобы достичь поскорее деревни, полагая в ней свое спасение. Но часть русской кавалерии и егеря бросились в обход Добрина, дабы отрезать путь отступления, что и исполнили при чрезвычайном напряжении сил, особенно пехоты, которая прибыла туда почти вслед за конницей.

За дер. Добрин протекает речка Красна, впадающая ниже Бреста в Буг; от Добрина до речки тянулась гать, а через речку был перекинут мост. Сюда и спешили русские войска и прибыли так скоро, что через гать и мост беглецы успели перебраться лишь в небольшом числе, а остальные были отрезаны. Русские разрушили мост, испортили гать и открыли артиллерийский огонь по деревне, где скопились беглецы. Выгнанные оттуда, они попали под картечь, под сабли конницы и штыки пехоты. Некоторые бросали амуницию и оружие и попадали в плен, другие не сдавались и погибали. Небольшой кавалерийский отряд, коней в сотню, завяз; люди тонули вместе с лошадьми или были перестреляны; немногие ушли пешими. Русская конница преследовала спасшихся в бою верст 15 от Бреста. Казаки с батальоном егерей пошли еще дальше, а другие войска тем временем очищали окрестные леса. Очищение продолжалось два-три дня. Общего преследования не было, потому что некого было преследовать: спаслись бегством отдельные люди, часто безоружные; удалось уйти и Сераковскому в сопровождении нескольких человек.

Видимое глазу пространство было усеяно телами, которые местами лежали кучами, между ними изредка белели кителя русских. Дело было кровавое, как и при Крупчицах; разъяренные солдаты, бившиеся почти исключительно холодным оружием, наносили смертельные удары, и убитых было гораздо больше, чем раненых. Это было следствием избиения русских в Варшаве, тем более, что как ни кровав был варшавский эпизод сам по себе, молва еще более раздула его, возбуждая в русских сердцах негодование и ярость. Оттого брестское поле сражения представляло необычную картину даже для закаленных Суворовских солдат. "Ну, поработали ж мы", говорили они друг другу, обводя глазами кругом, и в словах их звучало не только гордое чувство, но жалость и соболезнование. "Да кто ж виноват, сами они виноваты. Прости нас Господи Боже наш, а покойникам дай царствие твое небесное".

Большая потеря русской пехоты была от польской артиллерии в начале боя, при движении к неприятельской позиции, и оттого уборка убитых и раненых началась, еще когда дело продолжалось под Добрином. Раненых сносили к лекарям, русским и пленным польским, которых впрочем было мало; люди, разыскивавшие живых между убитыми, помогали им чем могли и как умели: поили водой, давали из ранцев сухари, старались остановить кровотечение, разрывали для этого свое чистое белье. Было объявлено, что находившийся под Добриным Суворов прислал приказание: "помогать раненым полякам". Сносили и покойников русских, укладывали их рядком, поротно и эскадронно, ставили в головах образа, читали Псалтырь; священники служили панихиды по убитым, молебны за избавление от смерти.

В разгар этих занятий явился Суворов из-под Добрина, измученный, в поту, в пыли, с грязными потёками на лице. За ним неслась конница, дальше тянулись егеря. Он здоровался с людьми и благодарил их за одержанную победу, шибко проезжая мимо; добравшись до своего помещения, он пообедал и лег спать. Всю ночь и следующий день писались и диктовались бумаги, развозились приказания и отправлялись курьеры. Вплоть до 10 числа Суворов не выходил из дома. Окрестные жители копали большие могилы и сносили туда тела убитых поляков. Этим же занимались и русские для честного предания земле своих почивших товарищей. К утру 9 числа братские могилы были готовы. Собрались офицеры и представители от солдат всех полков; совершено отпевание, погребение, и священник одного из полков сказал надгробное слово. Суворов, занятый спешной работой, не присутствовал. К вечеру вырос над могилою курган, и на нем стояло множество простых деревянных крестов, а к 10 числу место боя было уже совсем чисто.

В этот день, рано утром, опять собрались к могиле офицеры и по нескольку солдат от каждой роты и эскадрона, прибыл и Суворов. Отслужена общая панихида; Суворов молился усердно и по окончании её сказал короткое слово. Несколько стариков-солдат поднесли ему кутью; Суворов перекрестился, сказал: "Господи, помяни рабов Твоих, здесь лежащих", и съел ложку кутьи. Затем он отправился в Брест, навестил раненых в открытом накануне госпитале и по возвращении объезжал войска. Они стояли лагерем на том самом месте, где были расположены поляки, и Суворов квартировал в Тересполе там, где перед ним Скраковский.

Трудно определить число участвовавших в этом деле, продолжавшемся 6 часов. Под Крупчицами русский корпус был не более 11,000 человек, скорее 8-9000. Поляков под Брестом находилось до 10,000, а под Крупчицами примерно на 3000 больше. Значит, принявшие участие в деле под Брестом русские войска, были по крайней мере вдвое слабее поляков числом, а под Крупчицами на 2-3000.

Несмотря на неравенство сил, польский корпус был не только разбит, но почти истреблен. По донесениям Суворова, в плен было взято больше 500 человек, число раненых поляков не определено, спасшихся бегством сначала показано 500, потом всего 150. Суворов не сочинял и не выдумывал небывальщин, но из разных данных брал то, что было выгоднее. Однажды в Турции, после дела, адъютант докладывал ему, что число убитых турок показывается разными лицами различно, и спрашивал приказания - большую или меньшую цифру поместить в реляцию. Суворов отвечал: "Пиши больше, что их басурманов жалеть".

Здесь он не имел возможности знать точное число спасшихся поляков, поэтому вернее принять показания некоторых писателей, что из корпуса Сераковского спаслось и пробралось в Варшаву до 1000 человек.

Потери русских Суворов определяет в 325 человек убитыми и ранеными; один из писателей говорит, что убитых и раненых было больше 1000, другой обозначает число одних убитых свыше 300. Цифра 1000 должна быть ближе к истине. Поляки потеряли всю артиллерию, 28 орудий, из них 24 полевых бронзовых большого калибра; два корпусных знамени: одно для пехоты, другое для конницы. Знамена были присланы из Варшавы, от Народной Рады. На них была надпись золотыми буквами: "Свобода, единство, независимость".

Суворов донес Румянцеву на первых порах: "Брестский корпус, уменьшенный при монастыре Крупчице 3000-ми, сего числа кончен при Бресте. Поляки дрались храбро, наши войска платили их отчаянность, не давая пощады. По сему происшествию и я почти в невероятности. Мы очень устали".

Победа эта, вычеркнув целый корпус из вооруженной силы поляков, имела громадное значение. Это был удар, надломивший польскую революцию настолько, что она уже не могла оправиться. Первоначальные широкие планы сразу сузились. По получении известия, Косцюшко примчался в Гродно, осмотрел наскоро войска и уехал в Варшаву, озабоченный дурною вестью до такой степени, что не мог этого скрыть, и настолько ею угнетенный, что имевшие до него надобность военачальники не могли с ним переговорить обстоятельно.

Слава Суворова так выросла в последнюю Турецкую войну, даже раньше Измаила, что в Польше, задиравшей в то время Россию, очень интересовались тогда его личностью, и упорно держался в 1790 году слух о его смерти от полученной раны, что Потемкин счел нужным опровергнуть особым письмом к русскому резиденту. Ныне, в 1794, когда в Польше стало известно, что назначен на театр войны Суворов, был распущен для ободрения польских войск слух, что это не турецкий победитель, а его однофамилец. Теперь всякий мог убедиться в присутствии Суворова и догадаться, чего от него следует ожидать впереди.

Не менее сильно было впечатление в Петербурге. Суворову удалось, победив Сераковского, победить и многих из своих недоброжелателей и завистников. Его восхваляли, превозносили, рассказывали про него анекдоты, цитировали письма. Сообщали присланные Суворовым дочери стихи, где он описывает свою жизнь:

Нам дали небеса

Двадцать четыре часа.

Потачки не даю моей судьбине,

А жертвую оным моей Монархине.

И чтоб окончить вдруг,

Сплю и ем, когда досуг.

Здравствуй Наташа с домашними.

Екатерина пожаловала ему алмазный бант к шляпе и три пушки из числа им отбитых, а племянника его, полковника князя Горчакова, присланного от Румянцева с реляцией, произвела в бригадиры. Двух посланных Суворовым вестников произвел в следующие чины Румянцев, а третьего князь Репнин. Румянцев был вдвойне рад его успехам, ибо выбор его оправдался блистательным образом.

Брестский успех завершил победоносное движение Суворова надолго. Надо было спустить с рук обузу: трофеи, пленных и польских дезертиров, которых накопилось около 500 человек. Суворов рассортировал пленных и беглых; не возбуждавших подозрений распустил по домам, в том числе 12 офицеров на реверс и 212 косиньеров; а 376 человек отправил к русской границе под конвоем, послав туда же и польскую артиллерию. Надо было выделить и для других надобностей несколько отрядов, и под ружьем осталось всего 5-6000 человек.

С такими силами нечего было думать о наступлении, и Суворов остался в Бресте в ожидании подмоги. Очистили и выровняли место под лагерь, разбили палатки, вырыли землянки. Образовался правильный городок с шатрами и бараками маркитантов, с лавчонками местных торгашей евреев. В потребностях было обилие и дешевизна: фунт говядины продавался по копейке, ведро водки - 50 коп., пива - 30 коп., курица 5-6 копеек. Солдатский провиант заменялся на 1/3 пшеничной мукой, в скоромные дни выдавалось по пол фунта мяса на человека, в постные приобреталась свежая рыба по ничтожной цене; солдаты получали также водку, а непьющие водки - пиво.

Ученья проводились ежедневно по два раза, кроме праздников и субботы. Они никогда не продолжались более полутора часов, зато отличались быстротой движений и эволюций. Суворов находился непременно при каком-нибудь полку, сам учил и командовал, но никогда не сердился и не бранился. В несколько дней раз делалось ученье общее. Пехота обучалась драться против конницы, ходить в штыки и ими работать, конница училась рубке. Насыпались правильные земляные укрепления, вооружались пушками и получали по нескольку рот в гарнизон; укрепления эти ночью штурмовались. Требовались ловкость, проворство и тесно сомкнутый фронт. При ученьях Суворов говорил свои афоризмы и наставления: "Полк -подвижная крепость. Дружно, плечом к плечу, и зубом не возьмешь". После ученья он произносил выдержки из своего военного катехизиса, дополняя пояснениями и наставлениями, разбирал проведенный маневр, объяснял, что было хорошо и что худо, наставлял как поступать впредь. Утреннее учение завершалось разводом, на котором Суворов находился постоянно; присутствовал он при вечерней заре и сам читал Отче наш.

Он находил время для чтения, преимущественно по вечерам, имея в походном багаже книги, и между ними Комментарии Юлия Цезаря, своего любимого героя.

Так проходили дни за днями, спокойно для подчиненных, в нетерпении для начальника, остановленного на половине победного пути. Долгим и скучным показался ему месяц такого бездействия, но все это забылось в день выступления в дальнейший поход.

16. Польская война. Кобылка. 1794.

В конце августа пруссаки отступили к Рашину, а оттуда тремя колоннами на Ченстохов, Петроков и Закрочим, бросив в Рашине больных, раненых и часть обоза. Причиной было восстание в присоединенных от Польши провинциях. Поляки не могли забыть своей недавней независимости и свободы, особенно под прусским владычеством. Бремя русского подданства для них было легче, потому что в России они видели врага открытого и более сильного. Пруссия же под личиной союзника, друга, противодействовавшего планам России, скрывала те же намерения, что и Россия, а потом сама же подала мысль о втором разделе. Россия не торопилась вводить в присоединенных польских областях коренные реформы. Пруссия принялась сразу навязывать свои порядки и онемечивать поляков. Таким образом, в присоединенных к России польских областях не было попыток к восстанию; происходили только частные, местные покушения, подавленные без особенных усилий. А в новых польско-прусских провинциях, заговор назревал в продолжение 5 месяцев и разразился в самую затруднительную для Пруссии пору.

Отступление пруссаков из-под Варшавы произвело сильное впечатление. Варшава ликовала, польская армия как будто удвоилась в силах, во всей Польше подъем духа достиг замечательной высоты. Европа недоумевала, пока не разъяснились причины. России нанесен был косвенный удар, который требовал от нее новых усилий и отодвигал исход борьбы. Неудача прусского короля, имевшего в осадном корпусе 35,000 человек, кроме 12,000 русских, служила союзникам предостережением от излишней самоуверенности. Такое впечатление она и произвела в Петербурге, но потом там успокоились, получив известие о победах Суворова под Крупчицами и Брестом Тем не менее, Екатерина приказала усилить Репнина двумя полками из Ревеля, повелела ему торопиться усмирением Литвы и затем обратить к Бугу все, что возможно. Румянцеву указано, по соединении Репнина с войсками Суворова направить их к Висле для защиты края от инсургентов и занятия спокойных зимних квартир. При благоприятных обстоятельствах произвести внезапное нападение на Варшаву. Румянцев еще раньше писал Репнину почти то же, говоря, что Суворов взял бы Варшаву, если б корпуса Дерфельдена и Ферзена были к нему присоединены, если бы время не позднее и продовольствие было обеспечено. Безбородко говорил, что Варшава будет взята Суворовым, хоть и зимою.

Граф Безбородко был дальновиднее других, но предположение его в первое время мало походило на правду. Исключая Познани, Ченстохова, Петрокова и Ленчицы, занятых пруссаками, вся страна была в восстании, поддерживаемая посланным от Косцюшки генералом Домбровским. Дошло до того, что прусский король потребовал несколько полков из корпуса принца Гогенлое с Рейна. В других местах дело также плохо спорилось: после брестской победы Суворов оставался в бездействии, Репнин, несмотря на высочайшее повеление, подвигался медленно. Австрийцы, следуя своим традициям, рассчитывали приобретать без риска и потерь, русскими и прусскими руками,и, по выражению одного из русских государственных людей, "ни шили, ни пороли". Они заняли на польской территории несколько пунктов и оставались спокойными зрителями.

Суворов рассылал партии для сбора фуража и провианта, что требовало немало людей, так как окрест бродили вооруженные шайки инсургентов. Половина казаков его отряда была выслана по варшавской дороге для разведки; передовые их партии дошли до полдороги и дальше. Было ими сделано несколько мелких поисков; происходили частые стычки, большей частью удачно. Казаки собирали от проезжающих и населения сведения о ходе дел в других местах, но они были до того неверны и нелепы, что скорее сбивали с толку. Суворов долго не знал о Ферзене, который с корпусом находился с прусским королем под Варшавой. Беды в этом не было, так как Суворов не мог предпринять со своими силами ничего серьезного и в ожидании подкреплений только держался наготове. Приходилось исполнять приказания Румянцева, в том числе разыскивать в окрестностях Бреста Косцюшкиных сестер, разных знатных дам и арестовывать их взамен русских, находящихся в плену, что впрочем он не успел исполнить. Ему не хватало содействия Дерфельдена и Ферзена и присоединения ещё нескольких мелких отрядов; все это находилось в основном у Репнина, а также у Салтыкова. Но они опасались нанести ущерб своим задачам: Салтыков - охране границы от вторжения, Репнин - очистить Литву от инсургентов. Кроме того, они и Румянцев находились так далеко один от другого и от Суворова, что много времени уходило даром.

Дерфельден, вынужденный уступить Люблин втиснувшимся туда самым вежливым образом австрийцам, отошел к Слониму. Об этом Суворов узнал вскоре по прибытии в Брест и послал ему приказание атаковать в Гродно Макрановского, имевшего корпус в 6,000 человек. По полученным извещениям, после пребывания в Гродно Косцюшки, следовало ожидать там сосредоточения польских войск, разбросанных по Литве, а Дерфельдену до Гродно было вдвое ближе, чем Суворову. Суворов, для приличия, сообщил об этом и Репнину, и просил его отделить часть войск Дерфельдена к Бресту. Репнин приказал Дерфельдену идти, "если справедливо известие, что в Гродно только 6,000", а от отделения части корпуса к Бресту отказался. У Дерфельдена было 8-10,000; с такой силой Суворов пошел бы на инсургентов, не справляясь о их числе, Репнину же непременно требовался численный перевес.

Дерфельден исполнил поручение. Авангард его, под командой графа Валериана Зубова, занял Гродно, взяв около сотни пленных и разные запасы, после чего Репнин поручил удержание Гродно генерал-майору Цицианову, а Дерфельдену приказал направиться на Белосток и продолжать очищение Литвы. Получив известие о занятии Гродна, Суворов написал Репнину, снова прося отряд, дабы он мог перейти в наступление. Репнин отвечал, что не в состоянии это исполнить, ибо войска его разбросаны малыми отрядами по всей Литве, для удержания края в спокойствии, и не могут остаться без прикрытия со стороны Варшавы, для чего служит корпус Дерфельдена, очищающий кроме того землю от неприятельских войск. Под ружьем у Дерфельдена всего 8,000 человек; отделить от него значительную часть в Брест нельзя без большого риска, а послать туда весь корпус - тем менее. В заключение, благодаря Суворова за сообщение ему своих предложений (наступать по варшавской дороге, дабы отвлечь неприятеля от Ферзена), Репнин говорит, что по его мнению Суворов мог бы это сделать собственными силами. Суворов мог взять для подобной операции из Бреста меньше 4,000 человек; приходилось по-прежнему сидеть и ждать.

Корпус Ферзена, занимавший правый фланг пруссаков, отделился и пошёл левым берегом Вислы вверх, к Пулавам, для переправы на правый берег. Сначала его удержала необходимость прикрыть тыл отступавших пруссаков, дальше он не нашел перевозочных средств, еще дальше нашел их слишком мало. Так Ферзен дошел до Козеницы, обмениваясь по временам пушечными выстрелами с польским генералом Понинским, который следил за ним с другого берега. В это время барон Ферзен был отрезан от остального мира, и ни Суворов, ни Репнин не имели о нем известий. Репнин послал ему в середине сентября предписание соединиться с Суворовым и состоять в его распоряжении, и сообщил об этом Суворову, но тут же оговорился, что не уверен в получении этого предписания.

28 сентября Суворов донес, что по слухам Ферзен еще не переправился и ему необходимо помочь, но пока Дерфельден не прибыл, он сделать этого не в состоянии. На следующий день Суворов получил от австрийского генерала Гарнонкурта весть, что Ферзен переправился благополучно, но куда пошел - неизвестно. Суворов послал Ферзену на авось приказание: так как австрийцы, бросив перед тем Люблин, теперь снова его заняли, то расположиться на полпути из Люблина в Брест, в Радзине, а 5-6000 послать в Коцк.

Действительно, Ферзен перешел Вислу в Козенице, обманув Понинского, который, имея под началом 4-5,000, мог нанести ему огромный урон. Суворов получил донесение от Ферзена через 6-7 дней, тогда как между ними не было и 150 верст расстояния, до того сообщения были затруднительны.

Распоряжение Суворова осталось неисполненным. Понимая, что прибытие Суворова представляет серьезную опасность, Косцюшко стал стягивать все свободные силы, чтобы препятствовать соединению Ферзена с Суворовым. Он велел Понинскому следить за первым, не допуская его переправы, а сам занял Луков, находящийся между ними. Отсюда он хотел нанести брестскому корпусу Суворова сильный удар с фронта, одновременно с нападением на его тыл генерала Макрановского. Но сосредоточению войск Макрановского помешал Дерфельден, а Косцюшко был отвлечен Ферзеном.

Понинский донес Косцюшке, что небольшая часть корпуса барона Ферзена собирается переправиться у Козеницы, а остальная у Пулавы. Затем сообщил, что русские у Козеницы переправились. Косцюшко вышел навстречу Ферзену с войсками, находившимися под рукой, в числе 9-10,000 человек. Ферзен атаковал поляков 28 сентября всем корпусом, силой около 12,000, предупреждая соединение Косцюшки с Понинским. Поляки были разбиты совершенно и понесли огромную потерю; Косцюшко, тяжело раненый, попал в плен.

По словам Безбородко, победа Суворова при Бресте сделала в Польской войне переворот, а победа Ферзена при Мацеиовичах этот переворот закрепила. Суворов начинал понимать, что кампанией этого года война не окончится и придется расположиться на зимние квартиры, но эта печальная необходимость была устранена победой Ферзена.

Суворов послал Ферзену и Дерфельдену приказание следовать по направлению к Праге (пригород Варшавы). Ферзен еще раньше получил от Репнина приказ состоять в распоряжении Суворова, Дерфельден же продолжал оставаться в команде Репнина, и никаких донесений Суворову не делал, чем тот был недоволен. Потом, по настойчивым требованиям Суворова, Репнин подчинил ему Дерфельдена; это распоряжение было утверждено в Петербурге, но с оговоркой, что Ферзен и Дерфельден отданы под начало Суворова только на этот случай, а по внутренней службе и довольствию остаются в ведении Репнина. Но все это разрешилось поздно, перед самым выступлением Суворова из Бреста. Репнин уже собирался кончать кампанию и в этом смысле отдал приказание Дерфельдену. Не успел тот сделать распоряжения, как прискакал курьер от Суворова с требованием, именем Румянцева, пользуясь победой Ферзена, бить и гнать литовских инсургентов и идти на соединение с Суворовым. Дерфельден был в недоумении, как поступить, но начальник его авангарда, граф Валериан Зубов, убедил его идти к Суворову. Совет брата фаворита значил много и снимал долю ответственности в случае недоразумений. Дерфельден донес Репнину и выступил из Белостока на Бельск и Брянск.

Отношения Суворова и Репнина были не нормальные; особенно трудно было Репнину, на которого возлагалась сложная задача. Он писал управляющему военным департаментом, что "не знает, сам ли командует или отдан под команду", говоря: "ради Бога разведите нас, разделите между нами войска". Если вспомнить прежние поводы к взаимным неудовольствиям между Суворовым и Репниным, то нельзя не удивиться, что в настоящем случае дело обошлось благополучно, без ссоры и крупных неудовольствий, и это следует поставить в заслугу им обоим, особенно Репнину.

Ко времени победы Ферзена Суворов был усилен несколькими мелкими частями. 6 октября он собрал военный совет, на котором присутствовали не только генералы, но и полковые и батальонные командиры, всего 21 человек. Совет постановил: пользуясь победой Ферзена, выступить для покушения на Варшаву, оставив в Бресте бригадира Дивова и очистить от неприятеля край в сторону Бельска, взяв с собой провианта по 1 ноября. Если неприятель из-под Бельска уйдет на Варшаву, добровольно или разбитый Дерфельденом, то идти на Янов, Венгров, Станиславов и соединиться с Ферзеном в Минске; соединиться и с Дерфельденом, если подоспеет, но не ожидать его. Просить австрийского генерала Гарнонкурта протянуть цепь постов до русских и пруссаков; прусскому генералу Латорфу написать в Опатов о содействии в покушении на Варшаву. Прежде атаковать Прагу, потом против Виллановы или в другом месте переправиться через Вислу, оставив в Праге Дерфельдена с 6000. Если Дерфельден не прибудет или прусские войска не окажут содействия, расположиться по кантонир-квартирам на правом берегу Вислы, а когда позади расположения провиант и фураж будут выбраны, пойти на винтер-квартиры к Бресту и Радзину.

Суворов еще за два дня до военного совета приступил к выполнению плана. 4 октября он писал Румянцеву, что в Бресте остается Дивов, что Гарнонкурта просил протянуть цепь вправо и влево, что Латорфу написано в Опатов, и что о том же он, Суворов, писал и прусскому королю. Это не понравилось Румянцеву, который выражал желание "без всякого содействия союзников, собственными силами одолеть неприятеля, и не по держанному военному совету и не по нужде, но по победе в квартиры возвратиться". Но Суворов не оправдывается, а предпочитает действовать по обстоятельствам.

После поражения и плена Косцюшки польские корпуса и отряды стали стягиваться к Варшаве. Макрановский торопился достигнуть Буга, Дерфельден следовал за ним по пятам; авангард его имел с польским арьергардом несколько мелких дел, в одном из которых графу Зубову оторвало ногу последним пущенным поляками ядром. Поляки успешно уходили форсированными маршами. Суворов, недовольный, что Дерфельден не истребил неприятеля и сберег для Варшавы лишнее подкрепление, решился пособить ему. За два дня до выступления из Бреста, он доносит Румянцеву: "к сожалению, вместо прямой дороги на Венгров", должен взять кружный марш на Бельск, для боя с Макрановским, чтобы не дать ему моего крыла, обеспечить Брест и очистить Литву". Макрановский однако был деятельнее и искуснее, чем Суворов предполагал. Прибыв в Янов, Суворов узнал, что польского генерала под Бельском уже нет. Макрановский проскользнул по направлению к Варшаве, и одна из его колонн направилась к Станиславову. Суворов послал Ферзену приказание идти из Минска на Станиславов, прибыть туда к 13 числу и поджидать там его, Суворова. Ферзен донес, что на сутки опаздывает. Суворов замедлил движение, давая время Ферзену и Дерфельдену с ним сблизиться, и через Соколов пришел к Венгрову. Несколько захваченных казаками пленных показали, что Макрановский должен быть недалеко и к Варшаве еще не пришел. Ферзену послано на всякий случай приказание - не ожидая Суворова, атаковать в Станиславове поляков, которые не могут быть там в большом числе; сам же Суворов в Венгрове остановился ненадолго, выжидая Макрановского и наводя о нем справки. Но поляки не показывались, и разъезды не могли собрать о них никаких сведений. Суворов двинулся дальше по узкой песчаной дороге и 14 числа утром прибыл в Станиславов, куда перед тем только что пришел Ферзен, также не встретив никого на пути и не найдя неприятеля в Станиславове.

Ферзен привел с собою около 11,000 человек, Суворов имел под ружьем при выступлении из Бреста до 8,000. Суворов сделал смотр вновь прибывшему корпусу и приказал разослать в полки свой военный катехизис и предъявить Ферзену постановление брестского военного совета. Ферзен и еще два генерала подписали его, прибавив следующее: "с положением, учиненным на консилиуме корпуса его сиятельства, графа Суворова, мы согласны, прибавя к тому, что за лучшее находим подступить к Праге на рассвете, всеми корпусами единовременно, для лучшей рекогносцировки тех пунктов, которые назначатся колоннам для штурмования и для устрашения смятенных жителей, чем заставить можно скорее к помышлению о сдаче". Это указывает, что Суворовские военные советы не были одной формальностью, и заявление различных мнений на них допускалось со внесением в протокол.

Теперь до Варшавы было недалеко. По доходившим известиям, поляки сильно укрепляли Прагу и готовились к отпору. Суворов не скрывал этого от солдат, а заранее им внушал, что Прага даром в руки не дастся. По своему обыкновению, объезжая ежедневно на походе войска, он останавливался у каждого полка, здоровался, балагурил, называл по именам знакомых солдат, говорил о предстоящих трудах. Чуть не весь полк сбегался туда, где беседовал с солдатами Суворов, это беспорядком не считалось. "Нам давным-давно туда пора", говорил он: "помилуй Бог, пора; поляки копаются как кроты в земле". Солдаты отвечали, что был бы приказ - взять, так будет взято; что кто сердит, да не силен, тот козлу брат; что другого Измаила не выстроят, а и тому не поздоровилось. Дух войск был как нельзя лучше: долгое брестское сидение не сопровождалось праздностью и бездельем, поход был не из трудных, переходы не велики, отдыхи частые, особенных недостатков не ощущалось. Больше всего приходилось терпеть от холода, так как в холщовых кителях пронимало насквозь, особенно по ночам, но и это миновало, ибо зимнее платье подвезли. Суворов мерз в холщовом кителе вместе с войсками, и надел суконную куртку только тогда, когда все облачились в зимнее платье. Это обстоятельство не ускользнуло от внимания солдат (оно солдатом и записано) и было оценено ими.

В Станиславове Ферзен не застал поляков, потому что они успели отступить к Варшаве и должны были находиться в Окуневе, верстах в 20 от Варшавы, и в Кобылке, в том же расстоянии, но по другой дороге. Суворов усилил свой корпус частью кавалерии Ферзена, которому приказал к ночи сделать поиск на Окунев, и выступил к Кобылке. Он употребил на эти поиски все силы, потому что ходили слухи о больших отрядах, особенно в Кобылке; кроме того, они могли получить из Варшавы подкрепления.

Отряды тронулись в путь; в середине ночи, пройдя 14 верст, Суворов остановился на отдых. В авангарде шел бригадир Исаев с несколькими сотнями казаков и с 10 слабыми эскадронами переяславских конных егерей. Исаев узнал от крестьян, что в Кобылке находятся инсургенты и что в эту ночь к ним пришла подмога. Он послал Суворову донесение и спрашивал подкрепления. Суворов приказал продолжать путь. Пошли густой чащей, а потом, невдалеке от неприятеля, наткнулись на болото. С большими усилиями казаки и конные егеря одолели его, и в 6 утра 15 октября появились перед неприятелем.

Поляки были расположены двумя линиями на равнине около полутора верст диаметром, окруженной лесом, который в тылу позиции тянулся густой чащей, прорезанной многими дорогами. В центре их расположения стояла пехота, на флангах кавалерия; фланги обстреливались кроме того пешими егерями, скрытыми по опушке леса вместе с несколькими орудиями. Неприятель был многочисленнее русского авангарда: поляков было тысячи три-четыре, а Исаев едва имел и полторы. Он все-таки атаковал, преимущественно фланги, под сильным артиллерийским и ружейным огнем; особенно докучали замаскированные в лесу батареи. Неприятель держался хорошо: несколько смешалась только кавалерия, пехота осталась почти нетронутой. В это время прибыл Суворов; он приказал следовавшей за ним кавалерии спешить, не переводя духа. Конница бросилась вперед; каждый полк шел сам по себе, стараясь лишь прибыть скорее. Как только прибывшие эскадроны устроились, произведена атака. Исленьев врубился в неприятельскую конницу левого крыла, а также сбил и потоптал часть пехоты; Шевич атаковал правый фланг, опрокинул конницу и вогнал ее в лес. Поляки стали отступать двумя колоннами, с порядком, под прикрытием артиллерийского огня, но преследовались русской конницей, которая производила частые атаки отовсюду. Пехоты еще не было, два батальона егерей только подходили.

Первая польская колонна силою около тысячи человек ретировалась по правой из лесных дорог. Исленьев преследовал ее, усиленный драгунами из резерва и батальоном пеших егерей, нанес огромную потерю и заставил положить оружие после атаки спешенными драгунами. Пленные офицеры, которых было до 25, просили Суворова накормить их, так как находясь в постоянном движении несколько дней, все время голодали. Суворов приказал накормить их и пленных солдат, что и было исполнено переяславским конно-егерским полком, причем солдаты охотно делились с пленными скудным запасом, который имели при себе.

Вторая колонна была многочисленнее первой и двигалась по большой варшавской дороге. В обход ей была послана значительная часть кавалерии с егерским батальоном; отряду этому приказано перехватить у поляков путь отступления. Потом к ним присоединились еще два казачьих полка, отряженные Ферзеном. Польская колонна продолжала ретираду, усилившись уцелевшими остатками разбитой первой. На пути лежала высота, хотя лесистая, но более открытая, чем ближайшие окрестности. Поляки взобрались на нее и вдруг увидели перед собой русскую кавалерию и егерский батальон с пушками, которые открыли огонь. Полякам пришлось пробиваться; они стали жарким артиллерийским огнем очищать путь отступления. Пальба продолжалась недолго, потому что русские произвели решительный удар, в котором приняли участие и войска, загородившие полякам дорогу в Варшаву. 4 эскадрона Мариупольского легкоконного полка и 2 эскадрона Глуховских карабинер спешились и, о бок с егерским батальоном, ударили на неприятельскую пехоту в палаши и сабли. Поляки бились отчаянно и не сдавались; больше часа продолжалось побоище; пленных было взято сравнительно мало; в числе их генерал-адъютант Польского короля Бышевский, раненый в плечо. Спаслось немного.

Так кончилось это небольшое, но кровопролитное дело. К концу подоспела часть войск Ферзена, который не нашел в Окуневе неприятеля и пошёл помочь Суворову. Не участвовала в бою и пехота Суворова, за исключением двух егерских батальонов.

Макрановский, прибывший к Праге 13 октября пополудни, послал к Кобылке подмогу, но посланный отряд, не дойдя 5 верст, повернул назад, вероятно опасаясь наткнуться на засаду или на слишком сильного неприятеля.

В руках русских остались 9 польских орудий, т.е. вся неприятельская артиллерия, и единственное его знамя; захвачен обоз отряда во время следования его к Варшаве. Потеря русских определена Потемкиным в 153 человека и 578 лошадей, убитых и раненых. Поляки потеряли напротив очень много; одних пленных набралось 1073 человека, в том числе множество офицеров. Из них половина, добровольно сдавшиеся, была распущена но домам. В донесении Суворова говорится, будто все остальные люди польского корпуса были истреблены; историографы его утверждают тоже самое, прибавляя, что некому было подать весть в Варшаву о поражении при Кобылке и там узнали об этом случайно. Другая сторона впадает в крайность, определяя свою потерю только в 1500 человек со всей артиллерией. Ближе к истине, что на поле сражения осталась большая часть инсургентского корпуса, составлявшего одну из колонн Макрановского (остальные две, хотя и с потерями, пробрались в Варшаву). Командовал этой колонной генерал Майен, уехавший при самом начале дела; в погоню за ним было послано несколько десятков казаков, но они не могли его догнать.

Численное отношение сражавшихся нельзя определить по недостатку данных; но можно считать, что из Суворовского корпуса поспело на поле сражения и приняло участие 3-4,000, так как в его войсках состояло до одной трети конницы. Силу неприятельского корпуса Суворов определял в 4,300 человек, что должно быть близко к истине.

В начале сражения владелец Кобылки, престарелый граф Унру, выехал верхом из своей усадьбы, желая ради безопасности приютиться под покровительство русских. Его заметили казаки, приняли по голубой орденской ленточке за неприятельского генерала, захватили и отвели в лес. Скоро истина разъяснилась, Унру был помещен в безопасное место и по окончании дела представлен Суворову, которого знал прежде. Суворов отправился к нему обедать и пригласил польских и русских офицеров. Унру, приверженец русской партии, побывавший за это даже в варшавской тюрьме, принял гостей любезно. Обед прошел в оживленной беседе; Суворов обращался с пленными поляками приветливо, как бы оттеняя свои отношения к противнику на поле сражения, и отдавшемуся на его великодушие.

Война не завершилось, впереди оставалась важнейшая её часть, но поход здесь оканчивался. Противники не походили на турок, ни на войска барской конфедерации, с которыми доселе приходилось Суворову сражаться. Польские войска, помимо врожденной храбрости, отличались устройством и хорошей подготовкой; кавалерия имела порядочных лошадей и была хорошо вооружена; артиллерия отличалась очень хорошим состоянием и обучением. Маневрировали поляки весьма удовлетворительно, "живо и проворно", по словам Суворова. Многие из польских офицеров служили в европейских армиях; в польской армии было немало иностранных офицеров. Правда, ее приходилось укомплектовывать добровольцами, которые, особенно в начале, составляли большой контраст с настоящими солдатами, но потом дисциплинировались и сливались в одну общую с ними массу. Только когда из добровольцев формировались отдельные отряды, они отставали от войск регулярных. Особенность польской армии заключалась в косионерах: довольно жалком подспорье регулярной силе. Так назывались люди, вооруженные, за недостатком ружей, насаженными на длинные древки лезвиями кос, или лучше сказать подобия кос, и пиками. Они размещались обыкновенно в задних шеренгах, иногда составляли отдельные части, обучались действовать в колоннах и ставились по флангам регулярных войск. В рядах корпуса Сераковского находились и добровольцы, и косионеры, около 2,000, но уже достаточно обученные и освоившиеся, успевшие, по выражению Суворова, "войти в регулярство". Отчасти благодаря этому, поляки и прибегали к строю в колоннах, ибо косионер мало уступал в колонне, при ручном бое, вооруженному ружьем со штыком. Если же в конце Польской войны 1794 наступило разочарование в косионерах, то потому, что регулярных войск стало слишком мало, и они утратили всякую нравственную силу, кроме редких моментов возбуждения.

Польские войска уступали русским, которые или уже были Суворовскими, или стали ими в походе. Из его боевых принципов первым является быстрота. Он заполняет ею недостаток численной силы и предотвращает сосредоточение неприятельских масс. Нападая внезапно, он усиливает выгоды быстрого похода и вселяет в неприятеля преувеличенное понятие о силе противника. Он является перед лицом неприятеля, когда тот считает его за десятки верст; он бьет его потому, что тот, собираясь отступать, остается на месте лишних 2-3 часа. Как быстрота и внезапность Суворова действовали на людей впечатлительных, видно из примера: бывший при Сераковском комиссар народной рады бежал, заметив издали наступавшие русские войска.

Затем - глазомер. Необходимо оценить местность и расположение неприятеля, и по видимой части пространства вывести заключение об остальном, при условии - не привлекать внимания противника до атаки, сохраняя неожиданность удара. Взгляд Суворова доходил до проницательности невероятной; он иногда знал местность, занятую неприятелем, лучше чем сам неприятель. Суворов пополнял его расспросами пленных и местных жителей, прибегать же к посредству разъездов и патрулей не любил.

Третье основное правило - натиск. Мало поразить врага, надо заставить поверить его в вашу непобедимость и вселить сомнение в своих силах. Для этого, явившись пред ним быстро и внезапно, надо нанести жестокий удар. В описанных делах с поляками и нельзя было поступать иначе. Продолжительная канонада, методическое развертывание сил и сложное маневрирование обнаружили бы численную слабость Суворова. Вследствие этого он не давал предпочтения охватам и обходам, как оружию, в настоящем случае обоюдоострому, тем паче, что поляки были достаточно сильны в маневрировании. Не имели же их предводители того, что составляло главную силу Суворова: уменья владеть волею войск, как своей собственной. Нравственное влияние Суворова на войска было поистине громадно.

Близорукие ценители Суворова отзываются о его военных делах вообще, а в Польше особенно, как о незнании или отрицании тактических правил, т.е. как о невежестве. Но они руководятся только внешней стороной дела, да и то неправильно. По слабости своего корпуса и необходимости дорожить каждой минутой, чтобы не упустить неприятеля, Суворов прибегал к фронтальным атакам, но он все-таки заставил противника в двух первых делах спешно переменить позицию, отказавшись от прежней, более выгодной. Он прибегал и к охвату флангов, к угрожению тылу, к отрезанию пути отступления. Потом - атака неприятельского корпуса одной кавалерией. Что ещё мог сделать Суворов, не рискуя упустить противника? Артиллерия его уступала польской числом и калибром, пехота не могла поспеть, оставалось атаковать конницей. В Турции он поступал иначе. Не особенно опасаясь пехоты и артиллерии, он должен был беречься только лихой турецкой кавалерии и потому атаковал обыкновенно пехотой, в колоннах или кареях, со стрелками впереди или по флангам. В Польше был опасен огонь артиллерии; кавалерия же, а тем паче пехота, опасений не внушали, так как его собственная конница была не ниже, а пехота выше польской. Кавалерийская атака оказалась лучшей и по быстроте, и по почти рассыпному строю.

Кавалерийские атаки под Брестом и под Кобылкой напоминают, хотя и в разной степени, такую же атаку Суворова под Ланцкороной, 22 года назад, кончившуюся поражением Дюмурье. Это показывает, что в тактических правилах Суворова была устойчивость, и что он поступал так не по минутному порыву. В этих приемах, называемых анти-тактическими, действовала не опрометчивость, а необходимое военное качество - смелость и трезвая осмотрительность. Пуская кавалерию в атаку, Суворов непосредственно затем двигает пехотные части на её поддержку. Не так поступают люди, кидающиеся на неприятеля очертя голову: неразумные подражатели Суворова в Польскую войну 1792 платились дорого. Укажем еще на его непрерывные, злые атаки и настойчивое преследование. Такой способ действий ошеломлял неприятеля и не давал ему придти в себя, пока окончательно не подрывал его духа и физических сил, после чего следовали плен или смерть. Это ли не тактика?

Дело при Кобылке имеет еще одну характерную частность: атаку спешенной кавалерии на пехоту с ударом в сабли. Атака эта была вызвана необходимостью - местностью и отсутствием пехоты. Суворов не задумался прибегнуть в крайности к такому необычному средству, и оно увенчалось успехом. Практикуя часто на полях сражений приемы, которые нельзя найти в учебниках, он привык к ним и приучил свои войска, но этот случай и ему казался заслуживающим особого внимания. "Если бы ты был при Кобылке", говорил он потом одному французскому эмигранту, вступившему в русскую военную службу: "ты бы увидел то, чего и я никогда не видал".

Странным путем иногда складываются репутации и долго держатся по инерции, вопреки здравому смыслу. Так создалась и живет в западной Европе репутация Суворова, как ни нелепо объяснять непрерывную цепь явлений случаем, или счастьем. Ценители и судьи проглядели в Суворове главную особенность: неограниченную нравственную власть над своими войсками. Не заметили они и другой черты - знания своего противника и уменья пользоваться его слабостями и недостатками. Оттого он и мог делать многое, на что не осмеливался никто другой, а если бы и осмелился, то поплатился за свою дерзость. Откиньте эти Суворовские особенности и подведите его действия под формальный тактический шаблон - выйдет счастье; возьмите в расчет не одни внешние данные, а также животворящий их дух, - выйдет гений. Невольно припоминаются слова Суворова, сказанные им 10 лет перед тем в письме Потемкину:

"Я был счастлив, потому что повелевал счастьем".

17. Польская война. Прага. 1794.

После Кобылки оставалась одна ступень до Варшавы - Прага. На защиту Праги поляки должны были собрать все силы, ибо Польша и революция заключалась теперь в Варшаве, а с потерей Праги погибала Варшава. Суворову надо было взять Прагу, а выбор средств был невелик. Для правильной осады время было позднее, и русские не имели ни одного орудия осадной артиллерии. Блокада Праги вместе с Варшавой может и привела бы к результату, так как продовольствия там было запасено немного, но для этого требовались большие силы, помимо позднего времени. Оставалось штурмовать. Укрепления Праги были обширны, грозны, вооружены крупнокалиберной и многочисленной артиллерией, гарнизон превышал 30,000 человек, не считая вооруженных варшавян.

Но Суворов решился на последний шаг, к которому был готов еще в Немирове, рассчитывая покончить с Польшей в 40 дней. Как ни велико будет число жертв, оно во всяком случае окажется гораздо ниже цифры, которую принесет затянувшаяся война. Кроме того, решительный удар потрясает, наводит ужас и иссушает войну в самом её источнике.

Дерфельден присоединился 19 октября и стал на правом фланге, Ферзен - на левом. Численность трех корпусов составляла 24-25,000 при 86 полевых орудиях. Суворов собрал военный совет. Принято постановление: идти к Праге и брать ее приступом. Начали готовить штурмовые лестницы, фашины, плетни.

Казаки, очищая от инсургентов окрестности Кобылки, добрались почти до пражских укреплений и вызвали большую тревогу, так как были приняты за авангард корпуса Суворова. С пражских укреплений открылась артиллерийская пальба, и запылали маяки вокруг Варшавы. 18 октября, до военного совета, генералы и штаб-офицеры провели рекогносцировку пражских окопов под прикрытием кавалерийского отряда. Они были встречены сильным огнем, впрочем безвредным; конница наша потеснила несколько польских пикетов, захватила пленных. Поляки не решились на вылазку, и отряд благополучно удалился.

В этот же день прибыли к Суворову посланные из Праги и Варшавы. Посланный от короля просил отпустить генерала Бышевского в Варшаву для лечения; Суворов согласился и просил засвидетельствовать королю глубочайшее почтение. Другой был от верховного народного совета, с экипажем и врачом для Косцюшки, но Косцюшко находился далеко. Третье - от командующего в Варшаве и Праге генерала Зайончека, который требовал возвратить обоз Косцюшки, причем не только невежливо, но и свысока. Выходка польского генерала задела Суворова. Он послал Зайончеку ответ, указав на неприличность его тона и кичливость вождей инсурекции по отношению к России; причем возвратил письмо и предупредил, что никакие послания не будут приняты, кроме тех, где будет говориться о раскаянии и о забвении прошлого.

Приготовления к штурму были закончены 22 октября. В тот же вечер войска двинулись к Праге тремя колоннами с развернутыми знаменами, барабанным боем и музыкой и стали лагерем в назначенных им местах, дальше пушечного выстрела от передовых окопов. Польские пикеты были сбиты и русская цепь заняла их места. В тот же день вновь проведена рекогносцировка, с участием всех генералов. Суворов объехал и осмотрел лагерь. Его корпус под началом Потемкина занимал центр, Дерфельден правый фланг, Ферзен левый. Около полуночи стали возводить перед фронтом корпусов батареи; работали 2,000 человек под прикрытием 6 батальонов. К 5 часам утра батареи были готовы: у Дерфельдена на 22 орудия, у Потемкина на 16, у Ферзена на 48. Возведение батарей предпринято, по донесению Суворова Румянцеву, для маскировки приступа, чтобы дать неприятелю повод ожидать осады. Утром батареи открыли огонь, к удивлению защитников Праги, которые не заметили ночью работ; неприятельская артиллерия отвечала. Суворов лично сделал рекогносцировку и назначил штурм в ночь с 23 на 24 октября.

Приготовления к штурму были закончены, диспозиция объявлена еще после военного совета в Кобылке. Суворов писал Румянцеву 13 октября о союзниках: "Здесь на пруссаков безнадежно, а австрийцы малосильны". Позже, обдумывая взятие Варшавы и находя, что для этого нужно отрезать ей продовольствие, Суворов говорит: "Без содействия пруссаков с Варшавой справиться будет очень трудно, паче по позднему времени". Как бы в утешение ему, Румянцев сообщает: "Я вижу, что все, что касается до вашего предприятия, с лучшей пользой службе соображаете и в себе самом и в соревновании подчиненных находите, чего от помощи союзных ожидали."

Союзники могли оказать русским немалое содействие, но не оказали. Пока русские сближались к Праге, пруссаки стояли близко от Варшавы, в Вышеграде, Закрочиме, Зегрже, Пултуске и Рожане, всюду в малом числе, также на Бзуре, в Каменной и Сохачеве; а в больших силах в Ловиче, Раве и Петрокове. Австрийцы занимали пункты преимущественно в сандомирском и радомском воеводствах. Конечно, присутствие союзных войск служило инсургентам помехой, и оно облегчило Суворову взятие Праги, оттянув от Варшавы часть польских войск. Но это было недостаточно из-за их образа действий, своекорыстного или неумелого и вялого. Варшава снабжалась продовольствием не только из дальних мест, так как ближние были обобраны, но и из отбитых у союзников транспортов, и большой нужды не ощущала. Через шпионов и беглых, число которых с каждым днем росло, Суворов имел об этом сведения. 17 октября он донес Румянцеву, что войска в Варшаве получают по фунту мяса и по пол фунта хлеба, а лошади кормятся соломою с крыш. Четыре дня позже он пишет, что генерал Гедройц отправился с сильным корпусом к Кракову за провиантом, а потому он просил графа Шверина и прусского короля разбить Гедройца на возвратном пути и отнять транспорт, ибо в Варшаве осталось хлеба недели на две, а рогатого скота несколько тысяч, из коих тысяч пять голов недавно убито на солонину.

Действуй союзники иначе, Варшаве грозил бы голод, а с ним и катастрофа, ибо там и так было смутно, и в политической атмосфере происходило брожение. С пленом Косцюшки усилилась рознь; одни тянули на прусскую сторону, другие на русскую, третьи стояли за борьбу до последнего. В одном лишь все сходились - в искренней скорби о потере Косцюшки. Инсурекционная Польша потеряла в нем очень многое, она потеряла в нем все, хотя в наше время, почти из столетней дали, видно довольно ясно, что этого всего было слишком мало для успеха польской революции.

Право избрать Косцюшке преемника принадлежало верховному народному совету. Ксендз Колонтай предложил Зайончека, которому Косцюшко, уезжая, поручил командование варшавскими войсками. Ведавший иностранными делами Игнатий Потоцкий выставил кандидатом Томаса Вавржецкого, командовавшего на курляндской границе. Некоторые адъютанты Косцюшки говорили, будто и он упоминал Вавржецкого на случай своей смерти или плена. Большинство верховного совета не любило и боялось Колонтая - подобия французских террористов, а потому Вавржецкий взял верх. Объявили об этом, армия присягнула, почти все командиры сообщили, что они и их подчиненные приняли выбор совета с удовольствием. Зато он сам был не согласен, поехал в Варшаву и заявил отказ. Его уговаривали, приводя в резон, что избрание его привело к единству, что все довольны и при его отказе нельзя отвечать за спокойствие в городе. Вавржецкий возражал, что не способен к предложенному высокому посту, не видит впереди ничего хорошего, не может исправить ошибок и продолжать оборону Варшавы и революцию. Колонтай сухо советовал ему не отказываться; прочие члены говорили, что его опасения гадательны, а опасность народного восстания близка. По улицам народ, перед крыльцом совета скоплялась чернь, слышались крики, угрозы восстания. Вавржецкий оставался при своем решении. Члены совета приступили к нему поодиночке, говоря вполголоса, что их ненавидит Колонтай и в случае восстания черни они будут повешены, а находящиеся под арестом замучены, и сам король подвергнется серьезной опасности. Вавржецкий согласился, как он выразился, с отвращением. Не много могла выиграть революция, поставив во главе человека, который был убежден, что дело проиграно.

Мацеиовичский погром и назначение нового главнокомандующего повлекли большие перемены в расположении боевых сил на театре войны. Макрановский отступил из Литвы к Варшаве не без значительных потерь. Домбровский и Мадалинский более счастливо ретировались из прусской Польши к р. Пилице. Домбровский приехал в Варшаву и занемог. Зайончек командовал войсками под Варшавой. Князь Понятовский прикрывал левый берег Вислы у Варшавы. Продолжалось начатое Косцюшкой возведение укреплений вокруг Праги. Первое время работы исполнялись с патриотическим пылом и двигались быстро; окопы видели людей всех сословий и даже дам; их присутствие, горячие патриотические слова и иногда непосредственное участие в работе поддерживали энергию работавших. Ездил сюда и король; он также, в пример другим, прикладывал руки к делу, но это не прибавило ему популярности и даже не спасало от оскорблений. Одна женщина язвительно посоветовала ему, для успеха дела, не принимать в нем участия, так как все его начинания имели дурной конец.

Работы продолжались, но не были окончены. Косцюшко задумал их в слишком большом размере: внешний ретраншамент по протяжению почти равнялся окружности Варшавы за Вислой. Вооружить все укрепления как следует было нечем, а собрать надлежащий гарнизон и того труднее. Вавржецкий считал невозможным отстоять Прагу и говорил членам верховного совета, что Прага погубит Варшаву, но авторитет Косцюшки пересилил.

Ознакомившись с состоянием дел, Вавржецкий ещё больше убедился в безнадежности дальнейшей борьбы. Он считал благоразумным послать к Суворову с просьбой о перемирии, а в Петербург - с мирными предложениями, дабы обратить все силы Польши против Пруссии. Потоцкий был не прочь, или по крайней мере не спорил, но спустя некоторое время сообщил Вавржецкому, что обращался к русским пленным, барону Ашу и Дивову, с предложением съездить к Суворову и узнать, примет ли он посольство, но оба отказались. Этим попытка и кончилась. А между тем положение ухудшалось: Суворов приближался, увеличивая по пути свои силы. Инсургенты были разбиты пруссаками на Нареве и при Остроленке. Энергия поляков ослабевала, многие генералы действовали как бы нехотя, так что одному из них, Понятовскому, Вавржецкий предложил отказаться от начальствования, если он не может исполнять получаемые приказания. Число польских войск далеко не соответствовала потребности, но это и требовало особенной смелости, даже дерзости в действиях. Рискуя, поляки ничего не теряли, а могли только выиграть. Но на войне отразилось общее настроение: революция доживала последние дни.

Предстояло сосредоточить в Варшаве всю вооруженную силу; этого требовало решение отстаивать столицу. А между тем Прагу не усиливали, а ослабляли. Вавржецкий выслал два отряда на Вислу до Пулавы и в сандомирское и радомское воеводства, благодаря которым Варшава получила водою и сухим путем немного хлеба и большое количество скота. От Домбровского, Понятовского и других не только ничего не взято, но еще отправлен Гедройц с корпусом в 6-7,000 к Домбровскому для взятия Равы и Ловича. Вавржецкий убеждал членов верховного совета оставить Прагу, укрепить варшавский берег и не пускать Суворова за Вислу, или же трактовать с русскими о капитуляции, когда они займут Прагу; пользуясь проволочкой, вывезти из Варшавы все что можно, идти в Великую Польшу и переместить туда короля и верховный совет. Ему отвечали, что Варшава даст на защиту Праги "20,000 человек, вооруженных оружием и отчаянием", что бесчеловечно бросить столицу на мщение неприятеля и что этим можно заслужить общее презрение и вселит во всех уныние. Вавржецкий уступил и принял меру, не отвечающую ни тому, ни другому решению: притянул к Праге войска из ближайших мест.

Узнав, что Суворов, находившийся в Кобылке, не соединился еще с Дерфельденом, Вавржецкий решил его атаковать, но Макрановский, Зайончек и Ясинский его отговорили, объясняя, что солдаты обескуражены и изнурены, лошади обессилены, местность в Кобылке неблагоприятная и т. п. Вавржецкий послушался. Он хотел разделить в Праге начальствование между Макрановским и Зайончеком, но первый отказался, ибо не верил в успех. Готовясь против своей воли к делу, в которое не верил, главнокомандующий велел президенту города оповестить пражских жителей, чтобы оставляли дома и выезжали из Праги. Варшавская чернь волновалась; в народе говорили, что преемник Косцюшкин - враг гласности, что он "диктатура арбитральная". Вавржецкий потребовал, чтобы к нему был приставлен особый военный совет, но и это никого не успокоило. Мутил Колонтай, недовольный ни Вавржецким, ни верховным советом, в котором он не имел уже влияния, а играл роль всеобщего пугала. В это критическое время, когда требовалось больше дела и меньше слов, он предложил проект об усилении совета новыми членами и основал клуб "для поддержания революции и краковского акта". Вавржецкий объявил ему, что никакой новизны против Косцюшкиного времени не допустит. Колонтай стал требовать, чтобы Вавржецкий принял от народа депутацию с жалобой на верховный совет и на управление вообще; Вавржецкий отвечал, что с народом не будет иметь никаких сношений помимо установленных властей. Колонтай пустил слух, что будет объявлено равенство, и чернь стала собираться у дворца. Вавржецкий поскакал туда и разогнал сборище.

Вся эта сумятица происходила накануне кровавой катастрофы, которая назревала без шума и надвигалась как туча на небосклоне. Когда проводилась большая русская рекогносцировка под Прагой, польский главнокомандующий потребовал из Варшавы 10,000 вооруженных, но пришло только 2,000. Не желая ограничиваться канонадой, а рассчитывая действовать против рекогносцировки активно, он послал двух офицеров на кобылкский тракт для разведки. Но к нему приступили генералы с советом ничего не предпринимать, ибо в ближнем лесу подозревали засаду. Вавржецкий опять согласился. Вследствие ли излишней его мягкости, или по особенностям польской военной среды революционной эпохи, когда могли импонировать лишь такие авторитеты, как Косцюшко, но внутренняя жизнь польской армии носила на себе печать чего-то гражданско-республиканского. Совсем не то было в русской армии, и контраст этот сказывался во всем. Особенно велик он был между главнокомандующими.

Подготовка к штурму в русской армии была окончена; выбраны в полках стрелки, назначены рабочие, роздан шанцевый инструмент. Приказ прочитан в полках вечером 23 числа трижды, чтобы каждый солдат его запомнил.

Полкам строиться в колонны поротно, стрелки и рабочие впереди, под началом особого офицера. У рабочих ружья через плечо на ремне. Идти в тишине, подойдя к укреплению, кидаться вперед, бросать в ров фашинник, спускаться, приставлять к валу лестницы, а стрелкам бить неприятеля по головам. Лезть шибко, пара за парой, товарищу оборонять товарища; коли коротка лестница, - штык в вал, и лезь по нем, другой, третий. Без нужды не стрелять, а бить и гнать штыком; работать быстро, храбро, по-русски. Держаться своих, от начальников не отставать, фронт везде. В дома не забегать, просящих пощады щадить, безоружных не убивать, с бабами не воевать, малолетков не трогать. Кого убьют - царство небесное; живым - слава, слава, слава.

Кроме этого, Суворов дал инструкцию Ферзену. В ней указывается: при малейшем сопротивлении атаковать и действовать наступательно, не давая опомниться, а если неприятель стоит спокойно на месте, то прежде окружить его конницей. Кричать ему: згода, пардон, отруць брон (бросай оружие); кто послушается, так отделять, давать им свободу и снабжать паспортами; кто вздумает обороняться, тех бить. Операцию вести быстро, действовать холодным оружием, принуждать к сдаче и не отдыхать, пока все не будут забраны; о ходе дела доносить записками через каждые 3 часа.

Прага, обширное предместье Варшавы, расположена на правом берегу Вислы, имеющей тут значительную ширину. Прага соединялась с Варшавой длинным мостом (другой находился ниже города) и была населена почти исключительно евреями. Мост прикрывался небольшим укреплением; сама Прага была обнесена земляным валом, а в версте от него тянулся длинный ретраншамент, над возведением и вооружением которого и работали варшавские жители всё лето. Между ретраншементом и валом стояли лагерем польские войска. Внешняя укрепленная линия имела вид почти прямого угла. Она начиналась от берега Вислы, против небольшого острова ниже города, направлялась к востоку на две с половиной версты, до песчаных холмов, где поворачивала к югу и тянулась четыре версты до болот Саской Кемпы; остальная узкая полоса до Вислы была защищена тремя батареями. Ретраншамент этот, проектированный и возведенный искусными инженерами, прикрывался местами передовыми отдельными укреплениями и был усилен искусственными преградами, в том числе рядами волчьих ям. Особенно сильно был укреплен исходящий угол, где сходились оба фронта: он имел два крепкие кавальера, один из них кирпичный. На укреплениях находилось свыше 100 орудий, большей частью крупного калибра; оборона усиливалась батареями той стороны Вислы, а левый фланг пражского ретраншемента обстреливался еще и с острова, у которого примыкал к берегу реки.

Такую позицию можно бы назвать недоступной для открытой атаки корпусом, едва имевшим 25,000 человек, в том числе больше трети кавалерии, и с артиллерией, числом орудий и калибром уступавшей неприятельской. Но на стороне русских был резкий перевес в главном элементе победы, в высшем предводителе, а затем и в войсках. Закаленные в боях и победах русские полки, уверенные в себе и в начальнике, представляли силу, далеко превышавшую число рядов. Нельзя сказать то же про поляков. Бесспорно храбрые, одушевленные любовью к родине, они вынесли уже много ударов; нравственная сила их надломилась, прокралось уныние, и с каждым днем усиливалось желание окончить тяжелую, неравную борьбу. Первоначальный состав польской армии изменился; число дисциплинированных, обученных и хорошо вооруженных солдат значительно убыло. Стали легче сдаваться в плен, больше дезертировать. Все это видно из донесений Суворова. Он принял правилом отпускать по домам, снабдив паспортами тех, кто сдался добровольно. Под Кобылкой таких оказалось половина. Он доносил оттуда Румянцеву, что косиньеры бегут, кто только может; от одного Макрановского ушло за Буг свыше 1,500. В день перед пражским штурмом, 23 октября, в русский лагерь перебежало больше ста человек. В Варшаве, по словам Вавржецкого, было много генералов и офицеров без войск - тоже признак дезорганизации армии.

При таких условиях численный перевес над атакующим противником значит не много, но и его не было. По донесениям Суворова и печатным источникам, Прагу обороняло до 30,000 человек. Цифра эта преувеличена; с другой стороны, не заслуживает веры и показание Вавржецкого, будто в Праге в ночь штурма имелось не больше 10,000 войска, из коих до 6,000 рекрут и косионеров. Тенденциозность цифр Вавржецкого естественна и слишком очевидна. Он например говорит, что не мог собрать в Прагу в ночь с 23 на 24 октября больше нескольких сот вооруженных варшавских жителей (народной гвардии или стражи), вместо 8,000, им потребованных. а между тем их полегло во время штурма гораздо больше. Да и общая потеря поляков совсем не соответствует цифрам Вавржецкого. Принимая, что из Варшавы не могли вывести все силы, так как в столице происходило анархическое брожение, можно определить число защитников Праги тысяч в двадцать или немногим больше. У Суворова, как мы видели, было 24-25,000.

Диспозиция заключалась в следующем. Армия разделена на семь колонн: по две Дерфельдена и Потемкина, три Ферзена. Первые четыре назначались для атаки северной, короткой стороны, остальные для восточной, более длинной. При каждой колонне по 128 стрелков, 472 работника и 30 человек с шанцевым инструментом; вторые и третьи несут штурмовые принадлежности и очищают путь, первые их защищают и содействуют огнем штурмующим. За каждой колонной свой резерв из пехоты и кавалерии, отчасти спешенной. Назначены колоннам сборные пункты и час выступления из лагеря, атака производится по ракете. По ней первые четыре колонны срывают находящиеся перед ними передовые укрепления, на плечах неприятеля врываются на вал главного ретраншемента, овладевают им и затем - три атакуют укрепленную ограду Праги, а первая направляется вдоль по берегу и отрезает неприятеля от моста. Колонны 5-я и 6-я начинают атаку, когда первые четыре сорвут передовые укрепления (дабы часть неприятельских сил была от них оттянута), а 7-я выступает двумя часами раньше других, чтобы, сделав дальний обход, овладеть батареями правого фланга, по берегу Вислы врывается в Прагу и помогает первой колонне отрезать неприятеля от моста. Атака производится холодным оружием. Резервы выстраиваются, по взятии первого ретраншемента, на его парапете и разрабатывают проходы кавалерии, а потом, по взятии колоннами пражской ограды, занимают ее. Вся полевая артиллерия, под прикрытием трети кавалерии, располагается на валах внешнего ретраншемента, а потом, когда Прага будет взята, ставится батарея на берегу для обстрела Варшавы. Остальная кавалерия под начальством Шевича поделена на четыре части: на правом фланге, в большом промежутке между 4 и 5 колоннами, правее 5 колонны и между 6 и 7. Казаки размещены в разных местах, большая часть между 4 и 5 колоннами, остальные по флангам и при 6 колонне. Войска очищают от неприятеля Прагу, не отвлекаясь мелочами и не заходя в дома; они действуют с крайнею энергией против вооруженных, но щадят безоружных и сдающихся. Казаки отвлекают внимание обороняющихся при начале штурма, подъезжая к валу с криками ура.

Ночь спустилась тихая, темная и мглистая; было холодно и сыро. В ротах запылали костры. Солдаты надевали чистое белье, осматривали оружие, молились перед ротными и полковыми образами, поставленными у огней. Во втором часу ночи пошла 7 колонна; в 3 часа двинулись остальные. Шли в тишине, которая не прерывалась и по прибытии колонн на места. Тут стали слышны оклики неприятельских часовых, да доносился неопределенный гул из польского лагеря. Колонны стояли и ждали ракеты. Она взвилась до рассвета, в 5 часов. Четыре первые колонны двинулись на приступ, соблюдая по возможности тишину, но ускоряя шаг.

Появление их было для поляков неожиданностью, хотя постройка русскими батарей и не ввела их в полное заблуждение. Открытой атаки они ждали, по крайней мере так показывает Вавржецкий, но только по ложному извещению, несколькими днями позже. Он под конец решился вывести из Праги войска и перевезти артиллерию, а затем сломать мосты. Написав об этом в верховный совет, Вавржецкий просил поручить варшавскому магистрату трактовать о капитуляции города, убедить короля выехать в Пруссию и туда же выехать совету. Он отправился в Прагу в 4 часу ночи для организации вывоза артиллерии. Там он узнал от адъютанта генерала Зайончека, возвратившегося с объезда, что все в порядке, пикеты и часовые на местах, рунды ходят, и другие меры усиленной осторожности соблюдаются. Успокоенный, Вавржецкий стал убеждать Зайончека в опасности дальнейшего удержания Праги, но Зайончек не соглашался и говорил, что Бог даст, русские найдут здесь себе могилу. Вавржецкий остался при своем решении и принялся отдавать кому следует приказания, как вдруг раздались с ретраншемента выстрелы. Зайончек поскакал к правому флангу, Вавржецкий к левому.

Две первые русские колонны (генерал-майора Ласси и полковника князя Лобанова-Ростовского, участников измаильского штурма), атаковали под ружейным и перекрестным артиллерийским огнем с ретраншемента и с острова, но выдержали его не замявшись, накрыли волчьи ямы плетнями, закидали ров фашинами и взобрались на вал. Здесь командовал генерал Ясинский, горячий патриот и храбрец, сказавший, что или вернется в Варшаву победителем, или не вернется вовсе. Он был убит с саблею в руке; поляки подались назад. Третьей и четвертой колоннам пришлось идти по сыпучему песку, что утомило людей; многие рабочие бросали плетни, и штурмующим пришлось перебираться через 6 рядов волчьих ям по наложенным на них лестницам. Это задержало, но не остановило русских. Третья колонна, генерал-майора Исленьева, перешла волчьи ямы и рвы двух передовых шанцев, взобралась на парапет, выгнала неприятеля и бросилась к главному ретраншаменту. В это время польская конница готовилась ударить атакующих во фланг. По приказу Исленьева, два батальона развернулись фронтом к неприятелю и с криком ура бросились на него в штыки. Конница ретировалась, а другие два батальона тем временем атаковали и взяли главный вал. Четвертой колонне, генерал-майора Буксгевдена, предстояла задача штурмовать самый укрепленный пункт линии, её угол. Тут был каменный кавальер, главный вал усилен рядом палисадов, и возвышалось передовое укрепление. Но порыв войск был так стремителен, что кавальер был быстро занят. Ещё стремительнее атаковали пятая, г.-м. Тормасова и шестая, г.-м. Рахманова, колонны, корпуса барона Ферзена, которые завладели главным валом и батареями чуть не в один миг. Седьмая колонна, г.-м. Денисова, сделав обход в 8 верст, также с успехом выполнила свою часть диспозиции: достигла гати по топкому берегу Вислы, прорвалась через нее, захватила батареи и отбросила к реке неприятельскую конницу, нанеся ей огромную потерю.

Зайончек, раненый пулей в живот, уехал в Варшаву. Вавржецкий, поскакавший вдоль внешнего ретраншемента, встретил солдат в беспорядочных кучах и 7-й литовский полк в полном бегстве. Он остановил их, сделал выговор майору и велел идти на помощь 5-му полку, который упорно держался на вверенном ему пункте. Затем он наткнулся на 4-й полк, тоже в беспорядочном отступлении, велел генералу Майену привести его в порядок и атаковать, а сам поскакал к месту, где по его приказанию должна была собраться часть конницы. Там было несколько человек, один из которых сообщил, что правый фланг занят русскими, а Зайончек ранен и уехал в Варшаву. Возвращаясь к Майену, Вавржецкий встретил еще полк, ретировавшийся вразброд. Началась паника.

Между передним ретраншементом и валом, окружавшим Прагу, русские преследовали беспорядочно отступающие польские войска. Первые две русские колонны были атакованы за ретраншементом отрядом кавалерии и частью выбитой пехоты, но приняли их в штыки, сбили и преследовали в Прагу. Генерал Ласси был ранен и сдал команду, но колонна продолжала преследование, дошла до моста и отрезала бегущим путь отступления. Третья колонна дальнейшего сопротивления почти не встретила. На пути четвертой колонны, за валом, был зверинец с засеками и частоколом, этим и воспользовались поляки. Но колонна разделилась на две части, обошла их и атаковала с двух сторон. Поляки полегли во множестве, в том числе почти поголовно 500-ный полк евреев, сражавшийся с замечательной храбростью. Но полковник их избег общей участи, оставшись в Варшаве. По занятии зверинца колонны продолжали наступление. Тут взорвался погреб с артиллерийскими снарядами, что атакующих не остановило, и они ворвались в Прагу. Пятая колонна прежде других дошла до Праги и добралась до моста вслед за первой колонной; шестая появилась во внутреннем ретраншементе почти одновременно с нею. Обе они почти не встречали сопротивления, также как и седьмая, после взятия батарей и поражения неприятельской конницы.

Резервы колонн разрабатывали через вал проходы для конницы, перехватывали бегущего неприятеля, поддерживали атакующих в трудных случаях. Общий кавалерийский резерв выполнял, как ему было указано: производил ложные атаки, следил за появлением неприятельских конных частей из-за укреплений и рубил их; по занятии внешнего ретраншемента перебрался внутрь, помогал пехоте, преследовал и захватывал в плен бегущих. Артиллерия под прикрытием и при помощи части резерва, к ней приставленного, по взятии ретраншемента расположилась на нем и выставила батарею на берегу Вислы.

Так русские войска, быстро пройдя пространство между первым и вторым ретраншементами, ворвались с разных сторон в Прагу, почти без отпора захватив окружающий ее вал. Не много поляков успело бежать в Варшаву до появления русских у моста. Вавржецкий спасся с одним офицером и двумя пражскими жителями; успел бы и Майен с частью своих войск, если бы второпях не ошибся улицей. Прискакав под выстрелами к мосту, Вавржецкий не нашел не только караула, но и ни одного человека для обороны, и на варшавском конце тоже. Русские егеря приближались, взошли на мост и стали стрелять в Вавржецкого; польский главнокомандующий ужаснулся: такая страшная и близкая опасность грозила Варшаве. Но он напрасно тревожился: Суворов приказал, чтобы русские войска на мост не вступали. Перейдя через мост пешком, так как спутники его для безопасности ссадили с коня, Вавржецкий увидел на варшавском конце пушку, пехотный же караул был в ближних домах. Главнокомандующий вызвал его оттуда, отыскал канонира, велел стрелять и послал за другими орудиями; две пушки скоро прибыли, но гранаты не имели трубок. Надо было испортить мост, и в ожидании снарядов он послал туда солдат, но их прогнали русские ядра, так как несколько русских пушек уже прибыли к Висле. Вавржецкий повел солдат сам, с топором в руках, но был русским огнем отбит. В это время прибыли артиллеристы, доставлены исправные снаряды, и польские орудия открыли огонь. Вавржецкий поехал в город сзывать вооруженных жителей на берег.

Суворов с начала штурма находился на холме в версте от передней линии польских укреплений и следил за ходом боя. По скорости, с которою русские появились на укреплениях и двигались вперед, и по донесениям ординарцев и начальников, он видел, что войска сражались с особенной энергией и с крайним ожесточением. Ожесточение это возросло, когда ворвались в Прагу. Кровь полилась рекою; стоны, вопли, мольбы, проклятия и боевые крики стояли гулом, сопровождаемые барабанным боем, ружейной трескотней и пушечными выстрелами. "Страшное было кровопролитие, каждый шаг на улицах покрыт был побитыми; все площади были устланы телами, а последнее и самое страшное истребление было на берегу Вислы, в виду варшавского народа", доносил Суворов. На беду, многие, спрятавшись в домах, включая и женщин, стали оттуда стрелять, бросать камни и все, что попадалось под руку. Это усилило ярость солдат; они врывались в дома, били и вооруженных и безоружных, и оборонявшихся и прятавшихся; старики, женщины, дети - всякий, кто подвертывался, погибал под ударами. В ужасе многие бежали к Висле, на мост, но и эта надежда их обманула; бросались в лодки, но их было мало, и они тонули от непомерного груза; кидались вплавь, но до другого берега было далеко и вслед пловцам летели пули.

Суворов, не ожидавший такого ожесточения, содрогнулся подобно Вавржецкому за участь Варшавы. Мост оберегали, но при таком возбуждении гарантия становилась недостаточной. Военный разгром польской столицы не входил в цели пражского штурма. Суворов отдал приказание немедленно разрушить мост, то есть сделать то, чего не смог польский главнокомандующий. Мост запылал, путь в Варшаву был закрыт. Спустя некоторое время загорелся мост и с варшавской стороны, так как этому русские уже не препятствовали.

Между Прагой и Варшавой грохотала канонада, От варшавских батарей много потерпели русские войска, сбившиеся в Праге; меньший материальный вред, но более сильный нравственный, несла Варшава от русской прибрежной батареи. Свист ядер и треск разрывавшихся гранат наводил ужас на жителей. Унылый набатный звон усиливал тяжелое впечатление. Варшавяне запирались в домах, прятались в погреба, бежали под защиту церквей, искали спасения у иностранных посланников. Верховный совет находился в сборе, шло заседание; влетела русская граната и убила секретаря. Совет вотировал полномочие Вавржецкому и отправился с письменным постановлением в его дом. Колонтая в совете не было, он бежал.

Канонада смолкла в 11 утра, после полудня возобновилась и продолжалась до ночи. Цель её с русской стороны состояла не в нанесении материального вреда, который и был ничтожен, а в нравственном действии. Таким образом Варшава была пощажена, но несчастная Прага испила чашу бедствий до дна. С моста пламя перекинулось на ближайшие постройки и пошло гулять дальше; в нескольких местах тоже вспыхнули пожары от бомб варшавских батарей. Прага обратилась в огненное море, вид которого усугублял ужас варшавских жителей.

В 9 утра 24 октября все было кончено; продолжался лишь пожар, да шел грабеж. Ни в диспозиции, ни в приказе не упоминалось о добыче, но таков был обычай времени, и в Суворовском военном катехизисе говорилось: "возьмешь лагерь - все твое, возьмешь крепость - все твое". Грабеж продолжался день и ночь, но разжились солдаты не много, потому что грабить было нечего. Еврейское население Праги отличалось бедностью, а если кто и имел что получше, то заблаговременно вывез, особенно из имущества не громоздкого, которое только и могло пригодиться солдатам. Довольно много досталось лошадей, но они были очень изнурены, ходить за ними было некогда и содержать нечем, так что казаки продавали добычных коней евреям по 2 рубля.

После боя Суворову разбили солдатскую палатку; сюда собрались главные начальники и знатные волонтеры, которых при штурме было не мало. Пошли взаимные поздравления, поцелуи, объятия. Не верилось, что все уже кончено. Суворов потребовал к себе пленных польских генералов, пожал им руки и обошелся с ними приветливо. Стали тут же, вблизи кавальера, собирать все что было для подкрепления сил. К столу были приглашены и пленные польские штаб-офицеры, принятые также любезно. После обеда все разошлись по местам, требовался отдых. Суворов был совсем болен, Шевич страдал лихорадкой с ежедневными пароксизмами; бригадир Поливанов с самого выступления из Бреста едва говорил, что не помешало ему врубиться первым в неприятельские ряды; Исаев оставался на ногах с пулей в руке, пронизавшей ему предварительно грудь; Ферзен перемогался несколько дней через силу. Имея в себе неисчерпаемый запас энергии, Суворов умел вливать ее и в подчиненных. Теперь он лег на солому отдохнуть. При палатке находился караул по уставу, вблизи расположились части войск, но не было ни движения, ни шума. Солдаты даже говорили вполголоса, чтобы не тревожить любимого начальника. "Он не спит, когда мы спим", поясняли они: "и в жизнь свою еще не проспал ни одного дела". К ночи разбили ему калмыцкую кибитку, так как погода стояла свежая. В тот же день он отправил к Румянцеву краткое донесение: "Сиятельнейший граф, ура, Прага наша".

В реляции Суворова от 7 ноября говорится, что сочтено убитых поляков 13,340, пленных 12,860, потонуло больше 3000; в числе пленных 3 генерала и 442 офицера; в числе убитых 4 генерала; артиллерии досталось 104 орудия. Свою потерю убитыми и ранеными он определяет в 1500 с лишком.

Приняв в соображение все сведения, можно считать, что убитых, умерших от ран и утонувших неприятелей было 9-10,000; пленных 11-13,000, в том числе около 450 офицеров; пушек 101-104. Потеря с русской стороны была в 2000 убитых и раненых, или несколько выше. Из числа взятых живьем и раненых, распущено по домам больше 6000; отправлено в Киев до 4000 из регулярного войска, без косильеров, которые отпущены вместе с другими невоенными.

Суворов в реляции своей говорит: "Редко видел я столь блистательную победу; дело сие подобно измаильскому". Подобно, но не равно. Там, при значительном численном перевесе обороняющегося, атакующий имел две штурмовые колонны из спешенных казаков, да и едва не половина штурмующего корпуса состояла из казачьих полков. Правда и под Прагой казаков было много, но на конях; из них штурмовых колонн не формировали и хотя в штурме участвовала спешенная кавалерия, но не казаки, а драгуны (в резервах 2, 3 и 4 колонн), и их было сравнительно немного. С другой стороны, в Измаиле была одна крепостная ограда, хоть и очень сильная, а тут двойная линия ретраншаментов, с передовыми укреплениями и тет-де-поном. Но укрепления эти были заняты слабо, и оборонялась с упорством только первая линия, да и то не везде, тогда как в Измаиле русские встречали отпор что дальше, то сильнее. Этим объясняется и небольшая продолжительность всего дела под Прагой, и несоразмерно малый урон русских. После захвата переднего ретраншемента русским лишь местами приходилось драться, а больше гнать и бить. Сравнение Праги с Измаилом подтверждает упорство турок при защите укреплений и недостаток энергии у поляков при обороне Праги, которая была для них гораздо важнее, чем Измаил для турок.

Причина могла быть в энергии русской атаки, едва ли доходившей до такой степени под Измаилом. Кровавые апрельские события в Варшаве были у всех в памяти, особенно в корпусе Ферзена, где несколько батальонов были очевидцами варшавской резни. Суворов говорил о милосердии и пощаде; он даже дал особое наставление Ферзену, где люди были наиболее озлоблены, но недавние воспоминания оказались в пылу боя более сильными. В виду вероломной Варшавы, все солдаты по примеру Ферзеновых дошли до остервенения. "Смотри братцы, никому пощады". кричали они друг другу, еще не добравшись до Праги, а когда ворвались в это несчастное предместье, то только и слышны были крики: "нет пардона". Как можно винить в этом Суворова, да и можно ли, положа руку на сердце, клеймить Суворовского солдата? Настроение его было исключительное, понятия того времени иные, способ ведения войны жестокий. Разве поляки, убивая в Варшаве русских, вооруженных и безоружных, не давая пардона им под Рославицами (о чем было публиковано в свое время в Варшаве) и обнаруживали при всяком случае свою к ним ненависть, не делали тоже самое? Правда, поляки побеждены, на их долю - сострадание, и обвинение победителей самое легкое средство, но способ этот рано или поздно обнаруживает несостоятельность.

Историческое значение пражского штурма несравненно выше измаильского. Революция была вырвана, война подсечена в корне. По достоверным известиям, полученным Суворовым позднее, люблинское и сандомирское воеводства и вся Галиция готовились к восстанию в первых числах ноября, но взятие Праги разрушило этот план. Этот кровавый штурм, происходивший на глазах варшавян, навел ужас на польскую столицу. Население Варшавы ждало той же участи от безжалостного победителя. Силы инсурекционной Польши были сломлены. Суворов достиг цели: пролилась река крови, но устранялось хроническое кровопролитие затянувшейся войны. Не прошло и суток, и в русском лагере явилось посольство от капитулирующей Варшавы.

18. Польская война. Варшава, обезоружение. 1794.

Вскоре после полуночи 25 октября от варшавского берега Вислы отчалили две лодки и при звуке трубы, с белым знаменем, поплыли к Праге. В Варшаве царила тишина, не было обычного городского шума; было совсем тихо и на самом берегу, покрытом толпами народа, который с фонарями и факелами, но без оружия, провожал взглядами и мыслями уполномоченных и остался ждать их возвращения. Это отправились к Суворову три депутата варшавского магистрата, с депешей магистрата и с письмом короля.

Под впечатлением штурма и в виду пожираемого пламенем несчастного предместья, верховный совет немедленно выслал из Варшавы свой архив, отправил казну в корпус Понятовского и выпустил из тюрем приверженцев русской партии. Еще недавно им и русским пленным грозила серьезная опасность: Колонтай собирался внести в верховный совет предложение об их казни. Как ни боялись члены совета своего мрачного сотоварища, предложение его было бы наверно отклонено, но у Колонтая оставалось возмущение черни, при помощи которой он мог добиться своего. Теперь, под влиянием нависшей беды, в варшавском населении взяли верх другие побуждения. Но так как анархические стремления все-таки могли выказаться, Вавржецкий приказал Гедройцу вернуться к Варшаве и дал королю письменный совет: выехать из Варшавы к войскам.

С утра 24 октября из Варшавы потянулись длинные вереницы экипажей, обозов и пешеходов; уезжали и уходили все, кто не верил в благоприятный исход дела и торопились избегнуть участи, постигшей Прагу. Уезжали не только мирные граждане, но и офицеры; уехал между прочими и Зайончек, с невынутой пулей. Колонтай бежал раньше, опасаясь за свою безопасность, и увез с собой большие деньги и драгоценности, пожертвованные частными лицами еще при Косцюшке на патриотическое дело. Вавржецкий послал за ним в погоню 200 человек кавалерии при двух офицерах, но они открыли Колонтаю цель командировки и дали бежать. Провинились перед долгом и совестью и другие: свидетельствуя по приказанию верховного совета казну, таможенный директор Зайончек передал больше 6,000 червонцев нескольким офицерам, для доставления в указанное место, но не все это исполнили.

Варшава переживала 24 октября часы, стоившие многих лет. Требовалась крайняя энергия правительства для успокоения обезумевшего от ужаса населения, а между тем и правительства почти не было. После полудня, когда возобновилась русская канонада, сформировалась депутация от горожан и представилась королю, Вавржецкому и верховому совету; она требовала капитуляции и решительно отказывалась от оборонительных действий, дабы спасти город от мести и разорения. Эти три власти думали тоже самое, различие было лишь в оттенках, а потому решение последовало в ту же ночь. Верховный совет поручил магистрату отправить к Суворову депутацию с предложением капитуляции; король дал от себя письмо в том же смысле.

Депутация была принята пражским комендантом Буксгевденом и отправлена к дежурному генералу при Суворове, Исленьеву; тот дал знать Суворову. Русский главнокомандующий принял эту весть с удовольствием и продиктовал условия капитуляции:

Оружие, артиллерию и снаряды сложить за городом, в условленном месте; поспешно исправить мост, чтобы русские войска могли вступить в Варшаву сегодня после полудня или завтра утром; дается торжественное обещание именем русской Императрицы, что все будет предано забвению, польские войска будут распущены по домам с обеспечением личной свободы и имущества каждого; то же гарантируется и обывателям; Его Величеству королю - всеподобающая честь. Суворов вручил эти статьи Исленьеву и приказал прочесть их присланным уполномоченным. Варшавские депутаты, озадаченные такою умеренностью и ожидавшие совсем других условий, от радости прослезились и вместе с Исленьевым отправились к Суворову. Русский главнокомандующий поджидал их, сидя перед своей калмыцкой кибиткой. Заметив, что депутаты подходят нерешительным шагом, как бы волнуемые разными опасениями, он вскочил со своего места, кинул саблю на землю и бросился к депутатам с распростертыми руками, крича по-польски; "мир, мир"! Обняв депутатов, он ввел их в кибитку, усадил около себя, стал угощать вином и закусками. Депутаты снова прослезились.

Переговоры велись в виде приятельской беседы и продолжались недолго. Депутаты предъявили депешу магистрата и письмо короля. В первой говорилось об обязанности магистрата заботиться о благосостоянии города и его обывателей и вытекающей из того необходимости устранить нежелаемые случайности при вступлении в Варшаву русских войск. На этом основании он поручил вести переговоры трем уполномоченным, прося Суворова гарантировать жизнь и собственность варшавских жителей и прекратить военные действия до заключения капитуляции. Король писал, что магистрат Варшавы ходатайствует о его вмешательстве в переговоры, для выяснения намерений Суворова относительно польской столицы, а потому он, король, просит по этому предмету ответа, предупреждая, что жители намерены защищаться до последней крайности, если им не будет гарантирована личная и имущественная безопасность. Суворов вручил депутатам заготовленные перед тем условия капитуляции, а также короткое письмо к королю, тут же написанное, в котором говорилось, что все его желания выполнены. Затем депутаты под эскортом сели в лодки и отправились к варшавскому берегу. Там толпился народ, ожидая ответа. Когда они приблизились, то стали кричать: "мир, мир". Весь берег загудел от радостных криков, и депутатов вынесли на руках из лодки. Ответ ожидался через 24 часа, и затягивание дела не допускалось.

Весь день 25 октября прошел в очистке улиц и уборке мертвых тел. Вечером Суворов переместился к Белоленку, на прежнюю свою квартиру.

Когда уполномоченные магистрата передали королю ответ Суворова и условия капитуляции, главнокомандующий и верховный совет были призваны во дворец; туда же прибыли генералы Грабовский, Макрановский и князь Понятовский, приехавший из своего корпуса по получении известия о взятии Праги. Здесь разыгрались сцены, доказавшие, как велико было разномыслие между людьми, управлявшими погибающей Польшей. Макрановский объявил от имени генералов и армии готовность повиноваться королю и главнокомандующему, но не верховному совету, и осыпал последний упреками за его неумелость и многочисленные ошибки. Потом держал слово король. Он говорил о немедленном сложении оружия, как того требует Суворов; обращаясь с этими словами преимущественно к Вавржецкому, он настаивал на неизбежности этой меры. Вавржецкий не согласился с королем, утверждая, что имея 20,000 войска под ружьем и 100 орудий, можно если не поддержать революцию и спасти отечество, то по крайней мере защитить народ, или погибнуть со славою. Пусть столица и вся земля отдадутся Суворову, но армии не подобает следовать их примеру, она может уйти в Пруссию и там зимовать. Суворов, имея тут много дела, не пойдет за ней, да и не решится на такой шаг без особого повеления Императрицы, хотя бы король Прусский и звал его на помощь. Предприятие это обещает успех, ибо прусские войска раздроблены и до зимы не в состоянии собраться для действенного отпора. А король Станислав может тем временем написать русской Императрице, что если поляки пред нею и провинились, за то вся Польша разграблена беспримерным образом и ей грозит голод и долгое обнищание. Справедливое изображение нынешнего ужасного положения должно возбудить в русской Императрице чувство жалости и сострадания; Екатерина выскажется наконец, чего она хочет от несчастной Польши.

Судя по последствиям, надо думать, что мнение Вавржецкого одержало верх; он сам по крайней мере утверждает, будто король, хотя и по многом размышлении, согласился ехать в армию. Верховный совет, уменьшившийся за бегством некоторых членов из Варшавы, собрался в заседание и снабдил городской магистрат, как и в первый раз, пунктами для ведения дальнейших переговоров о капитуляции. Изъявлялось согласие на обезоружение мирных жителей и на сложение оружия в условленном месте, на исправление моста и на вступление затем русских войск в Варшаву; говорилось, что город Варшава всегда был полон почтения к своим королям и что от этой обязанности и впредь не отступит. Но на остальные требования Суворова представлялись контр-предложения: обезоружить войско, сдать артиллерию, снаряды и воинское снаряжение город не может, так как войска магистрату не подчинены, но постарается склонить армию к этому решению. Не может починить мост в срок, так как на это требуется несколько дней, а польские войска не в состоянии двинуться из города раньше восьми дней. Магистрат принял это постановление верховного совета к исполнению.

26 октября, около 10 часов утра, прибыли прежние депутаты с ответом магистрата. Суворов прочел депешу и пришел к заключению, что дело умышленно затягивается, тогда как успех переговоров обеспечивался именно их быстротою, под свежим впечатлением пражского штурма. Суворов тотчас же подтвердил и развил прежние свои требования в ряде новых пунктов. Жители Варшавы немедленно обезоруживаются, их оружие перевозится в Прагу на лодках, а находящееся в оружейных магазинах - передается магистрату. Арсенал, порох и все военные припасы Варшавы сдаются русским по занятии ими города. Обязывается принудить войска тоже сложить оружие, кроме гвардии короля, или же заставить их выйти за городскую черту. Для исправления моста назначается сроком 28 октября; русские войска будут также работать; до этого числа назначается перемирие. Магистрат встречает русские войска при их вступлении в город на мосту с городскими ключами. Все дома по пути следования русских будут закрыты. Архив русской миссии и все её бумаги сдаются по принадлежности. Русские пленные получают свободу завтра утром.

Суворов дал еще депутатам особое заявление, в котором просил о поддержании тишины и порядка при вступлении русских войск и снова удостоверял в безопасности обывателей. Затем, он приказал отправить посланных, а Буксгевдену начать исправление моста со стороны Праги. Сверх того, в виду возможности выступления польских войск из Варшавы, а также на случай инсурекции или какой-нибудь другой катастрофы в городе, он признал нужным иметь на той стороне Вислы сильный отряд войск. Поэтому тогда же отдано барону Ферзену приказание отправить Денисова вверх по Висле, в Карачев, а за ним следовать и самому Ферзену, совершив переправу на левый берег Вислы с помощью местных судов.

В это же утро было прислано к Суворову еще посольство из Варшавы: Потоцкий упросил находившихся в плену русских дипломатических чиновников, баронов Аша и Бюлера, съездить к Суворову, вероятно с целью умилостивить его в интересе всех пленных. Аш и Бюлер пробыли в русском лагере недолго и вернулись в Варшаву. Возвращение их укрепило доверие к русскому главнокомандующему. Суворов и без того решился быть умеренным, лишь бы добиться скорого умиротворения края.

Вскоре после полуночи с 26 на 27 понесся из Варшавы гул, раздались крики, а затем и выстрелы. В русском лагере были приняты предосторожности. Наутро говорили, будто польские войска хотели увести с собой короля и русских пленных, но народ, боясь мщения русской армии, восстал против этого.

Беспорядки были вызваны Вавржецким, который желал, чтобы король удалился с войском, но к насилию не прибегал, да и не был способен. Похищения короля и избиения его сторонников добивалась одна "якобинская" ультрареволюционная партия, притом с помощью восстания черни, которое и готовилось с этою целью еще до штурма Праги. Но этой партии Вавржецкий был первый враг и противник. На улицах Варшавы действовали не анархисты, а толпы народа, добивавшегося капитуляции города. Они очень опасались отъезда короля, считая его присутствие залогом мирного исхода. Но главной причиной смуты был бесхарактерный, малодушный король, который для успокоения партий лавировал между ними и, не имея охоты разделить с войсками труды, опасности и риск военных предприятий, таил свой взгляд и несколько раз высказывал намерение отправиться в армию.

Когда окончательные условия Суворова стали известны в городе, население осталось ими очень довольно, не исключая и офицеров, которые подобно королю предпочитали остаться в Варшаве. Все чувствовали усталость от бурных событий последних лет. "Ни в ком не видно было духа революции", с горечью говорит Вавржецкий. Население Варшавы добивалось скорейшего заключения капитуляции, Вавржецкий же её оттягивал, чтобы вывезти из города как можно больше. Король и магистрат требовали от главнокомандующего скорейшего выступления войск из Варшавы; он возражал, что должен прежде проводить военные транспорты. Приступал к нему с подобными требованиями и народ; Вавржецкий отвечал, что "затеяв революцию, хотят так подло ее кончить". Несмотря на мостовой караул, чернь прорвалась на мост и принялась его чинить; Вавржецкий послал батальон с приказанием очистить мост, но народ настаивал на своем намерении. Вавржецкий приказал стрелять по работавшим картечью и так прервал начатую работу.

Видя упорство главнокомандующего, король послал утром к Суворову с просьбой об отсрочке вступления русских войск, но Суворов отказал, усматривая ловушку, поставленную и королю, и ему. После этого отказа революционному правительству делать было нечего; верховный совет закрылся, передав королю свои полномочия. Получив власть, король послал к Суворову второе доверенное лицо, а затем и третье, снабдив его полномочиями уже не по предмету капитуляции Варшавы, а для трактования о мире между Россией и Польшей. Узнав о содержании письма, Суворов возвратил его нераспечатанным, сказав, что войны между Россией и Польшей нет; что он, не министр, а военачальник, присланный для сокрушения мятежников и, кроме отправленных уже в Варшаву статей, ни о чем трактовать не станет. Но дабы облегчить королю задачу умиротворения и вывести его из затруднительного положения, Суворов в конце концов отложил вступление войск в Варшаву до 1 ноября.

В числе послов, приезжавших в тот день, был граф Потоцкий, одно из главных лиц революции. Суворову советовали удержать Потоцкого в виде заложника, так как русские пленные не были еще освобождены, но он решительно отказался, сказав, что подобный поступок был бы злоупотреблением доверия, и ничего кроме худого в происходящие переговоры не внесет.

Пражская сторона моста была уже готова, на варшавском конце работа кипела, никем не останавливаемая. Магистрат написал Суворову ответ на последние условия капитуляции; все пункты принимались, кроме вступления русских в Варшаву 27 числа, так как этот день уже истек; оружие жителей было отобрано и готово к отправлению на лодках к Праге; обезоружение польских войск или вывод их король брал на себя; оставалось при оружии только 1,000 человек гвардии и 300 полиции. Ответ был задержан до следующего дня, вероятно по настоянию Вавржецкого.

28 октября перед рассветом в Прагу прибыли депутаты с означенными документами; они обратились к Суворову с просьбой о скорейшем вступлении русских войск в Варшаву, так как город, и в особенности короля, нельзя было считать в безопасности от недовольных капитуляцией. Следом явился посланный с письмом короля, коротким, но любезным, где Станислав-Август благодарил Суворова за его образ действий и выпускал на свободу русских пленных, говоря, что передает их генералу, достойному ими командовать. Суворов назначил на завтра вступление в Варшаву и отправил бригадира князя Лобанова-Ростовского с ответным письмом к королю и с поручением принять освобожденных пленных.

Дело, приближаясь к мирному концу, получало и мирный оттенок. Одному из пленных польских генералов, старику Геслеру, Суворов дозволил перебраться в Варшаву, к семейству; сообщение между Варшавой и Прагой сделалось свободным; освобожденные русские пленные ездили в Прагу навещать знакомых, из пражского лагеря многие отправились с той же целью в Варшаву.

Вавржецкий тем временем спешил отправлять военные транспорты. Было вывезено больше 50 пушек, много других предметов военной потребности, а также с монетного двора золото и серебро в слитках на 157,000 злотых. Остальное он надеялся отправить следом, поручив коменданту Орловскому. Не обошлось без уличных замешательств, так как народ боялся выезда короля и подозревал в этом Вавржецкого, а тот винил Станислава-Августа. Гедройц уже выступил из-под Мокотова в Торчин, туда же направлен Каменецкий с бывшим корпусом Понятовского. Домбровский с Пилицы был в арьергарде. Призванный к королю для убеждения сложить оружие, Вавржецкий остался при своем проекте - уходить в Пруссию, объясняя Станиславу-Августу, что это не может вредить России, что для нее удаление польских войск равно их обезоружению. Он просил вместе с тем короля ходатайствовать перед русской Императрицей о милосердии, а перед Суворовым, чтобы допустил остаткам польского войска уйти, не нападая на них и не преследуя. Вавржецкий выехал из Варшавы в Торчин ночью с 28 на 29 октября, пред самым вступлением в Варшаву русских войск. С ним ехал и бывший президент верховного совета Закржевский.

Вступление в Варшаву назначено было утром. Суворов 28 числа отдал приказание: войскам вести себя порядочно и мирно, вступать в город с оружием незаряженным, и если даже будут выстрелы из домов, не отвечать. Такая миролюбивая осторожность главнокомандующего показалась многим опасной. Начальник головной колонны Буксгевден дал приказание зарядить пушки и ружья, но тайно, чтобы никто не знал. К счастью, это не имело дурных последствий. Войска изготовились как на парад и глядели щеголями; даже у казаков Исаева "лошади были против обыкновения вычищены", замечает участник и очевидец. Движение через мост началось в восьмом часу; прежде шли войска Потемкина с казаками Исаева во главе, потом корпус Дерфельдена. Шли с музыкой и развернутыми знаменами. Впереди ехал Суворов с большой свитой, одетый в ежедневную кавалерийскую форму, без орденов и знаков отличий. Городской магистрат, в черной церемониальной одежде, находился в сборе на варшавском конце моста; по приближении Суворова старший член поднес ему на бархатной подушке городские ключи, хлеб и соль и сказал приветственное слово. Суворов взял ключи, поцеловал их и поблагодарил Бога, что Варшава куплена не такой ценой, как Прага. Он передал ключи дежурному генералу Исленьеву и стал по-братски обниматься с членами магистрата и с многими из окружающего народа, а другим пожимал руки, обнаруживая непритворное душевное волнение.

Войска вступили в город тем же порядком; перед Суворовым ехал Исленьев, держа на подушке городские ключи. Вопреки условию, город кипел жизнью, дома не были заперты, и во всех окнах и на балконах виднелись любопытные зрители, а на улицах толпился народ. Часто раздавался виват Екатерине и Суворову, перемежавшийся с криками протестующих патриотов, но ни выстрелов, ни других неприязненных действий не было: самые горячие, революционеры заблаговременно уехали. У кафедрального собора Суворов остановился и совершил короткую молитву. Пройдя город, полки направились к своим местам внутри варшавских укреплений: корпус Потемкина к стороне Виланова, а Дерфельдена к Маримонту. Суворов остановился в гостинице на окраине, где заказал обед, а после того занял один из лучших домов по соседству с лагерем. Магистрат представил ему прусских, австрийских и освобожденных русских пленных; первых было больше 500, вторых 80, третьих 1,376. Австрийцы и пруссаки были скованы. В числе русских находилось три генерала и три дипломатических чиновника высших чинов. Разыгралась трогательная сцена; освобожденные падали перед Суворовым на колени и благодарили его; радость их тем более понятна, что несколько дней назад носились зловещие слухи об их судьбе.

Суворов писал из Немирова Хвостову, что может кончить с Польшей в 40 дней. Он исполнил обещание: кроме 29 дней, проведенных им не по своей воле в Бресте, кампания от вступления в Польшу до занятия Варшавы продолжалась 42 дня.

Суворов командировал генерал-поручика П. Потемкина в распоряжение польского короля, возложив на него заботу о безопасности Станислава-Августа. Король пожелал видеть Суворова на следующий день. Суворов оделся в полную форму, надел все свои орденские знаки и в 10 часов утра 30 числа отправился во дворец с большой свитой и конвоем. Впереди скакал эскадрон гусар, вокруг кареты Суворова ехало верхом множество генералов и офицеров; рядом с ним сидел Потемкин, впереди бароны Бюлер и Аш. Эскадрон конных егерей замыкал кортеж. Во дворце был церемониальный прием; Станислав-Август обошелся с Суворовым любезно, обнял его несколько раз и беседовал с глазу на глаз в течение часа. Тут было условлено многое, в том числе, что король отдаст приказание, дабы все польские войска (которых Суворов называл не иначе, как бунтовщиками) сложили оружие и выдали пушки. Но так как такое приказание без соответственных гарантий ничего не значило, то Суворов обещал предоставить амнистию всем войскам. На следующий день он прислал заявление: "Сим торжественно объявляю:

1) войска, по сложении оружия перед их начальниками, тотчас отпускаются с билетами от их же чиновников в свои дома и по желаниям, а оружие, тож пушки и прочую военную амуницию, помянутые начальники долженствуют доставить в королевский арсенал.

2) вся их собственность при них;

3) начальники, штаб- и обер-офицеры и шляхтичи останутся при оружии".

Суворов, беспощадный к вооруженному противнику, делался другим, когда противник бросал оружие. Характеризуя свое отношение к побежденным полякам, он приводил стихи Ломоносова:

Великодушный лев злодея низвергает,

А хищный волк его лежащего терзает.

Такая метаморфоза происходила в нем и по внушению сердца, и по расчету ума. В настоящем случае то и другое усугублялось. Перед ним был король, венчанный властитель, помазанник Божий, т.е. лицо, перед которым Суворов, глубоко убежденный монархист, привык преклоняться. Притом этот король был несчастен. С другой стороны, конец войны был обеспечен, и чем шире победитель выказывал великодушие и безбоязненность, тем полнее было умиротворения. По этим побуждениям Суворов решил сделать королю истинно царский подарок. Во время беседы Станислав-Август попросил отпустить из плена офицера, который прежде служил при нем пажом. Суворов согласился и спросил, не пожелает ли король получить еще кого-нибудь. Не ожидая такой любезности, Станислав-Август удивился, но Суворов, улыбаясь, предложил ему сто человек, даже двести. Замечая, что недоумение короля возрастает, Суворов сказал, что готов дать свободу 500 человек по королевскому выбору. Станислав-Август не знал, как выразить ему благодарность, и послал генерал-адъютанта с приказом Суворова, догнать задние партии пленных, отправленных к Киеву. Нагнав их верстах в 200 от Варшавы посланный предъявил приказ Суворова, освободил свыше 300 офицеров, а остальных, до 500, выбрал из унтер-офицеров и рядовых. Нетрудно понять, какое благое впечатление произвел поступок Суворова не на одних освобожденных.

Очередным делом стало разоружение польских войск. Первый шаг был сделан еще до вступления русских в Варшаву: Денисов переправился через Вислу 28 числа под Гурон. Вверх по Висле, в сандомирском воеводстве, находились мелкие польские команды под началом бригадиров Язвинского и Вышковского. После штурма Праги Вышковский бежал в Галицию. Вавржецкий приказал Язвинскому собрать команды и препятствовать переправе русских. Сопротивление поляков было слабое; русская кавалерия переправилась вплавь, артиллерия на судах, пехота частью на судах, частью с кавалерией. Язвинский был отброшен. Вслед выступил Ферзен с корпусом. Кроме войск Язвинского на Висле, многочисленные отряды находились на Пилице, под начальством Домбровского и Мадалинского. Гедройц шел из Варшавы на соединение с ними. Корпус князя Понятовского, племянника короля, был в Закрочиме под командой генерала Каменецкого; наконец, отряд бригадира Ожаровского стоял под Торчином. Считая свои силы слабыми, Ферзен просил подкрепления, но Суворов отказал, так как стало ясно нежелание польских войск продолжать войну. Взамен он рекомендовал Ферзену энергичные действия, при которых успех несомненен; приказал принуждать поляков к сдаче, а при отказе истреблять, настигая и побивая без остатка. "А кто сдастся, тому згода, пардон, если же сдастся до атаки, то и вольность, и вообще с капитулирующими поступать весьма ласково и дружелюбно".

Слух об амнистии с первого же дня стал увеличивать число отказывающихся от борьбы, а когда начали в войска приходить из Варшавы письма от оставшихся там военных и являться лично эмиссары мира, то инсурекционные вооруженные силы стали таять буквально не но дням, а по часам. Этому помог король, сдержавший свое слово: от его имени или с его согласия и ездили эмиссары; он обнадеживал оставляющих оружие полной безопасностью личной и имущественной; от него же был пущен слух, что только те офицеры сохранят чины, которые со своими войсками немедленно сложат оружие.

Вавржецкий выехал из Варшавы к корпусу Домбровского и, проезжая через Рашин, оставил там 300-ный конный наблюдательный отряд. Октября 30 показались казаки, и отряд сложил оружие. Приехав в Торчин, Вавржецкий нашел там вместо сильного корпуса, заново обмундированного, всем обильно снабженного и оплаченного, жалкий остаток. В нем произошло что-то вроде открытого бунта, так что Гедройц вынужден был просить у короля объяснить условия разоружения. Посланный еще не успел возвратиться, как офицеры и солдаты стали разбегаться, и Гедройц с трудом удержал остаток под знаменами. В то же время Вавржецкий получил от оставшихся в Варшаве генералов и офицеров эстафету, с просьбами об отставке под разными предлогами, но на нее не отвечал. Каменецкий донес, что его отряд (считавшийся в ряду других лучшим) не желает ни драться, ни идти в поход, а отдается под начало короля, ибо им успели внушить из Варшавы, что главнокомандующий действует от отчаяния и ведет на гибель. В разгар этой смуты подоспели ближайшие прусские войска, переловили несколько сот, зачислили их в свои ряды рекрутами и взяли 17 орудий. Вавржецкий командировал туда генерала Неселовского с приказом принять начальство от Каменецкого и вести остатки отряда на соединение с главными силами. В небольшом отряде Ожаровского люди, не дождавшись ответа на посланный вопрос об амнистии, просто разошлись, бросив 10 пушек, которые были подобраны и увезены казаками. Вавржецкий прибыл к войскам Домбровского и Мадалинского; на соединение с ними шел и Гедройц. Мадалинский исчез, взяв 4,000 червонцев из казенных денег, и написал Вавржецкому, что боится мщения русских, а потому удаляется, оставляя свое имение на уплату взятых денег. Неселовский застал едва половину войск Каменецкого, принял от него отряд и приказал выступать, но один полк побросал ружья и разбежался. Неселовский хотел усмирить бунтовщиков, но встретил неповиновение и отказ; проглотив эту пилюлю, он продолжал движение с остальными, но когда дошел до перекрестка дороги на Варшаву и Торчин и повернул к последнему, то почти все отказались от повиновения и, выпрягши лошадей из-под артиллерии и обоза, частью пошли к Варшаве, частью рассыпались в стороны.

Главнокомандующий, заботясь о спасении своей военной чести, направлял подчиненные войска на поступки, которых лучше было бы не делать.

Несколько дней назад, когда надежда на успех революции и войны была уже утрачена, Домбровский сообщил Вавржецкому в Варшаву, свой план. По его счету, тогда состояло под ружьем до 40.000 поляков при 200 орудиях, с 10 миллионами польских флоринов в казне. Армия должна выйти в поле, вместе с королем и центральным правительством, и направиться к границам Франции. Русские не смогут препятствовать, ибо им довольно забот с занятым краем и столицей, а отряженный ими корпус ничего не сделает. То же самое и пруссаки, тем более, что Франция постарается помочь польской армии. Если же соединение поляков с французами окажется невозможным по большой длине пути, то армия в 40,000 с королем и правительством будет представлять нацию, и Россия с Пруссией начнут с ней переговоры на почетных для Польши условиях. Таким образом достигнется результат, гораздо более выгодный, чем постыдная капитуляция, которая может повести только к временному спасению Варшавы.

Вавржецкий отвечал, что предложение Домбровского рассмотрено в военном совете, по мысли одобрено, но в исполнении найдено не осуществимым, так как король не желает оставить Варшаву, и народ грозит восстанием в случае попытки его похищения; кроме того, офицеры и солдаты упали духом и потеряли доверие к начальникам. Домбровский отказался от своего плана, оспаривая и проект Вавржецкого об удалении армии в Пруссию. Он решил, что лучше всего перейти с войсками в прусскую службу. Вавржецкий это знал и держался настороже.

Притяну Гедройца и приказав Язвинскому присоединиться к армии за Пилицей, в Конской, Вавржецкий 3 ноября перешел Пилицу в Новомясте, с остатками отряда Неселовского, и разрушил за собой мост. Русские гнались за поляками неутомимо, не упуская их из виду передовыми войсками, но не могли вовремя достигнуть Пилицы с достаточными силами. Впереди шел Денисов, за ним Ферзен. Денисов поспел к Пилице, когда мост был испорчен, и принялся его чинить; это его задержало, и войска Вавржецкого снова успели удалиться. Оставалось довольствоваться брошенной польской пушкой и несколькими сотнями инсургентов, сложившими оружие. После переправы Ферзен донес, что поляков насчитывается до 20,000, а у него всего 7,000, и просил подкрепления. Счет основывался на слухах и показаниях сдающихся; в действительности у Вавржецкого, считая и отряд Язвинского, было не больше тысяч 14, и при их деморализации перевес в силах ничего не значил. Суворов так и понимал дело, но все-таки послал Шевича с 8 батальонами и 25 эскадронами, приказав доносить о ходе действий через каждые 6 часов и возложил на Ферзена ответственность: "Рекомендую вашему превосходительству полную решимость, вы генерал; я издали, и вам ничего приказать не могу. Иначе стыдно бы было, вы локальный. Блюдите быстроту, импульсию, холодное ружье; верить счет мятежников".

Вавржецкий посылал в Варшаву к королю узнать о результате его ходатайства пред Суворовым в пользу польских войск. Возвратился посланный, за ним прибыл офицер от Суворова. Вавржецкий извещался, что при условии сдачи оружия, инсургенты могут возвратиться по домам с паспортами за подписью командиров. Это говорилось еще в данной 31 октября амнистии, но Вавржецкий послал к королю генерала Горенского, написав, что условия ничего не гарантируют и он их не принимает.

Между тем поляки прибыли в Држевицу. Здесь Вавржецкий накрыл письмо прусского генерала Клейста к Домбровскому: именем короля поляки призывались в прусскую службу, а Домбровский приглашался для переговоров. Вавржецкий продиктовал Домбровскому уклончивый ответ и приказал отправить это письмо к Клейсту. Домбровский приступил к Вавржецкому с убеждениями, при содействии нескольких десятков офицеров; Вавржецкий отказал вторично. Он говорил, что нельзя верить подписи прусского короля, который вероломно изменил трактату с Польшей; что ручательство Суворова надежнее, потому что русскую Императрицу честь обяжет соблюсти данное её военачальником обещание. Но это не убедило никого, личный интерес был против нее.

Убедившись в невыполнимости своего плана, Вавржецкий стал заботиться лишь о выгодных условиях разоружения войск. Нельзя было ожидать, чтобы Суворов изменил объявленную амнистию, но Вавржецкий желал окончить свое несчастливое предводительство спасением, насколько возможно, своей собственной и национальной военной чести. Побуждение благородное, но неуместное, так как все хотели мира, только одни чаяли получить его от пруссаков, другие - от русских. Вавржецкий в этом убедился, может быть в десятый раз. Пикеты и высланные к Новомясту разъезды перешли либо к русским, либо к пруссакам; посланы были новые - то же самое. Из опасения дальнейшего дезертирования, приказано было выступать дальше, прямо на Конскую, но Домбровский просился идти через Опочно, где будто бы заготовлен для него фураж. Вавржецкий поспорил, но согласился. В Опочне Домбровский получил с нарочным из-за прусской границы письмо с предложением. Вавржецкий опять настоял на своем. Так продолжалось и дальше, по дороге к Конской и оттуда к Радошице. В одном месте вся кавалерия арьергарда сдалась казакам, в другом разразился бунт с пушечной и ружейной пальбой, в третьем часть войск, забрав лошадей из-под артиллерии и обоза, ушла к русским и пруссакам, так что 24 пушки пришлось закопать в землю; в четвертом при слухе, что показались казаки, опять бунт с пальбой, разъезд не возвратился, почти целая бригада рассыпалась. Вавржецкий собирал офицеров, говорил, что необходимо обождать Горенского с ответом Суворова и до тех пор удерживать солдат, что если ответ будет не удовлетворительный, то лучше пробиваться к французам и погибнуть со славой или сдаться любой армии, только не русской и не прусской. Офицеры соглашались, но дело шло по-прежнему.

Так Вавржецкий добрался до Радошице, соединившись, как он говорит, "с незараженным" отрядом Язвинского из 3,000 человек с 20 пушками, однако прибывшие скоро подошли под общий уровень. 5 ноября вернулся Горенский с амнистией от 31 октября, уже опубликованной от Радошице до Варшавы. Вавржецкий не удовольствовался, и хотя послал сказать Денисову и Ферзену, что из Радошице не сделает ни шагу, а Суворову, что согласен сложить оружие, но затягивал развязку, послав королю просьбу, чтобы он сверх условий амнистии ходатайствовал об освобождении взятых в плен.

Польскому главнокомандующему ничего и не оставалось делать, как стать в Радошице. Денисов сидел у него на плечах, передовые казачьи партии и разъезды внезапно появлялись в разных местах, своим появлением усиливая расстройство поляков. Были случаи, что сдавшиеся направляли казаков к оставшимся под ружьем, чтобы ускорить развязку. Трофеи доставались русским дешево: орудия приходилось только подбирать. Под Новомястом подобрано 1 орудие, под Карачовым 4, под Радошицей 20, в других местах тоже. Но все же они служили справедливым возмездием за победную кампанию и за большие труды при преследовании в ненастное время года. Отряд Шевича например прошел 170 верст меньше чем в трое суток. "Мы отдыхаем, а вы в трудах", писал Суворов Ферзену, а в другом письме говорил: "пора, пора под кровли". Давно было пора, и приходилось торопиться.

Но результатами трудов не всегда пользовались трудившиеся. В Опочне, где были оставлены 24 орудия, пруссаки и завладели ими почти на глазах Денисова. Ферзен спрашивал приказания у Суворова, как поступить; Суворов отвечал: "С сими пушками извольте поступить по вашему усмотрению: вы локальный, а я вдали; коли можно взять добрым манером, то возьмите; коли нет, уступите; не стоит того, чтобы за них ссориться". Но так как Суворов терпеть не мог служить другим "мартышкиным каштанным котом", а в настоящем случае пруссаки именно вытаскивали каштаны русскими руками, то ему стало досадно, и через два дня он пишет Ферзену, что было бы желательно отобрать от пруссаков пушки. Пушек однако не удалось добыть из цепких рук союзников.

Отправив Суворову извещение о готовности сложить оружие, Вавржецкий в ожидании ответа объявил об этом войскам и находившимся при них великополянам. Для удобства квартирования и довольствия, по представлению Домбровского, требовалось расквартировать кавалерию по окрестным деревням, на что Денисов согласился. Но как только конница стала выходить из местечка, на пехоту напало сомнение, и она, захватив артиллерийских лошадей из-под орудий, почти вся перешла к русским. Вероятно в пехоте прошел слух, что конница оставляет ее, и слух этот оказался не совсем пустым. По условию с Денисовым кавалерию следовало развести по деревням в 2-3 верстах от Радошице. Но Домбровский с тремя полками пошел в Лопушно, за 20 верст, откуда намеревался пройти еще 15 верст до Мологоща, по направлению к Кракову. Вавржецкий послал за ним генерала с приказанием возвратиться. Домбровский вернулся, но своим поступком внушил русским недоверие к даваемым польскими военачальниками обещаниям. Денисов прислал к Вавржецкому офицера с жалобой; Вавржецкий объяснил причину и подтвердил свое прежнее слово. Но так как этот случай показал, что польский главнокомандующий не может почитаться достаточной гарантией за подчиненных, то Денисов обошел занятый поляками район и расположил часть своих войск, загораживая пути в Краков. Домбровский заявил претензию, что два казачьих полка стали между деревнями, занятыми его войсками, отчего может произойти сшибка. Вавржецкий просил Денисова удалить казаков; помня смысл наставлений Суворова, Денисов не упорствовал и отвел казаков несколько назад, но все по той же краковской дороге.

Денисов не стал ждать получения Вавржецким ответа от Суворова и утром 7 ноября послал к Вавржецкому двух офицеров при трубаче с требованием разоружения. В то время, как Вавржецкий распоряжался о сложении оружия в одно место, явился в Радошице сам Денисов с двумя эскадронами и вошел в дом, занимаемый главнокомандующим. Появление его было неожиданностью для Вавржецкого и генералов. Произошло это потому, что польские аванпосты при приближении русских эскадронов сложили оружие. Денисов, войдя в комнату, пригласил всех ехать в Варшаву к Суворову. Придя в себя от изумления, Вавржецкий возразил, что этого условия в опубликованной амнистии нет, что он сам и его генералы имеют право получит паспорта и свободно ехать домой. Денисов отвечал, что он и не арестует никого и оружия не отбирает, а только исполняет присланное приказание (которого на самом деле не было) и не думает, чтобы этим нарушалось объявление русского главнокомандующего. Вавржецкий сказал, что поедет в Варшаву, ибо считает себя арестованным. Весть о произошедшем быстро разнеслась и произвела чрезвычайную суматоху. Польская кавалерия бросила своих лошадей, солдаты и офицеры ворвались к Вавржецкому и с криками и грубостью стали требовать паспортов, а некоторые горячо и назойливо обратились с тем же к Денисову. Денисов отвечал, что грубостей от них терпеть не будет, и паспортов выдавать не станет, потому что это дело не его, а их начальников. Вслед за тем, по совету Вавржецкого, он вышел и оставался при своих эскадронах, близ крыльца, пока Вавржецкий подписывал паспорта и увольнял людей, выслушивая от Домбровского упреки. Всего уволено несколько больше 2,000 человек - до такой ничтожной цифры растаяла инсурекционная армия в какие-нибудь 10 дней.

Вавржецкий с генералами под эскортом русских отправился в Варшаву, где представился Суворову. Неизвестно, какой между ними происходил разговор, но польский главнокомандующий показался русскому "подающим сомнение в спокойном пребывании". Тем не менее, чтя данное слово, Суворов предложил ему паспорт для свободного проживания где угодно, на общем для всех условии - выдаче реверса, но Вавржецкий дать реверс не согласился. Тогда Суворову ничего больше не оставалось, как отправить его в Киев под присмотром двух офицеров, откуда Румянцев препроводил его в Петербург, по присланному оттуда приказанию. Остальным четырем тоже предложены паспорта для проживания где пожелают, но реверс сразу согласился дать только Домбровский, который и уехал тотчас в свое имение в Саксонию, и 5 лет спустя встретился снова на боевом поле с Суворовым, к вящей славе последнего. Прочие трое заупрямились и потому тоже должны были отправиться в Киев, но перед выездом из Варшавы изменили свое намерение "и, по просьбе короля, обязавшись реверсами о спокойном пребывании, уволены в домы".

Еще перед 7 ноября Суворов написал Ферзену: "ваше превосходительство, чудесные вести, одна другой радостнее! Господь Бог увенчай вас полным окончанием; не упустите ни единого. Его превосходительству Федору Петровичу Денисову мое покорнейшее благодарение". По получении же извещения от 7 ноября, Суворов в нескрываемом восторге восклицает: "ура, конец", передает "братское целование" Денисову, приказывает "не упускать ни одного, на то казаки", велит готовить войска к выступлению на винтер-квартиры ближайшими трактами, без маршрутов, и обещает через несколько часов прислать квартирное расписание. 8 ноября он поздравлял графа Зубова с обезоружением Польши, а 17-го, когда уже были собраны все главные сведения и цифры, пишет Румянцеву: "виват великая Екатерина, все кончено; сиятельнейший граф, Польша обезоружена". Он торопится посылать трофеи и вывозить всякого рода военное имущество в Россию, и еще более спешит разместить свои войска по квартирам, ибо выпал глубокий снег и наступили морозы.

Умиротворенным инсургентам выдавались паспорта почти всюду, куда они являлись, и выдача эта едва ли была окончена в ноябре. По числу выданных до 1 декабря паспортов видно, что после занятия Варшавы инсургентов состояло под знаменами 29,500 человек; в это число впрочем входит до 2,500 жителей краковского и сандомирского воеводств. Разогнано, отпущено и взято в рекруты пруссаками 2,500 человек, остальные сдались русским. Из польской артиллерии взято пруссаками 17 орудий да 24 подобраны в Опочне; русским досталось гораздо больше; они кроме того получили большое количество пороха, ружей, другого оружия и военного имущества. Генералов, явившихся за паспортами, было 18. Нечего и говорить, какое сильное впечатление произвела в России и во всей Европе эта блестящая и кратковременная кампания, которой достигнуты такие полные результаты.

19 ноября приехал в Петербург от Румянцева посланный Суворовым генерал-майор Исленьев, с ключами и хлебом-солью Варшавы. На другой день во дворце был выход при большом съезде. Граф Безбородко читал "объявление о причинах войны с Польшею", затем отслужен благодарственный молебен при пушечной пальбе, с коленопреклонением. Дочь Суворова удостоилась самого благосклонного приема; Екатерина, отведав варшавской хлеба-соли, поднесла их ей собственноручно. Потом был парадный обед, в середине которого объявлено о возведении Суворова в звание фельдмаршала. Пили его здоровье при 201 пушечном выстреле, стоя, причем Государыня говорила о нем в самых любезных и милостивых выражениях. Желая засвидетельствовать перед всеми самое полное внимание к новому фельдмаршалу, она, при обратном отъезде в Варшаву одного из приближенных к Суворову лиц, ротмистра Тищенко, поручила ему заботиться о здоровье фельдмаршала. Передавая обо всем этом одному из своих приятелей, Суворов писал, что он от радости болен. Он получил от Государыни два рескрипта: в одном из них значилось, что не она, Екатерина, а он, Суворов, произвел себя своими победами в фельдмаршалы, нарушив старшинство, от которого Государыня отступать не любит. Племянник его, князь Алексей Горчаков, привез ему от Императрицы фельдмаршальский жезл в 15,000 рублей; кроме того доставлен богатый алмазный бант к шляпе, пожалованный за Крупчицы и Брест. В заключение, Государыня назначила Суворову в его полное и потомственное владение одно из столовых имений польского короля, Кобринский Ключ, с 7,000 душ мужского пола, т.е. увеличила его состояние втрое.

Суворов был так всем этим тронут, что не мудрено, если бы в самом деле захворал. Сделавшись фельдмаршалом, он достиг мечты всей его жизни. Туго развивалась его военная карьера; каждый шаг приходилось брать с бою и наконец, по свидетельству самой Государыни, взято с бою фельдмаршальство. Суворов не скрывал восхищения. По приказу Хвостова велено во всех имениях Суворова отслужить молебен с коленопреклонением. Не обошлось и без выходок. Когда прибыл из Петербурга фельдмаршальский жезл, который Суворов ожидал с волнением и упоминал про него в своих письмах не иначе, как под одной начальной буквой ж…, то его отнесли в церковь для освящения. Суворов прибыл туда в куртке без знаков отличий и приказал расставить в ряд несколько стульев. Затем он стал перепрыгивать эти стулья, один за другим, приговаривая после каждого прыжка: "Репнина обошел", "Салтыкова обошел", "Прозоровского обошел", поименовав всех генерал-аншефов, которые были старше его. После того оделся в полную фельдмаршальскую форму и велел начинать службу.

В тот же день освящались и ордена Красного Орла и большого Черного Орла, присланные Суворову королем Прусским. Фридрих Вильгельм жаловал их, как свидетельство "уважения и особенного почтения, хотя Суворов не нуждается в этих орденах для возвышения своей славы и конечно их не ищет". Австрийский император тоже его не забыл, пожаловав свой портрет, богато осыпанный бриллиантами; не скупился ни на рескрипты, ни на комплименты, поздравлял с фельдмаршальством, называл кампанию "блестящей" и, упомянув успехи австрийских войск против французов, изъявил уверенность, что Суворов порадуется "за своих старых учеников и товарищей по оружию". Оба государя старались выказать ему свое внимание и благосклонность, награждая орденами ближайших его сотрудников, родственников и даже курьеров. Их принимали всюду и приглашали к себе самые почетные лица. Император и король как бы соперничали в этом отношении с Императрицей, которая по обыкновению награждала широко, щедрой рукой. Правда, и Суворов не стеснялся ходатайствовать о своих подчиненных, представляя длинные списки, надоедая графу Зубову и выхваляя некоторых из них свыше меры, напр. Потемкина. Императрица в одном из писем своих к Гримму говорит: "Граф двух империй расхваливает одного инженерного поручика, который, по его словам, составлял планы атак Измаила и Праги, а он, фельдмаршал, только выполнял их. Молодому человеку 24-25 лет, зовут его Глухов".

Оказывая Суворову и другим лицам свое внимание, иностранные государи в сущности делали очень немногое, потому что в счастливом окончании кампании заключались их прямые интересы. Суворов имел право сказать спустя несколько лет, в Италии, под гнетом австрийской политики: "Щедро меня за Лодомирию, Галицию и Краков в князе Платоне Зубове наградили". Платону Зубову, который все время был в Петербурге и только мешал правильному направлению польских дел, выпала львиная доля наград: из бывших польских коронных имений ему досталось 13,000 душ, вдвое против Суворова. В своей наивности временщика и фаворита он нисколько не сомневался в размере своих заслуг, поддерживаемый в этом убеждении толпами льстецов и искателей. Даже Румянцев не постыдился написать ему хвалебное письмо, в котором главную долю достигнутого успеха приписывает ему же, Платону Зубову. Чем полнее был успех Суворова, тем более он должен был затронуть личные самолюбия и зависть. Высшая среда была настолько известна с этой стороны, что во избежание интриг, искательств, клеветы и всяких иных докук, держалось в большом секрете принятое Императрицею решение возвести Суворова в фельдмаршалы; об этом не знал даже управлявший военным департаментом граф Н. Салтыков, находивший, что покорителю Польши довольно будет звания генерал-адъютанта. Когда же пожалование в фельдмаршалы совершилось, то произвело большую и неприятную сенсацию между многими. Один из членов коллегии иностранных дел, Морков, нашел награду неуместной, говоря, что всякий должен считать себе наградой, если его употребляют на дело. "Но себя он исключает из этого правила", язвительно замечает граф Безбородко. Некоторые из старших генерал-аншефов не скрывали досады; князь В. В. Долгоруков и граф П. П. Салтыков увольнения от службы. Недаром Суворов не любил высшую сферу и клеймил завистников сарказмами. Зато вся Россия была на его стороне, удивлялась ему, восхищалась им, с гордостью произнося его имя. Русская литература, хотя и младенческая, отзывалась о нем в общий тон. В. Г. Рубан прислал к нему акростих и пеан своего сочинения при хвалебном письме; по этому поводу Суворов спрашивал у Хвостова; "Как вы думаете, не можно ли ему учинить приличного подарка"? Костров прислал в Варшаву эпистолу; Державин - поздравительное письмо с четверостишием:

Пошел, и где тристаты злобы?

Чему коснулся, все сразил:

Поля и грады стали гробы;

Шагнул - и царство покорил.

Суворов поручил Хвостову выдать Е. П. Кострову 1000 рублей из доходов того или следующего года, смотря по возможности, и кроме того отвечал автору эпистолы письмом в стихах:

В священный мудрые водворены быв лог,

Их смертных просвещать есть особливый долг;

Когда ж оставят свет, дела их возвышают,

К их доблести других примером ободряют.

Я в жизни пользуюсь чем ты меня даришь,

И обожаю все, что ты в меня вперишь

К услуге общества что мне не доставало,

То наставление твое в меня влияло:

Воспоминаю я, что были Юлий, Тит,

Ты к ним меня ведешь, изящнейший пиит.

Виргилий и Гомер, о если бы восстали,

Для превосходства бы твой важный слог избрали.

Это стихотворение достойно внимания по изложенному в нем взгляду Суворова на поэзию, хотя взгляд этот был несколько гиперболичен в виде комплимента поэту. Державину Суворов отвечает смесью прозы и стихов, уверяя, что "изливает чувство своей души в простоте солдатского сердца":

Царица севером владея,

Предписывает всем закон.

В деснице жезл судьбы имея,

Вращает сферу без препон.

Она светила возжигает.

Она и меркнуть им велит;

Чрез громы гнев свой возвещает,

Чрез тихость благость всем явит.

Магистрат Варшавы подготовил ему сюрприз в Екатеринин день 1794 года, поднеся от варшавян золотую табакерку с лаврами из брильянтов. На середине крышки был изображен городской герб, плывущая сирена; над нею надпись: Warczawa zbawcy swemu, а снизу дата пражского штурма. Варшава назвала Суворова "своим избавителем" за разрушение моста в разгар штурма. Не следует преувеличивать значение этого подарка, но очень естественно с их стороны было желание засвидетельствовать Суворову благодарность за его человеколюбивый поступок, тем более, что Суворов оставался среди них и в управлении завоеванным краем руководился доброжелательными, человеколюбивыми побуждениями.

Суворов сделался теперь знаменитым. Генерал Фаврат, принявший начальство над прусскими войсками вместо Шверина, отданного под суд за то, что выпустил Мадалинского и Домбровского с добычей из прусских пределов, хотя они три дня переправлялись через р. Бзуру, был поражен быстрым исходом кампании. Он написал Суворову восторженное письмо, в котором сознается с наивной откровенностью, что несмотря на всю неусыпность и добрую волю прибыл к Петрокову так поздно, что ему оставалось только удивляться подвигам "великого Суворова".

Разумовский, русский посол в Вене, обращается к нему с восторженными посланиями и говорит, что все в мире солдаты завидуют его подчиненным и все монархи были бы рады вверить ему свои армии. Затронута была Венским двором тема о назначении Суворова командующим русским и австрийским корпусами против французов. Французский эмигрант, Гильоманш-Дюбокаж, только что принятый в русскую службу и назначенный под начальство Румянцева, не желает поступить ни к кому другому, кроме Суворова. Русский посланник в Константинополе, Кочубей, пишет графу С. Воронцову, что польская кампания Суворова произвела изумительный эффект в Турции, вследствие контраста с предшествовавшими неудачными действиями союзников. В глазах турок русские войска еще выросли; мусульмане напуганы, и Порта заявила полное невмешательство в решение польских дел. Кочубей замечает, что особенно обязан Суворову, потому что благодаря ему Порта стала питать к Петербургскому двору удвоенное почтение. Один из русских дипломатических агентов в Германии сообщает в частном письме, что в общественном мнении Суворов занял весьма высокое место. Находят, что только русские могут изменить ведение войны с французами; где теперь армия в 60,000 человек оказывается недостаточной, там будет довольно 30,000 при Суворове; если Фридрих Великий ценил Шверина в 10,000 человек, то за Суворова можно дать втрое. Имей немецкие войска своим начальником пол-Суворова, то не были бы прогнаны до Майнца; ибо будь они составлены сплошь из одних героев, все-таки ничего не могут сделать, когда предводитель их безголовый или обязан спрашивать у военного совета, что ему делать. Курьеры Суворовские привозят известия о победах, а курьеры императорские спрашивают, дозволяется ли побеждать.

Многочисленные представители правящего класса Польши рассыпались по Европе; эти люди, удрученные несчастием, нуждою, возбуждали к себе и к своему отечеству соболезнование; с их горьких слов пошло много неправды. Падение Польши было подготовлено её историей, в которой действовало преимущественно шляхетство; шляхетство же стало и обвинителем. В военном отношении главным виновником катастрофы был Суворов, и он делается целью нелепых вымыслов и клеветы; в нем отрицается дарование и искусство, тем легче, что ни то, ни другое не укладываются под ходячие понятия. Но так как бездарный невежда постоянно бьет даровитых и искусных, притом одушевленных патриотическими побуждениями, это объясняется численным перевесом, грубою силой, которая не щадит неприятеля и не бережет своих, кровопийством и жестокостью. Недостаток стойкости в защите последнего оплота независимости, Праги, является поводом к выгораживанию себя и к обвинению неприятеля, и русский главнокомандующий выставляется каким-то выродком человечества, которому нужна кровь.

И в русских войсках, и в Суворове были дурные стороны, но беспристрастная их оценка вовсе не ведет к заключениям в роде приведенных. Войны того времени не отличались нынешней сравнительной мягкостью или, лучше сказать, желанием сузить сферу военных бедствий, а военные действия русских тем паче, благодаря их истории и войнам с турками. Добычи была узаконенным явлением войны, а следовательно и грабеж, особенно при штурмах. Румянцев, Суворов и некоторые другие старались урегулировать грабеж в тех случаях, когда его допускал военный обычай, но большей частью бесплодно, ибо тут каждый солдат делался сам себе господин и из рук начальства ускользал. Отменить совсем право на добычу было невозможно ни по понятиям времени, ни по традициям; оно успело войти в плоть и кровь и было одним из залогов победы. А раз это право существовало, то солдаты старались применить его всюду; получалось мародерство и грабительство. Это наказывалось, особенно Румянцевым и Суворовым, и так умерялось, но не искоренялось, потому что такое требование начальства было солдату непоследовательным. Грабёж был логическим следствием права на добычу; не уничтожив второго, нельзя было уничтожить и первого.

Естественным спутником привычки к грабежу была распущенность, которая особенно развилась при Потемкине. Знаменитый впоследствии Ростопчин, пишет одному из Воронцовых о назначении Румянцева в 1794 главнокомандующим: "Победа собирается вновь поступить на службу России, вместе с порядком и дисциплиной, которые при Потемкине были отставлены без пенсиона". Не так хлестко, но не мягче выражался Безбородко, Воронцов и другие государственные люди того времени. Все это после Потемкина стало понемногу исправляться, но следы остались надолго, и в Польскую войну давали себя знать. Нельзя конечно верить польским источникам в описании русских грабежей, ибо в них говорит тенденция и расчет на эффект, но несомненно, что солдаты сохранили и в Польше свои привычки, приобретенные в Турции. Следует однако принять в соображение, что польские войны были борьбой партий, и Россия держала сторону одной из них, а такие войны всегда были особенно жестки. Бывали случаи, когда эта жесткость заходила слишком далеко. В эту войну Дерфельден получил повеление - имений князей Чарторижских, противников России, не щадить; поэтому была предана грабежу Пулава с дворцом, прекрасными садами и парками, библиотекой. Дворец разорен, картины изорваны, библиотека из 40,000 томов истреблена, кабинет естественной истории тоже, богатая коллекция окаменелостей раздроблена.

Русское правительство не желало такого вандальства, ибо не так оно поступило в Варшаве с библиотекою Залуского и в других случаях. Впрочем приведенный случай есть исключительный; распущенность войск выражалась обыкновенно в фактах более мелких, но зато и более заурядных.

Когда корпус Дерфельдена шел на соединение с Суворовым, в авангарде графа Зубова находилось несколько сот Черноморских казаков, под начальством кошевого Чепеги. Проходя через одно местечко, кошевой заметил бегающих по улице поросят и обратился к своему полковнику: "Алексей Семенович, вишь какие гадкие поросята; чего глядишь!" Полковник соскочил с коня, поймал несколько поросят, заколол их, положил в торбу и продолжал путь с кошевым. На пути из Бреста к Варшаве, перед соединением с Дерфельденом, Суворов заметил в одной деревне человек пять русских мародеров и велел конвою их схватить; солдаты оказались корпуса Дерфельдена. Суворов сказал Дерфельдену при первом свидании: "Помилуй Бог, солдат не разбойник, жителей не обижать; субординация, дисциплина". Смущенный Дерфельден только кланялся и говорил: "Виноват, не доглядел". Он остановил свой корпус и произвел экзекуцию: мародеры были прогнаны сквозь строй погонными ружейными ремнями.

Значительную долю вины приходится отнести на высших и низших начальников и офицеров. Между офицерами было очень много людей совершенно необразованных, грубых, не возвышавшихся своим развитием над простыми солдатами; они не только не останавливали своих подчиненных, но еще распаляли их и сами им помогали. "К моему удивлению", говорит один современник (русский немец): "эти офицеры большей частью не русские, а немцы". То же было замечено и в войну с барской конфедерацией.

Были и обстоятельства, которые не только не отваживали войска пользоваться чужим добром, но косвенно к тому поощряли. Полки не получали амуниции по 3-4 месяца; высылка денег на покупку фуража замедлялась; некоторые части не получили в конце года жалованья не только за майскую, но даже за январскую треть. Суворов был бессилен изменить дело к лучшему; высшие петербургские военно-административные органы находились вне его власти, и он ничем, кроме писания, не мог помочь горю. Он писал и просил, но не получал; доносил Румянцеву, но безуспешно; доносил наконец самой Императрице. Вдобавок, внутреннее хозяйство полков было плохо во все царствование Екатерины и изобиловало всякого рода злоупотреблениями, которые коренились в основах его организации.

19. В Польше после войны. 1794-1795.

Война 1794 кончилась так быстро, что союзные правительства, особенно русское, были застигнуты врасплох. Ни из Петербурга, ни от Румянцева Суворов не имел никаких наставлений и полномочий. Безбородко неоднократно говорил о необходимости дать Суворову инструкцию на случай взятия Варшавы, но на его настояния не обратили внимания. Суворов вел дело по своему усмотрению. Он объявил амнистию именем Императрицы, отчасти восстановил правительство, существовавшее до революции, лучше сказать, оно восстановилось само, а Суворов не препятствовал. Теперь можно было ожидать инструкций, что Суворов и сделал, заботясь лишь, чтобы военное имущество попало в руки победителя.

Первое предписание пришло от Румянцева 6 ноября. Он писал, что сдача Варшавы "на дискрецию" делает ее нашим завоеванием, а потому управление должно проводиться русской военной властью, с устранением короля от участия в делах. Участников революции и войны надлежит лишать свободы. Доходы, контрибуции и продовольствие забирать, не заботясь об инсургентах. Румянцев выражает надежду, что "Варшава покорена едино и единственно высочайшей воле, что все преступники в злочинии томятся" и прочее, т.е. значительно жестче, чем сделал Суворов. Последующие предписания Румянцева проникнуты тем же духом, но безапелляционных приказов не дается, вероятно потому, что должны быть инструкции из Петербурга.

Высочайшее повеление от 21 ноября было получено Суворовым через месяц по покорении Варшавы. Оно по сути совпадает с предписаниями Румянцева, но подробнее в частностях, и в нем еще более указаний по предметам, которые давно были исполнены и решены. Повелевается преследовать вышедших из Варшавы инсургентов, не изнуряя войск. Вести затем русские войска на зимние квартиры по правому берегу Вислы, от устья Вепржа, куда примкнет линия австрийцев, до устья Нарева, где начнется линия пруссаков, причем Ферзена направить в Литву, а Дерфельдену расположиться по Нареву до литовских границ. Военное имущество отобрать и послать, как и пленных, в русские пределы. Гарантированную неприкосновенность лиц и имущества соблюсти, но главных деятелей апрельских событий и всех членов бывшего верховного совета арестовать и прислать в Петербург. Короля препроводить в Гродно. Иностранным посланникам объявить, что миссия их кончена. Взять с Варшавы сильную контрибуцию деньгами и предметами, нужными для войск, принуждая при надобности военной силой. Арсеналы и всё, принадлежащее короне, отобрать в казну, также регалии королевские, бунчуки, знамена, печати, маршальские жезлы и проч., равно публичную библиотеку Залуского и все архивы, произведя обыск монастырских архивов под предлогом отыскания оружия. Управление краем проводить, по праву завоевания, военной властью от имени русской Императрицы, уничтожив введенные революцией советы и департаменты, никаких протестов и манифестаций не допускать. Так как удержание Варшавы требует большого числа войск, которые трудно продовольствовать, то, вследствие близости к прусской границе, предложено прусскому королю взять ее на попечение и занять своими войсками. Если, по извещению русского посланника из Берлина, окажутся препятствия с прусской стороны, разрешается оставить Варшаву, предоставив собственному жребию. Решение участи Польши будет принято с согласия союзников.

Таковы были официальные указания, сделанные Суворову как правителю завоеванного края. Нельзя сказать, чтобы им были недовольны за самостоятельные шаги, но он затруднил правительство в категорической постановке дела. Суворов "не нашелся в нужных по обстоятельствам мерах", говорит Безбородко в своих письмах, и это же выражение в переписке других государственных людей. Оно не совсем верно отражает действительность. Суворов не колебался в выборе пути, а избрал единственный, отвечавший по его мнению обстоятельствам. Правительство знало, что Польша подвергнется окончательному разделу, а Суворову это было неизвестно. Не могли знать видов Петербургского кабинета и дипломаты, бароны Аш и Бюлер, помогавшие Суворову. И, так как первые шаги Суворова вели к быстрому разоружению польского войска и умиротворению края, нельзя сказать, что он не нашелся.

Из-за позднего прибытия инструкций возникли затруднения, ибо теперь приходилось переделывать уже сделанное. Суворов не отличался податливостью, и в Петербурге опасались, чтобы он, "взяв совсем иное понятие о короле и о прочих, не нанес беспокойств с неугомонными поляками". Он не мог не повиноваться, но не смотрел на себя как на колесо для механической передачи движения. Он был на месте, у дела; план мог быть составлен в общих чертах в Петербурге, но исполнение его следовало предоставить локальным, так как средства к удержанию края в спокойствии вытекали из местных условий.

Он отвечал Румянцеву, не имея еще рескрипта Екатерины, что "кабинетной политики не знает", что все, что следует отправить внутрь России, будет отправлено, и в варшавских цейхгаузах ничего не останется; что магистрат остался при своем деле под ведением коменданта Буксгевдена; что по крайнему оскудению земли, никаких сборов (контрибуционных) проводить нельзя. "Все предано забвению, в беседах обращаемся как друзья и братья". Отношения его к полякам были так хороши, что начальники инсургентов обращались к нему (до обезоружения) с просьбой позволить продолжать войну с пруссаками, на что Суворов отшучивался, говоря, что это неприлично.

За сообщения между войсками на зимних квартирах он не опасается, потому что инсургентов нет и везде спокойно. Для удержания Польши с Литвой в спокойствии достаточно 20,000 войска, а позднее довольно будет и половины. На напоминания Румянцева о постоянной бдительности и осторожности Суворов отвечает, что опасаться нечего, везде тихо и будет тихо.

Государыне он донес следующее. При сдаче Варшавы объявлена Императорским именем всем покоряющимся свобода и забвение, потому что эта мера успешнее всего способна умиротворить край. От прощеных взяты реверсы, что будут жить спокойно и воздержатся от вредных для России и её союзников замыслов. Лица эти уволены с паспортами по домам. Согласно повеления, президент верховного совета Закржевский и члены его Потоцкий и Мостовский будут отправлены в Петербург, но он обнадежил их помилованием. Высочайшая воля будет объявлена польскому королю по учреждении почтовых станций от Варшавы до Гродна. Варшава без пропитания, а потому и самая малая контрибуция совсем бы ее разорила. Поэтому контрибуция не налагается, а взамен приказано забирать скарбовые доходы. Польское правительство упразднено, но городской магистрат возобновлен; он действует под наблюдением генерала Буксгевдена, отличаясь приверженностью к русской Императрице. Протесты, манифестации и подобного направления книги и сочинения запрещены. Архивы и библиотеку Залуского приказано тайному советнику Ашу отыскать и приготовить к отправке. Артиллерия, оружие, амуниция и другие военные предметы перевозятся в русские пределы. По сношению с прусскими и австрийскими властями открыт ввоз из-за границы припасов, и жители Варшавы и квартирующие в ней войска будут иметь пропитание. К тому же, трудно перемещать зимой отдыхающие на винтер-квартирах войска, и они оставлены на местах впредь до нового повеления. прусскому королю сообщил, что русские войска остаются в Варшаве.

Спокойный, уверенный тон донесения Суворова, уступки по одним вопросам и отстаивание решений по другим, сознательное отношение к делу без упрямства и личного самолюбия не осталось без результата. В Петербурге успокоились, но временами беспокойство возвращалось, подымалась тревога, раздавались нарекания на Суворова. "Теперь, по положению нашему, наиболее надлежит со всех сторон ожидать сквозных ветров", писал Хвостову Курис, правитель канцелярии Суворова. В "сквозных ветрах" недостатка не было, потому что не было недостатка в тревожных симптомах, которые Суворову представлялись пустыми, а в глазах других вырастали до огромного размера.

Безбородко пишет Воронцову: "Вся Галиция полна польскими эмигрантами, и там готовы к бунту, и не встретят много к тому затруднений". Кочубей сообщил из Константинополя, что по слухам, французы стараются возбудить в Венгрии и Польше волнения, и неудовольствие поляков произведет взрыв при первом удобном случае. Он этого не опасается, но считает долгом донести. Румянцев пишет о грозящем в Венгрии и Галиции возмущении, о том, что прусские и австрийские войска двигаются к местам, занятым русскими. Сверх находящихся в Галиции 24,000 человек австрийцы двинули через границы Венгрии еще 60,000; что дух польского возмущения далеко не исчез, что доказывается особенно подметными письмами; во многие места под видом купцов отправлены из Молдавии эмиссары, и необходимо учредить строгий надзор над всеми иностранцами. Князь Репнин извещает Суворова (в марте 1795), что разнесся ложный слух о бегстве Косцюшки из плена, и принимаются меры к предупреждению в Литве волнений.

Суворов, зная положение дел, не придает серьезного значения этим опасениям. Он разубеждает Румянцева, ручается за спокойствие; говорит, что в Галиции всего 12,000 австрийских войск, а не 74,000; если австрийцы предпримут военный поход, то не против нас, а против пруссаков. Но как ни убедительно говорит за Суворова время, проходящее месяц за месяцем в полной тишине, петербургские руководители распаляют воображение ужасающими призраками будущего или просто будируют, что Суворов слишком много напортил, чтобы им можно было все исправить. В оценку порядка в Польше вмешивалось и оскорбленное самолюбие заправил, из рук которых ускользала доля прямого дирижирования делом. В письме одного из государственных людей, Трощинского, к А. Воронцову, читаем: "Все чувствуют ошибку Суворова, что он с Варшавы не взял большой контрибуции, но не хотят его в этом исправить, из смеха достойного уважения к тем обещаниям, какие он дал самым злейшим полякам о забвении всего прошедшего и о неприкосновенности ни к их лицам, ни к их имениям". Таковы были понятия о силе обещаний, данных именем Императрицы!

Безбородко был не столь категоричен, но тоже относился критически к порядкам в Польше. Особенно он не мог примириться, что Суворов сразу не отстранил короля и других высших властей от управления и не поставил русских военных начальников. "Горячка в поляках действовать не перестает", говорит он в одном из писем. В другом - что Суворов "скорее всю Варшаву истребит до основания, чем даст своих сюрпренировать", но опасается, что там существует "мятежное гнездо", хотя и не отрицает, что полиция Буксгевдена "очень бдительна". В сущности, опасность сводится к тому, что Понятовский живет свободно в Варшаве, ходит без орденов, в революционном плаще, содержит на свои средства и угощает множество офицеров, которые говорят Бог знает что на наш счет. Кроме того, беспокойных из черни высылают за прусский кордон, где их пишут в солдаты, а следовало бы, как предлагал Буксгевден, "посылать ради страха в Киев, для употребления в дальние гарнизоны и работы". "Того только и ждать, что вспыхнет огонь", продолжает Безбородко и затем, незаметно для себя, обнаруживает главную причину недовольства: "Вообще дела после взятия Варшавы пошли странным ходом: наши новые министры и правители в полном удостоверении, что добрый оборот дел есть их единственная работа, зачали нас худо трактовать, так что мы не знаем уже ничего, что там делается. Суворов себя исключает сам из зависимости старого фельдмаршала (Румянцева), а сей последний и сам удаляется от распоряжений по той части; князь Репнин весьма малодушествует и видит всякую беду втрое".

Но мы встречаем в переписке высоких людей эпохи если не полное признание заслуги Суворова, то свидетельство того, что Польша находилась в совершенном повиновении и серьезных опасений не возбуждала.

Суворову приходилось защищать свою систему от нареканий. Он клеймит сарказмом репрессивные побуждения, говоря, что у поляков взято уже все: пожитки, артиллерия, оружие, военные запасы, а взамен выданы паспорта. "Острый и значащий ответ", замечает лицо, приводящее его слова. Суворов, делая уступки где это неизбежно, продолжал прежний путь, глубоко убежденный в его благодетельности. Аресты производились лишь единичные, на основании высочайшего повеления от 21 ноября 1794. Еще до появления Суворова было отправлено в Петербург несколько человек, в том числе взятые в плен Косцюшко, его секретарь Немцевич и адъютанты Гофман и Фишер, затем арестованы Суворовым Вавржецкий, Закржевский, Игнатий Потоцкий и Мостовский. Теперь то же сделано с разорившимся банкиром Капустасом, близким к Колонтаю, а также с сапожником (из шляхтичей) Килинским, как с лицами, принимавшими в революции выдающееся участие, причем последний был одним из вдохновителей варшавской апрельской резни. Капустас и Килинский, арестованный в Познани и выданный пруссаками, отправлены к Румянцеву, а от него в Петербург.

Больше арестов Суворов не проводил, но и эти он как бы старался возместить милосердием и ходатайствами. По взятии Варшавы он доносил, что, хотя Закржевский куда-то скрылся (он уехал с Вавржецким), но "по добродушию непременно явится или письменно отзовется." Когда это сбылось, Суворов обращается к Румянцеву с добрым словом о Закржевском, указывая, что при народном волнении в Варшаве, он с опасностью для жизни спас нескольких благомыслящих магнатов. Суворов поручает заступничеству своего начальника бывшего коменданта Варшавы Орловского, называя его добрым и достойным человеком, который попечением о русских пленных заслужил общую их благодарность. Он обращается к киевскому коменданту с просьбою освободить под реверсы 4 офицеров, взятых в плен в сражениях и отправленных в Киев, объясняя, что "все они люди честные, ни в чем по делам невинные" и имеют в Польше свои семейства и деревни. Генерала Гелгуда, который не сразу согласился подписать реверс, и которому потом понадобилось ехать по делам в Петербург, Суворов рекомендует графу Платону Зубову и поручает в его покровительство. Тогда же он просит Хвостова похлопотать об освобождении Грабовского, взятого в одном из сражений в плен и находящегося в Смоленске, и поручает позаботиться об оказании пособия бедной семье одного польского чиновника. Он обращается к Зубову за испрошением высочайшего повеления о принятии в русскую службу польских офицеров, "весьма достойных людей, не имеющих пропитания".

Было бы слишком продолжительно перечислять все просьбы, представления и ходатайства Суворова о поляках разных общественных положений, их женах, семействах и проч. Он сносился но этому предмету даже с русским посланником в Вене, а число писем такого содержания к Зубову громадно. Чтобы понять, как широко применял Суворов милосердие к безоружному неприятелю, стоит привести цифры из донесения Румянцева. Отпущено на свободу генералов, взятых на штурме Праги - 2, по покорении Варшавы 5, генерал-поручиков по покорении Варшавы 5, генерал-майоров 6. Штаб и обер-офицеров по покорении Варшавы и позже явившихся - 829, взятых при штурме Праги - все.

Сохранилось письмо коменданта Орловского Косцюшке, где пишется, что в обрушившейся на Польшу катастрофе остается утешаться "великодушием и мягкостью, с которыми победитель относится, насколько может, к побежденным".

Не то было у союзников, в особенности в Пруссии. Как только инсурекция в Великой Польше прекратилась, учреждена комиссия для наказания тех, кто принимал участие в восстании. В Пруссии и до того было много недовольных тягостями и рекрутскими наборами, теперь гнет этот увеличивался новым денежным сбором, которым были обложены все, участвовавшие прямо или косвенно в инсурекции. "Если бы прусский король вздумал предпринять что либо против России, то большая часть жителей употребит оружие в нашу пользу", пишет Суворов Платону Зубову в середине 1795. В Австрии поляки чувствовали себя менее угнетенными, но зато занятые области Польши австрийцы обирали дотла.

Румянцев доносит Екатерине в июне 1795, что австрийцы решили оставить часть занятых ими земель. Они выправляют налоги по день выхода и требуют обывательские фуры для всего им принадлежащего, даже соломы. Пустили в обращение нарочно чеканенные для Польши деньги, которых в уплату податей и налогов не принимают.

Для большей наглядности, продолжим параллель с действиями Суворова. В Польше не было привычки к бумажным деньгам; их принимали неохотно и на них стоял низкий курс. При взятии Вавржецкого, таких денег было найдено в его войсковой кассе 768,554 польских злотых. Посоветовавшись с варшавским магистратом, Суворов приказал их истребить.

Затруднения по продовольствию войск были громадные; во время военных действий с ними еще справлялись кое-как, пользуясь правами войны, но по взятии Варшавы Суворов отверг эти способы как не подходящие. Препятствия к пропитанию войск сделались почти неодолимыми, и Дерфельден и Ферзен, продолжавшие состоять по внутренней службе у Репнина, донесли ему об этом. Затруднения были облегчены, как раньше сказано, открытием беспрепятственного ввоза из-за границы. Суворов не стал собирать продовольствие под квитанции, а для покупки фуража у поляков назначил за сено и овес довольно высокие цены, которые лишь при новом урожае были уменьшены. Правда, эта мера была принята и в интересах русской казны, так как иной способ заготовления потребовал бы больших лишних затрат. Но неисправности в высшей военной администрации и истощение государственного казначейства были так велики, что войска Суворова решительно не получали денег, и предписанная им мера обращалась в нуль. Суворов приказал заимствовать нужные деньги из артельных, экономических и других полковых сумм, но и эти источники стали иссякать. Тогда он велел удовлетворить часть потребности подрядом, но денег все не было, и подрядчики стали отказываться от обязательств за неполучением задатков. Суворов не хотел прибегать к последнему ресурсу - сбору под квитанции с населения, донося, что край истощен, жители будут доведены до крайности и впереди может быть голод. Он прибег к иному средству: ни мало не опасаясь за спокойствие Польши, приказал 5 пехотным и 7 конным полкам готовиться к выступлению в Россию и просил у Румянцева разрешения. Только тогда подоспели деньги, хотя и недостаточно; войска запаслись фуражом до близкого подножного корма, и Суворов отменил в марте 1795 выступление части войск в Россию. Лишь при новом урожае, который оказался довольно обильным, он признал возможным сделать с обывателей местами сбор хлеба под квитанции, под присмотром выборных от населения комиссаров, с зачетом в подати, на что получил разрешение из Петербурга с повелением запретить вывоз за границу хлеба из мест, занимаемых войсками.

Мы знаем, что Суворов получил от Екатерины повеление отправить Станислава-Августа в Гродно; оно пришло в конце ноября 1794, когда уже был сделан шаг, противоречивший политическим видам русского правительства.

Польский король написал Императрице письмо. Сознаваясь, что судьба Польши в её руках, Станислав-Август говорит, что считает своею обязанностью обратиться к великодушию её Величества. Военная сила Польши уничтожена, но нация осталась, пока воля победительницы ее не уничтожит. Польша разорена надолго и начинает походить на пустыню; тысячи земледельцев бежали в соседние страны, туда же удалились многие землевладельцы. Голод почти неминуем, особенно если продолжится оккупация. Русская Государыня может все прекратить, объявив волю насчет своего завоевания. Станислав-Август полагает, что для русской Императрицы лучшее решение, которое принесет ей более истинной славы и сделает три миллиона людей наименее несчастными. Это письмо было отправлено с курьером 12 ноября; курьер повез также к графу Платону Зубову письмо Суворова: "Король Польский в плачевном состоянии исторгает мои слезы; припадите к высочайшему престолу её Императорского Величества, испросите у премудрой Монархини Его Величеству милосердие; вашего сиятельства великодушие известно свету".

Этим Суворов не улучшил, а быть может ухудшил положение короля. В Петербурге заговорили об интригах Станислава-Августа, что действия Суворова в Польше имеют основанием чувство соболезнования к королю, которого поэтому необходимо удалить и поставить вне влияния на ход дел. Письмо Станислава-Августа было принято очень дурно; письмо Суворова не произвело никакого действия, как и следовало ожидать. Безбородко даже нашел первое "весьма непристойным". Екатерина отвечала Станиславу-Августу сухо, что дело будет решено, как требует польза и спокойствие государства Что же касается лично короля, то ему будет предложен переезд в Гродно, необходимый для его собственной безопасности.

Суворову повелевается вручить королю ответ; объясняется, что выезд короля из Варшавы нужен для облегчения народа, "лишенного многих способов к продовольствию", и потому, что особа короля там не безопасна, особенно если обстоятельства заставят передать Варшаву пруссакам или предоставить собственному жребию. В силу этого нельзя ожидать со стороны короля затруднений к исполнению повеления. Суворов обязывается ему объявить, что воля Екатерины неизменна, основана на праве завоевания, и король должен повиноваться.

Короля в Гродно перевезти немедленно; для почета приставить к нему генерал-майора с 8,000 червонцев и приказать ему оказывать королю всевозможное уважение. До сведения короля довести, что попечение о приличном его содержании в Гродно возложено на князя Репнина .

Письма были отправлены к Суворову вместе с высочайшим повелением от 21 ноября. Прежде чем они были получены, король, благодарный Суворову за его расположение, пожелал сделать ему 25 ноября визит. Дежурным генералом был составлен церемониал приема: дежурные адъютанты должны были встретить короля у кареты, дежурный генерал у лестницы, а Суворов перед приемной. Но когда карета короля подъехала, Суворов без шляпы и шпаги бросился вниз, подскочил к карете и стал было принимать Станислава-Августа под руки, но, спохватившись, сказал: "Да ведь по церемониалу мне не здесь следует быть; простите Ваше Величество, я так почитаю священную особу вашу, что забылся". Затем взбежал по лестнице и занял свое место. Визит продолжался больше получаса, велась беседа в присутствии многих лиц, отъезд короля совершился по церемониалу.

Вскоре получены рескрипты Екатерины. Приготовления к отъезду короля были окончены в продолжение месяца, и 27 декабря он выехал из Варшавы, не пожелав принять никаких почестей. Провожая его, Суворов не мог удержать слез. Через год Станислав-Август, уступая настоянию Екатерины, отрекся от престола, получив от союзных дворов ежегодное содержание в 330,000 червонцев, а в начале 1798 умер в Петербурге.

Всю зиму 1794-95 перевозили государственное имущество в Россию, преимущественно военное; одних артиллерийских орудий перевезено 340. Наиболее важным приобретением была библиотека Залуского, в которой было более 250,000 томов. Она была учреждена в Варшаве графом Залуским для всеобщего употребления и имела множество редких книг и рукописей. Она пользовалась большой известностью; папа Бенедикт ХIV издал в 1752 году буллу, которою угрожал отлучением от церкви всем, кто из этой библиотеки что-либо похитит. На перевозку её и некоторых архивов было ассигновано 30,000 руб.; библиотека Залуского послужила основанием нынешней Императорской публичной библиотеки в Петербурге.

Занятый управлением краем, Суворов в продолжение года только однажды отлучился из Варшавы для объезда войск. Заботливость его о войсках была обычная, но состояла в основном в контроле. Больше всего требовала внимания продовольственная часть, особенно при неисправном снабжении войск деньгами; он не избавился впоследствии от больших неприятностей по этому предмету. Затем находим приказания и напоминания о сохранении здоровья войск, устройстве лазаретов, о мерах к уменьшению дезертирства - все тоже, что в Финляндии и Херсоне, только без таких резких, как там, аномалий, а следовательно без экстренных мер. Смут не было, "весьма всюду тихо, но парит еще земля телесами", пишет он Хвостову. Происходили мелкие недоразумения между войсками и обывателями, без заметных последствий, причем Суворов не давал поблажки виновным и всякий беспорядок относил к упущению командиров.

Объезд войск он произвел в августе 1795 года с быстротой замечательной. Под его началом было 50 батальонов, 100 эскадронов и казачьих полков; войска были в лагерях на большом пространстве, в окрестностях Варшавы и в брестском воеводстве. На посещение и осмотр войск Суворов употребил около 15 дней. Смотры были своеобразны. В Немирове, на Буге, стояло лагерем два конных и один пехотный полк; Суворов явился около полудня, когда люди после обеда отдыхали. Он был верхом, в сопровождении трех лиц своего штаба и казака. Быстро подскакав к середине пехотного полка, он стал кликать знакомого ему барабанщика, старого, седого солдата, отличившегося в эту войну: "Яков Васильевич,...Кисляков!" Барабанщик выскочил, Суворов поздоровался с ним и велел бить тревогу. Привычные войска выстроились живо, Суворов свернул их в колонны и повел к Бугу; тут пехота подвязала патронные сумы к шее и, подняв ружья над головами, переправилась вброд; конница тоже, кавалеристы помогали веревками-сеновязками малорослым из пехоты. Перейдя реку, войска шибким шагом пошли вперед. Верст пятнадцать выводил их Суворов, маневрируя и атакуя, потом свел в общее каре, держал речь, произносил выдержки из своего военного катехизиса, благодарил за ученье и сделал жестокий выговор командиру одного из кавалерийских полков за шалости солдат на квартирах. Потом, едучи по фронту, он здоровался и заговаривал со знакомыми солдатами, иногда обращался к ротам, когда-либо отличившимся, и попрощавшись со всеми, быстро ускакал. Начальник конной бригады и командир пехотного полка провожали его верст двадцать.

Зимой, после смотра варшавскому гарнизону на городской площади, он держал перед войсками речь. Мороз был сильный, все ежились, обнаруживали признаки нетерпения. Заметив это, Суворов затянул речь чуть не на два часа. Почти все, от генерала до солдата, вернулись домой с сильной простудой, но сам Суворов, хотя был одет в одну белую канифасную куртку, чувствовал себя здоровым и не скрывал удовольствия, что несмотря на свои годы, послужил войскам образцом выносливости. В ту же зиму ему было большое число новых офицеров. Прием и угощение проходили в великолепных покоях примаса; несмотря на страшный мороз, окна были настежь, для того, как объяснял Суворов, чтобы выморозить из новичков немогузнайство; подавались какие-то скверные щи и ветчина на конопляном масле, которые все ели, потому что Суворов ел и похваливал. В третий раз, во время объезда в августе лагерных сборов, он был встречен в Бресте дежурным по полку, молодым офицером родом из Ревеля. Почти дрожа от страха, дежурный стал рапортовать. Суворов перебил его: "Какой суп готовили у вас, в Ревеле, в четверг?" - "Капустный", - отвечал дежурный. - "А в пятницу?" - "Такой-то". - "А в субботу" и т. д. Молодой офицер изложил ему меню за неделю, после чего был отпущен благополучно. В низших чинах Суворов стоял в Ревеле и заметил особенность тамошних домашних порядков - назначать на каждый день недели особый суп, и теперь вздумал испытать молодого оробевшего офицера. Многочисленные причуды Суворова разносились всюду и составляли богатую тему для пересудов. Один из государственных людей охарактеризовал его фельдмаршальство так: "чин по делам, а не по персоне"; другой писал, что "Суворов просвещается в Варшаве и не перестает блажить".

Казачьим частям одного отряда следовало получить деньги на продовольствие, в особой комиссии учрежденной в Варшаве. Послали офицера с доверенностью, но он вернулся с пустыми руками и осмеянный. Послали другого, порасторопнее и бойчее, и тот возвратился ни с чем. Нарядили третьего, Мигрина, снабдив его наставлением и полномочием не скупиться на взятку, так как без нее никто из комиссии не получал, особенно конные полки, которым приходилось денег сравнительно больше. Поехал, прожил в Варшаве без толку несколько дней: его кормили обещаниями. Он стал грозить, что пожалуется Суворову; тогда один из членов объяснил ему, что требование составлено неправильно, что подлежит выдаче гораздо больше, и взялся сам составить новое. Посланный согласился; итог новой требовательной ведомости, правильной, оказался в 106,000 руб. ассигнациями. Из них в комиссии осталось 16,000 руб., в кармане у посланного 10,000 руб., а полки получили 80,000 к великому удовольствию, ибо на такую большую сумму и не рассчитывали.

Назначена была поверка экстраординарной суммы, находившейся в распоряжении главнокомандующего, комиссией из трех штаб-офицеров. Подполковник Мандрыкин, состоявший при Суворове, выдал комиссии документы и сказал, что в 9 часов вечера поедет от Суворова курьер с отчетом, поэтому поверка должна быть закончена раньше. Комиссия заявила, что так скоро поверить 50,000 червонцев, израсходованных по мелочам, она не в состоянии. Мандрыкин грозно отвечал, что таково приказание Суворова, и не советовал прибегать к отговоркам. Комиссия окончила поверку к назначенному сроку; все оказалось исправно, кроме двух ордеров на 150 червонцев, не подписанных Суворовым. Мандрыкин взял ордера, пошел к Суворову и вынес их подписанными. Дело было кончено и оформлено, к великому удовольствию Мандрыкина, который вероятно имел причины опасаться противного. С радости он предложил свои услуги председателю комиссии, Энгельгардту. Тот поблагодарил, сказав, что ни в чем не нуждается. Тогда Мандрыкин показал Энгельгардту рапорт Ферзена с просьбой о предании Энгельгардта суду. Хотя по уверению Энгельгардта, приговора суда он решительно не боялся, будучи прав, но все-таки это было крупной неприятностью, тем более, что по тогдашним правилам нахождение офицера под судом вносилось в послужной список. Заметив на лице Энгельгардта огорчение и смущение, Мандрыкин сказал: "Не беспокойтесь, граф никогда этого рапорта не увидит", и тут же разорвал бумагу Ферзена. Не успел Энгельгардт придти в себя, Мандрыкин обратился к нему с новым вопросом: "Вы ведь просились в отпуск; скоро ли хотите ехать?" Энгельгардт отвечал, что уехал бы тотчас по получении паспорта. Мандрыкин пошел к Суворову в кабинет, вынес оттуда подписанный отпускной билет и отдал Энгельгардту.

Не всегда лица Суворовского штаба своевольничали безнаказанно; обрушивалась и на них гроза, но это бывало редко, и еще реже гнев Суворова оставлял по себе глубокие следы. Доказательством тому может служить дело Вронского.

В Варшаву приехал для свидания с братом секунд-майор 2-го Чугуевского полка Вронский, втерся к Суворову в доверие и подал ему донос на злоупотребления по провиантской части. Суворов назначил следственную комиссию, в которую вошли генералы Исаев и Буксгевден, а также Вронский. Последний, видимо, взял на себя черновую работу: допрашивал с угрозами и "пристрастием"; одного провиантского поручика продержал целую в ретирадном месте и угрожал ему розгами. Злоупотребления оказались немалые: получение взяток под видом займов, продажа подрядчикам из провиантских магазинов муки, якобы купленной смотрителями на свой счет, покупка дорогих вещей у подрядчиков без отдачи денег, игра в банк и проч. Но Вронский доносил о расхищении полумиллиона, а оказалось всего на 62,554 рубля. Следствием выявлено пятеро виновных: три провиантских чиновника и двое из штаба Суворова - Мандрыкин и Тищенко. Суворов велел их арестовать, посадить на хлеб и воду и взыскать с них всю сумму, которая по получении была распределена на разные надобности - на выдачи подрядчикам, на прогоны, в пособие бедным польским офицерам, разоренным революцией, и наконец Вронскому 15 166 руб., "яко доносителю", по закону.

Вронский, пользуясь приобретенным у Суворова доверием, вмешался в торги, объявленные на большую поставку хлеба; входил в сношение с подрядчиками, грозил им, предлагал заменить подрядный способ заготовки комиссионерским. Тем временем арестованные, высидев на хлебе и воде несколько недель, были освобождены Суворовым, и дней через 20 - 25 после того Вронскому приказано ехать в свой полк. Вероятно, этим он был обязан Суворовскому штабу, но главным образом самому себе, так как наглость и бесстыдство его превосходили всякую меру и совершенно отрицали его якобы честные побуждения. Вначале Вронский проживал в Варшаве без всяких средств, перехватывая где только можно по червонцу и по два; втершись в доверие к Суворову, получив назначение в следственную комиссию, а потом и участие в производстве торгов, он стал брать направо и налево, нанял дом за 100 червонцев в месяц, обзавелся экипажем, большим штатом домашней прислуги и выездных верховых, держал любовницу, давал богатые обеды. Суворов, начавший понимать истину, запретил ему вмешиваться в производство торгов. Вронский как-то вздумал самовольно выехать из Варшавы; его остановили на пражском мосту и, по жалобе подрядчика-еврея, у которого он взял дорогие часы и не заплатил денег, отобрали карету и лошадей. Вскоре он был отправлен по приказу Суворова в свой полк.

Все участники этого грязного дела выступают в неприглядном виде. Сам Суворов не свободен от упрека, так как поручил расследование злоупотреблений самому доносчику; не предал виновных суду на том основании, что они понесли наказание и ущерб казны пополнен; самовольно потратил взысканные деньги; допустил вмешательство Вронского в торги, тогда как для этого была особая комиссия из нескольких генералов. Он и впоследствии не придавал делу Вронского серьезного значения, будучи убежден, что главной причиной была карточная игра, завлекшая молодых людей. Он сообщил об этом Зубову и Императрице, но как о маловажном деле. По понятиям администрации того времени, привыкшей к постоянным злоупотреблениям и воспитанной на своеволии, варшавское дело было мелким и заурядным, и решение Суворова признано окончательным. Но Вронский считал себя несправедливо обнесенным, и спустя несколько месяцев снова возбудил дело; старые грехи вышли на свет при новой обстановке, и на долю Суворова достались новые неприятности.

Большую долю дурного в Суворове надо отнести к худому выбору им приближенных лиц. Это были люди или недалекие, необразованные, грубые и в основном не совсем честные. Мы видели образчик в Мандрыкине, которому не доставало ума и такта не рисоваться перед посторонним своей силой и значением. В таком же роде были и другие, не без исключений конечно, но исключения только подтверждают общее правило. Уже в Турецкую войну это бросалось в глаза, а в Польскую и того больше. Зато Суворов обращался с ними без церемоний. Тех кто помоложе, кликал "мальчик". Мандрыкина звал Андрыка, и никого из них не вывел в люди, кроме своих племянников, которые впрочем были людьми другой категории и не состояли при нем постоянно. В этом же кружке ежедневных собеседников, приспешников и сотрапезников он не стеснялся ни причудливыми выходками, ни проявлениями дурных сторон своего характера. Все выносилось, лишь бы не лишиться его милостей и своего положения, на что люди с самолюбием и благородным чувством были не способны. Контроль над ними был так невелик, что можно сказать, сам Суворов как будто поощрял их к дурным поступкам. Он сам не распечатывал конвертов, даже зачастую не читал, а выслушивал подносимое к подписи. В числе адъютантов был ротмистр Тищенко, грубый, невежественный, плохо грамотный, исполнявший преимущественно экзекуторские и полицейские обязанности. Когда к Суворову по его выбору был назначен постоянный вестовой из дворян, Столыпин, то Тищенко, вероятно из чувства ревности, не хотел его представить Суворову, потом старался не допускать его к фельдмаршалу и перед отъездом Суворова в Петербург даже скрыл от Столыпина время отъезда, тогда как именно он был нужен Суворову в поездке. Чего же могли от Тищенки ждать посторонние?

Его приближенные грешили не против одной честности; что же его заставляло смотреть сквозь пальцы на их недостатки? Дело в том, что он сам отваживал от себя лучших людей; выходки его задевали самолюбие, даже оскорбляли и нарушали элементарные приличия. Штаб-офицер Энгельгардт, приглашенный Суворовым к обеду, заметил, что сержант гвардии, разносивший водку, наливал ее, строго держась старшинства чинов. Энгельгардт усмехнулся, и за это немедленно поплатился: Суворов выскочил из-за стола, закричал "воняет" и убежал в другую комнату. Открыли окна, но это не помогло. "За столом вонючка", пояснил Суворов. Тогда адъютант подошел к Энгельгардту и, выразив предположение, что у него грязные сапоги, просил его выйти из-за стола, вычистить их и потом вернуться. Энгельгардт встал и ушел домой.

Пока Суворов распоряжался в завоеванном крае, проявляя наряду с мелкими недостатками крупные достоинства, дипломатия работала на счет дальнейшей судьбы Польши. Задача была трудная, ибо требовалось согласить несогласимое. Английский и австрийский посланники в Петербурге говорили, что следует дозволить полякам жить как хотят. Из перлюстрации секретной переписки Берлинского кабинета усматривалось, что он помышляет о новом разделе. В Петербургском кабинете Безбородко склонялся больше к разделу. Мнение это утвердилось окончательно; делить должны были три державы, но Пруссия желала, чтобы Россия высказалась первой. Когда приступили к дележу, тут и начались трудности. Пруссия собралась мириться с Францией и изменила свои взгляды, Австрия просила подмоги против французов и хотела отложить решение польского вопроса до конца французской войны. Победа Суворова позволила России настаивать на разделе по русскому плану, и Литовский край, который по этому плану присоединялся к России, уже получал новое устройство под управлением Репнина. К концу 1794 негоция с Венским двором была окончена, но с Пруссией соглашение не достигнуто; приходилось, по выражению Безбородки, "показать ей не только деятельность и твердость, но и зубы". Решили заключить союз Австрии с Россией против Пруссии, продолжая убеждать Пруссию к сговорчивости, а Австрию к уступчивости, так как соглашение не достигалось из-за будущей Австро-Прусской границы. Но дело не спорилось и угрожало дурным поворотом, потому что прусский король шел к миру с Францией, а тогда по мнению Безбородко следовало ожидать, что Пруссия предложит полякам составить конфедерацию под её защитой.

В апреле 1795 Пруссия заключила с Францией мир, а в мае и договор, который в августе был утвержден в Берлине. Суворов сообщили о подготовке к войне, а в июне прислан рескрипт, начинавшийся словами: "Вероломство Берлинского двора, заключившего мир с Францией, заставляет нас быть настороже, ибо участь Польши не окончена, и наши предложения на этот счет не приняты". Объявляется новое распределение войск и командования ими: войска в Варшаве и окрестностях и в Брестском воеводстве подчинены Суворову; в Литве (кроме Брестского воеводства) и Лифляндии - князю Репнину; в Волынской, Подольской, Вроцлавской, Вознесенской, Екатеринославской губерниях и Малороссии - Румянцеву. Все три армии приблизительно одной силы. Суворову приказано подвозить заготовленный провиант и покупать вновь; учредить запасный магазин, определить величину подвижного магазина; иметь дружеские отношения к австрийским войскам, но не подавать повода к остуде и с прусскими; разведывать, что в прусских областях происходит и соображать с Румянцевым и Репниным общие мероприятия.

В октябре 1795 получено согласие прусского короля на разные части плана и на некоторые уступки Австрии из новых земельных приобретений, и в том же месяце состоялось общее соглашение. Впрочем, формальная сторона была закончена не скоро, и конвенция по окончательному разделу Польши заключена после кончины Екатерины, в январе 1797.

Приготовляя боевую и хозяйственную часть армии на случай войны с Пруссией, Суворов мало верил возможности этой войны и более интересовался сделанным Австрией предложением о совокупном действии против французов под его, Суворова, началом. Шла речь о 40-50,000 корпусе с содержанием за счет Австрии. У Венского двора даже был проект формирования 100,000-ной армии из русских, австрийцев, пруссаков и французских эмигрантов для отправки на Рейн под предводительством Суворова. Заботясь о скорейшем решении польского вопроса, Петербургский двор не отрицал такой комбинации, не говоря и ничего положительного. Суворов списывался по этому предмету с Хвостовым, поручая ему следить за ходом дела, и приказал иметь в готовности 12,000 червонцев. Он даже сделал прибавку к своему военному катехизису: "о ветреных, безбожных французах, которые дерутся колоннами, и которых надо бить колоннами же". Одновременно пошёл слух о войне с Турцией, не имевший серьезных оснований. Сплетня однако оформилась настолько, что назначала главных начальников, обходя Суворова; это его задело. Однако и Турецкая война, и французская оказалась пуфом.

Суворов помнил, что обещание его, данное именем Императрицы инсургентам, не было исполнено с точностью. Он надеялся, что арестованные вскоре будут освобождены, но прошло три месяца, а они содержались под арестом. Суворов излил недовольство в письме к Хвостову, поручив ему позаботиться об этом неофициальными путями. "Граф Игнатий Потоцкий, Мостовский, Закржевский, банкир Капустас и башмачник Килинский, в угодность двора, в Петербурге изрядно или хорошо содержатся, но мой пароль тем не содержан; в нем забытие прежнего, и они вольны. Стыдно России их бояться, ниже остерегаться; Польша обезоружена, пора им домой, и не в коня корм. Вашему благоразумию это внушение весьма рекомендую; мне совестно, хоть без торопливости."

Возможно, по этому же предмету, с намеком на предстоящий дележ Польши, он сделал в Варшаве, публично, следующее темное, аллегорическое заявление. Когда его спросили, можно ли ожидать благих для Польши последствий от мира Пруссии с Францией, он отвечал: "Так как крысы, мыши и кошки находятся в беспрестанном движении в сем доме и ни на минуту не дают мне покоя, почему я намереваюсь, как наискорее, переменить квартиру".

Ему действительно было мало покоя; его со всех сторон осаждали просьбами. Было немало ходатайств, которые он и рад бы удовлетворить, но не мог вследствие взглядов правительства. Однажды к нему пришла депутация. Осведомившись о просьбе, Суворов вышел к депутации, поднял руку вверх и прыгнул как можно выше, сказав: "Императрица вот какая большая", затем присел к земле на корточки: "а Суворов вот какой маленький". И депутаты поняли и ушли.

В сущности ход дел в Польше оставался таким, какой с самого начала был дан Суворовым, лишь за некоторыми изъятиями; самое крупное из них состояло в аресте пяти главных деятелей революции. Подчиненное положение Суворова снимало лично с него нарекание за это. В Петербурге не думали лишать их навсегда свободы. Безбородко говорит, что "по окончании дел, положено отпустить их на свет и дать полную всем амнистию". Правда, и эти лица, и пленный Косцюшко с товарищами, получили свободу лишь при по воцарении Павла. Судя по надзору, в этом не было мести, а только опасение новой смуты. Содержались они хорошо; только двое, Капустас и Килинский, вероятно вследствие их сравнительно низкого общественного положения, находились в крепости. Прочие жили там лишь в начале, да и то не все, и вскоре перемещены в нанятые для них частные дома. Присмотр был строгий, но только относительно отлучек из дома, в публику. Один из приставов был сменен за то, что вдвоем с арестантом (оба были молодые люди) отправился тайком ночью в костюмах на маскарад.

Заключение Косцюшки с секретарем и двумя адъютантами и шестерых, взятых при Суворове, кроме опасения смуты были вызваны желанием открыть связь польской революции с французской, главные её пружины вообще и варшавских апрельских событий в частности. Таково направление допросов арестованным. Из ответов видно, что между революциями не было ничего общего. Польская была порождена событиями последнего 25-летия. Ближайшая её цель заключалась в восстановлении конституции 3 мая. Варшавская резня родилась оттуда же, и так как была следствием взрыва страстей, то и отличалась жестокостью и зверством. Инсурекционная Польша не имела представителей при иностранных дворах, она была совершенно изолирована. Правительство её не состояло в сношениях с Францией, что служило постоянной темой жалоб ультрареволюционной партии. Ниспровержение религии, дворянства, духовенства не входило в программу правительства Косцюшки. Террор во Франции, наводил на Косцюшку ужас. Инсурекционный акт гарантировал права собственности каждого; универсалы Косцюшки отнюдь не уничтожали помещичьих привилегий, а только уменьшали на время войны размер крестьянских повинностей. Верховный совет состоял из дворян, мещане только замещали их с совещательным голосом. Это было даже шагом назад, потому что до 28 мая 1794 в Варшаве был совет пополам из дворян и мещан, с одинаковым правом голоса. Преобразование этого совета Косцюшкой вызвало в народе недовольство. На демократические тенденции инсурекционное правительство смотрело как на наиболее опасные. "Мы и без того могли легко склонить на нашу сторону мещанина и крестьянина. Они в просвещении весьма отстали. Облегчить несколько их жребий было совершенно достаточно, и не было никакой нужды давать им полную вольность и равенство, которых они не могут понимать, а тем паче благоразумно ими пользоваться", говорится в показании одного из коноводов революции.

Шляхетская Польша осталась нетронутой, её задача не имела ничего общего с Францией. Этому как будто противоречат факты: народные волнения с самосудом, якобинский клуб, громогласно выражаемые сочувствия Франции, нахождение во главе правительства и армии таких людей, как Колонтай, Ясинский и Зайончек. Но это только доказывает, что были и последователи французских революционных принципов ; под их влиянием и происходили временами уличные беспорядки и злодейства.

Но подобные взрывы сдерживались и наказывались правительством: за уличный мятеж, когда чернь перевешала несколько человек из русской партии, Косцюшко велел арестовать и заковать в кандалы 400 человек и семерых повесил. Но все-таки анархические эпизоды в Варшаве напоминали ужасы французской революции, они устрашали соседние правительства и окрашивали польскую инсурекцию в не принадлежащий ей цвет. Этому содействовала и внезапность взрыва, смелость, с которою он был произведен, и быстрое распространение революции по краю. В признаках этих усматривали обдуманность, зрелое приготовление, хорошо организованный и доведенный до конца заговор. На самом деле было противоположное. Заговор существовал, но далеко не обнимал всех польских областей, и многие выдающиеся лица отказались в нем принять участие. Взрыв произошел раньше, чем вожаки рассчитывали, когда много не было готово. Предполагалось выждать войны России с Турцией, когда часть русских войск будет выведена из Польши.

Таким образом, начало революции и войны было необдуманное и неподготовленное. Одни действовали очертя голову, скользя по наклонной плоскости, без возможности остановиться, другие, по удачному выражению Косцюшкина секретаря Немцевича, "принимали призраки за надежды, а надежды за действительность".

Прошел год мирной деятельности Суворова в завоеванной Польше. К акту окончательного раздела, подписанному Россией и Австрией, присоединилась наконец и Пруссия. Предстояло выводить войска Суворова, но передать Варшаву Пруссии должны были не раньше, чем Пруссаки сдадут австрийцам Краков и другие отходящие к Австрии по акту земли, остававшиеся еще в их руках. Сдачу Варшавы и вывод русских войск в пределы империи, приказано было Суворову передать Дерфельдену, а самому ехать в Петербург.

20. Суворов и его дочь. 1784-1795.

Расставшись с женой в 1784, Суворов поместил 9-летнюю дочь в Петербурге, в надежные руки Софьи Ивановны де Лафон, начальницы Смольного монастыря. Началась его переписка с любимой Наташей, но первые письма не сохранились. Потом он был в Петербурге, и лишь в конце 1786 разлучился с ней на долгий срок. К 1787 относится начало дошедшей до нас переписки Суворова с Суворочкой, переписки, так хорошо очерчивающей отца и сделавшей дочь известностью.

Суворов постоянно делился с дочерью известиями о победах, беседовал с ней и о других предметах, подделываясь, даже слишком, к уровню ребяческого понимания Наташи. В своих недлинных письмах он любил рассыпать нравоучительные сентенции и разного рода наставления. О жене, Наташиной матери, не упоминал никогда. После кинбурнской победы, оправившись от ран, он пишет: "Будь благочестива, благонравна, почитай свою матушку, Софью Ивановну, или она тебе выдерет уши да посадит за сухарик с водицей...... У нас драки были сильнее, нежели вы деретесь за волосы; а как вправду потанцовали, - в боку пушечная картечь, в левой руке от пули дырочка, да подо мною лошади мордочку отстрелили; насилу часов через восемь отпустили с театра в камеру... Как же весело на Черном море, на лимане: везде поют лебеди, утки, кулики, по полям жаворонки, синички, лисички, а в воде стерляди, осетры - пропасть!" В следующем письме читаем: "Милая моя Суворочка, письмо твое получил, ты меня так утешила, что я по обычаю моему от утехи заплакал. Кто-то тебя, мой друг, учит такому красному слогу... Куда бы я, матушка, посмотрел теперь тебя в белом платье! Как-то ты растешь? Как увидимся, не забудь мне рассказать какую-нибудь приятную историю о твоих великих мужах древности. Поклонись от меня сестрицам (монастыркам); Божие благословение с тобою". К исторической теме, которую как видно затрагивала Суворочка, писавшая вообще складно (несомненно под диктовку), Суворов возвращается и в следующих письмах. "Рад я с тобою говорить о старых и новых героях; лишь научи меня, чтоб я им последовал. Ай-да Суворочка, здравствуй душа моя в белом платье (в старшем классе), носи на здоровье, рости велика. Уж теперь-то, Наташа, какой у них (турок) по ночам вой: собачки воют волками, коровы охают, волки блеют, козы ревут... Они так около нас, очень много, на таких превеликих лодках, шесты большие к облакам, полотны на них на версту. На иной лодке их больше, чем у вас во всем Смольном мух - красненькие, зелененькие, синенькие, серенькие; ружья у них такие большие, как камера, где ты спишь с сестрицами". Продолжая угощать свою Суворочку или сестрицу, как он ее называл, подобными детскими описаниями, в 1788 году ей сообщает: "В Ильин и на другой день мы были в refectoire с турками; ай-да ох, как же мы подчивались! Играли, бросали свинцовым большим горохом да железными кеглями в твою голову величины; у нас были такие длинные булавки да ножницы кривые и прямые, рука не попадайся, тотчас отрежут, хоть и голову... Кончилось иллюминацией, фейерверком... Турки ушли ой далеко, Богу молиться по своему; больше нет ничего. Прости душа моя, Христос Спаситель с тобою".

Суворов продолжал переписку с дочерью всю вторую Турецкую войну, то по-русски, то по-французски, изредка писал и по-немецки. Он рекомендует ей любить С И. де Лафон как мать, напоминает правила нравственности, долг послушания, благочестие; не вдаваясь в подробности, пишет про результаты побед, высчитывая добытые трофеи, урон неприятеля, свои потери. Посылая ей письмо с поля сражения при Рымнике, он начинает его так: "В этот самый день победил я Огинского". Иногда в незамысловатых посланиях его к дочери проскакивают мелкие блики, освещающие исторически описываемый предмет. Письма его к Суворочке приобретают известность в Петербурге, их иногда цитирует сама Императрица. После рымникской победы пожалованный в графы и русской, и Священной Римской империи, Суворов с гордостью начинает свое письмо словами: "comtesse de deux empires", говорит, что чуть не умер от радости, будучи осыпан милостями Императрицы - "Скажи Софье Ивановне и сестрицам, у меня горячка в мозгу, да кто и выдержит!... Вот каков твой папенька за доброе сердце". Но настоящим перлом этих писем следует признать горячее, нежное чувство отца к дочери, которое сквозит в каждой строке и прорывается в безыскусственных, трогательных выражениях. "Мне очень тошно, я уж от тебя и не помню когда писем не видал. Мне теперь досуг, я бы их читать стал. Знаешь, что ты мне мила; полетел бы в Смольный на тебя посмотреть, да крыльев нет. Куды право какая, еще тебя ждать 16 месяцев". Через месяц пишет: "Бог даст, как пройдет 15 месяцев, то ты поедешь домой, а мне будет очень весело. Через год я буду эти дни по арифметике считать... Дела наши приостановились, иначе я не читал бы твоих писем, ибо они бы мне помешали, ради моей нежности к тебе".

После недружелюбного объяснения с Потемкиным в Яссах Суворов приехал в Петербург незадолго до выпуска дочери из Смольного монастыря. Это время было тяжелым вследствие несбывшихся надежд, и даже такое радостное событие, как окончание дочерью курса не на много умерило горечь его положения. С другой стороны оно породило новые тревоги. Выпущенная из института 3 марта и пожалованная впоследствии во фрейлины, дочь Суворова была помещена сначала во дворце, около Императрицы. Этот знак особой милости и внимания Екатерины к её знаменитому полководцу, произвел на него не то действие, на которое рассчитывали. Под разными предлогами, которые сводились к желанию отца видеть около себя дочь после давней разлуки, Наташа через некоторое время перешла в родительский дом. Государыня конечно не стала настаивать на своем, уступила, но этот поступок Суворова не мог не затронуть её щекотливость, тем более, что задевал вообще придворные круги, выказывая к ним пренебрежение. За соответственными внушениями не стало дело, и многочисленные недоброжелатели Суворова постарались придать его поступку самое невыгодное освещение.

Что же заставило Суворова поступать так нерасчетливо и бестактно? Сильная антипатия ко всему придворному, разжигаемая опасениями на счет дочери. По натуре Суворов не был придворным, и в последствии говорил, что в домашней жизни бывал ранен гораздо больше, чем на войне, а при дворе еще чаще, чем дома. Не избегая двора из честолюбия, но не находя ничего с ним общего, он вооружился сарказмом и сатирою и щедро расплачивался ими за наносимые ему удары, нимало не скрывая антипатии к своим зложелателям и их среде.

Жизнеописания Суворова полны его выходками против двора и придворных, из числа которых конечно многие созданы современной молвой и сочинены впоследствии. Его саркастическое антипридворное настроение особенно развилось в последние 10 лет жизни. Перед производством в генерал-аншефы, он однажды стал почтительно раскланиваться с дворцовым истопником, и когда ему заметили, что это служитель низшего разряда, Суворов отвечал, что будучи новичком при дворе, считает полезным приобрести себе на всякий случай благоприятелей, и что сегодняшний истопник может быть завтра Бог знает чем. Он называл придворных угодников "антишамбристами", говорил, что генералы бывают двух категорий: одни генералами родятся, другие делаются. Первые - в пороховом дыму на полях сражений, последние - на паркете перед кабинетом, в качестве полотеров. "А мундир на тех и других одинаковый".

Из двух его племянников, князей Горчаковых, старший, Алексей, был военным, пройдя под руководством дяди практическую школу; младший, Андрей, поступил на придворную службу камер-юнкером. Князь Горчаков-отец так описывает сыну Андрею впечатление, произведенное этим известием на Суворова. "Он начал рассказывать, как Алешу учил казаком, солдатом, капралом, сержантом, офицером в пехотном и кавалерийском полку и егерском батальоне служить, и похвалял, что он скоро понял и прошел все должности с усердием, и так-де теперь сам командует с похвалою. А потом, о тебе не упоминая ни слова, рассказывал критики о придворных, вход, походки, поклоны, речи льстивые, улыбки безмолвные, взгляды надменности, умствования и прочее... Из сего ясно, что ему неблагоугодно, и потому он о тебе ко мне ни слова не писал". Про генералов, вращающихся при дворе, Суворов говорил, что для них военное дарование есть талант побочный.

"Для двора потребны три качества - смелость, гибкость и вероломство", говорил он Хвостову.

Тогдашние придворные не могли похвастать строгими нравами в жизни и во взаимных отношениях полов. Суворов был в этом безукоризненных правил. Легко понять, как строги были его взгляды к дочери, которая оставила монастырь 16 лет от роду. Хотя она не блистала ни красотой, ни умом, ни другими видными качествами, это было яснее посторонним, чем отцу. Он называл двор Цитерою и опасался распущенности нравов Потемкина. Сначала он думал отправить дочь в Москву, к своей сестре княгине Горчаковой, но потом передумал, не желая с Наташею расстаться или избегая жены, там же проживавшей, или же опасаясь поступить слишком резко против воли Государыни. Он выписал в Петербург другую свою сестру, Олешеву, и поместил ее с Наташей в своем доме. Потом в августе попечительство перешло к Хвостову, мужу Наташиной кузины, Аграфены Ивановны, а надзор в качестве гувернера по указанию Хвостова еще раньше был поручен женатому подполковнику Петру Григорьевичу Корицкому, давнему сослуживцу и подчиненному Суворова, которого он не раз употреблял по своим частным делам. Олешева оставалась тут же довольно долгое время.

Когда он выехал в Финляндию, отстранить Наташу от двора стало невозможно; всякие к тому резоны представлялись странными и даже оскорбительными. Суворову писал об этом Сакен, сослуживец его во вторую Турецкую войну, говоря, что надо поступать с осторожностью и непременно представить дочь ко двору в тот день, как Государыня вернется в конце лета в Петербург. Убеждая Суворова в невозможности иного решения, Сакен успокаивал его тем, что главная причина опасений не существует, что Потемкин уехал в армию. Не боясь навлечь на себя гнев Суворова за советы, Сакен указывает ему между прочим, что графиня Наталья Александровна не так удобно помещена: дом, где она живет, отличается величайшей нечистотой и проч. Суворов действительно был недоволен некоторыми из указаний Сакена, назвал его в письме к Хвостову прозвищем "дипломат", но должен был последовать его совету хоть отчасти, тем более, что и Хвостов настаивал на том же.

Он приказал Хвостову всех вразумлять, что Наташа еще дитя и года 2-3 не будет ничьей невестой. Во-вторых, изложил целую систему надзора, не зная меры в подозрениях и опасениях. Он говорит, что придётся отдать дочь баронессе Мальтиц (гофмейстерине) "без шуму, как казнили в Бастилии"; советует стеречься такой-то дамы, сын которой лазил через потолок к горничной Маше; опасаться "просвещения" другой; третья по слухам способна "заповедным товаром промышлять"; не велит верить "ни Грациям, ни Меркуриям". Истопника Суворов приказывает посадить на пенсию, камер-лакея задарить, другому дать двойное жалованье; горничной Маше тоже, коли не подозрительна, иначе заменить ее другою, сообщив кем именно; девушек баронессы Мальтиц одарить. Корицкому тоже нельзя доверять: "Я вас об этом предупреждал, но вы сами настояли. Он непостижимого леноумия и дальше четырех стен постигнуть не в состоянии". Со сжимающимся сердцем приказывает Суворов готовить Наташу к дежурству, к балам, к спектаклям в эрмитаже: "бедная Наташа, не обольстись утехами!" Хвостова он просит найти в баронессе Мальтиц слабую сторону, на которую и действовать. "Для любопытства ничем из Жан-Жака не просвещать, на всякий соблазн иметь бдительное око. Из любомудрия и морали просветите благовременно в тленной заразе сует, гиблющих нравы и благосостояние". Никого из молодежи ей у себя не принимать, кто подойдет к руке, - полтора шага назад. Проводить время в благочестии и благонравии, отчуждаясь от людского шума и суеты, занимаясь чтением, рукоделием, играть, бегать, резвиться.

Вследствие обычной бережливости и по ненависти к роскоши и её растлевающему влиянию Суворов определил на содержание дочери немного, 600 руб. в год, да на подарки ей к праздникам 400. Впрочем, он не держался педантически этой мерки, ибо встречаются по счетам большие расходы; на одну карету было истрачено 1,000 руб., на платье подарено 300 руб., на шаль назначено 100 руб.

Суворов наставлял дочь, напутствуя собственным примером: "Будь непререкаемо верна великой Монархине. Я её солдат, я умираю за отечество; чем выше возводит меня её милость, тем слаще мне пожертвовать собою для нее. Смелым шагом приближаюсь я к могиле, совесть моя не запятнана, мне 60 лет, тело мое изувечено ранами, и Бог оставляет меня жить для блага государства". "Помни, что дозволение свободно обращаться с собою, порождает пренебрежение; берегись этого. Приучайся к естественной вежливости, избегай людей, любящих блистать остроумием: по большей части это люди извращенных нравов. Будь сурова с мужчинами и говори с ними немного, а когда они станут с тобой заговаривать, отвечай на похвалы их скромным молчанием... Когда будешь в придворных собраниях, и если случится, что тебя обступят старики, показывай вид, что хочешь поцеловать у них руку, но своей не давай".

В Финляндии он продолжал беседы с дочерью, как прежде, с гиперболами и детскими сравнениями, но оттенок серьезности проглядывает больше. 7 сентября он шлет письмо: "Сего числа в темнейшую ночь выступил я к Рымнику, отчего и ты, Наташа, Рымникская. Я весьма благодарствую, что ты твоему бедному офицеру отдала для гостинца; ежели и после будешь так думать и делать, то Бог станет тебе давать два гостинца". Нежность отца не слабеет. Едва приехав в Финляндию, он уже пишет, что соскучился,о месяц за год тянется, и спрашивает Хвостова, сколько у нее прибавилось роста. Письма испещрены такими задушевными выражениями: "Помни меня, как я тебя помню; я везде буду тебя за глаза целовать; как будто мое сердце я у тебя покинул; смерть моя для отечества, жизнь моя для Наташи".

Дочь писала часто, но очень понемногу, обычно приписками на письмах Хвостова. Прежних писем, какие посылались из Смольного, почти не видать: новое доказательство, что они писались с помощью других лиц. Тема писем по-прежнему узкая, с малыми изменениями повторяется фраза: "Милостивый государь батюшка, я слава Богу здорова, целую ваши ручки и остаюсь ваша послушнейшая дочь Г. Н. С. P." Иногда прибавляет о посылке апельсинов, бергамот, кошелька или рисунка своей работы, или же говорит о получении от отца рябиновой пастилы, мамуры и проч. Отец обыкновенно надписывал: "Благодарствую, Христос с тобою", или что-нибудь подобное; против понравившейся дочери рябиновой пастилы написал: "Берегись, Наташа, брюхо заболит". На тех же письмах встречается приписка Анны Васильевны Олешевой. Она благодарит за присылку чего-нибудь, или сама посылает, называет Суворова "батюшка-братец, Александр Васильевич", желает здоровья, целует ручки и остается покорною и благодарною сестрой. Суворов обыкновенно надписывал: "благодарствую"; против целования ручек прибавлял: "и я тоже твои"; раз тут же приписал: "по секрету".

Постоянные заботы о дочери, вечная тревога утомили Суворова и натолкнули на мысль о женихе, хотя он сам назначил Хвостову 2-3 года, раньше которых Наташа не выйдет замуж. Сознавая свою старость и возможность близкого конца, он в феврале 1792 составил и подписал духовное завещание, которым отказал дочери все благоприобретенные имения с 834 душ мужского пола, а из денег что на лицо останется. Если графиня Наталья Александровна выйдет замуж при жизни отца, ей предоставляется право получить все завещанные деревни и деньги и вступить во владение без всякого со стороны отца прекословия. Эти 834 души (а если считать оба пола то свыше 1,500) составляли в то время 20-25% его состояния. Денег у него на лицо не было никогда, кроме небольшой суммы на прожиток, потому что все они уходили в основном на покупку земель и населенных имений.

Прежде чем Суворов решил пристроить дочь, появились женихи. Первым был сын графа Н. И. Салтыкова, управлявшего военным департаментом, когда Наталье не исполнилось и 16 лет. По положению графа Николая Ивановича, жених был подходящий, и союз этот представлял для честолюбивого Суворова большие служебные выгоды, но в его расчеты это не входило. Он считал, что свойство с Салтыковым связало бы его. Кроме того, жених был слишком молод и неказист. Суворов называет его то слепым, то кривым, говорит, что не желает "вязать себе на шею мальчика для воспитания"; пеняет Хвостову, что первые подходы к сватовству не были сразу отклонены. Графу Салтыкову-отцу Суворов ответил, что не думает о женихах, потому что замуж выходить ей еще рано. Однако отказ не прекратил попыток. Суворов был три раза бомбардирован "жалуемым Наташе подслепым женихом". Такой исход повлиял на отношения Суворова и Салтыкова. Если припомним, какие неприятности перенес Суворов за время службы в Финляндии, то станут понятны слова его, что не состоявшемуся сватовству он обязан "тьмою и положением своим", и что граф Салтыков "за кривого жениха топчет достоинство титлов и старшинства", хотя, зная характер Суворова, это надо признать преувеличением.

В следующем 1792 молодой князь Сергей Николаевич Долгоруков "по склонности к военной науке" захотел осмотреть финские крепости и укрепления и явился к Суворову. Он был принят ласково, объехал границу, перед возвращением в Петербург был несколько раз у Суворова, начинал было комплименты графине Наталье Александровне, но это принято холодно. Суворову он понравился, но Хвостов пишет ему, что жених и его родня конечно радехоньки, но графине он не пара и к тому же беден. Кончая словами, что не дерзость, а усердие руководит его замечаниями, Хвостов втирает в свое письмо, как бы мимоходом, замечание, что искатель приходится правнучатым племянником графу Н. П. Салтыкову.

Суворов не знал про это родство, нашел, что Хвостов судит благоразумно и согласился "дать времени играть". Но затем Хвостов получает новое письмо, где приводятся доводы в пользу Долгорукова. Суворов говорит, что эти Долгоруковы с другими "не очень смежны", что "мать его из Строгоновых, а сии все не горды, семейство это хороших нравов." "Наташу пора с рук, выдать замуж, не глотать звезды, довольно ей кн. С. Н. Долгорукова: не богат - не мот, молод - чиновен, ряб - благонравен; что ж еще, скажите. Мне он кажется лучше других; сродники не мешают, бедности пособлю службою, поелику здравствую; благоприобретенное уже ей отделено... Сам я и без того сыт". Он прилагает к письму записку: "Князь Сергий Николаевич, моя Наташа ваша невеста, коли вы хотите, матушка ж ваша и Нестор вас благословят. Нет, - довольно сего слова; да, - покажите после их письма для скорых мероположений. Sapienti sat".

Хвостов при своём мнении: "Графиня не может быть вам бременем и препоною... большое бремя, сохрани Боже, ее несчастие. Я доказал вам, что он низок жених; сверх того - не мое правило чернить никого - извольте узнать его поведение, благонравие; вера к Богу - первейшее всего - знает ли он ее?" Суворов пометил сбоку: "Что ж за чорт он или чертенок". Этим кончилась переписка, а с нею видимо и само дело. Год спустя, трактуя с Хвостовых о других женихах, Суворов сказал о князе Долгорукове, что пороком его, разрушившим дело, были не рябины или ветроверие, а свойство с нежелаемыми людьми.

Был еще намек на нового претендента в конце 1791. В одном из писем Суворова значилось: "Дивитесь мечте: царевич Мариамн Грузинский жених Н. (очень тайно); Курис мне сказывал, что он в Петербурге". Суворов прибавляет, что царевич "благонравен, но недостаток один - они дики". Потом он снова упоминает вскользь про царевича, опровергая мнение Хвостова, но этим все кончается.

По перемещении Суворова в конце 1792 из Финляндии на юг, дочь его продолжала жить у Хвостова. Она являлась ко двору, но не часто, посещая только балы, спектакли и проч. Императрица была к ней милостива и пожаловала ей свой вензель. Заметной при дворе графиня Наталья не была, что впрочем соответствовало взглядам отца: "Наташе недостает светского, то научит муж по своему вкусу".

Он начал чувствовать себя связанным; был трудно решиться на смелые шаги, вроде отставки или заграничной службы, на все то, что он называл переходом через Рубикон: "Наташа правит моею судьбою. Скорее замуж, дотоле левая моя сторона вскрыта". Правда, доверие Хвостову было так велико, что он оставлял дочь без опасений. В Херсоне он до того озабочен будущим Наташи, что решил написать Зубову: "Милое дитя мешает службе, я ж на 64 году". Другой раз он сообщает, что решил выдать её замуж в 20 лет: "Я ей отец, желаю ее при моей жизни пристроить. По службе заниматься мне недосуг; не юную невесту Рабнер играет в лотерею".

Проживая у Хвостова, она и ему служила обузой, что видно из его переписки с Курисом. Радетельный племянник, хотя этого дяде не высказывал, но был недоволен служебным положением и отсутствием продвижения и как бы намекал, что услуга требует услуги. Недовольство Хвостов показал Суворову еще в Финляндии, собираясь выйти в отставку. В последнюю войну с Польшей, из Петербурга высылали армейских офицеров к своим полкам. Обер-полицмейстер прислал повестку и Хвостову. Тот послал Суворову прошение об увольнении от службы, но Суворов прошения не принял, приказал Хвостову перечислиться в войска на юг, под его начало и не слушать подстрекательств жены. Суворов написал Зубову о переводе Хвостова, с оставлением его при Наташе до её замужества; просил всесильного фаворита "воздвигнуть" пожилого Хвостова, которого "судьба осадила против сверстников"; заодно просил и о переводе племянника, Олешева, в гвардию. Курис писал Хвостову, что старался внушить Суворову о справедливости его претензий но ему за это досталось, с внушением, что он, Суворов, никогда племянника не оставит, но надо ждать времени.

Замужество Натальи сделалось для отца в Херсоне основной темой для писем и разговоров с близкими. Навертывались новые женихи. Первое место меж ними занимал молодой полковник граф Эльмпт. Суворов познакомился с ним в марте 1793 и тогда же писал Хвостову: "Дмитрий Иванович, не сей ли наш судебный (назначенный судьбою)? Коли старики (родители) своенравны, то отец его разве в пункте благородного почтения и послушания, мать добродушна и по экономии скупа. Тем они богатее, кроме германского владения. Юноша тихого портрета, больше со скрытными достоинствами и воспитанием; лица и обращения не противного, в службе беспорочен и по полку без порицания; в немецкой земле лучше нашего князя, в России полковник, деревни под Ригой и деньги. Вера - он христианин, не мешает иной вере, и дети христиане. Далее по сему мне судить не можно, при сестрице вы". Эльмпта рекомендовал П. П. Турчанинов, женатый на его сестре; Суворов написал Турчанинову, что он не прочь, да и домашние его того же мнения, только жаль, что у молодого человека рука не здорова, и он плохо ею владеет. Суворов пригласил Эльмпта к себе погостить. Обнаружилось, что больная рука его после дуэли, из-за которой он должен был выехать из Петербурга. Но это не повредило ему в мнении Суворова, он продолжал гостить и нравился все больше.

Летом 1793 представился еще князь А. Трубецкой, 21 года от роду, единственный сын отставного генерал-поручика, владельца 7,000 душ. Суворов говорит, что он "собою хорош, порядочных поступков и воспитания, премьер-майор; он очень мне показался и лучший жених". То же написал Хвостову и Курис, называя Трубецкого молодцом и отдавая ему предпочтение пред Эльмптом. Но это розовое освещение скоро изменилось. Через два месяца Суворов писал: "Князь А. Трубецкой пьет, его отец пьет и в долгах, родня строптивая, но паче мать его родная - тетка Наташе двоюродная". Дело прервалось, и Суворов был доволен, что "с ним ни малой пропозиции не было, лишь на воздухе". "Граф Эльмпт мне лучший, я его не упускаю и вам тож; судебный он". Молодой Эльмпт, видя, что его первые шаги приняты благосклонно, написал отцу, в Ригу. Генерал-аншеф граф Эльмпт пишет Суворову по-французски весьма любезное письмо. Он дает сыну дозволение на брак с дочерью Суворова и выражает искреннее удовольствие по случаю сделанного им выбора. Все свидетельствует в пользу такого решения, вместе с обоюдным сочувствием двух молодых сердец. Радость его увеличивается тем, что он делается родственником старого друга (они были знакомы давно), который своими блестящими качествами приобрел бессмертную репутацию и уважение всей Европы.

Дело зашло далеко, но тут Хвостов, обойденный ли Турчаниновым, или признавший вместе с женой затеянное дело выгодным, стал выдвигать препятствия. Он поступал так, потому что желал добра Суворову, и поэтому подыскивал для его дочери наиболее выгодную партию. Не подлежит сомнению, что вместе с тем работал и на себя. Он начал с того, что указал Суворову на довольно большую семью Эльмпта; Суворов нашел, что это ничему не мешает. Он выставил на вид больную руку жениха; Суворов сказал, что "слаборукий не кривой". Он указал более выгодного кандидата, князя Щербатова. Суворов отвечал: "Князь Щербатов должен быть богат, да и только; взрачность не мудрая, но паче непостоянен и ветрен, чего последнего отнюдь в Эльмпте не примечается, и никакой охулки я здесь на него не слыхал". Написано было старику Эльмпту и Турчанинову. Турчанинов дал совет испросить соизволение Императрицы, "яко матери и вашей и ее", что совершенно необходимо по существующим правилам. Эльмпт-отец поблагодарил Суворова за доброту к сыну и за согласие на союз детей, удостоверяя, что ему очень лестно породниться с "русским Тюренем". Молодой Эльмпт поехал в Петербург; свадьба получила огласку, и в свете стали говорить о ней как о деле решенном. Но Суворов не мог отлучиться с места службы и лично все покончить.

Потянулась бесконечная переписка с Хвостовым. Напрасно Суворов в досаде спрашивал у него: "скажите мне хоть наугад, кто ваш жених первой черты?" Есть основание думать, что невеста не была расположена к избранному отцом жениху и это побуждало Хвостова затягивать дело, хотя не ясно, было ли нерасположение невесты самостоятельное или внушенное Хвостовым. Послушание отцу было одним из её свойств, и потому последнее возможно, тем более, что жена Хвостова, недовольная молодостью жениха, возмущалась сверх того его неправославием и все это конечно внушала дочери Суворова. Как ни склонен был Суворов следовать указаниям Хвостова, но в настоящем случае не отступался от своего взгляда и начал терять терпение. В апреле 1794 он пишет: "С осени выдавайте Наташу за Эльмпта; где же лучший жених? Лучший - Чернышев, но там гнездо сибаритово, где душевного спокойствия нет. Эльмпта жена живет (т.е. будет жить) с мужем от родителей (его) далеко; он спокоен, не роскошен и не забияка; больше застенчив по строгому воспитанию, но умен и достоин; только по наружности стоит иногда фертом по немецкому". Он обращается к жене Хвостова: "Груша не дури, вера его христианская; Наташа и я уже из протекции фамильной выжили; года его зрело-молодые, не ветрогонные". В середине лета Суворов снова подтверждает свою волю: "Граф Филипп Иванович Эльмпт лучший жених Наташе; я в нем никаких пороков не нахожу, сколько ни стараюсь, и еще (будет) верный муж. Как ни балансируйте, затеи Груши уничтожьте, вообще всем семейством приуготовляйте Наташу к браку... Эльмпт поедет на зиму в Петербург". Затем через два дня опять письмо, категоричнее прежнего: "В настоящую осень отправится граф Ф. И. Эльмпт в Петербург; моя дочь его невеста, я ей отец, он ей жених; подготовляйте брак". Несколько спустя Суворов посылает письма по этому предмету к дочери, к Турчанинову и к графу Платону Зубову. Последнему он пишет: "Принимаю смелость поручить в вашу милость полковника Эльмпта, избранного мною в женихи моей дочери".

Наталья Александровна отвечала, что "она без отрицания исполнит волю отца купно с волею Императрицы", т.е. дала согласие не безусловное, так как волю Государыни еще не знала. Граф Зубов написал в своем ответе, что Екатерине может показаться необычайным и даже неприличным, что дочь знаменитого русского полководца, слывущего столь привязанным к вере и отечеству, - дочь, отличенная именем (вензелем) и покровительством Государыни, выдается за иностранного иноверца. Графиня молода; она найдет себе партию более подходящую. В заключение Зубов просит Суворова верить, что излагая эти мысли, он руководится единственно чувством доброжелательства.

Зубов писал это письмо конечно с ведома Императрицы, до того оно категорично, если не по форме, то по смыслу. Дальнейшей переписки по этому предмету не найдено, да ее вероятно и не было; сватовство графа Эльмпта кончилось.

Едва ли причиной расторгнутого сватовства было его протестантское исповедание. Екатерина, хотя к старости и изменилась к худшему, но такой узостью взглядов все-таки не отличалась. Генерал-аншеф граф Эльмпт был человек благородного характера, честных взглядов и правил, но чрезвычайно заносчив, самолюбив и горяч, и отличался злым и острым языком, который не умел и не хотел сдерживать. Екатерина Эльмпта недолюбливала. Но этой причины все-таки недостаточно, чтобы расторгнуть решенный родителями и оглашенный брак. Настоящую причину надо искать в связи со следующим женихом, а затем и мужем дочери Суворова - графом Николаем Зубовым. Дело сложилось после выступления Суворова в польский поход и послужило естественным поводом к отказу графу Эльмпту.

Мысль об этом браке навеяна извне, вероятно с ведома Императрицы. Она пишет к Гримму в апреле 1795: "Суворов пригласил к себе Николая Зубова и сказал ему: "Вы человек порядочный и честный; сделайте мне удовольствие, женитесь на моей дочери. Зубов согласился". Екатерина в своих письмах к Гримму увлекается остроумием, шутливостью и пикантностью сообщаемых слухов. Суворов не мог сделать подобного предложения Н. Зубову потому что увиделся с ним только через несколько месяцев после свадьбы. В этом деле Государыня не была безучастным зрителем; недаром она прибавляет Гримму, что лучшей пары, как Зубов и Суворова, не видывала.

Граф Николай Зубов, человек ординарный, был попроще своих братьев, особенно Платона. Суворову он был известен ещё когда брат его, Платон, не вошел еще в фавор. Н. Зубов нес службу добросовестно и усердно.

Как именно все произошло, мы не знаем. Суворов был занят войной с Польшей, а потом умиротворением края, и у него хватало времени лишь на деловую переписку, и последующее время до свадьбы, освещено недостаточно.

В приданое, Суворов назначил дочери кое-что из своих брильянтовых вещей, денег же, надо думать не давал или дал мало. Переговоры о приданом велись через Хвостова, так как и он и жених находились в Петербурге, а Суворов в Варшаве. Дело шло порядочно и прилично, но Н. Зубов дал понять, что недвижимость за невестой слишком скромна и что это легко устранить, прибегнув к милости и щедротам Императрицы. Суворов отказался наотрез, написав Хвостову, что этого "общего правила" он никогда не держался; что Наташе 1500 душ довольно, а если мало, то для него, Суворова, легче добавить, когда удастся приобрести новые имения. Но попытки возобновлялись, и Курис по его поручению написал Хвостову, что пожалование в воле монаршей, а выпрашивать он решительно не согласен, и никогда этого не делал. Суворов мог бы указать будущему зятю другой путь: обращение к Государыне через его брата, графа Платона. Но Платон Зубов не любил утруждать Императрицу просьбами за других, даже за родных братьев. Впрочем, эти переговоры не были торгом, вымогательством или непременным условием.

В пятницу, на масляной 1795, совершилось торжественное обручение в Таврическом дворце. Суворов писал: "Благословение Божие Наташе и здравие с графом Николаем Александровичем; ай-да, куда как мне это утешно". 29 апреля, в отсутствие Суворова, все еще находившегося в Варшаве, они были обвенчаны.

21. В Петербурге и Тульчине. 1796.

Когда Суворов выезжал из Варшавы, морозило и дул резкий ветер; сберегая болевшие глаза, он сидел в дормезе, подняв стекла. Едучи по Праге, он глядел по сторонам, замечая большое число новых зданий, возводившихся на месте пожарища. "Слава Богу, кажется забыто прошедшее", молвил он, улыбаясь. Проехав Прагу, он часто обращался к тому месту, где после штурма была разбита для него калмыцкая кибитка и где он принимал депутатов варшавского магистрата. Едучи через передовую линию укреплений, он заметил: "волчьи ямы еще не заросли и колья в них живут до времени", а потом перекрестясь, прибавил: "Милостив Бог к России, разрушатся крамолы и плевелы исчезнут".

Потянулась белая однообразная дорога. Зимний путь еще не установился, кочки и выбоины награждали беспрерывными толчками. Не имея привычки к продолжительной езде в экипаже, он поминутно вскрикивал, но все-таки решил продолжать путь безостановочно, отдыхая только по ночам. Впереди скакал курьером в кибитке один из его адъютантов, заготовлявший лошадей и ночлеги. На первом или втором ночлеге Тищенко приготовил для ночлега теплую хату, но не осмотрел запечье, где спала глухая старуха. Когда приехал Суворов, то по обыкновению разделся донага, окатился холодною водой и, чтобы расправить одеревеневшие от долгого сиденья члены, стал прыгать по хате, напевая по-арабски изречения из корана. Тут проснулась старуха, приняла Суворова за чорта и закричала во весь голос: "Ратуйте, с нами небесная сила". Перепугался и Суворов и тоже поднял крик; явились люди и вывели старуху, полумертвую от ужаса.

На всем пути готовились новому фельдмаршалу торжественные военные встречи, но он этого не пожелал и разослал категорические запрещения. Многие послушались, но не все, так как некоторые считали своим служебным долгом представиться фельдмаршалу. Суворову пришлось прибегать к хитростям, чтобы избежать встреч: останавливаться для перемены лошадей в нескольких верстах от почтовой станции, пересаживаться в передовую курьерскую кибитку и закрываться рогожей. Выходило местами не совсем ловко, например в Гродно, где ожидал его с почетным рапортом князь Репнин.

В Стрельну была выслана по повелению Государыни парадная придворная карета, выехал на встречу тестю Зубов; несколько генералов встретили его еще раньше. Суворов облекся в фельдмаршальский мундир со всеми орденами, сел в присланный экипаж и отправился в Петербург. Это было 3 января 1796. Мороз был больше 20 градусов; несмотря на это Суворов просидел весь переезд в одном мундире, с открытой головой, держа шляпу в руках Спутники его, Н. Зубов и генералы Исленьев и Арсеньев, поневоле следовали его примеру. Прибыв к Зимнему дворцу, Суворов зашел к Платону Зубову, чтобы обогреться, затем отправились в приемные комнаты Императрицы. Тут Суворову был оказан самый благосклонный прием. Екатерина вступила с ним в разговор о предполагавшейся тогда персидской экспедиции и предложила ему командование, но Суворов попросил времени на рассмотрение дела. Она совершенно очаровала Суворова своим милостивым обхождением и даже, зная нелюбовь Суворова к зеркалам, приказала их завесить на время приема причудливого фельдмаршала.

Суворову и его свите назначен был на жительство Таврический дворец. Велено было разузнать все привычки Суворова и сообразно с ними устроить его домашний обиход. Приехав в Таврический дворец, Суворов пробежал по комнатам. В небольшой спальне с диваном и несколькими креслами была готова пышная постель из душистого сена и ярко горел камин; в соседней комнате стояла гранитная ваза, наполненная невскою водой, с серебряным тазом и ковшом и прочей принадлежностью. Суворов разделся, сел у камина и приказал подать варенья. Он был оживлен, необыкновенно весел и красноречив. Говорил с воодушевлением о милостивом приеме Императрицы, но ввернул замечание, что "Государыне расцветили, помилуй Бог как красно, азиятские лавры".

На другой день начались к нему визиты, но приняты были весьма немногие, в их числе Державин и Платон Зубов. Державина Суворов встретил дружески, без всяких церемоний и оставил обедать. Накануне, когда Суворов приехал в зимний дворец, Зубов встретил его не в полной форме, а в повседневном костюме, что было принято за неуважение. Теперь Суворов ему отплатил, приняв временщика в дверях спальни в нижнем белье, а Державину объяснил причину своего поступка словами: "vice-versa".

В Петербурге Суворов был предметом общего внимания, о нем говорили, спорили, ему прислуживали и угождали. Он вел прежнюю жизнь, с некоторыми уступками столичным условиям, обедая не в 8 утра, а в 10 или 11, причем всегда бывали гости. Во дворце у Государыни он бывал редко, особенно избегая парадных обедов. Узнав, что он ехал из Стрельны в одном мундире, Екатерина подарила ему соболью шубу, крытую зеленым бархатом, но Суворов брал ее только едучи во дворец, и надевал выходя из кареты. В собраниях, он давал волю своему темпераменту и не скупился на насмешки и выходки. Встречаясь с обоими Салтыковыми, обиженными его производством в фельдмаршалы, он зло над ними подшучивал, растравляя их зависть и недоброжелательство. Принимая визиты от именитых и чиновных лиц, он по своему оказывал им разную степень уважения. Увидев в окно подъехавшую карету и узнав сидевшего в ней, он сбежал на подъезд, вскочил в карету, когда лакей отворил дверцу, и просидел в ней несколько минут, беседуя с гостем, а затем поблагодарив его за честь, распрощался и ушел. В другой раз, тоже во время обеда, при визите другого лица, Суворов не тронулся с места, приказал поставить около себя стул для вошедшего гостя, сказав ему: "вам еще рано кушать, прошу посидеть", поговорил с ним некоторое время, и когда тот откланялся, то не встал его проводить.

Обращение его с Императрицей также резало глаз. Он был предан Государыне не меньше всякого другого и в заявлении ей знаков почтения шел дальше чем нужно, но отличался от других откровенностью, лагерной бесцеремонностью и своеобразными воззрениями на приличия. В разговорах с Екатериной он постоянно высказывал ей голую правду о дурном состоянии войск, вкоренившихся злоупотреблениях и т. п., так что стал наконец скучен. В своих выходках он не стеснялся касаться личностей. Однажды за обедом, Екатерина желая оказать внимание сидевшему около нее князю С. Ф. Голицыну, сказала, что спала эту ночь очень спокойно, зная что в карауле находится надежный офицер (сын Голицына). Голицын встал и поклонился. Суворов, сидевший по другую руку Государыни, тотчас же обратился к Голицыну с вопросом, отчего тот не прислал кого-нибудь из сыновей под Варшаву за Георгием и, указывая на некоторых лиц за столом, в том числе на князя Барятинского, хваставшего своими подвигами, прибавил: "они даром получили". Эффект вышел неприятный, особенно для Екатерины; но слова Суворова отдавали и большим цинизмом, потому что в своем первом донесении о штурме Праги, упоминая наиболее отличившихся, он помянул и Барятинского. Таким образом издеваясь над другими, он издевался и над собой, как над человеком, принужденным по пословице - с волками жить, по волчьи выть. В другой раз он находился на придворном балу и конечно скучал сильно. Обходя гостей и беседуя с ним, Государыня приблизилась между прочим к нему и спросила: - Чем почивать дорогого гостя? - Благослови, Царица, водочкой, - сказал Суворов кланяясь. А что скажут красавицы фрейлины, которые будут с вами разговаривать?, - заметила Екатерина. - Они почувствуют, что с ними говорит солдат, - отвечал простодушно Суворов. Екатерина собственноручно подала ему рюмку тминной, его любимой. Как-то цесаревич Павел Петрович пожелал его видеть; Суворов вошел к нему в кабинет и начал проказничать. Цесаревич этого терпеть не мог и тотчас же остановил шутника, сказав ему: "Мы и без этого понимаем друг друга". Суворов усмирился, но по окончании делового разговора выйдя из кабинета, побежал вприпрыжку по комнатам, напевая: "prince adorable, despote umplacable" (Князь очаровательный, деспот непримиримый). Это было передано цесаревичу.

Едва Суворов прожил в Петербурге несколько дней, как Государыня предложила ему съездить в Финляндию осмотреть пограничные укрепления. Суворов над ними работал в 1791- 92, кончив главное, но исполнение его планов продолжалось, и он с радостью взялся исполнить волю Государыни. В середине декабря он отправился и вернулся к Рождеству, совершенно довольный, "ибо не осталось уголка, куда бы могли проникнуть шведы, не встретив сильных затруднений и отпора", писала Екатерина Гримму.

Занимала Суворова еще и персидская экспедиция. Он согласился принять начальство и стал готовиться, но потом передумал и отказался "от азиатских лавров" в ожидании более значительной войны. Тогда ему было предложено командование войсками на юге, в знакомых местах, что он и принял. Впечатление недавнего триумфа успело забыться; Суворов бывал не в духе, становился несносен и придирчив, находя например неприличным, что великий князь Александр Павлович употребляет в театре лорнетку. Многие попадали к нему на зубок, много самолюбий было задето и себялюбий оскорблено. Оттого современники высшего круга относились к нему часто неблагосклонно, с затаенной, но прорывавшейся наружу досадой. Один извещает приятеля, что "Суворов продолжает предаваться шутовству" и находит, что он "самое гордое существо на свете и в каждом его слове обнаруживается непомерное самолюбие". Государыня и прежде находила его здесь не на месте, а теперь он стал таким вдвойне. Ростопчин писал: "Не знают как отделаться от Суворова; его плоские шутки наскучили Императрице, и она от них краснеет".

Не знаем, что его задержало в Петербурге до средины марта 1796. Вероятно, кроме домашних и семейных дел, еще забота о том, чтобы определеннее выяснить свое назначение и служебное положение. Он выбрал себе штаб-квартирой Тульчин, разослал войскам расписание их будущих квартир с открытием подножного корма и отправился в дорогу. Путь он совершил почти безостановочно, завернув лишь к Румянцеву. На последней станции перед ним Суворов надел парадную форму, подъехав к воротам дома, вышел из экипажа и, держа шляпу в руке, прошел весь двор пешком. Беседа продолжалась часа два; они свиделись в последний раз.

Под началом Суворова были войска в Вроцлавской, Вознесенской, Екатеринославской, Харьковской губерниях и в Таврической области, всего 13 кавалерийских и 19 пехотных полков, черноморский гренадерский корпус, три егерских корпуса, 40 осадных, 107 полевых орудий и 48 понтонов; кроме того 3 полка чугуевских и екатеринославское пешее и конное войско. В соседних губерниях войска были отданы под начало Румянцева, далее и в Литве они оставались под командой Репнина. Так, в ожидании событий, по южной и западной границам России образовалось три армии.

В Тульчине Суворов прежде всего занялся благоустройством войск. Картина предстала знакомая: умирало огромное количество, как в эпидемию, особенно на работах в одесском порту, где количество умерших доходило до 1/4 штатного состава, и вымерла почти целиком отдельная команда. Причины тоже были не новы: многие генералы были поставщиками. Строитель Одессы де Рибас наживался страшно. Рекруты прибывали босые, полунагие, изнуренные. Казармы были сырые, без бань. Солдаты работали в жару и ненастье, а после работы не могли ни согреться, ни обсушиться. Воды в Одессе не хватало даже на приготовление пищи, и иногда употреблялась грязная.

Суворов отдал приказ о делении больных на разряды, о порядке отправления их в лазареты и лечения при полках;, послал штаб-лекаря Белопольского в Одессу. Одного виновного начальника, которого называл "торговой бабой", выгнал из службы. Но особенно его "сердце было окровавлено" от поступка де Рибаса. Живя зиму в Петербурге и видясь с Суворовым, де Рибас скрывал от него дурное состояние одесских войск и, по назначении Суворова главнокомандующим на юге, послал в Одессу 1,000 червонцев, чтобы "воскресить больных по лазарету и меня омрачить", объясняет Суворов. Давний его приятель подкупил кого следует, дабы показать умерших живыми и перечислить снова в умершие потом, во время командования Суворова. Суворов стал держаться от него настороже и уже не удостаивал прежнего названия "intime аmi". Зоркий глаз, не ослабевающая деятельность и практическая опытность грозного Суворова не заставили долго ждать доброй перемены. Едва прошло два месяца, как в Одессе смертность понизилась вчетверо, в других местах процент умерших еще ближе подошел к нормальному. В августе он имел утешение донести Екатерине, что в июле умер один из 792-х. Еще успешнее велась борьба с опасной заразной болезнью, появившейся на Таманском полуострове уже при Суворове, в конце апреля. Она развивалась так быстро, что число больных в населении и войсках дошло до 320 человек, но своевременными мерами была прекращена.

Внутреннее неустройство войск проявлялось и в других видах: в большом числе беглых, в своевольстве и обидах мирных жителей. Ковельский окружной начальник донес, что многие помещики приносят жалобы на квартировавший там драгунский полк, команды которого не только берут фураж насильно, под квитанции, но отбивают замки в амбарах, самовольно забирая сено и овес. Надо думать, самовольство порождалось невысылкой денег или другой неисправностью провиантского ведомства. Впрочем, такие явления были более-менее случайны, хроническое зло состояло по прежнему в дезертирстве. Для искоренения его требовались коренные реформы в военном устройстве и управлении. Суворов застал тут если не совсем то же, что было 2 года назад, то не многим лучше, и прибегал к тем же мерам, но существенной перемены к лучшему добиться не мог. Пограничный начальник князь Волконский, который и прежде старался устранять причины побегов, теперь за поимку беглых назначил премию: за первую 50 рублей, за следующие по 5 рублей с каждого пойманного. Побеги конечно от этого не прекратились.

Командуя войсками в обширном пограничном крае, куда он был послан потому, что не были уверены в мире, Суворов считал круг своего ведения недостаточно обширным, ибо крепости и флот от него не зависели. Вскоре он пишет Хвостову, что Платон Зубов говорил о подчинении ему гребного и парусного флота, а между тем ничего писанного об этом нет, флоты же находятся в дурном состоянии. "Будет ли что?" спрашивает Суворов и через несколько дней пишет Хвостову, что неустройства во флоте возрастают. Результата не было. Он решился обратиться к самому Зубову и пишет, что в Петербурге была объявлена ему высочайшая воля о подчинении парусного и гребного флотов, а указа нет, на что просит объяснения. В тот же день он посылает письмо зятю, Н. Зубову: "Время проходит, люди мрут, суда гниют; князь Платон Александрович знает, сколько ныне в лом и перед сим было; против прежнего найдет, что оба (флота) уменьшились, а у турок возросли, многочисленнее и несказанно исправнее наших". Но ответов не последовало. Суворов в неудовольствии махнул рукой: "Пусть этими флотами князь Платон берет Стамбул из своего кабинета", однако решил сделать последнюю попытку. Донося Императрице о смотре войск, он замечает, что флотов и крепостей не видал, потому что они ему не подведомы. Но и этот намек не имел последствий.

"При войне будет поздно", объяснял Суворов Хвостову свое желание получить начальство над Черноморским флотом. Ради войны его сюда и назначили, но она оставалась до осени 1796 в предположениях. Грандиозный проект Платона Зубова, о котором было помянуто, продолжал существовать; одно время были слухи о назначении Суворова для азиатской части проекта, и он этим не затруднялся, говоря: "Тамерланов поход мне не важен, хоть до Пекина". Впрочем, фантастические бредни Зубова еще не дошли до одобренного и принятого плана. Персидская экспедиция под началом графа Валериана, меньшего брата фаворита, имела ближайшую, гораздо более узкую цель, и о "Тамерлановом походе" не было и речи.

В одном из донесений Суворова Императрице говорится, что если через месяц турецкие войска не сблизятся к Балканам, то войны нечего ожидать; в другом, что турки не деятельны, и раньше года их нечего опасаться. К тому же в 1796 появлялась временами опасность со стороны Швеции и Пруссии, и было не до завоевательных планов Зубова.

Собираясь выехать из Польши и разделяя общие ожидания близкой войны с тем или другим противником, Суворов писал зятю, что желает иметь при себе генералов Шевича, Исленьева, Денисова и Буксгевдена. Передавая Хвостову свой афоризм; "Готовься в войне к миру, а в мире в войне", он упоминает про князя Прозоровского, желающего служить под его началом, Дерфельдена, П. Потемкина, который "в последнюю кампанию очень руку набил". Суворов дает Хвостову инструкцию: "Кто бы ни был, был бы первое - деятелен, второе - наступателен, третье - послушен".

Стали говорить, что войну с Турцией поручат Платону Зубову, а против французов двинут вспомогательный корпус под началом Дерфельдена. Суворова этот слух сильно обеспокоил. Всполошились и его приближенные, что их победоносного вождя "хотят послать в хижину, как Румянцева", а один из них изложил в письме к Хвостову мотив: "Как доверить ему управление, когда им самим управляют Арсеньев и Тищенко; да и где ему против французов, его дело против турок". Суворов послал Екатерине донесение о смотре войск и в заключение прибавил: "Карманьольцы по знатным их успехам могут простирать свой шаг на Вислу... Всемилостивейшая Государыня, я готов с победоносными войсками Вашего Императорского Величества их предварить".

В августе правительство решило принять активное участие в войне Австрии с Францией, снарядив вспомогательный корпус. 11 августа было дано повеление военной коллегии, но Суворов узнал про решение стороной. Он мечтал о войне с Францией, следил за ходом военных действий, изучая их с картой на столе. Иногда даже собирал генералов в подобие военного совета, докладчиком которого был инженер-полковник Фалькони, и предлагал на обсуждение интереснейшие эпизоды французской войны.

В июне он писал Государыне, что успехи французов могут поощрить Турцию на войну с Россией, в августе вызывал Екатерину на неотлагательное снаряжение экспедиции. Из его частной переписки видно, что не личные честолюбивые расчеты заставляли его так говорить, а военные и политические соображения. Он писал, что опасное для Европы французское правительство без войны существовать не может, что Франции придётся действовать против России или с Турцией, или с Пруссией, или с той и другой. В Турцию французы могут снарядить корпус тысяч в 50, а через Пруссию могут придти в Польшу с сотнями тысяч. Отдача Варшавы Пруссии есть большая ошибка, доказывающая "слабость и недостаток предприимчивости нашего министерства"; она дала "Прусскому королю в руки хлыст". Как бы то ни было, но если успехи французов приведут их в Польшу и Турцию, понадобится большая сила, чтобы их одолеть. Если их не ждать, а искать в Германии, потребуется гораздо меньше. Но следует приступить не медля, ибо французов необходимо побить основательно, "не на живую нитку", и теперь понадобится вдвое меньше войск, чем в будущем году, при продолжающихся успехах врага.

В октябре сомнения Суворова о его назначении против французов рассеялись, хотя с войной не спешили, ведя переговоры с Англией. Усердный Хвостов всюду рыскал, расспрашивал и в результате сообщил дяде успокоительное известие. Он узнал от австрийского посланника Кобенцеля, что император требует именно Суворова, и никого другого. Хотя графа Валериана Зубова произвели в генерал-аншефы, но брат его Платон обижен, что тот догнал его в чинах, и против французов Валериана не пошлют. Был слух о назначении Дерфельдена, но Безбородко сказал, что это вздор и если война состоится, пошлют Суворова. Государыня в его способностях настолько уверена, что никакого противуположного внушения не примет. Хвостов писал правду, и дело это приобрело такую известность, что в Пруссии начались вооружения, для демонстрации в пользу Франции, которые однако же Екатерину не испугали.

Началась подготовка по указаниям военной коллегии, высочайшее же повеление на имя Суворова еще не было. Назначены войска, приказано их укомплектовывать, ставить на военную ногу и готовить все для военной потребности. Суворов приказал из остающихся полков выбирать лучших людей, а в кавалерии и лошадей, а хилых и ненадежных сдавать остающимся. Укомплектование и другие приготовления шли быстро под зорким его взглядом; многие полки были уже готовы, когда о выступлении не шла еще и речь.

Пошли кучи просьб от желавших отправиться к кампанию; он писал Хвостову, что просится генерал-аншеф Волконский и генерал-поручик Апраксин, что он не прочь, если при этом не отстраняется Дерфельден. Провиантмейстеру полковнику Дьякову он приказал привести подвижные и запасные магазины в полное комплектное, исправное состояние и пригрозил в противном случае повесить его на первой осине, пояснив: "Ты знаешь, друг мой, что я тебя люблю и слово свое сдержу".

В Петербурге в начале ноября заготовили на его имя рескрипт: "Составляется армия для отправки за границу, как на помощь союзникам, так и для охранения прав и безопасности империи нашей"; армия эта поручается Суворову, формируется по особому расписанию из войск Суворова, Румянцева и Репнина, численностью в 51,094 человека, с 8 генерал-майорами, 3 генерал-поручиками и 1 генерал-аншефом. Войска должны быть готовы к выступлению на Краков не позже 4 недель. В свое время последует повеление с подробным наставлением, во ожидании чего войска должны быть укомплектованы по штатам военного времени. О ходе комплектования и о времени окончания подготовки доносить. Наблюсти, "чтобы полки имели полное число воинов не на одном показании полковых командиров, но все бы они находились под знаменами в действительном строю".

Но в ноябре Екатерина скончалась, и вступивший на престол Император Павел отменил отправку войск за границу. Так лопнула надежда Суворова померяться с новым противником, который уже несколько лет успешно вел с коалицией неравную борьбу.

Персидская экспедиция планировалась для того, чтобы не давать австрийскому императору вспомогательный корпус войск или денежную субсидию, что следовало сделать на основании заключенного с ним трактата, если в России не будет своей войны. Экспедиция обещала утвердить русское владычество на берегах Каспийского моря, чего добивался Петр Великий, а местные смуты давали для войны достаточно поводов. Поводом для похода было наказание Шейх-али-хана дербентского и Агу-Магомет-хана за их поступки против России. Цель эта, и даже занятие Испагани, в Петербурге казалась очень легкой. Валериан Зубов хвастал, что доберется до Испагани не позже сентября, участники заранее распределяли между собой награды. Подготовку возложили на командующего Кавказским корпусом генерал-аншефа Гудовича. Ему предстояла второстепенная, но трудная роль: забота о продовольствии и заведование тылом, хотя он был чином старше Зубова. Вся обстановка определялась придворными, закулисными соображениями и расчетами; нахождение у трона малоспособного, честолюбивого временщика просвечивало во всем. Только этим и можно объяснить изумительный факт, что вместо победоносного 66-летнего фельдмаршала, имя которого составляло военную гордость России, командование было поручено 25-летнему юноше, без опытности, без дарования и без заслуг. Командование в последнюю Польскую войну небольшим авангардом, грабительства и насилия, да оторванная неприятельским ядром нога, - вот в сущности все.

Почему Суворов отказался от экспедиции, неизвестно, но возможно, что его уговорили Зубовы. Потом его временами брало раскаяние, он с горьким чувством следил за ходом экспедиции. Официально дело шло как нельзя лучше, а в действительности успехи совсем не стоили средств и жертв, на них затрачиваемых. Оборотная сторона медали была хорошо известна публике, и, как всегда, официальные прикрасы и умолчания служили поводом к преувеличению дурных слухов. Неудачный штурм передовой дербентской башни, истребление отряда подполковника Бакунина, падеж волов, недостаток продовольствия, болезни, развившиеся от употребления фруктов, вредный климат, большое число беглых, просьба Гудовича об увольнении его от командования на линии. Взятие Дербента, Баку, производство Валериана Зубова в генерал-аншефы не разубеждало, ибо в этом звучала фальшивая нота, и пристрастие высшей сферы к молодому полководцу бросалось в глаза. Если в письме к Гримму Екатерина сравнивала Зубова и Петра Великого к резкой невыгоде последнего, то какие же восхваления были при дворе, и кого эти панегирики могли обмануть?

Про награждения за Дербент Суворов он пишет Хвостову, что они назначены будто за Стамбул; над производством В. Зубова в генерал-аншефы иронизирует: "граф Валериан за освобождение Грузинского царства и за завоевание знатной части Персии, стыдно сказать, генерал-аншеф; случится ему из тамошних нескольких тысяч, побить несколько десятков тысяч - и целый фельдмаршал". Официальные восхваления В. Зубова Суворов преследует сарказмами: "Граф Валериан освободил Грузинское царство, - ложь, он там и не был; лютый Махмуд - он с ним не встречался; покорение - покоряют ослушных и противоборных (а их там не было); соблюдение (здоровья) войск, - последняя ложь; здесь умирает в год 50-й человек, а там в полгода 4-й и говорят 3,000 побито; запрещено о том рассуждать под смертною казнью". Огромные потери и издержки экспедиционного корпуса в официальных сведениях умалчивались, но Суворов про них знал и делился с Румянцевым.

Несмотря на театральное значение графа В. Зубова, Суворов опасается его конкуренции. Он пишет Хвостову: "Слышно, победитель лютого Махмуда, сдавши команду Исленьеву, скачет в Петербург. Для чего? Вы скажете, для наставлениев по Анатолии; может быть то верно, однако сумнение, не для французов ли?" В доказательство такой возможности он приводит и причину: "И то резон, что он послушен предписаниям, а я исполняю по обстоятельствам". Но перемена царствования наложила руку на обе экспедиции.

Относясь с иронией и сарказмом к Валериану Зубову, Суворов не отличался лучшими отношениями и к его братьям. Требовательный, неуживчивый, знавший себе цену, он в Польше успел оказать отечеству новые важные услуги, и разница между ним и другими обозначилась еще резче. А между этими другими находился фаворит, которого Суворов знал за человека самого ординарного, сделавшийся всесильным владыкой. Они стали, правда, свойственниками, но это не примирило, а обратно, потому что от свойственника больше требовалось, а меньше получалось.

Семейство Зубовых, принадлежавшее к незнатной фамилии, состояло в конце 80-х из отца, 4 сыновей и дочери. Отец, Александр Николаевич, дал детям довольно поверхностное образование и почти никакого воспитания; все они были люди заурядные. Платон, родившийся в 1767 и отличавшийся женственною красотой, вышел в люди благодаря придворным интригам и покровительству Н. И. Салтыкова. За собой он потянул отца и братьев, и если они сделали служебную карьеру не одинакового уровня, то вовсе не пропорционально личным достоинствам или служебному рвению, а в силу посторонних обстоятельств. Действительную службу нес только один, Николай, и это его не выдвинуло. Впрочем, слишком большое возвышение родни было не в намерениях Платона. Вначале он был человек не злой, не злопамятный и довольно правдивый; к новому своему положению относился довольно серьезно и добросовестно, стараясь вникать в дела, к которым вовсе не был подготовлен; не ленился и не отдавался одним забавам и удовольствиям. Но эти задатки пропали бесследно, потому что ни ум его не отличался глубиною, ни характер устойчивостью, и голова его закружилась на высоте, куда его забросила судьба.

Его испортила благосклонность Государыни, уже состарившейся и утратившей энергию мысли, но болезненно сохранившей энергию чувства. Она усмотрела в Зубове не то, что в нем было, а что ей было желательно, и приняла его за Потемкина. Карьера Потемкина создалась не одними его государственными способностями, но и личным расположением Екатерины, и последнего было больше. Карьера Зубова выросла исключительно на расположении Государыни. Его приучали к делам управления, выдвигали на первые места, давали опытных и даровитых государственных людей в учителя, ставя их в тень и маскируя их действительное значение. Когда такая роль самолюбивым людям не нравилась и происходили столкновения между действительными и показным руководителями, первые замечали неудовольствия Государыни. Им оставалось или уйти, или служить пьедесталом для неспособного фаворита. Происходила путаница и промахи, распутывать и расправлять которые должны были они же, что не всегда было легко, а иногда и невозможно. Но все это не вразумляло Государыню. Она со старческим упрямством продолжала выдвигать своего любимца, и сделала его таким всесильным владыкой, каким не был и Потемкин.

Платона портила и сфера, в центр которой он был поставлен волею Екатерины. Тут он встретил лесть и угодничество от самых утонченных до самых грубых форм. Его превозносили до небес, удивлялись его обширному уму, проницательности, пониманию самых трудных вопросов внутренней и внешней политики. Угодить временщику, втереться к нему в милость или хотя бы удостоиться благосклонного взгляда признавалось за верх удачи. Тем паче, что воспевание в Зубове великих государственных дарований совпадало с желаниями Государыни.

Он обзавелся несколькими умными, понимающими дело помощниками, которые однако принесли больше вреда, потому что были люди бесчестные и интриганы.

В неумолкаемом хвалебном хоре возрастала и укреплялась самоуверенность Зубова, и чем больше убеждался он в своих достоинствах, тем камертон угодничества, лести и низкопоклонства давал тон выше. Один знаменитый впоследствии генерал, собственноручно и по собственной инициативе варил ему утренний кофе и относил чашку к нему в постель. Другой, в порыве благоговейной благодарности за какую-то награду, целовал ему руку. Третий в полном присутствии сената сказал ему, что некоторый зловредный гений (Потемкин) присоединил к России голые степи, а Зубов завоевал плодоноснейшие страны (польские). Толпы наполняли его покои, ласкали последних лакеев и терпеливо сносили не только толчки от них, но и проказы его любимой обезьяны.

Бывали случаи, вызывавшие как будто охлаждение к нему Императрицы, и все с замиранием сердца ожидали исхода. Но эти эпизоды разрешались скоро мировою, и с утратою Екатериною некоторой доли её гения, деятельности и силы, каждая мировая только увеличивала могущество Зубова. Он занял беспримерно высокое положение, и в нем утвердилось искреннее убеждение, что его дарования вполне этому соответствуют. Наравне с гигантским самомнением развилось его властолюбие и надменность, размерам которой трудно поверить. Он доходил до полного забвения приличий и до низведения людей на степень неодушевленных предметов. Платон Зубов позволял себе дерзости в обращении с наследником престола в присутствии его семейства и всего двора. Если прибавить к этому жадность, скупость и эгоизм, , получится полный очерк последнего временщика Екатерины.

Однако низость раболепно пресмыкавшихся приспешников представляет еще более отталкивающую картину.

Суворов выделялся из общего хора в виде диссонанса. Он не будировал, не разыгрывал из себя Катона, старался даже сблизиться с "универсальным министром" или "великим визирем", как втихомолку называли Платона Зубова, и приобрести в нем протектора у престола, но не покупал этого ценой раболепства и нравственного унижения. В начале, когда Суворов был в Финляндии, между ними не было столкновений. В Херсоне проявляется некоторое неудовольствие Суворова, но больше по отношению к двору и высшей администрации, а не к Платону Зубову лично. Щадил ли Зубов чуткое самолюбие Суворова, или Суворов старался быть ручным, - трудно сказать; вернее и то и другое. В Польше, по завладении Варшавой, поводов к неудовольствиям явилось больше, вследствие различия политики "кабинетной" от "полевой", но опять-таки в смысле безличном, и тогдашние отношения между Зубовым и Суворовым скорее можно назвать хорошими. В эту же пору обе фамилии породнились, что прибавило в общественном мнении новый устой для Зубовых вообще и для Платона в частности, да и Суворову могло послужить на пользу. Платон Зубов обратился в феврале 1795 года к Суворову с письмом, очень любезно поздравляя его с предстоящим браком дочери. Суворов благодарил его "за чистосердечные изъяснения", прибавив: "они по государевой службе делают меня спокойным и уверенным в особе вашей", и изъявил соболезнование о постигшем Зубова горе - потере отца. В ответном письмо Зубов благодарит за присылку карты расположения войск под "знаменитым" начальством Суворова, за прежние подобные сообщения и за соболезнование о кончине родителя: "Все это подтверждает ваше благосклонное ко мне расположение, коего я видел всегдашние опыты, и которое всемерно буду стараться сохранить с моей стороны во всей его силе, уверяя ваше сиятельство, что как в собственном моем, так и по службе, найдете вы меня во всякое время готовым на угодное вам". После бракосочетание его брата с дочерью Суворова он пишет поздравление и получает благодарственный ответ, с обещанием, что за обнаруживаемую Зубовым искренность, Суворов будет платить искренностью же. В 1795 году их отношения были удовлетворительны.

Не так пошло дело в Тульчине. Поводы к перемене народились еще в Петербурге. Первым поводом были известные читателю визитные костюмы. Затем кто-то пустил слух, что Суворов определил дочери 7,000 душ в Кобринском уезде, 7,000 руб. годового содержания и 100,000 руб. единовременно. Основанием для молвы вероятно послужило старое завещание, и что Суворов как будто забыл про сына, который жил у матери. Недоразумение разъяснилось, но Зубовы разочаровались, и это оставило след. Правда, дело касалось Николая, но не могло не интересовать и Платона, как фактического главу семейства. Суворов узнал об этом позже и объяснял, что имел в виду благоприобретенные, а не жалованные имения; последних тогда не было и на них не рассчитывалось, и если надо пополнить духовную, чтобы Хвостов распорядился это сделать.

Новым поводом послужила персидская экспедиция, от которой Суворов отказался, но потом жалел и своего сожаления не скрывал, так что о нем открыто говорил Валериан Зубов. Суворов задел Зубовых, что ещё до отказа от экспедиции составил список генералов, в который никого из Зубовых не включил. Платон Зубов дал Суворову повод к неудовольствию, не подчинив ему флота. Суворов требовал из Тульчина на надобности войск 5 миллионов рублей, а Зубов дал только 100,000. Наконец, Суворова укололо возведение Платона Зубова в княжеское достоинство Римской империи. Он писал в апреле 1796 Хвостову: "Платон Александрович - князь, взял мое; вы на это холодно взираете; титлы мне не для меня, но для публики потребны". Он поручил Хвостову "попенять Кобенцелю за императорову неблагодарность". Поздравив Платона Зубова с получением княжеского достоинства, Суворов заметил: "До меня ж император скуп: я ему больше утвердил и подарил, нежели подобные титла с собой приносят".

Суворов подозревал Зубова в намерении оттереть его от командования армией против французов. Дело Вронского внушало мысль, что затянулось неспроста, а по зложелательству князя Платона. Едва ли Суворов прав: оно тянулось обычным черепашьим шагом, а не дать ему хода было нельзя. Но кичливое самомнение Зубова и высокомерное невнимание даже в официальной корреспонденции, и крайняя чувствительность Суворова к этому подливали масла в огонь. Суворов становился все злее в своих сарказмах, срывая сердце в интимных письмах к своему поверенному. Он радуется, когда обстоятельства продвигают графа Безбородко, называет его единственным "надежным членом кабинета", а Зубова "козлом, который и с научением не будет львом", и которому пора опомниться ради блага России. Издеваясь над его угодливостью и сговорчивостью, чтобы только сохранить милость состарившейся Императрицы, Суворов пишет: "князь Платон добрый человек, тих, благочестив, бесстрастен, как будто из унтер-офицеров гвардии; знает намеку, загадку и украшается как угодным, что называется в общенародии лукавым, хотя царя в голове не имеет... При его мелкоумии, он уже ныне возвышеннее князя Потемкина, который с лучшими достоинствами, в своей злобе был откровеннее и, как великодушнее его, мог быть лучше предпобежден... Я часто смеюсь ребячьей глупости князя Платона и тужу о России... Снять узду с ученика, он наденет ее на учителя. Вольтером правила кухарка, но она была умна, а здесь государство".

Как ни крепился Суворов, однако послал ему записку: "Ко мне стиль ваш рескриптный, указный, повелительный, употребляемый в атестованиях!... Не хорошо, сударь". Не довольствуясь этим, Суворов решил прекратить с ним сношения и обращаться к самой Императрице. Хвостову он выставил поводами к разрыву недостаток почтения со стороны Зубова, хотя вежливость и мало тут значит, "ибо вежлив бывает и палач"; указал, что Зубов на многие бумаги вовсе не отвечает, а в последнее время и совсем перестал писать. "Князю Платону дал я над собой много власти, ослабить оную ни у кого нет силы, остается отнестись прямо к престолу". Он желает иметь посредником между собой и Императрицей графа Безбородко, который хотя "роскошен и ленив, но мудр". Письма Зубова, какие будут, он без ответа не оставит, но с представлениями намерен обращаться прямо к Императрице; прекращает посылку своих курьеров через зятя, Николая Зубова, и направляет их к Хвостову.

Хвостов обратился к Безбородко, который, отклоняя комплименты насчет своего государственного значения, охарактеризовал себя так: "Я золотарь; я очищаю, что пакостит князь Зубов". Хвостов стал его убеждать от имени Суворова в необходимости меньшей уступчивости; говорил, что Екатерина отличается мудростью, любит Россию и свою славу, а он, Безбородко, проницателен и опытен; что Государыня и Европа ему верят, а потому поддаваться не следует. Безбородко на это возражал, что ему верят как деловому человеку, а к князю Зубову имеют хотя пристрастное доверие, но оно сильнее. На настояния Суворова воспользоваться моментом, когда к нему, Безбородко, возвратилось прежнее влияние (вследствие промахов Зубовской партии по сватовству шведского короля за одной из великих княжон), Безбородко скептически отвечал, что эта перемена ненадолго. Таким образом, быть посредником между Суворовым и Екатериной Безбородко не согласился. Хвостов одобрил решение Суворова писать прямо к Государыне, но курьеры должны вручать бумаги все-таки Зубову; это будет приятно Екатерине и так советует Захар Константинович (Зотов). Переписываться с Зубовым нет надобности, кроме разве мелочей; он Суворову ничего худого сделать не в состоянии, но доводить дело до полного разрыва не следует, а лучше сохранить наружное согласие "с особою верховного избрания". "Он свойства доброго", заключает Хвостов: "подлинно сержант гвардии, но воздух вонючий - Рибасы, Марковы, Кутузовы". Хотя формального разрыва не произошло, но отношения стали настолько холодными и натянутыми, что при неуступчивости обеих сторон дурной исход не подлежал сомнению, если бы не был предупрежден катастрофой.

Неудовольствие с князем Платоном отразилось и на отношениях Суворова к зятю, графу Николаю, вдобавок к другим поводам. Последние почти не выходили из круга обыденных неприятностей между тестем и зятем; дело лишь в том, придавать им значение или оставлять без внимания. Суворов не обладал таким миролюбием: всякое лыко шло у него в строку. С его стороны не делалось почти ничего для поддержания доброй связи с зятем. Н. Зубов тоже не очень-то старался примениться к неуживчивому старику. Служить Суворову как Хвостов, он вовсе не был расположен; быть для тестя ступенью к брату Платону тоже не желал, да едва ли и мог. Суворова затрагивало, что Николай пишет редко, да еще иногда забывает подписывать письма, и видел в этом пренебрежение, хотя и сам часто писем не подписывал. Он находил, что зять тянет больше к брату, чем к тестю и при недоразумениях не оказывает ему содействия. "Князь Платон лгал и обманывал, а граф Николай ему потакал, и ему недосуг было ни строчки писать, а досуг было зайца гонять... Я от несбыточных услуг Зубовых удалился; граф Николай может быть скорее инструментом князя Платона, по недоразумению или невинно; чего ради ему нет никакой нужды иметь со мной переписку, а о здоровье и вы скажете. Равно мне, если он меня будет называть отцом или сыном; я ему приятель", пишет Суворов Хвостову. "Наташа отдана мужу, тако с ним имеет связь; он ко мне не пишет, я к ним не пишу. Божие благословение с ними! Естественно муж имеет связь с братьями; обоюдно для брака муж и я имели связь, по совершении его она кончилась. Родство и свойство мое с долгом моим: Бог, Государь и Отечество. Месяц от вас писем не было, я не хотел и к вам писать".

Впрочем это выдержки из писем за 7-8 месячный период, а потому кладут слишком густую тень, которая на самом деле перемежалась просветами. Если бы понадобился вывод, кто же был главной причиной плохих отношений, то справедливо указать на Суворова.

К дочери он продолжал питать привязанность, но прежние горячие и нежные её заявления встречаются реже. Оно и понятно после лихорадочного его желания выдать Наталью замуж и стать человеком свободным. Цель была достигнута, дочь стала отрезанным ломтем; естественно, она тяготела к мужу больше, чем к отцу, жила с мужем хорошо, и отец успокоился. Он не забывает ее почти ни в одном письме к Хвостову, посылает благословение и иногда обращается к ней с несколькими словами. В январе 1796 она родила мертвую дочь, когда отец находился в Петербурге. В октябре была уже во второй половине своей второй беременности. Суворов писал её мужу: "Благослови Бог Наташу в её беременности; желаю ей благополучного конца". Вообще отношения между отцом и дочерью хорошие и спокойные; размолвки с зятем не ведут к размолвкам с дочерью.

На смену дочери явился сын. До 11 лет он жил при матери в Москве. В сентябре 1795 Суворов первый раз упоминает о сыне в письме к Платону Зубову: "Монаршее к сыну моему благоволение я имел счастие получить; посредство вашего сиятельства в сем случае обязывает меня всепокорнейшею вам благодарностью, и я желаю, чтобы он был полезен высочайшей службе". Видно, Аркадию предстояла перемена судьбы и Государыня, в знак внимания к отцу, оказала ему в чем-то свое благоволение.

Из Москвы сын был вызван в начале 1796 и назначен камер-юнкером к великому князю Константину Павловичу. По свидетельству современника, 11-летний сын Суворова "под униженной и странной личиной скрывал гордую, повелительную и впечатлительную душу".

Отец не мог взять на себя его воспитания и образования; к подобному труду он не был ни склонен, ни способен; к тому же предстояла скорая поездка на юг. Естественно было поручить Аркадия попечению его сестры; Суворов так и поступил, а граф Николай Зубов взял на себя надзор за педагогической стороной дела. Поручив своего сына его сестре и ее мужу, Суворов приставил к Аркадию воспитателя и приискал учителей. Воспитателем был взят иностранец де Сион, кажется по рекомендации Платона Зубова принятый в русскую службу с чином майора. Из учителей известен Микулин, преподававший в фортификационных классах кадетского корпуса. Николай Зубов пишет Суворову, что Аркадий "учится математике на основаниях алгебры, но не так, как бы готовился в академики; Микулин показывает ему при каждом уроке военные чертежи, кои он копирует изрядно и вообще к рисованию имеет безошибочное воображение. Сион, со своей стороны, довольно попечителен и, не притупляя в нем врожденного живого характера, преподает ему добрые правила; по желанию брата, князя Платона, Аркадий нередко у него бывает и, одним словом, много предвещает доброго". Со своей стороны Микулин пишет отцу, что сын "занимается разрешением задач, касающихся до общежития, наипаче же до военного состояния; притом для удовлетворения его склонности и для предварительного приготовления к фортификации, начал чертить архитектуру".

Все родственники Суворова чаяли от него разных благ и кто как мог, старались на него действовать в своих интересах. Он служил для них источником протекции, и даже одно его имя, помимо его воли, делало судьбу к ним благосклонной. Главный из них по влиянию на Суворова, Хвостов, хотя недалеко еще продвинулся, но это произошло от неблагоприятных обстоятельств и вознаградилось позже. Родственники Суворова с некоторыми из его приближенных образуют вокруг него сферу, где происходит борьба самолюбий и личных интересов, но это искусно от него маскируется, ибо действуют люди, подробно его изучившие. В Тульчине повторяется то же, что было раньше, только крупнее, так как Суворов недавно поднялся на новую ступень и потому искателями и эксплуататорами оценивался дороже прежнего.

Старший из князей Горчаковых, племянников Суворова, пишет Хвостову из Тульчина длинное письмо, ярко освещающее сферу, окружавшую его дядю. Описывая свое прибытие в Тульчин и радостное чувство, с которым встретил его Суворов, князь Алексей Горчаков объясняет это тем, что Суворову не перед кем было срывать сердце и изливать свою желчь по поводу разных неприятностей и недоразумений. Передавая затем смысл своих с ним разговоров, Горчаков сообщает, что причиной некоторых неприятностей он признает дежурного генерала Арсеньева, что дал почувствовать дяде. "С Зубовыми у нас совершенный разрыв", продолжает Горчаков, "так по малой мере с ним (Суворовым) сохраним союз, а паче не дозволим восторжествовать тем, которые хотят нас от него удалить. Он совершенно отступился от дочери и, что важнее, от зятя, не говорит больше о своем сыне и считает тебя и меня своими единственными близкими людьми". Горчаков впрочем усматривает тут одни слова и им не верит, но решается остаться при дяде и "терпеть все мерзости, покуда сил достанет". Арсеньев, имевший большое влияние на Суворова, желает Горчакову зла и находится с ним в отношениях дипломатических. Мандрыкин смотрит туда же, но не слишком к Суворову близок. Тищенко черен по натуре, служит Арсеньеву послушным орудием, однако любезен. Прошка "нас всех обожает и передает мне все, что происходит во внутренних покоях". Горчаков беседует с Суворовым ежедневно, часа по два наедине, "но дело не подвигается; впрочем, никакого нового любимца нет и все идет по прежнему, т.е. из него делают, что хотят". Идет речь, чтобы сестер Горчакова сделать фрейлинами. Суворов согласен действовать, но окольными путями, однако обещал каждой из них по 300 душ при выходе замуж. "Но это все одни слова. Ежели нужны какие письма отсюда его именем, наставь меня. О себе скажу - я не генерал и Бог знает когда им буду; я без деревень и Бог знает когда их получу". Суворов затеял устроить его женитьбу, но он не соглашается, пока не получит генеральского чина. "Если случится, что пошлют против французов Ферзена, как тут толкуют, я хотел бы отправиться с ним; пожалуйста устрой это, потому что нужно же искать счастья где-нибудь. Дядя этим немного оскорбится, но если при нем ничего нельзя выиграть, то надо приискивать ресурсы инде". В заключение Горчаков просит передать свое письмо на прочтение брату и сестре, "ради их научения".

Можно добавить, что племянник, прослужив 7 или 8 лет до бригадира, в следующие 3 года получил два генеральские чина без выдающихся заслуг.

Он говорит Хвостову, что оба они "служат Суворову прибежищем в дурных обстоятельствах и что на него, дядю, не действуют никакие резоны, когда идет дело о нем самом и его эгоизме". А страницей раньше пишет, что "Внушил дяде по партикулярным делам держаться Перекусихиной и Зотова, которые ему доброжелательствуют" и с его согласия отправил к Хвостову письмо на имя Марьи Савишны, прося именем Суворова посредничества в назначении сестер фрейлинами. Суворов счел нужным подкрепить просьбу: "Осталось у меня нечаянно давних драгоценных варшавских венгерских три бутылочки: две Марье Савишне, одну Захару Константиновичу; при обязанности моей просите, чтобы на здоровье пили".

Суворов действительно был погружен в себя, часто забывал о других, не видя их интересов из-за собственных, но упрекать его в этом имел право не всякий. Князь Алексей Горчаков был вообще не дурной человек; другие поступали еще более беззастенчиво.

Суворов, почти всегда бережливый, даже скупой, был и в этом отношении своеобразным. В последние годы встречаем широкую щедрость наряду чуть не со скаредностью. Сестре, Олешевой, он платил 1,000 руб. пенсии, вероятно за уход за дочерью до выхода замуж. Была у него бедная родственница, девица Евпраксия Федоровна Раевская; Суворов обещал ей на приданое 6,000 руб. В Тульчине проживал французский эмигрант, принятый в русскую службу майором; он очень хворал, нуждался в деньгах и в уходе, и не мог выписать свою жену по крайней бедности. Суворов просил Императрицу через Безбородко о пожаловании ему пенсии, дал от себя 500 руб. на дорогу жене и хотел назначить 300 руб. ежегодного пособия.

Дежурный генерал Арсеньев, состоявший при Суворове не так давно, был болен чахоткой и осенью 1796 умер, оставив вдову с сиротами и 60,000 руб. долгу. Суворов назначил вдове 40,000 руб. единовременно, но с уплатою в несколько сроков, о чем и вошел в переписку с Хвостовым. Не имея свободных денег, он решил выдать Арсеньевой деньги, подлежавшие уплате Зубовым. Нигде прямо не говорится, но похоже, что Зубовы по смерти их отца Александра Николаевича, сумели привлечь Суворова к складчине на уплату оставленных покойным долгов. На долю Суворова причлось внести 60,000 руб. Хвостов разверстал эту сумму на 4 года, но ни одного взноса еще не было сделано. Желая пособить Арсеньевой, Суворов, по своим отношениям к Зубовым, решил, что платить им не следует. Доводы его основаны на том, что от Зубовых он ничего хорошего не видел; они богаты, а Вера Ивановна Арсеньева бедна, причем разбирается каждый из Зубовых в отдельности, и лучше всех оказывается граф Дмитрий, наименее известный. Суворов говорит как бы в оправдание: "Я не денежник, счет в них мало знаю, кроме казенных. Не хочу быть ослом или шутом Зубовых". "Что мне нужды до долга их отца? Я повинен был только приданым". Об Арсеньевой Суворов пишет, что 20,000 рублей своего долга она должна выплатить сама, соблюдая экономию; если же не в силах будет, то он пожалуй и их возьмет на себя, вместо уплаты Зубовым, и обещает устроить в службе её 15-летнего сына. Но натянутость доводов остается все-таки очевидной; Суворов не может этого не видеть и пишет в записке: "Это правда, ежели особливо в графе Н. Зубове буянства не приметится, то предпочитая Веру Ивановну, должен я им вперед о 4 раз 15,000; слово мое держать, поелику Бог пособит". На этом дело было кончено, но Арсеньева получила только 10,000 рублей, которые были выплачены немедленно.

Так проходило время Суворова в Тульчине. Он жил в замке графини Потоцкой, занимая один этаж и оставляя другой в распоряжении хозяйки; обедал в 8 часу утра, носил платье из грубой холстины, часто посещал церковь и пел на клиросе. Он очень сошелся с Потоцкой и её семейством, беспрестанно их посещал, и они у него обедали почти каждый день. У Потоцкой было две взрослые дочери, одна в Петербурге, другая в Тульчине; из доброжелательства к матери, Суворов взялся за сватовство. В женихи он прочил своего племянника, князя Алексея Горчакова, который жил в Тульчине несколько месяцев. Потоцкая была как видно не прочь, но Горчаков не согласился; тогда Суворов выставил кандидатом в женихи молодого Эльмпта, того самого, который был женихом его дочери. Дело кажется сладилось, благодаря именно участию в нем Суворова. И образ его жизни, и привычки, причуды оставались прежние; замечается только некоторое развитие религиозного чувства и внешних его проявлений. Он постоянно посылал деньги на поминание родителей в церковь Федора Студита в Москве, а в 1796 послал деньги на это и в другую церковь. Строгое соблюдение постов еще усилил, не принимая никакой пищи в продолжение первых трех дней страстной недели. В этом сказывалась старость, когда религиозное чувство нередко просыпается даже у тех, у кого дотоле дремало. Суворов действительно старел и это чувствовал, но старался скрывать и от себя и от других, так как, по его мнению, военный человек должен быть постоянно крепок духом и телом, то есть вечно юн.

22. В Тульчине. Обучение войск. 1796.

С выходом войск в лагеря Суворов занялся обучением войск. Состоявший при нем голландец Фалькони пишет Хвостову: "Наш почтенный старик здоров; он очень доволен своим образом жизни. Вы знаете, что наступил сезон его любимых удовольствий - поля, ученья, лагери, беспрестанное движение. Ему ничего больше не нужно, чтобы быть счастливым". Отправившись в объезд района он пишет с дороги, что все у него обучаются и многие без поправки; войска очень хороши, не обучены только ночным сражениям, но это пополняется. Сообщает князю Зубову, что возвратился от осмотра войск здоров и доволен, а Екатерине доносит: "Вашего Императорского Величества победительные войска искусством, прилежанием и трудолюбием генерал-аншефов Каховского и князя Болконского, генерал-поручиков Розенберга, Любовицкого и Шевича, генерал-майоров Берхмана, Арсеньева и Teкутьева, весьма исправны к дневным, как ночным баталиям и штурмам, и готовы к увенчанию себя новыми лаврами".

По "Науке побеждать" войска под начальством Суворова обучались не только в Польскую кампанию, но и до нее, в Херсоне. Из некоторых мест "Науки" усматривается, что она объявлена по войскам после второй Турецкой войны, и кое-что прибавлено после Польской. Окончательная редакция придана в первой половине 1796. Прообразом ее был сборник "Суздальского учреждения", составленный Суворовым во время командования Суздальским

"Наука побеждать" формально приложима к делу в ту эпоху, пока оружие и формы строя не изменились. Но этим не исчерпывается смысл Суворовского наставления. В приготовлении человека к военному делу преимущественное внимание должно быть обращено на развитие его духовной стороны, и только под влиянием нравственного воспитания должна складываться система физического обучения. Для успеха на войне нужно, чтобы человек как можно меньше боялся смерти. Искоренить в человеке чувство самосохранения невозможно, но первым шагом к тому будет приучить человека не ожидать опасность, а идти ей навстречу, наносить удары, а не отражать их. Идти навстречу опасности значит наступать, атаковать, что и составляет основной принцип "Науки побеждать". Давая безусловное предпочтение активному началу перед пассивным, атаке перед обороной, и сводя всю свою систему к атаке, Суворов не допустил в свою программу учение о действии диаметрально противуположном, потому что учить ретираде, значило бы знакомить войска с понятиями и побуждениями, искоренение которых было основной задачей Суворова. Он не видел в такой неполноте односторонности или пробела. По его убеждению, в отступательных действиях обучать нечему, тут требуется упорство. Ретирада же будет тем упорнее, чем менее она признается в принципе и чем в войсках строже на нее взгляд.

Развитие в войсках упорства проводится в "Науке побеждать" от первой до последней строки. Суворов старается развить активное начало, так как пассивным упорством русский солдат отличался искони. Излагаются приемы, чтобы укрепить дух людей, особенно начальников, решимость, которая порождает инициативу. Быть решительным без колебаний и потери времени трудно, а быстро принимать решение, соответствующее случаю ещё трудней. Но решаться скоро, хоть бы выбирая и не лучшее из средств, совершенно необходимо на войне. Решительный образ действий подымает дух в собственных войсках, а на противника наводит осторожность и робкую осмотрительность. Суворов советует: "Атакуй, с чем Бог послал".

Чтобы решительность как можно более соответствовала обстоятельствам, требуется подкрепить ее находчивостью. Обладая необыкновенной военной сметкой и глазомером, он сознавал, что многим был обязан этому качеству, Суворов внушает подчиненным, что хотя военное искусство состоит в умении одолевать неприятеля, но что есть много врагов, в ряду которых неприятель занимает не первое место; страшнее неприятеля - "богадельня" (госпиталь), а опаснее богадельни - "проклятая немогузнайка". Преследуя это как отсутствие находчивости, Суворов так увлекался со своим нетерпеливым характером, что впадал в крайность, задавая неожиданные вопросы о количестве рыбы в реке, грибов в лесу. Однако скорые, но глупые или пошлые ответы его не удовлетворяли.

Важность "экзерциции" он ценил именно потому, что имел собственную, осмысленную систему обучения. Но он не усложняет устав, а упрощает. Он требует осмысленного исполнения устава, то есть, чему учил и Петр Великий, грозивший наказаниями тем, кто будет держаться устава "яко слепой стены".

"Солдаты ученье любят, лишь бы кратко и с толком", пишет он Турчанинову. В "Науке побеждать" есть все, что не нюхавший пороха новобранец может встретить в походе и на поле боя. Солдат знакомится с атаками разных родов войск. На ученьях и маневрах Суворов производил марши, контр-марши, обходные движения, развертывал фронт, свертывал колонны, выстраивал каре. Но все это предшествовало конечной цели - атаке, к которой он шел возможно скорее и прямее. Атаки и маневры были иногда односторонние, чаще - двусторонние. Обе стороны строились развернутым фронтом, или в каре, или в колонны разной глубины. К атаке употреблялись колонны походные, ширина фронта и глубина которых изменялась по обстоятельствам; хвост колонны служил резервом. Нормальным строем был развернутый. Суворов не последовал за французами того времени, не принял колонну исключительным строем для атаки, вероятно потому, что форма строя для атаки в штыки не имеет большого значения. Построившись как приказано, обе стороны шли вперед и, сблизившись на сотню шагов, бросались в атаку по команде начальников, пехота бегом, кавалерия галопом. Пехота держала ружья на-руку, но при встрече поднимали штыки, что было строго приказано во избежание несчастий.

Непременным условием сквозной атаки было безостановочное движение до встречи и дальше. Остановка перед встречей значила бы, что войска замялись перед ударом, против чего было направлено обучение. Атакующие должны были идти прямо друг на друга, и только перед самой встречей каждый пехотинец делал пол оборота направо, что давало людям обеих сторон возможность пройти насквозь.

Сквозные атаки были небезопасны при участии конницы. Когда конница неслась на пехоту, а пехота бежала навстречу с опущенными штыками, для образования интервалов фланговые кавалерии принимали на скаку в стороны, что позволяло середине несколько разомкнуть ряды до момента встречи с пехотой. Еще труднее становился маневр, когда обе атакующие стороны состояли из конницы, потому что быстрое их движение, при мало-мальски недостаточных интервалах грозило неловким ездокам большою опасностью. Нередко происходила настоящая свалка, с выбитыми из седла людьми, с помятыми ногами и особенно с поврежденными коленями; иной из пострадавших не в состоянии был ходить несколько дней, случалось что и недель.

Трудность сквозных атак увеличивалась тем, что они происходили при ружейном и артиллерийском огне. Облака порохового дыма иногда так густо обволакивали атакующих, что сообразиться с интервалами было совсем нельзя, и тогда число несчастных случаев возрастало. При встречной атаке кавалерии и пехоты, опасности подвергалась конечно больше пехота, а потому пехотинцы, вопреки положительному приказанию, местами прибегали к вздваиванию рядов, в надежде, что в дыму и пыли это не будет замечено. Случалось, что фронт кавалерии так растягивался, что местами разрывался; заметив это, пехотинцы устремлялись в образовавшиеся промежутки. Строгого порядка в этих движениях не могло быть, да и не требовалось, потому что Суворов добивался не чистоты маневра, а сходства его с боем. Но он настаивал, чтобы беспорядок прекращался как можно скорее, и батальоны и эскадроны были немедленно готовы к новому удару. Со стороны было заметно лишь волнообразное движение линии при встрече и свалке, и затем, при дальнейшем движении все приходило в прежний порядок. Зритель не мог представить, как эти массы людей и лошадей пронеслись одна через другую без больших бед, но они бывали не так часто, как следовало бы ожидать. Суворов понимал, что миновать их невозможно, но все-таки не менял своего метода, ибо был до такой степени убежден в его целесообразности, что скрепя сердце приносил мелкие жертвы крупной пользе.

Сходство его учебных атак с боем было поразительно и для бывалых людей. Бурная стремительность движений, несущиеся друг против друга массы с поднятыми саблями и опущенными штыками, без соблюдения строгой регулярности, ружейные и пушечные выстрелы, застилающий всю картину пороховой дым, безостановочный переход атаки в свалку, при криках офицеров: "коли, руби", и раскатывающемся по рядам атакующих "ура" - все это близко знакомило войска с видом, требованиями и ощущениями боя. Даже несчастные случаи, при всем желании их избежать, содействовали общему впечатлению, особенно, когда по прискорбному стечению обстоятельств подобие боя облекалось в слишком реальную форму.

Однажды на двустороннем маневре под Тульчином Суворов, командуя одной стороной, вел ее в атаку в колоннах. Очевидец, молодой офицер, задыхался от быстроты движения и едва поспевал за наступающей пехотой. Такая скорость марша напоминала настоящее дело и происходила несомненно от присутствия Суворова. Артиллерия двигалась в интервалах между колоннами, у их головных частей, и вела огонь, но через несколько минут отстала и очутилась шагов на сто сзади. Суворов не замедлил марш, чтобы огнем артиллерии подкрепить атаку; в энергии пехотной атаки он видел больше залог победы, чем в действии артиллерии. Только одна батарея вблизи Суворова не отстала от пехоты и, гордясь этим, употребляла нечеловеческие усилия, чтобы удержаться, продолжая стрелять и наступать. Может быть вследствие этой торопливости, одно орудие, дурно пробаненное, произвело неожиданный выстрел, от которого 5 человек артиллерийской прислуги повалилось на землю. Но таково было обучение Суворовских войск, что моментально при орудии явились другие люди, и оно продолжало движение и действие наравне с прочими, как ни в чем не бывало.

Другой раз произошел иной случай. Кавалерийский полк, не служивший под начальством Суворова, прибыл в тульчинский лагерь. Суворов назначил ему на другой день ученье в виде двустороннего маневра против кавалерийского же полка, хорошо обученного. Командир нового полка, убоясь, что его полк не угодит грозному начальнику, приказал выдать людям для смелости водки. Водка произвела действие; полку приходилось атаковать несколько раз, и атаки эти сопровождались немалым числом сабельных ударов направо и налево. К счастию, по мирному времени, палаши и сабли не были отточены, иначе произошло бы много бед. От Суворова скрыли эту подробность, а он сам ее не заметил, или сделал вид, что не заметил.

Суворов воспроизводил и другие виды боя. Пехота ожидала атакующую конницу, стоя на месте, причем цель обучения была в открытии огня на близком расстоянии от налетавшего противника. В программу входили также штурм и оборона укреплений. Возводились земляные окопы с глубокими рвами, палисадами, рогатками, засеками, рядами волчьих ям. Укрепление вооружалось артиллерией и оборонялось пехотой. Атаки укрепленных мест открытой силой есть вообще дело трудное и кровопролитное, но трудность была для Суворова лишь причиной для включения в программу обучения войск. Учить тому, что считается исключением из правила и на что отваживаются в редких случаях, значило приобретать то, чего противники не имеют. Но логичный в своей системе, которая допускала оборону лишь условно, Суворов поставил правилом, чтобы защитники штурмуемого укрепления затем делались атакующими, а атаковавшие - обороняющимися.

С начала боевой карьеры он не пренебрегал ночными военными действиями, как оружием, в обращении с которым другие не искусны. В ночном бою бывает столько случайностей, неожиданностей и так возможны катастрофы, что требуются от войск особенные выдержка и самообладание. Поэтому он повторял упражнения в темные ночи, не исключая штурмов, так как действительно проводил штурмы по ночам, перед рассветом. Ночные маневры всегда оканчивались, как и дневные, атакой холодным оружием.

"Ретираду" он ненавидел едва ли не больше "немогузнайства". Однажды при объезде войск он встретил молодого кавалерийского офицера, и обратился с вопросом: "Что такое ретирада"? Офицер отвечал, что не знает. Суворов готов был разразиться резкой выходкой, как офицер добавил: "В нашем полку это слово неизвестно". "Хороший полк, очень хороший полк. В первый раз немогузнайка доставил мне истинное удовольствие", сказал Суворов, успокоившись.

Этот взгляд заставлял Суворова проводить маневры так, чтобы отступления не было; вместо него использовались обходные или боковые марши или какой-нибудь прием, шитый белыми нитками, лишь бы предохранить девственность воинского чувства от растлевающего прикосновения ретирады. Сквозные атаки между прочим вполне удовлетворяли этому условию: там никто не отступал, все шли вперед, обе стороны были победителями, потому что проходили насквозь одна через другую и затем продолжали движение шагов с сотню. Такой маневр имел еще одну выгоду: обе стороны, остановившись, поворачивались лицом друг к другу и снова шли в атаку. Задняя шеренга становилась передней и привыкала встречаться лицом с противником, и войска привыкали к впечатлению, которое производит внезапное появление неприятеля в тылу. В Суворовских войсках, привыкших ходить в атаку безразлично на заднюю и переднюю шеренги, этого не было, что подтверждалось последней Польской войной и обеими Турецкими.

Брезгливость Суворова к ретирадам распространялась на все движения назад, хотя бы они и не означали отступления. Во время движения выдвинувшиеся вперед люди не осаживались, а по ним должны были равняться другие, хотя бы целый батальон. Тоже самое правило было обязательно и для войск, стоящих на месте. "Шаг назад - смерть", говорил Суворов: "вперед 2, 3, 10 шагов дозволяю". Войска, служившие под Суворовым, знали это твердо; новичков он испытывал и ловил. Раз он направился верхом прямо на фронт, как бы желая через него проехать насквозь; офицер, видя голову лошади у самого фронта, приказал одному ряду вздвоить, отойдя назад. "Под арест", закричал взбешенный Суворов: "этот немогузнайка зачумит всю армию, учит ретираде". Так же он оберегал войска от других вредных понятий, например о возможности понести поражение. Руководясь этим, он не позволял смены линий. В апреле 1796 писал Хвостову: "У Дерфельдена, по выезде моем из Варшавы, хотя уверяли, что он держится моих правил, - при прусском Фаврате задняя линия сменяла переднюю, якобы сия побита была; а сей строй ему от меня запрещен был".

Суворов пишет: "У князя Репнина экзерциции нет, но приказано - тихий марш и залпы, опасное и вредное; мои, кои к нему достались, очень пеняют".

Делались чучела из соломы и земли, на которые пехота и конница ходили в атаку. При этом требовалось наносить удары не останавливаясь. Пехота упражнялась в целевой стрельбе, потому что и тогда стрельба могла быть меткой. Трескотня на ветер лишь ободряет неприятеля, который оценивает силу огня по числу выбиваемых из строя людей. Снабжение армии патронами представляло большие трудности, и Суворов учит беречь пулю "на целую кампанию", стрелять редко, да метко.

Огнестрельному действию кавалерии он не придавал почти никакого значения и с первых своих кампаний указывал ей на холодное оружие, как на подходящее. Тем не менее он не упускал из виду и стрельбу кавалеристов с седла, имеющую применение в некоторых случаях боевой кавалерийской службы, и при атаке конницей чучел приказывал иногда стрелять в них на скаку из пистолетов.

Говоря об экзерцициях войск под началом Репнина, Суворов назвал любимые Репниным залпы пехоты "опасными". Пехота могла встречать залпом атакующую конницу почти в момент удара, и залпы действительно представляли опасность. Но и при залпах следовало заботиться о меткости, поэтому Суворов практиковал не общепринятый, а свой залп. По команде каждый солдат должен был прицелиться и выстрелить, не гонясь за одновременностью.

Качества, приобретаемые войсками после долгих кампаний, выражаемые термином обстрелянные войска, были Суворовским солдатам присущи до открытия военных действий в такой степени, что разность между ними и обстрелянными сводилась до минимума. Хорошо выученные рекруты стоили старых, бывалых солдат. Суворовские воспитанники атаковали с несокрушимой энергией, встречали атаки спокойно и твердо. Неожиданностей для них не существовало, ибо все было предусмотрено в мирном обучении. Строй не имел слабых мест, потому что в людей, из которых строй составляется, было вкоренено понятие, что фронт там, откуда появился неприятель. Не одни люди, но и лошади получали в Суворовской школе боевую выдержку. Приучившись проноситься при ружейном и артиллерийском огне через пехотные ряды, они не заминались и перед неприятельским фронтом.

Вера солдат в Суворова не знала пределов. Он был настолько же генералом, насколько и солдатом; можно сказать, он был солдат-фельдмаршал. В сочетании этих понятий заключается тайна его изумительного господства над войсками и полное себе подчинение коллективной воли множества людей. Частности его жизни, обычаи и привычки, выходки и дурачества могли не нравиться кому угодно, но только не солдатам. Даже в обиходе военной службы он напоминал во многом солдата. Принимая представляющихся или рапорты, он стоял "стрелкой", с плотно сжатыми каблуками и с приложенною правою рукою к козырьку гренадерской каски.

Он приходился солдатам по сердцу и потому, что не вмешивался в разные мелочи ни на учебном поле, ни на квартирах, и не любил, чтобы и другие придирались к солдатам и офицерам из за пустяков. В этом отношении он имел много общего с Потемкиным, но Потемкин баловал солдат, спуская им многое, Суворов же отличался строгостью во взысканиях за проступки против существенных требований военной службы. Он был более требователен к высшим, чем к низшим, так как от первых исходит на последних и добро, и зло. Старшим офицерам и генералам было трудно служить с Суворовым, не навлекая на себя по временам его неудовольствия, как по его требовательности, так и по свойству требований, в которых было много необычного. К их числу принадлежала необходимость быстрых, точных и толковых ответов на и сообразительность при получении от него приказаний; последнее было иногда трудно для новичков, потому что язык Суворова отличался прихотливой конструкцией, сжатостью и лаконизмом. "Если кто теряется от одного слова, то на что же он будет годен при неожиданной неприятельской атаке?" Привыкали и к слову, и даже просто к звуку голоса или к жесту; приучались, под опасением едких сарказмов, понимать и приказания в форме намеков, чуть не загадок. Однажды Суворов кликнул дежурного адъютанта. Адъютант вошел к нему в спальню, которая служила в тоже время и кабинетом; Суворов умывался и полощась в воде, спросил: "завтра суббота?" "Да, ваше сиятельство", отвечал адъютант. "Пушки не боялись бы лошадей, а лошади пушек", сказал Суворов, продолжая умываться. Адъютант послал за дежурным по лагерю и сказал, что назавтра назначается ученье кавалерии против артиллерии.

После каждого развода, ученья или смотра Суворов держал перед войсками речь, иногда короткую, но иногда и длинную, с час и больше. Темой для речи служило прежде всего только что оконченное ученье. Суворов делал замечания, указывал на ошибки и переходя от частностей к общему, излагал отличие хорошего офицера или солдата, и условия, которым они должны удовлетворять. Затем он обращался к прошлому, припоминал и указывал ошибки, сделанные тем или другим полком в том или другом деле, под его началом; выставлял также подвиги и поучительные примеры, достойные подражания, и хвалил тех, кто оказал такое отличие. После всего он сводил речь на военное искусство вообще и излагал существенные его основания.

Говорил он кратко, отрывисто, как бы отдельными сентенциями или поговорками, совершенно как написана "Наука побеждать". Оттого его не могли слышать и понимать на большом расстоянии, но когда один из иностранцев высказал сожаление, что такими наставлениями могут воспользоваться лишь немногие, то Суворов разубедил его. "Довольно и того, что передние офицеры и солдаты меня услышат и поймут. Вечером они передадут смысл моих слов товарищам, а завтра будет их знать вся армия". Лицо, записавшее это, прибавляет, что его речи служили между солдатами предметом разговоров, сильно их интересуя. Солдаты, с чувством гордости и удовольствия видевшие, что фельдмаршал обращается прямо к ним и удостаивает их частыми и долгими поучениями, не могли пропускать его наставлений, тем паче, что на каждом шагу убеждались в их верности.

В силу своего военно-педагогического метода Суворов верил вполне, как и в свое военное дарование. Он считал, что его войска будут и с другим начальником победоносны, если хорошо им обучены.

На войне все просто, но эта простота дается трудно. Суворову эта трудная простота далась сразу, он даже почти не вырабатывал ее опытом; но она осталась непонятой другими, продолжавшими упорно смотреть на военное искусство через призму Фридриховых традиций, сохранивших одни омертвелые формы.

Приведем выдержку из мнений иностранцев, имевших случаи наблюдать Суворова и его войска в последнюю Польскую войну. Записка, составленная по отзывам пруссаков и отчасти австрийцев, была представлена в Петербург в 1796 г майором Вронским, что подал донос на злоупотребления Суворовской администрации. По словам записки - Суворов есть разумнейший, добродетельнейший и благороднейший человек, который однако имеет слабость по себе судить о других и потому не допускает мысли, что его могут обманывать, тогда как его жестоко обманывают. Он преисполнен военных дарований, не подражает правилам обыкновенной тактики "и стремится открыть путь к новому военному обороту". Он не любит сложных маневров, требующих большого размышления, а рассчитывает преимущественно на смелую и быструю атаку, отчего и прибегает к таким средствам, как штурм или удар пехоты на кавалерию линиею и кареем. Все подобные новости должны сильно удивлять тех, кто к ним не привык. Самый выдающийся его недостаток - своенравие, а большое достоинство - во мгновение ока узнавать истинное состояние неприятеля и схватывать слабые его стороны. Что касается его войск, то по твердости, выносливости и послушанию русский солдат бесспорно первый в мире. Кавалерия русская способнее брать батареи, чем наносить поражение пехоте, в чем имеет преимущество пред прусскою и австрийскою. Суворовские войска, особенно конница, не соблюдают в атаке ни линий, ни дистанций, ни порядка и часто не заботятся о своих флангах. Они могут быть побеждены тотчас по одержании ими победы, потому что не наблюдают порядка и предаются пьянству, но до сего времени им приходилось иметь дело только с такими противниками, которые не умели пользоваться этой слабой их стороной. Русская армия в расстройстве будет непременно побита, потому что забыла про ретирады. Даже генералы не имеют понятия об отступлении и принуждены всегда атаковать. При неблагоприятных обстоятельствах они могут сильно потерпеть. Победы над русскими войсками можно достигнуть лишь с помощью, во первых, маневрирования, не допускающего их до атак холодным оружием, во вторых - ретирад, способных их завлечь, и в третьих - сильного, беспрестанного огня, которого больше всего боятся казаки. Можно еще заметить, что русские слишком привыкли к своему "ура", прислушались к этому боевому крику и употребляют зауряд то, что надо приберегать для важных случаев.

23. Екатерина II и Павел Петрович. 1754-1797.

6 ноября Императрица Екатерина скончалась; на престол вступил сын ее, Павел Петрович.

Павел Петрович родился в 1754 и с юных лет обнаруживал зачатки качеств, которые впоследствии сделались характерными его особенностями. Ни отец, ни мать не отличались привязанностью к сыну и мало следили за его воспитанием; однако он был обставлен, как все дети высокого положения и имел главным наставником человека с выдающимися достоинствами, Никиту Панина.

С раннего возраста в нем замечена переменчивость и непостоянство. Он беспрестанно переходил с одного предмета на другой и не имел почти ни к чему терпеливого внимания. Было легче понравиться ему и приобрести его расположение, чем сохранить это на долгое время. Он был восприимчив и горяч и принимал решения быстро и необдуманно. Он с трудом сносил отказы или необходимость подождать. Не углубляясь в предмет внимания, он прельщался его внешностью и склонен был находить в людях дурные стороны со слов других, особенно если наговоры делались ловко, не прямым обращением к нему, а в виде разговора двух лиц между собою. Павел обнаруживал склонность к военному делу.

В юношеском возрасте эти черты развиваются и дополняются. В нем виден острый ум, хорошая память, чувствительное сердце; в его взглядах, суждениях и поступках сквозит что-то рыцарски-благородное; но все это оттеняется большими недостатками. В уме его, не мелком и не узком, не достает порядка; характер, который нельзя бы назвать слабым, лишен выдержки. Образование Павла неглубокое, воображение развилось в ущерб мышлению; впечатления легко воспринимаются и забываются; серьезного убеждения нет, а вместо него упрямство. Переменчивость и непостоянство поддерживаются подозрительностью и недоверчивостью; следуя советам других, он бывал неоднократно обманут; вспыльчивость и раздражительность составляют резкую его особенность.

Двукратная женитьба не изменила Павла Петровича. Первая супруга, Наталья Алексеевна, не имела привязанности ни к нему, ни к его матери, не оказывала Императрице подобающего уважения, управляла мужем деспотически, более прежнего расстроила его отношения с матерью и увеличила горечь в его сердце. Второй брак, с Марией Федоровной, одаренной богатыми душевными качествами, повлиял на Павла Петровича вначале благодетельно, так что при контрасте распущенного, безнравственного Екатерининского двора, семейная жизнь его не замедлила привлечь к ним симпатии общества.

Цесаревич предпринял двукратное путешествие за границу. Супруги обогатились познаниями, осматривая все достойное внимания и находясь в сообществе ученых, писателей, художников, но Павел усвоил ультра-аристократические идеи и вкусы, которые накануне французской революции доживали последние годы. Еще больший вред ему нанесло личное знакомство с Фридрихом Великим, которое совершенно обратило его в прусскую военную веру. Присутствие гениального короля-полководца, скромно называвшего себя инвалидом, размеренные движения маневрировавших войск, доведенный до апогея строй, отсутствие отдельного человека, исчезавшего в массе, и доведение массы до значения машины, - все это поражало и изумляло. Законченная система, вытекавшая из условий организации армии, её быта и особенностей прусского государства, была наглядна и доступна; все в ней было размерено, урегулировано и при помощи тщательной дрессировки приведено к механической исполнительности. Цесаревич был в полном восторге. Он сделался таким же "пруссаком", каким был его отец, и копировал Фридриха во всем, даже в мелочах костюма и в посадке на коне. Такому нежелательному обращению наследника русского престола в "пруссака" способствовал пышный прием и почести во владениях Фридриха, к которым Павел Петрович не привык на родине. В Пруссии его прославляли как ни одного германского принца и вскружили ему голову. Во время второго путешествия австрийский император и его родственники в Неаполе, Флоренции, Париже, Парме и Голландии усиленно старались привлечь его на сторону Австрии, но без успеха: пруссофильство его осталось незыблемым.

После заграничного путешествия стало еще хуже. Екатерина, строго державшаяся приличий, не считала этого обязательным в отношении к сыну, часто была к нему невнимательна, суха, иногда принимала даже тон государыни. Холодность между ними переходила в неприязнь. Екатерина выказывала Павлу равнодушие и пренебрежение, а к супруге его, своей невестке, относилась зачастую с каким-то оттенком оскорбительного снисхождения, которое маскировало зависть или сознание, что Марья Федоровна обладает семейными добродетелями, которых у нее, Екатерины, нет. Со своей стороны Павел не скрывал от нее чувства отчуждения и иногда прямо выказывал свое неудовольствие, а это ни к чему доброму не вело, ибо сила реванша и репрессалий находилась на стороне Екатерины. Никто не мог быть ему союзником, а против него были фавориты-временщики, которые обращались с ним и его супругой как с лицами, не имеющими никакого значения, а кому из них не хватало ума и чести, то не удерживались от дерзостей и оскорблений.

Цесаревич не имел ни определенных государственных занятий, ни какого либо делового значения. Он носил звание генерал-адмирала, но в управлении морскою частью не принимал участия; ему было предоставлено право пожалования орденом св. Анны, учрежденным его дедом, герцогом Карлом Фридрихом, но право сводилось к подписыванию грамот, а назначением ордена Екатерина распоряжалась сама. Цесаревич не присутствовал ни в совете, ни в сенате; лишь изредка Государыня говорила с ним о делах государственных, да дважды в неделю являлся он к ней для слушания депеш русских посланников. Она не любила, если кто либо обращался к цесаревичу с просьбами или искал у него заступничества, и зорко следила, чтобы этого не было. Павел стал всё больше уходить в себя. Он уединился в загородных дворцах Павловска и Гатчины и предался любимому военному делу. Он сформировал несколько полков пехоты и кавалерии, части пешей и конной артиллерии и флотилию; все это приводилось в исполнение медленно, исподволь; полки имели микроскопические размеры, а офицерами в них определялись, по словам современника, "почти оборыш из армии". Цесаревич одел свои войска по прусскому образцу и ввел прусский устав. Обучение и служба производились с выполнением последних мелочей, при весьма строгой оценке; все определялось уставом и инструкциями; требовалось повиновение и исполнительность, и офицерам внушалось, что они ничто иное, как машина. Гатчинские войска были антиподом русских войск, в особенности Суворовских. Взыскания были беспощадны; в этом отношении помощники далеко превосходили цесаревича. Каждый гатчинец был постоянно навытяжку, всегда при деле и под страхом ответственности; служба отнимала все его время, ибо доведена была до последней степени педантства и обставлена массой формальностей, которым придавалось важное значение. Обучение и смотры сделались конечной целью. Маленькие размеры полков не мешали цесаревичу серьезно смотреть на свою гвардию и проводить эволюции и маневры. Они бывали сухопутные и водные, с десантами и с довольно сложными задачами, как например в 1796 маневр, известный под названием "на гатчинских водах". Эти упражнения и сами гатчинские войска доходили до значения детской игры.

Екатерина не мешала воинским забавам Павла уже потому, что они должны были отвлечь его от государственных занятий и избавить ее от присутствия критика, безмолвного, но непримиримого. На насильственные с его стороны поступки она, зная своего сына, не рассчитывала, и гатчинской военной силе не придавала никакого значения, тем более, что гатчинские войска пользовались в среде преданной ей гвардии антипатией и были мишенью постоянных сарказмов. Не войска, ничтожные по численности, были причиной её опасений, а сам Павел, устраненный от престола военным переворотом 1762. В царствование Екатерины не совсем исчезло сознание о правах Павла на престол; мысль об этом проявлялась временами в толках, народных пересудах и в заговорах отдельных лиц. Пугачевщина тоже признавала права Павла. Все это оставалось без последствий, но не могло не вызывать в Екатерине некоторой тревоги и поддерживало её недоверие к сыну, чему со своей стороны содействовали и лица, имевшие на нее влияние.

Впрочем инсинуации и наговоры могли иметь значение разве только в начале. Рознь, посеявшаяся на благодарной почве, сама себя питает и растит, и родит новые причины вдобавок к прежним.

Отстранение наследника от государственных дел, говоря принципиально, должно быть поставлено Екатерине в крупную вину; но нельзя не сознаться, что содействие цесаревича было бы отрицательным, так как он осуждал сплошь почти все, что она делала. Во вторую половину своего царствования Екатерина придерживалась сближения с Австрией, а Павел был неотвратимый пруссофил; Екатерина вела беспрестанные войны и расширяла пределы государства, Павел был против этого; Екатерина отличалась щедростью к своим выдающимся слугам и сотрудникам - Павел стоял за строгую экономию, говоря, что "доходы государственные - государства, а не государя". Екатерина предоставляла высшим военным начальникам большую инициативу и простор в действиях - Павел подал ей записку о необходимости ограничивать каждого, от фельдмаршала до рядового, подробными на все инструкциями, а на все не указанное инструкциями, испрашивать высочайшее повеление, и таким образом "дать им способ быть хорошими, отняв способ быть дурными". Он проектировал нечто вроде военных поселений, осуждал существовавший способ комплектования армии несвободными людьми и предпочитал вербовать иностранных наемников. Не только система управления Екатерины, но и её образ жизни - все служило Павлу для осуждения.

Выслушивая сына, что бывало редко, а больше узнавая про его взгляды и суждения от множества охотников подслужиться на его счет, Государыня убеждалась все более в глухой, пассивной, но упорной оппозиции наследника и укреплялась в мысли о необходимости устранить его от престола, чтобы он потом не испортил все ею сделанное. Она решила назначить преемником внука, великого князя Александра Павловича. Тайное её предположение не миновало молвы, да если б его и не было, то такие слухи были неизбежны. Не замедлила молва дойти и до Павла Петровича.

Екатерине ничего не требовалось, кроме решимости, потому что закона о престолонаследии не было. Она собиралась издать закон о преемстве престола и изложила некоторые его пункты, но он остался до её кончины не законченным и не обнародованным. На основании "Правды воли монаршей" Петра Великого, Государыня обладала несомненным правом избрать преемника и могла воспользоваться этим со спокойною совестью, потому что видела в сыне такие недостатки, которые делали опасным для государства переход власти в его руки. Но Павел смотрел на это как на новую, самую большую несправедливость в ряду других, которые ему приходилось испытывать. Он видел все недостатки матери; в его положении они заслоняли её достоинства, и он не мог к ним относиться снисходительно. Он постоянно наблюдал её тщеславие выше всякой меры, славолюбие в ущерб пользе и самолюбие, похожее на самообожание; она была часто несправедлива и пристрастна; любила разорительную пышность; щедрость её к фаворитам переходила в мотовство, которое расстраивало государственное хозяйство и дурно отражалось на внутренней политике; это однако же не мешало Государыне быть скупой по отношению к сыну. Внутренняя жизнь двора являла зрелище распущенности и беспорядка; самые низкие эгоистические побуждения прикрывались маской лицемерия и выражались подобострастием и беззастенчивой лестью, на которую Екатерина ловилась особенно легко. Годы не укрощали её страстей, а усиливали; слабость её в этом отношении доходила до болезненных проявлений, которые наполняли сыновнее сердце горечью и негодованием. Все это видел, сознавал и ощущал Павел Петрович, но был бессилен изменить, и поневоле подчинялся, возлагая надежды на будущее. Но роковая воля Императрицы грозила ему бессилием и в будущем; с этим он примириться не мог.

Цесаревич все реже имел душевный покой. Он удалялся в уединение своих загородных дворцов и постоянно был в мрачном расположении духа; подозрительность и раздражительность его росли. Вначале он стремился к популярности, потом наступила другая крайность - невнимание и пренебрежение к окружающим. Он даже отталкивал своих сыновей грубыми выходками и пренебрежительным обращением. Воображение его было наполнено видениями и призраками;,малейшее противоречие вызывало вспышки гнева. Столкновения с разными лицами сделались нормальным явлением; всюду ему чудились недостаток уважения, непочтительность, революционное направление. Четыре офицера были посажены под арест за революционные тенденции, выразившиеся в недостаточной длине косичек. Он не мог находить прежнего успокоения и в семье, потому что стал отличать и преследовать фрейлину Нелидову и этим унижать свою редкую супругу.

При таком состоянии цесаревича последовала кончина Императрицы. Павлу по прежнему были присущи благочестие, великодушие, горячее желание добра, правдолюбие, ненависть ко лжи и особенно к лихоимству, отсутствие злопамятности и рыцарское благородство побуждений. Но эти качества оставались абстрактной характеристикой. На практике все доброе уничтожалось горячностью, необычайной раздражительностью и подозрительностью, неразумной требовательностью, нервическим нетерпением, отсутствием во всем меры и надменным непризнанием в ком либо человеческого достоинства и свободной воли. По выражению одного из преданных Павлу I лиц, "рассудок его был потемнен, сердце наполнено желчи и душа гнева".

Есть свидетельства, что Екатерина сделала завещание, одной из статей которого сын её Павел устранялся от престола. Безбородко будто бы указал Павлу Петровичу на завещание, которое и было уничтожено. Нравственные основы Безбородко не отличались твердостью и строгой честностью. При известии о безнадежном состоянии Екатерины он потерял голову от страха, но не только остался при Павле, но был повышен и осыпан наградами.

Внезапная кончина Екатерины и воцарение Павла вызвали потрясение. В гвардии плакали; рыдания раздавались и в публике, по церквам. Наступающее новое время называли торжественно и громогласно возрождением; в приятельской беседе, осторожно, вполголоса - царством власти, силы и страха; втайне, меж четырех глаз - затмением свыше. Но если мало было сторонников Павла, то гораздо больше критиков Екатерины. В Петербурге за Павла было ничтожное число гатчинцев. В Москве, со времен Петра приюте недовольных, "умные люди" перешептывались, что "в последние годы, от оскудения бдительности темные пятна везде пробивались через мерцание славы". В народе перемена царствования вызвала радость, потому что время Екатерины было для него тяжко.

С первых дней нового царствования произошла перемена внутренней и внешней политики. Прекращена война с Персией и войскам графа В. Зубова приказано возвратиться в пределы России. Из недоверия к Зубову, приказ был послан не только ему, но и каждому полковому командиру. Прекращены военные приготовления против Франции. Рекрутский набор 1796 отменен. Эскадрам в Англии и в Немецком море велено плыть в свои порты. Остановлен новый выпуск ассигнаций и медной монеты низшего достоинства; уничтожена хлебная подать; сделаны шаги к расширению свободы торговли, к устройству крепостных, имевших право на освобождение, и проч. Произведены в фельдмаршалы на первых порах граф Н. Салтыков, князь Н. Репнин и граф П. Чернышев, последний по флоту; через несколько месяцев еще Каменский и графы Эльмпт и Мусин-Пушкин, а потом князь Прозоровский, граф П. Салтыков и Гудович. Было много и других пожалований чинами, орденами, имениями. По случаю коронации последовали еще более щедрые награды: одних крепостных роздано до 200,000 душ. Щедрее всех был награжден граф Безбородко, получивший между прочим и княжеское достоинство Российской империи с титулом светлости; он сам говорил, что, благодаря щедротам Павла, имения его округлились до цифры 40,000 душ.

Наряду с повышениями и награждениями лиц, в числе которых находились и гатчинские сотрудники Павла, происходило смещение неугодных. Гроза разразилась не сразу, но с кончиной Екатерины чувствовалось её приближение. Жизнь двора и высшего круга столицы изменилась немедленно и резко. Вельможи, нежившиеся в своих роскошных палатах, должны были в 7 утра уже быть у Государя. Деятельность правительственных учреждений закипела, служащие сидели в присутственных местах с 5 часов; сенаторы находились за красным столом в 8 часов; военные разводы производились в 9 часов ежедневно; караульная служба и казарменный быт круто повернули на новую колею. Государь принялся за преобразования по всем частям, преимущественно же по военной.

Блестящая военная эпоха Екатерининского царствования имела свою обратную сторону, и было бы утверждать, что перемены по военной части истекали исключительно из оппозиции предшествовавшему царствованию.

Петр Великий, составив свой "артикул" по лучшим образцам, преимущественно по шведскому, не увлекся однако же подражанием и ввел в него многие особенности, которые сделали этот знаменитый законодательный акт вполне соответствующим русской армии. После Петра военная часть в России упала, и хотя возродилась при Екатерине II в небывалом дотоле блеске, но уже с изменениями относительно состава войск, хозяйственной их части и хода службы. Сделанные изменения повели, между прочим, к расширению власти полкового командира в полковом хозяйстве. "Не могу понять, почему к полковничьим чинам доверенность стала велика", писал Румянцев Императрице после первой Турецкой войны. Злоупотребления существовали и в прежние времена, но скрытно, как зло; при Екатерине же зло принарядилось, потеряло робость и перестало скрываться. Главной тому причиной была система временщичества и фаворитизма, которая обыкновенно развивает общественные пороки и понижает уровень нравственности. Господство Потемкина было именно временем развития злоупотреблений; его самовластие, властолюбие, леность, беспечность, эгоизм служили другим и примером, и ширмой, и щитом. Не только безнаказанно проходило то, что было достойно наказания, но еще награждалось. Надзор за деятельностью учреждений ослабел и проявлялся только капризными порывами; покровительство силы парализовало закон и власть; служебное достоинство отошло на задний план. Многие высшие начальники жили в столицах или в своих поместьях, их примеру старались следовать и младшие; управление происходило заглазно и бесконтрольно. Беспрестанные преобразования Потемкина путали, отнимали у постановлений и уставов устойчивость и облегчали возможность ловить рыбу в мутной воде. В последние 5 лет царствования Екатерины, во времена всемогущества Зубова, беспорядок увеличился, ибо Потемкин обладал умом, дарованиями и по годам проживал на местах, которыми управлял, а Зубов, при своей неспособности, забрав в руки еще больше Потемкина, из Петербурга не отлучался.

При производстве в офицеры и повышении их в чинах протекция была самым могущественным рычагом, невнимание к заслуге доходило до цинизма. Говорилось между офицерами не о том, кто что сделал и в чем оказал отличие, а чьей милостью заручился, и какая знатная дама взялась его протежировать. Армия наполнилась иностранцами, людьми без рода и племени, казаками, которым Потемкин раздавал лучшие полки. Люди, бывшие сержантами гвардии, в два года достигали по армии чина подполковника. Чины доставались и тем, кто вовсе не служил: купцы, чтобы получить право на приобретение деревень, записывались в гвардию, назначались к генералам адъютантами и выходили в отставку с чином. У Потемкина находилось во дворе до 200 человек, служивших конюхами, лакеями, гусарами, и он производил их в офицеры когда кто-нибудь понравится или за кого попросят. Не ограничиваясь этим, он давал офицерские чины разным ремесленникам. Так, под Хотином он произвел одного булочника в подпоручики; в Бендерах пожаловал в поручики портного за прекрасно сшитое платье княгине Долгорукой. Все делали тоже самое, только в меньшем масштабе. Суворов тоже был далеко не безгрешен. Такова уж была атмосфера; довольно того, что Суворов смотрел на протекцию, как на компромисс с существующими порядками.

Многие служили только номинально, находясь постоянно в отсутствии. В иных полках офицеров состояло на лицо одна треть: из остальных двух третей, кто скакал курьером по частным надобностям начальства, кто находился в негласном отпуску, уступив полковому командиру часть своего содержания. Многое из этого относится и к Суворову. Он употреблял своих офицеров на дела по имениям; такими же услугами пользовался он и от посторонних. В 1786 прибыл в Кончанск, в помощь управляющему Качалову, подпоручик весьегонской команды Иванов, вероятно по сношению Качалова с начальником команды. Доброй воли Иванова тут не было, ибо едва прошло два месяца, как он униженно просится домой, говорит, что может "добрести пешком, ибо путь сух", но молит о пожаловании ему на пропитание в дороге. Качалов выдал ему 5 рублей. Курьеры возят к Суворову людей из деревни, разные вещи в столицу и из столицы и по частным его делам. Про других начальников и говорить нечего, а про Потемкина подавно: у него курьеры делали тысячи верст из-за какой-нибудь икры или дамской шляпки.

Остающимся в полку беднякам приходилось нести двойную службу. Вытребовать офицера из незаконной отлучки в полк было делом нелегким; перед последней Польской войной были разосланы отсутствовавшим генералам и офицерам самые строгие приказания, которые однако исполнялись медленно.

В начале 70-х годов фактическое преобладание полковых командиров во всех частях полкового управления успело окрепнуть, а затем пошло логически развиваться из прецедентов. Участие офицеров в контроле хозяйственной части, как-то свидетельствование денежных сумм, получаемых предметов снаряжения и довольствия, выбор лиц, командируемых для покупок, сделалось вследствие давления полковников номинальным, а потому прямо вредным, так как этим только прикрывались злоупотребления. Офицеры свидетельствовали своей подписью законность цифр, под которыми скрывались "наглое похищение полковых денег и подделка расходных статей в книгах", по выражению современника-генерала, делая это под страхом лишения полковничьей милости и потери места в полку. "Под тиранским полковничьим правленьем офицеры находятся в рабстве, полковник в гордости и славолюбии, а все вместе в совершенном невежестве и в незнании существа службы".

Своеволие полковников было главной, но не единственной причиной незавидного положения офицеров на службе. С этой неприглядной картиной знакомит сохранившийся документ - анонимная жалоба офицеров полка, адресованная к какому-то графу. Жалуются на свою нищету, говорят, что стыдятся своих хозяев, где квартируют, скрывая он них свое состояние. Во время обеда собираются, где нет посторонних и насыщаются хлебом и водою. Приложен расчет расходам: поручик получает 120 рублей, из них вычитается на парадные вещи 41 p., на одежду и белье нельзя издержать меньше 62 p., из остатка приходится кормить 2 лошадей, а самим таким образом "питаться манною". Расчет этот не дутый; например срок службы сюртуку выведен трехгодовой. Просители говорят, что недостаток средств для самой скромной жизни заставляет их входить в долги и что они не могут съездить домой, к родителям, так что иные по 12 лет дома не бывали. Но главное зло заключается все-таки не в этом. "Бедные, благородные дворяне преданы в подданство полковникам, должны им не по службе и законам повиноваться, а во всяком случае раболепствовать, все его движения усматривать и угождать. Если кто не желает быть скверно руган и всеминутно сидеть за профосом, принужден от него в подлые партикулярные должности употребляться". "Не хотим именоваться доносчиками, пишем от недостающих сил и терпения; отчего помалу в сердцах наших ревность к службе и расторопность в должностях исчезает, а врождает нерадение к отечеству, пренебрежение присяги и совести. Кто имеет кусок хлеба, уходит, да и остальные ушли бы, если бы не надежда на перемену обстоятельств".

Не все полковники были одинаковы, но результат получался однородный, судя по словам Румянцева в донесении Императрице: "Один употребляет остаток казны на украшение полка, а другой на себя; между ними разницы мало". В том же донесении он говорит: "У нас иной счет на бумаге, а иной на деле - и служивым, и всему им подобному". Жалованье и все довольствие получалось по списочному числу, а расходовалось по действительности, которая была гораздо ниже; остаток удерживался полковником. Тысячи солдат, особенно знавших ремесла, жили в поместьях начальствующих лиц и были очень этим довольны, избавляясь от тягостей службы. Другие отпускались прислугой к партикулярным лицам: при вступлении Павла I на престол таких обнаружено не мало. По словам Безбородко, "растасканных" разными способами из полков людей было в 1795 году до 50,000, при 400,000-ной армии. Вопреки закону полковые командиры и все офицеры брали наличных людей к себе в услужение; у генералов их было человек по 20. Следуя моде, полковник старался блеснуть своими хорами музыкантов и певчих - новый расход людей из строя. И все это делалось открыто, не стесняясь, так что однажды в 1784 году Императрица в своей резиденции "усмотрела гренадера едущего за каретой в воинском мундире". По этому поводу издан был строжайший указ в подтверждение многим прежним, чтобы нижних чинов ни в какие несоответственные должности и партикулярные услуги не употреблять, но он остался мертвой буквой.

В коннице злоупотребления были чуть ли не крупнее, чем в пехоте. Зачастую конные полки не имели половины лошадей, положенных штатом, и командиры старались употреблять наличных как можно реже, чтобы экономнее их содержать. От этого страдало обучение кавалерии, и она в боевых качествах уступала пехоте. По словам австрийского императора, командир русского кавалерийского полка "считал естественным и законным ежегодный доход в 20-25,000 руб." Младшие офицеры, послушные воле полковника, разорялись от вынужденного щегольства, солдаты же "обираемые и лишаемые предметов насущной потребности, озирались, как бы выискать случай бежать". Из южных пограничных мест бегали к туркам капральствами, переплывали Днестр толпами, в том числе и во время командования Суворова. Один из наших государственных людей видел их тысячами на службе у пруссаков и австрийцев; в небольшой шведской армии насчитывалось их больше 2000 человек. По воцарении Павла, вследствие наступивших строгостей, в одной Екатеринославской губернии разыскано беглых до 400 человек.

Дезертирование, капитальнейшее зло тогдашней армии, поддерживалось дурным обращением с нижними чинами. Взыскания были суровые; двести палок считались дисциплинарною мерою заурядною. Еще при Императрице Елисавете была замечена излишняя строгость обращения начальников с солдатами, выражавшаяся нередко в серьезных увечьях, не дозволявших людям продолжать службу, и был издан запретительный указ. Сравнительная мягкость правительственных принципов Екатерины сделала однако в этом отношении меньше улучшений, благодаря безнаказанному своеволию ближайших начальников и недостаточному за ними надзору.

Своеволие полковников выказывалось и во внешнем виде войск. Одни полки были одеты в темно-зеленое сукно, другие в светло-зеленое, смотря но вкусу и прихоти полкового командира. Прихоть эта в особенности выражалась на предмете соперничества полков, - музыкантских хорах, которые, в ущерб строевому составу небольших двух - батальонных полков, состояли из 50, 60 и более человек, одетых в тонкое сукно, под управлением нанятых за большую плату капельмейстеров. Полковники сильно напирали на щеголеватость их полков, а потому солдаты выводились на смотры в самом блестящем виде, что удостоверяют иностранцы. Но рукоять тесака горела как огонь, а полоса, закрытая ножнами, не была отчищена от ржавчины; ружье блестело как зеркало, а прикладу дана была удобная форма не для цельной стрельбы, а для прямого держания ружья в плече; огнива не закалены, и т. д. Обучение войск тоже подгоняли к наружному эффекту и вели его очень разнообразно, но беспрестанные войны Екатерининского времени, при 25-лет-нем сроке службы солдат, исправляли прихоти начальников и клали на войска боевую печать.

Чтобы кончить с изнанкой быта русской армии в Екатерининское время, остается заметить, что хозяйство, плохое внизу, велось еще хуже на верхних ступенях и в учреждениях, не принадлежавших частям войск. Жалованье и прочее довольствие поступало в полки неисправно, запаздывая иногда на полгода и больше, что поощряло солдат к распущенности и насилиям, особенно в военное время. Комиссариат еще кое-как вел свое дело, но провиантский департамент был, по выражению Безбородко, "самый пакостный". Злоупотребления по провиантской части были феноменальные, подряды отличались страшной дороговизной, и от них сторонились люди честные, дорожившие своей репутацией. Особенно были знамениты госпитальные подряды. Припомним, как не любил госпитали Суворов; другой современник, генерал-поручик Ржевский, говорит, что госпитальная часть ужасала всякого, "кто только каплю чести и человеколюбия имеет".

Мы рассматривали одни дурные стороны армии, потому что в настоящем случае только это и нужно, но она, вопреки многочисленным язвам, служила отечеству блистательно, и боевым её качествам могла позавидовать любая армия в Европе. Значит, основной цели своего существования она отвечала. Нельзя того же сказать про гвардию. В гвардии может быть не было злоупотреблений в армейском размере, зато она совсем не несла боевой службы в эпоху Екатерининских войн (да и раньше), и была учреждением дорогостоящим и выродившимся. Один иностранный писатель говорит: "Не гвардией может блестеть Россия; с 1742 года ни один человек из гвардии в кампании не бывал". Участие некоторых гвардейских частей в Финляндской войне этого изменить не в состоянии, а присутствие отдельных лиц в различных делах на других театрах войн и того меньше. Подобные волонтеры и "фазаны" ездили туда за наградами, до черной боевой работы не касались, и были там совсем не нужны; от них только увеличивались размеры штабов и свит. В Польскую войну при Валериане Зубове, командовавшем авангардом корпуса Дерфельдена, состояло таких штаб-офицеров человек сорок, из коих старшему было 27 лет от роду.

Гвардия, ядром которой послужили "потешные" Петра Великого, была в его время учреждением в высшей степени полезным и необходимым. Под огненным взглядом и железною рукой великого преобразователя она служила и работала много и сильно; благодаря ей формировалась и вырастала русская армия. Гвардейцы были доверенными лицами Государя в его нескончаемой деятельности. Служба гвардии при Петре была страдною порой. При Екатерине значение гвардии утратилось, а она продолжала расти, и с нею росли привилегии, увеличивалась льготная обособленность. Одной из главных причин было участие гвардейцев в переворотах престолонаследия и дворцовых интригах государственного значения. Гвардия сделалась баловнем царствующих особ и особенно Екатерины; ряды её пополнялись из лучших фамилий, людьми образованными или по крайней мере светскими. Между гвардией и двором образовалась тесная внутренняя и даже наружная связь. Праздная жизнь, любовь к роскоши, погоня за удовольствиями сделались насущными потребностями. Гвардейцы, не исключая нижних чинов, щеголяли в богатых гражданских нарядах, строевая служба пришла в небрежение, дисциплина упала.

А между тем гвардейцы получали армейские полки и оттирали людей, заслуживших повышение кровью. На гвардию стали смотреть в армии косо и с завистью, образовалась и укоренилась в войсках антипатия к привилегированному петербургскому корпусу. Это было замечено; задумали назначать туда офицеров из армии, но зло слишком укоренилось, и реформа не состоялась. Еще указом Елисаветы в 1748 году повелено, без высочайшего разрешения не принимать в гвардейские полки солдатами детей моложе 15 лет, и в 1762 году это подтверждено указом Екатерины, но осталось без исполнения. Так дожила гвардия до царствования Павла.

Ненормальное положение гвардии бросалось в глаза всем, даже людям необразованным, из низших слоев. Возникали слухи, что гвардии не будет, выскакивавшие из общей массы болтуны допрашивались в тайной экспедиции и отпускались, потому что в их словах не всегда можно было добраться даже до какой-нибудь логики. Так в 1763 году пьяный купец Ларионов подошел в Петербурге к одному гренадеру и, едва ворочая языком, сказал, что гвардии не будет, а будет гвардией артиллерия. Он был взят и допрашиваем; выросло целое дело, а Ларионов и не помнил, что в пьяном виде говорил. Иногда высказывались мнения не в пользу гвардии и в высших слоях общества. В 1786 году генерал-аншеф князь Н. Репнин обратился к Государыне с предложением о передаче гвардии из военного в придворное ведомство. Как велико было негодование Екатерины, видно из следующего письма её к Потемкину. "Репнин сюда приехал и стал хуже старой бабы; вздумал в егорьевской думе заражать сумнением первый корпус армии, гвардию, которой я полковник, а он, дурак, за честь почитать должен, что подполковник. Почитать ли тот корпус и инженерный - за военный, - с тем пришел словесно мне доложить. Вы понимаете, что я ему намылила голову; но как я думала, что ушам своим могу едва ли верить и не ослышалась ли я, то требовала, чтобы о том подал записку, и он оную подал. Что же мудренее всего, что в той думе сидели вице-президент военной коллегии и три майора гвардии, аки сущие болваны, и не единый вопреки не растворил уста; то-то люди, ниже мухи с носа не сгонят". Екатерина дальше называет предложение Репнина "нелепостью"; но из всего сказанного выше и из молчания членов георгиевской думы видно, что другим это нелепостью не казалось.

Павел принялся за реформы. Есть поводы думать, что он спрашивал мнения Румянцева, к которому не раз летали курьеры из Петербурга. Румянцев сообщил Государю свои мысли откровенно, но они во многом не сходились со взглядами Государя, а потому ни к чему не привели. С Суворовым советов не было; по характеру Суворовских военных понятий, Государь не мог дорожить его мнением. Другое дело Репнин, противник Суворовского "натурализма"; для Государя он был лицом авторитетным, и его Государь не чуждался.

Командующие дивизиями были уничтожены и заменены инспекторами, т.е. изменены их значение и обязанности. Генерал-аншефы переименованы в генералы от инфантерии, кавалерии и пр., генерал-поручики названы генерал-лейтенантами. Все генералы, начиная от фельдмаршалов, сделаны шефами полков, которым и даны названия по фамилиям их шефов; а так как шефов по числу полков не доставало, то многие полковники произведены в генералы. Обращено особенное внимание на расход в полках людей, внутренний и внешний. Шефы, а в отсутствие их полковые командиры могли давать офицерам отпуск не более 28 дней, а в летнее время ни на одни сутки. Без дозволения губернатора или коменданта офицер не смел отлучаться от гарнизона даже на одну ночь. Число ординарцев ограничено; фельдмаршалу дозволялось иметь только двух. Предписано разыскивать нижних чинов, находившихся в партикулярном услужении по домам и возвращать в полки. Обмундирование, введенное по почину Потемкина, которое было просто, удобно и нравилось войскам, изменено. Принята одежда прусского образца: мундир с узкими панталонами, чулки со штиблетами и повязками, лакированные башмаки; на затылке напудренной головы красовалась коса уставной длины, увитая черной лентой. В некоторых мелочах Павел пошел даже дальше Фридриха.

Павел ввел прусский устав 1760 года, с некоторыми исключениями и добавками, которые имели смысл не компромисса с существующим порядком, а протеста против него. Тут все было предусмотрено, взвешено и смерено, начиная с приравнения фельдмаршала к простым генералам (так как требовалось от всех одинаковая исполнительность) и кончая мерою кос; ничто не предоставлялось усмотрению и свободной воле. На точном исполнении устава, а также какой-то добытой в Пруссии несколько лет назад "секретной" инструкции, основывались надежды сотрудников Государя по преобразованию русских войск из беспорядочной орды в регулярную армию. Один из них, Аракчеев, находясь в 1814 году в Париже, признавался: "В наше время мы были убеждены, что чем ближе своим уставом подойдем к прусскому, чем ровнее шаг и чем правильнее плутоножная пальба, тем и надежды больше на победу". Устав проводился с изумительной настойчивостью. Поседевшие в боях военачальники учились маршировать, равняться, салютовать эспонтоном; гатчинские генералы и штаб-офицеры разъезжали с полномочиями Государя, делали смотры, проводили ученья.

Государь слил свои гатчинские войска с гвардейскими полками. Сделано это не только для награждения соратников, но и чтобы переучить гвардию. А так как гвардия должна была поставлять начальников армии, так он надеялся привести армию к единообразию. Он ежедневно, во всякое время года, присутствовал на разводах, длившихся от 9 утра иногда до полудня, куда должны были собираться все генералы и офицеры петербургских войск, свободные от должностей. В Зимнем дворце был учрежден "тактический класс", преподавателем которого назначен полковник Каннабих, а надзирателем генерал-майор Аракчеев, петербургский комендант. В сущности дело сводилось к разъяснениям нового устава. Каннабих ломаным русским языком толковал разные части устава, преимущественно налегая на обязанности офицеров, как и где им находиться, что и когда командовать и проч., размахивал эспонтоном и показывал эспонтонные приемы. Посещение этих "тактических" лекций было обязательно только для штаб- и обер-офицеров, но из желания угодить Государю присутствовали и многие генералы, бывал часто и фельдмаршал князь Репнин. Государь старался не пропускать чтений Каннабиха, иногда вызывал и спрашивал слушающих. В русской армии генеральный штаб существовал только в слабых зачатках, в нем чувствовалась настоятельная надобность, и на это было обращено внимание. Генерал-квартирмейстером был назначен Аракчеев, который и принялся готовить к службе офицеров. С семи часов утра до семи вечера (два часа на обед), в Зимнем дворце под квартирой Аракчеева молодые офицеры перечерчивали старые планы, других занятий не было. Аракчеев требовал прилежания и быстроты в чертежной работе - ничего больше, являлся внезапно несколько раз в день из своей квартиры, напускал страху и опять исчезал.

Реформы эти отличались такой страстностью и отсутствием уступок, что указывали в преобразователе не только на глубокую уверенность в пользе реформы, но и на непримиримую ненависть к прошлому. Строгость была непомерная; за сущую безделицу генералы и офицеры исключались из службы, сажались в крепость и ссылались в Сибирь. Аресты считались за ничто, до того они были многочисленны. На петербургских гауптвахтах сидело по нескольку генералов одновременно. Один генерал-майор уволен от службы за постройку полковых вещей, не сходных с образцами; другой отставлен за неформенную тесьму на гренадерских шапках; один генерал-лейтенант уволен за командирование с лошадьми строевых солдат вместо нестроевых; другой "исключен без абшита из службы за ложное показание себя больным для отбытия от инспекторского смотра"; фельдмаршалу Салтыкову объявлен в приказе выговор "за незнание службы". При вступлении Государя на престол приказано было исключить из службы всех офицеров, не находившихся при своих полках налицо; один из них свидетельствует в мемуарах, что находился в это время в дороге, возвращаясь в полк; но все-таки понадобилась протекция, чтобы удержаться в службе. Донесения, признанные Государем неудовлетворительными, возвращались "с наддранием"; вошел в практику новый термин для недобровольной отставки - "выкинут из службы"; об офицерах, просрочивших в отпуску, доносилось Государю и объявлялось "повсюду с барабанным боем", и многое другое.

Эта система заурядного употребления крайних мер распространялась от верхних ступеней к нижним. Генералы не брезгали собственноручно наделять солдат палочными ударами, благо введены были новым уставом для всех офицеров форменные палки; телесные наказания стали доходить в отдельных случаях до истинной жестокости. Аракчеев, обучая Преображенский полк, ругался не выбирая слов, поправлял стойку солдат ударами палки, рвал усы у гренадер. Так же поступал он, объезжая караулы, как петербургский комендант. Если караул не скоро выбегал и выстраивался, палочные удары щедро сыпались на неисправных, без различия, были то простые солдаты или юнкера. Обращение его с офицерами было даже хуже. "Исполненною отчаяния" называет свою службу один из свитских офицеров по квартирмейстерской части, обучавшихся в зимнем дворце под руководством Аракчеева. Генерал-квартирмейстер разражался площадными ругательствами при малейшем поводе и под ничтожнейшими предлогами. Однажды он одному из колонновожатых дал пощечину; другой раз осыпал позорною бранью заведовавшего свитскими офицерами, подполковника Лена. Лен, служивший под начальством Суворова и награжденный георгиевским крестом, сдержался, безмолвно выслушал брань и остался при своих занятиях до конца дня; но вернувшись домой, написал Аракчееву короткое письмо и застрелился.

В то время как Государь не скупился на взыскания и кары, от престола лились широким потоком и награды, в виде чинов, орденов, деревень. Особенно быстро шло повышение в чинах, потому что при ежедневном увольнении в отставку служащих, вакансии беспрестанно открывались, а кто получал к тому же награды чинами, то подвигался вперед со скоростью вдвойне ненормальной. Что касается орденов, то Павел I не раздавал их, а метал. Так как Государь был гневлив, но не злопамятен, то случалось нередко, что лица, подвергшиеся каре, почему-либо замедленной в исполнении, не только не получали наказания, но были осыпаемы милостями. Знаки монаршего благоволения лились на иных истинным дождем. Нелидов из камер-пажей сделался генерал-адъютантом в год и три месяца и в такой же почти срок попал в тайные советники. Каннабих дослужился до полковника еще скорее. Но быстрое возвышение и обилие наград, не гарантировали от внезапной немилости, а напротив. Государь был сам первым себе врагом; в нем самом заключались дурные особенности тогдашнего правительства.

Но в Государе было много хорошего, и это хорошее не могло не выказаться в преобразованиях. В государстве стало спокойнее: боясь жестоких кар, власти сделались осторожнее в своевольствах и насилиях; грабежи по дорогам, успевшие местами перейти в хроническое состояние, ослабли или превратились; на Волге, бывшей местом частых и дерзких разбоев, за год установилось спокойствие, какого давно не знали. В военном законодательстве проведено желание оградить наказания нижних чинов от произвола и чрезмерной жестокости начальников, для чего исполнение наказаний поставлено под контроль губернаторов и комендантов. Введено единообразие дисциплинарных и уголовных постановлений, что было далеко не лишнее. По степени строгости требований и взысканий, при Екатерине существовали, можно сказать, три системы; Румянцева (самая строгая), Потемкина (самая слабая) и средняя между ними, Суворова. Это дурно влияло на дисциплину и субординацию. Когда Репнин, последователь Румянцева, на смотрах и маневрах строго взыскивал за малейшие неисправности и упущения, слышались сквозь зубы замечания, что Суворов на такие мелочи смотрит сквозь пальцы. Правда, взыскательность и строгость при Павле I приведены не к среднему, а к высшему градусу, но по отзыву одного современника, старого и разумного генерала, "принцип этот остался далеко не без пользы, потому что породил постоянную и недремлющую бдительность, под страхом грозной взыскательности". При Павле не было прежнего незаконного расхода людей в частях войск, прекратилось растаскивание солдат частными лицами для партикулярных надобностей, люди не пропадали бесследно, их не обкрадывали, и начальники не наживались на их счет в прежней мере.

Во взглядах и поступках Государя высказывался порою такой возвышенный образ мыслей и душевная сила, которые резко выступали на темном фоне дурных его сторон. Не лишним будет один пример, хотя и не относящийся до военной части. Несколько поляков, главных деятелей революции и войны 1794 года, содержались арестованными в Петербурге: одни вопреки объявленной Суворовым амнистии, другие в качестве пленных, один или два как не согласившиеся дать реверс. Павел I повидался с главными из них и приказал всех их выпустить на свободу, по приведении к присяге. Сделано однако характерное изъятие. Арестанты жили в частных, для них нанятых домах, кроме Капустаса и Килинского, содержавшихся в крепости вместе с двумя французами, из которых один давно уже сошел с ума, и его велено поместить в дом умалишенных, а другого, Боно, держать по прежнему в заключении, так как он прислан Сиверсом из Варшавы по подозрению в шпионстве. Косцюшке предложено вступить в русскую службу, но он отказался и пожелал выехать из пределов России. Он снабжен деньгами и уехал в Стокгольм. Графу Потоцкому пожаловано 1000 душ, прочим выданы на проезд деньги. Капустас и Килинский получили по 100 червонцев и поехали в прусские пределы, но в марте следующего 1797 появились в Литве, высланные из прусской Польши, как опасные люди. Литовский генерал-губернатор пришел в замешательство и испрашивал приказания в Петербурге. Он доносил, что Капустас и Килинский просят дозволения поселиться в польско-русских областях, но это невозможно, так как они люди "со всех сторон опасные"; кроме того, по их следам, прусское правительство станет пожалуй высылать и других. Государь приказал предоставить Капустасу и Килинскому свободу жить, где пожелают. Они поселились в Вильне, и взгляд Государя на неосновательность опасения местного начальства оправдался. Но доброе и благое в деятельности Павла I сверкало лишь в виде бликов на фоне мрачной картины его преобразовательной деятельности. Так было и в крупном, и в мелочах. Желание все урегулировать и подвести под одну мерку механической исполнительности побудило Государя, отступив от прусского образца, унизить фельдмаршалов и дать им одинаковые с низшими генералами обязанности. К этой же цели привело производство в фельдмаршалы, в мирное время, почти десятка генералов, в том числе самых заурядных, тогда как в наследство от Екатерины он получил Румянцева и Суворова, которых знала и которыми гордилась вся Россия. Также точно ослаблен был в своем значении вообще генеральский чин, искусственным умножением генералов и производством в них юношей. Учреждение шефов уронило в глазах офицеров полковников, которые оказались связанными по рукам и ногам - крайность еще более вредная, чем практиковавшаяся при Екатерине, ибо начальник теперь обращался в куклу. Заимствуя из прусского устава все, что бесполезно и неприложимо, переделали внутренний состав частей войск, освященный привычкой и боевым опытом: ссадили штаб-офицеров пехоты с коней, так что в строю они ничего не могли видеть; уничтожили подразделения унтер-офицерских чинов, дали им алебарды вместо ружей, т.е. сделали бесполезными для боя 100 человек в полку. Вместо прежней удобной и простой одежды, принята самая причудливая и стеснительная; "смешная", как ее справедливо называли многие современники: лакированные башмаки, которые никогда не употреблялись русскими и мешали пехоте ходить. На походе, по грязи, солдату было истинное мученье со штиблетами, штиблетными подтяжками, крючками, башмачными петельками и проч. Прежнюю прическу, дозволявшую содержать голову в чистоте, заменила сложная куафюра с салом, пудрой и прямыми их последствиями - паразитами. Нужно было заводить парикмахеров, в ночь перед смотрами нельзя было ложиться спать, чтобы не испортить прическу, ибо два парикмахера в эскадроне едва успевали кончить свое дело, работая целую ночь.

В службе завелась надоедливая, мертвящая мелочность; в мелочах путались начальники, из мелочей не мог выбраться солдат. Все шло за предмет первостепенной важности, заднего плана не существовало, сущность дела улетучивалась. Сам Государь, бывая ежедневно на разводах, снисходил до того, что приезжал на место развода заранее, назначал линию фронта, после развода присутствовал при смене главного караула в Зимнем дворце. Инспекторы проверяли только строевое ученье и внешний вид войск. Доискиваться до сути им было недосужно, да и многие ли из них понимали эту суть, выйдя из гатчинской школы? А между тем они, пользуясь неограниченным доверием Государя, были решителям судеб. Развились разные ухищрения и уловки. Так, при прохождении одного конного полка через Ригу, при недостатке новых высоких сапог, кои не успели заготовить, людям были надеты на правую ногу новые сапоги, а на левой - красовались старые, Уловка удалась, но куплена она дорогой ценою - заговором полкового командира и офицеров с солдатами, чтобы обмануть начальство. Такое отношение к делу коренилось в характере требований. Устав предписывал например офицерам иметь сюртуки, зимой подбитые байкою, а летом - стамедом, "но не иметь для сего двух сюртуков". Правило об обеденных столах генералитета, на время полевых кампаний, назначало число столов, блюд и кувертов даже у фельдмаршала; прочим генеральским чинам эти цифры точным образом соответственно уменьшались, а ужины запрещались под опасением вычетов из жалованья. Увлечение мелочами доводило до неуважения к существенному, вело к переменам, затрагивавшим предание и историю. Чтобы больше сроднить войска с их знаменами, Петр Великий дал каждому полку название по имени русских городов и земель; теперь полки назывались по имени своих шефов. После Голландской экспедиции 1799 года, русский посланник в Англии обходя наших больных в портсмутском госпитале, спросил одного из них, какого он полка. "Не знаю", отвечал солдат: "Прежде был такого-то, а потом какому-то немцу дан полк от Государя". Не знали и высшие начальники. В Праге, на обратном пути в Россию из Швейцарии, Суворов спросил нового ординарца, какого он полка. "Драгунского Шепелева", - был ответ. "Я этого не знаю, как полк назывался прежде?" - "Петербургский", - отвечал ординарец.

Боевым войскам, понимавшим разницу между мирными и военными условиями службы, педантичные требования нового устава несомненно представлялись невразумительными. Им не могло придти в голову, что их тридцатилетние победы ничего не значат, а между тем так выходило. На донесение одного местного инспектора о неполучении до сего времени одним полком медалей за пражский штурм, Павел I отвечал: "медалей за пражский штурм бывшим на нем отпущено не будет, понеже я его не почитаю действием военным, а единственно закланием жидов".

Страх был главным двигателем службы. Участник пражского штурма уверяет, что шел с полком на смотр с ужасом, какого не испытывал, идя на штурм. Никто не был уверен в завтрашнем дне, беда налетала нежданно-негаданно. Внешняя дисциплина процветала, но внутренняя была потрясена в глубине её основ; уважение к старшим потеряно, потому что всех уравнивали вспышки гнева и болезненная подозрительность Павла. Громадные заслуги сводились к нулю, достоинство не принималось в расчет, недавние милости Государя ничего не значили в этой азартной игре счастья и несчастья. Инициативу и самодеятельность подсекли в корне; требовалась только исполнительность. Служба впала в карикатуру: на лекциях у гатчинских наставников учились боевые генералы, старые победоносные вожди встречали не нюхавших пороха мальчиков - штаб-офицеров с рапортами и представляли им свои полки. Офицеры тяготились службой и сотнями ее оставляли, чтобы убраться до беды, или подчинялись жребию с тупым чувством равнодушия, или выказывали к ней пренебрежение, осмеивая вновь заведенные порядки.

Новые порядки прививались туго, исключая разве одной гвардии, и не из-за недостатка доброй воли. Служили тогда долго, служебные правила, привычки и злоупотребления въедались глубоко, и отрешиться от них было трудно. Вводимые по всем отраслям преобразования представлялись хаосом, где разобраться было делом непосильным для людей, лишившихся самообладания, а боязнь кары, страх беды - только увеличивали суматоху и заставляли терять голову. И кары не медлили. В 4 года и 4 месяца царствования Павла I уволено, отставлено и выкинуто из службы 7 фельдмаршалов, более 300 генералов и свыше 2,000 штаб и обер-офицеров.

Как велось дело в военном ведомстве, так и всюду. Страх, боязнь за себя сделались всеобщими двигателями. Наказания потеряли смысл, награды тоже. Особенно тяжело жилось в Петербурге. Обязанность выходить из экипажа хоть бы в грязь для приветствия проезжающего Государя, проходить мимо дворца с непокрытой головой в любую погоду. Запрещались те или другие фасоны одежды, и проч. и проч. Нравственная атмосфера сделалась тяжелою до удушливости; в ней не могли долго жить люди, не считавшие себя за манекенов. Менее чем кто-либо мог в ней жить Суворов.

24. В Тульчине и Кобрине. 1796-1797.

Екатерина II скончалась 6 ноября, но весть об этом дошла в Тульчин лишь 13. Впечатление было такое же, как и всюду: замешательство, инстинктивный страх, разговоры шепотом, а в глубине - зашевелившееся чувство самосохранения. Суворов был поражен грустною вестью; приближенные его это предвидели, а потому он узнал ее не сразу и сохранил наружное самообладание. Назначили божественную службу, отдано приказание - всем собраться в церковь, в полной форме, священнику быть в самом богатом облачении. Суворов явился в церковь в фельдмаршальском мундире, при всех орденах, осыпанный бриллиантами, пожалованными покойной Императрицей, и прошел в алтарь.

Пока шла литургия, он стоял на коленях, горько плакал и усердно молился, а к благодарственному молебну вышел из алтаря и стал на клиросе. Здесь он был спокоен. Отошел молебен, все вышли на площадь, где стояли войска; Суворов сам командовал. По окончании присяги все вернулись в церковь. Суворов опять прошел в алтарь, всю панихиду плакал и, стоя на коленях, молился. Затем он вернулся домой, обедать. Разговаривал с окружающими, тая свою печаль, был серьезен, но спокоен, никто не мог в нем подметить признаков горя. Однако такая разладица между ощущениями и наружным поведением сделалась ему в скором не по силам, и он переселился в деревню верстах в 12 от Тульчина.

24 ноября, в день тезоименитства покойной Императрицы, Суворов приехал к заутрене и по окончании службы долго оставался в алтаре один, на коленях, обливаясь слезами. "Неблагодарный усопшему Государю будет неблагодарен и царствующему", пояснял он в письме Хвостову: "В Херсоне я ходил на гроб князя Потемкина, помня одни его благодеяния", а в заключение говорит; "подарите моим русским крестьянам всем по рублю из оброков".

Отношения между цесаревичем Павлом и Суворовым были удовлетворительные. Приезжая в Петербург и представляясь Императрице, Суворов являлся на поклон и к цесаревичу, и неизменно оказывал ему знаки почтительной преданности, как наследнику престола. Правда, он не удерживал своих странностей и в присутствии Павла Петровича, особенно в последние годы, когда сделался чудаком по преимуществу, и это было неприятно Павлу, который не любил вообще никаких отклонений от общепринятой колеи обычаев и приличий. Были с обеих сторон некоторые резкости, но это было делом обычным. В выходках Суворов не стеснялся нигде, в том числе и в присутствии Екатерины, которой говорил даже многое очень для нее досадное; следовательно, Павел Петрович не имел причины видеть в дурачествах Суворова что-нибудь специальное, для него предназначенное и потому лично оскорбительное. В этом могло его убедить и то, что Суворов никогда не принимал участия в интригах двора против него, его семейства и приближенных, и вообще держал себя вне сферы дворской деятельности.

Цесаревич писал Суворову письма по разным случаям, например о бракосочетании своих детей, получал от него почтительные поздравления и прочее, но это доказывало добропорядочность, а не близость их отношений. Были причины к холодности со стороны Павла: глубокая преданность Суворова Екатерине и сочувствие многим нововведениям Потемкина. Подозрительный Павел Петрович не мог и не хотел смотреть на приверженцев своей матери иначе, как на своих врагов; он как будто забывал, что мать его есть царствующая Государыня, занимающая престол не со вчерашнего дня, и что можно быть верным ей слугой, а затем когда придет время, сделаться верным слугой ему, новому Императору, без всякой непоследовательности. Что касается до Потемкинских нововведений, то Павел Петрович ненавидел их сплошь, гуртом, больше всего на свете; он не признавал в них ничего хорошего и всех, кто был на их стороне, считал сообщниками Потемкина, своими противниками и людьми вредными для общего блага. Стало быть, к числу таких лиц Павел Петрович относил и Суворова, который расходился с ним еще и в том, что был творцом своеобразного военного искусства, по мнению Павла - дикого, противоречащего единственно верным принципам великого прусского короля.

Таким образом, не имея против Суворова прямой неприязни, Государь не чувствовал к нему расположения. То же чувствовал и Суворов, помимо преданности верноподданного государю. Но живя почти всегда в провинции, Суворов не представлял себе Павла Петровича таким, каким его знали другие, и по вступлении Павла на престол Суворов меньше опасался за будущее, чем грустил о прошедшем. Первое время он находил в новом царствовании даже немало хорошего, сравнительно с прежним, и лишь по прошествии нескольких недель перед ним развернулось настоящее в истинном виде. Этому немало способствовали и письма Хвостова, изображавшего действительность в розовом свете, под влиянием воздвигнутого Государем гонения на многое худое, унаследованное от Екатерины.

Одно из самых первых (если не первое) представлений Суворова Государю было об обеспечении Веры Ивановны Арсеньевой, вдовы дежурного генерала, и ходатайство об освобождении поляков, содержавшихся в Петербурге вопреки данной Суворовым амнистии. Последнее, как писал Суворов Хвостову 18 ноября 1796 года, истекало "из угрызений его совести". Не знаем, вышло ли что из первой просьбы; вернее - нет, судя по некоторым признакам. Поляки были освобождены, неизвестно только - по собственному побуждению Павла или вследствие просьбы Суворова. Одним из первых рескриптов Государя на имя Суворова засвидетельствовано ему высочайшее благоволение, затем оказаны разные милости его родственникам. "Посвящаю мою жизнь службе Вашего Императорского Величества", отвечает Суворов и неоднократно благодарит за высочайшее внимание к его родным. Не раз высказывается в письмах к Хвостову удовольствие Суворова по случаю происходящего: "Ура, мой друг граф Безбородко - первый министр"; "Вы меня восхищаете милосердным нашим государем; для себя я начинаю забывать, но не как неблагодарный, невозвратную потерю"; "Боже благослови намерения великого Государя"; "С одной стороны я плачу, с другой возношу хвалу Вышнему, что повалил кумиров (князя Зубова)". Он готов сойтись с доверенными лицами Государя: "Они честные люди; ниже когда косого вида от кого из них я к себе не видал, и Ростопчин внове знаком; к ним и прочим высочайшего штата душевное почтение, без ласкательства, и поздравление мое кому приличествует". Впрочем, он указывает Хвостову на осторожность: "К их доверенностям отнюдь не сближаться".

Скоро начали сквозить через розовую окраску темные пятна. Милости и награды лились от Государя полной рекой, но Суворова миновали. Он сам по этому предмету не проговаривается ни словом, но приближенные его обращаются к Хвостову с вопросами, с недоумением и беспокойством. Еще большее беспокойство вызвало возникшее снова дело Вронского.

Высланный в сентябре 1795 из Варшавы в свой полк, Вронский явился к Румянцеву и, получив от него 6-месячный отпуск, отправился в Петербург. Здесь он написал и подал генерал-поручику Исленьеву (заседавшему раньше в варшавской комиссии по его доносу) прошение, где писал, что все смотрят на него, Вронского, как на опозоренного; что он сам стыдится самого себя, лишившись невинно милостей и благоволения Суворова; что возвратить себе доброе имя он не может иначе, "как совершенным себя оправданием перед его сиятельством и публикой", и что "всякое другое наказание не может быть ему унизительнее". Письмо осталось без последствий, и Вронский подал в июле того же года прошение на имя Императрицы о дальнейшем расследовании обнаруженных им в Варшаве злоупотреблений, причем выгораживает Суворова лично, а всю вину приписывает его подчиненным. Суворов донес Императрице, что виновные наказаны и дело окончено, и дальнейшего хода дело не получило. Когда вступил на престол Павел, Вронский, чувствовавший всеобщее презрение и слывший даже за помешанного, через 10 дней подал новое прошение о продолжении следствия. Это совпадало с намерениями Государя уничтожить злоупотребления, и он приказал "Всех лиц, оговоренных Вронским, отреша от мест и должностей, предать строгому исследованию и воинскому суду по законам", для чего собрать их в Петербург, удержав здесь и Вронского. Находившийся в Петербурге от полевых войск кригсрехт нашел нужным предварительно затребовать от Суворова объяснения, но Государь на это не соизволил.

К исходу 1796 дело не начиналось, потому что из 13-ти лиц, прибыл в Петербург только один. Военная коллегия требовала немедленной высылки остальных и доставки документов, подтверждала не раз, но безуспешно. Суворов, под командованием которого находилось большинство их, не только не отправлял Мандрыкина и Тищенко, но запретил тульчинской провиантской комиссии высылать других, пока не последует решение на сделанное им Государю представление по этому предмету. Тем временем в Петербурге был упразднен кригсрехт и учрежден генерал-аудиториат, который открыл судную комиссию при петербургском ордонанс-гаузе. Подтверждение было сделано строжайшее, приказано исполнить без отговорок, и высочайшим повелением Мандрыкин и Тищенко переведены в дальние войска. Но это уже почти совпало с выходом Суворова в отставку, когда строгие меры против него были в полном ходу.

В донесении никакой просьбы не было, только сказано в нескольких строках про сущность дела и упомянуто, что Вронский одержим "частым разума помрачением". Император Павел I отвечал рескриптом от 15 декабря: "Не беспокойтесь по делу Вронского, я велел комиссии рассмотреть, его же употребить. Что было прежде, того не воротишь; кто старое помянет, тому глаз вон; у иных правда и без того по одному глазу было. Поздравляю с новым годом и зову приехать к Москве, к коронации, если тебе можно. Прощай, не забывай старых друзей. Павел. Приводи своих в мой порядок пожалуй". Благосклонное отношение к Суворову высказывается в рескриптах еще раза два-три. На одной деловой бумаге он приписывает по-французски: "Мои чувства, любезный фельдмаршал, вам известны; я рассчитываю на вашу дружбу и на то, что вы ее выкажете также во всем, касающемся блага службы. Будьте здоровы, прощайте".

Но это продолжалось недолго, да и таких заявлений Суворову казалось мало. Он видел, какие щедрые милости и награды сыпались на других, но сам подобных знаков монаршего благоволения не удостаивался. В письмах его и его приближенных к Хвостову стала проглядывать по отношению к Государю сдержанность, в роде недоверчивости. Екатеринин день разбудил старые воспоминания, смерть Румянцева произвела также впечатление не веселое, строгий режим запретил проводить пальбу в торжественные дни. Одолевала скука; Суворов стал каждую почти неделю ездить за несколько верст на охоту, любителем которой никогда не был.

15 декабря были посланы к Суворову два фельдъегеря для посылок, а между тем к новому году прибыл от него в Петербург адъютант, капитан Уткин, притом с партикулярными письмами, без служебной корреспонденции. Петербургский комендант Аракчеев доложил об этом Государю; Павел I приказал капитана Уткина определить в один из тамошних полков, а Суворову выразил недовольство за использование офицеров неприличным ни службе, ни званию их. Из расспросов Уткина Аракчеевым Государь узнал, что Суворов не распустил, как было приказано, штаба, и в том же рескрипте подтвердил свою волю к немедленному исполнению. Не успел Суворов получить этот рескрипт, как сделал три новые провинности. Он вошел с представлением об изменении дислокации подчиненных ему войск, что делал прежде безбоязненно и даже менял дислокацию сам, по данному ему полномочию.

Во-вторых, по получению приказа о замене казаков с днестровской кордонной линии гусарами, Суворов просил Государя оставить генерал-майора Исаева, командовавшего казачьими форпостами, а мотивом выставил совместную службу в последнюю Польскую войну, отличные качества этого генерала и желание его остаться под началом Суворова. В-третьих, вопреки новому уставу, Суворов уволил в отпуск в Петербург, подполковника Батурина. Батурин был тотчас же выслан из Петербурга назад, и Суворову сообщено 14 января, чтобы впредь "в отпуск сюда никого не увольнять, не испросив прежде на то высочайшего соизволения".

Последовал рескрипт: "С удивлением вижу я, что вы без дозволения моего отпускаете офицеров в отпуск, и надеюсь, что сие будет в последний раз. Не меньше удивляюсь я, почему вы входите в распределение команд. Что же касается до рекомендации вашей, то и сие в мирное время до вас касаться не может; разве в военное время, если непосредственно под начальством вашим находиться будет. Вообще рекомендую поступать во всем по уставу". В высочайшем приказе 15 января был сделан Суворову выговор.

Суворов вновь послал в Петербург офицера, капитана Мерлина, с донесением, что он не получал повелений о неупотреблении офицеров в курьерские должности. Государь разгневался, велел Мерлина поместить в Ригу, в гарнизонный полк, "для примера другим", и выразил Суворову в рескрипте крайнее неудовольствие, сказав в конце: "Удивляемся, что вы, кого мы почитали из первых ко исполнению воли нашей, остаетесь последним". Затем Суворову был опять объявлен в высочайшем приказе выговор.

Весь этот поток неприятностей не успел еще излиться на Суворова, как он принял решение. По получении первого рескрипта он решил временно устраниться от службы. Он послал 11 января донесение, что в войсках все обстоит благополучно, умирает мало, дисциплина соблюдается, и в заключение добавил: "Мои многие раны и увечья убеждают Ваше Императорское Величество всеподданнейше просить, для исправления ото дня в день ослабевающих моих сил, о всемилостивейшем увольнении меня в мои здешние кобринские деревни на сей текущий год". Павел сухо отказал, написав 19 числа, что "обязанности службы препятствуют от оной отлучиться".

Требования о введении новых порядков делались настойчивее, давались на все правила, из опасения злоупотреблений отнималась всякая самодеятельность у высших начальников. Способ введения реформ был спешный, нервический, не дававший возможности вникнуть в дело, и сопровождался резкостью приемов, которая с каждым днем увеличивалась. Суворов, как известно, выражался лаконически и обладал своеобразным языком, не всем сразу понятным; это тоже было поставлено ему в строку. Получив одно из его донесений, Павел I написал 26 января: "Донесение ваше повелел возвратить вам, означа непонятные в нем два места. По предписаниям нашим исполнять в точности, не доводя о напоминании долгу службы". Но в тот же день написал повеление: "С получения сего немедленно отправьтесь в Петербург".

Тяжело было Суворову оставить военную службу и дело, которому отдал всю жизнь, и перейти к занятиям, которые считал бездельем и праздностью. Однако иного решения не было: продолжать службу было бесполезно и вредно. Она изменилась не только в форме, но и в содержании, а Суворов не мог переродиться.

Оценить горечь положения Суворова можно по его с переписке. В конце ноября 1796, когда обозначились мелочность и педантизм прусских порядков в новых реформах, Суворов пишет: "Методик подо мною, я выше правил; я не уступал Юлию Цезарю, наставнику моему, до Кобрина. Мальчик Ростопчин много добра (сделал бы), если б отнял пустокрашение". Называя себя "вождем вождей" (так величали его Костров и другие поэты), Суворов с гордостью говорит, что "все степени до сего брал без фавора"; что "генерал-аншеф велика степень - вождь, было их со мною два, ныне ни одного". Он сожалеет, что традиция теперь уже не имеет никакой силы. Он не наемник, и русские не наемники, а составляют национальную армию. Клеймит страсть переносить в русскую национальную армию наемнические особенности армии прусской. Суворов поясняет, что Россия не Пруссия, и русскому Государю не достанет зрения за всем самому усмотреть. Не одобряя отказ Государя от войны против французов, он говорит: "Карманьольцы бьют немцев; от скуки будут бить русских, как немцев. Я далеко зашел, но подозрение - мать премудрости". Переходя к учреждению инспекторов, он с горечью замечает, что фельдмаршал понижается до генерал-майора; если бы фельдмаршала сделали не инспектором, а генерал-инспектором, то и тогда не его дело этим заниматься. "Он имел право сам таковых инспекторов из нижнего генералитета посылать, а довольно с него быть, как прежде, всегда главнокомандующим, до которого звания я служил больше полувека и честно его заслужил больше всех иных ранами, увечьями и многими победами, и на краткую уже мою жизнь грех его от меня отнимать".

1797 год Суворов начал запиской под заглавием "Буря мыслей": "солдаты, сколько ни веселю, унылы и разводы скучны. Шаг мой уменьшен в три четверти, и тако на неприятеля вместо сорока - тридцать верст. Фельдмаршалы кассированы без прослуг... я пахарь в Кобрине, лучше нежели только инспектор, каковым я был подполковником. В Москве (на коронации) я безгласен и для декорации Величества. Со дня на день умираю". Сетуя на всеобщую нивелировку, немецкие нововведения и что Государь не желает с ним советоваться, Суворов переходит к немцу Штенверу, светилу гатчинского военного искусства, который "показывал прусские ухватки", и благодаря которому народился "опыт военного искусства", т.е. ныне вводимый воинский устав. "Вообразительно сим победит заяц Александра (Македонского)", "Русские прусских всегда бивали, что ж тут перенять".

Он обращается с упреком к Хвостову: "Ваши розы крыли России терны; ваши лавровые листы открывают трухлый корень, древо валится... Какое благовоние от цветов ваших и каков контраст".

Он выступает с критикой происходящего. Обращает внимание на нововведения в обмундировании войск, в обучении их, в содержании, в дисциплине. "Нет вшивее пруссаков", пишет он: "лаузер или вшивень назывался их плащ; в шильтгаузе и возле будки без заразы не пройдешь, а головною их вонью вам подарят обморок. Мы от гадины были чисты, и первая докука ныне солдат - штиблеты: гной ногам, за артельные телеги идут на половинное жалованье (т.е. перечисляются в нестроевые). Карейные казармы, где ночью запираться будут, - тюрьма, а прежде делили провиант с обывателями, их питомцами. Опыт военного искусства (новый устав) найден в углу развалин древнего замка, на пергаменте, изъеденном мышами, свидетельствован Штенвером и Линденером и переведен на немо-российский язык... Милосердие покрывает строгость, при строгости надобна милость, иначе строгость - тиранство. Я строг в удержании здоровья, истинного искусства благонравия: милая солдатская строгость, а за сим общее братство. И во мне строгость по прихотям была бы тиранством. Гражданские доблести не заменят бесполезную жестокость в войсках... В титле строгости прицепка для тиранства заслуженного человека. Строгий Валенштейн не давал себе время к размышлению: скор и краток - вели бестию повесить... Всемогущий Боже, даруй, чтобы зло для России не открылось прежде ста лет!"

Он оскорблен невниманием к его победному прошлому. "Государь лучше Штенвера не видал; я лучше прусского покойного великого короля. Я милостью Божией баталии не проигрывал... Я генерал генералов, тако не в общем генералитете. Я пожалован (в фельдмаршалы) не при пароле (на разводе)... Новый титул - я инспектор. Я вам объяснял, что был таким подполковником. Я быть таким не хочу и не могу; я главнокомандующий... Мою тактику прусские принимают, а старую, протухлую оставляют: от сего французы их били. (Позже он сознается, что этот слух неверен). Не зная моей тактики, Вурмзер в опасности".

Вероятно отвечая на совет Хвостова обратиться к Государю с изложением своего мнения, Суворов говорит: "Если кого (хотят) слушать, - спрашивают; если кого не спрашивают, того не будут слушать; тем более это относится ко мне... Сколь же строго, Государь, ты меня наказал за мою 55-летнюю прослугу! Казнен я тобою штабом, властью производства, властью увольнения от службы, властью отпуска, знаменем с музыкою при приличном карауле, властью переводов. Оставил ты мне, Государь, только власть высочайшего указа 1762 года (о вольности дворянства - служить или не служить). Хоть бы я остался при всех прежних моих преимуществах, но опыт воинского искусства (т.е. новый устав), неудовольствие солдат и чиновников (т.е. офицеров), Васильчиков, Татищев, Митусов - гонят меня немедленно в Кобрин, где на сей год буду ждать лучшего. Потом или продолжу там, или вовсе оставлю, как долг велит естественного Божьего закона. Ныне перееду тотчас в деревню, а оттуда по полной резолюции мгновенно в Кобрин".

Все это Суворов писал после получения первого замечания. Можно догадаться, до какого градуса поднялась его внутренняя буря, когда были получены один за другим два рескрипта, с выражением Государева гнева, и два высочайшие выговора, объявленные Суворову по войскам. Суворов этого не ожидал, был огорчен в высшей степени, а потому с нетерпением стал ждать из Петербурга дозволения уехать в отпуск. Но 26 января он получил сухой отказ; надо было привести новые резоны, и Суворов совершенно чистосердечно донес, что время стоит мирное, а потому он снова ходатайствует об отпуске, так как для него и дела теперь нет. Отправив это прошение, Суворов не сомневался в получении отпуска, но когда получил вызов в Петербург, тотчас же принял решение выйти из ненормального и даже лично для него опасного положения. Он написал прошение об отставке и 3 февраля отправил в Петербург.

Это было для Суворова крайним средством, так как он дожил до 66 лет и хотел умереть на службе. В материальном отношении новый шаг почти ничего не изменял: Суворов рассчитывал, как и прежде, поселиться в Кобрине и заняться хозяйством. Он обзавелся помощниками, так как кобринское имение было велико, предложив нескольким офицерам оставить службу и ехать в Кобрин, обещав наградить их деревнями в полное владение. Представитель их, Тихановский, в письме к Хвостову 14 января, дает такое наставление: если Государь отпустит Суворова без неудовольствия, то все 18 просьб от отставке подать в военную коллегию В противном случае - удержать.

В первой половине февраля Суворов получил отставку, до получения о ней просьбы. 6 февраля отдан на разводе высочайший приказ: "фельдмаршал граф Суворов, отнесясь Его Императорскому Величеству, что так как войны нет, и ему делать нечего, за подобный отзыв отставляется от службы". Батальон Преображенского полка, носивший имя Суворова, передан генерал-лейтенанту князю Голицыну. Ростопчин писал ему 14 февраля: "Государь Император, получа донесение вашего сиятельства от 3 февраля, соизволил указать мне доставить к сведению вашему, что желание ваше предупреждено было и что вы отставлены еще 6 числа сего месяца". Раздражение Государя против Суворова росло по ходу дела, а Суворов изощрялся в насмешках над новыми порядками и новыми людьми, в домашней беседе и публично, не стесняясь ничьим присутствием и как бы намеренно давая своим словам огласку. Во всей России повторялись шепотом и в тесных кружках остроты и сарказмы Суворова. Добрая половина их придумана досужими остряками, но многое действительно его: "Косой не колоть, буклей не палить, пудрой не стрелять", или: "Пудра не порох, букля не пушка, коса не тесак, и я не немец, а природный русак".

К концу февраля Суворов был готов к отъезду. Занимаясь служебными и домашними делами, он следил за политикой и военных действий против французов. 27 февраля он пишет послу в Вене Разумовскому о положении военных действий: боится за Мантую, что эрцгерцог Карл опоздает; что нечего поджидать артиллерии, а следует бить вперед; что из всех дел этого принца, ему приятнее всего Вюрцбург. Он сетует, что не только новые, но и старые войска "не разумеют штыка", несмотря на то, что чувствуют на себе "гибельный карманьольский", и кончает письмо: "Я команду сдал как сельский дворянин и еду в кобринские деревни".

Имя Суворова было священным для русской армии. Не все под его началом служили, но все его знали, и для всякого он был предметом восторженного поклонения. Громко гремело это знаменитое имя во всей России; катастрофа еще усилила к нему симпатии и сочувствие, кроме разве высших служебных слоев, где группировались его завистники и враги. Тягостное впечатление от удаления Суворова от дел явно не высказывалось, ибо в ту пору неудовольствия и страха прятали даже неудовольствие и страх. В гробовом молчании была принята и весть о ссылке Суворова, до кого она только дошла; многие не знали, а расспрашивать и разузнавать было опасно. В высшем обществе или молчали, или находили образ действия Государя по отношению к Суворову слишком милостивым; в войсках и низших слоях тяжесть вины возлагали на его врагов и новых людей, пользовавшихся доверенностью Государя с нечестными и непатриотическими побуждениями. Офицеры Преображенского полка, с трудом вынося начальство Аракчеева, говорили своим многочисленным родным и знакомым, что "гатчинский капрал" был главным виновником опалы Суворова.

Между армейскими офицерами в Смоленской губернии, сильно развилось неудовольствие на резкие меры и преобразования вообще и на оскорбление Суворова в особенности. По доносу одного из гатчинцев было назначено следствие, которое ничего серьезного не открыло, хотя хотели замешать в дело имя Суворова, но безуспешно. Следствие прекратили, однако не всем удалось отделаться одним страхом, и знаменитый впоследствии Ермолов был сослан в Кострому. На юге воспоминание о нем жило самое свежее. Солдаты не знали, где он, здоров ли, даже жив ли, но каждый вечер, приходя в сборные избы за получением приказаний толковали о нем и творили по нем молитву.

Выехав из Тульчина в Кобрин в конце марта, Суворов знакомился с имением, которого еще не видел. Кобринское имение почти втрое превышало все прочие поместья Суворова. По документу числилось 6927 душ, а по донесению подполковника Корицкого, производившего прием, оказалось 8,087. Краткое пребывание его в Кобрине не оставило по себе почти ничего, достойного замечания. Житье его было скрашено приятной новостью: дочь разрешилась от бремени сыном Александром. По собственному признанию Суворова, "он дрожал от радости", и послал дочери письмо: "Наташа, привези графа Александра Николаевича ко мне, а он пусть о том же попросит своего батюшку, твоего мужчину".

Приехали в Кобрин те 18 офицеров, которым он предложил оставить службу. Кроме них в Кобрине находился подполковник Корицкий, кажется, с самого приема этого имения, что не мешало ему считаться на действительной службе. В ожидании указов об отставке Суворов, еще состоя на службе, снабдил их временными паспортами, с которыми они в Кобрин и приехали. Надел их деревнями еще не состоялся, но Суворов снабдил их письмом на владение крестьянами с землею и угодьями, от 25 до 100 душ на каждого. Эти "партикулярные письма" не имели силы законного обязательства до предъявления в судебном месте и занесения в протокольную книгу с подписью Суворова.

Корицкий получил документ от Суворова годом раньше, на деревню Хабовичи с 120 душ. Есть основание полагать, что Суворов просил (или хотел просить) покойную Государыню пожаловать Корицкому небольшую деревню, руководясь примером, когда Екатерина по подобному ходатайству пожаловала правителю его канцелярии, подполковнику Курису имение в нескольких десятках верст от Одессы. Но на этот раз ходатайство почему-то не состоялось или не имело успеха, и Суворов отблагодарил Корицкого из собственных средств. Документ был не окончательный, а "до дания формальной крепости". Получил 100 душ в кобринском имении и Мандрыкин.

В Кобрине не было ни Мандрыкина, ни Тищенки, ни Куриса. Первые двое были отчислены от Суворова высочайшим приказом еще 30 января, с переводом в гарнизонные полки Риги и Оренбурга, и истребованы в Петербург, где преданы суду по делу Вронского. Куриса встречаем последний раз при Суворове в Варшаве; затем он перешел на какую-то другую службу и во время кончины Суворова находился на Урале.

22 апреля приехал в Кобрин коллежский асессор Николев и предъявил Суворову высочайшее повеление: "Ехать вам в Кобрин или другое местопребывание Суворова, откуда его привезть в боровицкие его деревни, где и препоручить Вындомскому (боровицкому городничему), а в случае надобности требовать помощи от всякого начальства". Это поразило не только Суворова, но и отставных офицеров, положение которых не было еще обеспечено и не определилось. Их обуял страх, и Корицкий, сообщая Хвостову об отъезде Суворова, пишет, что находится "всякую минуту в ужасе, ожидая жребия, подобно случившегося с Мандрыкиным и Тищенко". Офицеры успели однако принять кое-какие меры в свое обеспечение. Данные им Суворовым "партикулярные письма" они предъявили в кобринском суде, с занесением в протокольную книгу на польском языке. Всем делом орудовал Корицкий, но для поднесения Суворову к подписи удобного момента не нашел; поступая же без соображения обстоятельств и минуты, можно было все испортить. Теперь, с отбытием Суворова, следовало действовать немедленно. По закону засвидетельствование подписью должно совершаться в суде; высылка книги на дом допускалась только в случае болезни лица, от которого подпись требовалась. Сговорившись с кем следует, Корицкий истребовал протокольную книгу на дом Суворову 23 апреля утром; привез ее кобринский регент Воротынецкий. Когда Суворову надо было уже садиться в экипаж, в 10 часов утра, Корицкий взял у него протокольную книгу, раскрыл статью с партикулярными письмами офицерам на законное утверждение прав на землю, и подал Суворову. Суворов подписал.

Отъезд был до того внезапен и неожидан, что не взяты даже бриллианты стоимостью в 300,000 рублей и другие ценные вещи. Не успели и снабдить Суворова деньгами, и он занял у Корицкого 1,000 рублей.

Только со сменой Суворова Беклешовым начались преобразования в Екатеринославской дивизии. Можно представить, какой гнев это вызвало в Павле.

Кобрин олицетворял собою опалу, а Кончанск - и опалу, и ссылку.

25. В селе Кончанском. 1797-1798.

Село Кончанское, Боровицкого уезда Новгородской губернии лежит верстах в сорока от Боровичей и во времена Суворова, принадлежало к разряду местностей, которые называют медвежьими углами. Оно окружено озерами, болотами и лесами; рыболовство однако не процветало. Лесу было много, но строевого очень мало. Каменистая и песчаная земля не отличалась плодородием. В вотчине, состоящей из Сопинской и Кривинской волостей, жили пашней и покосами, разводимыми по расчищенному кустарнику и жженым лесным порослям; нанимались также на барки. Промыслов почти никаких не знали. Пчеловодство не существовало, в округе насчитывалось два-три улья. Не отличаясь зажиточностью, Суворовские крестьяне не были и бедны; в эту пору они довольно легко платили оброку по 5 рублей в год и не несли натуральных повинностей, кроме села Кончанского, где рубили и ставили дрова для надобностей господской усадьбы, да наряжали иногда подводы в Москву и Петербург.

Вотчина Суворова в 1000 душ мужского пола была полузабытым уголком. С лишком 20 лет перед тем она составляла предмет внимания и забот Василия Ивановича Суворова, который наезжал сюда и живал тут часто, особенно вскоре после покупки, но с его смертью все изменилось. Александр Васильевич Суворов, занятый службой и честолюбивыми задачами, не жил тут никогда, в первый раз посетил свою вотчину через 9 лет после смерти отца и бывал в ней редко, случайно. Двухэтажный помещичий дом ветшал; сад, разведенный в 1784 году на десятине, разрастался медленно и содержался небрежно; господская усадьба имела унылый вид; даже построенная А. В. Суворовым в конце сада маленькая деревянная церковь, во имя св. Александра Невского, старилась и своим неизящным очертанием вторила общему угрюмому, нежилому виду.

Сюда-то внезапно прибыл 5 мая Суворов, после 12-ти дневного пути по весенней распутице. Исполнив свое поручение, Николев передал его под присмотр боровицкому городничему Вындомскому и уехал.

Обязанность эта была делом не только неприятным, но и трудным. Сочувствие, которым пользовался в русском обществе Суворов, заранее окрашивало его опальную судьбу в цвет мученичества, а роли надсмотрщиков придавало значение крайне незавидное. Характер Суворова грозил им большими неудобствами в положении, которое создалось. Все это понимал боровицкий городничий, премиер-майор Алексей Львович Вындомский, но отказаться от поручения не мог. Ему было дано повеление "иметь за Суворовым бдительный надзор и смотреть, чтобы он никуда не отлучался". Надо полагать, он был человек гибкий и ловкий, потому что сумел удержаться в хороших с Суворовым отношениях, даже больше, ибо Суворов писал Хвостову: "Иногда мне больше себя жаль честного человека, здешнего городничего Алексея Львовича Вындомского, при мне страждущего".

Офицеры, приехавшие по приглашению Суворова в Кобрин, остались там; к ним присоединилось в разное время еще несколько. Вероятно они, подобно Корицкому, чуяли над собою беду, но подав в отставку и переселившись в Кобрин, зашли так далеко, что оставалось только ждать. Прождали они недолго: 20 мая приехал Николев, арестовал их всех и повез в Киев, где они были посажены в крепость. Затем последовало высочайшее повеление, на имя тогдашнего киевского военного губернатора графа И. Салтыкова, о производстве дознания относительно намерений и замыслов этих офицеров. Салтыков допросил их и донес, что они ничего не знают и никаких особых намерений не имели, что они "были заблуждены" обещаниями Суворова - жить на свободе и владеть деревнями. По мнению Салтыкова, их незачем было возвращать на службу, кроме Капустянского, который жил "в сем скопище без паспорта и всякого вида", а потому отправлен в полк и посажен под арест. Ответом Государя было повеление: Салтыкову поступить с арестованными по своему усмотрению. Салтыков распустил их по домам, кроме капитана Капустянского, бывшего под арестом в полку, и полковника Борщова, высланного в свой полк, в Омск. С прочих взята подписка, что они без ведома губернатора не будут отлучаться из мест жительства и по первому зову обязуются явиться куда будет приказано. Из них майор Антинг поехал в Петербург к своему семейству, а майор Грессер и ротмистр князь Четвертинский просились вновь на службу. Ответом было высочайшее повеление от 5 августа, об исключении из службы Антинга, Грессера и князя Четвертинского и о том, чтобы местное гражданское начальство имело наблюдение за сношениями Борщова и Капустянского. От того же числа последовало повеление петербургскому коменданту - иметь за Антингом всегдашнее наблюдение, а новгородскому губернатору Митусову написано собственноручно: "Имейте смотрение, чтобы исключенные из службы майоры Антинг, Грессер и ротмистр князь Четвертинский, и подобные им свиты Суворова, не имели никакого сношения с живущим в Новгородской губернии бывшим фельдмаршалом графом Суворовым".

Кроме этих лиц и Корицкого, остальные вернулись в Кобрин после 2-месячного отсутствия и поселились по-прежнему в помещичьем доме; Корицкий проехал в свою полтавскую деревню, чтобы "опамятоваться и придти в себя". Так кончилась вторая часть кобринского эпизода и началась третья, иного характера, продолжавшаяся даже после смерти Суворова.

В июле месяце приехали к Суворову дорогие гости - сын, дочь и внук. Он послал в Петербург письмо с нарочным (значит, присмотр Вындомского был тогда не очень бдителен), за разными поручениями, в том числе к дочери. Она была в Петербурге без мужа, который по службе безотлучно проживал в Павловске. Весть о ссылке отца поразила ее, и она написала ему письмо: "Все, что скажет сердце мое - молить Всевышнего о продолжении дней ваших при спокойствии душевном. Мы здоровы с братом и сыном, просим благословения вашего. Необходимое для вас послано при записке к Прокофью. Желание мое непременное - скорее вас видеть; о сем Бога прошу, он наш покровитель. Цалую ваши ручки". Возможность посетить отца представилась ей не тотчас: требовалось разрешение Государя, а для получения его - удобный момент; может были и другие препятствия. Через месяц графиня Зубова была уже в Кончанском вместе с братом, сыном, родственницей Евпраксией Раевской, воспитателем брата майором Сионом и его женой. Кончанское помещение для такого числа гостей было тесно и неудобно. Суворов поехал за 45 верст в свою деревню Каменку осмотреть тамошний дом, но дом оказался еще хуже, остались в Кончанске. Здесь провел он два месяца в своей семье, и это время усладило горечь его положения. "Графа Николая Александровича обнимаю", писал он Хвостову, "как руки и ноги графа Александра Николаевича (внука) и наслаждаюсь с его любезною Наташей. Провидению я предан, служу небесному Богу и верен богу земному".

Донесения о Суворове составлялись и отправлялись от Вындомского к Митусову еженедельно и представлялись генерал-прокурору Куракину. Из них видно, что Суворов постоянно жаловался на дурное здоровье, и приезд детей подкрепил его только временно. Его заботило зимнее и даже осеннее время, так как жить в Кончанском доме в холод или ненастье решительно было нельзя. Он решил переехать за 45 верст в село Ровное, к свойственнице своей Ольге Александровне Жеребцовой (рожденной Зубовой). Майора Сиона он отправил в Кобрин за брильянтами и другими вещами, которые хотел хранить здесь, в нашем лесистом, малолюдном крае, а их будет слишком на 300,000 рублей. Можно ли ему это разрешить? Приезжали евреи для расчетов по поставке из кобринских деревень провианта в казну, но до него не были допущены. Государь приказал: в Ровное переселиться можно, хранить при себе брильянты тоже; но подтверждается строгое наблюдение за его поведением и образом жизни.

Вындомский доносит, что Суворов ездил в Каменку осматривать дом и вернулся через два дня, заехав на обратном пути к помещице Мякининой. Через несколько дней он снова выехал к соседке Лупандиной, за 7 верст, отобедал там и вернулся домой в тот же день. Митусов спрашивает генерал-прокурора, - можно ли Суворову так разъезжать? Повелено: запретить.

Митусов доносит, что приехал из Кобрина ротмистр Павловский, требовал свидания с Суворовым и говорил, что многие еще приедут. Ему было отказано и велено ехать в Петербург, под присмотром нарочного. Павловский заупрямился и ехать под присмотром не захотел, разве-де свяжете. Вындомский его арестовал и отправил со всеми найденными при нем бумагами. Повелено: по допросе Павловского в тайной экспедиции выпустить с обязательством никому не говорить, где содержался и о чем спрашиван. Перехвачено письмо Хвостова к Суворову; в нем нет ничего особенного, но оно все-таки отправлено к генерал-прокурору, и Вындомский не ручается, чтобы переписка не производилась через живущую здесь графиню Зубову. Приказано: стараться перехватывать все письма, но переписки графини Зубовой и её людей не свидетельствовать. Перехвачено новое письмо Хвостова к Суворову, а также письма камердинера Прохора Дубасова к графу Н. Зубову и Хвостову о денежных делах, но есть и жалоба. Относительно ожидаемого из Кобрина в Кончанск Сиона приказано: допустить его к сдаче Суворову, в присутствии Вындомского, привезенных брильянтов и вещей, и затем велеть ему немедленно уехать; но потом приказание это отменено и Сиону, воспитателю графа Аркадия, разрешено оставаться при Суворове. Донесено, что Евпраксию Раевскую Суворов хочет выдать за боровицкого помещика капитан-лейтенанта Александра Румянцева, с назначением ей в приданое 100 душ, но на условии, чтобы они жили в его, Суворова, доме. Вындомский старается отговорить от этого последнего условия. Повелено: разрешить.

Таковы были обстоятельства и результаты двухмесячного надзора за Суворовым. Вындомский очень тяготился участием в этом деле со времени назначения новгородским губернатором Митусова вместо Архарова, вероятно вследствие усиления за опальным фельдмаршалом надзора. Вындомский обратился к новому губернатору с просьбой об увольнении от этой обязанности, и приводил в резон возможность захворать и таким образом оставить Суворова без наблюдения. Он указывал даже на лицо, которое могло бы заменить его при фельдмаршале, именно на директора боровицкой конторы статского советника Гензеля. Кандидатура Гензеля не удостоилась в Петербурге утверждения, а назначен надворный советник Феофилакт Долгово-Сабуров, боровицкий помещик, находившийся в отставке, потому что Долгово-Сабуров "может бывать у Суворова часто, не возбуждая подозрений".

В Петербурге или не составили себе ясного понятия о взаимном положении надзирателя и надзираемого, или сами себя обманывали для мнимого сохранения наружных приличий, если полагали, что присмотр может не возбуждать в Суворове подозрений. Дело было для него совершенно ясное, да и не могло быть иным, если правительственный агент находился постоянно на его глазах, письма пропадали, приезжие (о которых он мог знать от своих людей) до него не допускались, и ему был запрещен выезд за какие-нибудь 7 верст. Тем не менее продолжали держаться этой системы, может быть из желания не оскорблять Суворова слишком грубыми формами лишения свободы, что и заставило обратиться к частному лицу.

Долгово-Сабуров отказался, потому что болен чахоткой и еле жив. Московский военный губернатор Архаров рекомендовал отставного коллежского асессора Николева, когда шла речь об аресте Суворова в Кобрине. Поручение Николев исполнил успешно, потом арестовал и отвез в Киев из Кобрина офицеров, тоже без всяких проволочек и неудач; на нем и теперь остановился выбор.

Юрий Алексеевич Николев по прослужении 15 лет вышел в отставку, как он говорит "не получа ни малейшего вознаграждения", и проживал в своем имении (160 душ). Пожилой человек, имел двух сыновей на службе и двух дочерей. Если верить его словам, он порядочно бедствовал, пока Архаров не "сжалился над ним", отрекомендовав. По сдаче в Киеве кобринских офицеров Николев опять уехал в свою деревню под Москвой, но 16 сентября получил повеление явиться, так как на него возлагается присмотр за Суворовым в селе Кончанском. Николев донес безграмотной запиской, что поедет прямо в Кончанское и просит выслать ему инструкцию на место.

20 сентября он был в Кончанске, но Вындомский, не получив приказания, продолжал присмотр за опальным. Он доносил, что приехал из Кобрина шляхтич Красовский, привез Суворову бриллианты, 3,000 р. денег, получил наставление и уехал обратно. Перехвачено несколько писем; Сион и Павловский просят о перемене подаренных им деревень на другие; первый пишет своей жене, что дела Суворова в Кобрине в величайшем расстройстве; Антинг извещает, что исключен из службы, находится с семьею в нищете; Фалькони благодарит за деревню и проч. Здоровье Суворова по прежнему слабо. Приказано: перехваченные письма передать по принадлежности.

Вскоре выслана инструкция Николеву, а Вындомскому приказано возвратиться к своей должности.

Инструкция предписывала Николеву отправиться в Боровичи, жить там для наблюдения за поведением и образом жизни Суворова и еженедельно доносить генерал-прокурору во всей подробности. Сколько возможно скрывать от всех возложенное на него поручение, делая вид, что приехал туда и проживает по своим делам, - торговым, судебным или иным. Осведомляться, от кого будут к Суворову посещения, с каким намерением, чем он с посетителями или один будет заниматься или с кем пересылаться; в последнем случае - что станет посылать, кому, куда и зачем. Лицам его бывшей свиты, ныне исключенным из службы, не дозволять с ним ни свиданий, ни сношений, кроме майора Сиона. Наблюдать за корреспонденцией, что Суворов пишет, кому и через кого; особенно следить "какими бы то путями ни было" за адресуемыми ему письмами. Боровицкому почтмейстеру приказано все письма пересылать через Вындомского к Николеву, а земскому исправнику велено в случае отлучки Николева из уезда наблюдать и извещать его через Вындомского о письмах, получаемых или отправляемых с нарочными, также о "посещениях и упражнениях" Суворова; для чего ему, Николеву, рекомендуется повидаться с исправником и переговорить с ним. Переписки дочери, графини Зубовой, и её близких не касаться. Если будет замечено что-нибудь подозрительное, немедленно донести генерал-прокурору. Так как Николев знаком с Суворовым, то должен сохранять к нему должное почтение, не давать повод ни ему, ни домашним к неудовольствию, "оказывать ласку и доброхотство". Если бы Суворов вздумал куда-либо в гости ехать, то представлять ему учтиво, что по теперешнему его положению он не может этого делать; если же не послушается, то объявить ему высочайшее повеление, отказать наотрез и донести генерал-прокурору.

Как появился Николев, дочь Суворова и другие, с нею приехавшие, собрались и на другой день выехали домой. Может это совпадение случайное, так как становилось холодно, и в ветхом доме нельзя было жить. Сам Суворов переселился в избу на краю деревни, ибо новый дом ещё строился. В ожидании отъезда дочери Суворов был очень печален, а по её отъезде много плакал. В таком настроении он встретился первый раз с Николевым и спросил его: "Откуда приехал?" - Заехал по дороге в Тихвин", - отвечал Николев, понимавший свою роль, хотя инструкция не была еще получена, "Я слышал, что ты пожалован (за Кобрин) чином", продолжал улыбаясь, Суворов: "Правда, и служба большая; выслужил, выслужил; продолжай так поступать, еще наградят". Николев отвечал: "Исполнять монаршую волю есть первейший долг верноподданного". Суворов заметил: "Я бы этого не сделал, а сказался бы больным". Николев выразил удивление по поводу такого взгляда на службу. Суворов замолчал, а потом, по словам Николевского донесения, сделался гораздо снисходительнее и ласковее.

Из донесений видна домашняя жизнь Суворова. Он вставал за 2 часа до света, пил чай, обливался водой, на рассвете шел в церковь, где стоял заутреню и обедню, причем сам читал и пел. Обед подавался в 7 часов, после обеда Суворов спал, потом обмывался, в свое время шел к вечерне, после того обмывался раза три и ложился спать. Скоромного не ел, был весь день один и разговаривал лишь со своими людьми, несколькими отставными солдатами. Носил он обыкновенно канифасный камзольчик, одна нога в сапоге, другая (раненая) в туфле. По воскресеньям и другим праздникам надевал егерскую куртку и каску, в торжественные дни - фельдмаршальский мундир с орденами. Ежедневно ходил без рубашки, в нижнем белье, как в лагерное время. Николев доносил, что здоровье Суворова, если взять в расчет его годы, находилось в состоянии удовлетворительном.

В первом донесении Николев говорит, что присмотр за Суворовым в действительности невозможен: изба его удалена от села, невдалеке от нее лишь церковь; нет помещения, откуда можно было бы наблюдать. Нет и путей для наблюдения: Суворов постоянно окружен своими людьми, ближайшие к нему, камердинер и два отставных солдата, люди "не покорливые и не трезвые". Хотя ему предоставлено в распоряжение 1,000 душ Карел (та местность населена Карелами), но из них мало кто, да и то плохо, разумеет по-русски; нельзя усмотреть за отправкой писем, а по неимению военной команды не с кем отсылать донесения. В силу этого Николев просит снабдить его дополнительным повелением или вызвать для личных объяснений. Повелено: надзирать неприметным образом, а потому нет нужды ни в новых наставлениях, ни в новых средствах.

Николев просит дать в его распоряжение несколько солдат (для рассыльной службы); Митусов присылает двух. Суворов больно ушибся, набежав ночью на лежащую собаку. У него появилось новое занятие: по утрам и после обеда поет духовные концерты. Рассердившись на Николева за то, что тот назвал его вы, вместо ваше сиятельство, он однако сделался с ним на другой день по-прежнему ласков. Перехвачены письма. Одно от баронессы Карачай из Пешта, просит Суворова быть воспреемником сына Александра, другое - от г-жи фон Тиллен, из Силезии, просит о том же - для младенца, которого она должна родить через два месяца. Приказано письма отдать по принадлежности. Барон Карачай, боевой товарищ и приятель Суворова, пишет ему из Венгрии, спрашивая о состоянии здоровья. Повелено: письмо не отдавать и переписку Суворова с Карачаем прекратить вообще. Между людьми Суворова идут разговоры, будто он собирается уехать в Петербург. Ему не трудно это исполнить и вести корреспонденцию вне надзора. Бурмистру приказано в случае попытки к отъезду не давать лошадей.

Дальнейшие донесения Николева и резолюции из Петербурга в том же роде. Приказано майора Сиона, находившегося в Кобрине, к Суворову не допускать, в отмену прежнего разрешения, но по просьбе графа Н. Зубова снова дозволено на условии, чтобы Николев за Сионом смотрел. Отправленного Суворовым в Петербург камердинера Прохора приказано допросить. Оказалось, он приехал к графу Зубову с поручением ускорить платежи по казенным взысканиям. Перехвачены многие письма к Суворову, в основном просительные. Суворов перестал надевать по праздникам фельдмаршальский мундир, но зато носит на шее орден св. Анны (любимый Императора Павла). Ночью изба однажды загорелась, но вовремя потушена. Здоровье его по-прежнему, но с чего-то подошвы на ногах распухли, так что он несколько дней с трудом ходил. Печаль его по уехавшей дочери перешла в грустное настроение, но превратилась в сильнейшую радость, когда пришло от нее письмо. Суворов становится все сердитее, не проходит дня, чтобы он не побил кого-нибудь из людей. Даже за обедней дал Прошке пощечину. При этом Николев не упускает заметить, что "Суворов был в канифасном камзольчике, но с Анной на шее".

Это далеко не все неприятности, которые ему приходилось выносить. Нежданно-негаданно на него обрушилась целая масса казенных взысканий и несколько частных претензий, а в Кобрине установилась неурядица, перешедшая в бесцеремонное грабительство.

Пока Суворов был в чести, славе и силе, все молчало. Появилось только дело Вронского, но не против него лично, и доносчик выгораживал его всяческими оговорками. А едва грянул гром, появились разные темные дела, жалобы за прежнее время, иски.

Первый открыл эту кампанию майор Донского войска Чернозубов. Как только Суворов отправлен был в ссылку, он заявил претензию, не получил потраченные им с 16 октября 1795 по январь 1796 на фураж 8,021 руб., которые он в Польше, израсходовал по словесному приказу Суворова. А так как по справке, Суворову была отпущена в то время сумма на продовольствие войск, то 6 мая повелено: взыскать с него 8,021 руб.

Суворов приводил в оправдание, что удовлетворение Чернозубова относится до провиантского ведомства; что если провиантская канцелярия, имея деньги, их не отпускала, то на ней и вина, а не на главнокомандующем, который обязан заботиться, чтобы войска были сыты. Он с едкостью замечает, что Философов, в инспекции которого возникло это дело, должно быть сошел с ума или, не бывши 30 лет в военной службе, забыл, что словесные приказы о деньгах не исполняются. Взыскание наложено без рассмотрения дела, даже не был сделан ответчику предварительный запрос по заявленной претензии. Поступать так, значит дать повод другим заявлять что угодно, и тогда претензии могут вырасти до миллионов. Уже один полковник прислал ему частное письмо, требуя 3,500 руб. и угрожая обратиться в противном случае с прошением к Государю. Подобным случаям и конца не видно, а они, помимо несправедливости, кладут пятно и на его честь.

Это ни к чему не привело, и Суворову оставалось только платить. Хвостов просил Митусова обождать взысканием, пока деньги будут собраны, но в октябре последовало из военной коллегии вторичное, строжайшее требование, так что приходилось налагать секвестр на часть боровицкого имения. Хвостов сбился кое-как с деньгами и заплатил.

Слова Суворова сбылись: в октябре заявлена новая жалоба, и по ней повелено: деньги, употребленные умершим полковником Шиллингом по словесному приказанию Суворова на продовольствие полка взыскать с Суворова. Позже приказано дополнительно: деньги, израсходованные в том же Низовском мушкетерском полку из офицерских и церковных сумм на ту же потребность, взыскать с него же, что составляло в итоге 4,232 рубля. Суворов писал Хвостову, но также бесполезно: взыскания обращены на доходы с кобринского имения, и строго подтверждено не затягивать исполнение.

В декабре состоялось высочайшее повеление о новом взыскании. В последнюю войну войска Суворова проходили через Брест-Литовский. Здесь был сложен в сарае поташ, а в плотах на р. Буг был корабельный лес - то и другое сплавлялось к Данцигу. Суворов приказал приставить к амбару и плотам караул и велел потом бригадиру Дивову эту военную добычу продать. Купил один еврей и получил от Дивова удостоверение на бумаге в том, что лес и поташ действительно ему проданы, а деньги за них получены. Цифра полученных денег не была в расписке обозначена, и продажная цена осталась неизвестной. Вероятно она была ниже 700 червонцев, потому что еврей перепродал лес и поташ другому именно за эту сумму. В июне 1797 бывший литовский подстолий, граф Ворцель, подал прошение, объясняя, что лес и поташ принадлежали ему, стоили 5628 червонцев, и просил взыскать убыток с Суворова, как главнокомандующего. Надо заметить, что Ворцель был по горло в долгах, кредиторы его становились настойчивее, и подав им надежду на уплату, он получил хоть временную передышку. Прошение он написал в общих выражениях и цифру претензии не подкрепил ничем. Должно быть это кидалось в глаза, потому что приказано Репнину выяснить обстоятельства. Репнин употребил на это немало времени, а разъяснял очень не многое; приведенное выше изложение дела есть результат не только Репнинского исследования, но и розысков Суворовского управляющего, Красовского, который собирал справки в Данциге, Варшаве и других местах, и добыл копию с расписки Дивова. Не был спрошен даже Дивов, хотя все дело на нем. Черный год Суворова взял верх, и в декабре приказано взыскать с него 5628 червонцев (по тогдашнему курсу около 28.000 рублей бумажных), опять без предварительного его спроса о справедливости принесенной на него жалобы.

Суворов указывал на корыстолюбивое побуждение просителя, на то, что жалоба принесена через 2 1/2 года не без причины, что главнокомандующий не может быть ответственным за каждого подчиненного, что истина не разъяснена дознанием, что разница между 5628 и 700 червонцами слишком разительна, что если Ворцель и справедливо показывал, то виновен Дивов, а не Суворов. Он забыл подробности этого дела и даже не мог припомнить, куда девались вырученные за лес и поташ деньги. Для обеспечения взыскания на кобринское имение наложен секвестр.

Аппетит хищников на чужое добро разгорался, и в январе 1798 бывших польских войск майор Выгановский подал прошение о взыскании с Суворова 36,000 рублей за опустошение и истребление во время последней войны его имения. Польский генерал Сераковский, ретируясь через Крупчицы, навлек на местечко и на стоявший за ним дом Выгановского огонь русской артиллерии. От гранат пострадало местечко и сгорел дом. Уже этого изложения достаточно, чтобы убедиться в нелепости иска Выгановского. "Я не зажигатель и не разбойник", говорит Суворов и ставит вопрос прямо: "война или мир?" От наложения на него взыскания удержались, но жалоба Выгановского нелепою не признана и кобринскому суду приказано провести расследование. Оказалось, что не только крупчицкий дом, но и все имение Выгановского не стоит 36.000 рублей; что за год до революции оно было заложено владельцем в 6000 червонцев; что дом был деревянный, ветхий и стоял совершенно пустой, без мебели. Расследование продолжалось около года и ко взысканию с Суворова не привело, но Суворов считал его возможным, так как и предыдущие претензии признавал не многим основательнее. Поэтому иск Выгановского, подобно другим, сильно его беспокоил и раздражал; лишь притерпевшись ко всему и убедившись в своем бессилии против этого, он махнул рукой и нашел в себе самом утешение. "В несчастном случае - бриллианты", пишет он: "Я их заслужил, Бог дал, Бог и возьмет и опять дать может".

Все взыскания были безапелляционные, и лишь в конце 1798, когда было уже поздно, Суворов смог подать в первый раз голос в защиту своей чести и собственности. Опровержения, приведенные выше, он излагал в частной переписке, да и то под зорким взглядом надсмотрщиков, перехватывавших корреспонденцию.

Кроме описанных официальных вымогательств, Суворов сделался предметом нападений в том же отношении и с других сторон. Какой-то купец пишет ему из Москвы, что полтора года назад Суворовским именем комиссионеры сторговали дом, но задатку не дали, а он уничтожил ситцевую в доме фабрику, не пускает жильцов и вообще несет большие убытки. В октябре прибыл к нему нарочный от давно забытой жены, с письмом. Варвара Ивановна пишет, что крайность принуждает ее сделать этот шаг: она в бедности, живет у брата, который весь в долгу и продает теперь свой дом, так что ей придется скитаться по чужим углам. "Тринадцать лет вас (пишет ему то ты, то вы) не беспокоила, воспитывала нашего сына в страхе Божием, внушала почтение, повиновение, послушание, привязанность и все сердечные чувства к родителям, надеясь, что Бог приклонит и ваше к добру расположенное сердце к вашему рождению; что вы, видя детей ваших, вспомните и про их несчастную мать". "В разные годы получала разную малую пенсию" и вошла в долги до 22,000 рублей, "развяжите душу мою, прикажите дочери нашей меня, несчастную мать, знать, как Богом узаконено". Письмо написано складно, очевидно составляла его не Варвара Ивановна; о пенсии сказано не совсем верно, потому что с разлуки Варваре Ивановне выдавалось ежегодно по 1200 р., а потом по 3000. Суворов отправил посланного, не видав его и приказав передать жене, что он сам много должен, а потому помочь ей теперь не в состоянии, но в будущем постарается. Вскоре он написал Хвостову: "Я ведаю, что графиня Варвара Ивановна много должна, но мне сие постороннее".

Николев донес Куракину о просьбе Варвары Ивановны и об ответе Суворова. Повелено: сообщить графине Суворовой, что может обратиться к генерал-прокурору.

Суворов пишет зятю: "Я слышу, что Варвара Ивановна желает жить в моем московском доме; с сим я согласен, да и рождественский дом к её услугам; только бы никаких иных претензиев не было: знакомо, что я в немощах". Но Варвара Ивановна уже успела войти в переписку с Куракиным. "Угнетена будучи должайшее время от несчастного своего положения крайним недостатком", она прилагает копию письма мужу и просит дом для жительства, 8000 руб. в год содержания и уплату 22,000 р. долгу. Она возлагает упование на высочайшее благоволение, признавая его "единственным законом, который может ее извлечь из настоящего бедственного положения". Потребована от Хвостова справка о размере состояния Суворова и количестве дохода, и повелено: Назначить Варваре Ивановне дом для жительства и ежегодное денежное содержание в 8000 рублей, о чем сообщено ей и Суворову.

Варвара Ивановна рассыпалась перед Куракиным в благодарностях. Скрипицын сообщил ей, что оба дома, в Москве и селе Рождествене, передаются ей в хозяйство с мебелью, убранством и прислугой. Варвара Ивановна отвечала ему благодарственным письмом, которое, выйдя из-под другого пера, было бы злой иронией, так как кончается уверением: "Не премину оказать послушание мужу, ибо приятным долгом себе поставляю всегда исполнять его волю". То же она пишет Куракину, но намекает, что Скрипицын не очищает дом и вероятно не скоро очистит, ибо живет в нем по найму. Куракин успокаивает, что мужу дано высочайшее повеление. Варвара Ивановна отвечает, что на мужа положиться не может, ибо "вследствие влияния на него близких лиц, мне лицедействующих, можно ждать ежевременной перемены", и напоминает насчет 22,000 р. долга. Куракин подтверждает графу Н. Зубову о передаче графине Суворовой московского дома, а ей сообщает, что об уплате долга надлежит просить установленным законным путем. Этим письмом от 3 февраля 1798 переписка закончилась, и претензия Варвары Ивановны осталась удовлетворенной не вполне.

Претензии на Суворова превысили 100,000 рублей, а годовой его доход был только 50,000. Но главный материальный ущерб шел из Кобрина и заключался в беспорядке, который развился там после его отъезда и грозил перейти в полный хаос. Офицеры, положение которых оставалось неопределенным, болтались без дела, жили на счет Суворова, или же, завладев участками, вели хищническое хозяйство. К ним прибавилось несколько новых, имен которых не находим в первоначальном списке; как они сюда попали и на каком основании пристроились к делу или получили участки - остается темным. Легкий способ получать даром хоть небольшое состояние послужил соблазнительным примером для других, и Суворов был засыпан прошениями о наделе. Майор фон Ваде просит пожаловать ему данную на 60 душ; француз Морис умоляет "по бедности" о такой же цифре; отставной майор Сухов, с письмом от Корицкого, ходатайствует о том же и даже приехал за этим в село Кончанское лично; множество других выпрашивают просто пособия. Корицкий, за время своего управления имением, до отправки в киевскую крепость, раздал разным шляхтичам в пожизненное владение 209 душ с землей и угодьями. Другие бомбардируют Суворова и даже Прохора письмами о перемене назначенных им Корицким и занесенных в протокольную книгу участков. Сион, посланный для наведения порядка, трижды просит Суворова письмами о перемене даренной ему деревни; Фалькони ничего не просит, а только благодарит, ибо доволен. Антинг обижен, что ничем не одарен. В сохранившейся переписке можно насчитать 5-6 раз, когда ему приказано было выдать от 500 до 1000 рублей. Красовский высматривает и лавирует; получив 434 души в пожизненное владение и закрепив их за собой, он, как рассказывали злые языки, добился 2000 р. дохода с помощью Прохора, пообещав ему благодарность в несколько тысяч, но не сдержал слова.

Неустройство кобринских дел проглядывает чуть не в каждой строке писем, посылаемых оттуда к Суворову, Зубову, Хвостову, Вындомскому, Прохору, и поддерживается помимо его воли самим Суворовым. Получив первые известия о тамошних беспорядках, он просит Хвостова послать туда доверенное лицо с полномочиями для управления имением и наведения порядка. Через месяц, воспользовавшись приездом в Кончанск Сиона, он отрывает его от сына и посылает в Кобрин почти на полгода, давая доверенность и уполномочивая избрать перед отъездом главного управляющего. Является таким образом два уполномоченных, из которых один остается ни при чем. Налетевшие со всех сторон отставные офицеры и шляхтичи стараются урвать что можно, ссорятся, сплетничают друг на друга, посылают Суворову, Хвостову, Зубову предостережения и доносы. Корицкому, Сиону и Красовскому, т.е. бывшему, настоящему и будущему управляющим, достается больше всех и, сколько можно разобраться в этой массе писем и путанице дел, не напрасно. Сгорает строевой лес, по 1,000 руб. десятина, дававший 3,000 рублей годового дохода; подожжен он для того, чтобы было больше валежника и дешевле дрова на продажу. Хлеб продан по хорошей цене, а в отчетах цена поставлена малая. Сион не имеет понятия о ведении хозяйства и, будучи иностранцем, подозревается в возможности забрать деньги и уехать за границу. Красовский занимается ходатайством по чужим делам и интересы имения не блюдет. Сион угощает беспрестанно окрестное шляхетство: однажды у него обедало 130 человек и ужинало больше 60. У Красовского ежедневные столы, музыка, охота в лесах Суворова. Уезжая из Кобрина, Сион оставил 500 руб. долгу и совершенно пустой погреб Суворова, в котором было вина на 300 рублей.

Суворов, вышедший в отставку с расчетом хозяйничать в Кобрине, стал убеждаться, что привлечение туда офицеров с наделом их деревнями стало теперь злом. Известия из Кобрина поддерживали его мысли, а разговор с Красовским, привезшим бриллианты, убедил его окончательно. Хитрый, плутоватый шляхтич еще в Кобрине понял Суворова и решил добиться полной его доверенности. Он сообщил, что благодаря Корицкому многие офицеры получили лучшие деревни на крайне не выгодных для Суворова условиях. От этого происходит путаница, и правильное управление имением невозможно, что многие из получивших наделы отсутствуют. Убедить Суворова было тем легче, что приведенные доводы были большей частью справедливы. Красовский же указал Суворову и средство избавиться от офицеров: разделаться с ними деньгами, для чего требовалось, по его исчислению, не больше 30,000 рублей. Суворову эта мысль понравилась, и в ноябре он решил: офицерам дать отступного по двум нормам: 40 и 20 руб. за душу. Те, кто возвратятся на службу и оставят Кобрин, получат по 20 рублей; кто останется и обяжутся жить в Кобрине до его, Суворова, смерти, получат по 40 рублей. До заключения с ними этой законной сделки они пользуются данными им деревнями. Корицкому, если правда про его поступки и лихоимство, Суворов затрудняется дать и по рублю. На этом остановилось дело в зиму 1797-98. Соображения составлялись одной стороной, не спросив другую, а потому ни к чему путному не привели.

Жизнь Суворова текла своим чередом; однообразные и тоскливые дни сменялись один другим, и не было просвета в этой опальной тьме ежедневного прозябания. По прежнему жил в Кончанске и Николев, посылая периодические донесения. Приехал Сион, пробыл довольно долго; каждый день, часа по два, просиживал он у Суворова, давая ему отчет и посвящая его в кобринские порядки. Привез он немало писем от кобринских офицеров, арендаторов и разных просителей, но Суворов их не принял, дал Сиону несколько наставлений и отпустил в Петербург. Сион уехал 6 февраля 1798. Вскоре Суворов отпустил бывших при нем отставных солдат, уединение стало еще глуше.

14 февраля вдруг все изменилось: перед Суворовым предстал племянник его, князь Андрей Горчаков, флигель-адъютант Императора Павла, с приглашением ехать в Петербург.

Что обратило внимание Государя на опального фельдмаршала? Вопрос, трудно разрешимый при характере Павла Петровича, но главным было намерение заставить Суворова повиниться и сделать первый шаг к выходу из настоящего положения. Опала только увеличивала общее сочувствие, и все происшествие имело вид борьбы двух волей, положить которой конец следовало в интересах принципа. Поэтому 12 февраля Горчаков получил высочайшее повеление: "Ехать вам, князь, к графу Суворову. Сказать ему от меня, что если было что от него мне, я сего не помню; что может он ехать сюда, где надеюсь не будет повода подавать своим поведением к наималейшему недоразумению". В тот же день написано генерал-прокурору: "Дозволив графу Суворову приехать в Петербург, находим пребывание Николева там не нужным".

Николев, приехав в Москву, донес генерал-прокурору, что все 5 месяцев жил в Кончанске на свой счет, с трудом добрался по бедности до Москвы и потому просил хоть небольшого награждения. Жить приходилось в простой избе, питался чем попало. В марте ему пожаловано 5000 рублей, и в продолжение нескольких месяцев он получил три чина. Служба при Суворове открыла ему карьеру. В том же 1798 году его командировали в Ярославскую губернию для разведок о намерениях крестьян, хотевших будто бы провести смятение в проезд Государя, а потом послали в Калугу разузнать о злоупотреблениях губернатора и чиновников, по доносу генерал-майора Линденера. После того, уже в чине действительного статского советника, Николев ездил в Батурин собирать сведения о Кирилле Разумовском и его окружающих; в Москву - для того же относительно двух Куракиных, Плещеева и княгини Долгоруковой; в Шклов - для разведывания о генерале Зориче и проживавших там отставных и исключенных из службы; на Дон - для проверки анонимной жалобы на двух генералов Иловайских. Все эти поручения он исполнил удовлетворительно, не выставляя на показ одну черную сторону и не злоупотребляя своими опасными для других полномочиями. Однако, в одном из своих донесений из Москвы, он говорит: "все меня боятся и от меня бегают", и просит награды.

Суворов принял известие равнодушно и от поездки в Петербург отказался: мудрено ему было обманывать себя надеждами на счет соглашения своих взглядов с Государевыми. Племянник принялся его убеждать, справедливо представляя, что упорство может вывести Государя из себя. Нельзя было с этим не согласиться, и Суворов решил ехать, но поставил условием, что по старости и болезни отправится на долгих, проселочными дорогами. Горчаков пришел в ужас, зная нетерпеливый нрав Государя, и стал уговаривать дядю ехать на почтовых, так как путь требует всего двух суток времени. Но Суворов ничего не хотел слышать, и Горчаков отправился в Петербург, торопясь всеми силами, так как был уверен, что Государь его ждет.

26. В Петербурге и селе Кончанском. 1798-1799.

Прискакав в Петербург, Горчаков тотчас поехал во дворец. Император Павел действительно его ждал. Государь спросил: "А что, приедет граф?" Горчаков отвечал, что приедет непременно и приглашение Государя принял с радостью, но по слабости здоровья скакать на почтовых не может, а принужден ехать на своих лошадях и потому явится в Петербург не так скоро. Государь потребовал определить время приезда хоть приблизительно. Горчаков по своему соображению назначил день.

Государь ждал с нетерпением, спрашивая Горчакова по временам о здоровье Суворова, находится ли он в дороге и проч. К назначенному Горчаковым дню Суворов не поспел, а прибыл только назавтра вечером. Горчаков в ту же минуту доложил Государю, который уже разделся на ночь, но надев шинель, вышел и сказал, что принял бы Суворова тотчас, если бы не так поздно, и будет ждать его завтра в 9 часов. Так как Суворов был отставлен от службы без мундира, то Горчаков спросил, в какой форме ему быть. Приказано - в общей армейской форме. Суворов военного платья с собой не взял и оделся в мундир племянника, худощавого 19-летнего юноши, оказавшийся впору, и до 9 часов был уже во дворце. К 9 часам вернулся Государь с утренней прогулки и только сошел с коня, как спросил Горчакова, ожидавшего на подъезде, здесь ли его дядя. Пройдя в приемную, он взял Суворова за руку и ввел его в кабинет. Тут они пробыли больше часу, затем Суворов вышел и поехал к разводу, а вскоре после него и Государь.

До сих пор дело шло довольно гладко, хотя Суворов оставался прежним Суворовым: ожидая Государя в приемной, он подшучивал над придворными, а с гардеробмейстером Кутайсовым, крещеным турченком, будущим графом, заговорил по-турецки. Но на разводе предстояла опасность, ибо там было чувствительное место и Государя, и Суворова. Так и вышло. Желая сделать Суворову приятное, Государь производил батальону ученье не так, как обыкновенно, а водил его скорым шагом в атаку и проч.; но Суворова это не подкупило. Он отворачивался от проходивших взводов, подсмеивался и подшучивал над окружавшими, всячески выказывал невнимание и подходил к князю Горчакову, говоря: "Нет, не могу более, уеду". Горчаков убеждал его потерпеть, внушал, что оставить развод, когда на нем находится Государь, было бы в высшей степени неприлично, но Суворов не принимал никаких доводов. "Не могу, брюхо болит", сказал он племяннику и уехал.

Государь заметил проделки Суворова, но смолчал; вернувшись же во дворец, позвал Горчакова. Павел был заметно взволнован, вспоминал свой разговор с Суворовым в подробности. Говорил, что делал намеки с целью убедить его проситься снова на службу, но без успеха. Суворов вспоминал Измаил, длинно рассказывал про штурм. Государь терпеливо слушал и когда, вставив слово, наводил речь на прежнюю тему, что Суворов мог бы оказать новые заслуги, вступив на службу, он кидался в Прагу или другое место. Потом странное поведение на разводе... "Извольте, сударь, ехать к вашему дяде, спросите у него самого объяснение его поступков и тотчас же привезите мне ответ; до тех пор я за стол не сяду". Горчаков поскакал к Хвостову. Суворов, раздетый, лежал на диване. Выслушав племянника, отвечал раздражённо, что вступит на службу не иначе, как с полной властью Екатерининского времени, с правом награждать, проводить в чины до полковника, увольнять в отпуск и проч.; что он был инспектором в чине подполковника, быть им снова не хочет и поедет лучше опять в деревню. Горчаков возражал, что не может передать подобного Государю. Суворов отвечал: "Передавай что хочешь, а я от своего не отступлюсь". Горчаков поехал во дворец и сказал Государю, что дядя его был слишком смущен в присутствии Его Величества, не помнит хорошо, что говорил и крайне огорчен своей неловкостью, прибавив, что он с радостью подчинится монаршей воле о поступлении на службу, если таково будет высочайшее соизволение. Едва ли Государь этому поверил, зная Суворова и видя смущение его юноши-племянника, и хотя сделал вид, что удовлетворен, но пригрозил Горчакову, что он будет отвечать, если не вразумит своего дядю.

После того Государь не раз приглашал Суворова к своему столу и на развод, обращался с ним милостиво, наводил разговор на прежнюю тему о поступлении на службу, но получал в ответ уклончивые заявления о старости и болезнях. Мало того, Суворов не переставал "блажить", не упуская случая подшутить и осмеять новые правила службы, обмундирование, снаряжение, - не только в отсутствии, но и в присутствии Государя. Садясь в карету, он находил препятствие в прицепленной сзади наискось шпаге, которая якобы мешала пролезть ему в каретную дверцу; он запирал дверцу, обходил карету, отворял другую дверцу, старался в нее протискаться, но опять безуспешно. Четверть часа иногда уходило у него на усаживание в экипаж, и все это делалось, по его обыкновенной манере шутить, с серьезным, озабоченным видом, что усиливало комичность положения и едкость выходки. На разводе он делал вид, что не может справиться со своей плоской шляпой: снимая ее, хватался за поля то одной рукой, то другой - все мимо, и наконец ронял ее к ногам сумрачно смотревшего на него Государя., Суворов бегал и суетился между проходившими церемониальным маршем взводами, что считалось крайним нарушением порядка; при этом он выражал на лице удивление и недоумение, шептал что-то себе под нос и крестился. Когда Государь спросил однажды, что он делает, то Суворов отвечал, что читает молитву: "Да будет воля Твоя". Последовал приказ о благочинии на разводах, которым строго подтверждались правила порядка, нарушенные Суворовым, но его имя не упоминалось.

После каждой выходки Суворова Государь обращался к молодому Горчакову и грозно требовал объяснения. Горчаков, на долю которого приходилось в чужом пиру похмелье, был в очень затруднительном положении. Он ездил к дяде, объяснялся с ним, убеждал его безуспешно, возвращался к Государю и передавал ответы собственного вымысла. Государь, перед которым все трепетало и безмолвствовало, в котором малейшее противоречие не в добрый час производило взрывы страшного гнева, переламывал себя и оказывал Суворову необыкновенную снисходительность и сдержанность, но вместе с тем недоумевал о причинах упорства старого военачальника. А дело было простое: Суворов жил для военного ремесла и олицетворял его в издавна усвоенном смысле, отречение от которого было для него самоотречением. Кроме того он обладал особенностью, развитию которой в русских людях не благоприятствовали исторические условия - твердым, независимым характером.

Все бесцельнее и скучнее становилось его пребывание в Петербурге; наконец, выбрав время, он прямо просил у Государя дозволения возвратиться в деревню. Государь выслушал просьбу с неудовольствием, но ответил, что не хочет удерживать его против воли. Суворов поцеловал Императору руку, откланялся Императрице и в тот же день выехал из Петербурга. Как ни худо было житье в Кончанске, но зрелище новых порядков и жизнь в их сфере оказались еще тяжелее.

Первое время по возвращении в деревню Суворов блаженствовал: петербургские впечатления были свежи, Николаев не появлялся и признаков надзора не замечалось. Он принялся за свои обычные занятия, стал изредка посещать соседей и принимать их у себя. Особенного рвения к хозяйственным делам у него не замечается, может быть потому, что он стал вчетверо богаче и предоставлял теперь все управляющим. Впрочем были предметы, которыми он интересовался. В кончанской усадьбе строился одноэтажный дом для помещика и заготовлялся лес для новых служб, устраивались в саду беседки, на соседней горе Дубихе и в окрестностях ставились светелки, перекидывались через речки мостики, сажались фруктовые деревья. Часть дворовых обучалась пению, и из них сформировался порядочный церковный хор, которым Суворов даже несколько хвастал. Дворовые мальчики учились грамоте. Дворовым улучшалось содержание и прибавляюсь жалованье, некоторым вдвое. Отцу Прохора назначена пенсия в 100 рублей, самому Прохору (и особо его жене в Кобрине) выдавалось гораздо больше. Суворов обещал ему волю после своей смерти, это было исполнено впоследствии. Он так привык к Прохору, несмотря на его пьянство и грубость, что на замену его не решался.

Основное внимание Суворова относилось к Кобрину, где порядок начал восстановляться только по отчетам, в сущности же происходило обратное. Управляющим был Красовский, делец и крупный плут, который сумел ловко обойти Суворова, внушить ему веру и оттереть Корицкого для того, чтобы еще больше обирать своего доверителя. Подполковник Петр Григорьевич Корицкий, малоросс, служил с Суворовым довольно давно, но только ни в военных делах, ни даже в службе мирного времени имя его не встречается; он состоял при начальнике для домашних дел. По выходе дочери Суворова из Смольного монастыря на попечение Хвостова, тот просит в помощь Корицкого, с тем, чтобы тот состоял при молодой графине. Суворов не одобрял выбора, говорил, что место Корицкого в деревне или на хуторе, и вне этой сферы он никуда не годится, отличаясь неповоротливостью ума. Курис предостерегал Хвостова: "Он и отца при малейшей выгоде не пожалеет. Я тысячными опытами видел сие от него к себе, а что хуже, что не помнит добра". Вскоре действительно последовали у Хвостова неприятности, в которых "леноумие" и нрав Корицкого играли главную роль. Суворов дает Хвостову совет: "С Корицким смирение лучше; не открывайте ему слабой стороны, не отвечайте; лает пес - идите мимо. Я вам то предсказал год назад, пеняйте с Наташею на себя". После того его отправили в объезд Суворовских деревень для хозяйственных распоряжений, собирания оброка. В последующие годы он жил в своем имении в Полтавской губернии или исполнял поручения Суворова по вотчинам и наконец производил прием кобринского имения.

Корицкий был знающий и опытный сельский хозяин, поэтому Суворов поручил ему управление имением с широкими полномочиями, но доверие его не оправдалось. Корицкий распределил участки офицерам весьма невыгодно для имения, раздал несколько документов на денежные суммы, по которым пришлось потом уплачивать, и в заключение, уехав после киевского ареста в полтавское имение, неизвестно куда дел 16,240 рублей и не давал в них отчета, несмотря на настояния Красовского. Суворов приказал Красовскому взыскать деньги судебным порядком, отобрав от него Хабовичи, что впрочем сделать было уже нельзя.

Кратковременное правление Сиона тоже сопровождалось злоупотреблениями и растратой, так что Суворов решил совсем расстаться с воспитателем сына. Больше всех его удовлетворял шляхтич Красовский, добрые отношения с которым он сохранил до самой смерти, но разные факты его деятельности и состояние, в котором было кобринское имение в 1800 году, удостоверяют, что хищничество и грабительство продолжались ещё больше. Наплыв в Кобрин людей, жаждущих попользоваться на счет Суворова, увеличивается; кроме явившихся сюда по окончании дела Вронского отставных Мандрыкина, Тищенко, Головлева, Носкова, попадаются фамилии Ширая, Шкодры и других, никогда доселе не встречавшиеся. На жалованье состоит масса лиц; им без законного основания дается до 1,500 рублей на стол. Сверх этого встречаются периодические выдачи на говядину, на пост; за одну и ту же бричку Суворова заплачено двум лицам, одному 400, другому 500 злотых. Новая отдача фольварков и ключей в аренду состоялась очень дешево, и вместо 3-летнего на 6-летний срок, на невыгодных для владельца условиях, с отнесением например на его счет градобитий и скотского падежа. Суворов уплачивал "десятый грош" (казенную подать) за всех офицеров, что после его смерти прекращено опять-таки без всякого труда и споров. Розданные Корицким в пожизненное пользование участки Красовским не только не отобраны, но еще переведены на новые, более невыгодные для Суворова условия, тогда как в 1800 году оказалось возможным их отобрать по бездоказательности прав, хотя при этом пришлось употребить военную силу. Арендная плата вносилась неисправно; некоторые арендаторы вошли в соглашение с Красовским и отказывались платить, вследствие особых с ним расчетов. Характеристикой могут служить слова отчета, составленного посторонним лицом по смерти Суворова: "Это имение было распоряжаемо и управляемо, как своим собственным, только с тою разницей, что кто хотел, тот брал и никому отчета не отдавал".

Задумав по совету Красовского отобрать розданные офицерам участки, Суворов утвердился окончательно, когда плутоватый шляхтич убедил его в исполнимости и законности меры. Красовский, с помощью приличной благодарности, привлек на свою сторону Воротынецкого, привозившего протокольную книгу к Суворову в кобринский дом, и Воротынецкий подал в суд заявление на самого себя, т.е. против незаконности своего поступка. С этого началось дело. Суворов не только не отказывался от вознаграждения деньгами своих "тамошних приятелей", но даже увеличил отступное, написав в августе Красовскому, что как его, Суворова, в Кобрине на лицо нет, то для него и наличные и отсутствующие офицеры фактически сравниваются, а потому тем и другим можно одинаково предложить по 40 рублей за душу. На эту сделку согласились отсутствовавшие князь Ухтомский и Борщов и находившийся в Кобрине Ставраков, который не хотел против воли Суворова владеть его деревней. По этому поводу Суворов писал Красовскому: "честному человеку Семену Христофоровичу Ставракову, по возвращении деревни, извольте определить по смерть с юными братьями ежегодный пенсион 300 рублей, а Воротынецкому награждение в вашем рассмотрении". Из остальных Капустянский, которого Суворов и в глаза никогда не видал, не пользовался подарком Суворова и не предъявлял прав на обещанную деревню, а предпочел сделать это по смерти Суворова, когда возникло на покойника множество претензий. Прочие не пошли на сделку и предпочли суд. В начале следующего года Суворов обращался к новому генерал-прокурору Лопухину с просьбою о содействии, однако Государь не признал это дело исключительным и оставил его идти обычным путем. Определение суда состоялось по смерти Суворова и не в его пользу.

Годовой доход едва превышал 40,000 рублей, тогда как одно кобринское имение должно было дать больше 50,000 руб. Чем было жить Суворову и содержать в столице сына? Воспитатель его оказался в денежном отношении человеком ненадежным. То и дело Суворов насчитывал за ним или сотни рублей, или целые тысячи; спрашивал Хвостова, куда они девались, спрашивал Н. Зубова, называл Сиона "гайдамаком". На содержание Аркадия шло всего 2,500 рублей в год, но и это пришлось понизить до 2,000, а себе Суворов определил всего 3-4,000. "Теперь бедный юноша почти скуднее меня", писал он Хвостову: "пособите ему временно от себя, доколе опомнюсь".

Эти обстоятельства, которые лишь в редкие минуты оптимизма Суворов считал пустяками и сравнивал "с неурожаем одного года", заставили его обратиться к Государю. Чтобы обеспечить успех ходатайства, он хотел заручиться содействием генерал-прокурора Лопухина, назначением которого на эту должность был доволен и называл его нелицемерным блюстителем законов. Суворов пишет ему два письма. Он просит предстательства Лопухина пред Государем, говоря, что взыскания последовали при Куракине "без надлежащего разбирательства и справок", и просит "подвергнуть дело существенному разбирательству, ежели сочтется за нужное". Он посылает два прошения на имя Государя, излагая в них, что взыскания последовали по несправедливым просьбам и причинили стыд ему, некорыстолюбивому солдату, который привык довольствоваться малым; что он ищет не убытков, а принимает случившееся за гнев Государя, а потому просит недоплаченное взыскание сложить и кобринское имение от секвестра освободить. Государь поручил Лопухину рассмотреть дело, однако не только к проверке сделанного, но и к отысканию новых штрафов. Из центральных управлений собирались справки, и военной коллегией положено было взыскать с Суворова 97 рублей, следовавшие к уплате в 1793. Другая справка показывала, что в 1791 и 1792 в Финляндии четыре статьи расходов на 122,000 рублей не очищены отчетами. В третьей говорилось, что за 1793 не получено из Херсона отчета об расходе 810,000 рублей на крепостные постройки; нет извещения о расходе в 1794 г. 6,000 червонцев на чрезвычайные случаи; не доставлены в счетную экспедицию оправдательные статьи о 265,000 рублях в 1795. Если все это осталось без движения, то потому, что Суворов понадобился для войны против французов.

Оставалось дело Вронского. За множеством необходимых справок дело почти не двигалось, хотя все привлеченные к суду были в сборе, и из военной коллегии беспрестанно сыпались напоминания. В октябре 1797 Государь указал: "Кончить военный суд, не ожидая более справок, и заключить сентенцию по теперешним доказательствам". К марту 1798 дело было окончено.

Было 16 подсудимых, из них один во время варшавского происшествия был в отставке, другой подрядчик-еврей, остальные служащие, преимущественно в провиантском ведомстве. Военно-судная комиссия признала семерых невиновными, в том числе Тищенко. Остальных приговорила к денежному взысканию, одного к лишению чинов, четверых "жестоко на теле наказать и из числа добрых людей выключить", в том числе Мандрыкина и Вронского "за ложный большею частью донос, клевету на генералов и взятки"; один приговорен к повешению. Определено взыскать с Суворова 9,418 рублей, не довзысканные в Варшаве с одного из подсудимых, 47,488 рублей, взысканные в Варшаве с виноватых, но не представленные куда следует, а издержанные на разные потребности, и обратить на него, что не будет доставать ко взысканию с подсудимых.

Генерал-аудитор князь Шаховской с приговором комиссии согласился лишь относительно оправдания семерых невинных, в остальном нашел сентенцию большей частью неправильной и слишком строгой. В мнении своем он изложил, что комиссия нашла подсудимых виновными в тех преступлениях, за которые они уже были в Варшаве оштрафованы, а новых злоупотреблений за ними не открыла. Принимая это обстоятельство, давнее содержание их под арестом, пополненные убытки казны и другие облегчающие причины, генерал-аудитор полагал: взыскать с одного 3436 рублей (вместо 42,000); с троих по 1,111 руб. 11 коп.; никого не подвергать ни казни, ни телесному наказанию; двух выключить из службы, а третьего, Вронского, "лишить чинов и выкинуть из службы". Что до Суворова, то закон повелевает "без ответа никого не винить", спрашивать же фельдмаршала было высочайше воспрещено 31 января 1797. Взяв это во внимание, а также и то, что казна, согласно определению варшавской комиссии, пополнена и убытка не понесла, следует признать, что судная комиссия осудила Суворова к взысканию беззаконно, а потому объявить ей выговор. Государь написал 17 марта 1798: "Как виновные давно уже наказаны сколько надлежало, ибо семеро из них исключены из службы, а прочие, в числе коих и майор Вронский, долговременно содержатся под арестом, то дело оставить, и им быть свободными".

Аркадию исполнилось 14 лет; наступил возраст, требующий наибольшего внимания к юноше и попечительности, а между тем отец и сын жили постоянно врозь. Зашла было речь о присылке Аркадия в Кончанск, но Суворов отказал, говоря, что юноше нечего тут делать. Аркадий жил у Зубова, под надзором сестры и Сиона. В настоящую зиму это расстраивалось: между Суворовым и Зубовым пошли недоразумения, потом Зубову с женой понадобилось ехать в Москву. Суворов написал Хвостову: "Должен я прибегнуть к дружбе вашей. При выезде Наташи из Петербурга прошу принять Аркадия и содержать его так, как пред сим его сестру содержали". Письмо было получено Хвостовым поздно, Сион уже успел нанять небольшую квартиру, вести хозяйство поручил своей жене и собирался начать со своим воспитанником визиты, дабы завязать порядочное и выгодное в будущем знакомство. Суворов не одобрил этого, написав Хвостову, что "Аркадию потребны непорочные нравы, а не визиты и контр-визиты; угол его у вас, знакомство его - Андрюша и разве Вася, и так до 18 лет, а там посмотрим. Аристотель его вы; Наташа воспитана вами, он ей наследник". К этому времени у Суворова набралось не мало резонов не доверять Сиону денежной стороны, а тут воспитатель сына прислал ему "разбойничий" счет, хотя перед тем уверял, что не выйдет из назначенной суммы. Суворов решил расстаться с Сионом.

Сын перешел на попечение Хвостова, однако следовало приискать воспитателя. Суворов добыл, не знаем откуда и по чьей рекомендации, Ивана Дементьевича Канищева, может быть служившего раньше под его началом. Суворов пишет Хвостову: "Я полагаю Аркадия у вас на воспитании; причем к нему для ассистенции П. Д. Канищев, не ради наук, но для благонравия. Он получает от меня 300 руб. в год; он у вас и на квартире с Аркадием". Он сообщил об этом и сыну, прибавив: "Будь благонравен, последуй моим правилам, будь почтителен к Дмитрию Ивановичу, употребляй праздное время к просвещению себя в добродетелях. Господь Бог с тобою". Едва прошел месяц по прибытии в Петербург Канищева, как Суворов, вероятно получив о нём одобрительный отзыв от Хвостова, пишет сыну: "Доколе при нас И. Д. Канищев, он получает ежегодно 300 рублей; по кончине ж моей, определи ему ту ж сумму ежегодно до его смерти".

Написав несколько лет назад завещание, он распорядился в нем меньшей частью своего состояния, которая касалась дочери. После того его недвижимость увеличилась вчетверо, здоровье ухудшилось и временами возникали недоразумения с зятем. Это заставило его подумать об обеспечении будущности сына, и в сентябре 1798 он составил новое завещание, в дополнение к первому. Сыну он оставлял все родовые и пожалованные за службу имения, дом в Москве и жалованные бриллианты, а дочери назначал благоприобретенные имения и купленные бриллианты. Завещание Суворов представил Государю на утверждение, что и исполнено рескриптом от 9 октября.

Беспокойства и тревоги делали для Суворова необходимыми развлечения и разнообразие занятий, а этого не было. Летом еще были постройки в усадьбе, уход за садом, посещение крестьянских работ, купанье, прогулки. Любимым его местом была гора Дубиха в полуверсте от дома. Здесь росли огромные ели; с вершины горы, в просветах между лесом, открывались дальние виды, которые оживлялись большим количеством воды. Здесь Суворов построил двухэтажный домик с кухней и людской, приходил часто и оставался подолгу; тишина и некоторая унылость места успокаивали его. Часто посещал он и крестьянские дворы, устраивал свадьбы, бывал на венчаньях и крестинах, ласкал крестьянских ребятишек и принимал участие в их играх. Однажды он играл с крестьянскими подростками на улице в бабки; тут его застал какой-то гость. Суворов объяснил, что в России развелось очень много фельдмаршалов, делать им нечего, а потому приходится играть в бабки.

Зимой приходилось чаще просиживать дома. Он устроил "птичью горницу", наподобие зимнего сада: напустил туда птиц, сидел в этой комнате, прохаживался, даже обедал. Каждую неделю парился бане, часто посещал церковь, сам звонил в колокола, читал громогласно апостол и с певчими пел на клиросе.

Читал он много, сколько дозволяли глаза, начинавшие слабеть. В Кончанске была библиотека, он ее пополнял. Он следил за ходом политических и военных дел в Европе и искренно смеялся над замышляемой высадкой французов в Англии, называя "репетицией трагикомической военной драмы, которая никогда не будет разыграна". В начале сентября, в виду усложнившихся обстоятельств и возможностью войны с Францией, Государь пожелал узнать мнение Суворова по этому предмету, для чего послал к нему генерал-майора Прево де Люмиана, старого знакомого и сослуживца Суворова еще в 1791 году, в Финляндии. Суворов передал ему на словах свои мысли и даже продиктовал в общих чертах план кампании.

Государь был недоволен Суворовым за нежелание поступить на службу. Узнав, что Суворов делает частые выезды и приемы, Государь в порыве раздражительности приказал исключить из службы флигель-адъютанта Горчакова. Хотя сердце у него скоро прошло и на другой или третий день он приказал снова зачислить его на службу, но случай этот служил дурным предзнаменованием. Суворов растревожился и счел нужным снабдить Хвостова объяснением образа своей жизни: "Да не вменят во зло, что я здесь иногда упражняюсь с моими соседями непорочно в дружеских утехах. Они меня любят за мое чистосердечие, как любили солдаты". Высчитывая свой домашний бюджет на следующий год и определяя себе на первое полугодие всего 1,600 рублей, Суворов указывает на свой образ жизни: "5-6 дней собрания и иногда с виватом из пушек за высочайшее здоровье; обеды с друзьями, в числе полудюжины, вдвоем и втроем приезжающих нечаянно, иногда сам друг со священником - вдвое, втрое против того; да сверх того в расходе дюжина дней, - сам в гостях, согласились мы на непорочные игрища в святые вечера. Неужто в сем вы мне воспретите?"

Суворов обращается к самому Лопухину: "Войск здесь нет, обращение мое две трети года с дворянами, в государские дни званы были раз 5-6: их не торжествовать я считал за грех. Не званые, по дружбе, и в другие праздники были у меня к службе Божией и обеду раз до восьми человек; сам я был в гостях меньше 10 раз; прочее время препровождал я в глубоком уединении, сам друг, сам третей, или со священником".

В середине 1798 майор Антоновский представил в петербургскую цензуру небольшое сочинение "Опыт о генерал-фельдмаршале графе Суворове-Рымникском", в полном смысле невинное. Но так как на книжку набросилась бы читающая публика, и в результате увеличилось бы сочувствие к отставному фельдмаршалу, то цензура запретила.

Одновременно с неприятностями сыпались на Суворова и косвенные милости: 20-летний его племянник произведен в полковники; другой, не многим старше, был уже генерал-майор; Хвостов повышен в генеральский чин и одно время имел у Государя доклады; наконец, сын Аркадий в 14 лет пожалован в камергеры.

Его неуживчивый, крутой нрав прорывался все чаще, природная живость и веселость уступали место тоске. Мелкие неудовольствия вырастали до крупных неприятностей, размолвки до вражды, взыскательность переходила в придирчивость. Отношения Суворова к зятю приняли остро неприязненный характер из-за недоразумений по денежным делам; кончилось тем, что Суворов прекратил корреспонденцию с Н. Зубовым: "По многим на меня налогам". Не обошлось даже без подозрения дочери в корыстных побуждениях. Он сам понимал, что крайне раздражён и временами круто понижал тон. В одном из писем к Хвостову после страстного изложения, он вдруг говорит: "но войдем в умеренность", и переходит к сдержанному обсуждению. После дерзкого письма к Зубову (быть может не отправленного), он пишет к дочери и просит передать поклон "любезному зятю". Упрекая Хвостова в недостаточном внимании к его интересам, в непрактичности, "в витании за облаками", Суворов тепло благодарит его в другом месте "за искреннюю дружбу, за благодеяния", говорит, что "во всех частях следует его воле", и в особенно горькую минуту пишет ему: "Не оставляйте меня, Бог вас не оставит".

Здоровье его пошатнулось довольно заметно. В начале ссылки он говорит мимоходом в одном и писем о пользе съездить заграницу на лечение, затем упоминает часто про свои недуги, а в декабре 1798 пишет: "левая моя сторона, более изувеченная, уже 5 дней немеет, а больше месяца назад я был без движения во всем корпусе". Ему было уже 68 лет; годы брали свое, и им много помогал переворот, постигший его в конце блестящего поприща.

Видя для себя закрытой практическую деятельность, он решил уединиться в монастыре. "Со стремлением спешу предстать чистою душою перед престолом Всевышнего. Усмотря приближение моей кончины, готовлюсь я в иноки". В в декабре 1798 он пишет Государю: "Ваше Императорское Величество всеподданнейше прошу позволить мне отбыть в Нилову новгородскую пустынь, где я намерен окончить мои краткие дни в службе Богу. Спаситель наш один безгрешен. Неумышленности моей прости, милосердый Государь". Подпись: "Всеподданнейший богомолец, Божий раб".

Ответа не последовало. 6 февраля приехал в Кончанское флигель-адъютант Толбухин и вручил Суворову собственноручный высочайший рескрипт, от 4 февраля: "Сейчас получил я, граф Александр Васильевич, известие о настоятельном желании Венского двора, чтобы вы предводительствовали армиями его в Италии, куда и мои корпусы Розенберга и Германа идут. Итак по сему и при теперешних европейских обстоятельствах, долгом почитаю не от своего только лица, но от лица и других, предложить вам взять дело и команду на себя и прибыть сюда для отъезда в Вену".

Суворов отправил Толбухина немедленно назад с ответом, что исполняя монаршую волю, выезжает в Петербург, а сам принялся на скорую руку готовиться к отъезду. Принеся в своей маленькой церкви горячую молитву, он 7 числа выехал, но не как в прошлый раз, а на почтовых, и ехал быстро. Государь ждал его нетерпеливо; он не был свободен от сомнения, примет ли старый, больной и причудливый фельдмаршал предложение. Прочитав привезенное от Суворова письмо, Государь приказал сказать австрийскому послу Кобенцелю, что Суворов приезжает и Венский двор может им располагать. На другой день приехал и Суворов.

27. На пути в армию. 1799.

Франция вела войну с замечательным упорством. Как и в начале, успехи и неудачи перемежались, но в результате выигрывала она. После Польской войны, в 1795 году Пруссия заключила с республикой мир, уступив ей свои зарейнские земли; при этом почти вся северная Германия была объявлена нейтральной. Затем вышла из коалиции Испания; войну продолжала Австрия во главе южной Германии. Кампанию того года она окончила довольно счастливо: французы ретировались за Рейн, и обе армии заключили перемирие. В 1796 австрийцы после первых неудач, благодаря эрц-герцогу Карлу прогнали французов за Рейн и заключили перемирие. Но в Италии дела шли иначе. Несмотря на совершенное расстройство французских войск, военный гений Бонапарта перетянул успех на свою сторону. После продолжительной кампании австрийцы потеряли половину армии и лишились почти всех итальянских союзников, вынужденных принимать условия Бонапарта, как бы они тяжелы ни были. Сардиния, Парма, Модена, Неаполь, папа - одни за другими мирились с Францией, а Генуя поступила под её покровительство. Даже Англия стала тяготиться долгой, безуспешной войной и вступила в переговоры с республикой. Австрия осталась одинокой и слишком слабой.

Слабость эта сказалась в 1797, когда Бонапарт открыл весенний поход. Австрийцы поручили командование эрц-герцогу Карлу, но и он не в состоянии был поправить дела. Прошло каких-нибудь 20 дней со времени открытия кампании, а французы были уже в нескольких переходах от Вены. С разрешения императора, эрц-герцог Карл вошел с Бонапартом в переговоры, и 18 апреля заключил в Леобене перемирие.

У Австрии оставалась одна надежда: на Россию. С начала 1796 император Франц неоднократно умолял Екатерину о помощи; русская Императрица наконец согласилась, но вошла в переговоры с Пруссией и Англией, надеясь склонить их на содействие. Переговоры затянулись, Екатерина скончалась, а Павел I отказался от всех военных предприятий матери, решив дать России отдых после 40 лет военной тревоги. Однако подошли обстоятельства, которые вместе с отвращением к принципам французской революции заставили его изменить иностранную политику.

Первым обстоятельством было Леобенское перемирие. По договорам между Австрией и Россией 1792 и 1794 года, первая имела право требовать вспомогательный 12,000 корпус в случае неприятельского вторжения в пределы наследственных владений императора. Это и случилось. Франц обратился к Павлу I, умоляя спасти Австрию от гибели. Русский Государь приказал готовить войска к походу и вошел в обширные дипломатические переговоры, с намерением добиться успокоения Европы. Это не привело к цели, а Россию в войну втянуло. Павел имел случай убедиться в неискренности Венского двора: 6 октября Австрия заключила с Францией мирный договор в Кампоформио. Большая часть Венецианской республики с Истрией и Далмацией отошли к Австрии, Ионические острова к Франции; ей же окончательно уступлены Нидерланды. Ломбардия с владениями моденскими и тремя римскими легатствами вошла в состав новой Цисальпийской республики. Все спорные вопросы между Германией и Францией постановлено решить на особом конгрессе в Раштате, но в секретных статьях сущность дела предрешена: император признал Рейн границей Франции, с условием вознаграждения владетелей германских внутри Германии посредством секуляризации; в том числе Австрийский дом должен был получить архиепископство Зальцбургское и часть Баварии. Таким образом Австрия выходила из долгой и безуспешной борьбы без потери и даже выигрывала в округлении границ. Но предательский способ действий нанес ей потерю нравственную: она надолго утратила влияние в Италии и даже в Германии.

Впрочем этот мирный договор не состоялся. Во время конгресса Франция продолжала действовать если не оружием, то насилием: из Генуэзской республики сделана Лигурийская, из Голландии Батавская, из Швейцарии Гельветическая, из Папской области Римская. Предъявлены новые условия, о которых не было и помина в Кампоформио. Надежды на окончательный мир рассеялись, и если война не возобновилась немедленно, то потому, что и Австрия, и Франция тянули время.

Австрии нужно было добиться содействия России, что было уже не так трудно: входя во владение Ионическими островами, французы арестовали русского консула; обнаружилось участие Франции в замыслах по восстановлению Польши; Домбровский формировал в северной Италии за счет Франции польский легион, для кадров будущей польской армии. Со своей стороны и Павел подавал Франции поводы к неудовольствию: формировался корпус русских войск для помощи австрийцам; принят в русскую службу 7,000 корпус французских эмигрантов принца Конде; приглашен в Россию и помещен в Митаве французский король - претендент Людовик XVIII (граф Прованский), и ему назначено содержание 200,000 рублей ежегодно. Снаряжался черноморский флот в помощь Турции против французов. На основании прежних договоров отправлены на соединение с английским флотом две эскадры из Балтийского моря. Запрещен французам въезд в Россию, конфискованы находившиеся в России французские корабли, товары и капиталы в государственном заемном банке.

Составлялась против Франции новая коалиция, но дело подвигалось медленно. Ускорили его сами французы. По предложению генерала Бонапарта, сделанному в 1797, директория снарядила экспедицию в Египет и Сирию, с целью учреждения там французской колонии, расширения сбыта французских мануфактур и для военного предприятия против английской Индии. План был фантастический, неисполнимый даже для такого гения, как Бонапарт; но подобное дерзкое предприятие должно было придать новый блеск французскому оружию и возвысить в глазах французов предводителя. Может быть, из этих побуждений оно и развилось в голове честолюбивого Наполеона. Экспедиция готовилась с сохранением глубокой тайны и маскировкой настоящей цели предприятия. Все это удалось, и 19 мая 1798 большой военный и огромный транспортный флоты вышли из Тулона с десантной армией в 37,000. По счастливой случайности не встретившись с эскадрой Нельсона, Бонапарт захватил Мальту, принадлежавшую ордену св. Иоанна Иерусалимского, оставил там гарнизон и благополучно высадился в Египте.

Этот поступок Франции много содействовал успеху образования коалиции, особенно по отношению к русскому Императору. Мальтийский орден был историческим анахронизмом и давно не имел никакого военного или политического значения, но заслужил расположение Павла I, как представитель антидемократических учений. Русский Государь принял в 1797 титул покровителя ордена, потом возложил на себя звание великого магистра и с обычной страстностью принял к сердцу интересы отжившего учреждения. Захват Мальты явился новым поводом против Франции для Императора Павла.

Составилась новая коалиция: к России, Англии и Австрии присоединились Турция и Неаполь; начались приготовления. Первоначальное положение о посылке в Австрию 12,000 человек расширено до 70,000. Один из корпусов, генерала Розенберга, был готов к выступлению еще в августе, но отправка его замедлилось по вине австрийцев, вследствие мелочных их прицепок к статье договора о продовольствии, так что Павел I приказал даже распустить войска по квартирам до получения удовлетворительного ответа из Вены. Лишь в середине октября войска Розенберга в числе около 22,000 человек начали переходить границу, а когда подошли к Дунаю, то стали готовиться к походу остальные. Другой корпус, под начальством Германа, из 11,000 человек, предназначался частью в помощь королю Неаполитанскому, частью на остров Мальту; третий 36,000-ный князя Голицына, замененного потом Нумсеном, должен был действовать в Германии.

Готовились все войска западной границы, в составе двух армий, на случай надобности. Флот был в действии уже в 1798 году. Несколько эскадр отплыли в Немецкое море и соединились с английским флотом для блокады батавского флота, но ограничились наблюдением. Черноморская эскадра Ушакова, с присоединенной к ней небольшой турецкой, отплыла к Ионическим островам и успешно очищала их от французов.

Политика Павла I, стремившаяся исключительно к мирным целям, в два года преобразилась в противоположную. Войны еще не было, но она приближалась ходом событий, нарушавших недавние договора. Австрия заняла часть Швейцарии, принадлежавшую Тиролю; Франция навязала Гельветической республике новый договор, вынудив от нее 18,000 вспомогательного войска, заставила короля Сардинского отречься от престола и удалиться на Сардинию. Пьемонт присоединен к Франции. Неаполитанский король открыл действия в средней Италии, но успеха не имел, на английском корабле переехал на Сицилию, и французы провозгласили вместо Неаполитанского королевства Парфенопейскую республику. В Раштате еще продолжались переговоры, а французы занимали правый берег Рейна.

Зима 1798-99 приближалась к исходу. Австрия обратилась к Павлу I с просьбой отдать все три вспомогательные корпуса ей на помощь. Русский Император согласился и велел корпусу Германа следовать в северную Италию, а корпусу Римского-Корсакова (назначенного вместо Нумсена) в южную Германию, на помощь австрийцам. К нему присоединили войска принца Конде. Известие было принято в Вене с восторгом. Венский кабинет тем более ценил рыцарский поступок Павла I, что сам не был способен на что-либо подобное, по своей традиционной политике и по свойствам своего тогдашнего руководителя - барона Тугута. Приготовления к войне закипели, и близкое открытие кампании сделалось несомненным, так как французы потребовали очищения в двухнедельный срок австрийских владений от русских войск.

Оставалось выбрать в Италии главнокомандующего. Эрц-герцог Карл получил назначение на другой театр войны; между австрийскими генералами равносильный ему не отыскался, и решили вверить армию венгерскому эрц-герцогу Иосифу; но принц был молод и никогда на войне не бывал, следовало приискать ему хорошего помощника и руководителя. После долгих колебаний обратились к русскому Императору с просьбой соизволить на назначение "знаменитого мужеством и подвигами" Суворова. Кандидатура Суворова подтверждалась и последними распоряжениями Екатерины II, назначившей его начальником вспомогательного корпуса.

Неудачи австрийцев происходили от системы вождения главнокомандующих на помочах, но это зло, видимое для всех, не видело их правительство. Венский кабинет, лучше сказать - надменный барон Тугут, его фактический руководитель - решил, отложив в сторону национальную щекотливость, доверить ведение предстоящей войны иноземцу. Тугут и его партия не любили Россию, и, вынужденные вымаливать у нее помощь, едва ли сами, без давления, сделали трудный шаг в признании военной несостоятельности Австрии. Скорее оказала давление Англия. В коалиции она играла важную роль и имела большое влияние, так как практические государственные люди Англии никогда не продавали дешево услуг своей страны. В некоторых сочинениях прямо говорится, что Англия указала на Суворова и склонила Венский двор на этот выбор. Может быть, Англия же настояла на устранении эрц-герцога Иосифа и назначении русского фельдмаршала главнокомандующим. На это наводит одно из писем Суворова к графу С. Р. Воронцову, русскому послу в Лондоне: "Не могу я описать ощутительную признательность к оказываемому благоволению Его Великобританского Величества в избрании моем на предлежащий мне трудный подвиг".

"Суворов явился из заточения тощ и слаб, но живой дух удержал, и без блажи ни на пядь, чем много теряет", читаем мы в одном современном письме. Представляясь Государю, он бросился к его ногам, сделал земной поклон и по своему выказывал признаки преданности. Все это видимо выводило Павла I из терпения, однако он сдерживался. В тот же день, 9 февраля, Суворов был снова зачислен на службу с чином фельдмаршала, но без объявления в приказе. Несколько дней спустя Государь возложил на него большой крест ордена св. Иоанна Иерусалимского, с подобающей церемонией, причем Суворов стоял на коленях.

Он однако не делал ничего преднамеренно неприятного для Государя, как в прошлый приезд, не прикидывался недоумевающим или изумленным при виде новых порядков, форм и уставов, не затруднялся снимать шляпу, не путался со шпагой, садясь в карету.

Прием его петербургской публикой был восторженный. За ним теснились толпы, раздавались приветствия и пожелания; почтение, уважение выражались при всяком случае. Восходило солнце славы, и бедствия двух минувших лет придавали ему особенный блеск. В армии весть о назначении Суворова главнокомандующим произвела электрическое действие, особенно в войсках, которые назначались на войну. Даже в высшем петербургском обществе, где ютились недоброжелатели и завистники Суворова, все как бы преобразилось. Все повалили к нему с поклоном и поздравлениями; вынужденно надетая личина равняла друзей с недругами. Любезностям, комплиментам не было ни конца, ни меры. Но Суворов помнил прошлое, различал людей, и многим из его новообъявившихся поклонников пришлось с притворною улыбкой жаться и ёжиться под его иронией и сарказмом. В числе явившихся на поклон был и Николев. Суворова назвал его "первым своим благодетелем" и велел Прохору посадить его выше всех. Прохор взмостил стул на диван, заставил Николева влезть, и при громком смехе присутствующих Суворов почтил его изысканными поклонами.

Суворову дано было 30,000 р. на подъем, назначено 1,000 р. в месяц столовых. Приказано не проводить с него взыскания по претензии Ворцеля, а предоставить последнему искать убытков судебным порядком с тех, кто продал его лес и поташ. Претензии прочих лиц были уже удовлетворены, о них не упоминалось как о деле прошлом. Да и по Ворцелевскому делу более 9,000 руб. было уже взыскано; теперь их пришлось требовать обратно, и всё это осталось при жизни Суворова не распутанным.

Оба русские корпуса, направленные в Италию, были отданы в подчинение Суворову, и от них отнято право непосредственных представлений Государю, данное им раньше. Суворову разрешено требовать усиления русских войск под его началом, когда он найдет то нужным. Рескрипты Государя следовали один за другим и отличались выражениями благоволения и благосклонности. Император потребовал книгу Антинга, чтобы подробнее познакомиться с прежними кампаниями полководца. Случилось даже одно многозначительное обстоятельство: Суворов просил у Государя дозволения на кое-какие перемены в войсках, против существующего положения. Павел I разрешил, сказав: "Веди войну по-своему, как умеешь". Это было верхом снисходительности со стороны Государя.

Доверие Государя к Суворову было однако неполное; доказательство тому - высочайший рескрипт к генералу Герману, тотчас по отправлении Толбухина за Суворовым в село Кончанское: "Иметь наблюдение за его, Суворова, предприятиями, которые могли бы повести ко вреду войск и общего дела, когда будет он слишком увлекаться своим воображением, заставляющим его иногда забывать все на свете. Итак, хотя он по своей старости уже и не годится в Телемаки, тем не менее вы будете Ментором, коего советы и мнения должны умерять порывы и отвагу воина, поседевшего под лаврами". Герман не затруднился принять на себя такое щекотливое поручение; это был цеховой тактик, смотревший на военное дело как на графическое искусство и не подозревавший, что в нем нельзя принимать людей за счетные единицы. Он весь обозначился в ответе Государю: толкуя про глубокий строй, параллельный боевой порядок, направление маршей и лагерные расположения, он видит в Суворове только "старые лета, блеск побед и счастие, постоянно сопровождавшее все его предприятия". Последствия не замедлили разочаровать Государя на счет Германа и многих иных, коих он принимал за корифеев военного искусства, и доказали, что это искусство было в руках Суворова. Суворова не понимали до такой степени, что решили приставить к нему дядьку, тогда как одна мысль о руководстве Суворовым на поле боя представляется невозможной. Менторство Германа не осуществилось лишь потому, что он получил назначение на другой театр войны.

Суворов выехал из Петербурга в последних числах февраля и ехал не скоро, особенно за Митавой, так как дорога ухудшалась, и здоровье его не могло выдержать безостановочной езды, о чем говорится в письмах его приближенных. Остановки делались дважды в день, для обеда и чая, каждый раз на три часа "ради пищеварения". Кроме того, было несколько длительных остановок. Первая была в Митаве, в замке герцога. Желающих представиться Суворову собралось в приемном зале великое множество. Отворилась дверь, показался Суворов босой, в одной рубашке, сказал: "Суворов сейчас выйдет" и скрылся. Через несколько минут он появился снова в полной форме, и сделал прием. Этим он показал, насколько еще расторопен, вопреки слухам о его дряхлости. После приема Суворов пошел по улицам, за ним шли толпы народа; придя на гауптвахту, где караул обедал, сел вместе с солдатами, с большим аппетитом поел каши и затем поехал к французскому королю - претенденту, жившему в Митаве.

На Людовика он произвел большое впечатление. Людовик упоминает про его "причуды, похожие на выходки умопомешательства, если бы не исходили из расчетов ума тонкого и дальновидного". Упоминается про жестокость Суворова, про его кровожадность, про веру в колдовство, в таинственное влияние светил, и вообще высказываются избитые, пошлые понятия о Суворове, которые успели уже сделаться ходячими. Представляясь Людовику, Суворов преклонился пред ним почти до земли, поцеловал руку и полу платья. Людовик сказал, что твердо уверен в победе Суворова. Суворов отвечал, что уповает на помощь Божию, считает Божеским наказанием, что не встретится с Бонапартом, находящимся в Египте, и надеется увидеться в будущем году с Людовиком во Франции. Суворов поддерживал разговор "с ловкостью бывалого придворного" и до такой степени занял своего собеседника, что тот не заметил, как пролетел час времени. Выйдя от претендента, Суворов встретился на подъезде с одним аббатом, который поднес ему книгу своего сочинения; Суворов принял ее "с изящною вежливостью версальского царедворца". Приехав домой, он разделся, окатился холодной водой, надел шубу и пошел к столу. Обедал он в шубе, стоя, сам пят. На столе не было скатерти и салфеток, ели рыбу и пшенную кашу, выпили чашу пунша.

Признавая в Суворове "дарования великого военного гения", Людовик не скрывает неблагоприятного впечатления, которое произвел на него русский полководец своей "внешностью". Отзыв его имеет значение, потому что был первым при вступлении Суворова в Европу; потом его повторяли и другие.

В Вильно, остановившись перед главною гауптвахтой, он из экипажа принял почетный рапорт от командира квартировавшего в Вильне Фанагорийского полка. Тут находились все гражданские и военные власти, толпы жителей, офицеры и солдаты. Суворов пожелал видеть старых гренадер, своих прежних знакомцев - человек 50 подошли. Суворов поздоровался, назвал их витязями, чудо-богатырями, своими милыми; обращался ко многим поименно, подзывал поближе, целовался. Легко понять, какое действие произвело это свидание на старых, седых Суворовских сослуживцев, сроднившихся в пороховом дыму с любимым начальником. Солдаты переглянулись, выступил вперед гренадер Кабанов и просил, чтобы Суворов взял полк в Италию, против французов. "Хотим, желаем", подхватили другие. Просьба была невозможная, но, не желая огорчить своих боевых товарищей отказом, Суворов обещал просить Государя. Тут же приказал переменить почтовых лошадей и отправился дальше. Немного спустя, в Италии, он вспомнил про своих любимых Фанагорийцев и пожалел, что их с ним нет, а еще вдвое жалели об этом гренадеры, попавшие в неумелые руки, в Голландию.

Зима была снежная, ухабы и сугробы делали дорогу местами непроезжей. В одном из сугробов экипаж Суворова засел; к счастию подоспел шедший походом эскадрон кирасирского полка и принялся вытаскивать. Все время, пока солдаты работали, Суворов кричал: "ура, ура, храбрые рымникские карабинеры", узнав полк, участвовавший в знаменитой кавалерийской атаке на турецкие окопы под Рымником. Езда становилась всё труднее, и Суворов бросил наконец экипаж и сел в почтовые сани. 3 марта он приехал в Кобрин и остановился на несколько дней. Вероятно большая часть этого времени пошла на распоряжения по имению. Между лицами его свиты происходили интриги по поводу одного из них, которого одни принимали за шпиона и хотели немедленно выжить, другие же противились, чтобы не компрометировать Хвостова перед генерал-прокурором, а последнего перед Государем. Речь шла о каком-то sieur Wenkov; младший Горчаков настоял, чтобы подозреваемый был послан из Вены или из другого места в Петербург с поручением, без возврата к армии, ибо "по крайней мере будет замаскировано".

В пути Суворов получил от Государя несколько рескриптов, "весьма милостивых и благоволительных"; около 9 числа перевалил в Бресте границу и 14 марта вечером приехал в Вену. Он остановился в доме русского посольства. Граф Разумовский заранее распорядился, чтобы в комнатах фельдмаршала не было зеркал, бронзы и вообще никакой роскоши, и чтобы приготовили постель из сена.

На следующий день была назначена аудиенция у императора. Толпы людей стояли в шпалерах до самого дворца, даже дворцовая лестница и смежные коридоры были полны зрителями. Гремели "виваты" императору Павлу и Суворову. Суворов отвечал виватами императору Францу. Суворов был приглашен к императору один, и полчаса пробыл с ним наедине. После него дана аудиенция Разумовскому, затем приняты офицеры из свиты Суворова. Разговор Франца с Суворовым неизвестен даже в общих чертах. Суворов доносил Павлу об аудиенции коротко и упомянул только, что австрийский император недоволен медленным движением русских корпусов, почему приказано Розенбергу и Герману спешить.

Суворов на другой день ездил представляться императрице, эрц-герцогам и французским принцессам, но по причине великого поста отказался быть на обеде у Разумовского, куда съехался весь высший круг Вены. Под тем же предлогом он не принял ни одного приглашения от министров и других знатных лиц, отчего, во избежание отказа, не был приглашен к столу и императором.

В Вене Суворов виделся с принцем де-Линем (отцом), с принцем Кобургским, с отставным генералом Карачаем, которого уговорил снова поступить на службу под свое начало, но больших приемов он не делал и обширного знакомства не водил.

Один из немногих выездов был в Шенбрунн, чтобы взглянуть на корпус Розенберга, проходивший на театр войны. В этот день Вена почти опустела; все повалило в Шенбрунн, где встречал русскую колонну император Франц. Не будучи приглашен, Суворов смотрел на войска из кареты. Франц его заметил и предложил верховую лошадь. Суворов сел верхом и рядом с императором смотрел проходившие русские войска.

По словам очевидца-иностранца, Вена преобразилась с приездом Суворова. О нем только и говорили; его оригинальность, жесты, слова разбирались в мельчайших подробностях. "Радость, доверие и надежду" внушало присутствие Суворова всем, от последнего горожанина до вельможи. Даже в императоре заметили перемену, удовольствие светилось в его глазах, он сделался весел.

Чтобы подчинить ему австрийские войска, решили пожаловать ему чин фельдмаршала. Ему обещана была свобода действий на театре войны; об этом говорено и ему, и графу Разумовскому бароном Тугутом и самим императором, а Разумовский доносил в Петербург. Однако Венский кабинет желал, чтобы Суворов изложил план предстоящей кампании; от этого требования зародились несогласия и взаимное недоверие. Франц прислал для совещания с Суворовым членов гофкригсрата, а в другой раз генерала, хорошо знакомого с итальянским театром войны. Суворов отвечал, что решит дело на месте. После этого приехали 4 члена гофкригсрата с планом кампании до р. Адды, прося его именем императора исправить или изменить проект, в чем он сочтет нужным. Суворов зачеркнул крестом записку и написал снизу, что начнет кампанию переходом через Адду, а кончит где Богу будет угодно. Он иногда разговаривал об этом с Разумовским, передавая ему основные принципы своего военного искусства и особенности тактики, но это было не то, что требовалось Венскому кабинету, и Разумовский справедливо доносил Государю, что не считал полезным передавать слова Суворова.

Последствием явилась холодность между Суворовым и Тугутом, который привык властвовать безраздельно, хотя к военному делу не имел ни подготовки, ни дарования. Суворов знал, что такое гофкригсрат и должен был сразу отучить его от всяких поползновений на руководство. Это удивительное учреждение могло вырасти не на всякой почве; его можно объяснить только узким военным методизмом эпохи и принципиальной недоверчивостью правительства ко всему и ко всем. Только на этих основах понятно существование придворного военного совета, составлявшего планы войн, походов и военных действий, стоявшего на точном их исполнении, без изменений до получения на то разрешения, и строго каравшего ослушников. Заставить командующего ходить на помочах, протянутых из столицы, иногда Бог знает на какое расстояние и при каких условиях, значило делать его бессильным при малейшей смене обстоятельств. Даровитому генералу подобная опека была невыносима, а Суворову невозможна.

Суворов признавал только самые общие планы, предоставляя все остальное указанию обстоятельств, и постоянно говорил об этом, ссылаясь на Юлия Цезаря. Он сильно не любил тщательно разработанные планы, да еще и коллегиальные; такие планы, составляя секрет многих, редко остаются в тайне и попадают обыкновенно в руки неприятеля. Будучи знатоком истории, особенно военной, и изучив в совершенстве войны XVIII столетия, Суворов видел, что несчастная мания - все предвидеть, комбинировать на бумаге и направлять каждый шаг главнокомандующего из кабинета - дорого обходилась Австрии уже несколько десятков лет, и только эта держава, по непонятной слепоте, не замечала фальши в своей системе. "В кабинете врут, а в поле бьют", постоянно говорил Суворов.

Отказавшись от подробного плана кампании, не должен ли был русский полководец изложить соображения в общих чертах? Утвердительный ответ едва ли верен. Всякий план Суворова показался бы им слишком смелым и рискованным. Затем, окажи Суворов уступчивость, сделай первый шаг, от него потребовали бы и второго, и третьего. Между тем второго и третьего шагов Суворов сам не знал, отлагая их до знакомства с делом на месте. А конечным результатом было бы составление гофкригсратом собственного проекта, к чему уже была сделана попытка начала кампании до Адды.

Русский император не навязывал Австрии Суворова; она сама признала его якорем своего спасения, сделала своим фельдмаршалом, обещала широкие полномочия. При таких исключительных условиях можно было не обращать внимания на формы, а заботиться о сущности. Но ничто так не живуче, как дурные традиции, и ничто так не чувствительно, как самолюбие, особенно если под ним нет ничего.

В Вене успел написать его портрет "первый венский живописец" Крейцингер. Портрет Суворова остался в Вене как бы на память; оригинал в нее более не возвращался. Суворов, кончивший переговоры с Венским кабинетом ничем, дал только в частном обществе шутливое обещание: не следовать примеру других, не обращаться с французами так деликатно как с дамами, ибо он уже стар для любезностей. Но он ошибся, полагая, что выедет из Вены с полной волей. На прощальной аудиенции Франц принял его благосклонно, но при этом вручил инструкцию с указаниями для начала кампании.

После вступительных комплиментов, в которых между прочим значились и "великие, испытанные дарования" Суворова, инструкция гласила, что целью первых наступательных действий должно быть прикрытие австрийских владений и постепенное удаление от них опасности неприятельского вторжения. Для этого надлежит обратить усилия в Ломбардию и в страну по левому берегу р. По; достигнутые успехи оградят южный Тироль от неприятеля, освободят от французов полуденную Италию и дадут возможность усилить союзную армию в Италии частью тирольских войск. Согласно с этим, Суворов должен был отрядить часть войск в Полезину и в низовья По для наблюдения за неприятелем со стороны Феррары, а с главными силами двинуться к Минчио, перейти ее, овладеть Пескьерою и потом или осадить Мантую, или блокировать ее, продолжая наступление к рекам Олио и Адде. План дальнейших действий Суворов обязан был сообщить императору. Чтобы не отвлекать Суворова, поручено генералу Меласу вести с гофкригсратом переписку о продовольствии и других потребностях.

Вероятно, Суворов решил держаться данных правил постольку, поскольку они будут отвечать его собственным предположениям, вытекающим из условий места и времени. Он делал так всегда, не только отступая от инструкций, но даже вопреки им. Он полагал, что успех все покроет и извинит, как было до сих пор. Что касается хозяйственной части, то передача её другому вероятно была даже приятна Суворову, по крайней мере на первое время.

Суворов дал верх над собой австрийскому императору, что и выразилось внезапно появившейся инструкцией. Недостаток в переговорах сказался и в том, что потом каждая сторона считала себя правой, и Франц оправдывался перед русским Государем тем, что поступил на основании венских переговоров. Таким образом, если строго придерживаться истины, то нельзя вину во всех плачевных последствиях отнести безраздельно на Венский кабинет, а Суворова признать только несчастной жертвой.

Выезжая из Вены, Суворов поблагодарил графиню Разумовскую за гостеприимство, надел на нее золотое сердечко на золотой цепочке, замкнул сердечко и ключик оставил при себе.

Направившись на Брук и Виллах, он стал обгонять русские войска, которые теперь шли ускоренным маршем и, по свидетельству Суворова, сделали 88 миль в 19 дней несмотря на непогоду, разливы рек, бездорожье и гористую местность. К 3 апреля авангард Багратиона был в Вероне, но войска двигались эшелонами и последний находился еще в 12 переходах. Навстречу Суворову в Виченцу выехал генерал-квартирмейстер армии маркиз Шателер. Суворов пригласил его в карету Шателер развернул карту и стал объяснять движения войск, наводя Суворова на изложение мыслей о плане действий. Суворов слушал рассеянно и произносил иногда только: "Штыки, штыки".

В этот день в Вероне были выставлены трофеи, добытые в недавней победе над французами. Здесь, как и в других местах Италии, население делилось на две партии: сторонников и противников Франции и её режима. Первая партия была в начале сильна, но от безмерных грабежей и насилий французов быстро редела и потом, благодаря победам Суворова, уменьшилась до ничтожных размеров. При виде трофеев впечатлительный народ пришел в восторг, образовалось гулянье, открылось празднество. Австрийские власти и успевшие съехаться русские генералы готовились к встрече Суворова. Народ это узнал и толпами повалил по дороге за город. В 6-7 верстах встретили экипажи. Такой как здесь встречи не было даже в Вене. Толпы окружили карету Суворова, укрепили на ней принесенное из города знамя и с криками провожали до городских ворот. Тут прибавились новые толпы, которые на каждом шагу умножались; многотысячное сборище кричало виваты Суворову и Францу, двигалось, волновалось и на разные лады высказывало свой восторг при виде знаменитого полководца. В такой триумфальной обстановке Суворов не без труда подъехал к дому.

Военная система, благодаря которой Франция с успехом противостояла Европе, сложилась под влиянием обстоятельств. В начале анархия, охватившая Францию, разрушила в войсках дисциплину; армия перестала существовать. Стали искать средства и нашли указание на полях сражений. Следовало избегать правильного боя и заменять крупные столкновения рядом мелких стычек; задирая неприятеля, тревожа его беспорядочным огнем, учащать усилия и в массах людей находить для этого способы. При революционном возбуждении люди поступали под знамена в большом числе. Не было средств и времени для снаряжения и обучения людей, приходилось высылать свежих рекрут, но это оказалось достаточным при новом образе действий. Обучение стало поверхностным и не обращалось в цель, как в других европейских армиях; смысл его заключался в усвоении людьми общего условного языка, без чего не будет взаимного понимания. Был введен рассыпной строй и колонны, требующие меньшей дрессировки людей, в стрелки рассыпались целые полки, колонны походили на кучи; действовали налетами, занимали неприятеля малой войной.

Успехи придали смелости революционному правительству, политика и война сделались наступательными. Способ военных действий преобразился в систему, по духу родную дочь революции. Ополчения росли, люди прибывали во множестве и находили в своих полках опытную боевую школу. Французские колонны, не теряя времени на маневрирование и стрельбу, в которых были слабы, бросались в штыки и прорывали тонкий строй неприятеля, который привык видеть в штыке последнее средство. Кроме многочисленности и готовности сойтись на штык, французские войска приобрели и другие преимущества. Они были легки, не имели обоза, палаток, даже зачастую одежды, обуви, продовольствия, ибо на снабжение всем этим не хватало ни времени, ни средств. Все надлежало добыть самим в неприятельской стране, а до тех пор терпеть и изворачиваться. Будучи налегке, они отличались от неприятеля быстротой походных движений и энергией в ведении военных операций.

Для занятия высокого военного поста не нужны были ни рождение, ни образование, ни долгая служба или старшинство. Адвокаты, ремесленники, отставные сержанты появлялись на верхних ступенях военной иерархии. Они сменялись новыми и исчезали бесследно сотнями, но десятки, которые оставались, были люди с характером, дарованием, смелые. Всем обязанные революции, они сознательно принимали и ревностно проводили её военную систему. Случай на войне играл в их образе действий выдающуюся роль. Рисковали они очень многим, не отступая под опасением большой потери, так как тут же, рядом, видели возможность большего выигрыша. Они употребляли средства, отвечающие цели, преследовали цель с изумительной настойчивостью: считали, что ничего не сделано, пока остается хоть что-нибудь сделать. Каждому усилию давали такое напряжение, как будто оно было последним.

Вместе с тактикой, которой учила война, выросла своеобразная дисциплина, отвечавшая духу нации. Они перестали быть бесформенными кучами и приобрели навык к совокупному действию трех родов оружия. Они продолжали пользоваться перевесом числа, ибо чаще были многочисленнее неприятеля, или получали перевес искусством тактических и стратегических движений. Избегая по прежнему правильных сражений и стараясь действовать рядом мелких стычек, они, при неизбежности генерального боя, прибегали к обходу, охвату и прорыву. Французская военная система изменила не только вид сражений, но и стратегических действий на театре войны: неподвижность была побеждена движением, армии взяли верх над крепостями, марши вытеснили осады. Старая тактика - осмотрительная, выжидающая, не могла устоять. Корифеи её теряли голову, отыскивая причины своих поражений, но ничего не находили, так как вглубь дела не вникали, а что видели, уразуметь не могли. Им приходилось довольствоваться утешением, что французы побеждали не по правилам.

Французы вели войну не то что не по правилам, а вопреки правил. Вступив в сражение, они мало заботились о прикрытии флангов, о надежном обеспечении сообщений, о сбережении людей, а атаковали смело, беззаветно и пристрастие к штыку простерли даже до крайности, за что и платились впоследствии, как например в Испании. Когда нельзя было обойти, охватить неприятеля, ударить ему во фланг или в тыл, французы не колеблясь шли на прорыв, в лоб, несмотря ни на какие потери. Они переправлялись через реки днем, в виду неприятеля, нередко вплавь, наводили мосты под его огнем. Горы переходили с конницей и артиллерией, переносили на руках орудия, тащили их людьми вместо лошадей, взбирались на кручи и спускались в пропасти по плечи в снегу. Зимние кампании вошли в правило. Палаток не было, бивуакировали без одежды, полунагие. Форсированные марши шли без обуви, ходили в атаку впроголодь. Солдат считал себя обязанным делать все, что потребует война, и был убежден в своей годности на все. Вся французская доктрина сложилась на выполнении того, что для благоразумия считалось невозможным.

Суворовская система была совершеннее французской с военно-педагогической стороны. Французы приходили на войну рекрутами, Суворовские рекруты являлись в бой солдатами. В других отношениях французская система была законченнее. Формы Суворовского строя меньше отвечали тактическим требованиям, и хотя изменялись по обстоятельствам, но не окончательно. Выросший на линейной тактике, Суворов не мог от нее отрешиться: употреблял стрелков, но не переходил к рассыпному строю; употреблял для атаки колонны, но также и развернутый строй. Он не был безусловно не прав. Для быстроты исполнения, сплоченности и единого действия сомкнутый строй предпочтительней рассыпного. Хотя колонны более пригодны для удара в штыки, чем тонкая линия, различие почти исчезает при хорошем их обучении, а Суворовские войска именно этим и отличались.

Существенное различие между французской и Суворовской системами заключалось в том, что первая сложилась под влиянием перевеса численности, Суворов же действовал почти постоянно меньшим числом против большего. Этим обусловливалась необходимость атаки, чаще в виде прорыва, фронтально. Обход и охват употреблялись реже, так как при малой численности атакующих представлялись опасными или не хватало на них времени. Не пренебрегая ударами во фланг и тыл, Суворов не придавал им чрезмерного значения, так же как и обеспечению собственных флангов и тыла. Заботясь об этом в каждой диспозиции, он не вязал себя этими условиями и постоянно издевался над тактиками-рутинерами, говоря, что они непременно примкнут фланги к чему-нибудь, хоть к навозной куче и луже, не справившись, достаточно ли в луже воды для плавания лягушек.

Характеристика других сторон Суворовской системы еще более сближает ее с французской. Простота его соображений была замечательная, и ей соответствовала простота исполнения. Быстрота доходила до маловероятного, и он побеждал неподвижность движением. Русская армия отличалась тяжеловесностью, вследствие значительного количества обозов и большой ноши пехотинца, но Суворов оставлял обозы позади, облегчал движение солдата попутными местными средствами, наконец, просто шел вперед, не обращая внимания на отставших, с соображением, что оставшихся в строю храбрых людей будет достаточно для одоления неприятеля. "Одна минута решает исход баталии, один час успех кампании, один день судьбы империй", говорит он, прибавляя: "я действую не часами, а минутами". Подобно французам, Суворов считал главным элементом войны армию, не любил осад, не связывал себя магазинами и считал скорость движений важнее достоинств позиций. Препятствия не уменьшали, а увеличивали его настойчивость, перед которой гнулась и ломалась воля противника. Эта черта была едва ли не самой выдающейся особенностью его личности. "Знаешь ли, почему якобинцы взяли верх и владычествуют теперь во Франции? Потому что у них твердая, глубокая воля, а вы, ваша братия, не умеете хотеть", говорил он французу-эмигранту, своему подчиненному. "У фортуны длинные волосы на лбу, а затылок голый, пролетела - не поймаешь."

По начальнику были и войска. Обладая богатыми природными качествами, русский солдат в школе Суворова вырастал и складывался в героя. "Где проходит олень, там пройдет и солдат", сказал Суворов в 1793, и в пояснение прибавил: "не надо допускать ущерба делу". Суворовские солдаты ходили, несмотря на препятствия вроде болотистых дорог или пустого желудка. Зимний штурм крепости, где засела целая армия, оказался возможным для корпуса, почти с половиною спешенных казаков, изнуренного недавней блокадой. Здесь же, под Измаилом, во время штурма, колонна обогнула каменную батарею и шла вперед, не обращая внимания на то, что в тыл ей производился жестокий огонь. Под Прагой штурмующей колонне внезапно стала грозить с фланга конница; часть колонны выстроила фронт налево и бросилась в штыки, а другая продолжала штурмовать, как ни в чем не бывало. Под Кобылкой физическая невозможность задержала пехоту; несколько эскадронов легкой и тяжелой кавалерии спешились и ударили на пехоту в сабли. На Рымнике, против вчетверо сильнейшего неприятеля успех давался тяжело, и решено было воздействовать на турок ударом: на неоконченный ретраншамент пущена в атаку конница. Суворовские войска действовали с беззаветной смелостью, их настойчивость и упорство не знали иного предела, кроме победы. По выражению одного иностранца, русские батальоны "обладали твердостью и устойчивостью бастионов".

28. Итальянская кампания. Адда. 1799.

Дела Франции в Италии были не блестящи, потому что не укомплектовали войска после потерь минувшего года. Армия республики получили только 40,000, хотя ожидалось впятеро больше. Хотя Коалиция имела большие средства, Франция приняла наступательный план кампании. Делалось то же, что в предыдущие 6-7 лет в конце концов приводило к успеху.

В южной Германии кампания открылась в начале марта. Австрийцами командовал эрц-герцог Карл, французами - генерал Журдан. Произошло два крупных дела, при Острахе и при Штокахе. Численный перевес был на стороне австрийцев. После 5-недельной кампании французы отступили за Рейн, но удержали многие переправы.

В Альпах военные действия начались среди зимы, Граубинден был занят французами при огромных потерях австрийцев, затем республиканцы вторглись в Тироль и, хотя принуждены были потом ретироваться, но в Граубиндене удержались. Пользуясь неподвижностью противника под командой генералов Готце и Бельгарда, французы, предводимые способным, энергичным Массеной, сделали все, что возможно, и понесли, сравнительно с австрийскими, ничтожные потери. Успех их, при тройном превосходстве сил австрийцев, был изумительный.

В северной Италии начальство над австрийцами было вверено 70-летнему барону Меласу, который имел опыт, отличался личным мужеством, но был нерешителен, неспособен. Мелас отказывался от назначения, отговариваясь старостью и недугами, но правительство настояло; ему позволили ехать в армию неспеша, с комфортом. Он этим воспользовался и прибыл в Верону лишь за несколько дней до Суворова. Временно командовал войсками барон Край, генерал деятельный, мужественный и решительный, но с посредственным военным дарованием. Французами командовал генерал Шерер, старый, дряхлый, слабый характером и неспособный, войска не любили его, не доверяли, да и он сам согласился принять начальство с большой неохотой.

По плану директории Шерер должен быль наступать. Произошёл кровопролитный бой на р. Адиже, однако без существенных результатов. Французы одержали верх на своем левом фланге и отчасти в центре, но правое их крыло было разбито. Обе стороны понесли большие потери, и затем остались в бездействии. Вторая их встреча была при Маньяно: обе стороны понесли значительный урон, французы потеряли больше. Шерер отступил в ту же ночь.

Край не воспользовался перевесом сил и выгодами положения, он поджидал Меласа и подкреплений и потерял время. Прибыл Мелас, но бездействие продолжалось; ждали генералов Отта, Вукасовича, русских войск, Суворова. Шерер, не считая возможным удержаться на Минчио, отступил, усилив гарнизоны Мантуи и Пескьеры. Выждав три дня, Мелас перевел армию через Минчио и перенес главную квартиру в Валеджио.

В этот день, вечером, Суворов въехал в Верону. В приемный зал собрались русские и австрийские генералы, высшие лица местного духовенства, гражданской администрации, представители сословий. Суворов просил у архиепископа молитв, а прочим рекомендовал верность и повиновение законам. Все стали расходиться, Суворов обратился к Розенбергу с просьбой познакомить с сослуживцами. Розенберг стал представлять, произнося чин и фамилию каждого. Суворов стоял зажмурившись и при имени лица, с которым прежде не служил, открывал глаза, делал поклон и говорил: "Не слыхал, познакомимся". Когда Розенберг называл фамилию сослуживца Суворова или известного ему по хорошей репутации, Суворов обращался с приветствием, вспоминал старое время, сулил доброе будущее. С особенной теплотой он отнесся к молодому генералу Милорадовичу, вспомнил как Милорадович, будучи ребенком, ездил на палочке, размахивая деревянной саблей, похвалил пироги, которыми угощал его отец, поцеловался с ним и обещал ему геройскую будущность. Еще задушевнее он принял Багратиона, который служил под его началом на Кавказе, во вторую Турецкую и в последнюю Польскую войну. Он встрепенулся при его имени, вспомянул про прежнее славное время, обнял "князя Петра", как он его называл, поцеловал его, сказал: "Господь Бог с тобою" и своей сердечностью тронул его до слез.

Кончив прием, Суворов широкими шагами ходил по комнате, потом остановился и произнёс главные афоризмы своего военного катехизиса, как бы подтверждая их значение и на новом театре войны, при новом неприятеле. Замолчав, он задумался, затем проговорил Розенбергу: "Ваше высокопревосходительство, пожалуйте мне два полчка пехоты и два полчка казачков". Розенберг не понял приказания и отвечал, что все войско в его воле. По лицу Суворова пробежала тень; он обратился к Розенбергу с разными вопросами, но либо формой, либо духом ответов остался недоволен. Суворов отвернулся, сделал несколько шагов, нахмурился и, не обращаясь ни к кому, промолвил: "намека, догадка, лживка, краснословка, немогузнайка; от немогузнайки много беды". После того, поклонившись, вышел; генералы разошлись, ушел и Розенберг, не понявший замечания.

Утром Суворов выехал в лагерь первого эшелона русских войск. Возвратившись домой, он нашел в приемной вчерашних русских генералов и снова обратился к Розенбергу насчет "двух полчков пехоты и двух полчков казачков". Розенберг отвечал по-вчерашнему. Тогда князь Багратион вышел вперед и сказал: "Мой полк готов, ваше сиятельство." Суворов велел Багратиону готовиться к выступлению. Багратион вышел, предложил нескольким начальникам частей идти под его началом в авангарде и вернулся доложить Суворову, что отряд к выступлению готов. Суворов поцеловал Багратиона, благословил его и велел идти быстро. Не наступил еще полдень, как Багратион выступил по направлению к Валеджио. Войска шли бодро, с песнями. Их сопровождали массы любопытных, пешком и в экипажах от деревенской повозки до щегольской коляски. Многие шли рядом с войсками, втискивались в ряды, пожимали руки, предлагали солдатам вино, хлеб, табак; уставших подвозили в повозках. Поход русских войск походил больше на торжественное шествие возвращавшихся с войны победителей.

В тот же день Суворов выехал из Вероны в Валеджио, издав прокламацию к народам Италии. Подобные воззвания имеют в основном формальное значение, но Суворовская прокламация была мерой в высшей степени полезной. Питт называл революционные войны "борьбой вооруженных мнений". Обращение к народам сделалось существенным, и если союзники пренебрегали этим, то французы прибегали постоянно. Суворов призывал итальянцев к оружию за Бога, веру, законные правительства, на защиту собственности каждого, частного и общего спокойствия; указывал на чрезмерные поборы, налоги и систематические насилия французов; на горести и бедствия, внесенные революционерами в мирные дотоле страны, под предлогом свободы и равенства. Обещая освобождение Италии от бед, он требовал содействия всех сословий и предостерегал, что сторонники французов, которые будут упорствовать, будут расстреляны, а имения подвергнутся секвестру.

5 апреля в Валеджио Суворову представились австрийские генералы. Он был любезен, выказал приветливость Меласу и Краю, последнему сказал, что тот открыл ему путь к дальнейшим победам. Затем Суворов пожелал видеть войска, для чего все войска из окрестностей Валеджио собрали на смотр. Более часа пристально и внимательно всматривался он в проходившие перед ним войска и, когда смотр кончился, сказал окружавшим: "Шаг хорош, победа!"

Австрийские войска были во многих отношениях хороши, и Край между австрийскими генералами итальянской армии занимал по боевым качествам едва ли не первое место, но в отзыве главнокомандующего все-таки была преувеличенная похвала, понятная и необходимая для первого знакомства. В близком кружке Суворов был не так снисходителен и, хваля действия Края при Маньяно, он однако указывал на неполноту победы, насмешливо говоря: "но вдруг нечистый дух шепнул - унтеркунфт (домой!),и преследование остановилось".

Суворов решил выждать два дня для подхода русских войск и немного подучить австрийцев. Русские офицеры были посланы в австрийские полки для передачи им Суворовских требований. Шателер предложил Суворову провести рекогносцировку. "Рекогносцировки"? возразил с досадою Суворов: "не хочу; они нужны только для робких и предостерегают противника; кто хочет найти неприятеля, найдет и без них... Штыки, атаки, удар - вот мои рекогносцировки". Шателеру вероятно впервые привелось услышать такое резкое осуждение излюбленных австрийцами приемов, но он скоро должен был убедиться, что под прихотливою манерою выражаться чудаковатый фельдмаршал скрывал замечательно верный военный взгляд.

Суворов составил несколько небольших наставлений в виде приказов по войскам. Приводя австрийцев к штыку и сабле, как к решителям победы, Суворов дает короткие наставления и по другим предметам, даже такого общего смысла, как сознательное отношение к службе. Встречаются тут в тактических приемах и некоторые перемены против "Науки побеждать", вследствие изменившихся условий боя. Но Суворовские взгляды и требования до того не подходили к общепринятому шаблону, что повергли австрийцев в большое изумление, чему отчасти способствовала и внешняя сторона наставлений - отрывочный, лаконический, неправильный язык.

Подготовка австрийских войск продолжалась два дня, и повторение предполагалось в будущем, при дневках и других остановках.

7 апреля подошли все русские войска; на следующий день армия двинулась тремя колоннами к р. Киезе, но 9-го опять простояла. В голове колонн посланы были казаки, к австрийскому авангарду присоединен Багратион. Русскому корпусу Розенберга придано несколько австрийских эскадронов, в том числе 4 от полка Карачая, старого знакомца и любимца Суворова. 10 апреля армия направилась к реке Мелле.

Французы отступали к Адде, истребляя или бросая все, что не могли взять, и удерживали лишь тыльные крепости. Первым таким пунктом на пути союзников была Брешиа, значительный город с цитаделью. Понимая цену впечатления от первой боевой встречи с французами, Суворов приказал Краю штурмовать Брешию, если она не сдастся добровольно. Австрийцы, подойдя к городу, открыли по нем артиллерийский огонь и заняли командующие высоты с северной стороны. Багратион стал с запада и преградил французам пути отступления. Французский генерал Бузэ не мог с малыми силами оборонять город и занял цитадель. Жители города, раздраженные поборами и насилиями французов, отворили союзникам ворота и опустили мосты, а сами бросились грабить дома французских сторонников и рубить деревья вольности. Австрийцы и Багратион одновременно вошли в город и стали готовиться к штурму цитадели, так как на предложение сдаться Бузэ отвечал выстрелами. После нескольких часов канонады Бузэ сдался. Гарнизон вместе с госпиталем оказался в 1264 человека; орудий союзникам досталось 46.

Дело было не крупное, но важное, как первый шаг. В Вене были довольны, в Петербурге тоже. Находясь в Павловске при получении известия, Император Павел приказал отслужить в придворной церкви благодарственный молебен и провозгласить многолетие "победоносцу Суворову-Рымникскому". Такой же молебен отслужен и в Петербурге; Государь удостоил Суворова милостивым рескриптом. Награждая отличившихся и во главе их князя Багратиона, Государь велел всем офицерам, бывшим в деле, объявить монаршее благоволение, а унтер-офицерам и рядовым выдать по рублю. "Дай Бог им здоровья", говорилось в конце рескрипта: "а бить неприятеля станем; этого дела они были и будут мастера".

Когда при возглашении фельдмаршалу многие лета молодой граф Аркадий, растроганный и смущенный, бросился перед Императором на колени и поцеловал его руку, Государь похвалил его сыновние чувства и велел ехать в Италию, к отцу, сказав: "Учись у него, лучше примера тебе дать и в лучшие руки отдать не могу".

В донесении Суворова взятие Брешии приукрашено: город назван крепостью на том основании, что окружен каменною стеной с башнями. Кроме того сказано, что цитадель вела 12 часов артиллерийский огонь и сдалась лишь "по упорном сопротивлении". Впрочем, стилистические прикрасы не скрывают хода дела, да и Суворов в доносит, что в русских войсках убитых и раненых не было. Этот первый удар, так дешево стоивший, дал в руки союзников литейный завод, обеспечил сообщение армии с Тиролем и, главное, произвел нравственное влияние на весь край в ущерб французам. Порядок был восстановлен в городе не без труда, и Суворов, зная темперамент итальянцев, приказал обезоружить жителей всей области, учредив в ней прежнее правление. Союзная армия продолжала наступление к р. Мелле. Порядок похода был в общих чертах тот же, что и прежде, с выступлением ночью и частыми отдыхами, чтобы в 14 часов войска могли сделать до 30 верст. Это удавалось далеко не всегда: пересеченная местность, дождливая погода, частые переправы и недостаток распорядительности сильно замедляли движение. Переходы требовали часто гораздо больше времени и сопровождались беспорядками вроде столкновения колонн и пр., а иногда войска и в целые сутки не доходили до назначенного для ночлега пункта.

Особенно трудным оказался один из переходов, когда войска не попали на переправу по маршрутам, переходили реку под проливным дождем, промокли и сильно утомились. В некоторых австрийских полках послышались жалобы, раздался ропот даже между офицерами. Это дошло до Суворова. Он очень рассердился, тем более, что Мелас, командовавший колонной, чувствуя себя нездоровым, решил остановить войска, не выполнив маршрута, и дать им время обсушиться. Суворов написал ему грозное и саркастическое письмо: "До моего сведения дошли жалобы на то, что пехота промочила ноги". Далее говорится, что "за хорошею погодой гоняются женщины, петиметры и ленивцы"; что "большой говорун, который жалуется на службу, будет как эгоист отрешен от должности"; что "у кого здоровье плохо, тот пусть и остается назади". Письмо кончается словами: "Ни в какой армии нельзя терпеть таких, которые умничают; глазомер, быстрота, натиск, - на сей раз довольно". Суворов, желая внушить австрийцам понятие о быстроте, как о требовании повседневном, а не исключительном, приказал избегать употребления слов "форсированный марш" и стал остерегаться перемешивать русские войска с австрийскими, кроме казаков в голове австрийских колонн, ибо считал их для такой службы незаменимыми.

Армия продолжала наступление, но ни на Мелле, ни на Олио французов не нашла; остался только небольшой арьергард одной из французских колонн у Палоцоло. Правая колонна союзной армии, в голове которой шел русский генерал Повало-Швейковский со своей дивизией, двигалась по этому направлению. Узнав, что переправа в руках французов, Швейковский остановил колонну и сам поскакал к авангарду Багратиона; после перестрелки французы отступили. Суворов сделал замечание Швейковскому за остановку колонны вместо ускорения её движения, и приказал "сие правило внушить строго всем начальникам". Устройство переправы заняло немало времени; первым перешел реку полковник Греков с казаками, погнался за неприятельским арьергардом и вслед за ним ворвался в Бергамо. Французы даже не успели укрыться в цитадель; казаки завладели и городом и цитаделью, захватив в плен 130 французов, знамя, 19 осадных орудий, много ружей и военных запасов.

14 апреля армия подошла к Адде и расположилась в виду неприятельских постов противоположного берега. Авангард Багратиона преследовал французов на Лекко. В это время один из австрийских генералов занял Крему, другой подступил к крепости Пицигетоне. Суворов еще раньше отправил Края в Валеджио для командования войсками в тылу и блокады крепостей, занятых французами.

Французская армия имела под ружьем не больше 28,000 человек, но Шерер решил задержаться, чтобы присоединить войска с флангов и сохранить связь с корпусами, действовавшими в Альпах и в средней Италии. Он рассчитывал на выгодность обороны, так как река широка и глубока и течет в крутых берегах, бродов мало. Но он растянул силы на 100 верст. Союзная армия в 48 - 49,000, также протянулась по Адде от Пицигетоне до Лекко, но Суворов мог двинуть 35,000 против неприятельского центра, следовательно имел достаточно сил для прорыва. Диспозицией на 15 число он назначил австрийской дивизии Отта устроить переправу у Сан-Джервазио, против Треццо; следом должны переправиться главные силы, а Меласу с дивизиями Кейма и Фрелиха приказано было оставаться у Тревилио, в резерве.

Это было отменено вследствие донесения Багратиона о сильной обороне французов крайне левого фланга при Лекко. Суворов решил, что там находится вся дивизия Серюрье, тогда как она была растянута от Лекко до Треццо и занимала Лекко лишь небольшим отрядом. Часть войск, ближайших к Лекко, была остановлена, для подкрепления в случае нужды Багратиона, и переправа армии отложена. До полудня 15-го Багратион атаковал город, обнесенный каменной стеной и защищаемый 4 батальонами и 1 эскадроном; с противоположного берега действовала французская батарея. Одну колонну он повел на город, другую послал в обход, третью оставил в резерве; небольшую часть расположил против моста, защищенного укреплением. Первая атака не удалась. Багратион ввел в дело резерв, и французы были выгнаны, но заметив с высот малочисленность русского отряда, перешли в наступление, вытеснили русских и грозили отрезать им пути отступления. Багратион прикрылся густой цепью застрельщиков и спешенных казаков и послал за подкреплением. Вовремя приехал на обывательских подводах Милорадович с батальоном, затем подоспели еще два с Повало-Швейковским. Город взят вторично, французская кавалерия, врезавшаяся в русскую колонну, переколота штыками до последнего человека. Неприятель, упорствуя в усилиях, послал с той стороны реки отряд на лодках для высадки в тылу русских, но русская полевая артиллерия, остановленная там дурными дорогами, отбила вместе со своим прикрытием и эту попытку.

Ночью австрийский генерал Вукасович, бывший вместе со Швейковским и Багратионом в правой колонне союзников, приблизясь верст на 12-13 к Лекко, начал у Бривио строить переправу. Русским нечего было уже делать в Лекко, и они отошли несколько верст назад. Французская потеря убитыми и ранеными неизвестна; пленных до ста человек. У русских убитых и раненых в этом упорном деле 365 человек.

Нельзя не упомянуть про прекрасный поступок Милорадовича в бое при Лекко. Будучи старше Багратиона в чине и прибыв к нему на помощь с батальоном, он предоставил Багратиону кончить дело, обещавшее успешный исход, сказав, что здесь не место считаться старшинством. Суворов лично благодарил Милорадовича за его поступок, упомянул о нем в донесении Государю и объявил в приказе по армии.

Таким образом, ожидая результатов столкновения на крайнем правом фланге, Суворов оставался 15-го в бездействии. В этот день из Парижа вместо Шерера назначен генерал Моро. В эпоху революционных войн Франция, выставившая столько военных дарований, имела все-таки мало таких способных генералов как Моро, который не мог идти в сравнении только с Бонапартом. Он пользовался общим уважением, особенно в армии, был человек умный и образованный и хотя не отличался особенной предприимчивостью и отвагой в военных предприятиях, зато обладал устойчивостью характера, хладнокровием, самообладанием при всяких обстоятельствах, был неизменно-ровен и никогда не увлекался впечатлением минуты. Назначение Моро на место всеми нелюбимого Шерера было принято французской армией с радостью и прибавило ей нравственной мощи. Суворов отзывался о Моро с уважением и, узнав о замене Шерера, изъявил удовольствие, что вместо "шарлатана" будет иметь противником истинно военного человека, и добытые в бою лавры будут более блестящими.

Моро, получив донесение о подготовке Вукасовича к переправе при Бривио, послал генералу Серюрье приказ оставить у Треццо один батальон, а с прочими войсками дивизии идти к Бривио.

Опоздай Суворов еще на день, он встретил бы за Аддой совсем не то. Но он приказал ночью всем казачьим полкам идти от Багратиона к Сан-Джервазио на переправу. Секендорфу, завладевшему уже Кремой, приказано переправляться в Лоди, а Меласу атаковать предмостное укрепление у Кассано. За Меласом должны были идти русские войска с Суворовым.

Чтобы не привлекать внимание французов, место для переправы у Сан-Джервазио выбрали самое неудобное. Изгиб реки, быстрое течение, утесистые берега - по общепринятым меркам наводка моста здесь была невозможна, особенно ночью. Действительно, понтонерный офицер прислал донесение, что не может спустить понтоны с утесов на воду. Но туда поехал Шателер и принял решительные меры: начатая в полночь работа была к 5 часам утра окончена. Переправились передовые войска и, только когда перешло несколько рот егерей и несколько сотен казаков, французский батальон, стоявший в Треццо, спохватился. Казаки обскакали его с тыла и он едва успел отступить. Моро поскакал к дивизии Гренье, которая со стороны Кассано подходила к Поццо и Ваприо, ниже Треццо, и едва не попал в руки казаков. Он приказал генералам Гренье и Виктору ускорить движение на позицию между Поццо и Ваприо, а Серюрье остановиться там, где посланный его застанет.

Гренье с частью дивизии остановил наступление генерала Отта, который имел еще мало войск; затем французы, усилившись подошедшими батальонами, перешли в наступление. Шателер приспел с головными частями к полю сражения, и Суворов приказал австрийской кавалерии не ждать сбора каждого полка, а атаковать неприятеля эскадронами по мере их прибытия, что показалось австрийцам очень странным. Но и это подкрепление не остановило французов, пока донской атаман Денисов, собрав свои полки, не ударил вместе с венгерскими гусарами на левый фланг неприятеля. Лишь тогда пехота была опрокинута и прогнана к Поццо. Подошло еще несколько австрийских частей, бой усилился, Поццо и Ваприо были взяты. Моро не мог удержаться на позиции до прибытия Виктора и велел отходить на новую позицию между Кассано и Инцаго, тем паче, что в тылу французов со стороны Кассано раздавалась сильная канонада. Там, по диспозиции, Мелас с утра атаковал; французы держались в продолжение 5 часов в предмостных укреплениях и за каналом. Суворов приказал Меласу выбить их во что бы то ни стало. Мелас выставил большую батарею, навел через канал мост, взял штурмом тет-де-пон на Адде, и австрийцы ворвались в Кассано вслед за бежавшими французами, которые не успели поджечь мост и свезти с укреплений орудия. Из Кассано австрийцы продолжали движение и очутились в тылу французов, ретировавшихся от Ваприо. Прямой путь отступления на Милан был республиканской армии отрезан, и она перешла на другие дороги.

Потери обеих сторон в этом 12-часовом бою были большие, но, как и следовало ожидать, не равномерные. Союзники лишились свыше 1000 человек убитыми и ранеными; французы - не меньше 3000 человек, считая 2000 пленных; в руках союзников осталось 19 французских орудий и знамя. Потеря эта сильно бы возросла, если бы французы были преследуемы, но обе колонны австрийской армии остановились на поле сражения в изнурении, а за французами пошли одни казаки.

В сражении при Ваприо - Кассано из русских войск принимали участие только казаки. Делом при Ваприо - Поццо управлял маркиз Шателер, Суворов оставался на левой стороне Адды.

Кроме удачной переправы двух колонн австрийской армии у Кассано и Треццо, совершена переправа Вукасовича у Бривио. Войска Серюрье разрезаны были надвое; северная часть едва успела отступить в Комо и через Лугано к Лагомаджиоре; 3000 человек с Серюрье остались ниже Бривио у Вердерио по приказу Моро. Серюрье не знал на что решиться и простоял весь день. Между тем он находился в 7-8 верстах от Ваприо, и появление его в тылу сражавшихся союзников могло бы причинить им большие затруднения; при недостатке решимости на такой шаг, он мог спасти свой отряд, отступив на Монцу. Но он остался на своей позиции, усилив ее несколькими укреплениями, и сам напросился на катастрофу.

После победы 16 числа союзные войска направились к Милану. Вукасович шел туда от Бривио через Монцу, за ним Розенберг. Вукасович выступил 17-го рано утром и передовыми войсками наткнулся на отряд Серюрье. Французам предложено было положить оружие, но получен отказ. Тогда Вукасович, имея до 7000 человек, атаковал французов с правого фланга и тыла. Серюрье упорно дрался и даже сам пытался атаковать австрийцев во фланг, но заметив идущие войска Розенберга, капитулировал. Кроме 250 генералов и офицеров, отпущенных во Францию с обязательством не служить против союзников до конца кампании, взято 2700 солдат и 8 орудий.

Этим завершился переход союзников через Адду. "Тако и другие реки в свете все переходимы", писал Суворов Разумовскому в Вену и называл Адду Рубиконом на дороге в Париж. Он был доволен делами на Адде, хвалил Императору Павлу Меласа за штурм Кассано, храбрость Донских казаков и атамана Денисова, одобрительно отзывался об австрийцах, которые "бились хватски холодным оружием", хвалил венгерских гусар. Известие о победах на Адде было принято в Петербурге и в Вене с восторгом. Император Франц благодарил Суворова рескриптом, император Павел двумя. Все лица, представленные Суворовым, получили награды. Нижним чинам приказано выдать по рублю. Суворову пожалован бриллиантовый перстень с портретом Государя. "Дай Бог вам здоровья", писал Павел I: "О многолетии вашем опять вчера молились в церкви, причем были и все иностранные министры. Сына вашего взял я к себе в генерал-адъютанты со старшинством и с оставлением при вас; мне показалось, что сыну вашему и ученику неприлично быть в придворной службе". Поздравительных писем от своих знакомых и от разных лиц Суворов получил кучу.

Французы быстро отступали на Павию и через Милан на Буфалору, но их опережали вести о разгроме. В Милане произошло смятение; члены Цисальпийской директории, французы и их приверженцы бежали в Турин. Хотя для сборов беглецы имели лишь несколько часов, однако транспорт образовался такой, что сильно затруднил движение французской колонны. Как только французы вышли из Милана, оставив в цитадели 2400 гарнизона, а в городе больше 400 больных и раненых, появились казаки, в числе нескольких сотен. Найдя городские ворота запертыми, они их отбили и ворвались в улицы. Здесь встретили они французов, которые не успели войти в цитадель; произошло несколько мелких схваток и взято 30 пленных. Очистив город от французов, казаки окружили цитадель и так провели ночь. Появление казаков произвело народное восстание; противники французов бросились истреблять знаки и эмблемы республиканского правления и преследовать республиканских деятелей, которые не выехали из города. Казакам пришлось их защищать.

Через несколько часов вошел в город Мелас. Суворов остановился в нескольких верстах, так как было поздно. Рано утром 18 числа, в Светлое Христово Воскресенье, громадные толпы повалили за город, с духовенством с крестами и хоругвями; встреча произошла на дороге. Суворов слез с коня, подошел к архиепископу, принял благословение и сказал несколько слов, приличных случаю. Продолжая путь в сопровождении войск и народа, Суворов был встречен у городских ворот Меласом, причем произошел комический случай: видя, что фельдмаршал хочет его обнять, Мелас потянулся к нему с лошади, но потерял равновесие и свалился наземь.

Суворову оказан был в Милане такой же блестящий, шумный прием, как три года назад Бонапарту, и значительная доля восторженно приветствовавших состояла из одних и тех же людей. Возбуждали в итальянцах любопытство русские войска, прибывшие на другой день, но в настоящий момент представляемые казаками. Северные люди, жившие в снегах и льдах, исполины с диким видом, варвары с непонятными обычаями - такими изображала русских народная фантазия не в одной Италии. Всех озадачивали благочестие и набожность русских, крестившихся у каждой церкви. Непонятны троекратные поцелуи, которыми они обменивались при встречах и даже наделяли ими итальянцев, принимавших это приветствие с тупым изумлением. Всякая особенность этих людей привлекала внимание и объяснялась на разные лады.

Суворов был в фокусе всеобщего внимания, и подшутил над Миланцами. Он ехал позади встречавшего его духовенства верхом, в сопровождении Шателера и двух адъютантов, а перед духовенством - высшие чины армии во главе с генералом Ферстером и статским советником Фуксом в шитом мундире дипломатического чиновника. Фукс любезно раскланивался на обе стороны, за что потом Суворов его поблагодарил.

Квартиру Суворову отвели в доме, где стоял Моро. Хозяйка пригласила на вечер большое избранное общество, явился и Суворов. Он был учтив, любезен, остроумен; ответы и возражения его отличались меткостью и сарказмом, но не стало дело и за выходками. Его ожидали в театре, где была подготовлена блистательная встреча, но он не поехал. С наступлением темноты весь город был иллюминован.

На следующий день было торжественное молебствие. Войска выстроились по городским улицам шпалерами. Между ними в парадной позолоченной карете проехал в собор Суворов; как и накануне, он был в австрийском фельдмаршальском мундире, при всех знаках отличия. При входе в церковь архиепископ встретил его в полном облачении, с крестом в руке, и призвал Божие благословение на предстоящем ему поприще. Суворов отвечал немногими словами по-итальянски, прося молитв. В соборе он преклонил колена и отказался занять почетное место на возвышении, обитое красным бархатом с золотом. Когда Суворов вышел из собора, многие из народа стали бросать ему под ноги венки и ветви, становились на колена, ловили его руки или полу платья. "Как бы не затуманил меня весь этот фимиам, теперь ведь пора рабочая".

В этот день у него был парадный обед; когда стали съезжаться гости, почетные жители и австрийские генералы, Суворов со всеми христосовался. Тогда же ему представлены были три пленные французские генерала, в том числе Серюрье; Суворов принял их ласково, пригласил к столу и похристосовался, заставляя по-русски отвечать: "Во истину воскрес". За столом, когда он изъявлял сожаление, что русских войск не было при вступлении в Милан, вошел Розенберг и доложил, что его корпус прибыл и стал лагерем близ города. С французскими генералами Суворов беседовал преимущественно о кампаниях последних лет и очаровал их любезностью, особенно Серюрье. Последний заметил к слову, что нападение русских на войска его дивизии (вероятно при Лекко) было слишком смелое; Суворов с тонкой иронией отвечал: "Что делать; мы, русские, без правил и без тактики: я еще из лучших". Прощаясь с Серюрье, он сказал, что надеется увидеться с ним в Париже. Это не было хвастовством: он действительно надеялся (о чем и писал Разумовскому) в будущем году дойти победоносно до столицы Франции.

Дело не было окончено: в цитадели сидели французы, и австрийско-русские войска заняли под городом три главные дороги, а один отряд стоял на городской площади. Суворов объявил Цисальпийскую республику не существующей и учредил временное правление, впредь до распоряжений из Вены, так как до Кампоформийского мира австрия владела большей частью Ломбардии. Остальное он предоставил барону Меласу, как снабженному от австрийского правительства известной долей доверия и полномочий. Мелас завел в Милане австрийские полицейские порядки, обезоружил и распустил народную гвардию, запретил ношение цисальпийского военного мундира, ввел в обращение билеты венского банка.

В две недели было сделано много. Не только в Ломбардии, Романьи и Легатствах, но и во всей Италии отозвались победы на Адде и взятие Милана,. Сторонники французов были обескуражены, а противники их подняли голову; местами подымались грозные народные восстания, происходили вспышки и делались попытки, хотя слабые, но показывавшие поворот народного темперамента. Но все это могло заглохнуть без новых успехов союзных армий.

В тылу оставалось в руках французов несколько крепостей. Ожидать их взятия, значило терять время на второстепенные цели, упуская главную - французскую армию. Армия, оставленная в покое, могла оправиться и усилиться резервами из Франции. Приходили известия о движении к северу французских войск из средней и южной Италии, под началом Макдональда. Нельзя было допустить их соединение с Моро.

В Милане Суворов передал Шателеру свои соображения и приказал написать план дальнейших действий. Шателер был удивлен и не удержался от вопроса: когда Суворов успел все это обдумать? 20 апреля Суворов отправил план на утверждение в Вену, а копии командующим рейнской и тирольской армиями.

Не ожидая взятия крепостей в тылу, оставить меньшую часть армии для их осады, а с остальной наступать, препятствуя соединению Макдональда с Моро. Для этого перейти реки Тичино и По, двинуться на Макдональда, разбить его и потом повернуть к Турину, к армии Моро. Связь между осадной и действующей армиями держать двумя отрядами. По взятии Мантуи и Пескьеры большей части осадной армии обложить Тортону, а остальной взять Геную при содействии английского флота. Северную Италию со стороны Швейцарии прикрывать двумя отрядами тирольской армии, которые содействуют в вытеснении французов с верховий Рейна и Инна. Командующий тирольскою армией Бельгард движется в Граубинден, а эрц-герцог Карл с рейнской армией идет между Базелем и Констанцем в тыл Массены. После этого итальянская и тирольская армии наступают двумя колоннами: одной к Тунскому озеру и Берну, другой в верховья Роны и по северному берегу Женевского озера.

План этот вполне отвечал цели войны, тогдашним обстоятельствам и расположению сил обеих сторон. Правда, он был смел и обширен, и многие его частности вероятно потребовали бы при исполнении перемены, но при огромном перевесе союзных сил нельзя было считать программу Суворова рискованной.

Не так взглянул на дело гофкригсрат. В Вене заготовлялось напоминание Суворову о прежде данной инструкции и подтверждалось "ограничивать главные действия левым берегом По", обращая особое внимание на покорение тыльных крепостей и указывалось на необходимость взятия Мантуи. Не успели отправить этот рескрипт, как получили план Суворова и написали дополнение. Правило - ограничиваться левым берегом По - не изменяется, но ему не противоречит завладение какой-нибудь крепостью правого берега невдалеке от реки; рекомендовалось, чтобы у Края было довольно войск для покорения Мантуи и прочие силы армии не были слишком рассеяны. Согласование движения войск трех армий признано невозможным. Если изгнание французов из Граубиндена завершится благополучно, то большая часть тирольского корпуса будет присоединена к итальянской армии. Движение к Лозанне или по тамошней дороге во Францию не допускать и в предположении. Пока не прибудет русский корпус Нумсена, рейнская армия не может действовать в Швейцарии, так как это подвергло бы опасности Австрийскую империю.

Таким образом предположения Суворова были отвергнуты, ибо писал он их под одним углом зрения, а в Вене их читали под другим. Это доказывается изложением причин: из них можно согласиться только с одной, о невозможности согласования подробностей.

Те 4 дня, которые Суворов провел в Милане, казались ему преступным бездействием. Он, не ожидая инструкции, продолжил военные действия, и 20 апреля двинул войска к р. По. Из письма к Разумовскому из Милана, видно, что уже ощущались препятствия к быстрому движению войск из-за нераспорядительности австрийского интендантства: "Быстрота столь велика, что задние российские войска еще к нам не поспели, но еще и тут мешает провиянт по томным здешним обычаям".

29. Итальянская кампания. Басиньяна, Маренго. 1799.

Оставляя Милан, Суворов рассчитывал встретить нового противника - генерала Макдональда, который шел из южной Италии и, по слухам, был уже близко. Главная союзная армия двигалась к Пиаченце и Парпанезе для переправы через По. Вукасович был выдвинут к Буфалоре, принц Роган и полковник Штраух прикрывали тыл действующей армии и её сообщения с тирольским корпусом, находясь у озера Комо и в Вальтелине. Во всей армии под началом Суворова было почти 100,000 человек, но больше половины находилось позади, для блокады и осады крепостей, занятых французами, и для содержания гарнизонов. Ход военных действий приходилось ставить в зависимость от соображений австрийской политики.

Войска выступили из Милана 20 апреля; к ним присоединилась русская дивизия Ферстера. На следующий день колонна Розенберга расположилась на По, против Парпанезе, а Меласа - у Казаль-Пустерленго. Авангарды обеих колонн начали в тот же день переправляться. Понтонов было мало, требовалось набирать суда из окрестностей. Ушло 4 дня на устройство моста в Пиаченце, а в Парпанезе пришлось от него отказаться.

Разнеслись слухи, что Макдональд далеко и что французы оставили даже Тортону, крепость по правой стороне По, имевшую важное значение. Суворов тотчас же изменил планы. Части австрийцев, переправившихся на судах у Пиаченцы, приказано идти к Парме и Модене для наблюдения Макдональда, русским войскам двинуться к Павии, Вукасовичу наступать за Тичино. Не став ждать устройства мостов ниже устья Тичино, Суворов велел строить еще один выше, в Мецано-Корти. В 3-4 дня по прибытии на По видна путаница в распоряжениях главной квартиры, чему способствовало частое отсутствие главнокомандующего и иногда на довольно большое расстояние. Съездил он, между прочим, и на поле знаменитого сражения под Павией, где французский король Франциск I потерпел поражение и попал в плен в 1525 году; был и в монастыре, где содержался король. Любознательность его проявлялась в Италии не в первый и не в последний раз, так как он был в стране великих военных столкновений.

Мост у Мецано-Корти строился, но Суворов велел Багратиону переправиться еще выше, где ходил паром, и идти на разведки. Багратион переправился, пошел к Тортоне, наткнулся на небольшой неприятельский отряд и, исполняя приказ не завязывать дела, отошел к Вогере. Туда же тронулись австрийские войска по мосту у Пиаченцы, а Розенберг двинулся дальше Павии, к Дорно. Армия расположилась по обе стороны По, связью служили мост у Мецано-Корти и паром у Червезино. Суворов хотел занять позицию между Моро и Макдональдом, но не знал расположения неприятеля. Колебался и Моро, по крайней мере первое время. Часть войск он направил к Валенце и Александрии, с другой сам двинулся к Турину. Здесь он разрешил выдать жителям оружие из арсенала для обороны против союзных войск, а они обратили его против французов. Вспыхнули восстания и в других местах; пришлось отряжать войска, дробить силы, увеличивать гарнизоны крепостей. Оставив в Турине 3,400 человек, Моро занял 26 апреля важную стратегическую позицию между Валенцей и Александрией. Отсюда он мог действовать по обоим берегам По, успеть к Турину раньше Суворова и грозить его тылу, если бы тот двинулся на Макдональда.

В этот день Суворов прибыл в Вогеру. Час спустя приехал туда великий князь Константин Павлович, посланный Государем начать боевое поприще в школе Суворова. Великому князю едва исполнилось 20 лет и, при своей пылкости и горячности он требовал надзора, иначе мог и себя и других ввести в беду. Он бледнел при одном суровом слове своего отца , но тут, в армии, тяжелой руки, которую он постоянно чувствовал над собою в Петербурге, не было. Неудобство присутствия Константина Суворов ощутил в скором времени.

Великий князь ехал в армию под именем графа Романова. В Вене он был принят блестящим образом и пробыл там около двух недель, в продолжение которых не прерывалась цепь парадов, смотров и празднеств. Не раз торопил его Дерфельден, говоря, что фельдмаршал, начав военные действия, поведет их безостановочно, и великий князь рискует ничего не застать. Константин приехал в Верону 24 апреля. На другой день сдалась на капитуляцию Пескьера; сюда он въехал с первыми австрийскими войсками. К вечеру 26 числа он был в Вогере и тотчас поехал со своими спутниками к Суворову. Суворов, одетый в кителе, с каской на голове и с подвязанным глазом, выскочил из другой комнаты, подошел к великому князю, поклонился ему об руку, т.е. как бы желая поцеловать его руку, и сказал: "Сын нашего природного Государя!" Константин Павлович обнял его и спросил, что сделалось с его глазом. "Ах, Ваше Высочество, вчера проклятые немогузнайки опрокинули меня в ров и чуть всех моих косточек не разбили". Потом он подошел к свите великого князя, стоявшей в ряд и, обратившись к Константину Павловичу, сказал: "не вижу". Великий князь понял и стал представлять всех поименно. Первым стоял Дерфельден, старинный приятель и сослуживец Суворова, один из лучших русских генералов, которого Суворов любил и ценил очень высоко. Дерфельден был прислан в Италию не только как попечитель великого князя, но и чтобы принять корпус Розенберга, если Суворов признает нужным того сменить, как неспособного. Мало того, Дерфельден предназначался заступить место самого Суворова, если бы фельдмаршалу "приключилось какое несчастие". Великий князь произнес имя Дерфельдена; Суворов открыл глаза, обнял Дерфельдена, перекрестился, поцеловал у него на груди орденский крест и сказал: "Нам должно Его Высочество, сына природного нашего Государя (поклон Константину Павловичу об руку), беречь больше своих глаз, потому что у нас их два, а великий князь здесь один". Затем Константин представил Суворову остальных, и все разъехались по домам.

Наутро Суворов приехал к великому князю в полной форме австрийского фельдмаршала, в сопровождении всех чинов главной квартиры, и представил строевой рапорт о войсках. Великий князь пригласил его в кабинет, долго с ним беседовал наедине и когда вышел в приемную, представил князя Эстергази, сопровождавшего его из Вены. Суворов сказал Эстергази: "Прошу донести императору, что я войсками Его Величества очень доволен; они дерутся почти так же хорошо, как и русские". В этот же день Константин отправился в русский лагерь у Дорно и остался при главной квартире Розенберга.

Суворов получил известие, что французы оставляют Валенцу и отступают, а в Тортоне ожидают подкрепления из Генуи. Известия были ложные, потому что Моро занял позицию между Валенцой и Александрией. Суворов, уже вводимый в заблуждение слухами, поверил и теперь, приказав на 27 число Розенбергу занять авангардом Валенцу; Багратиону обойти Тортону и отрезать её от Александрии и Генуи; Карачаю подкрепить Багратиона; прочим австрийским войскам идти к Тортоне.

Шателер подошел с передовыми частями австрийских войск к Тортоне 28 числа, при помощи жителей выломал ворота и овладел городом, но 700 французов заперлись в цитадели и открыли сильный огонь из 70 орудий. Осадных орудий не было; пришлось терпеть и выносить огонь, ограничиваясь блокадой цитадели.

Авангард Розенберга под началом генерала Чубарова не нашел на реке перевозных средств: все истребили или забрали французы. Суворов приказал удвоить усилия и увеличить отряд Чубарова; он так был убежден, что французы оставили Валенцу, что назначил Чубарову по занятии этого пункта идти к Александрии.

Розенберг придвинулся ближе к своему авангарду. Чубаров выбрал переправу у Борго-Франко, в 7 верстах ниже Валенцы. Здесь лежит остров, отделенный от неприятельского берега узким рукавом, переходимым вброд; к нему стали с нашей стороны устраивать паром. Для отвлечения внимания французов, Чубаров отрядил 2 батальона к Валенце, а казаки Семерникова и человек 30 егерей переправились на островок вплавь, перешли другой рукав и заняли деревню Басиньяну. Но стали подходить французы. Русские по малочисленности не могли удержать деревню и после небольшой перестрелки отошли на остров. Стало ясно, что тот берег По занят силами французов и Валенца ими не очищена. Получили известие, что Моро не в Турине, а у Александрии. Суворов изменил распоряжения; он решил собрать силы у Тортоны и атаковать неприятельскую позицию за р. Танаро. Розенбергу велено присоединиться к прочим войскам.

Для исполнения, Розенберг сделал у Камбио разведки и узнал, что там переправы нет. А у Борго-Франко уже действовал большой паром, и Розенберг решил переправиться здесь, не подозревая, что находится напротив неприятельской позиции. 30 апреля войска Чубарова медленно переезжали на пароме к острову, а Розенберг стягивал силы к переправе. В этот день Суворов прислал второе приказание, за ним последовало и третье, чтобы "спешить денно и ночно".

Моро, видя переправу русских у Басиньяны, принял это за демонстрацию, маскирующую сосредоточение сил союзников у Тортоны, оставил против Чубарова часть сил, а прочие направил на позицию у Бормиды, впереди Александрии. Розенбергу донесли, что французы двинулись к Александрии, и он решил продолжать переправу. Утром 1 мая авангард Чубарова был на острове, тут же находились великий князь и Розенберг. Константин Павлович предложил Розенбергу начать переправу с острова на тот берег. Розенберг отвечал, что отряд слишком слаб и лучше подождать, пока подойдут войска. Константин Павлович вспылил и дозволил себе едкое замечание, что Розенберг привык служить в Крыму, где было гораздо спокойнее и неприятеля в глаза не видали. Слова великого князя оскорбили старого служаку, у него не достало характера, и приказание к наступлению было отдано. Авангард Чубарова двинулся вброд, по пояс в воде; подошедшая часть Розенбергова корпуса начала переправляться на остров.

Русские двинулись по дороге к Валенце и атаковали встреченного в нескольких верстах неприятеля. На подмогу скоро прибыли еще две роты; в голове их великий князь бросился в атаку. Успех был полный, но непродолжительный. Стали возвращаться французские войска, шедшие к Александрии; прискакал сам Моро и послал за подкреплением. Русский отряд всего из 2500 человек отступил, но держался в ожидании подкрепления. Подмога не шла, потому что адъютант Суворова, примчавшийся к Розенбергу с приказаниями, остановил переправу и велел идти назад батальонам, кои успели перейти на правый берег. Чубаров держался с трудом, великий князь сам поскакал за подкреплением. Три батальона и две роты подошли к полю сражения и возобновили бой. Новых подкреплений не было, беспорядок был полный, руководства не было. Число французов росло с каждым часом. Они грозили обоим флангам русских, но упорство русской пехоты было так велико, что французы разбивались о русские батальоны, как волны об утесы. Однако всему есть предел. На горах показались новые французские колонны, и пришлось уступить поле боя во избежание большей беды. После 8-часового боя началось отступление, но войска все-таки остановились перед Басиньяной и до ночи отбивали атаки.

Затем началось постепенное отступление. Жители Басиньяны, недавно встречавшие русских приветственными кликами, теперь стреляли по ним из окон. Русские, преследуемые французами, перебрались на остров, но крестьяне при паромной переправе перерезали канат, и паром унесло течением. Прошло немало времени, пока его поймали, исправили и пустили для перевозки раненых. Суматоха на острове была ужасная, особенно у переправы; лошадь великого князя испугалась и занесла его в реку, но казак Пантелеев вовремя бросился на помощь и вывел его на берег. Всю ночь производилась перевозка на пароме раненых, всю ночь русские держались на острове под огнем французских орудий и отражали попытки неприятеля перейти рукав вброд.

Несчастное дело при Басиньяне стоило русским больших потерь. Убитых, раненых и попавших в плен насчитано почти 70 офицеров (один генерал) и до 1,200 нижних чинов; в руках французов осталось 2 русские орудия, завязшие на пашне. У неприятеля выбыло из строя до 600 человек, в том числе один генерал. Русский офицер на другой день бежал из плена на французской лошади, казачьи посты спасли его от погони. Суворов велел возвратить французам лошадь.

В ночь после этого дела, с 1 на 2 мая, Суворов получил о нем известие и тотчас послал Розенбергу приказ - идти куда велено раньше, приписав: "не теряя ни минуты немедленно сие исполнить, или под военный суд". Но до главной квартиры доходили тревожные донесения с казачьих постов о движениях французских войск, слышны были выстрелы, а войска Розенберга у назначенных для них переправ не показывались. Суворов стал сомневаться в благополучном возвращении корпуса Розенберга и двинул ему на выручку войска к Камбио. Но это оказалась ненужным: скоро Розенберг показался у Камбио, и неприятель не преследовал его, оставаясь два дня в бездействии.

Это была первая крупная неудача союзников. Раздраженный Суворов написал сгоряча донесение Государю, выставляя опрометчивость Константина Павловича и указывая, что поведение его противоречит дисциплине. Донесение это он сразу не отправил, а раздумывал и советовался. Когда оно было отправлено, Суворов стал жалеть, что поторопился, послал курьера вдогонку за первым и когда получил обратно бумагу, разорвал ее и успокоился. Но он не хотел оставить несчастный случай без внимания, и потребовал великого князя к себе. Чувствуя вину и желая отсрочить неприятность, Константин послал одного из своей свиты, Комаровского, отговорившись, что прибудет сам вместе с войсками. Суворов встретил того грозно, упрекал, что он с товарищами допустил великого князя до опасности быть убитым или попасть в плен, обещал заковать их и отправить с фельдъегерем в Петербург. Немного успокоившись, Суворов спросил, как велик конвой великого князя, нашел, что недостаточен, велел выделить часть своего при надежном штаб-офицере и приказал Комаровскому отправиться с новым конвоем навстречу великому князю.

Прибыв к Константину Павловичу, Комаровский передал ему, что говорил фельдмаршал. "Так он очень сердит", сказал великий князь и задумался. Прибыв в главную квартиру, он скрепя сердце поехал к Суворову; тот с поклонами встретил его в передней, пригласил в кабинет и заперся с ним вдвоем. Беседа продолжалась с полчаса; великий князь вышел расстроенный, красный от слез. Суворов провожал его с прежними поклонами; проходя приемную, где стояла свита Константина Павловича, назвал их мальчишками, пообещал то же, что Комаровскому.

Неизвестно, где находился во время боя Дерфельден, о нем нигде не упоминается.

Суворов хотел отдать приказ по армии, приписав случившуюся неудачу "запальчивости и неопытности юности", но этот порыв скоро прошел. Но он помнил Басиньяну долго, и когда разговор касался этого в присутствии Константина, Суворов, не обращаясь прямо к великому князю, говорил: "Молодо-зелено; не в свое дело не мешаться".

Константин проникся к фельдмаршалу почтением и послушанием. Прислан учеником военного дела, он просил у него дозволения присутствовать при докладах и решении дел. Суворов согласился с тем, чтобы друг другу не мешать и одному другого не видеть. Константин Павлович, присутствуя при занятиях фельдмаршала со штабом, строго выполнял условие: входил тихо и садился где-нибудь в уголке.

На последнее, присланное в Борго-Франко приказание Суворова с угрозой военным судом, Розенберг отвечал, что в качестве подчиненного виноват без оправдания, но если главнокомандующий пожелает разобрать дело, то оправдает его совершенно. Однако Суворов при первом свидании высказал ему крайнее неудовольствие и не принял отговорок, в том числе и ссылки на великого князя. В приказе по соединенной армии Розенберг не поименован, но косвенно сделан ему строгий выговор. Суворов ставил на вид, что когда русские храбро и успешно наступали на неприятеля, вдруг услышали у себя в тылу барабанный сигнал к отбою и сбору, чего не следует делать и на ученьях. Во время этого же дела, австрийские войска Вукасовича стали проводить против Казале демонстративную переправу вблизи сильного неприятеля, и понесли чувствительную потерю. "Демонстрации - игра юно-военных", говорит Суворов в приказе, указывает на их бесполезность и даже вред, объясняет, что нужны не демонстрации, а "разъезды и обвещательные посты от конницы; разве в ущельях гор пехота употреблена быть может, и то с осторожностью, чтобы не была отрезана. Иначе военный суд разбирать будет". Одобряя храбрость войск при Басиньяне, Суворов хвалит Милорадовича, который шел в атаку со знаменем в руке, в ручном бою сломал свою саблю и потерял под собой двух лошадей.

Государю было донесено об этом деле, как о недоразумении,не скрывая неудачи. Государь взглянул на это серьезно и снова уполномочивал Суворова заменить Розенберга, если он недостаточно способен, Дерфельденом или кем иным, не стесняясь условиями старшинства. Но вместе с тем Павел I изъявил полное благоволение войскам, пожаловал награды по представлению Суворова, нижним чинам велел выдать по рублю, а находившимся под командою великого князя - по два. Суворов не сменил Розенберга. Вместо Розенберга поплатился другой: генерал-майор Чубаров 15 мая отставлен Государем от службы, о чем и сообщено Суворову. Впрочем, через два месяца он принят на службу снова, с прежним старшинством.

Проволочки продолжались и в следующие дни, потому что переправа Розенбергова корпуса шла медленно, по недостатку перевозочных способов и вследствие вздувшейся воды. В это время Суворов получил новые сведения о неприятеле и решил перенести все силы обратно на левый берег. Причины тому были: что Макдональд остается в неаполитанских владениях, Моро ожидает подкрепления и 25,000 французов идут с Рейна через Швейцарию в северную Италию. Пришло извещение, что принц Роган, прикрывавший фланг и тыл Суворова со стороны Швейцарии, разбит. Суворов принял меры для предупреждения опасности.

В новых вестях опять было мало правды. В Швейцарии и на Рейне этот месяц прошел в бездействии, хотя французы могли быть подавлены превосходными силами австрийцев. Впрочем французы все-таки оставили Энгадин, и небольшой французский отряд, окружённый неприятелем, отступил, открыв австрийцам путь к Сен-Готарду, пункту чрезвычайно важному. Генерал Лекурб с дивизией двинулся к Белинцоне. Принц Роган следовал туда же. На Монте-Ченере произошла встреча, Роган был разбит и отброшен, а Лекурб заняв Белинцону отрядом Луазона и отошел назад к Сен-Готарду, не собираясь наступать или идти на соединение с Моро.

Макдональд не собирался оставаться в южной Италии, а шел на соединение с Моро. Моро не ожидал подкреплений и не мог оставаться долго у Александрии, так как весь левый берег По был занят союзниками, путь к Генуе был закрыт при взятии Нови, в тылу кипело народное восстание, затруднявшее продовольствие войск и почти все сообщения армии были отрезаны.

Все это было неизвестно Суворову. Передвижение союзных войск на левый берег По назначено было на 5 число вечером. Но помешал Моро, тоже имея о расположении союзников неверные сведения. Он решил открыть путь в Геную через Нови и Бокетский проход. С этою целью дивизия Виктора перешла Бормиду в 6 утра и двинулась к Маренго; передовые австрийские войска под начальством Карачая отступили, послав гонца в австрийский лагерь при Торре ди Гарофолло. Меласа не было на месте, поднялась суета, поехали за приказаниями к Суворову в Сале. Так как туда было далеко, генерал Лузиньян решил идти с дивизией, и перед Сан-Джульяно встретился с французами. В это время от Нови к Камбио через С.-Джульяно проходил авангард Багратиона, во исполнение общего плана. Он пошел на выстрелы и стал к флангам австрийцев. Лузиньян предложил Багратиону принять общее начальство, но тот отказался. Союзники стройно двинулись с барабанным боем вперед. Французы держались и даже пытались обойти фланги, но безуспешно: Багратион отразил их встречными атаками. Казаки изрубили эскадрон французских гусар, отрезали небольшую часть французской пехоты, приперев ее к реке Танаро, и тоже почти истребили. Стали подходить свежие австрийские войска из лагеря. Моро увидел, что здесь находятся главные силы союзников и в 4 часа пополудни приказал отступать. Преследовали вяло, французы отступили в порядке и разрушили за собой мост.

Суворов прискакал после сражения и остался недоволен: "Упустили неприятеля", сказал он с досадой. Поужинав поджаренным луком с хлебом и небольшим куском балыка, он ночевал на поле боя, а на утро расспросил атамана Денисова о ходе боя и участии в нем русских войск, хорошо ли Багратион атаковал и бил ли в штыки. Денисов, находившийся с Багратионом в дурных отношениях, высказал всю правду, а может быть и больше.

В деле при Маренго 5 мая было 7-8,000 французов, союзников несколько больше. Потери сторон одинаковые, 500-600 человек, в том числе свыше 100 пленных французов. Как басиньянское дело для русских, так и маренгское для французов могли кончиться гораздо хуже. Союзники могли бы выманить всю французскую армию из-за Бормиды и нанести ей полное поражение. Но по несчастной случайности маренгское дело, подобно басиньянскому, происходило в отсутствие Суворова. Честь победы при Маренго принадлежит Багратиону, который был за него награжден орденом св. Александра Невского.

После неудачной попытки открыть прямой путь на Геную Моро покинул позицию при Александрии двумя другими дорогами, более кружными и трудными. Несколько дней это было неизвестно Суворову, и он приводил в исполнение прежний план, приостановленный переходом французов через Бормиду. 7 мая войска пошли по назначенным маршрутам, но 10 и 11 простояли у Кандии и Лангоско, пока строились мосты через По. Тем временем французы оставили Казале и Валенцу, которые и были заняты союзниками; здесь были больше 100 раненых русских и 34 орудия, в том числе одно русское, потерянное при Басиньяне. Посланные за По казачьи разъезды не нашли французов нигде до самой реки Танаро; жители сообщали об отступлении Моро на Асти, но куда он затем ушел, оставалось неизвестным. Очищение Валенцы указывало, что французы отступают от Александрии, но Суворов этого не разгадал и их не преследовал, хотя время для истребления остатков республиканской армии еще было.

Преследование Моро, осада тыльных крепостей и взятие Турина - несовместимые задачи, и он решил, продолжая блокаду и осаду выделенными на то отрядами, овладеть Турином.

Уничтожить армию Моро было предпочтительнее, так как Моро мог уйти, а Турин нет, но невозможно отрицать и громадные выгоды немедленного захвата Турина. Занятие столицы Сардинского королевства было важно в политическом отношении. Кроме того, заняв Турин, Суворов мог отрезать армии Моро пути для получения подкреплений и запасов из Швейцарии и Савойи. Он рассчитывал, что голод заставит французов покинуть Пьемонт, а восстание жителей задержит их до прибытия союзной армии и их истребления, после чего Генуя падет сама. Наконец, в Турине были огромные склады, артиллерийские парки и арсенал. Суворов скорбел, что тратит столько времени и сил на блокады и осады; туринские средства могли его в известной степени выручить.

Союзная армия шла к Турину двумя колоннами, Меласа и Розенберга. Швейковский послан взять Александрию, Отт и Край прикрывали тыл от французов со стороны средней Италии. Суворов шёл с армией к Турину. Штабные часто рассылались в колонны для присмотра, и при нем оставался только небольшой казачий конвой. Уезжая верхом вперед, Суворов слезал с лошади, ложился невдалеке от дороги в винограднике или в тени строения и смотрел на проходившие войска. Затем выезжал на дорогу, ехал между солдатами и беседовал с ними. Задние спешили вперед, усталые прибавляли шагу, приободрялись.

Жара стояла страшная. Суворов, желая объехать колонну, взял в сторону и перескочил широкий ров, так что все невольно вскрикнули. Обогнали колонну, ехали часа 4, войска остались далеко позади. Шателер был послан вперед с частью войск для необходимых распоряжений и переговоров с неприятелем. Суворову хотелось узнать о результатах миссии генерал-квартирмейстера, и он все ехал вперед. В его свите было 3-4 человека, конвой из десятка казаков, не было проводника, а в Турине были французы. Наступила ночь. Атаман Денисов обратился к Горчакову с советом - остеречь фельдмаршала, так как его могут захватить в плен. Горчаков отозвался, что не смеет. Тогда Денисов заступил Суворову дорогу и объяснил, что так ехать дальше нельзя. Суворов отвечал, что ему необходимо видеть Шателера, Денисов вызвался за ним съездить.

Шателер предложил гарнизону сдать город. Пьемонтский генерал Фиорелла с гарнизоном в 3,400 человек отвечал, что будет защищаться. Шателер приказал открыть артиллерийский огонь по форштату, французы ответили тем же. Суворов приказал окружить город подходившими войсками. Завтра, 15 мая, устроить батареи, к вечеру их вооружить и в первом часу ночи на 16-е открыть огонь. Если к 3 утра город не сдастся, штурмовать его.

Сделав распоряжения, Суворов подъехал к предместью, остановился у фонтана и восхищался прелестной итальянской ночью, хвалил роскошную южную природу. Вблизи стали ложиться французские ядра. Денисов, не теряя времени на убеждения, схватил фельдмаршала поперек и побежал с ним в сторону. Озадаченный Суворов вцепился ему в волосы (но не драл), назвал его "проклятым", спрашивал с негодованием, что он делает. Денисов спустил его с рук во рву и так как Суворов все хотел к фонтану, то повел его якобы по желанию, но в другую сторону, подальше от ядер, в безопасное место.

На рассвете 15 мая двинулись войска. Суворов поручил Горчакову написать Фиорелле предложение сдаться. Комендант отказался: "Атакуйте меня, и тогда буду отвечать". Суворов приказал отрыть траншеи, ставить батареи и бомбардировать город два дня.

Но жители Турина и национальная гвардия впустили союзные войска. Это произошло так внезапно, что многие французы не успели спастись в цитадель и скрылись в городских домах. Фиорелла пытался помочь им вылазкой из цитадели, но безуспешно. Французов перебито около сотни, вдвое взято в плен, втрое больных и раненых. Взято без малого 400 орудий, 20,000 ружей и огромное количество военных запасов. В 3 часа пополудни Суворов вступил с войсками в Турин. Улицы были полны народом, раздавались восклицания с виватами императорам Францу и Павлу.

Суворов поместился в нижнем этаже одного дома; великому князю отвели дворец, от которого он отказался и провел ночь за городом в расположении австрийских войск. Фиорелла прислал парламентера с объявлением, что будет вести канонаду, пока союзники не очистят город. Говорили, что парламентер был послан разведать, где стал Суворов, дабы стрелять в ту сторону, и хотя французский офицер проезжал по улицам с завязанными глазами, но кажется успел в своем намерении. Около полуночи с 15 на 16 мая огонь был открыт, так как Фиорелла хотел наказать жителей за измену. Суворов доносил, что неприятель "поздравлял победителей непрестанною пальбою, градом бомб, картечей и каленых ядер до рассвета, причем убито в городе из обывателей два человека и досталось жестоко черепице крыш". В трех местах загорелось; во дворе фельдмаршала убито несколько лошадей, оторвано несколько рук и ног. Донской атаман решился войти к Суворову в спальню. "Что ты, Карпович", - спросил Суворов проснувшись или делая вид, что спал. Денисов доложил, что бомбардируют из цитадели и целят в этот дом. "Оставь меня, я спать хочу", - отвечал Суворов и повернулся лицом к стене. Денисов вышел, но скоро послышался голос Суворова, требовавшего дежурного генерала.

Жители Турина пришли в отчаяние. Суворов велел Горчакову написать французскому коменданту снова. Горчаков стыдил Фиореллу за принятое решение; говорил, что если при занятии Турина погибло несколько французов, то виновен в этом один он, Фиорелла, а не жители, ибо не могли же 300-400 человек отстоять город против многочисленной армии. Горчаков предупредил Фиореллу, что если канонада возобновится, то будут выведены на эспланаду цитадели пленные французы, не исключая больных, и останутся под огнем, пока будет продолжаться пальба по безвинным гражданам. Угроза подействовала: комендант объявил, что не станет стрелять по городу, если союзники обяжутся не вести атаки с городской стороны. Суворов согласился, и в тот же день была заключена капитуляция. Городское управление издало объявление, где приглашало жителей Турина спокойно приняться за обычные занятия.

В тот же день получено донесение о сдаче генералу Повало-Швейковскому Александрии на капитуляцию. Генерал Гарданн, с 3000 человек гарнизона, сдал город и отступил в цитадель с тем, чтобы союзники ничего не предпринимали против цитадели со стороны города и чтобы раненые французы, оставленные в городе, по выздоровлении получили свободу и право вернуться в отечество. Их было до 600, да 30 русских и австрийских пленных; бывшие в крепости пьемонтские солдаты вступили на службу в союзную армию. Суворов был недоволен этими условиями, которые противоречили данной Швейковскому инструкции, и писал Разумовскому: "Рекрут генерал-лейтенант Швейковский сделал капитуляцию как невежда с комендантом александрийского замка о увольнении оставшихся в городе больных и раненых, с другими не лучше артикулами". Досаду в официальном донесении он скрыл.

Взята Феррара и миланская цитадель. Феррара ( город и цитадель) была хорошо вооружена, а цитадель можно было взять только правильной осадой. Но малодушный комендант после первых выстрелов генерала Кленау, причинивших в цитадели пожар, согласился на капитуляцию перед отрядом, который немногим превышал гарнизон, и положил оружие с обязательством не служить полгода против союзников. Австрийцам достались 1500 ружей и 75 пушек. После кратковременной осады сдалась и миланская цитадель; гарнизон в 2000 человек отпущен без оружия с условием не служить против союзников год. Взято 119 орудий, в том числе 30 осадных, и много военных припасов. По случаю этих успехов, назначено было празднество на 17 мая.

По занятии Турина Суворов решил восстановить королевство и королевскую армию, которая насчитывала 40,000 войск и 26,000 милиции. Он поручил формирование армии графу Сент-Андре, генералу Латуру и подполковнику Атемсу. Ранее он издал прокламацию к пьемонтским войскам. В ней говорилось, что союзники вступают в Пьемонт для восстановления короля, что главнокомандующий приглашает всех присоединиться к избавителям и обещает, что они не будут присягать никому, кроме Сардинского короля. Через два дня объявлена прокламация к пьемонтскому народу: народ призывался к оружию для защиты религии и охранения собственности каждого. Суворов приказал передовым партиям войск распускать слух о скором прибытии герцога Аостского и короля.

Таковы были и намерения императора Павла. Однако он стал допускать возможность противоположных австрийских замыслов, и в словесных его повелениях, записанных Ростопчиным, мы встречаем от 14 мая 1799 года: "Заготовить декларацию Венскому двору, в случае желания и намерения его присвоить что-нибудь в Италии". Когда было получено донесение Суворова о взятии Турина, Государь написал ему 7 июня: "Коль скоро овладеете туринскою цитаделью, уведомьте о сем Сардинского короля, пригласите возвратиться в Турин и восстановите на престоле".

Суворов восстановил должности, звания, титулы, ордена, существовавшие в царствование Сардинского короля, а все распоряжения по введению новой администрации возложил на временный верховный совет. Губернатором Турина назначен Сент-Андре, доверенный короля, а управление Пьемонтом возложено на генерала де-Латура. Национальную гвардию, хотя она была республиканского происхождения, он не стал распускать, так как большинство гвардейцев не сочувствовало французам. Им приказано продолжать службу для охраны спокойствия в городе, но у жителей велено отобрать оружие и военные запасы, а также выдать французов, скрывавшихся в домах.

Меры эти вызвали в Вене неудовольствие, и австрийский император обратился с рескриптом. Он писал, что в землях, занятых союзными войсками по праву завоевания, не может быть иной власти, кроме его, императора Австрийского, поэтому гражданское управление и политика должно быть в распоряжении Венского кабинета; что пьемонтские солдаты должны призываться не под знамена Сардинского короля, а на службу австрийского императора, ибо долгая война требует покрытия потери людей из областей, отнятых от неприятеля.

Корыстные виды Венского двора обнаружились с полной ясностью. Внутреннее управление вверялось австрийским комиссарам, распоряжения по снабжению союзных войск и употребления для того средств занятого края поручено Меласу. Офицеры и солдаты бывших пьемонтских войск принимались исключительно на пополнение австрийской армии, что в несколько раз уменьшило число охотников. Все прокламации и объявления после 16 мая издавались уже от имени генерала Меласа, как уполномоченного Римского императора. О Сардинском короле в них не упоминалось. Эгоизм Венского двора по мере успехов Суворова креп, и поводы к взаимным неудовольствиям множились, потому что захватывали не только политическую, но и военную область.

Суворову снова приказано австрийским императором держаться плана операций, изложенного в прежних рескриптах, и переход союзников на правый берег По принят за нарушение инструкции. Австрийский император требовал, чтобы все планы Суворова были отставлены, а сосредоточились на взятии Мантуи и миланской цитадели, для чего усилить осадные корпуса. Главной армии занять положение для охраны сделанных завоеваний. Особенно заботились в Вене о скорейшем взятии Мантуи и обращались беспрестанно к русскому послу Разумовскому, о чем он официально сообщал Суворову. Но, пользуясь проездом через Вену сына Суворова, Аркадия, Разумовский послал ему с этой верной оказией частное письмо, советуя продолжать по-прежнему, не заботясь о боязливости Венского двора, который напуган прошедшими бедствиями, а после сам будет "благодарить, славить и обожать". Совет был рискованный, в виду неоднократных подтверждений за подписью императора.

Барон Тугут был очень не доволен русским полководцем, который не хотел состоять в его услугах. Желчный нрав и беспредельное самолюбие руководителя Венского кабинета не терпели в исполнителях ни малейшей самостоятельности, из-за чего высшие ступени армии были заняты крайне посредственным людьми, преданными первому министру исполнителями его воли. Желая во что бы то ни стало согнуть волю Суворова, Тугут пошел к цели окольным путем и действовал через своих клевретов, занимавших высшие посты в армии. Интрига, сплетня, донос, противодействие главнокомандующему или по крайней мере умышленно создаваемые затруднения, сделались повседневным явлением. Под предлогом - не отвлекать фельдмаршала к предметам второстепенной важности, - гражданская, политическая и военно-хозяйственная власть вручены были тупому, ограниченному Меласу, руководить которым было гораздо удобнее. Завязались прямые сношения австрийских генералов с гофкригсратом. Суворов перестал им доверять, видя в них недругов и Тугутовых шпионов. Единство, стройность в распоряжениях исчезли; недоразумения, не только невольные, но и умышленные, участились; приказания доходили до австрийских войск медленно, неверно, иногда в таком виде, который прямо противоречил первоначальному смыслу. Затруднения и беспорядки в снабжении армии продовольствием возрастали по дням; магазинов было мало, и войска на походе кормились большей частью реквизиционным способом, а лошади - подножным кормом. Хлеб, доходивший временами до солдат через посредство австрийских комиссаров, сплошь да рядом был дурно испечен, из порченой муки, мясо несвежее, вино разбавлено водой, так что жаловались неизбалованные русские войска. Он принялся исправлять зло, насколько возможно. Распорядился, чтобы приказания из главной квартиры в австрийские войска шли прямо ближайшим начальникам, а не через Меласа, которые должны уже были сами доводить их до сведения Меласа. Велено австрийскому провиантмейстеру и земским комиссарам получать наряды и распоряжения от генерал- квартирмейстера Шателера, знакомого с общим ходом и планом военных операций. Но эти меры, ослабляя зло не исцеляя его. Они даже принесли вред: Шателер был поставлен в необходимость действовать не так, как указывалось из Вены, стал в холодные отношения с Меласом и навлек на себя неудовольствие Тугута.

Все это освещает дело с невидной его стороны и дает каждому непредубежденному возможность убедиться, что нити злой воли, портившей общую задачу союзников, шли не от Суворова, а от Тугута. Этот узкоглазый руководитель австрийской политики был, подобно Цезарю Борджиа, неразборчив в выборе средств для достижения целей. Он отличался кроме того какой-то неразумной ненавистью к России, может быть именно из-за того, что помощь России была необходима Австрии как последний ресурс. Что было делать с ним Суворову, особенно в описываемый период кампании, когда зло только что начинало назревать и не поражало еще глаз? Протестовать - бесполезно и нельзя; жаловаться своему Государю - преждевременно. Оставалось только переписываться с русским послом в Вене, побуждая его к противодействию интригам и козням.

В письмах к Разумовскому он касается некоторых больных мест, особенно военной стороны предмета. Он пишет, что много бы набралось добровольных пьемонтских войск для борьбы с французами, если бы их дозволили формировать на предложенных им основаниях, притом они ничего бы не стоили Австрии. Он указывает, что в этом случае пример французов, в быстрых их завоеваниях, заслуживает полного внимания, поясняя, что "после можно распустить, если не нужно". В особенности настаивает Суворов на наступательном образе действий, говоря, что в наступлении французы ушли дальше других, что благодаря отступлению была потеряна Италия с предградием Вены, а в наступлении эрц-герцог Карл выгнал из Германии две армии. Объясняя невыгоду оборонительной кордонной системы, Суворов вразумляет Разумовского, что таким образом погибли тут Болье, Альвинци и Вурмзер, а Бонапарт победил, и что ему, Суворову, видно также придется погибнуть, тем паче, что "недорубленный лес опять вырастает". Особенно сокрушало его, что значительная часть союзной армии оставалась сзади, при крепостях. "Как бы ни была Мантуя драгоценна, все же не стоит потеряния лучшего времени кампании", и восклицает: "Спасителя ради, не мешайте мне".

Ход кампании до занятия Турина не удовлетворял Суворова и в значительной степени не зависел от его воли. Конечно, он делал ошибки и продолжал их делать в Турине, раздробив часть сил для овладения краем и очищения его до Альп. И хотя причина в недостатке сведений о Моро, но и в скудости известий Суворов неправ: в его распоряжении находилось достаточно легкой конницы для разведочной службы. Союзники владели всем краем вокруг Моро и должны были иметь о нем верные сведения. Но некоторые участники кампании отмечали, что французская партия была сильна в западной части северной Италии, и это затрудняло получение верных известий о французах.

Все, начиная с безусловных венских инструкций и кончая свойствами австрийского интендантства, создавало русскому полководцу очарованный круг, из которого он не мог вырваться. Чтобы исчерпать предмет до конца, надо рассмотреть выдвинутое австрийцами обвинение Суворова и русских в грабительстве.

В Италии и обстановка войны, и присмотр за войсками были не те, что в Турции или Польше. Бывали случаи грабительства, и в начале быть может не редкие. Был отдан приказ, что за все беспорядки отвечает генерал-гевальдигер, который должен иметь помощников в хвосте каждой колонны, при взводе драгун и десятке казаков. "Суд короткий", говорится в приказе: "старший в полку или в батальоне прикажет обиженному все сполна возвратить, а ежели чего не достает, то заплатить на месте из своего кармана; мародера - шпицрутенами по силе его преступления, тем больше, ежели обиженного на лицо не будет". Суворов обращался к Розенбергу: "Андрей Григорьевич, Бога ради учредите лучший порядок; бесчеловечие и общий вред впредь падают на особу вашу". Отдельные случаи были, но это зло неизбежно всегда и всюду. Строить на них характеристику армии несправедливо, особенно австрийцам, которые сами имеют дурную славу о Хорватах, распространенную в западной Европе. Да и поводы к мародерству русских солдат создавались австрийцами же, неисправностью их провиантских чинов и учреждений. Багратион, узнав однажды о прибытии транспорта с печеным хлебом для других войск, удержал его для своего отряда, потому что уже третий день нуждался в провианте. Казачий полковник Поздеев доносил, что его полк третий день не получает провианта и фуража и что хотя он посылал с требованием в магазин, австрийский генерал Цопф приказал не выдавать. Подобные жалобы заявлялись русскими начальниками часто, и русский обер-провиантмейстер лейтенант Крок рапортом подкрепляет их справедливость. В лучших случаях, когда войска не нуждались в хлебе, им приходилось зачастую питаться всухую, вместо простой, но сытной и питательной пищи, к которой они привыкли в России. И это происходило в богатой стране, полной продовольствия, которое кололо глаза и раздражало аппетит. Однажды на переходе группа солдат расположилась на берегу реки. Закусывали тем, что имели при себе, и смачивали горло водой, хлебая ее деревянными ложками из реки. Наехал случайно Суворов; "Что ребята вы тут делаете", спросил он: "Итальянский суп хлебаем, ваше сиятельство", отвечали солдаты. Суворов подсел к ним, взял ложку, похлебал воды, похвалил итальянский суп и сказал, что "теперь сыт, совсем сыт". Садясь на лошадь и прощаясь с солдатами, он им заметил, что французы невдалеке, у них пропасть разного добра и надо только до них добраться, а там уж будет приправа к супу.

Каковы бы ни были нарекания на Суворова и на русские войска, Император Павел был ими доволен, и вся Россия тоже. "Честные и верные сыны отечества составляют хор, воспевающий победы ваши, а злодеи ваши и тварь пресмыкающая грызет землю и боится блеска славы вашей", писал Суворову Ростопчин. Государь приказал справиться, сколько есть готовых крестов св. Анны, чтобы послать тотчас же Суворову 500, "в его волю". В начале июня Государь писал ему: "В первый раз уведомили вы нас об одной победе, в другой о трех, а теперь прислали реестр взятым городам и крепостям. Победа предшествует вам всеместно, и слава сооружает из самой Италии памятник вечный подвигам вашим. Освободите ее от ига неистовых разорителей, а у меня за сие воздаяние для вас готово". В полтора месяца северная Италия была очищена от неприятеля. В руках французов оставались только крепости Мантуя и Кони да туринская, александрийская и тортонская цитадели.

30. Итальянская кампания. Треббиа. 1799.

В Турине Суворов, согласно венских предписаний, решил начать осаду цитадели, но помешали непрерывные проливные дожди и потребовалось подвезти из Милана осадные орудия. Была осадная артиллерия и в Турине, но мало. Суворов в Италии держался правила приступать к осаде с сильной артиллерией, подавляя крепости артиллерийским огнем. Были выдвинуты небольшие отряды для наблюдения за горными альпийскими проходами со стороны Савойи и Дофинэ, заняты Пиньероль и Суза, Вукасовичу приказано двинуться к Апеннинам. Швейковский, Секендорф и Алькаини направлены в горы долинами Бормиды, Орбы и Скривии. Эти последние распоряжения остались не исполненными, по изменившимся внезапно обстоятельствам.

Армия эрц-герцога Карла, почти ничего не сделавшая в апреле, немногим больше сделала и в мае. Назначенный при эрц-герцоге в качестве доверенного лица русского Императора, генерал-адъютант граф Толстой доносил, что австрийцы, за сырою погодою, расположены по кантонир-квартирам и эрц-герцог не имеет права ничего предпринять без предварительного согласия гофкригсрата. Уступая Толстому, в начале мая Карл начал наступление на Граубинден. Граф Бельгард двинулся в Граубинден из Энгадина, генерал Готце из Форарльберга, эрц-герцог ограничился на первое время демонстрациями. Когда, при огромном перевесе австрийских сил, Граубинден был занят, эрц-герцог вступил в Швейцарию, чрезвычайно медленно и нерешительно. Обе части его армии теперь соединились, но от этого энергии в её действиях не прибавилось. Произошло сражение; обе стороны понесли огромные потери, особенно австрийцы, при неопределенном результате. Спустя сутки французы отступили, и австрийцы заняли Цюрих. Несмотря на численное превосходство и выгодную стратегическую позицию, они расположились по квартирам.

Бельгард, войдя в Граубинден, стал ожидать приказаний от Суворова, под начальство которого он поступил по заранее утвержденному плану. Получив приказание, он должен был отделить часть сил для атаки Сен-Готарда и с остальными направился к озеру Комо. Нападение произведено успешно. Суворов благодарил командовавшего генерала Гадика за употребление холодного оружия и объявил по армии, чтобы войска поступали всегда таким образом: "Пехота, не занимаясь слишком много перестрелкою, должна бросаться на неприятеля в штыки, а конница с саблями врезываться в ряды пехоты и кавалерии". Суворов поторопился благодарить Гадика: с последовавшим наступлением французов с двух сторон, он потерял голову и только случайно вышел из опасного положения. Суворов ободрил его письмом и поощрял к дальнейшему наступлению, но Гадик не трогался с Сен-Готарда. Суворов рассердился и сделал ему саркастически-резкое замечание. Объясняя, что надлежало преследовать неприятеля и атаковать его с тыла, Суворов говорит: "Хотя неприятеля можно отрезывать лишь с превосходными силами, иначе будешь сам им отрезан, но другое дело атаковать с тыла. Тогда и с малым отрядом можно его отрезать и принудить к сдаче".

Несмотря на бездействие Гадика, французы сами отступили, и австрийцы заняли большую часть малых кантонов, но не воспользовались этим, и главная армия эрц-герцога Карла оставалась в бездействии. Причиной тому были политические соображения Венского кабинета, главное из которых - завладеть Баварией. Император Павел, раздраженный конфискацией в Баварии имений Мальтийского ордена, чуть было не попал на удочку австрийской политики, но поспешность, с которой Баварский курфюрст обещал исправить ошибку, остановила русского Императора от действий против Баварии. Венский кабинет дожидался, когда подойдет русский корпус Римского-Корсакова, обезоружит баварские войска и передаст Баварию управлению австрийского комиссара, а для замаскирования этой причины приводилась вымышленная, будто русский корпус необходим для укрепления правого фланга австрийцев. Как на этот, так и на другой русский корпус, Ребиндера, Венский кабинет возлагал большие надежды, но беспрестанно изменял свои планы и обращался к Павлу I с противоречащими просьбами. Все лето прошло в дипломатической переписке и переговорах о плане действий, в ущерб действиям. Павел был наконец выведен из терпения и решил, что Корсаков пойдет в Швейцарию, а Ребиндер в северную Италию.

Отношения между императорскими дворами сделались холоднее. Иначе и не могло быть при несогласимых целях: русский Государь поднял оружие ради идеи, австрийский - с эгоистическими намерениями. По мере успехов Суворова алчность Венского двора увеличивалась, и взоры обращались не только на соседние Пьемонт и Баварию, но и на южную Италию, и даже в Неаполе было различие между русской и австрийской политикой.

Там, в недавно родившейся Парфенопейской республике, кипела кровопролитная война. Как и всюду в Италии, население бывшего Неаполитанского королевства распалось на две партии, но контрибуции, несправедливые налоги, злоупотребления и насилия французов скоро уменьшили число их сторонников. Спокойствие поддерживалось присутствием французских войск, но возмущения скоро перешли в общее восстание. Загорелась народная междоусобная война, полная совершеннейшего варварства: под покровом патриотизма и политических принципов происходили ежечасно и повсеместно зверства, неистовства и ужасы, от которых стынет кровь. Уполномоченный Неаполитанского короля, кардинал Руффо, прибывший с острова Сицилии для руководства инсурекцией и восставшим народом, объединил усилия инсургентов и стал продвигаться вперед, занимая одну область за другою, но беспощадный, дикий характер войны все таки не изменился.

Король Фердинанд, оставленный союзным и родственным Венским двором, возлагал надежду на русского Императора. Павел I повелел Суворову войти в сношения с Неаполитанским двором и способствовать восстановлению королевской власти. Такие же инструкции были даны адмиралу Ушакову, командовавшему русско-турецким флотом в Средиземном море. Ушаков, занятый на Ионических островах запасом продовольствия и починкою кораблей, только в середине апреля отрядил небольшую эскадру под началом Сорокина. Появление эскадры у неаполитанских берегов произвело смятение, но решающим оказалось русское военное вмешательство, когда Сорокин в начале мая послал отряд из 400 солдат и матросов с 4 пушками, под началом капитан-лейтенанта Белле, впоследствии усиленный еще сотней людей и 6 орудиями. Белле соединился с Руффо, по его просьбе стал обучать толпы народной рати и в конце мая двинулся вместе с Руффо к Неаполю, для нанесения окончательного удара Парфенопейской республике.

Командовавший французскими войсками в южной Италии генерал Макдональд должен был двинуться к северу на выручку своих, но запоздал, потому что требовалось время на сосредоточение войск, заготовление продовольствия, обеспечение укрепленных пунктов. Как только началось сосредоточение войск и французы покидали какую-нибудь часть края, там тотчас вспыхивала инсурекция. С неимоверными усилиями Макдональд выступил из Казерты 26 апреля и с величайшими затруднениями шел к северу, присоединяя к себе по пути все французские войска. Окруженные инсургентами колонны Макдональда следовали по опустошенной стране, терпели крайний недостаток в продовольствии, ежедневно отражали дерзкие нападения банд и только к 14 мая прибыли во Флоренцию, а затем 18 числа в Лукку, где оставались до 29 мая.

Таким образом две французские армии, силою до 55,000 человек, кроме гарнизонов, собрались на южном склоне Апеннинов. Союзная армия превосходила обе французские почти вдвое, но в действующем корпусе не насчитывалось и трети вследствие раздробления союзных сил для прикрытия завоеванного края, осады крепостей и охраны северной Италии, окруженной с трех сторон неприятелем. Раздробление сил, безопасное против остатков армии Моро, могло обойтись союзникам дорого, если бы Макдональд не задержался в Тоскане, а продолжал наступать к По - тогда передовые австрийские корпуса были бы раздавлены, и Макдональд дошел бы до Тортоны прежде встречи с главными силами.

Суворов это понимал и принимал меры к обеспечению своего тыла, обратив особое внимание на пиаченцкую цитадель, что потом и оправдалось, как мера проницательная и благоразумная. Сам же он решил преследовать французов в Генуэзскую Ривьеру и отдал уже приказания, как вновь полученные известия заставили его опять изменить план. По слухам, показаниям, даже перехваченным письмам выходило, что Макдональд морем переезжает в Ривьеру и что Моро получил значительные подкрепления, ожидая новых через Бриансон. Присутствие многочисленного французского флота в генуэзской гавани усиливало достоверность известий. Суворов решил, что следует ожидать наступления неприятеля к Турину, и расположил армию так, чтобы можно было в два-три дня сосредоточить к угрожаемому пункту до 30.000 человек. Несколько дней он выжидал в Турине, но получаемые сведения не подкрепляли его предположения. Он решил, что французы будут наступать к Александрии и Тортоне, и надо сосредоточиться к Александрии.

Суворов отправился из Турина 20 мая. К Александрии потянулось все, что можно было тронуть с места, и даже Краю приказано идти туда с частью войск, преимущественно с кавалерией.

В виду важности приближающегося момента Суворов озаботился и по частностям. Генералу Кейму он дал наставление, как продолжать осаду туринской цитадели и вместе с тем оберечь себя от неприятеля со стороны Савойи и Дофинэ; указал, где строить и возобновить укрепления, сколько заготовить запасов для войск и для жителей и проч. Бельгарду, который шел к Александрии, приказано устроить мосты на реках Бормиде и Танаро, чтобы армия могла свободно маневрировать. Валенцу выбрал главным опорным и складочным пунктом, велел укрепить ее. Приказал проводить работы по прикрытию переправы у Мецано-Корти и предместий крепостей, готовить к обороне Павию, Пиаченцу и другие пункты; ускорить развозку из туринского арсенала орудий, снарядов, пороха.

Багратиону он пишет, что войска Бельгарда придут под Александрию из Тироля "не обученные, чуждые действия штыка и сабли". "Ваше сиятельство, как прибудете к Асти, повидайтесь со мною и отправьтесь немедля к Александрии, где вы таинство побиения неприятеля холодным ружьем Бельгардовым войскам откроете и их к сей победительной атаке прилежно направите. Для обучения всех частей довольно двух и трех раз, а коли время будет, могут больше сами учиться. А от ретирад отучите. Наблюдите сие крепко и над российскими". Бельгарду, человеку новому, Суворов начинает предписание словами, что "деятельность есть важнейшее из всех достоинств воинских", почему надлежит, как только возможно, спешить походом к Александрии. Зная нераспорядительность австрийского интендантства, Суворов пишет: "Чтобы подкреплять войска, можете вы безденежно брать у обывателей вино и мясо. Идти им тем порядком, какой у меня давно заведен, а именно: кашевары с мясом и котлами во вьюках выступают в 12 часов ночи вперед, на 2 мили (у меня весь суточный переход от 4 до 5 миль); кашевары располагаются и варят. Войска поднимаются в 3 часа ночи, идут милю, отдыхают один час, потом опять подымаются и идут милю, с час отдыхают, идут опять одну милю и приходят к своим котлам; кушанье готово, вино там, ни одного усталого! Поев, отдыхают до 4 часов по пополудни, потом опять поднимаются и идут одну милю, так что в 9 часов вечера приходят в лагерь. Все вьючные лошади с палатками были уже отправлены наперед в полдень; палатки поставлены, солдат подоспел и ложится отдыхать до 3 часов следующего утра, а там снова поход". "Спешите, ваше сиятельство, деньги дороги, жизнь человеческая еще дороже, а время дороже всего".

30 мая войска двинулись с разных сторон к Александрии, и 1 июня там сосредоточилось до 34,000 человек. Русские войска, выступившие из Турина, сделали в сутки 50 верст по дорогам, совершенно испорченным от проливных дождей; колонну сопровождал лишь самый необходимый, легкий обоз. Суворов объявил им благодарность в приказе по армии. Ожидалось еще 15000 человек, но австрийское провиантское управление, привыкшее распоряжаться заблаговременно и не допускавшее внезапности, объявило невозможным продовольствовать такую массу войск. Пришлось 2 июня вечером отсылать русские войска назад к Асти. Но 3 июня, собираясь выступить с ночлега на полпути, Розенберг получил от Суворова приказ, - идти на соединение с ним, потому что "Французы, как пчелы, почти из всех мест роятся к Мантуе".

Вечером 2-го оказалось, что все донесения о французах ложны. Макдональд не плыл морем к Генуе, Моро не получал подкреплений, кроме одного батальона, наступление его к Александрии и Тортоне было пустым слухом. Заметив внимание Суворова к вестям, Моро воспользовался этим и сам распустил слухи, подкрепив их движениями войск, нападениями на аванпосты союзников и т. п. Суворов попал в ловушку, и сначала не поверил смутным вестям о движении Макдональда вперед, к Модене и Реджио. Но 2-го вечером получил донесение, что граф Гогенцолерн с передовым отрядом 1 числа атакован большими силами при Модене и отброшен к Мантуе.

Суворов пишет, что новости сменяются ежеминутно, шпионы двойные, и служат обеим сторонам, и не станут рисковать из-за получения верных сведений. "Надо действовать по указаниям своего собственного разума, если не хочешь впасть в сомнамбулизм".

Макдональд мог напасть на Края, освободить Мантую, разбить несколько разбросанных корпусов и наделать больших бед, будучи подпущен слишком близко.

Суворов не потерял ни часа, хотя под Александрией сосредоточились не все войска и ему пришлось выставить меньшие силы. Из-за отсутствия переправ приходилось изменять маршруты: войска, несмотря на палящий зной, сделали переход в 45 верст, потеряв сутки из-за неготового моста.

К вечеру 31 мая Макдональд спустился с Апеннин на позицию от Болоньи до Веццано. На следующий день он атаковал передовой отряд Гогенцолерна и нанес поражение, взяв свыше 1,500 пленных, 3 знамени и 8 орудий. Макдональд был ранен. Он продолжал наступление, и 5 июня дивизия Отта имела с ним жаркое дело у Пиаченцы. Отт отступил к С.-Джиовани.

Суворов приказал Меласу с частью войск идти на помощь Отту, следом выступила вся армия. У Страделлы войска в 10 утра стали на отдых, но от Отта пришли вести: неприятель решил уничтожить австрийцев прежде, чем подойдет подмога. Суворов поскакал туда, захватив казачьи полки из авангарда и Багратиона, который сдал начальство над авангардом великому князю.

Неприятель успел перейти р. Тидону. Войска Отта в расстройстве отступали к С.-Джиовани, когда подошел Мелас. Отт остановился и, пользуясь пересеченной местностью, успешно отбивал атаки. Но в 3 часа дня французы повели атаку с фронта и послали в обход правого фланга Домбровского с поляками. Австрийская батарея из 8 орудий была захвачена.

В этот момент показалось облако пыли, и на поле явился Суворов с 4 казачьими полками. Он поспел вовремя: несколько дней спустя Мелас со слезами говорил Милорадовичу, что обязан спасением быстрому прибытию русских. Собственно, не русских, а Суворова: русских было так мало, что на стороне французов оставался большой численный перевес.

Вскакав на возвышение, Суворов окинул долгим взглядом поле боя. Два казачьи полка, не переведя дух, полетели вправо, во фланг Домбровскому, а против его фронта посланы драгуны; другие два казачьи полка понеслись под началом Горчакова к правому флангу французов. Войска Макдональда увидели казаков впервые. Наступление французов задержалось, а поляки приведены в замешательство. Успех был минутный, но в таких случаях дорога каждая минута: на дороге показалась голова русского авангарда. Великий князь не медлил: под палящим зноем пехота не шла, а бежала; колонна сильно растянулась, люди выбились из сил, падали рядами и многие из упавших уже не вставали. Но остальные продолжали идти на выстрелы, и скоро голова колонны подошла к полю сражения. То были храбрые из храбрых, люди, крепкие не столько телом, сколько духом, на них всегда и рассчитывал Суворов, поставляя правилом, что "голова хвоста не ждет".

Войска строились против флангов неприятеля, но полки и батальоны были очень слабы. Горчакову приказано ударить в правое крыло, Отту атаковать центр, Багратиону левый фланг - всем одновременно, не теряя времени на перестрелку. Багратион подошел к Суворову и вполголоса просил повременить, пока прибудет хоть часть отставших, потому что в ротах нет и по 40 человек. Суворов отвечал ему на ухо: "А у Макдональда нет и по 20; атакуй с Богом". Линия ударила дружно, с музыкой и барабанным боем, русские с песнями. Местность была чрезвычайно пересеченная, что усиливало губительность огня французов, которые не ограничивались пальбой, а переходили к штыковым атакам. Они держались упорно, но Суворов разъезжал по фронту и повторял: "Вперед, вперед, коли!" Союзники двигались неравномерно, впереди был Багратион. Он валил Домбровского с фронта, казаки налетали с фланга и тыла, врывались в каре, кололи, рубили. Несколько польских батальонов были рассеяны, подошедшая на помощь французская полубригада сбита, левое крыло опрокинуто за р. Тидону. Правое крыло из войск Виктора и Сальма держалось, но отступление Домбровского заставило и его ретироваться, чтобы не быть отрезанным. В это время кавалерия Багратиона, прогнав поляков, повернула вдоль позиции во фланг отступавшему Виктору. Французы построили каре, но каре были разорваны, рассеяны, и французы с большим трудом и потерями собрались по ту сторону Тидоны.

К 9 вечера дело было кончено, преследование не велось: можно понять, до какой степени были утомлены союзники. К тому же, искрещенная канавами и заборами местность еще более увеличивала их усталость: целые эскадроны спешивались и вели лошадей в поводу или вытаскивали их из канав. К концу боя начали подходить войска главной колонны, но они были измучены переходом. Со всеми подкреплениями победители имели 14-15,000 человек, т.е. на 3-4,000 меньше французов.

Макдональд рассчитывал раздавить Отта, а наткнулся на Суворова, которого полагал в нескольких днях перехода. Французы отступили к р. Треббии, верст за 7 от Тидоны. Макдональд не имел еще всех своих войск: Оливье и Монришар были в переходе. С их прибытием французы усиливались в полтора раза; сверх того Макдональд надеялся на содействие Моро. Поэтому он решил следующий день выждать и атаковать 8-го. Но Суворов решил наступать с утра, хотя подошли не все войска. Ночью сделаны все распоряжения; послан приказ отдельному отряду Чубарова спешить на соединение с армией, разосланы офицеры собирать на дороге отставших, велено в тылу у Парпанезе строить мост через По, чтобы войска Края могли пройти к армии. Мост этот нужен был и потому, что в случае неуспеха отступить назад к Александрии было нельзя, ибо союзников встретил бы Моро, который, по слухам, двигался туда.

Суворов дал диспозицию с маршрутами до Нуры, на 30 верст вперед; разослал наставление войскам, в котором об отступлении не было помина. Чтобы одушевить австрийцев, отданы пароль и лозунг Терезия и Колин, в воспоминание победы при Колине, одержанной австрийцами в Семилетнюю войну. План заключался в ударе по левому флангу: так перерезалось сообщение Макдональда с Моро и пути отступления, а при наибольшем успехе французы могли быть приперты к р. По. Суворов предписал строиться войскам в две линии, на 300 шагов дистанции, и правый фланг выдвинул уступом вперед, по образцу боевого порядка Фридриха Великого.

Начало действий было назначено в 7 утра, но по крайнему утомлению войск отложено до 10. К утру 7 июня под ружьем состояло до 22,000 человек, войска продолжали подходить и их вводили в дело по мере прибытия. Войска двинулись 3 колоннами: правая из авангарда Багратиона, дивизии Швейковского и двух австрийских драгунских полков, при ней Суворов и великий князь. Среднюю колонну составляли русская дивизия Ферстера, казачий и австрийский драгунский полки, левую - австрийская дивизия Отта, резерв - австрийская дивизия Фрелиха. Двумя первыми колоннами командовал Розенбергу, а третьей и резервом - Мелас, хотя резерв должен был быть за средней колонной. Из-за этого потом вышла путаница.

Реки Тидона, Треббия и Нура текут почти параллельно и впадают в По. Из них одна Треббия широка (до 1000 шагов), но небольшой глубины и, подобно двум другим, переходима вброд. Местность сильно пересеченная: канавы, реки, плотины, изгороди, виноградники. Войска двигались очень тихо; только во втором часу Багратион был вблизи неприятеля. Суворов велел авангарду передохнуть, так как солнце жгло беспощадно, затем разослал в колонны приказание - начать атаку одновременно, и повел войска Багратиона вперед. Дивизия Домбровского была атакована так же, как накануне, но оборонялась упорнее. Это были горячие патриоты, эмигрировавшие из своего отечества и ненавидевшие Суворова и русских вдвойне. Они дрались отчаянно, в рукопашных схватках действовали не только штыками, но и прикладами, и отстаивали каждый шаг с замечательной храбростью. Русские все-таки одолели. Домбровский отступил с большой потерей. Один польский батальон, вздумавший атаковать русских с тыла, был отрезан и вынужден сложить оружие. Французы прислали сильную подмогу, которая могла отрезать войска Багратиона и уничтожить их, но она была отбита Швейковским и Розенбергом.

Средняя и левая колонны также имели успех, особенно последняя, так как Мелас вопреки диспозиции удержал у себя резерв Фрелиха, хотя имел против себя слабую французскую бригаду. Из-за этого правое крыло было лишено поддержки и с 11 батальонами вынесло на себе всю тяжесть боя. Французы, отброшенные за Треббию, удержались на её берегу и благодаря Монришару и Оливье вновь получили перевес в силах.

Спускалась темнота; перестрелка, исподволь стихая, прекратилась. Запылали костры по обоим берегам Треббии, которая разделяла неприятелей, изможденные усталостью войска готовились отдохнуть и подкрепиться. Вдруг на левом фланге союзников, со стороны р. По, послышались выстрелы и перешли в гул горячей пальбы. Три французских батальона без приказания пересекали реку. Австрийцы их встретили, подоспела с обеих сторон конница, и в широком, но мелком русле реки завязался бой, а с берегов грохотала артиллерия. Картина этого боя в воде, при лунном свете, была живописна, но кровопролитие произошло большое и совершенно бесполезное: атаковали и стреляли не различая своих от чужих, артиллерия била по ком попало, и только к 11 часам ночи удалось прекратить эту кровавую сумятицу. Да еще Розенберг, увлекшись, перешел Треббию с несколькими батальонами и заплутал в темноте. Опасаясь наткнуться на французов, он остановился в тылу неприятеля, за левым флангом, построил общее каре и дал людям несколько часов отдыха, соблюдая тишину. Розенберг находился в положении очень опасном, но вместе с тем и выгодном, если бы сумел воспользоваться. Не зная местности, перед рассветом он возвратился на левый берег Треббии, и даже не был замечен неприятелем.

Суворов перемен в диспозиции на завтра не сделал, войска должны были наступать по прежним направлениям. Меласу подтверждено отправить к средней колонне дивизию Фрелиха и прибавить к этому резерву 10 эскадронов кавалерии. Удивительно, с какой снисходительностью отнесся Суворов к ослушанию Меласа, между тем как, может быть именно из-за него, предстоял на утро новый бой.

Макдональд, будучи сильнее союзников, ещё надеялся, что Моро пособит ему, зайдя им в тыл, а Лапойп с лигурийским легионом, выйдя из Апеннин в Боббио, ударит им во фланг. Он рассчитывал, что это произойдет не позже 9-го. Поэтому он назначил по диспозиции общее наступление, с обходом обоих флангов союзной армии. Правое крыло его армии составляли войска Ватрена и Сальма, в центре находились Оливье и Монришар, на левом крыле Виктор, Руска и Домбровский; резерва не было.

Около 10 часов войска стали строиться. Французы тронулись раньше и стали переходить реку колоннами на больших интервалах, которые заполнялись конницей и развернутыми батальонами, оставшимися на своем берегу для содействия наступающим ружейным огнем. Левый фланг завладел на Треббии Ривальтой, и Домбровский двинулся по высотам в обход.

Суворов приказал Багратиону идти против поляков, принимая вправо, и послал сказать Розенбергу, чтобы он все внимание обратил на правый фланг. Багратион смело ударил в штыки, охватив поляков справа и слева конницей. После упорного боя поляки были опрокинуты и едва спаслись за Треббию. Но вследствие движения Багратиона вправо, на встречу Домбровскому, образовался на позиции пустой промежуток, примерно в версту. Виктор и Руска, пользуясь этим и своим перевесом, повели атаку на дивизию Швейковского. Русские стали сдавать назад. Французы напирали и не давали опомниться, сменяя одну атаку другою. Происходило настоящее Суворовское отступление: русские войска, не знакомые с ретирадами, отстаивали каждую пядь земли, переходили в наступление, бросались в штыки, встречали неприятеля огнем чуть не в упор. Один гренадерский полк был охвачен неприятелем со всех сторон; повернув заднюю шеренгу лицом к нападающим, он отстреливался и с фронта, и с тыла одновременно. Французы не могли ничего с ним сделать; он спас себя сам, благодаря своей неустрашимости и Суворовской закалке.

Бой пяти батальонов против пятнадцати был слишком неровен, и истомленные войска едва держались. Розенберг поскакал к Суворову; изнеможенный от зноя, лежал он на земле, в одной рубашке, прислонившись к огромному камню. Вслед за Розенбергом приехал и Багратион. Розенберг доложил, что его войска не в состоянии больше держаться, и надо перейти в полное отступление. "Попробуйте сдвинуть этот камень", сказал ему Суворов: "Не можете? Ну, так в той же мере и отступление невозможно. Извольте держаться крепко, и ни шагу назад". Розенберг поехал к своим, а Суворов приказал Меласу усилить настойчивость (вероятно, чтобы оттянуть силы французов) и потом обратился к Багратиону. Багратион объяснил, что поляки отброшены, но у русских убыль дошла до половины, ружья плохо стреляют от пороховой грязи и люди измучены до неспособности к дальнейшему бою. – "Не хорошо, князь Петр", сказал Суворов и крикнул: "Лошадь!" Ему подали коня, он как был, в рубашке, держа за рукав перекинутый через плечо полотняный китель, поскакал вправо.

Подъехав к войскам Розенберга, Суворов направился к одному из отступавших батальонов и стал кричать: "Заманивайте, ребята, заманивайте, шибче, бегом!", сам же ехал впереди отступавших. Сделав шагов сто, он скомандовал: "Стой!", и поворотил батальон против неприятеля, а артиллерии приказал усилить огонь. Солдаты ободрились, Суворов поскакал дальше, к войскам Багратиона. Едва войска увидели его, как разом оживились. С барабанным боем бросились они влево, на помощь Швейковскому и Розенбергу, и явились в тылу Виктора и Руска. Французы сочли эти войска за свежие, вновь прибывшие, и поспешно отступили, причем две полубригады их сильно пострадали. Резерва не было, подкрепить отступавших было некому, кроме Домбровского, но поляки, расстроенные вконец и деморализованные трехдневными поражениями, не в состоянии были снова вступить в бой и оставались на правом берегу Треббии в бездействии. Виктор и Руска были отброшены за реку.

Если, несмотря на геройство и необыкновенные усилия войск Багратиона и Швейковского, они не одержали в этот день решительного успеха над неприятелем и ограничились его отражением, то единственно потому, что лишены были резерва: Мелас опять задержал его у себя. Не смея ослушаться, он исполнил приказание отчасти, отправив вправо кавалерию Лихтенштейна, но удержав пехоту Фрелиха. Он собрал военный совет, который постановил, что левая колонна наступать не может и должна обороняться.

Когда Лихтенштейн двинулся к правому флангу, французы наступали по всей линии и одной колонной обходили левый фланг союзников. Особенно грозное положение было против центральной дивизии. Ферстер встретил неприятельскую колонну штыковой атакой; в этот же момент подошел Лихтенштейн и лихо атаковал французов во фланг. Прискакал сюда и Суворов; летая по рядам войск Ферстера, он направлял бой и все командовал "Вперед!" Атакованный с фронта и правого фланга пехотой, драгунами и казаками, Монришар перешел в отступление, которое скоро превратилось в бегство, так что французы едва остановились за Треббией. Почти к такой же развязке привела встреча Меласа с Оливье, который повел из центра атаку на австрийцев правого фланга. Сначала французы поставили противников в опасное положение, но Лихтенштейн, покончив с Монришаром, примчался к Меласу, ударил французам в левый фланг, опрокинул их конницу и врубился в пехоту. Войска Меласа перешли в наступление; гоня французов, они спустились в реку и дошли до её половины, но были остановлены сильным огнем с того берега. В свою очередь французы пустились в реку за австрийцами, но также были отбиты огнем. Отступление за Треббию войск Оливье заставило ретироваться и колонну Ватрена, посланную в обход Меласа, что она исполнила не без потери, так как зашла довольно далеко.

Таков был результат сражения 8 июня к 6 вечера. Суворов хотел продолжать наступление за Треббию, но войска дошли до изнеможения, и он отложил атаку назавтра.

Цепи аванпостов протянулись по обоим берегам По; грохот батарей продолжался некоторое время, но с темнотой все стихло. Войска расположились на покой. Суворов, три дня боя почти не слезавший с коня, отправился с великим князем на ночлег. Скоро собрались к нему главные генералы. Суворов встретил их весело, поздравил с "третьей победой" и поручил передать благодарность храбрым войскам. Но троекратно побитые французы не бежали, и Суворов приказал войскам готовиться к раннему утру для атаки.

Макдональд собрал в Пиаченце военный совет. Он получил неутешительные сведения: многие полки пришли в совершенное расстройство, убыль людей громадная, кавалерия истреблена почти наполовину. Поляков из 2,000 осталось всего 300. Некоторые полубригады потеряли по 40 офицеров, много ранено генералов. Артиллерийские заряды на исходе. Войска пали духом. Генералы заявили в один голос, что продолжать бой считают невозможным. Между тем об армии Моро не было никаких известий, также и о появлении Лапойпа на правом фланге Суворова. Зато, по распоряжению Суворова, австрийские отряды, усиленные частями Края, уже находились у французов в тылу и захватили Модену, Реджио, Парму. Макдональд приказал отступать тремя колоннами по разным направлениям, а на берегу Треббии оставить часть кавалерии, чтобы поддерживать бивачные огни и обмануть союзников.

Утром Суворов приказал преследовать неприятеля, направив Меласа на Понте-Нуру, а Розенберга с русскими войсками на С-Джорджио, послав в авангарде три батальона Чубарова, прибывшие вечером. Приказано: "Сильно бить, гнать и истреблять неприятеля холодным ружьем, но покоряющимся давать пардон". Даны распоряжения на случай появления французов на фланге или в тылу. Суворов полагал, что неприятель недалеко или что он прибегнет к каким-нибудь военным хитростям, но не знал о бедственном состоянии французов.

Союзники тронулись в 4 утра; часа через три Мелас занял Пиаченцу и нашел там больше 7,500 больных и раненых, в том числе 4 генералов. Здесь он вновь ослушался Суворова, и по требованиям гофкригсрата и венских инструкций занялся распоряжениями по внутренней службе. Преследование было остановлено, а потом возобновилось одной дивизией Отта, который дал спокойно отступить неприятельскому арьергарду.

Русская колонна с Суворовым настигла французов верстах в 20 за Треббией и отбросила их за Нуру. Тут, у С.-Джорджио, Виктор занял позицию. Суворов атаковал с фронта и флангов. Виктор стал отступать, но запоздал. Русские успели охватить его арьергард с флангов. Большая часть французских войск рассеялась, а славная 17 полубригада, известная всей французской армии, сложила оружие. Русская колонна шла еще несколько верст, а передовые войска преследовали неприятеля почти всю ночь. Он отступал поспешно, почти бежал.

Суворов решил, что большего требовать нельзя и надо дать людям отдых. Перехваченное письмо Макдональда к Моро и отбитая переписка Виктора убедили его, что вред, нанесенный французам, слишком велик, чтобы мог быть скоро исправлен. "Макдональд более чем разбит", писал он Краю и приказал продолжать преследование дивизией Отта. Отта сначала задержала внезапная прибыль воды в р. Таро, потом он потерял почти целый батальон, взятый французами в плен, остановился у Рубиера и послал за неприятелем лишь партии легкой конницы. Такова была победа на Треббии, в тех местах, где за 218 лет до нашей эры Анибал разбил наголову Римлян. Суворов очень гордился этим совпадением, говорил о нем, и обратился к одному австрийскому генералу с вопросом, отчего Анибал не пошел с Треббии прямо к Риму. Тот отвечал, что вероятно и в Карфагене был гофкригсрат.

Число союзников не доходила до 30,000 человек. Русские и австрийцы участвовали в сражении приблизительно в равном числе, и потери были одинаковы, в общем итоге до 5,500 - 6,000 человек убитыми, ранеными и пленными. В числе раненых и контуженных были Повало-Швейковский и Багратион; под Розенбергом ранено три лошади.

Армия Макдональда имела в своих рядах 33-35,000 человек, из них только в пиаченцком госпитале оказалось больше 7,500. Суворов определяет их число в 12,268 человек с 4 генералами и 8 полковниками. Убитых не могло быть меньше 2,500-3,000, следовательно минимум их общей потери 15,000. Трофеи: 6 пушек, 7 знамен и большой обоз. Попали в плен ранеными два дивизионных генерала, Оливье и Руска.

Суворов представил длинный список отличившихся, и Государь утвердил его целиком; получил награду даже русский посол в Вене. Всем полкам корпуса Розенберга пожалован гренадерский марш. Нижние чины получили по рублю на человека, сверх того Суворову выслано для раздачи по его усмотрению 1000 знаков отличия. Никто не был забыт, даже фельдъегеря, им дано по 100 рублей. Суворову пожалован портрет Государя, оправленный в бриллианты, при рескрипте: "Портрет мой на груди вашей да изъявит всем и каждому признательность Государя к великим делам своего подданного. Им же прославляется царствование наше". Павел почтил Суворова другим рескриптом: "Поздравляю вас вашими же словами - слава Богу, слава вам". Ростопчин писал ему: "Воин непобедимый, спешу уведомить вас, сколь Государь обрадован победами вашими и как мы все, честные люди, в углу церкви молим Господа о сохранении героя российского на славу отечества и жизнь бесконечную". Историк Суворова, Антинг, пожелал быть свидетелем продолжения подвигов своего героя и их летописцем, с разрешения Государя отправился в Италию и привез от Хвостова письмо. Хвостов сообщал, что Государь "неописанно доволен", по случаю побед беспрестанные праздники, за молебнами всегда возглашается победительному вождю многолетие, что и он, Хвостов, не обойден, а пожалован обер-прокурором синода. Государь ожидает с нетерпением подробной реляции, ибо "сие дело здесь много гремит; в подобных случаях не надо скупиться на курьеров".

В Австрии весть о победе на Треббии приняли с восторгом, но двор был сдержан, и император Франц не расщедрился. Известие о поражении французов должно было иметь здесь двойную цену, так как перед тем получено донесение о разбитии Гогенцолерна и с замиранием сердца ожидалась весть о последующих действиях

Во Франции давно были недовольны правительством, и 7 июня произошел переворот, изменивший состав директории. Затем получено известие о погроме на Треббии, которое потрясло всю страну. Обвиняемые в поражении генералы потребованы к ответу в Париж, законодательные советы выступили с предложением чрезвычайных способов для спасения отечества от опасности.

Однако в военной литературе Суворовская победа на Треббии нашла мало справедливых ценителей. С видимой неохотой отдавали должное его необыкновенно быстрому маршу и замечательной точности комбинации в сосредоточении войск, но как бы в собственное утешение выдвигали соображения, уменьшающие и чуть не уничтожающие достоинство операции. Одни указывали, что соединению Макдональда с Моро препятствовала помощь эрц-герцога Карла, другие - что усилия Суворова разбились о мужество французских войск и искусное движение Моро из Апеннинов заставило его бросить неоконченное дело и довольствоваться полууспехом.

Самые странные обвинения исходили от австрийцев: выходит, что Суворов поставил армию на Треббии в опасное положение между Макдональдом и Моро, и его упорство в продолжение трехдневного боя порождено необходимостью выйти из этого положения. Эти строгие судьи говорили, что решимость Суворова употребить последние, страшные усилия для боя на четвертый день была прямым следствием отчаяния, так как для него иного выхода не было, и оставалось во что бы то ни стало опрокинуть одного противника, прежде чем другой атакует его с тыла. Короче говоря, Суворова и его армию спасло "добровольное" отступление Макдональда. Тут дело уже не в угле зрения, а в корне понятий.

Оба противника не имели друг к другу национальной ненависти, но оба они привыкли быть победителями многие годы. Встреча их в большой битве приобретала особый оттенок: поражение не оправдывалось случайностью, а было стыдом, ущербом военной чести. Оттого, может статься, русские и французы дрались на Треббии с таким напряжением.

Австрийцы держались совсем другой военной теории, а потому боевые особенности Суворова казались им ненормальными. А если прибавить зависть и национальное чувство, так как ничего подобного кампании 1799 года у них не было, ни до, ни после, то этим легко объяснить отзывы австрийцев о Суворове.

В Пиаченце несколько русских офицеров обобрали в госпитале раненого французского генерала Сальма. Получив жалобу, Суворов приказал разжаловать виновных в рядовые и потом некоторых из них наказать палками.

Суворов дошел 10 июня до Фиоренцола на р. Арде и стал на дневку. Здесь он получил донесение о покушении неприятеля на его фланг и тыл во время сражения на Треббии. Моро послал по долине Треббии генерала Лапойпа с 3,000-ным лигурийским легионом. Тот дошел 5 июня до Боббио и отсюда мог напасть во фланг и в тыл союзникам, но не решился, простояв три дня в бездействии. Потом он двинулся к Нуре, но узнав, что русские уже там, а французы отступили, вернулся к Боббио. Узнав об этом 10 числа, Суворов послал отряды для прикрытия обозов и взятия Боббио, так что Лапойп нашел этот пункт в руках неприятеля. Он вздумал было атаковать слабый русский отряд, но был им разбит наголову, потерял больше 100 пленных и бежал тропинками в горы.

Моро начал наступление тоже 5 числа, но к Александрии. Двигался он медленно, чтобы задержать Суворова у Александрии и дать Макдональду время появиться в тылу союзников. Велико было его изумление, когда он узнал, что Суворова давно там нет. Он все таки решил наступать через Нови и Тортону, дабы атаковать Суворова в тыл. А так как слева, под Александрией, стоял Бельгард, то французский главнокомандующий решил устранить предварительно это препятствие. 9 июня произошло жаркое дело при Касино-Гроссо. Силы были неравные: у Моро около 14,000 человек, у Бельгарда вдвое меньше. Сначала австрийцы имели успех, но потом французы одолели, и Бельгард был сильно побит, потеряв убитыми, ранеными и пленными немногим меньше трети корпуса. Он отступил в порядке за Бормиду и укрепился на новой позиции. Моро, получив весть о сражении на Треббии, решил не идти навстречу Суворову или вторично атаковать успевшего укрепиться Бельгарда, а ограничился демонстрациями, чтобы отвлечь Суворова от преследования и истребления армии Макдональда. Союзная армия направилась против Моро не из боязни Суворова за тыл, а потому что разбитие Моро было бы гораздо лучшим довершением победы, чем преследование вконец расстроенной армии Макдональда. Суворов оповестил Бельгарда, что выступает обратно, дабы вместе с ним "угостить Моро", но тронулся в путь на другой день, 12-го. Несмотря на жару, движение было исполнено как рассчитано, и утром 15-го назначена совместная атака Суворова и Бельгарда на Моро. Но француз счел благоразумным отступить в Апеннины.

Пока Суворов шел навстречу новому противнику, Отт преследовал Макдональда или, вернее сказать, следил за его отступавшими войсками. Французы двигались быстро; отряды, посланные им в тыл Краем, были слабы и не представляли серьезного препятствия ретираде. Войска Отта заняли Болонью, затем форт Урбано - последний укрепленный пункт Цисальпийской республики. Суворов, по предложению Отта, велел вывезти из форта все запасы, а укрепления срыть и подорвать, но австрийский император отменил распоряжение, имея на то "особые причины". В действительности никаких особых причин не было, а существовала одна общая, руководившая австрийскою политикой, которой непонятливый Суворов не хотел уразуметь. Этим и кончились действия Отта, так как значительная часть его войск понадобилась для осады Мантуи. Он стал в Парме, Модене и Реджио, а за неприятелем послал легкие конные партии. Макдональд для спасения остатков армии повел ее морским берегом к Генуе. С большим трудом и риском он исполнил это: пехота шла по горным тропам, артиллерию и тяжести перевезли морем. Английский флот был в то время далеко, а на сухом пути союзники прекратили преследование - вот причина тому, что французы выбрались из Тосканы беспрепятственно. В тылу их, прежде их отбытия, поднялись народные восстания и скоро обратились в общее движение всей страны, даже без помощи союзников. Сенат восстановил прежнее правительство и послал депутатов в Вену.

Суворов находился в Александрии. Он возвратился сюда через 10 дней по выступлении навстречу Макдональду. В эти десять дней форсированных маршей, чередовавшихся с упорными боями, его военное дарование проявилось во всем своем блеске. Как бы для полноты его торжества, союзники после короткого, но упорного сопротивления завладели туринской цитаделью. Комендант и все чины штаба сдались в плен; гарнизон в 3,000 человек отпущен на честное слово не служить против союзников впредь до размена. Взято 562 орудия, 40,000 ружей, столько же пудов пороха. Казалось, не далек был и конец Итальянской кампании, но на деле вышло не так.

31. Итальянская кампания. Нови. 1799.

По возвращению с Треббии был торжественный въезд в Александрию. Суворов ехал верхом, по правую его руку - великий князь, по левую - Мелас, как старший австрийский генерал. Потянулась вереница празднеств. Утром совершалось молебствие при пушечных выстрелах, потом генералы и офицеры приносили поздравление великому князю и фельдмаршалу. В день тезоименитства Государя Суворов дал великолепный бал, поручив распоряжаться Милорадовичу, в день тезоименитства Императрицы был бал у великого князя. В торжественные дни объявлялись монаршие милости и происходила раздача наград. После обедни Суворов вносил в алтарь на блюде все пожалованные знаки отличий для окропления святой водою, потом выносил их из алтаря, вызывал награждаемых, приказывал стать на колени, надевал пожалованный орден и благословлял. То же самое и с австрийскими офицерами.

Через два дня по прибытии в Александрию Суворов уже начал обычные учебные занятия. В первый раз он произвел ученье русским войскам, на следующий день, 18 июня, маневрировали русские войска с австрийскою кавалерией, которой командовал великий князь. На третий день училась одна австрийская дивизия Фрелиха, через три дня был маневр австрийцев и русских, пехоты и конницы, а через два дня к ним присоединилась и артиллерия. В этот день Суворов объявил им благодарность. Через несколько дней провел ночное ученье: войска под началом великого князя штурмовали городскую стену; спустя некоторое время маневр этот повторен, войска шли тремя штурмовыми колоннами и были снабжены всеми принадлежностями для приступа.

В начале июля пришла русская дивизия Ребиндера. Суворов послал в Пиаченцу штаб-офицера для обучения вновь прибывших войск, а спустя несколько дней приехал сам. Ранним утром дивизия построилась по южной стороне Пиаченцы. Городская стена покрылась сплошной массой горожан и раненых французов. Показался Суворов, он быстро ехал верхом с многочисленной свитой. "Если бы не дисциплина", говорит один из стоявших тогда в рядах: "те все войско кинулось бы ему навстречу". Он прискакал к средине дивизии, остановился и громким голосом поздоровался, назвав солдат "братцами" и "чудо-богатырями". Ответ войск вырвался подобно "сильной буре", а потом перешел в раскатистое "ура". Суворов объехал всю линию, приветствуя каждую часть, и затем приказал провести маневр. Ученье продолжалось с час, после чего полки проходили мимо фельдмаршала повзводно, затем построились в колонны и стали вместе. В середину въехал Суворов и сказал короткую речь. Он помянул прежние победы над турками и поляками, перешел на недавние победы и высказал уверенность, что неприятель и впредь будет бит такими чудо-богатырями. Громовой крик 10,000 человек служил ему утвердительным ответом, и в этом крике звучала глубокая, несокрушимая уверенность.

Войска разошлись, из рядов их были вызваны старые солдаты, лично известные Суворову; их набралось с полсотни. Как только вошли они в приемную фельдмаршала и выстроились, появился он сам. Поздоровавшись со всеми, Суворов стал обходить стариков, припомнил имя почти каждого, останавливался, заговаривал, вспоминал прошлое, с некоторыми целовался, велел выдать всем по кронталеру, иным сам совал в руку червонцы и, попрощавшись также приветливо, как поздоровался, отпустил своих старых знакомцев домой, приказав кланяться всем товарищам. Старые служивые вернулись в роты в чаду восторга.

Ребиндера Суворов любил и ценил, называл просто по имени, Максим (что одно уже доказывает его расположение), но руководясь старшинством, отдал его корпус под начало Розенберга, а войска последнего Дерфельдену. Суворов часто бывал недоволен Розенбергом, но лишать его команды не хотел, потому что это был бы позор для старого служаки, а позорить Розенберга было не за что. Вероятно, из этих соображений Суворов и держал до сих пор Дерфельдена при особе великого князя без командования, а когда прибыла новая дивизия, разделил войска между обоими полными генералами, но Дерфельдену назначил корпус более многочисленный. Донося об этом в Петербург, он пояснял, что Розенберг остался корпусным командиром потому, что до сих пор "похвально" служил.

Тем временем военные действия велись по программе гофкригсрата, т.е. не нанесения новых ударов, а сохранения и обеспечения приобретенного. После сражения на Треббии, не ожидая напоминаний, Суворов счел неизбежным перейти с блокады Мантуи на осаду. У Края было 15,000 человек, да ожидалось столько же из разных гарнизонов и из Австрии, но Суворов просил Края открыть осадные работы теперь же. Кроме Мантуи, велась осада александрийской цитадели и блокировался тортонский замок.

Александрийская цитадель была одной из лучших итальянских крепостей и имела продовольственные и военные запасы на длительный срок. Осада проводилась энергично, но и оборона тоже. Гарнизон делал вылазки, впрочем неудачные, хотя Суворов и писал коменданту: "Прекратить не могущие принести гарнизону никакой пользы вылазки, а терпеливо ожидать решения своей участи". После того как из Турина прибыла осадная артиллерия, в ночь на 11 июля комендант подписал капитуляцию. Гарнизон в 2,400 человек сдался военнопленным, сверх 300 больных и раненых, офицерам оставлены шпаги и имущество. Взято 105 орудий, 7,000 ружей, 6 знамен, много пороху и военных запасов.

Затем приступили к осаде тортонской цитадели, для чего перевели туда из-под Александрии осадную артиллерию и часть войск. Так проводилось в продолжение всей кампании, перемещая осадные средства от одной крепости к другой. Сберегались люди и время.

Прежде чем открылись под Тортоной осадные работы, сдалась Мантуя, одна из сильнейших крепостей в Европе, впрочем не столько по укреплениям, как по окружающей местности, особенно по воде. Мантую считали ключом северной Италии и безопасности австрийских границ, оттого Венский кабинет так ею дорожил. Комендантом в Мантуе сидел один из лучших французских инженеров, Фуасак-Латур, человек науки и опыта, но не обладавший сильным характером. Гарнизону в ней было до 10,000 человек, продовольствия запасено на год. Сначала, в продолжение 3 месяцев, она была блокирована, с 25 июня началась осада. Осадный корпус состоял из австрийских войск при двух русских ротах - артиллерийской и пионерной. Осада велась умелой рукой, так что со средины июля можно было видеть скорый конец. 19 июля крепость сдалась. Гарнизона насчитали 8,700 человек, в том числе до 1.000 офицеров; солдаты отпущены на честное слово не служить против союзников, а генералы и офицеры остались в плену, впредь до размена в течение трех месяцев. Кроме того 1,000 поляков перешли в руки австрийцев как дезертиры. В госпитале 1,200 больных и раненых. Досталось 675 орудий, флотилия канонерских лодок и большие запасы продовольствия.

Суворов приказал отслужить торжественный молебен, написал поздравительное письмо барону Краю и объявил благодарность войскам осадного корпуса. Во Франции сдача Мантуи произвела оцепенение и была принята как позор французского оружия. Фуасак-Латура предали суду и приговорили к лишению мундира. В Австрии впечатление было радостное; ни одна победа Суворова не ценилась так высоко, как овладение Мантуей. Император Павел тоже был в высшей степени доволен, что ознаменовал возведением Суворова в княжеское достоинство с титулом Италийского. "Примите воздаяние за славные подвиги ваши", писал он в рескрипте 9 августа: "Да пребудет память их на потомках ваших к чести их и славе России". Суворов просил о награждении Края, но Государь не согласился по той причине, что "Римский император трудно признает услуги и воздает за спасение своих земель учителю и предводителю его войск".

Суворов был рад открывшейся, по его мнению, возможности - свободно вести наступательную войну. Он готовился к движению в Генуэзскую Ривьеру и только ждал, решения Венского. Теперь, по взятии Мантуи, пора эта казалось подошла, и он на другой день написал Меласу, что можно начинать наступление. Но и на этот раз Суворов не избег разочарования, которое было тем тяжелее, что в средней и полуденной Италии события привели к окончательному изгнанию французов и восстановлению прежнего порядка вещей.

К концу июня Тоскана была оставлена неприятелем, Флоренция освободилась, легкие австрийские отряды захватили Ливорно, Лукку и др. Дабы поддержать воодушевление жителей, Суворов велел послать туда один казачий полк, а русскому подполковнику графу Цукато поручил устроить народные ополчения и обучать их действию холодным оружием. Во Флоренции граф Цукато был принят с восторгом. Его встретили у городских ворот духовенство, городские власти и несметные толпы народа, несли на руках, оборвали платье. Изъявлено было общее желание воздвигнуть Суворову конную статую; готовили для его въезда торжественную колесницу, наподобие древних триумфальных. В Ареццо прием был не хуже; народ выпряг лошадей графа Цукато и повез коляску; на него надели чудотворную икону, прикололи к его шляпе окропленные святой водой цветы; улицы иллюминовались, на площадях горели щиты с портретом или вензелем Суворова. Ополчения из людей всех сословий, учились у русского подполковника охотно и прилежно, простые Суворовские эволюции им весьма нравились. От учебы не замедлили перейти к боевой практике. Схватки с французами большей частью были удачны, благодаря многолюдству и одушевлению ополченцев, которые смело бросались в атаку с криками: "Viva Maria! Viva Souvorow!" Французский генерал Гарнье вынужден был стянуть свои силы в стены Рима и Чивитавеккии, но и тут войска его не были в безопасности.

Республиканцы не были счастливее и на адриатическом прибрежье. Более всего помогал здесь союзникам глава инсургентов Лагоц, который изменив прежде австрийцам с патриотической целью, скоро разочаровался во французах и сделался их злейшим врагом. Опасаясь за своё будущее и добиваясь формального помилования Римского императора, Лагоц обратился к Суворову с просьбой о покровительстве. Суворов ответил, что прошедшее забывается, когда заглаживается искренним и блистательным раскаянием, и благодарил за "действия, славные для вас самих и полезные для общего блага". Донесено было об этом императору Францу, приказано ближайшим к месту действия австрийским генералам войти с ним в прямые сношения. Но перед этим Лагоц был задержан австрийским офицером как изменник, и хотя вскоре освобожден и получил полное прощение императора, однако в его отсутствие ополчения успели частью разойтись, частью были рассеяны французами. Лагоц набрал снова, в несколько дней, до 3,000 вооруженных поселян с 12 пушками и обратился к Суворову с просьбой подкрепить его небольшим числом конницы и артиллеристов. Суворов не решился исполнить эту просьбу без разрешения императора - и хорошо сделал. Император Франц отказал, а предоставил Суворову, если находит нужным, отрядить казаков. Между тем близ адриатического прибрежья появилась русская эскадра графа Войновича; было занято с боя, десантом, несколько приморских пунктов и с 1 августа открыты осадные работы против важнейшего из них, Анконы, при содействии банд Лагоца.

В южной Италии, едва показался в виду Неаполя английский флот и приблизился кардинал Руффо с авангардом капитана Белле из 600 человек при 6 орудиях, мечты республиканцев разлетелись как дым. Город взят штурмом и в продолжение нескольких дней представлял страшную картину убийств, пожаров и грабежей. Кардинал Руффо не в силах был обуздать неистовство своих банд и всю надежду возлагал на русский отряд. Русские действительно восстановили в городе некоторое подобие порядка, но по малочисленности своей смогли сделать это лишь тогда, когда больше 2,000 домов было разорено, по улицам валялись кучи трупов. Республиканские войска капитулировали, но прибывший в это время адмирал Нельсон нашел заключенное условие оскорбительным для короля, отверг капитуляцию и настоял на безусловной сдаче. Он приказал схватить заметных участников бывшего переворота и предать суду, как изменников. Суд был только средством для скорейшего перехода к казням, и казни не замедлили; вешали даже на мачтах английских кораблей. Но 19 июня прибыл к Неаполю король Фердинанд, и Нельсоновские казни показались детскими игрушками. Число приговоренных к смерти дошло до 40,000 человек; в ссылку и вечное заточение назначено гораздо больше; доносы, пытки, личные расчеты ежедневно увеличивали число тех и других. Шесть месяцев тянулись ежедневные казни не только в Неаполе, но и во всем королевстве. Это снова разбудило кровожадные инстинкты столичной черни, начались грабежи и убийства. Отряд Белле вынужден был оставаться безмолвным свидетелем кровавых сцен и успел спасти лишь несколько лиц, а потом принял участие в овладении замками и крепостями, бывшими еще в руках французов. Во второй половине июля на неаполитанской земле не оставалось ни одного вооруженного француза.

Таким образом, оставленные Макдональдом гарнизоны не принесли никакой пользы эфемерной Парфенопейской республике. Но это было распоряжение директории, не рассчитавшей, что лишний десяток тысяч был бы при встрече с союзниками в северной Италии гораздо нужнее, чем где-либо. Кардинал Руффо писал Суворову: "Все усилия мои остались бы тщетными без непрестанных побед предводимого вами воинства". Король Фердинанд признавал, что возвратился в свою столицу благодаря Суворову и выражал ему признательность рескриптом от 25 июля. Не в Неаполе или Риме, а на берегах Треббии окончательно решена судьба Неаполя и Рима.

Бездействие эрц-герцога Карла в Швейцарии упорно продолжалось. Силы обеих сторон были почти одинаковы, но у австрийцев гораздо больше сконцентрированы; несмотря на это австрийский главнокомандующий ничего не предпринимал. Как ни старался граф Толстой, не мог ничего сделать: ожидание корпуса Римского-Корсакова приводилось в виде неодолимого резона вместе с другими измышлениями. Сам ничего не делая, эрц-герцог мешал делать и другим. Венский кабинет давно разрешил присоединение к Суворовской армии войск Гадика, но эрц-герцог не отпускал их, ссылаясь на недостаточность своих сил. Когда Суворов бросился на встречу Макдональду, то по крайней необходимости сам притянул в Пьемонт часть Гадиковых войск. Эрц-герцог пришел в неописанное волнение из-за того, что якобы оставлен без прикрытия ключ театра войны (Сен-Готард), и хотел выводить свои войска из малых кантонов. Суворов не стал спорить и возвратил к Швейцарии войска, кроме 3 батальонов, но эрц-герцог заявил, что ему ничего не осталось, "как вовсе отказаться от наступательных действий".

На неудовольствия эрц-герцога нельзя смотреть иначе, как на каприз больного человека, ибо при силах в несколько десятков тысяч нет нужды изменять наступательные проекты в оборонительные из-за убыли 1500-2000 человек. Эрц-герцог Карл был действительно человек больной, временами даже очень больной, да и во взглядах на военное искусство с Суворовым не сходился. Как бы то ни было, армия эрц-герцога продолжала бездействовать, и неудовольствия между ним и Суворовым накоплялись.

Иначе и быть не могло при положении, которое создалось для русского полководца на театре войны в этот период. Никакие факты не могли сломить традиционной системы Венского кабинета, системы эгоизма, недоверчивости и робости. Едва победоносный фельдмаршал успел возвратиться к Александрии, как получил рескрипт императора Франца от 10 июля. В нем указывалось на "неоднократные" повеления об ускорении осады Мантуи; говорилось об ожидаемом усилении Моро и соединении его с Макдональдом; об опасном положении Кейма, оставленного в Турине; о мерах к спасению его отряда при наступлении неприятеля. Император верил в "опытность, храбрость и столь часто испытанное счастье" Суворова, но приказывал "совершенно отказаться от дальних и неверных предприятий, и о всяком важном предположении или действии предварительно доводить до его сведения".

Ответом на этот рескрипт служила реляция Суворова о победе на Треббии. Это отнюдь не избавило главнокомандующего от новых уроков гофкригсрата. 29 июня Франц снова писал , что хотя одержанная победа устраняет многие опасения, но предписывал отложить наступления, взамен того усилить корпус Края и "исключительное внимание обратить на покорение Мантуи", а за нею Александрии, Тортоны, Кони и пр. Суворову оставалось одно - беспрекословно подчиниться.

Слова императора о счастии, покровительствующем Суворову, оскорбили его глубоко; в них сказывалась, сверх неверной оценки, еще и неблагодарность. Упоминая про это в письме к Разумовскому, Суворов говорит, что слышит такой отзыв не впервые, то же говорила в армии ослиная голова. "Его Римско - Императорское Величество желает, чтобы, ежели мне завтра баталию давать, я бы отнесся прежде в Вену. Я в Милане, - из Вены получаю ответ о приезде моем в Верону; я только что в Турин перешел, - пишут мне о Милане". Суворов получил от Франца неприятное напоминание об осаде Мантуи, когда уже все распоряжения были сделаны. Подобными запоздалыми приказами из Вены была наполнена вся кампания. Суворов требовал от Разумовского, чтобы этот ненормальный порядок был изменен и гофкригсрат вмешивался лишь "во внутренние детали, и из 4 углов на 1000 верст отнюдь в мои операции не входил. Я волен, служу когда хочу, из амбиции; я не наемник, не мерсенер, который из хлеба им послушен. У гофкригсрата одна и две кампании мне стоили месяца, а как его владычество загенералисимствовало, может мне стать один месяц его кампании на целую кампанию. Стыдно мне было бы, чтобы остатки Италии в сию кампанию не опорожнить от французов. Распутная тонкость Тугута сгубила прежде здесь две лучших армии и повредила рейнскую. Честнее и прибыльнее воевать против французов, нежели против меня и общего блага".

В Вене окончательно убедились, что русский полководец не может быть слепым исполнителем приказаний, а принимает из них лишь то, что по его мнению принять можно. Поэтому гофкригсрат стал передавать приказы прямо подчиненным Суворову австрийским генералам и требовать от них донесений в Вену. Такой порядок противоречил духу службы и вносил сумбур, потому что приказания получались при изменившихся обстоятельствах, вели к недоразумениям и противоречиям, отменяли распоряжения главнокомандующего, подрывали авторитет его власти. Когда еще в Турине, при вестях о наступлении неприятеля, Суворов приказал временно присоединить отряды Отта и Гогенцолерна к корпусу Бельгарда, Край прислал ему копию венского предписания, где говорилось, что до взятия Мантуи ни один солдат не должен быть отделён из осадного корпуса. Во время осады туринской цитадели было перехвачено письмо коменданта Фиореллы, в котором значилось, что тамошняя артиллерия никуда не годится. Это было донесено, вероятно Кеймом, в Вену, и оттуда приказали Шателеру эту артиллерию не исправлять. Суворов узнал об этом впоследствии; артиллерия по его приказу уже была исправлена и действовала при осаде александрийской цитадели. Когда туринская цитадель уже сдалась, Шателер получил предписание, что её осаду надо отложить до взятия Кони и Генуи, и что ушедший из-под Турина Суворов может быть разбит, а армия погибнет при отступлении.

Честный и благородный Шателер держал сторону Суворова и если скрывал от него венские распоряжения, то чтобы не прибавлять горечи в его положение. Не так смотрели, в большинстве, другие генералы, а потому интриговали и своевольничали, благо в Вене поддержка была надежнее, чем у иноземца-фельдмаршала, которого кабинет выносил уже с трудом. Авторитет главнокомандующего падал, положение Суворова становилось с каждым днем труднее, и борьба со скрытыми врагами утомляла его больше всех трудов по командованию армией.

Бесцеремонность, забвение приличий и неуважение Венского двора к главнокомандующему, выпрошенному ими у русского Государя, не знали границ. Когда Суворов стал составлять план операций, Шателер остановил его замечанием, что это противоречит высочайшему повелению и на вопрос - какому, отвечал - полученному Меласом.

В Вену шли жалобы на быстрые марши, австрийские генералы говорили (пишет Суворов), что "армия этими маршами изнурена, и если неприятель нападет, то все побьет и пленит; сам честный, добрый старик Мелас тем же отзывался". В Вене заседали генералы той же школы, а потому это произвело большое впечатление и поддержало гофкригсрат в его взглядах на Суворова.

Когда Суворов требовал присоединения Гадика, по прежним распоряжениям гофкригсрата, ему сказали, что если он просит войск теперь, после победы на Треббии, то что же бы стал он требовать, если б был разбит? Суворов рассердился и написал Разумовскому: "Глупый министр не знает, что для пользы от победы надобно больше войска". Гофкригсрат этим не ограничился и решил отобрать некоторые войска от Суворова для передачи ничего не делающему эрц-герцогу, так как после победы на Треббии все страхи кабинета рассеялись. Оставалось взять несколько крепостей, и завоевания были бы упрочены. В Италии не предстояло никакого дела, и армия Суворова становилась почти обсервационным корпусом. Суворов не согласился с этим и писал Разумовскому: "Кабинет желает доказать, что я должен быть только стражем перед венскими воротами. Кроя эрц-герцогову кровлю, мою раскрывать не надлежит, или предаться по прежнему неприятельским законам". Когда Венский кабинет возбудил вопрос об изменении назначения Ребиндера, то Суворов, просивший Государя не делать этого, пояснил, что "всю надежду на эрц-герцога Карла потерял", а Разумовскому сообщил, что "как скоро Ребиндера от меня прочь, и я отсюда прочь". Государь согласился не с Венским двором, а с Суворовым, - новый повод к неудовольствиям в Вене.

Усилить свои войска Суворов мог бы средствами занятого края. Он так и рассчитывал поступить, но распоряжения его были кассированы из Вены. Он приводил в пример Разумовскому французский образ действий и говорил, что можно сформировать сильный корпус войск и милицию под знаменами Сардинского короля. Он неоднократно представлял в Вену, но успеха не только не было, а еще получал неприятные ответы. Под австрийские же знамена Пьемонтцы не шли; все, что удалось из них набрать, ограничилось 6 батальонами.

Продовольственная часть была по-прежнему совершенно неудовлетворительна, а при внезапных операциях играла роль тормоза. Участник войны, служивший в корпусе Ребиндера, свидетельствует, что солдаты получали хлеб из муки, крупно смолотой из разного рода зерна; он был "как трава, без малейшего вкуса; мягкий - крошился, а о черством и говорить нечего". Говядина выдавалась от скота дурного, очень старого; часто попадалась и ослятина. Порционные водка и вино "были ближайшими родственниками итальянской воды". Все это говорится за период мирного похода; что же было при походах военных, при быстрых передвижениях? Состоявший при корпусе Розенберга чиновник Фукс, командированный тайной экспедицией, доносил генерал-прокурору, что с самого вступления русских войск в Италию, продолжается "великое нерадение австрийцев о нашем продовольствии", и оттого происходят разные беспорядки. Австрийцы приводят в свое оправдание, что походы очень быстры, но и "австрийские войска принуждены двигаться форсированными маршами, однако это на их продовольствии не отзывается".

В письме к Разумовскому Суворов говорит, что никогда не может добиться ни истинной цифры австрийских потерь, ни исчисления потери неприятеля, а потому "в описаниях темен". Он утверждает, что иногда австрийцы лгали о своих больших потерях. На основании повеления Павла I, следовало вести журнал военных действий (что впрочем делалось и при Екатерине), и Суворов поручил эту работу Фуксу. Фукс доносит в средине июля генерал- прокурору: "К составлению журнала есть препятствие со стороны австрийцев, ибо они никаких сведений не дают".

Русский посол в Вене, граф Разумовский, сделался слепым орудием барона Тугута. По донесению Фукса, он был надменен и высокомерен с русскими генералами и офицерами, в то же время проявлял уступчивость и любезность к Венскому кабинету. Перед Суворовым он лебезил, извинял боязливость Венского кабинета поражениями; называл его "напуганным кабинетом"; уверял, что у двора нет недоверия к Суворову, а есть только опасение, чтобы он не зашел слишком далеко. Суворов все настойчивее требовал от посла содействия при Венском кабинете и наконец стал писать ему без обиняков. Узнав, что в корпус Ребиндера Разумовский посылал свои предписания, Суворов ему пишет: "Советую вам, если случится в чем ни есть к войскам отнестись, чтоб мне о том для соображения, как к начальнику, сообщать изволили; не заводите другой гофкригсрат, и один всю мою веру и верность крушит". Он обратился к жене Разумовского: "Матушка графиня, высеки графа, он пред сим много дурил". Холодность его к Разумовскому росла и кончилась разрывом.

Суворов не дает пощады эрц-герцогу Карлу за бездеятельность, называет его "наитомнейшим" и говорит: "Эрц-герцог сидит в полном унтеркунфте и тем бештимтзагерит всю бурю на меня, ибо у французов до 10,000 с Жубером сюда набавилось". Он уверяет Толстого, что эрц-герцог мог бы нанести французам вдвое, втрое больше потери, если бы прибегал к холодному оружию: "а штыками здесь, при мне, немцы хорошо колют".

Не всех бракует Суворов, бичуя злыми сарказмами: Мелас, несмотря на его ограниченность, Край, Вукасович, Шателер, Цах и некоторые другие составляют исключение. При осаде александрийской цитадели Шателер был ранен в траншее и не мог остаться при должности. Он не вернулся к Суворову, так как держал его сторону и осмеивал гофкригсрат в частных письмах. Письма вскрыли в государственной канцелярии, и Тугут убрал его из армии.

Оставалось уйти, бросить блистательно начатое дело; но для него, жившего военной славой и для военной славы, это было почти самоубийством. И однако он неоднократно сообщал о таком решении Разумовскому. 21 июня, после изложения невыносимости своего положения, он кончает письмо словами: "Домой, домой, домой, - вот для Вены весь мой план", а спустя 4 дня посылает в Петербург прошение к Государю. "Робость Венского кабинета, зависть ко мне, как чужестранцу, интриги частных двуличных начальников, относящихся прямо в гофкригсрат, который до сего операциями правил, и безвластие мое в производстве сих прежде доклада на тысячи верстах, принуждают меня Ваше Императорское Величество всеподданнейше просить об отзыве моем, ежели сие не переменится. Я хочу мои кости положить в своем отечестве и молить Бога за моего Государя".

Но Венский кабинет забежал вперед и принес в Петербург жалобу. Павел сообщил Разумовскому, что Суворов находится в распоряжении императора Франца. "В нем нет недостатка ни усердия, ни доброй воли, а ремесло свое он знает не хуже какого-нибудь министра или посланника. Пусть только ему предпишут, чего от него желают, а ему останется исполнять". В Вене возрадовались такому отзыву и продолжали приводить Суворова к повиновению, но Суворов не соглашался превратиться в мертвый инструмент. Тогда 23 июля Франц рескриптом напомнил ему, что он отдан в его распоряжение: "а потому несомненно надеюсь, что вы будете в точности исполнять предписания мои".

Павел, получив прошение Суворова, увидел из-за чего возникло недовольство, слухи о котором доходили до него и раньше. Принимая, что требования Венского кабинета невыполнимы и значительно разнятся от первоначальных, Павел I просил Франца II принять меры, чтобы гофкригсрат не давал предписаний, противных его собственной (Франца II) воле, так как это может привести к гибельным последствиям. Разумовскому дано повеление требовать формально объяснений от австрийского императора. 31 июля последовал на имя Суворова рескрипт, где говорилось о необходимости предохранить себя "от всех каверзов и хитростей Венского двора"; что же до "дальнейших военных операций и особенной осторожности от умыслов, зависти и хищности подчиненных австрийских генералов", то Государь предоставлял это "искусству и уму Суворова".

Так тратилось время, недели уходили в осадах крепостей, и второстепенным целям войны жертвовались главные. Болела душа Суворова, ценившего время выше всего, но изменить ход дел был он не в силах. Он не раз получал сведения о готовящемся наступлении неприятеля, достоверность которых подкреплялась передвижениями французских войск, но эти слухи оставались слухами. Не пропуская их без внимания и принимая кое-какие меры, Суворов сосредоточился на наступлении в Генуэзскую Ривьеру. Он твердо держался этого плана, но после категорических венских инструкций должен был отсрочить исполнение до взятия Мантуи. Был составлен план операции, который изменялся с переменой обстоятельств; делались приготовления, отдавались предварительные приказания. Окончательный план состоял в наступлении тремя колоннами: главная должна была направиться через Тендский проход к Ницце, другая угрожать Генуе от Александрии, третья - идти вдоль морского берега. План подписан 19 июля, за несколько часов до получения донесения о взятии Мантуи, и тотчас стал приводиться в исполнение. Суворов обратился к австрийским генералам не только с приказанием, но и с просьбой: спешить распоряжениями, не останавливаясь перед жертвами, и дал десять дней сроку. Краю приказано, оставив в Мантуе гарнизон и отрядив часть войск на усиление колонны генерала Кленау, назначенной идти по морскому берегу, с остальными спешить к Александрии, совершив этот путь (175 верст) в 8 дней. Чтобы сберечь время, Суворов приказал овладеть находившимся на пути наступления фортом Серавалле, и в ночь на 25 июля открыты осадные работы. Хотя по неприступному положению крепостцы на утесе, приходилось орудия брешь-батареи втаскивать по кручам на канатах, но утром она открыла огонь и скоро заставила форт замолчать. Французские передовые посты на Апеннинах пришли в движение, начались мелкие нападения, прошел слух о наступлении республиканской армии. Суворов встревожился и написал командующему осадой Багратиону, что Серавалле не стоит больших жертв, в случае чего лучше бросить осаду и отойти. "Токмо постыдно будет, ежели по пустому... я на все даю вам волю". Багратион продолжал осаду. Суворов послал Горчакова высмотреть положение неприятеля, поехал за ним сам, и хотя тревога оказалась напрасной, съездил вторично вечером и остался на ночь. 27 июля гарнизон сдался в числе 180 человек военнопленных, пятеро офицеров отпущены во Францию с условием не служить год против союзников. Форт заняли австрийцы.

30 июля прибыли войска Края, и на следующий день разослана диспозиция. Наступление начать 4 августа; остававшиеся 3 дня отводились на передвижения войск, отдых корпусу Края и обучение его действию холодным оружием, что поручено Багратиону. Но наступление предупредили французы.

Директория приняла меры к усилению армии и сменила высшее командование. Формировались новые и переформировывались старые армии - рейнская, гельветическая, альпийская и итальянская. Две первые должны были вытеснить эрц-герцога Карла из Швейцарии до прибытия корпуса Римского-Корсакова. Альпийская, генерала Шампионэ, прикрывала южную Францию и угрожала союзникам в Пьемонте. Итальянской выпала роль очистить Пьемонт и выручить Мантую. В конце июля вместо положенных 270,000 в четырех армиях было 150,000, но смелые планы директории не были фантазией: они находили оправдание в недавнем прошлом. Итальянская армия вместо 70,000 имела только 45,000, но несмотря на это и на силу союзников почти в 110,000, она должна была начать наступление. Ей командовал Жубер, а Моро перевели командовать рейнской армией.

Жубер прибыл 24 июля. Моро сдал ему армию, но предложил на первое время содействие. Новому командующему не было 30 лет; он имел солидное образование, обладал замечательным мужеством и военным дарованием. Он готовился не к военному поприщу, но, поступив в 1791 году рядовым в один из батальонов альпийской армии, через 4 года был уже бригадным генералом, а ещё через три стал главнокомандующим. Теперь, в 1799 году, благодаря его доброй славе в войсках, любви к нему солдат, испытанным республиканским убеждениям и политической благонадежности, правительство поставило его на самый важный пост в борьбе с коалицией.

Генерал Сен-Сир умерил его пыл сообщением, что под Александрией находится огромная масса союзных сил. Жубер нехотя отсрочил наступление, стал стягивать войска и собрал военный совет. На совете мнения разделились, так как о силе и расположении союзной армии не было точных сведений. Жубер решил двинуться так, чтобы, собрав данные о неприятеле, сдвинуть войска к правому или левому флангу. Войска двинулись несколькими колоннами, и 1 августа левое крыло заняло Акви, а часть правого приблизилась к Серавалле.

Если французы, владевшие горами, мало знали о силах и расположении союзников на равнине, то Суворову было ещё труднее иметь верные сведения о французах. Он решил, что французы наступают вдоль Скривии на Тортону, осада которой была начата несколько дней назад, и задался целью выманить неприятеля из гор и подавить его перевесом сил, особенно конницы. Он расположил войска так, чтобы встретить противника передними частями, откуда бы он ни явился, а сзади разместил резервы. На следующий день французы заняли Каприяту, а их правое крыло двинулось к Нови. Суворов отправил обозы за Александрию и вызвал Багратиона.

3 августа перед рассветом левое крыло французов подошло к Нови. Багратион, выполняя приказ, отступил с легкой перестрелкой и остановился в 3 верстах у Поцоло-Формигаро. Левое крыло французов двинулось на соединение с правым, к Пастуране. Край должен был атаковать, но умолял отсрочить атаку по крайней усталости войск. Суворов согласился. Французы беспрепятственно соединились на позиции.

С раннего утра Суворов на коне разъезжал по войскам; солдаты, по обыкновению, сбегались к нему, приветствовали. Суворов указывал на французов, говорил, что надо их выманить с гор в поле и побить, а если не спустятся, то пойти и побить их там. Он делал спешные распоряжения и произвел рекогносцировку французской позиции около Нови. Приказав свите остаться, он выехал с одним казаком к передовой цепи, которая стояла на ружейном выстреле от неприятельской, и поехал вдоль ее. Французские генералы, смотревшие с высот в зрительные трубы, узнали его его по костюму: он был в одной рубахе и полотняном исподнем платье. Неприятельские ведеты открыли сильный огонь, позади их стала собираться кавалерия; опасаясь покушения против фельдмаршала, великий князь выслал для его защиты два взвода австрийских драгун, но Суворов вскоре сам повернул назад. Он был весел и уверен в победе.

3 августа бой не завязался: французы не стали бросать крепкую позицию и спускаться на равнину. Суворов решил атаковать, пока они не успели укрепиться на позиции, и назначил атаку на следующее утро. Он считал, что французов 20,000 человек, и цель их - освободить Тортону от осады.

Позиция французов находилась на крутом гребне между реками Орбой и Скривией. У подошвы гор, между реками, лежал городок Нови, с высокой каменной стеной, окруженный предместьями и садами. Садами и виноградниками, отдельными домиками и строениями были усеяны скаты гор, перерезанные по всем направлениям заборами, изгородями, канавами. Позиция была почти неприступная с фронта, но правый фланг уклонялся далеко назад к Серавалле, где был австрийский гарнизон. Тыл позиции прорезали глубокие овраги с речками почти параллельно фронту, и для ретирады было только две дороги, за правым флангом и центром на Гави, и за левым на Пастурану.

Суворов приказал атаковать левый фланг неприятеля Краю с 27,000 человек, т.е. по предположениям, больше всей французской армии, а в действительности до трех четвертей ее. Левее Края, против Нови, стоял Багратион, а позади него, за Поцоло-Формигаро, Милорадович; силы их были до 10,000 и составляли левое крыло союзной армии. Правое крыло должно было стремительно атаковать французов и гнать через Нови к Серавалле, отрезав от Гави остальные неприятельские войска. Левое крыло с Суворовым за этой атакой должно наступать вдоль Скривии к Серавалле. Главные силы союзников составляли 36-37,000, с резервом Меласа и Дерфельдена в 15,000, в 6 - 7 верстах за Поцоло-Формигаро. Первому приказано было в случае успеха Края брать пленных из французской колонны, которая будет отрезана от прочих войск и отброшена по направлению к Тортоне.

8,000-ный корпус Розенберга оставался для прикрытия Тортоны. Если прибавить 5.000-ный осадный тортонский корпус Алкаини, то всего союзных сил 65,000 человек.

У Жубера было не больше 35,000. Выехав 3 августа на высоты у Нови, он увидел как на ладони, всю союзную армию и мог в зрительную трубу сосчитать её силы. Свыше 50,000 неприятелей готовы были принять участие в бою, кроме удаленного резерва. Жубер созвал военный совет; большинство советовало отступить вследствие превосходства неприятеля и ожидать содействия альпийской армии. Жубер не решался, считая отступление в виду противника опасным. Продержал генералов до вечера и распустил ни с чем, сказав, что через два часа пришлет диспозицию к ретираде. Прошли часы, а он ни на что не решился; тешил надеждой, что Суворов отступит в виду сильной позиции французов. Можно понять, в каком состоянии он был к утру, особенно если учесть, что он поехал в армию из-под венца и, прощаясь с женой, сказал, что вернется или победителем, или мертвым.

Французские войска ночевали, не заняв даже боевой позиции, но генерал Ватрен зарвался слишком вправо от Нови, по равнине, и ему приказали вернуться как можно скрытнее до утра.

Не занималась еще заря, как Край повел войска в атаку, послав небольшой отряд в тыл неприятеля, к Пастуране. Только одна французская дивизия занимала на левом фланге позицию, резерв был позади Пастураны в походных колоннах. Передовые части французской кавалерии были сбиты, затрещала ружейная перестрелка. Надежды Жубера на отступление союзников пали прахом, он поскакал к выстрелам, бросился в цепь и был убит пулей наповал. Смерть его была скрыта от войск до конца дела, начальство принял Моро.

Первая линия Края приблизилась к подошвам высот, свернулась в походные колонны и стала подыматься. Моро послал на правый фланг за подкреплением, вытянулись и резервы из Пастураны. Завязалась упорная борьба, австрийцы были оттеснены и сбиты с высот на всем протяжении боевой линии, но отступили в порядке, под защитой огня артиллерии. Французы удержались от преследования.

Во время боя Край не раз посылал к Багратиону с просьбой атаковать неприятеля, но Багратион не решился действовать вопреки диспозиции. Он послал нескольких ординарцев к Суворову, но они не возвращались. Багратион поехал сам, наехал у Поцоло-Формигаро на кучку генералов и адъютантов и увидел Суворова: он лежал на земле, завернувшись в плащ и спал, или делал вид, что спит. Дерфельден обратился к приехавшему с каким-то вопросом; как только Багратион стал говорить, Суворов вскочил, сказав, что крепко заснул, и стал спрашивать о ходе дела. Узнав про неудачу Края, он приказал ему возобновить атаку, одновременно атаковать Багратиону, а Милорадовичу поддержать Багратиона.

Багратион атаковал прямо на Нови, Край - по-прежнему. Неприятель засел в канавах, садах, строениях предместья и встретил русских сильным огнем, но после жаркой схватки ретировался в город. Русские атаковали город, но встретили высокую и прочную стену, не поддававшуюся выстрелам полевых орудий. Они повернули правее, к высотам, и под ядрами и картечью продолжали атаку в порядке и с замечательным бесстрашием. Французы, укрытые на местности, были почти невидимы, тогда как их противники, двигаясь вперед колоннами и останавливаемые на каждом шагу канавами, изгородью и пр., были открыты выстрелам, да и артиллерия их не могла противодействовать неприятельской, находившейся наверху, за гребнем высот. Вдобавок, французы вышли из Нови и ударили в левый фланг атакующих. Продолжать атаку малочисленному отряду Багратиона стало не по силам, и они отошли под прикрытием казаков и австрийских драгун.

В это время против их левого фланга появилась французская колонна Ватрена; он запоздал к Нови и случайно вышел во фланг русским. Суворов, который ждал наступления неприятеля по Скривии к Тортоне, был удивлен появлением французов от Скривии, двинул против них большую часть войск Милорадовича и послал Дерфельдену в Ривальту приказ спешно идти к Нови. Войска Милорадовича и Багратиона пошли в атаку левее Нови, бригада Ватрена была отбита, но атака на Нови не удалась и на этот раз. Багратион удвоил усилия, но снова без успеха. Мало того, генерал Гардан опять вышел из Нови и ударил в правый фланг Багратиона, а две остальные бригады Ватрена, подойдя к месту боя, устремились на левый фланг Милорадовича. Левому крылу союзников стала грозить серьезная опасность, но в этот момент показались головы колонн Дерфельдена, которые бежали под палящим зноем на выручку товарищей.

Линия русских войск, со свежими частями, в порядке, как на маневрах, двинулась вперед с барабанным боем. Натиск был такой дружный, что французы были отброшены к высотам. Русские ударили на высоты, но отхлынули, устилая путь множеством павших. Дерфельден повторил атаку - та же неудача; он повел атаку в третий раз.

Огромные потери быстро уничтожили численный перевес русских. Жаркое итальянское солнце жгло больше, чем при Треббии, солдаты падали от слабости и жажды, легкораненые умирали от изнурения. В первом часу дня Суворов велел прекратить атаки.

Он почти беспрестанно был в огне. То он встречал опрокинутый батальон и продолжал с ним ретироваться, крича солдатам, как на Треббии: "Молодцы ребята, заманивай их, заманивай; спасибо ребята, что догадалися", а потом останавливал батальон, говоря: "Теперь пора назад, ребята, и хорошенько их". То по первому звуку его голоса бежавшие сами останавливались, строились и кидались снова на неприятеля. То он провожал батальоны после неудачи вперед и, едучи под пулями и картечью, ободрял солдат, а потом пускал их на врага, приговаривая: "Не задерживайся, иди шибко, бей штыком, колоти прикладом... ух - махни, головой тряхни!" То наконец, выведенный из себя неудачами, он слезал с коня и, катаясь перед фронтом по земле, с глубокой скорбью кричал: "Ройте мне могилу, я не переживу этого дня". Когда генералы и приближенные принимались его успокаивать, он отвечал, что не перенесет поражения при конце своего военного поприща; ему возражали, что отбитая атака еще не поражение.

Моро впоследствии охарактеризовал Суворова при Нови: "Что можно сказать о генерале, который обладает стойкостью выше человеческой, который погибнет сам и уложит свою армию до последнего солдата, прежде чем отступит на один шаг?"

Когда атаки русских прекратились, бой несколько затих по всей линии, так как усилия Края еще раньше кончились неуспехом, несмотря на то, что упорные нападения русских у Нови не дали Моро подкрепить войсками отсюда свое левое крыло. Таким образом, план Суворова сбить войсками Края французов и зайти им в тыл не удался, благодаря непоколебимому мужеству неприятеля и выгодам его позиции. Мелас, стоявший у Ривальты, теперь был драгоценным ресурсом, тем более, что французы до полудня ввели в дело все силы. Розенберг не был потребован: вероятно, Суворов сохранял его на непредвиденный случай. Это показывает, насколько был далек Суворов от сомнения в победе, не говоря уже про поражение, иначе он бы притянул к себе обоих.

Расчет Суворова оправдался. За Меласом послали 2 часами раньше того, как был приостановлен бой, что доказывает, что Суворов не потерял головы от безуспешных атак Нови. Но Мелас сам сообразил, что Дерфельден взят под Нови вопреки диспозиции, следовательно надо взять на себя наступление вдоль Скривии. Он не забыл и приказания о пленении неприятеля, которого Край должен разбить. Мелас выступил из Ривальты сам, около 11 утра, пошел по обеим сторонам Скривии и на пути уже, через час, получил приказ атаковать с фланга правое крыло французов. Мелас переменил расположение колонн, и с частью войск примкнул к левому флангу русских в два часа пополудни. Прочие его войска шли по Скривии.

До трех часов дня войска отдыхали, затем бой возгорелся снова. По приказу Суворова разом двинулась вся линия - Край, Дерфельден и Мелас. Мелас с частью русских войск атаковал высоты на правом фланге французской позиции за Нови, занятые дивизией Ватрена. Французы выставили на высотах всю артиллерию и встретили союзников страшным огнем. Бой загорелся по всей линии самый отчаянный. Французы держались твердо, как стена, и опять стали разбиваться об эту стену бурно набегавшие людские волны....

Но теперь союзники получили 8,000 подмоги и стали охватывать неприятельский фланг. Мелас поднялся на высоты. Две его колонны дошли по Скривии до Серавалле, прогнали Домбровского, блокировавшего форт, заняли Арквату в тылу французов, и часть их двинулись к Нови, к Меласу. Дивизия Ватрена, вынужденная повернуть фронт правым флангом назад, держалась довольно слабо; цисальпийский легион при первом натиске бежал в ужасе, офицеры впереди. Прискакал начальник правого крыла Сен-Сир с полубригадой и восстановил бой: наступление замедлилось, войска Меласа подались назад. Французы захватили в плен одного австрийского генерала и отбили два орудия. Дивизия Ватрена начала выстраиваться, но русские после кровопролитного боя ворвались наконец в Нови и показались на высотах. Держаться французам уже было нельзя, приходилось думать об отступлении.

Но и отступать было почти некуда: прямой путь на Гави был захвачен, и двум бригадам правого французского крыла пришлось искать спасения окольными дорогами. Левое крыло, сбитое Краем, могло отступать только на Пастурану, а туда уже шли русские от Нови. Там столпились отступавшие: узкие улицы деревни и глубокий овраг загромоздили пушками и обозами, и в эту хаотическую массу полетели пули небольшого австрийского отряда. Несколько лошадей было убито, обоз стал, и единственная дорога закрылась для отступавших. Деревня и её окрестности заполнялись густыми толпами, в которых не пропадал ни один выстрел. Стали подходить русские, и небольшой отряд занял кладбище; с другой стороны показались австрийцы Края и двинулись в атаку. Толпы французов рассыпались во мгновение ока в разные стороны, куда попало. Один батальон пытался обороняться, предводимый двумя генералами, но без успеха. Оба генерала, израненные, попали в плен, а перед деревней целая бригада сложила оружие.

Отступление французов, обратившееся, кроме части войск Сен-Сира, в бегство, началось в 6 часу вечера. Незадолго перед тем, когда победа не подлежала уже сомнению, Суворов послал Розенбергу приказ идти к Нови, а сам, объехав некоторые войска, остановился в каком-то домике для отдыха и распоряжений. Было около 7 вечера, жара стояла еще сильная. Суворов велел открыть настежь окна и быстрыми шагами ходил по комнате, у двери стоял казак с обнаженной саблей. Приехал поручик Толль от Розенберга, который выступил в 6 часов и спрашивает, где по приходе расположиться. "Хорошо, мой друг, сейчас дам приказание", сказал Суворов и послал за двумя или тремя лицами штаба, продолжая расхаживать. Суворов был в том же костюме, что и во время боя: в рубашке, в коротком исподнем платье из летней ткани и полусапогах; сухощавые его ноги охватывались у самых колен пряжками; он был покрыт потом и пылью. Пришли чины штаба, Суворов продиктовал им несколько приказаний, подошел потом к Толлю и спросил его, заложены ли мины под Тортоной. Толль отвечал, что не знает. Как уязвленный отскочил от него Суворов, закричал: "Немогузнайка, опасный человек, схватите его", и забегал по комнате с разными странными ужимками и восклицаниями. Присутствовавшие или опустили глаза, или обратились с безмолвным укором к молодому офицеру. Толль стоял в оцепенении. Прошло минут десять во всеобщем замешательстве; затем Суворов успокоился, передал сконфуженному Толлю запечатанное приказание и отпустил его, сказав серьезно: "Вы должны знать все, будьте вперед осторожнее".

Войска, утомленные до последней степени более чем полусуточным боем, расположились на ночлег на поле сражения. Преследование продолжали одни передовые части. Французы бежали по всем направлениям, их гнали, рубили, забирали в плен кучами. Лишь спустившаяся ночь дала им возможность свободнее вздохнуть. Как союзники понесли огромную потерю во время сражения, так французы особенно пострадали при отступлении. Очевидец говорит, что тела лежали вокруг Нови почти сплошь одно около другого, и было их так много, "как на самом урожайном поле не могло быть снопов сжатого хлеба". Приходилось заботиться только о своих, да и на это требовалось много времени. Собирать раненых французов, отвозить их в госпитали и хоронить мертвых приказано было окрестным жителям.

Войска отдыхали, лишь издали, из горных ущелий, доносились еще выстрелы: то передовые партии следовали за бегущими французами. Вдруг около полуночи раздалась ружейная трескотня в Нови, потом затихла и опять возобновилась. Войска поднялись, стали в ружье; Суворов послал туда один русский батальон. Оказалось, несколько сот французов укрылись в домах, садах и оврагах, и с наступлением ночи, при содействии жителей большой толпой напали на главный русский караул. Караул встретил их выстрелами и штыками, но был подавлен массою и почти поголовно лег на месте. Французы заперли городские ворота и вознамерились обороняться, но подоспевший русский батальон отбил ворота и ворвался в город. Французы были большей частью переколоты, остальные рассеялись и попрятались по домам. Между горожанами находилось много французских сторонников. Два раза в продолжение кампании Багратион занимал Нови, и все-таки они успевали наносить союзным войскам вред. Горожане из французской партии укрывали французов и даже участвовали в нападении на русский караул, доказательством чему служило пятеро из них убитых. Многие дома, где укрылись французы, были взяты, все попавшиеся под руку переколоты, имущество уничтожено и разграблено. Досталось конечно не одним укрывателям, потому что разбирать было недосуг, да и невозможно, но в это время явился Суворов и остановил солдат.

Этим закончилось сражение при Нови. Отличительная его черта состоит в необыкновенном упорстве обеих сторон и в естественном следствии этого - в огромных потерях. Суворов говорил, что не видал еще такого жестокого и упорного дела . У союзников больше всего потерпели войска Края, находившиеся в огне с раннего утра до вечера; у него выбыло из строя больше 5,000 человек. В русских войсках убыль доходила почти до 2,000; общие потери союзников составили 8,000; в числе раненых было несколько генералов. Урон французов был еще значительнее; самые умеренные показания определяют его в 9,500 человек убитыми, ранеными и пленными, но он был выше по меньшей мере на 1,500, если учесть, что много раненых французов следовало за отступавшей армией при помощи пленных австрийцев, приставленных к ним для этого. Сверх того у французов разбежалось несколько тысяч человек. Среди 4,600 пленных были 84 офицера и 4 генерала, из которых двое, Груши и Партуно, были отправлены в Петербург, так как Император повелел прислать к нему французских генералов, которые будут "взяты в полон без акорду". Союзники взяли 4 знамени и 39 орудий, т.е. почти всю полевую артиллерию, состоявшая из 40 орудий.

Суворов был доволен поведением войск в бою, и русских, и австрийских, о чем доносил обоим императорам, особенно одобрительно отзываясь о содействии Меласа. Представлен был длинный список отличившихся, и Император Павел пожаловал щедрые награды. Высочайше повелено жалованье убитых офицеров обратить в пенсию их женам по смерть, а детям до совершеннолетия; семьям убитых офицеров, находившимся за границей, выдать годовой пенсион на возвращение в Россию. Суворова Государь почтил рескриптом, написанным в самых милостивых выражениях; в нем говорилось, что Государь не знает, чем наградить главнокомандующего, который "поставил себя выше награждений". Однако Государь придумал награду именно в том роде, который для Суворова был особенно дорог. Он приказал, чтобы гвардия и все войска, даже в присутствии Государя, отдавали Суворову воинские почести, следующие по уставу только особе Императора. "Достойному достойное", заключал Государь свой рескрипт: "Прощайте князь, живите, побеждайте французов и прочих, кои имеют в виду не восстановление спокойствия, но нарушение оного".

Впечатление от новой победы в венских правительственных кругах принято по обыкновению сдержанно, в Петербурге же с искренним, горячим восторгом. С донесением был отправлен подполковник Кушников, ему было приказано при проезде через Вену не являться Тугуту. Кушникова чуть не носили в Петербурге на руках, Государь первый подавал пример своими милостями: произвел его в следующий чин, пожаловал два ордена, в том числе один с бриллиантами, звал к своему столу к обеду и к ужину. Государь - наследник, узнав, что у Кушникова нет теплого верхнего платья, подарил ему свою шубу, сказав: "Мне нельзя ехать в италийскую армию, так пусть там будет хоть моя шуба."

Потрясающее впечатление произвело известие о побоище при Нови во Франции. Клуб из остатков якобинской партии не знал границ негодования; оскорбления сыпались на генералов, на Моро, Жубера, даже на вдову Жубера. В правительстве говорилось то же, только в более мягкой форме. Национальная гордость трепетала под нанесенным ей жестоким ударом.

Послав за неприятелем легкие партии, Суворов распорядился о преследовании на другой день. Во главе должен был идти Розенберг со свежими, не участвовавшими в бою силами. Он подошел к Нови 4 августа поздно вечером, провел тут ночь и тронулся рано утром 5-го. Прочие корпуса стояли на месте до полудня и тогда выступили. Розенберг в тот же день имел авангардное дело с французами. Войска его, горевшие желанием добыть хоть долю славы своих товарищей, не тратили много времени на перестрелку. Несколько батальонов дружно ударили в штыки, вмиг сбили неприятеля и гнали его, не давая опомниться; 130 человек взято в плен и много полегло на месте. Этим небольшим делом закончились действия Розенберга, ибо к вечеру он получил приказ вернуться назад через Серавалле, куда и двинулся следующим утром, а против неприятеля отправил только легкие партии. Приказ возвратиться на позиции перед Нови или занять другие указанные места получили остальные войска 5 и 6 августа, и преследование неприятеля прекратилось.

Это спасло остатки французской армии. Два дня сам главнокомандующий не знал, где войска его левого крыла. Австрийская бригада Нобили, при обходном движении Меласа занявшая в тылу французов Арквату, была с трудом выбита оттуда отступавшими войсками правого французского крыла, и для этого потребовалась целая дивизия Ватрена. Что было бы, если бы союзные колонны напирали на неприятеля с тыла?

Но не Суворов был виновен в этом. На другой день после новийского побоища, когда Розенберг ушел, а может и прочие колонны тронулись, Мелас объявил Суворову, что нет ни продовольствия, ни мулов для движения в горы. Что касается местных средств Ривьеры, то в ней нельзя было найти продовольствия до подвоза морем, и идти туда с двухдневным запасом хлеба было безрассудно. Но отказаться от своего намерения Суворов не хотел и не мог. Приказано Меласу спешно добыть мулов и продовольствие, и наступление в горы отсрочено на несколько дней. Однако и этот расчет оказался сделанным "без хозяина", потому что хозяином в армии был не главнокомандующий, а венский гофкригсрат.

По плану Суворова, объявленному для исполнения по взятии Мантуи, генерал Кленау должен был двинуться к Генуе вдоль морского берега. В первых числах августа Кленау выступил и дошел до форта Санта-Мария, но тут получил распоряжение из гофкригсрата прекратить наступление в Ривьеру, возвратиться в Тоскану и ничего не предпринимать до новых приказаний из Вены. В то же время и тоже из гофкригсрата получено Меласом высочайшее повеление собрать в Тоскане немедленно 9,000-ный отряд под командой генерала Фрелиха, которому водворить там порядок и обезоружить народные ополчения, ожидая на месте инструкций из Вены. Бельгарду дано предписание прибыть в Вену, а Гогенцолерну - ехать в Тоскану с дипломатическим поручением. Мелас донес об этом Суворову в тот же день, 5 августа: "Так как означенное высочайшее повеление должно быть исполнено безотлагательно, то я прямо уже сообщил о нем по принадлежности и сделал надлежащие распоряжения".

Подкомандный генерал дал распоряжения по армии и сообщал о них главнокомандующему для сведения, а другой генерал, степенью еще ниже, получал за несколько сот верст приказание от правительства, разрушавшее план военных действий.

32. Итальянская кампания. Перемена театра войны. 1799.

Наступление в Генуэзскую Ривьеру было таким естественным шагом после победы при Нови, что Суворов не сразу от него отказался, несмотря на прямые распоряжения из Вены. Не все австрийские генералы приняли эти распоряжения к безусловному исполнению; нашлись люди, которые под риском личной ответственности сочли долгом повиноваться не гофкригсрату, а главнокомандующему. Генерал Кленау продолжал наступление по морскому берегу впредь до изменения фельдмаршалом плана действий. Но надежды Суворова лопнули очень скоро. Франц подтвердил свою волю, в надежде, что "неприятель вынужден будет сам покинуть Ривьеру по недостатку продовольствия". Кленау, подойдя к Генуе, но не поддержанный армией, вынужден был отступить с уроном в несколько сот человек. Роспуск тосканских и особенно аретинских ополчений, весьма полезных для коалиции и не провинившихся самовольством или безначалием, также был вредной мерой в военном и политическом отношении, и граф Цукато выехал из Сотканы, чтобы спасти в глазах итальянского народа честь русского офицера. Предначертания Суворова, так хорошо задуманные и успешно приводимые в исполнение, разлетелись прахом.

Из Швейцарии были получены неприятные известия: принц Виктор Роган и Штраух, вытесненные французами из Валиса, с большим уроном отброшены к Домо д'Оссола и к Белинцоне. Занятием Симплона и Сен-Готарда французы открыли себе путь в тыл итальянской союзной армии. Тревога распространилась до Милана, и Суворов поспешно двинул Края на подкрепление Штрауха и Рогана. Дело ограничилось одной тревогой, ибо французы дальше не двигались, но зато грозила опасность со стороны крепости Кони. Тут давно были почти ежедневные аванпостные стычки, но Суворов не обращал на них внимания, хотя и знал, что на границе собирается французская армия под начальством Шампионэ. Лишь при настойчивых слухах о соединении Шампионэ с частью войск Моро он приказал Краю спешить назад. Однако и эта тревога оказалась пустой; демонстрации Шампионэ проводились так медленно и нерешительно, что разоблачали свое назначение, и Суворов спокойно оставался в лагере при Асти.

Пункт этот находился на полпути между Турином и Тортоной и был избран как центральная позиция на случай предприятий французов со стороны Кони или Генуи. Осада тортонской цитадели, прерванная сражением при Нови, после победы возобновилась, однако огонь осадных батарей не имел действенности против казематированных построек, и Суворов, в нетерпении, приказал корпусу Розенберга готовиться к штурму. Уже не один раз подобные крайние решения приводили к искомому результату - сдаче крепостей; в этом случае угроза штурма тоже произвела действие, тем более, что разгром французов при Нови отнимал у храброго и решительного тортонского коменданта надежду на освобождение крепости от осады. 11 августа заключено до 31 числа перемирие, а в этот день условлено сдать крепость на капитуляцию, если она не будет выручена французской армией, причем гарнизон получал свободу с правом возвратиться во Францию, а со своей стороны давал обещание не служить против союзников 4 месяца. Условие было выгодное для обеих сторон, потому что по исчислению инженеров, требовалось не меньше 3 недель для пробития бреши. Но срок капитуляции задержал Суворова в Италии и был одной из причин неудачи Швейцарской кампании.

Три недели простоял Суворов в лагере при Асти. Здесь, как и в Александрии, справлялись торжественные дни, служились молебны, раздавались награды при церемониальной обстановке. Отовсюду поздравления, пожелания дальнейших успехов, милости коронованных особ. Сардинский король, выразив глубокую признательность Императору Павлу, обращался с любезными письмами к Суворову, называя его "бессмертным". Карл Эммануил даровал Суворову высшие награды королевства, сделал его "великим маршалом пьемонтских войск и грандом королевства, с потомственным титулом принца и кузена короля", так что с этого времени король и его братья подписывались в письмах к Суворову: "Votre tres-affectionne cousin". Депутация от Турина поднесла фельдмаршалу золотую шпагу, осыпанную драгоценными камнями, с благодарственной надписью. Множество поздравительных и признательных адресов получил Суворов из разных частей Италии. Даже камердинер его, Прохор Дубасов, попал в милость: Сардинский король наградил его двумя медалями за заботы по сбережению здоровья Суворова.

Император Павел был чрезвычайно рад, что его подданный, предводитель русских войск, сделался предметом такого внимания и отличий, что и высказал в любезном рескрипте на имя Сардинского короля, благодаря его за великодушную оценку заслуг Суворова и русской армии. И самому Суворову Государь выразил по этому поводу свое благоволение, как бы не желая упустить случая сделать ему приятное. Дозволив принять отличия, пожалованные Карлом Эммануилом, Государь написал: "чрез сие вы и мне войдете в родство, быв единожды приняты в одну царскую фамилию, потому что владетельные особы между собою все почитаются роднею".

В Англии он тоже сделался любимым героем. Англичане, между которыми столько эксцентриков, смотрели на его причуды и выходки благосклонно. Газетные статьи о Суворове и его подвигах появлялись чуть не ежедневно; издавались и особые брошюры с его жизнеописаниями, и карикатуры, способные вызвать улыбку. Имя Суворова сделалось даже предметом моды и коммерческой спекуляции; явились Суворовские прически, Суворовские шляпы, Суворовские пироги и проч. В театрах пели в честь его стихи, на обедах пили за его здоровье; по словам русского посланника в Лондоне, графа Воронцова, Суворов и Нельсон были "идолами английской нации, и их здоровье пили ежедневно в дворцах, в тавернах, в хижинах". На официальных обедах, после тоста за здоровье короля, провозглашалась здравица Суворову; однажды, после смотра Кентской милиции и волонтерам, когда лорд Ромней угощал короля и все 9,000-ное войско обедом, король провозгласил первый тост за здоровье Суворова. Воронцов обратился к Суворову с просьбой выслать свой профиль для гравирования и когда получил, то благодарил, говоря, что ему не дают покоя, все жаждут иметь изображение героя. То же происходило почти во всей Европе. Известный корреспондент Екатерины II Гримм, бывший в 1799 русским резидентом в Брауншвейге, пишет Воронцову, что вынужден принимать процессии желающих взглянуть на миниатюрный портрет Суворова, подаренный ему Суворовым после последней Польской войны, и теперь заказал с портрета гравюру. В России слава Суворова доведена патриотическим чувством до апогея. Он был гордостью отечества; в современной корреспонденции беспрестанно наталкиваешься на слова: "приятно быть русским в такое славное для России время". Как ни щедро император Павел награждал Суворова, но русскому обществу это казалось мало; ожидали чего-нибудь доселе не бывалого, и носились разные слухи. В московском воспитательном доме напечатали рисунок новой звезды, якобы учрежденной Государем для пожалования собственно Суворову, и рисунок этот продавался по 25 коп. за экземпляр, а так как ничего подобного не предполагалось и слух был ложный, то приказано разыскать выдумщика.

Таким образом Суворов, сидевший в Асти, был предметом всеобщего любопытства, изумления и чуть не благоговения в антиреволюционной Европе, а в революционной Франции возбуждал ужас. Многие считали неизбежным скорое вторжение русского полководца в пределы республики, и составляли пари насчет срока, нужного ему, чтобы достичь Парижа. Эти два хора, друзей и врагов, были явлением естественным; ненормальным было отношение Австрийского правительства. Больше всех была обязана Суворову Австрия, а от австрийского императора Суворов не видел ничего, кроме комплиментов и крупных неприятностей. Даже в переписке лиц дипломатического мира это служит предметом недоумения и негодования.

В Асти Суворов занимался обучением войск; цепь учений, маневров, смотров не прерывалась. В лагерь стекались толпы любопытных, с напряженным вниманием следили за русскими войсками, силясь уловить тайну постоянных побед. Суворов давал австрийским генералам наставления в военном деле. Совершенно верно относя поражение Штрауха и Рогана раздроблению их сил, Суворов указывал Гадику, что его 13,000-ный корпус слишком разбросан, ибо в главном отряде остается всего два батальона. Кордонная линия всегда может быть опрокинута, потому что неприятель выбирает один пункт для нападения; все пути и тропинки следует занимать не для их защиты, а для наблюдения, дабы дать время главным силам поспеть навстречу противнику. Барону Краю Суворов писал: "Ни одного поста не должно считать крепостью. Нет стыда уступить пост превосходному в числе неприятелю; напротив, в том и состоит военное искусство, чтобы вовремя отступить без потери. Упорное же сопротивление для удержания иного поста стоило бы дорого, между тем впоследствии придется все-таки отдать его превосходному неприятелю. Уступленный пост можно снова занять, а потеря людей невозвратима; нередко один человек дороже самого поста".

Из этих инструкций видно, как здраво смотрел Суворов на кордонную войну, излюбленную австрийцами. В письмах Разумовскому он не раз говорил про фальшивое направление их военного искусства и упоминал про "знаменитый Лассиев кордон" в последнюю Турецкую войну, который турки прорывали когда хотели и где хотели. Приведенные наставления доказывают, что Суворов вовсе не требовал одоления неприятеля во что бы то ни стало, как это многие полагают. Он не вводил отступательный принцип в обучение войск, как начало деморализующее, и в беседах с людьми противоположной школы стоял за наступательную теорию, не допуская и таких изъятий, которые сам делал на практике. Однажды Мелас, будучи раздражен сарказмами Суворова на счет ретирад, сказал ему с досадой: "Да, я ведь забыл, что вы генерал Вперед". Суворов отвечал ему: "Правда, вперед; но иногда оглядываюсь и назад, однако не для того, чтобы бежать, а чтобы напасть". Все это Меласу и другим было не понять. Он говорил: "У меня правило - атаковать, не обороняться и слабому отряду благовременно уступать сильнейшему".

И в Асти, и в Александрии Суворов вел обычный образ жизни. Вставал чуть свет, несколько раз в день обливался холодной водой, ходил одетый в легкую летнюю материю, обедал в 8 часов; работал в кабинете прилежно и много. Его часто посещали иностранцы, преимущественно англичане, люди родовитые или высоко стоящие; он с ними беседовал о литературе, современной политике, военном деле. Беседа велась преимущественно за столом, оттого зачастую обедало у Суворова много приглашенных; он даже переносил срок обеда на 9 часов утра, говоря с забавною серьезностью, что этого требует приличие, так как англичане садятся за стол позже европейцев. Обеденное время служило для Суворова отдыхом и развлечением; он был за столом весел, разговорчив, шутлив, засиживался долго, иногда часа по три, оттого зачастую съедал и выпивал лишнее. К концу обеда Суворов обыкновенно начинал дремать, так что кто-либо из адъютантов подходил к нему и напоминал, что время вставать из-за стола, или Прохор толкал его без церемонии под бок, говоря: "пора, сударь, спать". Имели они полномочие - удерживать хозяина от излишества в еде и питье, только это не всегда исполнялось с успехом.

Обед бывал обыкновенно прескверный, особенно в постные дни, и только привычные люди могли им удовлетвориться; прочие или почти ничего не ели, вставали из-за стола голодные и отправлялись куда-нибудь наверстывать недостатки Суворовской кухни, или же, заставив себя сделать честь знаменитому хозяину, расстраивали желудок и принимали лекарство. За столом Суворов давал полный ход своим причудам: приказывал обносить водкой того, кто после молитвы Отче наш не сказал аминь, смотрел, чтобы кто-нибудь не просыпал невзначай соль, декламировал финские песни, осыпал сарказмами генералов, которые неловким выражением или поступком становились в разрез с его складом понятий. Насмешек Суворова боялись все, не исключая даже таких уважаемых им лиц, как Дерфельден. По мере того, как положение и знаменитость его возрастали, Суворов стеснял себя все меньше, и выходки его переходили иногда из невинных чудачеств в распущенность и непристойность. Так, он часто появлялся в окне голый, т.е. в своем излюбленном домашнем летнем костюме, в котором несколько лет назад принимал визит Платона Зубова. Заурядные чудачества шли своим чередом. Меласа он часа по два держал, рассказывая ему про русскую масленицу, про блины, передавал ему эпизоды русской деревенской жизни, учил произносить трудные русские слова, или давал военные наставления, цитируя свое боевое прошлое. Мелас хлопал глазами, пыхтел, потел, пока наконец не вырывался из этой пытки, и по поводу Суворовских самовосхвалений замечал Фуксу, что этот человек подавляет своей гордыней, на что впрочем имеет право. Разговаривая с лордом Бентинком, Суворов все натягивал свои якобы спускавшиеся чулки, намекая на желание получить орден Подвязки. Принимая молодого комиссариатского чиновника, получившего поручение купить для армии 5,000 пар сапогов, он бросился к нему на шею и вскричал: "иди спасать Европу". В Асти его навестил 85-летний маркиз, пожелавший познакомиться с героем эпохи. Дряхлый старик с трудом втащился в приемную; Суворов его обнял, расцеловал и посадил, сам пред ним стоял и беспрестанно называл "папенькой", а окружающим пояснял, что юность должна чтить старость. Состоявший при нем Фукс попал однажды под боевой огонь и, чтобы избавиться от подобных сюрпризов, сознался Суворову, что боится. "Не бойся ничего", сказал ему Суворов: "Держись только около меня, я ведь сам трус".

Все шутки, выходки и дурачества практиковались почти исключительно в людях, в обществе, за столом; в кабинете, за деловыми занятиями, им не было места. Тут Суворов являлся другим человеком, и разве только немогузнайство или что-нибудь равносильное могло вызвать в нем выходку. Если он диктовал приказания, исполнитель не смел вымолвить ни слова; при докладах также надлежало держать ухо востро и быть крайне внимательным. Только приспособившись ко всем требованиям Суворова, лица, состоявшие при нем, приобретали уверенность в себе, не боялись своего начальника и даже во многих отношениях вертели им по своему усмотрению.

Непроизводительно для целей войны проходили недели в Асти. Дипломатия работала, но различие целей трех союзников клало на эту работу печать а разрушения. Чего не успели сделать Суворовские победы, то не могло быть исполнено переговорами.

Еще весной предполагалось расширить союз привлечением Пруссии, северных германских владений, Дании и Швеции, а также освобождением Голландии от Франции. Проект не удался, но мысль о предприятии против Голландии не была оставлена. Вырвать из рук неприятеля голландский флот и завладеть им или хоть истребить его было мечтой Лондонского кабинета, которая прикрывалась официальной целью - уничтожить Батавскую республику и восстановить прежний порядок. Эта цель отвечала взглядам русского Императора, а потому он, не ожидая решения подробностей, приказал снаряжать войска и флот для экспедиции против Батавской республики. То же делалось в Англии; герцог Йоркский был назначен главнокомандующим союзными силами. Приготовления велись спешно, но заключенный договор по настоянию Лондона содержался в секрете от Австрии.

Суворову сообщили о морской экспедиции к берегам Голландии. Он был противником крупных десантов и потому пришёл в отчаяние, представлял себе будущность предприятия в самом мрачном свете, и говорил: "Господи, да не буду я пророком". Опасения его сбылись, хотя и по другим причинам.

Как только Венский кабинет проведал про секрет Англии и России, он решил использовать Голландскую экспедицию к возвращению Нидерландов под владычество Австрийского дома, и принялся расчищать путь прокламациями к бельгийскому народу, дипломатическими нотами и пр. Следующей ступенью к цели стало новое размещение войск. Между Петербургом и Лондоном решено было оставить в северной Италии одни австрийские войска, а в Швейцарии сосредоточить все русские под началом Суворова для вторжения во Франш-Контэ. Эрц-герцог Карл должен был прикрывать их правый фланг, а австрийские войска в северной Италии - левый. План решено приводить в исполнение по совершенном утверждении союзников в Италии и Швейцарии. Предложение Англии и России сообщили Венскому двору, который потребовал изменения: эрц-герцогу Карлу действовать на нижнем Рейне, войдя в связь с англо-русским десантным корпусом в Голландии и стараясь поднять в Бельгии восстание против французов, а для связи эрц-герцога и Суворова учредить небольшую промежуточную армию. Кроме того, Австрийское правительство предлагало отложить до будущего года вторжение в пределы Франции, перемещение же русских войск из Италии в Швейцарию исполнить безотлагательно, но постепенно. Не усмотрев в этом контрпроекте задних мыслей, Павел согласился. Для него было важно, что вторжение во Францию оставалось в силе, хотя и отлагалось; кроме того, ему было приятно, что главное предприятие поручалось его войскам и его полководцу.

Суворов расходился со взглядами Государя на существо вопроса. Он говорил, что вторжение во Францию поднимет все население на защиту родины, и пока республиканская армия не заявит себя за прежнее правительство, восстановление старого режима исполнимо лишь на бумаге, на языке у проходимцев-эмигрантов и в голове политических мечтателей. При Екатерине он был другого мнения, но с тех пор набралось много новых фактов. Это было вопросом высшей политики, куда ему вторгаться не подобало, но он был против немедленного вторжения в республику и считал это возможным лишь в будущую кампанию, в чем сошелся со взглядами Венского кабинета. План нового распределения армий был принят еще до сражения при Нови, когда судьба Италии не была решена окончательно. Несмотря на это, император Франц приказал Суворову приводить его в исполнение безотлагательно. Суворов не мог согласиться. Даже после победы при Нови он был убежден, что изгнание французов окончится с завладением Генуэзской Ривьерой и последними французскими крепостями; надо обеспечить зимние квартиры для подготовки к новой кампании; требуется около двух месяцев для упрочения сделанных в Италии завоеваний. Кроме того, русские войска не были снаряжены, чтобы самостоятельно вести горную войну. Им требовались необходимые запасы, заряды, горные орудия, понтоны; они нуждались в штабных офицерах, знакомых с краем. По первому плану Суворов должен был идти в Швейцарию только с 11.000 Дерфельдена, а император Франц требовал, чтобы он сменил также и Гадика. Это было невозможно, так как корпуса Дерфельдена едва хватало на смену Гадика, и Суворову пришлось бы, по словам его письма к Ростопчину: "одному со свитою прибыть к Римскому-Корсакову на своем буцефале". Павел дозволил взять в Швейцарию, кроме Дерфельдена, почти весь корпус Розенберга, но большая часть прочих невыгодных сторон плана, на которые указывал Суворов, осталась.

Все доводы ни к чему не привели. Венский двор настаивал на немедленной смене войск, не слушая никаких резонов. Он разрешил оставить войска Гадика на прежних позициях лишь на недолгое время и подтвердил Суворову - не выводить из Италии ни одного австрийского солдата. Венский двор опасался, или делал вид, что опасается, за свои владения, за Германию, Италию, и отношения между ним и русским полководцем становились все хуже. После победы при Нови Суворов отправил Императору Павлу оригиналом повеление из Вены, делавшее эту победу почти бесцельной. Он жаловался, что его "делают экзекутором какого-нибудь Дитрихштейна и Тюрпина" (члены гофкригсрата) и просил доложить Государю, что после генуэзской операции будет ходатайствовать о своем отзыве формально. Через два дня он пишет Ростопчину, почти то же; говорит, что болен и изнурен духом и что "должен вскоре в каком ни есть хуторе или гробе убежища искать". Ростопчин убеждал его отказаться: "Заклинаю вас спасением Европы, славою вашею, презрите действие злобы и зависти, вы им делами вашими с младых лет подвержены были... Как могут заграждать вам путь те, коих вы научили побеждать и остановили бегущих, забывающих стыд, верность и страх Господень". В другом его письме читаем: "Молю вас со слезами и на коленях у ног ваших, оставайтесь и побеждайте. Вам ли обижаться гнусными хитростями коварного правления, вам ли ждать соучастия в главе вашей от гнусных генералов, кои дожили, а не дослужились до сего звания? Вы их оставите - и они докажут, что их участь - или ничего не делать, или быть повсеместно битыми".

Императору Павлу Суворов откровенно излагает свою скорбь и недоверие к будущему. "Начало моих операций будет и должно зависеть единственно от обстоятельств времени, назначение которому венский гофкригсрат делает по старинному навыку к таковым идеальным политическим выметкам. Беспрерывные оттого последовавшие военные неудачи, помрачавшие славу австрийского оружия, не научили его еще поныне той неоспоримой истине, что от единого иногда мгновения разрешается жребий сражения". Про будущие операции он говорит, что для успеха их необходимее всего единодушное содействие всех союзных войск, а именно в этом и сомневается: "чтобы эрц-герцог Карл и генерал Мелас, порабощенные гофкригсрату, не отозвались неимением особенного от оного на то повеления". Не ждет он успеха и от демонстраций, предписываемых планом, говоря, что лучше сосредоточить войска для важных операций, чем разбивать их для побочных целей.

Суворов посылает другое донесение, прося у Государя прощения, что в скорби сердца упомянул об увольнении в отечество, "но когда наглостью и дерзновенностью союзного, облагодетельствованного кабинета оскорблялись некоторым образом слава и достоинство монарха моего и победоносного мне вверенного его оружия, тогда долгом поставлял я уклониться в мирное жилище". Император на него не гневался, и был тех же мыслей об австрийской политике. Не мог русский государь, даже и не с темпераментом Павла Петровича, читать хладнокровно донесения победоносного полководца, где говорилось, что несмотря на победы, поднявшие дух австрийцев, он, Суворов, получает от Римского императора "токмо равнодушные письма, наполненные иногда выговорами, или же предписаниями - относиться в такой отдаленности о всех военных операциях предварительно к нему". Не мог он не согласиться и со словами Суворова: "Непонятны для меня Венского двора поступки, когда единое мановение Вашего Императорского Величества - возвратить войска в империю Вашу - может ниспровергнуть все заносчивые его умыслы".

Венскому двору не было расчета затрагивать "славу и достоинство русского Государя и его победоносного оружия", потому что Россия представляла еще из себя колодезь, из которого Австрии приходилось пить. Но собственные интересы были для неё так дороги, а близорукость руководителей её политики так велика и средства к достижению целей до того неразборчивы, что, благодаря Суворову, подтасовка в игре обнаружилась раньше, чем было полезно для Австрии. Своекорыстные виды Венского двора скоро обнаружились по отношению к итальянским владетелям, преимущественно к Сардинскому королю. Мы уже видели, что распоряжения Суворова, измененные или отмененные Венским кабинетом, частью исходили прямо из повелений Императора Павла, частью принимались Суворовым, но соответствовали политике Петербурга. В Вене забили тревогу; полетели дипломатические ноты в Петербург; была пущена в ход угроза, что в случае вызова Карла Эммануила с острова Сардинии в Пьемонт австрийские войска будут выведены оттуда в Ломбардию. Тем временем Суворов послал Пьемонтскому королю приглашение возвратиться в свои владения и сообщил об этом Разумовскому, но посол не посмел передать новости Тугуту, а умолял Суворова отсрочить исполнение. Подоспело и решение из Петербурга: Павел уступил союзникам. Из Вены послано Суворову повеление и поставлена на вид его обязанность - беспрекословно исполнять повеления Венского кабинета.

Суворов попал в щекотливое положение и сообщил Карлу Эммануилу, что союзные дворы решили отложить Его возвращение в Турин до благоприятного времени, когда французы будут изгнаны из северной Италии. Между тем Карл Эммануил, на основании прежнего решения Павла I, прислал к Суворову наместника, графа Сент-Андре. Сент-Андре понял свое неловкое положение, старался сообразоваться во всем с австрийским уполномоченным, но снова предложил о сборе пьемонтских войск и милиции. Суворов передал это на усмотрение Венского кабинета, и получил отрицательный и неприятный ответ. Кроме того ему сообщалось, что император не соизволяет на принятие им, Суворовым, звание фельдмаршала сардинских войск, ибо пока австрийская армия занимает Пьемонт, не может быть сардинской армии. Сардинский король тем временем готовился к отъезду, так как не получил еще предложения остаться, а герцог Аостский уже прибыл в Ливорно и писал Суворову, что скоро будет "иметь счастие лично познакомиться с освободителем Италии". Суворову пришлось изворачиваться. Он отклонил свидание с герцогом Аостским, приехавшим в Александрию, скрепя сердце, не дозволил ему переселиться в поместье близ Турина, указав на другое, более уединенное, и до отъезда из Италии с ним не виделся. Известие о предстоящем возвращении Сардинского короля его было послано в Петербург, как и прошение коллегии кардиналов, правившей делами Римской церкви вместо находившегося в заключении папы. От коллегии являлась депутация к Суворову, но свидание это, в виду венской политики, не могло повести ни к какому результату.

Таким образом, почти вся Италия обратилась за покровительством к русскому Императору. К нему стремились и надежды других европейских государей, потому что французская революция и алчная Австрия были для них Сциллой и Харибдой, которые одинаково грозили гибелью. Австрия еще нуждалась в союзе, но уже тяготилась присутствием союзников там, где можно было пожинать плоды победы в свою пользу. Русские войска, особенно их предводитель, были в Италии не только бесполезными, но вредными для Австрии. Надо было сбыть с рук во что бы то ни стало, чем скорее тем лучше, этого неподатливого человека, воителя за принципы, верного и убежденного исполнителя воли своего Государя. Ревность и зависть подсказывали тоже самое. Верно писал в сентябре Гримм графу Воронцову: "Если держаться одной газеты Венского двора, Суворов командует армиею невидимо, подобно тому, как Провидение управляет землей, с тем лишь различием, что Провидению иногда служили молебны, тогда как о Суворове не упоминалось. Вы мне разъяснили дело; я не знал, что главное начальствование принадлежало Тугуту и что Суворова взяли только для того, чтобы снабдить барона первым адъютантом. Надо сознаться, что генералиссимус Тугут выказал большое уменье в выборе людей и что он напал на человека самого покладистого, способного вполне подчиниться его дурацким идеям".

Было бы лучше, если бы поворот во взглядах русского Государя на австрийскую политику произошел раньше. Но этому препятствовала дальность сношений, желание Павла I довести дело до конца на благо монархической Европе, извороты Венского кабинета, присутствие в Вене такого посланника, как Разумовский. Разумовский, гордый и надменный со своими, русскими, был покорнейшим слугой Тугута и свои дипломатические способности употреблял не на проведение в Вене взглядов и воли русского Государя, а на толкование Петербургу Тугутовских идей в выгодном свете. В числе словесных высочайших повелений, мы находим еще 31 декабря 1798: "Отставить Разумовского, а вместо него Колычева". Быть может, это был простой взрыв вспыльчивости Павла I, так как повеление осталось не исполненным, но оно показывает, как давно появились поводы к неудовольствию. В 1799г., 31 марта, последовало повеление назначить Разумовскому помощником по военной части Колычева; но Разумовский отстранял его от дел и не допускал к переписке с Суворовым, сам же между тем продолжал свои извороты, больше всего опасаясь раздражать Тугута. Но неудовольствие Государя и Суворова на Разумовского увеличивалось. В конце июля было выражено ему Государем негодование в весьма категорической форме, с изложением всех причин: "Я желал бы также, чтобы вы, при каждом сношении вашем с бароном Тугутом, помнили, что вы русский и посланник мой в Вене по моим делам". Затем было получено в Петербурге первое прошение Суворова об отставке, передано к Разумовскому и повелено просить аудиенцию у австрийского императора, которому объявить, что если Венский кабинет не изменит поведения относительно фельдмаршала, то последний уполномочен собрать русские войска в одно место и действовать по своему усмотрению. Разумовский, получив повеление, сообщил Суворову, что так как русские войска с Суворовым должны перевести в Швейцарию, угроза Государя теряет смысл, а потому он решил ее не передавать в интересе сохранения союза, в чем надеется получить одобрение фельдмаршала. Суворов ответил сухим письмом с полным своим несогласием с мнением посла, прибавив: "Вообще, где некоторым образом оскорбляется слава оружия Его Величества, там потребны твердость духа и большая настоятельность". О "неуместной деликатности" Разумовского Суворов сообщил Ростопчину: "Усильнейшие настояния русского посла и большая твердость в Вене, были бы для дел службы в течение нынешней кампании гораздо полезнее" и объявил, что прекращает сношения с Разумовским и будет во всем относиться к Колычеву. Письмо его было доложено Государю, до которого в то же время дошло и ответное донесение Разумовского. В длинной депеше посол пытался оправдаться лично и оправдать политику Тугута, говоря, что "передал австрийскому императору слово в слово все то, что высочайшим повелением было предписано", тогда как Суворову написал совершенно другое. Это окончательно убедило Павла в непригодности Разумовского, и его заменил Колычев. Барон Тугут даже не хотел входить с Колычевым в официальные сношения.

Причины к недовольству Венским двором быстро множились, так как русский Государь, взяв под свое покровительство курфирста Баварского и герцога Виртембергского, закрыл Австрии путь земельных захватов в южной Германии, и она старалась вознаградить себя в Италии. Павел стал догадываться, что Австрия ведет войну из корыстных расчетов. В его рескриптах попадаются заявления, что замыслы Венского двора не лучше посягательств Франции, говорится "о хитростях и каверзах" этого двора. Австрийскому послу в Петербурге объявлено, что русский Государь, "служа общему делу, не служит дому Австрийскому". Вопрос получал такую постановку, что нельзя было отделываться молчанием или отводить глаза дипломатической риторикой. Тугут заявил Разумовскому, что Австрия хочет присоединить к себе часть владений Сардинского короля и отделить часть Папской области для возмещения другим итальянским государям за уступки территории для округления австрийских владений. Разукомплектовали, что и русский Император может сделать некоторые приобретения, если позволит Австрии свободно распоряжаться в Италии; в противном случае Австрия выйдет из союза.

Император Павел, вступивший в войну с бескорыстными целями, не согласился с предложениями Тугута и потребовал детальных объяснений. Затем прибавились препятствия со стороны Вены к присоединению виртембергских войск к русским, происки австрийцев на Ионических островах, но больше всего продолжавшиеся обиды Суворову, козни против него австрийских "генералов-министров и министров-генералов", пренебрежение к заслугам русских офицеров. Император Франц все отрицал, поясняя, что Суворов никаких предписаний не получал от гофкригсрата иначе, как за его подписью; что все повеления ему давались на основе личного с ним соглашения. Все его жалобы не основательны, а сам император имел много причин жаловаться на фельдмаршала, но не делал и не делает этого в уважение его заслуг и скорого отбытия в Швейцарию.

Император Павел не придал большой цены объяснению Франца. В словесных высочайших повелениях, записанных Ростопчиным, мы встречаем под 7 сентября такое: "Приготовить ответ Римскому императору на его жалобы на Суворова, что поведение Суворова и приказания, ему данные его Государем, говорят за него".

Неприятности продолжались, и одна из них была особенно оскорбительной. При отпуске французских пленных на обмен, Мелас прислал им письмо, советуя не идти на Геную во избежание грабительства и притеснений от русских войск. Вероятно этот же самый случай имел в виду и Фукс, донося генерал-прокурору, что "Мелас причиняет всевозможные подлые шиканства, ибо управляется майором гр. Радецким, адъютантом кн. Суховским и майором Червенко, которые все находятся под покровительством любовницы Тугутова секретаря". Такой обиды Павел I не мог перенести и потребовал от Венского двора удовлетворения "за дерзость и неподчиненность господина Меласа". Из Вены спросили объяснения у Меласа, он отвечал молчанием.

Кроме того Венский кабинет совершил поступок, граничивший с предательством, и имевший роковые последствия для русских войск в осеннюю Швейцарскую кампанию.

Когда войска Римского-Корсакова подходили к Швейцарии, сам он приехал в главную квартиру эрц-герцога Карла и узнал от него с изумлением, что все австрийские войска, до последнего солдата, перейдут в Германию и оставят в Швейцарии одних русских. Корсаков возражал, что это противоречит плану кампании, что австрийские войска должны были очистить Швейцарию от французов до прихода русских, но этого не сделали, что русская армия в Швейцарии со вспомогательными баварскими и швейцарскими войсками предполагалась в 70,000 человек, а у него меньше 30,000, с которыми он не сможет держать фронт в 200 верст против 70-80 тысяч неприятеля. Эрц-герцог соглашался, но отговаривался приказом Венского кабинета. Однако он имел совесть и, обладая военным талантом, понимал, что представляется превосходный случай, усилясь войсками Корсакова, нанести французам решительное поражение. Он решил задержать выступление из Швейцарии и, перейдя реку Аар, двинуться в тыл неприятельской армии. Предприятие это, не представляя большого риска, обещало последствия самые решительные, но кончилось жалким, комическим образом. К переправе сосредоточился главный корпус в 37,000 австрийцев и русских; в ночь с 5 на 6 августа стали наводить понтоны, но дно реки оказалось каменистым, а течение быстрым, а к полудню на противном берегу сосредоточилось до 10,000 французских войск. Попытку бросили, хотя один офицер английской службы и брался навести понтоны, заменив якоря камнями.

В русских войсках приняли эту попытку за комедию, сыгранную для виду, так как австрийцы стояли там несколько месяцев и знали переправу. Суворов жестоко издевался.

Затем, под давлением английского посланника Викгама, графа Толстого и Римского-Корсакова, эрц-герцог решил сделать еще попытку изгнать французов из Швейцарии, но прервал её в самом начале, немедленно выступив на Рейн, вследствие полученных оттуда известий.

Корсаков пошел к Цюриху и с 18 августа начал смену австрийских войск русскими. Безнадежность его положения была до того ясна, что эрц-герцог оставил в Швейцарии еще генерала Готце с 20-25,000 человек для австрийской надобности: прикрыть Граубинден и Тироль.

Он уходил с 36,000 на Рейн, где французы вторглись в Германию именно для того, чтобы отвлечь австрийцев от Швейцарии. Двинувшись к Филипсбургу, эрц-герцог вынудил французов отказаться от блокады крепости, потом пошёл к Мангейму и при громадном перевесе сил уничтожил слабый французский отряд. Республиканская армия опять расположилась по левому берегу Рейна, а австрийская осталась в спокойствии охранять Германию от возможного вторжения. Здесь эрц-герцог получил новое повеление - вывести из Швейцарии и войска Готце тотчас по прибытии туда Суворова.

Что же заставило австрийцев поступить так вместо того, чтобы вытеснить из Швейцарии единственную у французов боеспособную армию и затем угрожать Франции, положение которой сделалось бы критическим? Русские того времени видели в поступке австрийцев, кроме грубой военной ошибки, спасшей неприятельскую армию, - зависть, коварство, предательство. Приговор этот совершенно справедлив. Главным поводом Венского двора было желание без помех распорядиться в Италии, и принять участие в добыче, которую обещала англо-русская экспедиция в Голландию. Как всегда бывает у ограниченных политиков, ближайшие выгоды заслонили соображения о последствиях. Австрия не думала отказываться от коалиции, это было еще слишком рано; поход русских в Швейцарию хотя и мог кончиться неудачей, но мысль о Суворове не вязалась с понятием о поражении, да и прибыть он должен был скоро.

Традиционная привычка получать военные успехи с помощью союзников или чужих генералов в австрийской службе, расширять свою территорию не оружием, а политикой и союзами, придавала Венскому кабинету уверенность на искони изведанном пути. Наконец, в поспешности австрийского правительства очистить Швейцарию, могла быть и неумышленная ошибка, так как гофкригсрату, составленному из бездарностей и руководимому невеждой в военном деле, не трудно было впасть в фальшивую комбинацию.

Сверх того, как не без основания полагают, опасение эрц-герцога Карла столкновений с русским фельдмаршалом, не отличавшимся уступчивостью, тоже играло не последнюю роль и побудило его воспользоваться предлогом в виде внезапного вторжения небольшой французской армии на правую сторону Рейна. Следует также учесть и неприятности между ним и Римским-Корсаковым, от которых эрц-герцог избавлялся только разлукой с русским генералом.

Что касается русского Государя, то служение любимой идее обещало, что прочность союза с Австрией выдержит много испытаний, ибо характер Павла I отличался в подобных случаях упрямством.

Генерал-лейтенант Римский-Корсаков, о котором Павел имел выгодное мнение, был человек образованный и не без достоинств, но самонадеян, надменен и горд, отличался упрямством и своенравием, ни во что ставил чужие мнения и был о себе очень высокого мнения. Он имел пренебрежительный взгляд на иностранные армии, особенно на французскую, что уже доказывает его непригодность на назначенный ему высокий пост, а сам не представлял ровно ничего, что оправдывало бы такие понятия. Он не сумел завести в своем штабе хоть подобие порядка и никому не доверял, но и сам ничего не делал. Беззаботность и беспечность возведены были им в административный принцип, и во всех частях корпусного управления царил полный хаос. С появления на театре войны у него начались споры и столкновения с австрийскими генералами и неудовольствия с эрц-герцогом. Выказанная австрийцами двуличность, их зависть и стремление к подвохам, по словам английского дипломата Викгама, усилили его недоверчивость и вселили в него справедливые опасения. Действия эрц-герцога в течение двух недель и отсутствие всякого результата тоже не внушили русскому генералу ничего хорошего. Он не сдерживал себя, его капризам и своенравию не было конца, и до того надоел эрц-герцогу, что желание избавиться от него могло стать одной из причин выступления австрийцев из Швейцарии.

Это выступление было роковым для коалиции. Терпение русского Императора истощилось. Австрийский посланник пытался успокоить его постепенной сменой русских войск, но в опровержение его слов эрц-герцог Карл уже был у Мангейма. Государь приказал объявить Кобенцелю, что поступки Венского кабинета принудят его разорвать союз. Но, дорожа мыслью о спасении Европы, "все равно от французов или от Цесарцев", и опасаясь сепаратного мира между Австрией и Францией, Павел приостановил разрыв. Лондонский кабинет тоже вмешался в дело, ибо Тугут недавно уверял английского посланника, что австрийцы выступят из Швейцарии не иначе, как по занятии их позиций равными силами русских. Но Тугут отказался от встречи, и английское министерство предписало посланнику выехать из Вены, если Тугут будет упорствовать в отказе.

Руководитель австрийской политики, начавший путаться в своих сетях, усилил ухищрения и происки. Он поручил своему клеврету графу Дитрихштейну укротить гнев Павла I. Тот отправился в Петербург в огромной и блестящей свите эрц-герцога палатина, жениха великой княжны Александры Павловны. Но еще 7 сентября Государь отправил рескрипт Суворову, где писал про "неподвижность эрц-герцога Карла, корыстолюбивые виды Венского двора, веками засвидетельствованное хитрое и двоякое его поведение, лесть в словах и делах, в числе коих неожиданный свадебный приезд эрц-герцога Иосифа". Суворову давалось полномочие на любые случаи, поручалось сохранение чести и достоинства Государя и славы русского оружия. Признавалось нужным по овладении остальными крепостями в Италии, соединить все русские войска в Швейцарии, по прежде сообщенному плану, и разрешалось действовать оттуда куда и как заблагорассудит. Если Вена заключит сепаратный мир с Францией, Суворов полномочен продолжать войну в Швейцарии или вернуться с армией в Россию. В заключение говорилось: "Мужайтесь, князь Александр Васильевич, и идите на труды, аки на победы; живите с Богом и со славою".

В Вену сообщено, что Государь, оставаясь верным своим целям, решил отделить свои войска от австрийских и действовать в Швейцарии независимо. В конце рескрипта прибавлено: "Весьма желаю, чтобы император Римский один торжествовал над своими врагами или чтобы он снова убедился в той истине, столь простой и осмилетним опытом доказанной, что для низложения врага, бывшего уже раз у самых ворот Вены, необходимы между союзниками единодушие, правдивость и в особенности искренность".

16 сентября граф Ростопчин написал Суворову: "Государю угодно было бы, чтобы вы, по выходе из Италии, попросили абшида от Римского императора; зачем вам носить мундир столь несправедливого против вас государя"?

Государь не вполне уяснил опасность, которой подвергся Римский-Корсаков. Донесения Суворова открыли ему глаза, и Павел I сильно обеспокоился за судьбу русского корпуса. Он еще раньше повелел, чтобы Корсаков не предпринимал никаких важных действий без разрешения Суворова, а теперь поручил последнему командование корпусом в Швейцарии и велел поспешить на соединение с ним. Не смотря на это, он надеялся на лучшее и планировал вступление Суворова во французские пределы. Болезненное воображение увлекало Павла I за пределы возможного и питало надежды, для которых не было оснований. Он даже обратился с декларацией ко всем членам Германской империи, и сообщил Суворову свои виды на случай, если к русским войскам примкнут контингенты Германских владетелей. Но он уже до такой степени не доверял союзнику, что на случай вторжения во Францию предостерегал Суворова от "двух задвижек", разумея армии эрц-герцога Карла и Меласа. Допуская возможность мира между Австрией и Францией, он обдумывал меры к защите пределов своей Империи, писал Суворову о сохранном возвращении войск в Россию и предназначал его для командования на западной границе Империи.

Подозрительный, склонный к ограничению всякой власти, кроме собственной, Павел I давал однако своему полководцу обширнейшие полномочия. Сообщая ему наставления, он как будто боялся сказать что-нибудь лишнее, связать его обязательностью указаний. В рескриптах Павел постоянно делает оговорки, предоставляя Суворову полную волю не принимать указание, употребляет слова "советую", "на ваше усмотрение". В одном из рескриптов он выражается так: "Сие предлагаю, прося простить меня в том и возлагая на вас самих избрать - что делать; верьте, что я знаю цену вам". Такое отношение Павла к Суворову, порожденное обстоятельствами, было единственно возможным.

Выступление Суворова с одними русскими войсками сделалось неотвратимым. Надо было торопиться, но он ждал срока капитуляции тортонской цитадели. Выжидание было крайне томительно в виду тревожного будущего, и он решил тронуться на несколько дней прежде срока. Рано утром 28 августа Дерфельден выступил из Асти, а Розенберг из Ривальты, оба по направлению к Сен-Готарду. Но в тот же день неприятель тремя сильными колоннами показался из гор для освобождения Тортоны, и Суворов приказал войскам вернуться. Обратный поход произведен с замечательной быстротой, за что объявлена от фельдмаршала благодарность.

30 августа Моро, еще не зная о возвращении русских войск, предпринял вторую попытку освобождения Тортоны, но удостоверившись в присутствии корпуса Розенберга, отступил. В тот же день австрийские войска заняли, по условию капитуляции, караулы у цитадельных ворот, и назавтра французский гарнизон в 1,100 человек вышел из крепости, оставив 75 орудий, большое число ружей, пороху и других запасов. В 7 часов утра русские войска снова выступили в путь к Швейцарии.

Русские войска шли к Сен-Готарду, тяжести их отправили кружным путем через Верону, Тироль, Форарльберг и по северному берегу Боденского озера, а полевая артиллерия по озеру Комо, через Киавенну, в долину Энгадин и затем через Ландек и Блуденц в Фельдкирх. Не только полевые, но и полковые орудия шли в этой колонне. Взамен их русские должны были получить 25 горных пушек, и к действию из этой новой артиллерии приказано было приучить прислугу. Войска были облегчены до последней возможности. В продолжение Итальянской кампании они имели при себе гораздо меньше обозов, чем в предшествовавшие войны с поляками и турками, но, по замечаниям иностранных писателей, были все-таки слишком обременены. Привычка и злоупотребления поощряли офицеров и солдат прибегать к разным изворотам, чтобы обойти распоряжение. Например, было строжайше запрещено офицерским женам следовать за армией; несмотря на то многие дамы переодевались в мужское платье и не расставались с мужьями, прячась от Суворова. Теперь все, что требовало перевозочных средств, было послано в дальнюю отдельную колонну, при корпусах не оставалось ничего кроме вьюков. Многие офицеры не имели ни вьюков, ни верховых лошадей, и шли пешком со скаткой через плечо и несли узел с провизией. Войска двигались быстро, но без утомления и без отсталых. Выступали в 2 часа утра, в 10 часов солдат находил на привале готовую кашу, подкреплял силы, раздевался и спал несколько часов. В 4 часа, когда полуденный зной начинал спадать, выступали, шли часов шесть, и в 10 часов на ночлеге находили готовый ужин.

По донесению Фукса генерал-прокурору, австрийцы расставались с Суворовым не без боязни за будущее, а жители, противники французов, с сожалением и печалью.

27 августа, накануне выступления, Суворов отдал по армии прощальный приказ. Он благодарил генералов за усердие и деятельность, за старание исполнять волю государя, за благоразумие и храбрость, офицеров за примерную храбрость и сохранение совершенного порядка и дисциплины, нижних чинов за неизменное мужество, храбрость и непоколебимость. Он уверял армию в уважении, не находя слов, чтобы выразить, насколько ею доволен и с каким сожалением расстается. "Никогда не забуду храбрых австрийцев, которые почтили меня своею доверенностью и любовью; воинов победоносных, сделавших и меня победителем". В тот же день австрийские генералы и лица главной квартиры откланивались Суворову. Все худое было забыто, тем более, что шло оно преимущественно не от подчиненных, а из Вены. Суворов не мог подавить грусти и, обнимаясь с Меласом, прослезился.

К гр. Воронцову, в Лондон Суворов писал даже после швейцарского похода: "на австрийские войска я не имею причины жаловаться, потому что быв побуждаемы соревнованием, способствовали они многим успехам и, не взирая на порабощение всех и каждого генерала к начальствующему ими министру, с должным согласием исполнял каждый свою обязанность, и все они имели ко мне привязанность". В боевом отношении особенно хороши были их драгуны, артиллерия стояла выше русской. Хозяйственная, госпитальная часть, генеральный штаб далеко оставляли за собой русские. Были и недостатки: "Цесарцы долго равняются", писал Суворов Ростопчину; но самым крупным были злоупотребления по провиантской части, хотя организована она была довольно хорошо. В боевом отношении русские войска больше удовлетворяли Суворовским требованиям, однако казаки, умевшие действовать в рассыпном пешем строе, все-таки не могли заменить драгун. Зато пехота, по отзыву одного иностранного писателя, стояла "неизмеримо выше австрийской".

Не давая в переписке пощады Тугутовым приспешникам и, при случае, издеваясь над австрийской боевой неумелостью, Суворов отличался тактом в отношении к войскам и их начальникам и проводил между австрийцами и русскими примиряющее начало. В конце августа он пишет графу Толстому: "В продолжение нынешней кампании никогда не цвело лучшего согласия, как посреди наших и союзных войск; сие не в порядке вещей и правил; но я как сии, так и многие другие сделал фальшивыми: соревнование подало взаимно помощь и пополняло недостающее". Являлись к нему русские и австрийские генералы с жалобами и претензиями друг на друга, но Суворову почти всегда удавалось уладить несогласие, не пуская вглубь. Даже на самом верху армии приходилось улаживать подобные столкновения, например между Меласом и Розенбергом. Из одной записки Суворова видно, что между ними было "ревнование зависти: я сделал, я сделал; я хорош, тот худ; я бил, не он; его били, я поправил: а все то в полной дружбе". Суворов говорит в записке, что "эти термины подлы, для эгоизма и для собственных мелких интересов или только для ребячьего и трактирного хвастовства".

Опасение за будущее волновало Павла: "Жду с нетерпением прихода вашего в Швейцарию и заранее жалею о трудах, кои вы в сем походе понесете". И в Государе, и в других опасения разбавлялись надеждой на дарования Суворова, и в письме к нему Воронцова выражено общее русское мнение, да и не только русское. Он писал, что присутствие Суворова в Швейцарии служит ручательством за будущие успехи, что он стоит целой армии, особенно когда будет действовать свободно, не спрашиваясь Вены; что в Швейцарии не будет ни интриг Тугута, ни зависти австрийских генералов, которые, будучи постоянно биты, ныне, благодаря Суворовской кампании в Италии, пребывают в изумлении, что могут вести войну не пятясь назад.

В Суворове действительно заключалась надежда на добрый исход Швейцарской кампании, и он не считал дело потерянным, но оно было очень трудным. Злее прежнего сделались его сарказмы. Тугута он называет совой, подьячим, потерявшим Нидерланды, Швейцарию и Италию, систему его - глупою; про эрц-герцога Карла говорит, что он "опочивал больше трех месяцев по указу"; "Меня не будет, не будет ни одного, кто противу Тугута правду скажет". Государю он пишет, что исполняя высочайшую волю, он ведет храброе русское войско на новые поля сражений, где или поразит врага, или умрет со славою за отечество и государя. К Хвостову он обращается с откровенными словами: "Не ручаюсь, как пройду через горло сильного неприятеля". С. Воронцову пишет: "Хотя в свете ничего не боюсь, скажу - в опасности от перевеса Массены мало пособят мои войска отсюда, и поздно"; еще позже: "Массена не будет нас ожидать и устремится на Корсакова, потом на Конде".

Князь Горчаков пишет Хвостову, что Суворов очень слаб и едва ходит, а причиной тому беспрестанные заботы. Старые солдаты, и те замечали, что он погружен к глубокую думу, и находили перемену в выражении его лица.

В одном из писем к Ростопчину он писал: "Геройство побеждает храбрость, терпение - скорость, рассудок - ум, труд - лень, история - газеты".

Положение было серьезное; это разумели все, и понятны полные негодования слова Гримма в письме Воронцову: "Я не знаю, чем все это кончится, что с нами будет; но я спрашиваю: сколько французская директория платит за все это и кому именно?"

33. Швейцарская кампания. Сен-Готард, Чертов мост. 1799.

При выступлении Суворова из Италии, силы воюющих на трех смежных театрах войны были следующие. На Рейне эрц-герцог Карл имел 44,000 человек против 50,000 французов; последних больше половины было разбросано по крепостям. В северной Италии Мелас командовал 85,000; французских войск Шампионэ было не больше 50,000. В Швейцарии был корпус Римского-Корсакова в 24,000 и, до прибытия Суворова, Готце в 22,000; оставалось за Рейном из корпуса Корсакова 3,000, да ожидались: принц Конде с 5,000 и Суворов с 21,000 человек; у Массены было больше 84,000.

Из этого видно, что на главном театре войны, в Швейцарии, численный перевес был на стороне французов, а если бы Готце оставил Швейцарию, неравенство сил сделалось бы разительным. Это усиливалось расположением союзных войск и принятием дурного плана действий.

Корсаков стоял перед Цюрихом, рассеяв силы вдоль р. Лимата и нижнего Аара. По Цюрихскому озеру были войска принца Александра Виртембергского, левее, по Линте и Валенштатскому озеру стоял Готце. В Саргансе - Елачич, а дальше, с заворотом вперед до Дисентиса, - Линкен (бригады Зимбшена и Ауфенберга). Пути из Швейцарии в северную Италию охраняли отряды Штрауха, принца Рогана и Гадика.

Армия Массены тоже была растянута. Левый её фланг был на Рейне у Базеля, фронт тянулся по Аару, Лимату, Альбису, Линте; правый фланг охранял доступы из Италии в Валис. Но французы были сильнее и более сосредоточены на важнейшей части позиции, по р. Лимату, так что положение их было более выгодным. Невыгоды союзников могли быть возмещены быстрым прибытием Суворова если не к Лимату, то хоть в долину верхнего Рейна. Но он этого не сделал.

Были два выгодных пути: первый через Киавенну и гору Сплюген, второй через Белинцону и гору Бернардину. По любому из них он мог беспрепятственно соединиться с Линкеном, а затем идти кружным путем через Кур и Сарганс, или прямо перейти горный хребет к верховьям Линты и сойтись там с Елачичем и Готце. Предпочтительнее был путь на Сплюген: хотя он проходил частью по дурным дорогам, но не требовал от армии особых приготовлений, с ней могла идти полевая артиллерия, и весь путь шел вдали от неприятеля. Русские прибыли бы на соединение с Лотце не позже 14 сентября, и до их прибытия Корсакову и Готце надо было только удерживать позиции.

Массена не мог перейти в наступление раньше 14 сентября. Не понадобилось бы ослаблять Корсакова на подкрепление Готце, а в худшем случае соединение Суворова с Готце если бы не устранило катастрофы с Корсаковым, то Массене после победы пришлось бы встретиться с прибывшим полководцем и его закаленными войсками.

Но Суворов решил двинуться из Белинцоны через в верховья р. Рейсы, а затем её долиной и обоими берегами Люцернского озера к Люцерну. Отряд Штрауха должен был способствовать операции против а и в ущелье Рейсы, а Ауфенберг угрожать тылу неприятеля, атакованного в долине Рейсы. Линкену предписывалось перейти от Иланца к Гларису на соединение с Елачичем, наступающим от Сарганса к Молису, а Готце, получив от Корсакова 5,000 человек, соединиться с Линкеном и Елачичем, наступать к Эйнзидельну и у Швица связаться с прибывающим туда Суворовым, направив часть своих сил к Цугу. Римскому-Корсакову назначено одновременно атаковать неприятеля на Лимате.

План был сложен и ошибочно рассчитан. Одновременное движение колонн с разных точек обширного полукруга к центру, было трудно выполнимо в горной местности и опасно ввиду сильного противника. Неприятель принимался в расчет как бы совершенно бездействующий. Маршруты для корпусов Дерфельдена и Розенберга рассчитаны так, как будто не было ни неприятеля, ни гор. Дороги вдоль Люцернского озера вовсе не существовали. Вообще незнание топографии края в диспозиции поразительное. В довершение всего и расчет по продовольствию войск сделан ошибочный. Сначала Суворов хотел взять 14-дневный или по крайней мере 10-дневный запас провианта, но потом, вероятно вследствие затруднений, ограничился 7-дневным. На подвоз из Италии рассчитывать было нельзя; кроме того, назначенная скорость движения войск сделала бы подвоз неисполнимым. Таким образом, ограничились 7-дневным запасом до самого Швица, а там надеялись получить продовольствие от Корсакова и Готце. Но те и сами часто нуждались в продовольствии.

Суворов изложил план в особой записке. На неприятельской позиции, самая сильная часть - его левое крыло (от р. Аара вправо), где 30,000 войск занимают горный хребет, во многих местах неприступный или обстреливаемый батареями. Переправа через Лимат для атаки также затруднительна, так как атаковать можно только из Цюриха, под сильным перекрестным огнем. Доступнее правое крыло, где местность гориста, "но выгоды с обеих сторон одинаковы, а при нападении между озерами Люцернским и Цугским можно противопоставить неприятелю даже большое протяжение фронта". Выгодность этого направления еще в том, что сначала мы будем иметь дело с неприятелем, числом ниже нас. Остается только решить - как скорее и легче опрокинуть правое неприятельское крыло. Для соединения с австрийцами при Дисентисе надо подниматься на 4 горных хребта, потеряв времени больше, чем для достижения Люцерна. Мы имели бы с левого фланга целую неприятельскую дивизию, пришлось бы наступать вверх по долине Рейсы и, чтобы не было задержки у Чертова моста, частью сил действовать со стороны Белинцоны через , в тыл неприятеля за этим мостом. Следовательно, остается атаковать со стороны Белинцоны.

Суворов не хотел терять времени на обход для соединения с австрийцами. Он предпочёл идти кратчайшей дорогой, ударить на противника и выйти во фланг и тыл французской армии. Но он ошибся из-за незнания театра войны и неверных сведений о силах неприятеля.

Австрийцы вели войну в Швейцарии давно и должны были знать страну не хуже французов. Суворов не имел о ней понятия, поэтому протестовал против ведения войны одними русскими войсками, без содействия австрийских, и потребовал себе офицеров австрийского генерального штаба. Их было 9 человек во главе с подполковником Вейротером, который и во время Итальянской кампании находился при штабе Суворова. Вейротер был влиятельным лицом при прежних австрийских главнокомандующих в Италии и главным стратегическим проектором в первые годы нынешнего столетия, чем и приобрел большую, но унылую известность. Он составлял во время швейцарского похода Суворова все планы и диспозиции и вел военную переписку фельдмаршала. Нет сомнения, что ему принадлежал в основном и план кампании.

Существует свидетельство одного из участников похода, что русские отдавали предпочтение пути на Сплюген, Кур и Сарганс, но австрийцы предложили идти через в долину Рейсы. Русские, не зная местных условий в подробности, не могли оспаривать австрийское предложение и согласились. Римский-Корсаков говорит в мемуарах, что Суворов впоследствии признавал ошибочность плана, объясняя, что был введен в заблуждение союзниками и диспозиция была составлена одним из австрийских офицеров его штаба. Кроме того, он писал после Швейцарской кампании эрц-герцогу Карлу, что принял план "больше по доверию, чем по убеждению". Некоторые прямо указывают на Вейротера, как на автора проекта, говоря, что Суворов доверял ему и потому одобрил план, приказав сделать изменения: исключить меры на случай отступления и отказаться от коммуникационной линии с тылом в виде цепи отрядов. Суворов объяснил, что русские не знают ни горной страны, ни постовой войны; в мелких отрядах они легко могут быть отрезаны, и коммуникация с тылом будет уничтожена, а главный корпус ослаблен.

Кроме того, план Вейротера отвечал военным принципам Суворова: кратчайший путь к конечной цели, отрицание полумер, решительность действий. Еще из Асти он сообщил о швейцарском походе Штрауху, Готце и Линкену, знакомым с краем, требуя их замечаний; два первые дали предложения, и Суворов поручил Вейротеру включить их в план.

Неужели австрийцы до такой степей были незнакомы с театром кампании, что направили Суворова на худшее решение не ведомо для себя? Как ни странно, приходится это признать. В защиту их может быть приведено, что в плане упоминается про "весьма дурные горные дороги" в долине верхней Рейсы; что в донесении Готце говорится вскользь о движении Ауфенберга через Альторф в кантон Швиц "по пешеходной тропинке"; что у Суворова были свои понятия о качестве дорог и возможности движения по ним. Однако, каким образом запланировано движение по берегу Люцернского озеру, если там было только водное сообщение? Как могло проскочить в диспозицию: "Колонна выступает из Альторфа до Швица и идет тот же вечер 14 миль далее", когда "далее" нет дороги? Это была или высшая степень небрежности, или полное незнание.

На всем лежит печать рока. Суворов, в силу обстоятельств, слишком положился на других. А ведь он сомневался в исходе кампании, что обязывало его к большей осмотрительности, тем паче, что австрийцы неоднократно его подводили. И если всё это не служит ему оправданием, то по крайней мере объясняет неожиданную развязку.

Принятый план не приводил еще к бедственному результату, если бы был выполнен без потери времени, но и тут была неудача. Когда русские выступали из-под Тортоны, Суворов просил у Меласа для горного похода мулов, которых тот имел достаточно для русской армии. Но Мелас дал их только под горную артиллерию, а в остальных отказал, уверяя Суворова, что мулы будут ожидать в Белинцоне прихода русских. Суворов рассчитывал подойти к у 6 сентября и 8 предпринять атаку неприятельской позиции, а потому форсированным маршем прибыл 4 числа в Таверну. Но тут из 1430 мулов не было ни одного. Суворов был в негодовании. Великий князь посоветовал взять под вьюки казачьих лошадей, так как в Швейцарии большое число конницы было бы в тягость, и спешенные казаки были более полезнее, чем конные. Казачьи лошади по качествам далеко не подходят к мулам и в горной войне их заменить не в состоянии, но выбирать было не из чего. Стали делать на скорую руку подобие вьючных седел и собирать по окрестностям мешки, ибо австрийское провиантское ведомство не заготовило ровно ничего. Сначала хотели взять под вьюки 2500 казачьих лошадей и 5000 мешков, но для сокращения задержки ограничились 1500 лошадей и 3000 мешков. Вейротер торопил австрийских провиантских чиновников, рассылал по окрестностям казаков. Суворов писал Меласу, доносил в Вену, в Петербург. Францу он донес, что сделал 8-дневный поход в 6 дней совершенно напрасно и "решительные выгоды быстроты и стремительности нападения потеряны для предстоящих важных действий". Павлу он писал, что время проходит, а австрийцы обманывают "двусмысленными постыдными обнадеживаниями" и что положение его корпусов может "сделаться весьма опасным". Ростопчину сообщалось, что "пришли в Белинцону, но нет лошаков, нет лошадей, а есть Тугут, и горы, и пропасти".

Мелас оправдывался, сваливал вину на провиантмейстера, обещал с него взыскать, уверял в своем уважении и преданности. Прибыло несколько сот мулов, но они были законтрактованы только до Белинцоны. Пришлось уговаривать погонщиков остаться при армии на весь поход. Спустя два-три дня прибыло еще несколько сот. Работа кипела днем и ночью, но дело усложнилось с другой стороны.

В конце августа французская дивизия крайнего правого фланга провела демонстрации; принц Роган и Гадик отступили, Мелас забил тревогу. Суворов двинул казачьи партии, якобы подкрепляя Штрауха и Рогана, и распустил слух, что пойдут в Швейцарию не раньше 20 сентября, и даже отдал приказ по войскам. В тревоге и неустанных трудах прошло 5 суток - потеря невосполнимая. 8 сентября Розенберг выступил к Белинцоне, где должен был ждать приказаний. Суворов собрал в Таверне военный совет для утверждения диспозиции к нападению на , а 10-го утром тронулся с корпусом Дерфельдена. Грузы и полевая артиллерия шли другими путями.

Немногим русским удалось испытать на Кавказе то, что предстояло, большинство привыкло к действиям на равнинах. Недостающие войскам сведения Суворов изложил в наставлении, касающемся как походных движений, так и боя, и приказал объявить по армии. Он не забыл и австрийцев, напомнив им о необходимости держать силы в совокупности, собирать верные сведения о неприятеле и всем отрядам находиться в постоянных сношениях. Он выразил Готце и Линкену пожелание, чтобы войска чаще упражнялись в действии холодным оружием, а для обучения приказал Корсакову командировать офицеров.

Французы тоже готовились к встрече в Швейцарии с новыми врагами, по крайней мере директория советовала это Массене. Помимо "северных варваров, полудикарей" и других эпитетов, которыми она маскировала свои опасения, они заявили, противореча самой идее послания, что французские войска в Италии привыкли и уже не боятся русской пехоты. Все это сопровождало внушение, что, как ни полезно наступление французов правого фланга против австрийцев, гораздо важнее победа над русскими, дабы поддержать дух войск. Массену предостерегают, что, действуя против русских, следует принимать самые обдуманные предосторожности, бить массами, сохранять резерв, потому что новый противник отличается стремительностью в натиске и стойкостью в огне. Массена ободрил войска приказом по армии; он выразил уверенность, что французы одержат верх и оправдают свою старинную славу в штыковом бою, но предупреждал, что русские действуют штыком гораздо лучше австрийцев.

10 сентября главные силы Суворова тронулись из Таверны к Белинцоне, а Розенберг из Белинцоны двинулся вверх по р. Тичино. Лил дождь, резкий ветер прохватывал насквозь, ночи были сырые и холодные; войска дрогли на биваках. На третий день корпус Дерфельдена, преодолев множество препятствий, расположился у Дацио, туда же подошла от Биаско австрийская бригада Штрауха. Розенберг продолжал обход неприятельской позиции на Сен-Готарде. Дорога для его колонны была длиннее и хуже, с крутыми спусками и подъемами, под непрерывным дождем, по скользким косогорам, с переправами вброд через потоки по колено и по пояс. Солдаты выбивались из сил, несколько человек сорвалось с крутизны и расшиблось, погибло также несколько лошадей с вьюками. Переходы были не в меру велики; войска подымались с рассветом и шли почти безостановочно до самой ночи, а на ночлеге не всегда находили даже хворост для костров. При всем том отсталых было мало: солдаты пособляли друг другу и облегчали ношу тех, кто выбивался из сил. Колонна сделала 75 верст в трое суток и, пройдя 12 сентября Дисентис, где стояла австрийская бригада Ауфенберга, пришла к ночи в Тавеч. Но и здесь ей не удалось отдохнуть, потому что назавтра предстоял поход и атака неприятеля, а ночь была бурная и холодная, с постоянным дождем.

Несмотря на невзгоды, войска были бодры и, по замечанию одного из участников похода, готовы в бой не только с французами, но и с австрийцами. Союзники успели внушить большую неприязнь в рядах русских войск. Не только офицеры, но и солдаты знали имя Тугута, толковали в границах своих понятий о его интригах и вероломстве, считая его чем-то в роде чумы. Кто из офицеров был посведущее, рассказывал анекдоты, вспоминал былые времена, приводил случаи неблагодарности австрийцев к России. Не мудрено, что солдаты изъявляли в шутку готовность бить "не только синекафтанников, но и белокафтанников", и так как австрийское коварство и вероломство не подлежали в их мыслях никакому сомнению, то горячая любовь к обиженному Суворову дошла до обожания.

А сам он, предмет этого обожания, находился среди них по-прежнему простой, доступный, бодрый, изображая первого солдата своей армии. Как всегда, он ехал на казачьей лошади, в легком костюме, прикрытый только тонким, ничем не подбитым плащом, который прослыл в войсках за "родительский", и был сшит 7 лет назад в Херсоне. Голову Суворова прикрывала не каска, как обыкновенно, а круглая широкополая шляпа, неизвестно почему предпочтенная наперекор сезону. Возле него тащился на казачьей лошади и новый его поклонник, Антонио Гамма, 65-летний старик, хозяин дома, где Суворов квартировал в Таверне. Забыв свои годы, семью и домашние дела, он следовал за Суворовым весь поход до Кура, служил местами проводником и не раз приносил войскам пользу .

От Дацио, где остановилась колонна Дерфельдена, до Айроло, занятого передовым французским постом, оставалось всего 10 верст. Сен-Готард угрюмо смотрел на пришельцев; при ненастье вид его был вдвойне суров и внушителен. Гору эту охраняла бригада Гюдена; другая, Луазона, была вблизи, по долине верхней Рейсы; общая численность их до 9,000 человек. Незначительны были эти силы, но местность удваивала, если не утраивала средства обороны. Особенно недоступна была позиция со стороны Италии. Тянувшаяся тут тропинка пересекала горные водотоки, спускалась в глубокие ущелья и подымалась по кручам. В бурное время и при зимних метелях она делалась недоступной, что подтверждалось многочисленными несчастными случаями, и только христианское самоотвержение небольшой общины, занимавшей Госпис, странноприимный дом, выстроенный на высоте 6,800 футов, умеряло число жертв. Атака Сен-Готарда с этой стороны была делом очень трудным и рискованным, оттого Суворов и послал Розенберга обходом в тыл французской позиции, но положиться на один обходный корпус тоже было нельзя, потому что неприятель мог его подавить. На этом была построена диспозиция. Войска Дерфельдена делились на три колонны; правая, из авангарда Багратиона и дивизии Швейковского, должна была обойти левый фланг неприятеля, отрядив от себя несколько батальонов еще правее; левая, из двух австрийских батальонов Штрауха и одного русского, направлялась к верховьям р. Тичино; средняя, из дивизии Ферстера и двух австрийских батальонов шла через Айроло. Боковым колоннам приказано выступить в 3 часа ночи 13 сентября, средней - держаться несколько сзади, чтобы атаковать одновременно; в голове всех колонн иметь пионеров, а артиллерии находиться при средней.

Утро встало пасмурное, мглистое; дождь перестал, густые облака лепились по ребрам гор. Выдвинувшись от Дацио, войска, по диспозиции, разошлись; Багратион стал взбираться на кручи, послав небольшой отряд за отступившими от Айроло французскими постами и отрядив правее себя три батальона и спешенных казаков. Передовой отряд слишком горячо гнал посты и зарвался в атаку сильной французской позиции, начальник был убит, другой, заступивший его место, ранен. Багратион поддержал отряд несколькими ротами, а правый французский фланг обошла левая союзная колонна. Французы отступили и заняли новую позицию. Здесь их атаковала средняя колонна с дивизией Швейковского, которую Суворов не послал за Багратионом, потому что видел неимоверные трудности подъема правой колонны в горы. Французы, пользуясь местностью, вели губительный огонь, и хотя две правые русские колонны обходом заставили их отступить, они не раз еще останавливались на выгодных позициях и давали отпор, прежде чем поднялись на вершину горы.

Здесь благоприятность местности для французов увеличивались в несколько раз, тем паче, что на подкрепление Гюдена успели прибыть ближайшие войска Луазона. Русские пошли штурмовать с фронта позицию впереди Госписа, но французы били их из-за утесов и каменей чуть не на выбор, и атака была отбита. Одушевленные присутствием Суворова и великого князя, войска двинулись вторично, и опять с неудачей и еще большей потерей. Багратион все не показывался на фланге; войска его, карабкавшиеся по утесам и стремнинам без всяких тропинок, изнемогали от усталости, а продвигались мало. Вершина горы пред ними как будто вырастала и уходила вдаль, или совершенно застилалась облаками, которые охватывали войска густым туманом.

Было 4 часа, ночной темноты оставалось ждать недолго. Суворов стал опасаться за Розенберга, о котором не было слуха, а между тем с ним находилась почти треть армии, и порученная ему операция отличалась большой смелостью замысла. Опасение это поддерживалось необыкновенным упорством французской обороны, как бы указывавшей на двойную цель противника. Суворов велел штурмовать французскую позицию в третий раз. Войска двинулись, и почти одновременно против неприятельского левого фланга показалась на снежной вершине голова колонны Багратиона. Французы поспешно ретировались, Сен-Готард был взят.

Госпис перешел в руки русских, подъехал Суворов и был встречен седым приором с братией. Приор пригласил фельдмаршала подкрепить силы трапезой, но Суворов просил отслужить прежде благодарственный молебен, молился усердно, а потом принял угощение из картофеля и гороха. Суворов был весел, хвалил обитель за христианские подвиги на пользу ближнего, благодарил за гостеприимство. Приор был человек образованный и не мог не подивиться массе знаний и начитанности русского полководца, который вел с ним беседу на нескольких языках.

Войска собрались на вершине горы, перевели дух и стали спускаться за французами, которые с геройским упорством продолжали оборону. На первой занятой позиции они не удержались, но дальше были подкреплены войсками Луазона, которые привел начальник дивизии Лекурб. Он двинулся навстречу, но получил извещение, что тылу угрожает колонна Розенберга, и занял оборону вблизи деревни Госпиталь, чтобы до ночи остановить наступление.

Розенберг выступил из Тавеча с рассветом и шел по долине В. Рейна, имея впереди Милорадовича. Французские аванпосты были сбиты и отступили на вершину горы Криспальт, к двум стоявшим там батальонам. Русские повели наступление на них прямо и в обход левого фланга. Французы, пользуясь прикрытиями, встретили сильным огнем, но были сбиты атакой передового батальона Милорадовича и заняли новую позицию по обеим сторонам озера Обер-Альп. Отсюда выбить их было труднее, хотя войска Розенберга стянулись почти все и имели огромный перевес. Общая атака тремя колоннами по обоим берегам озера встретила упорную оборону ибо была затруднена болотистой местностью, однако Милорадович сбил правое французское крыло. Это повело к общему отступлению неприятеля; хотя он пытался останавливаться еще на нескольких позициях, Милорадович не давал ему утвердиться, и отступление обратилось почти в бегство. Этому способствовала энергия войск Розенберга, одушевленных чувством соревнования, так как они почти не принимали участие в победах Итальянской кампании.

Французы спустились к д. Урзерн и, вместе с оставленным там резервом Лекурба построились в боевой порядок. Русские стягивались на вершине горы; впереди русской боевой линии рассыпан был батальон егерей. Неприятель пробовал бросать сюда гранаты, но они не наносили вреда. Так прошло несколько часов, наступал вечер, густые облака оседали по ребрам гор и заволокли туманом долину: и Урзерн, и французы стали не видны. Войска получили приказ спускаться вниз; велено это сделать поспешно, но без шума и выстраиваться в линию. Спуск был очень крутой, так что большинство предпочло скатиться с горы сидя; тишина была соблюдена образцовая, и боевая линия выстроилась у подошвы горы, не замеченная неприятелем. По приказу линия дала залп и кинулась в штыки, с криком ура, на невидимого противника. Французы встретили русских стойко, однако удар был так силен и стремителен, что отразить его не могли, и смятые, охваченные с флангов, дали тыл. Небольшое число беглецов направилось через Урнер-Лох к Чертову мосту, большая часть отступила к Госпиталю к Лекурбу. Кроме 220 человек убитыми и пленными, французы потеряли 3 орудия, до 370,000 патронов и провиант, которого хватило на сутки корпусу Розенберга.

Розенберг, придя к спуску в Урзернскую долину в третьем часу дня, прислушался к выстрелам Суворова и решил, что они доносятся издалека и поэтому атаковать ещё рано. Не будь этого, он не только избавил бы колонну Дерфельдена от лишнего боя, заняв в тылу Лекурба Урзерн, но находившиеся на е французские войска едва ли смогли б избежать истребления и плена в полном составе. Хотя его дивизия сделала в этот день, при непрерывном почти бое, 18 верст, что много для непривычных войск в горной стране, но колонна Дерфельдена при худших условиях прошла 24 версты.

Блистательный дебют русских войск в горной войне стоил недешево: из строя выбыло до 2,000 человек. Потеря французов неизвестна, но она должна быть меньше. Они бежали по двум направлениям: к западу, через Фурку к верховьям Роны, и, в большинстве, с Лекурбом, через горы в долину Гешенен. Лекурб был даровитый, решительный и смелый генерал, настоящий представитель французской военной школы той эпохи. Он мог бы отступить через Фурку в Валис, но тогда Суворову открылся бы путь к Люцернскому озеру с находившейся там французской флотилией. Этого было достаточно для Лекурба, чтобы принять решение, для генералов другой школы невозможное: он бросил всю артиллерию в Рейсу и ночью стал пробираться через горный хребет Бетцберг. Густой туман и ночная тьма сильно затрудняли и без того невероятно трудный путь, где были редкие тропинки и который местные жители считали невозможным для движения войск. Но туман и темнота, не дававшие различать едва видимые тропы, спасли войска Лекурба от неприятеля: французы целую ночь карабкались по горным высям и ущельям, перевалили гребень на высоте 7,800 футов, спустились утром к деревне Гешенен и стали на пути Суворова.

Суворов послал небольшую часть войск для преследования неприятеля к Фурке, а другой, с генерал-майором графом Каменским, приказал ранним утром двинуться к Цумдорфу и Гешенену. Штраух остался на южной стороне Сен-Готарда прикрывать дорогу через Нифенский проход в долину Тичино, прочие войска расположились на ночлег вокруг д. Госпиталь, откуда Лекурб был выбит уже во тьме. Было холодно и сыро, солдаты дрогли, несмотря на разведенные огни. Верстах в 4 виднелись огни другого бивака - то был корпус Розенберга. Каждый принимал другой лагерь за неприятельский, а неприятель в начале ночи находился как раз между ними.

В 6 утра 14 сентября Суворов выступил из Госпиталя, соединился с Розенбергом и двинулся вниз по р. Рейсе. С версту дальше дорога по правому берегу врезается в утесы, отвесно спускающиеся в русло реки, и идет по туннелю Урнер-Лох длиной 80 шагов при 4 шагах ширины. Ниже дорога лепится карнизом к отвесной скале и под прямым угол круто спускается к арке Чертова моста. Здесь Рейса несется в щели между горами и низвергается несколькими водопадами. Чертов мост, переброшенный над пропастью на высоте 75 футов, длиной около 30 шагов, состоял из двух каменных арок; большая соединяла правый берег с выдающеюся скалой левого, малая связывала эту скалу с левым берегом. С моста дорога, извиваясь по ущелью, несколько раз переходит с берега на берег и перед д. Гешенен вырывается из теснины.

С рассветом Розенберг начал наступление. Впереди Милорадович, за ним остальные войска дивизии, потом Дерфельден. Французы занимали левый берег реки; их было не больше двух батальонов с одним орудием, а если и больше, то самых мелких калибров. Они не подготовили разрушение моста и не препятствовали наступлению до туннеля. Как только голова русского батальона втянулась в туннель, передовой французский отряд встретил его ружейными и пушечными выстрелами. Для облегчения фронтальной атаки отряд в 300 человек послан вправо, в горы над Урнер-Лохом; другому, человек в 200, приказано перебираться через каменистое ложе Рейсы на ту сторону и угрожать флангу и тылу французской заречной позиции. Майор Тревогин с 200 егерями спустился к руслу и стал перебираться через Рейсу. Добравшись до берега, люди карабкались вверх по скалам, на вид совершенно неприступным. В виду удачи переправы, послан следом целый батальон, который, не без потерь, перешел реку длинным фронтом. На переправу и на движение в тыл и фланг французской позиции потребовалось немало времени, и колонна полковника Трубникова, посланная в обход, пришла раньше.

Едва показались его люди на склонах утесов позади туннеля, французы пришли в смятение и второпях стали разрушать мост. Большая арка была крепче, чем малая береговая, и принялись за последнюю, что было сподручнее, потому что она находилась на французской стороне. Передовому французскому отряду пришлось думать о спасении; часть его успела перебраться на левый берег, а другая осталась на правом отрезанной. Передовой русский батальон, заметив у французов суету, атаковал, прорвался через Урнер-Лох и бросился на отрезанных французов в штыки. С противоположного берега открылся по нем огонь, но слабый. Французы передового отряда частью были переколоты или сброшены в реку, искали спасения, прыгая с утесов и пытаясь перебраться по руслу, что удалось немногим. Пушку они сбросили в реку. Русские кинулись к мосту; главная арка осталась нетронутой, но вместо второй арки зиял широкий провал. К этому времени переправившиеся вброд на французскую сторону войска прошли по горным высям левого берега и начали спускаться к мосту. Они представляли внушительную силу, потому что с ними случайно сошелся тут генерал Каменский, получивший еще с вечера приказ перебраться через хребет Бетцберг и следовать за Лекурбом для обхода Урнер-Лоха и Чертова моста. Французы отступали, русские под началом Каменского их преследовали. Кроме того, по общему плану похода, австрийский генерал Ауфенберг, спустившись с Дисентиса долиной Мадеран, занял Амстег на Рейсе, выбив оттуда незначительный французский отряд, и очутился в тылу у французов. Лекурб заставил Ауфенберга отойти по Мадеранской долине, но австрийцы все-таки сохраняли угрожающее положение.

Как только французы ретировались от моста, русские разобрали ближний сарай, притащили бревен и досок, перекинули их через провал и стали укреплять чем попало; майор князь Мещерский 1-й отдал для этого свой офицерский шарф, а за ним и другие офицеры. Храбрецы стали переходить, помогая друг другу; некоторые оборвались и расшиблись, другие были убиты или ранены, так как отступающие французы обстреливали мост. Переправа требовала много времени, сборный отряд Каменского был французам опаснее. Приступили к основательной поправке моста, и в 5 часу дня колонна русских войск двинулась вперед.

Армия продолжала наступление, но продвигалась медленно, задерживаемая разными препятствиями, преимущественно мостами. Четыре раза перебегала дорога с одного берега Рейсы на другой; все 4 моста неприятель старался испортить, но при спешном отступлении это ему удалось только отчасти. Однако все-таки требовались работа и время, так что в этот день Суворов едва успел подвинуться от Госпиталя на 12 верст. В Гешенене присоединился Каменский. Ночью пришли в Вазен и осталась до утра. 15 сентября войска поднялись в 5 часов и продолжали путь; в авангарде шел Милорадович. Он бросился к Амстегу и благодаря быстроте предупредил новую остановку: Лекурб едва успел зажечь мост, как нагрянули русские, затушили огонь, перебрались по тлевшим бревнам и выбили французский арьергард из деревни, после чего отряд Ауфенберга присоединился к русской армии. Суворов дошел по Рейсе до речки Шахен, с узкой и длинной долиной, тянувшейся вправо. Тут Лекурб занял позицию, имея в тылу Альторф. Мосты были сняты, дорогу обстреливала артиллерия. Силы Лекурба состояли из 6,000 человек, и корпусу Розенберга не потребовалось больших усилий, чтобы заставить французов покинуть позицию и ретироваться на Флюэлен и Зеедорф, после чего Лекурб расположил войска за левым берегом Рейсы и там остался, сняв мосты.

Около полудня русские заняли Альторф и нашли небольшой продовольственный магазин, что было как нельзя кстати.

По прибытии в Альторф Суворов наткнулся на первые ошибки своего плана. За Альторфом, во Флюэлене, кончалась дорога, и дальнейшее сообщение производилось исключительно водой, а так как уже несколько месяцев водным путем владели французы, то Суворов в Альторфе был приперт к стене. С левой стороны озера были две тропки, но такие, что проводники рекомендовали их разве для смелых альпийских туристов. Правый берег еще хуже: две тропинки из Шахенталя через снеговой хребет Росшток в Муттенскую долину, по которой есть сообщение со Швицем. Эти тропы доступны в позднее время года разве что охотникам за сернами, привыкшим с малолетства карабкаться по горным ребрам. Они не только не входили в расчеты австрийского штаба, но о них там не подозревали, а Суворов узнал о них в Альторфе, когда пришлось искать выход из безнадежного положения.

В продовольствии была крайняя нужда; во вьюках оставалось немного, но они сильно отстали, и часть их погибла в пропастях. О Линкене не было известий, вдобавок пошла молва об упорном бое накануне на Линте. Суворов положил - не отступать от плана, который служил и основанием для операций Линкена, Иелачича, Готце, Корсакова, а согласно с ним двинуться к Швицу. Суворов выбрал тропу, которая ведет к д. Муттен прямее. Тропа эта, по словам экспертов,была худшей из двух. Люди были измучены 7-дневным непривычным походом, обувь разорвана, провиант израсходован. Вьючный скот, особенно казачьи лошади, обезножили. Сам Суворов болен, слаб физическими силами. Он однако не изменил ни себе, ни своему доверию к войскам, возлагая на них новое испытание, даже меру которого нельзя было определить. Высказанный им несколько лет назад афоризм: "где прошел олень, там пройдет и солдат" должен был осуществиться.

34. Швейцарская кампания. Муттенталь, Кленталь, Рингенкопф. 1799.

В 5 утра 16 сентября войска Суворова тронулись в трудный поход. Впереди шел Багратион, за ним Дерфельден, потом Ауфенберг. Розенберг прикрывал тыл, а арьергард его держался у Альторфа, пока пройдут все отставшие вьюки.

По мере подъема, тропинка становилась уже и круче, а на голых скалах вовсе пропадала. Приходилось двигаться гуськом, по голым камням, скользкой глине, рыхлому снегу. С утра опять начался дождь, и если стихал, то люди, двигаясь на высоте облаков, все равно промокали насквозь густом тумане. Дул резкий ветер, ноги и руки коченели. Почти невозможным делалось движение ночью, когда не видно ни зги, и силы солдат отказывались служить. Части войск останавливались на привал, где встречались площадки, но леденящий ветер гулял, пробирая насквозь, а голая высь не давала ни прутика для огня. Обувь, особенно офицерская, в несколько часов совсем сбилась и пришла в негодность, у иных отодрались подошвы. О приспособлениях, вроде сандалий с железными шипами, не было и помину, ибо не было ни времени, ни опыта. Нечем было подкрепить силы: вьюки с провиантом тянулись сзади. Иные раздобылись прежде картофелем или сыром, но это все уже вышло, да и большинство солдат ели сыр лишь в крайности, считая его гнилью. Офицеры и генералы бедствовали чуть ли не больше, и солдаты им помогали, чем могли: чинили обувь на привале, делились харчами из последних скудных остатков. Милорадович на биваке съел у одного солдата спеченную из альторфской муки пригорелую лепешку, очень ее похвалил, поблагодарил хозяина и прислал ему взамен небольшой кусочек сыра, - половину всего, что имел сам. Солдат не взял сыру, а вместе с другими своего десятка или капральства составил складчину, по сухарику с брата, и все это с кусочком сухого бульона, взятого с убитого французского офицера, отнес в узелке к Милорадовичу, который поблагодарил и принял.

Часами становилось полегче: переставал дождь, стихал ветер, отыскивался материал для бивачных костров, и люди оживали, даже заливалась "русская песня с рожками и самодельными кларнетами", как свидетельствует участник. Великий князь сделал переход пешком при авангарде Багратиона. Суворов то ехал верхом, то шел пешком при передних частях, беспрестанно на виду у солдат. Проезжая мимо людей, остановившихся в широком месте перевести дух, продрогших, голодных, сумрачных, - он затянул песню: "Что с девушкой сделаюсь, что с красной случилось". Раздался дружный хохот, и солдаты повеселели. Им было не до величественных видов, но в минуты облегчения не оставались незамеченными и длинная полоса Люцернского озера, и тучи под ногами, и глухое рокотание грома, раздававшееся эхом по ущельям, и голубоватые вспышки молнии. Эти редкие минуты развлечения сменялись бесконечно долгими часами трудов, муки и опасностей, особенно когда кончился подъем и начался спуск в долину Муттен. Люди, выбившись из сил, в скользких местах сползали вниз сидя. Особенно трудно было конным, а тем паче лошадям и мулам, навьюченным артиллерией, зарядами и патронами. Они едва передвигали ноги, несмотря на понуждения погонщиков, обивали копыта до совершенной невозможности продолжать путь; истомленные бескормицей и усталостью, падали или срывались с узкой тропы, летели стремглав с кручи и разбивались о камни, увлекая за собой нередко и погонщиков. Малейшая неосторожность, каждый неверный шаг грозил смертью. Совсем истомились люди от этого напряженного состояния и, как блага, жаждали встречи с неприятелем "на чистом месте".

Голова авангарда спустилась к деревне Муттен через 12 часов, хотя расстояние не превышало 15-16 верст; хвост колонны прибыл в Муттен на другой день к ночи, а вьюки тянулись еще двое суток. Расчет Суворова не оправдался: прямой путь оказался сравнительно длинным и обозначался страшным следом людей, лошадей и мулов, искалеченных и мертвых. Впрочем, нет данных, что потеря людей на этом переходе была значительной; были полки, которые почти не имели убившихся. Самая большая потеря была между казачьими лошадьми, употребленными под вьюки. Этот переход изумил всех, и тропинка, перейденная русскими войсками, изображается на картах Швейцарии с надписью: "путь Суворова в 1799 году".

Арьегард Розенберга, два раза атакованный французами и оба раза отбивший нападение, был затем оставлен в покое, и весь вьючный обоз под прикрытием спешенных казаков втянулся на горную тропинку.

Удачны были и первые шаги авангарда в Муттентале. Приближаясь к Муттену, Багратион узнал, что там передовой пост французов, выдвинутый от Швица. С небольшой частью егерей и казаков из головы колонны Багратион, пользуясь пригорками и перелесками, незаметно окружил французов, считавших себя в полной безопасности, и внезапно напал. Весь пост, 150 человек, был или переколот, или взят в плен, после чего войска русского авангарда, несмотря на крайнее утомление, провели ночь в полной готовности к бою, ожидая нападения со стороны Швица, которого однако же не было.

Спустившись в Муттенскую долину и ожидая остальные войска, Суворов послал утром 17 сентября вправо, к Гларису, сотню конных казаков, чтобы собрать сведения о Линкене. Казаки вернулись с дурными новостями: про Линкена не было слуху, а Кленталь занимали французы. Страшные вести получил Суворов в этот день от местных жителей: Корсаков и Готце разбиты на голову и далеко отброшены, Елачич отступил, сильный французский корпус занял Гларис, и Массена стягивает войска к Швицу.

Катастрофа произошла 14-15 сентября. Массена думал атаковать союзников позже, но вступление Суворова в Швейцарию заставило его поторопиться. Корсаков расположил войска как нельзя хуже и не только не принял мер против неприятельского наступления, но, можно сказать, напрашивался на поражение. Массена напротив готовился к бою с осмотрительностью, с искусством и в глубокой тайне; с таким же искусством и выдержкою он произвел и нападение. По справедливому замечанию лучшего историка войны 1799 года, гр. Милютина, атака Массены на Лимате имела много общего с переходом Суворова через Адду, но при этом Корсаков вовсе не походил на Моро. Русские были застигнуты врасплох; от самонадеянности, кичливости и беспечности, предводитель их перешел в другую крайность и потерял голову. Беспорядок граничил с полным хаосом, распоряжений никаких. Правый фланг под командой генерала Дурасова оставался во время дела в бездействии, обманутый демонстрациями французов; он бродил наобум и только случайно избежал истребления. 5,000 человек в помощь Готце были отправлены накануне, что способствовало поражению; впрочем сомнительно, чтобы эти войска изменили ход дела, вследствие совершенной разрозненности действий и отсутствия командования. Если к этому прибавить значительный перевес на стороне французов, то понятно, почему Римский-Корсаков подвергся под Цюрихом разгрому и корпус его понес страшные потери. Число убитых, раненых и пленных было до 8,000, в том числе много офицеров и 3 генерала; знамен потеряно 9, орудий 26, обоз почти весь.

Исход мог быть еще гибельнее, если бы русские войска своею беззаветной храбростью и стойкостью не восполняли отчасти недостатков командования. Сам Массена отдавал им в этом отношении справедливость. После поражения войска не пали духом и жаждали отместки; офицеры говорили, что русских побил не неприятель, а собственный генерал. Один Римский-Корсаков смотрел на дело иначе и находил причину поражения всюду, особенно в действиях Дурасова, но не в себе. Император Павел повелел Суворову, подробно рассмотрев распоряжения Корсакова и Дурасова, представить свое мнение. Суворов донес, что Римский-Корсаков не виноват, а причиной происшедшего Дурасов, "поелику занят будучи одною лишь канонадою и угрожением переправы, не поспешал соединиться с прочими войсками, в бою бывшими". С заключением Суворова трудно согласиться; вероятно, он основывался на донесениях Римского-Корсакова.

В донесении Корсакова Государю дважды указано на откомандирование по приказу Суворова части войск к Готце, как на распоряжение, повлиявшее на исход боя; уже одно это подсказывало Суворову решение не в пользу Корсакова. Император Павел решил иначе: он повелел отставить от службы и Римского-Корсакова, и Дурасова; та же участь постигла и трех генералов, попавших в плен.

Русские войска отступили на правую сторону Рейна и расположились близ Шафгаузена, уничтожив за собой мосты. Французы преследовали их только вначале: Массена был озабочен движением Суворова.

Одновременно происходил и бой на Линте. В самом начале дела Готце и его начальник штаба были убиты; австрийские войска понесли полное поражение, потеряв почти половину людей убитыми, ранеными и пленными. Они отступили через Сан-Галлен к Рейнеку и перешли на правую сторону Рейна, разрушив за собой мосты. Одержавший победу французский генерал Сульт преследовал их слабо; его внимание тоже было обращено к верховьям Линты и Рейсы.

Прочие отдельные отряды австрийцев, исполняя общий план кампании, двинулись вперед; первый из них, встретив упорное сопротивление, а потом услышав про катастрофу на Линте, впал в панику и ретировался за Рейн. Линкен поступил еще хуже: будучи вместе с Елачичем сильнее французского генерала Молитора, против которого они действовали, он не пособил Елачичу, действовал боязливо, медленно и только увеличивал этим отвагу и решительность французов. Он должен был понимать, насколько обязательным было для него движение вперед и открытие сообщения, или по крайней мере сношений, с Суворовым. Несмотря на это он, будучи в одних силах с Молитором, простоял против него у Глариса 16 и 17 сентября, не предприняв общей атаки, а когда узнал о событиях на Лимате и Линте и об отступлении Елачича, то сам ретировался. Между тем в этот день, 17 числа, сотня казаков Суворова доходила до Кленталя, для открытия с ним сообщения. Так Линкен окончательно выдал французам Суворова, что называется головой, и никем не преследуемый отошел до Иланца.

Суворов остался против французов на всем театре войны один со своей маленькой армией, истощенной, истомленной вконец, без продовольствия, без артиллерии и, главное, без всякой надежды на чью-либо помощь.

Массена, не теряя времени, поехал по Люцернскому озеру в Альторф и узнав, что Суворов ушел, немедленно произвел рекогносцировку к Шахенталю. Вдоль тропинки, по склонам гор, валялись трупы людей, лошадей и мулов; было подобрано несколько человек еще живых, но искалеченных, или при смерти от усталости и голода. Узнав, что Суворов должен быть уже в Муттентале, Массена вернулся в Швиц и приказал сосредоточить туда части своих войск, а другим подкрепить Молитора, дабы таким образом запереть русским эти два выхода из западни, в которую они попали. Массена был убежден, что русским войскам нет спасения и они принуждены будут сдаться. Выезжая из Цюриха в Альторф, он обещал пленным русским офицерам увеличить через несколько дней их общество фельдмаршалом и великим князем. Положение Суворова в Муттентале было отчаянное. Теплой одежды не было, да и летняя имела вид рубища, а обувь и того хуже; в сухарных мешках людей не оставалось почти ничего; вьюки с провиантом тянулись сзади, и Бог знает сколько погибло в пропастях; артиллерии, кроме горной, не было; заряды и патроны на исходе; кавалерийские лошади обезножены и истощены бескормицей. Судьба войск, военная честь России и собственная репутация Суворова, все зависело от того, какое решение будет им принято и исполнено. Он приказал собраться военному совету, пригласив великого князя и 10 генералов; австрийского генерала Ауфенберга не позвали.

Суворов встретил их поклоном, закрыл глаза, как бы собираясь с мыслями, и потом с огнем во взоре, с одушевленным лицом стал говорить сильно, энергично, даже торжественно. Он будто преобразился; никто никогда не видал его в таком настроении. Объяснив вкратце, что произошло на Лимате, на Линте и с остальными австрийскими отрядами, Суворов, не сдерживая своего негодования, припомнил все затруднения в ходе Итальянской кампании, какие постоянно имел от Тугута и гофкригсрата; говорил, что русские удалены из Италии, чтобы не мешать австрийским захватам, что преждевременный выход из Швейцарии эрц-герцога Карла был верхом вероломства, что задержка русских в Таверне несёт явные признаки измены, что благодаря этому предательству Корсаков разбит, а он, Суворов, опоздал придти и не успел предупредить скопления неприятельских войск на Лимате и Линте. Сказав это, Суворов остановился, как бы давая время генералам вникнуть в его речь, и продолжал. Он объяснил, что сухарей у людей очень мало, зарядов и патронов и того меньше; на Швиц идти невозможно, отступать же стыдно; что со времени дела на Пруте при Петре Великом русские войска никогда не находились в таком отчаянном положении. "Помощи ждать не откуда, надежда только на Бога да на величайшее самоотвержение войск, вами предводимых; только в этом и спасение", продолжал говорить Суворов своим подчиненным с возрастающим волнением, горестью и негодованием: "Спасите честь России и её Государя, спасите его сына!" С этими словами он, в слезах, бросился к ногам великого князя.

Впечатление было потрясающее. Это был не тот Суворов, которого все привыкли видеть в бою, на походе, в лагере, то грозного, то шутливого и причудливого, но всегда смотревшего вперед с полною уверенностью в успех, и не допускавшего мысли о неудаче, тем паче поражении. Едва ли кто видел прежде на глазах его слезы; никому не приводилось в прежние годы замечать на его лице такую тревогу и волнение. Все присутствовавшие двинулись вперед, чтобы поднять Суворова, но Константин Павлович уже поднял фельдмаршала на ноги и, весь в слезах, обнимал его. Потом все, как бы по заранее принятому соглашению, взглядами обратились к Дерфельдену, который, помимо старшинства, пользовался всеобщим уважением за свои личные и боевые качества. Дерфельден обратился к Суворову с задушевным словом, но с лаконичностью, которая всегда приводила Суворова в восторг. Он сказал, что теперь все знают, что случилось, и видят, какой трудный подвиг предстоит им впереди, но и он, Суворов, также знает, до какой степени войска ему преданы и с каким самоотвержением он любим. Поэтому, какие бы беды впереди ни грозили, какие бы несчастья ни обрушились, войска вынесут все, не посрамят русского имени и если не суждено им будет одолеть, то по крайней мере они лягут со славой. Когда Дерфельден кончил, все в голос подтвердили его слова, клянясь именем Божиим, и не было лести у них на языке, ни обмана в их сердце. Суворов слушал Дерфельдена с закрытыми глазами и опущенной головой - когда же раздался сердечный, горячий крик присутствовавших, поднял голову, взглянул на всех светлым взглядом, поблагодарил и изъявил твердую надежду, что будет победа, двойная победа - и над неприятелем, и над коварством.

Начались совещания. Великий князь говорил против движения к Швицу, находя, что оно отдалило бы русских от соединения с союзными войсками, путь же на Гларис приближает и к Линкену, и к кое-каким средствам продовольствия. Совет согласился с великим князем, постановив выступить на Гларис и на Сарганс и дальше по обстоятельствам для соединения с войсками Корсакова и Готце; постановили собрать о них вернейшие сведения. Относительно провианта совет решил довольствоваться существующим запасом, выдавая людям половинные рационы и дополняя недостающее сыром и мясом, чтобы продовольствия достало на 10 дней. Каким образом совет определил наличный запас провианта 5-дневной пропорцией, остается неизвестным; в деревне Муттен великий князь приказал скупить на его счет все, что было съестного, и раздать войскам, но и тут было собрано ничтожное количество сравнительно с потребностью.

Суворов продиктовал диспозицию. В авангарде назначено идти Ауфенбергу, выступив в тот же день, 18 сентября, а на другой день остальным войскам. Корпус Розенберга и дивизия Ферстера остаются в арьергарде и должны удерживать неприятеля из Швица, пока все вьюки перевалят через гору. Розенбергу приказано держаться упорно, но не преследовать неприятеля дальше Швица.

Войска выступили, Ауфенберг сбил с горы Брагель неприятельские посты, спустился в Кленталь и остановился на ночлеге, не доходя озера. На утро Молитор атаковал австрийцев, потеснил их и предложил сложить оружие. Ауфенберг вступил было в переговоры, но подоспел Багратион. Подъем утомил войска, и русская колонна растянулась. Только в третьем часу пополудни Багратион спустился в Кленталь болотом между перелесками, и пошёл по дороге, огибавшей Кленское озеро с севера. Два батальона наступали по дороге, два левее, один полк еще левее, карабкаясь по горам для обхода французов, а сам Багратион взял вправо, дабы угрожать левому флангу неприятеля. Ауфенберг, извещенный о приближении Багратиона, прервал переговоры и стал отступать. Молитор, убежденный, что Массена не выпустит Суворова из Муттенталя, преследовал австрийцев, считая их верной добычей. Внезапно появился на его левом фланге Багратион, скрытно пробравшийся болотистым лесом, и с криком ура бросился в штыки. Велико было изумление французов, не ожидавших нового врага; встреченные штыковой атакой и с фронта, и с фланга, они подались назад и пытались удержаться, отстреливаясь, но Багратион не давал им опомниться, возобновляя атаки.

Молитор отступал по узкой дороге, усиливаясь подходившими от Глариса подкреплениями. Занята была сильная позиция у восточной оконечности озера, по гребню крутых гор, левым флангом к озеру. позиция эта от берега до подошвы гор усиливалась каменною оградой церкви. Русские наступали по той же узкой дороге, где могли проходить рядом только два человека. Шедший в голове австрийский батальон по выходе из теснины был встречен залпом и подался назад. Протиснувшийся вперед русский батальон бросился в атаку, но был тоже отбит. Багратион возобновлял атаку несколько раз, но безуспешно: спереди осыпал атакующих град пуль и картечи, справа велся огонь из-за камней противоположного берега. Спускалась ночь; войска, утомленные 20-верстным переходом по горным высям, через снеговой хребет, нуждались в отдыхе. Багратион отложил атаку до следующего дня, лишь перестрелка продолжалась, несмотря на ночную темноту. Ночью подошла дивизия Швейковского, потеряв на переходе много вьюков. Отдых предстоял в близком соседстве с неприятелем. Приказано стоять в совершенной тишине, огни развести только в местах, скрытых от неприятеля горами. Ненастье продолжалось, капли дождя перемежались с хлопьями снега, туман мешал разглядеть что-либо в десяти шагах. Войска провели ночь почти без сна. Суворов и великий князь ночевали в овечьем хлеву. Наутро, пользуясь туманом и темнотой, несколько батальонов взобрались на утесы влево и расположились на полугорье, в две линии, очень близко от французов, а подполковник граф Цукато с 2 батальонами, 4 австрийскими ротами и 2 сотнями спешенных казаков пробрался еще дальше и занял почти отвесные утесы над правым неприятельским флангом. Войска были голодны, многие люди несколько дней не видали сухарей; они были босы и почти голы, но все с нетерпением ждали встречи с французами. В результате боя была их надежда на выход из настоящего положения; смерти не боялись, о ней и не думали. Появился в отряде Багратиона Суворов, измокший, дрожавший в своем жиденьком плаще; он стал говорить, что непременно надо пробиться на следующий день к Гларису. Багратион успокаивал его, говоря, что в Гларисе будем во что бы то ни стало и объяснил, какие сделаны распоряжения. Суворов одобрил, и вернулся к своему ночлегу.

Около полуночи французы, услышав вероятно шум на правом фланге, послали патрули для осмотра гор. Патрули наткнулись на русский пикет, обменялись с ним несколькими выстрелами и отступили. Это обеспокоило Молитора; незадолго до света он послал более сильный отряд, еще выше по горам, вероятно чтобы занять тут пункт и обеспечить фланг, но опоздал, гора уже была в руках русских. Тогда французы разом открыли сильный ружейный огонь по всей линии, несмотря на темноту. Это послужило как бы сигналом русским войскам, занимавшим кручи; все кинулись вперед, на выстрелы, с криком ура. Много тут сорвалось людей и убилось; еще больше пострадали французы от этой страшной, неистовой атаки наугад, на огонь. Войска Дерфельдена, стоявшие внизу, на дороге, тоже пошли в атаку и выбили французов из-за церковной стены. Атакованный с фронта и фланга, угрожаемый с тыла, Молитор поспешно отступил и был преследуем по узкой горной дороге 6 верст, немало потеряв людей убитыми, ранеными и пленными. Затем он занял позицию у Нетсталя, чтобы обеспечить соединение с войсками, находившимися у Глариса, где и держался довольно долго, несмотря на настойчивые атаки Багратиона. Выбитый наконец из Нетсталя с потерей пушки, знамени и 300 пленных, Молитор отступил к Нефельсу по обоим берегам р. Линты.

Здесь, перед деревней, французы заняли крепкую позицию, где опять долго и упорно отражали Багратиона. Однако как ни ослаблены были войска Багратиона боями и тяжелым походом по горам, все же они числом превосходили отряд Молитора, и заняли деревни Нефельс и Молис, лежащие на разных берегах Линты, взяли у французов знамя, две пушки и до сотни пленных. Молитор отступил, но скоро к нему на помощь подошли передовые войска Газана. Французы получили перевес в силах, завладели снова Молисом, перешли мост, ударили во фланг русским войскам, занимавшим Нефельс, и выбили их оттуда. Багратион атаковал Нефельс и прогнал французов, которые затем снова пошли в атаку. Пять или шесть раз переходила деревня из рук в руки и, когда последний раз была занята русскими, Багратион получил от Суворова приказание - отойти к Нетсталю, где уже сосредоточились остальные войска Дерфельдена. Был вечер, когда Багратион выступил из Нефельса; заметив это, Газан двинул в атаку все силы и сам повел гренадер в штыки. Однако и на этот раз французы были отбиты, а войска Багратиона отступили к Нетсталю.

Главные силы Розенберга стояли у деревни лагерем, авангард находился перед монастырем, передовые посты еще версты на полторы впереди. Всего было в строю тысячи четыре, считая и спешенных казаков. Три полка арьергарда были на тропе через Росштокский хребет, так как вьюки продолжали тянуться. Французы в Швице были сильнее вдвое и ждали подкреплений. Массена прибыл из Альторфа 19 сентября; он знал лишь, что русские ушли в Муттенталь, и решил провести рекогносцировку.

В 2 пополудни французские колонны, в предшествии густой цепи застрельщиков, показались перед русскими передовыми войсками. Авангард Розенберга несколько раз ходил в штыки, но всякий раз был отбиваем и потерял было одну пушку, однако овладел ею снова и еще захватил французскую гаубицу. Часа через два появилось подкрепление из главных сил Розенберга и вместе с авангардом атаковали французов, которые отступили и, угрожаемые с флангов двумя спешенными казачьими полками, ретировались до Швица с ощутимым уроном. Цель рекогносцировки была достигнута, Массена мог определить приблизительно силы русских, и выяснил, что Суворов с большей частью войск ушел дальше. Русские же полагали, что отразили нападение.

К ночи прибыли остальные вьюки и арьергард. Силы Розенберга возросли до семи тысяч, но и Массена получил подкрепление, и в Швице сосредоточилось до 10,000 человек. На другой день три французские колонны с артиллерией и застрельщиками пошли по обеим сторонам реки в наступление; цепи застрельщиков протягивались за их фланги, занимая скаты гор. Передовые посты русских отступили, авангарду приказано было оттягивать назад, не завязывая серьезного дела; он лишь по временам давал французской цепи острастку внезапными ударами, да из цепи русских стрелков храбрецы осаживали штыками неприятельских налетов. Тем временем Розенберг выдвинул силы на несколько сот шагов и вытянул их в две линии поперек долины, а отступавшему авангарду отдал приказ, приблизясь к первой линии, раздаться в стороны и быстро отходить к флангам. Маневр исполнили хорошо, и французские колонны внезапно оказались пред грозным строем, занимавшим всю ширину долины. Французская артиллерия открыла огонь, пехота стала развертываться в линии, продолжая наступление с барабанным боем и музыкой; русская первая линия, подпустив неприятеля на ружейный выстрел, дала залп и разом, с криком ура, бросилась в атаку.

Французы были ошеломлены, замялись, открыли местами беглый огонь, но русские батальоны приближались стремительно и грозно. Центр неприятеля дрогнул и побежал, фланговые колонны, более слабые числом, последовали его примеру. Русские продолжали наступление яростно и дошли до такой степени возбуждения, что некоторые батальоны второй линии опережали первую, дабы добраться до неприятеля. Опрокинувшийся зарядный ящик загородил дорогу; в суматохе не успели вовремя очистить путь, и 5 орудий достались русским. Французы бежали без оглядки в смертном ужасе. арьергард их остановился было для отпора в устье ущелья, в очень крепкой позиции, усиленной заранее укреплениями, но атакованный с фронта и обойденный с фланга, бежал. На мосту через р. Муотту, где столпились бежавшие, арьергард снова пытался остановить бурное преследование, но опять без успеха, и поплатился тут еще двумя орудиями, которые были тотчас обращены и провожали толпы беглецов французскими ядрами. Трудность преследования заключалась для русских лишь в том, чтобы догнать бегущих, на что не хватало сил. Где удавалось настигнуть французов, там их рубили и кололи почти безотпорно, пленные сдавались толпами. Поражение было такое, что французы начали останавливаться только позади Швица, а русские войска прекратили преследование лишь при выходе из ущелья, передовые же отряды дошли до Швица и Брунена, заняв последний.

Так кончилось это знаменитое сражение, составляющее один из самых блестящих подвигов русского оружия. Корпус Розенберга 20 сентября не только выполнил свою задачу, но сделал больше, чем рассчитывал Суворов. Ребиндер и Милорадович были героями дня; незаметный в присутствии других Суворовских сподвижников Розенберг доказал свое право на место в их блестящей плеяде. Розенберг не пользовался такой любовью войск, как другие, он был генерал особой школы, его недолюбливал и Суворов, но не все ему приписываемое было справедливо. В этом случае, в бою 20 сентября, Розенберг вел себя безукоризненно: принял отличную диспозицию, ездил по фронту войск, ободрял солдат, приказывал не терять времени на пустую перестрелку, а драться по-Суворовски, работая штыком. 20 сентября примирило Суворова с Розенбергом и исправило их взаимные отношения.

Французы понесли огромные потери, в пределах 3-4000 человек. Одних пленных взято больше 1000, в том числе генерал и 15 офицеров. Потеря русских нигде не показана; из хода дела видно, что она должна быть ниже французской. Поселяне и казаки всю ночь и следующее утро подбирали раненых, сносили их в большой каменный дом в Муттене и рыли могилы для убитых. Взятые у неприятеля пушки были заклепаны и зарыты в землю. У убитых французов оказалось немало съестного: водка и вино в маленьких плоских скляницах, сыр, хлеб, сухари; у редкого из них не было денег или ценных вещей; все это было обобрано русскими. Невдалеке от Швица, в лесу, казаки нашли несколько мешков с сорочинским пшеном, сыром, колбасами и другими припасами - маркитантские запасы, брошенные при бегстве. Авангард, получивший таким образом добычу, разговелся в этот вечер горячим, наварив в водоносных фляжках похлебку.

Ночь прошла спокойно, неприятель смирно стоял за Швицем; казачьи разъезды сновали под городом. Русские отдохнули и повеселели. Под утро Розенберг получил приказ присоединиться к главным силам. Розенберг прибег к хитрости: он послал в Швиц приказ - заготовить хлеба, мяса и вина на 12,000 русских, которые должны вступить в город, что тотчас же стало известно французам. Целый день они ждали нападения; только к вечеру на Массену напало сомнение, и он решился на рекогносцировку. Но Розенберг выступил еще с утра, и французы не могли настичь даже арьергарда. Побитый и обманутый Массена оставил в Муттентале несколько батальонов, а прочие войска повел кружным путем, через Эйнзидельн, на соединение с Молитором. Впоследствии, в 1807 году, беседуя с одним русским генералом, Массена вспомнил Суворова, хвалил его военные дарования и сказал, что никогда не простит ему одного выигранного им в Швейцарии перехода.

В Муттене французы нашли целый госпиталь. Не имея возможности везти за собой тяжелораненых, Суворов велел оставить их здесь с лекарем, несколькими фельдшерами и офицером, знавшим французский язык. Офицер был снабжен письмом к начальнику первых французских войск, которые вступят в Муттенталь; великодушию их поручались русские раненые. Раненых осталось до 600 человек русских и больше 1,000 французов. Офицер, штабс-капитан Селявин, возвратился в Россию в следующем году с документом Французского правительства о прекрасном исполнении поручения.

Переход через Брагель был Розенбергу труднее, потому что выпал свежий снег и продолжал идти вперемежку с мелким дождем, при сильном, холодном ветре. Вьюки растянулись, ночи приходилось проводить почти без огней, на мокрой земле. Виднелись свежие следы побоищ, но тела русских были похоронены. 23 сентября войска прибыли к Гларису и здесь несколько подкрепили силы. Каждый солдат получил пшеничных сухарей и по фунту сыра.

В ужасном виде находился наличный остаток Суворовской армии: люди были оборваны, босы, истощены походом и голодом, патронов почти не оставалось, так же как и артиллерии, вьючного обоза не было и половины. Не только офицеры, но даже генералы не выделялись из общей картины: Ребиндер обходил войска в сапогах без подошв. Казалось, что чаша горя и бедствий дошла до краев, что человеческая выносливость и терпение достигли последнего своего предела; но это только казалось, а худшее ожидало впереди.

В Гларисе пропала последняя надежда на помощь австрийцев: Линкен давно покинул долину Линты и без всякой необходимости отступил в Граубинден. Суворов хотел пробиваться к Везену, чтобы открыть себе путь на Сарганс, соединиться с Елачичем, потом с Петрашем, и наконец с Корсаковым. Но жалкие действия австрийцев, начиная с ухода эрц-герцога Карла из Швейцарии, до того доказывали ненадежность союзников, что риск, которому подвергались русские войска при таком плане, не соответствовал выигрышу. Надо было заботиться только о себе и пренебречь союзным интересом, который силою фактов сделался теперь чужим. Суворову предстояло спасти военную честь и славу России, как можно меньше рискуя и помышляя лишь о том, чтобы сохранить остаток армии от поражения и истребления.

Похоже, что так он решил по прибытии в Гларис, потому что не поддержал авангард Багратиона в Нефельсе и велел ему прекратить атаки.

Прошло три дня в ожидании Розенберга.

Суворов собрал военный совет. Великий князь восстал против предлагаемого Суворову австрийским штабом движения на Молис, Везен и Сарганс. Последовало решение - взять путь кружный, но безопасный - по Зернфталю, через Энги, Эльм, гору Рингенкопф (Паникс) на Иланц, а потом на Кур и Майенфельд к Фельдкирху, откуда уже легко было соединиться с Корсаковым, забрав по дороге обозы и полевую артиллерию, отправленные из Италии через Граубинден и Тироль.

Войска тронулись в путь ночью на 24 сентября. Милорадович шел в авангарде, за ним вьюки, потом остальные войска Розенберга и наконец Дерфельден; в арьергарде находился Багратион. Ауфенберг двинулся двумя днями раньше. Утром, узнав об отступлении русских, французы пустились вслед. Когда вьючный обоз еще втягивался в теснину, французы повели атаку, сильно потрепали казаков и опрокинули их на пехоту. Багратион остановился впереди Швандена и выстроил боевую линию, прикрыв оба фланга, так как правому грозила французская обходная колонна, отряженная заблаговременно. Неприятельская артиллерия открыла огонь; у русских не было пушек, и они встретили французов ружейной пальбой, а потом все время действовали штыками. Несколько часов продолжался неравный бой; 5,000-ный неприятельский корпус сильно ломил, учащая атаки; русский арьергард, не имевший и 2,000 человек, отбивал натиски натисками. По требованию Багратиона, прибыл из хвоста колонны один полк, арьергард перешел в наступление и отбросил французов. Пользуясь их замешательством, отошел за Шванден и занял новую позицию. В это время и французы получили подмогу: подошли головные части отряда, посланного Массеной из Шахенталя в помощь Молитору. Но русские, по словам самих французов, дрались отчаянно, все усилия неприятеля разбивались об их энергию, а необходимость беречь последние патроны только увеличивала их стойкость и упорство. Суворовские батальоны переходили в атаку, дерзко бросались в штыки и не только останавливали сильного неприятеля, но заставляли его осаживать назад.

Продержавшись так на трех позициях, Багратион отошел к вечеру на четвертую, за д. Матт. Здесь неприятель прекратил преследование, но всю ночь тревожил русских, так что в батальонах часть людей оставалась под ружьем. После полуночи 25 сентября войска снова тронулись в путь, который из-за глубокого выпавшего снега оказался труднее прежних. По крутому подъему на высокий снеговой хребет извивалась тропинка, допускавшая движение только в одиночку; она шла большей частью по косогору, иногда по краю отвесных обрывов, то спускаясь в глубокие пропасти, где приходилось переходить горные потоки, то подымаясь на вершины. Ночь на 25 сентября была темная и ненастная; не было горючего материала для бивачных огней и люди тронулись в путь мокрые, продрогшие. Днем ненастье продолжалось, валил густыми хлопьями снег с дождем, дорога все больше портилась. Сначала люди вязли в грязи, потом в глубоком рыхлом снегу; жалкая обувь у кого и была, окончательно теперь пропадала, ибо размокшие и изорванные сапоги, слезая с ног, оставались в глубоком снегу. Чем выше поднимались, тем труднее был путь; наконец снег совсем занес и скрыл тропинку. Тучи тумана обволакивали вереницу людей; войска карабкались наобум, ничего не видя перед собой, и сами отыскивали дорогу, так как, в довершение несчастия, разбежались проводники. Кто ехал верхом, тому приходилось слезать, спустившись задом, через круп, и идти за лошадью, держась за её хвост; люди подымались в гору чуть не на четвереньках, спускались вниз сидя. К ночи большая часть войск едва успела добраться до вершины хребта; всякий остановился там, где застигла его ночная тьма. Ветер на вершине был еще сильнее и вдобавок ударил мороз. Каждый ютился как мог, отыскивая убежище от ветра и стужи; не было ничего для разведения огня. Бесконечной казалась эта ужасная ночь, и для многих она стала последней: к утру несколько человек замерзло и многие обморозились.

Спуск с Рингенкопфа после морозной ночи был еще труднее, особенно для вьючного скота. Сильный ветер сдул в лощины весь снег и оставил на скалах тонкий слой льда. К полудню войска собрались у дер. Паникс, к вечеру дошли до города Иланца, где удалось добыть немного дров и хоть сколько-нибудь обогреться, а на следующий день пришли в Кур.

В Куре было запасено для них продовольствие; выданы войскам дрова, печеный хлеб, мясная и винная порции. Солдаты принялись исправлять амуницию, чинить обувь себе и офицерам; в лагере раздавался говор, сыпались веселые шутки, слышались даже песни. Обновленная пришла маленькая Суворовская армия в Фельдкирх 1 октября и здесь стала лагерем.

Если офицерам и генералам достались на долю в этом походе те же труды и лишения, как и солдатам, то лучше было Суворову и великому князю. По донесению Фукса генерал-прокурору, 4 дня не было хлеба и приходилось спать в болоте; при выходе из ущелий были встречены два быка, вмиг убиты и каждый, добыв кусок мяса, принялся жарить его на палочке или шпаге, в том числе и Суворов. Каменский заплатил однажды червонец за 3 - фунтовой хлеб. Суворову не приходилось голодать буквально, а довольствоваться сухарем не было для него большим лишением, но атмосферные невзгоды должны были отражаться на нем сильнее, так как еще в Италии здоровье его заметно пошатнулось. Но он, будучи прикрыт одним легким плащом, переносил терпеливо вьюгу, стужу, ветер, дождь, ехал бодро на казачьей лошади или шел пешком, показывался войскам на походе или привале, заговаривал с солдатами, шутил, острил. Он даже слишком бравировал, стараясь своим примером показать, что эти невзгоды ничего не значат; по крайней мере один иностранец, встретивший его при выходе из гор, уверяет, что он был одет в холщовом кителе и ежедневно окатывался холодной водой. Другой вопрос - что происходило у него на сердце, и какие душевные муки ему приходилось выносить при виде ужасающей массы бедствий, обрушившихся на его армию. Но видевшие его при переходе через Паниксер не замечали на его лице тревоги. Бодрость поддерживалась в нем силой воли, и если бывали минуты, когда он сомневался в спасении своем и своей многострадальной армии, то и тогда находил утешение в том, что неприятелю не дастся, что смерть на месте все покроет, и будет он жертвой чужого предательства, а не собственного малодушия.

Требовалась необоримая душевная сила, чтобы вынести в конце своего 40-летнего боевого поприща славную, но бедственную Швейцарскую кампанию, с её венцом - переходом через Рингенкопф. Раненые были оставлены в Гларисе. Следовало оставить и горную артиллерию, но Суворов взял её остатки с собой и потерял всю в начале перехода: при спуске с Рингенкопфа уже не было ни одного орудия. Он, не имея возможность их перевезти, но не желая отдать в руки неприятеля, велел свалить в яму, засыпать землей и водрузить сверху небольшой деревянный крест, как над свежей людской могилой. Много дней спустя эта хитрость была открыта окрестными жителями, пушки попали в руки французов и были включены в число трофеев, отбитых у русских. Кроме всей артиллерии, русская армия лишилась на этом перевале больше 300 вьючных лошадей с вьюками, оборвавшихся в пропасти. Число погибших людей нигде не определяется. Нет причин полагать, чтобы оно было очень значительно; в этом смысле говорится и в переписке Ростопчина. Довольно того, что на переходе этом люди много выстрадали. Особенно много вынесли французские пленные, одетые еще легче русских.

Потери русских во время Швейцарской кампании можно определить только общим итогом, потому что весь поход состоял из непрерывной цепи крупных и мелких дел. Можно считать, что все потери от Сен-Готарда до Кура, за 17 дней, была несколько ниже трети наличного состава, который в начале кампании составлял 21,000 человек. Из них большая часть приходится на раненых, оставшихся в руках французов. Французы потеряли в действиях против Суворова несколько меньше, вероятно до 5,000, в том числе 1,400 пленных, которых Суворов вывел из Швейцарии и сдал в Куре австрийцам.

Вся Европа следила с напряженным вниманием за разыгрывавшейся в Швейцарии кровавой драмой. Газеты ловили новости на лету и сообщали с театра войны сотни былей и небылиц. Не трудно понять, до какого градуса возросло это внимание в России и в каком беспокойстве находился Император Павел, получая известия о происходившем позже всех. До Петербурга было так далеко, что и тревоги, и радости, и распоряжения - все это приходило задним числом. Донесение Суворова о начале швейцарского похода могло придти в Петербург лишь тогда, когда кампания была окончена. Ростопчин пишет Суворову о своем беспокойстве насчет Корсакова, тогда как Корсаков уже 10 дней был разбит.

Переписка государственных людей с Суворовым и между собой показывает, что на него возлагалась вся надежда, но что эта надежда не спасала от "мучительной тревоги". Ростопчин пишет ему, что беспокойство Государя превосходит всякую меру: "и дорого бы я дал, чтобы ему принесть известие не о победе (их довольно и слишком было), но о соединении вашем с Корсаковым". В других его письмах к разным лицам читаем: "Дела в Швейцарии худы, нет никаких вестей о Суворове; ... Мы в мучительной тревоге, от Суворова никаких известий, а с ним великий князь. Газеты противоречат, то он побеждает, то разбит и уничтожен". Государь пишет Суворову: "Вы должны были спасать царей, теперь спасите русских воинов и честь вашего Государя. Главное - возвращение ваше в Россию и сохранение её границ." В другом рескрипте приказывается не секретничать, "дабы отнять через сие способ у Венского двора - воспользоваться присутствием вашим с войсками и доставить себе какие-либо выгоды в мерзских своих намерениях". Отдаются высочайшие повеления: "О цесарских победах не служить более молебнов. Курьерам к Суворову не заезжать в Вену, коли нет туда писем. Объявить Кобенцелю, что Государь не обязан делать что угодно Тугуту. Сообщить эрц-герцогу Иосифу, что Дидрихштейн может представиться ко двору и оставаться на праздники, но после них он лучше сделает, если уедет в Вену, ибо Император не любит интриганов".

В 20 числах октября в Петербурге наконец были получены известия о Швейцарской кампании и её исходе. "Да спасет вас Господь Бог за спасение славы Государя и русского войска", писал Ростопчин Суворову: "Что скажут злодеи ваши и злодеи геройства? Казнен язык их молчанием... До единого все ваши награждены, унтер-офицеры все произведены в офицеры... Дидрихштейн не видал Государя и так уехал... Принц Фердинанд Виртембергский вздумал было худо о вас говорить, оправдывая Венский двор, но с ним с тех пор с самим ничего не говорят..." . Государь писал: "Побеждая всюду и во всю жизнь вашу врагов отечества, не доставало вам одного рода славы - преодолеть и самую природу; но вы и над нею одержали ныне верх". Тогда же Государь вызывал в Петербург своего сына Константина Павловича с тем, чтобы он ехал не через Вену, а Ростопчину повелено: "если дойдет до объяснения с Венским кабинетом, то объявить, что доколе барон Тугут будет в делах, то связи никакой с ним быть не может.

В основе характера Павла I лежал рыцарский дух, и спасение чести русского оружия в безнадежных обстоятельствах было в его глазах величайшей национальной заслугой. Поэтому он пожаловал 29 октября Суворову звание генералиссимуса, сказав при этом Ростопчину, что другому этой награды было бы много, а Суворову мало; почтил нового генералиссимуса самым благосклонным рескриптом и повелел военной коллегии вести с ним переписку не указами, а сообщениями. Спустя несколько дней приказано проектировать статую генералиссимуса. Когда проект был представлен, Государь утвердил его и повелел приступить к работе. Великому князю был пожалован титул Цесаревича. Все представленные Суворовым получили награды, одних знаков св. Анны 2 и 3 степей роздано до 200, нижним чинам выдано по 2 рубля на человека.

В Швейцарии до сих пор живут предания о Суворове, и многие суеверные Граубинденцы смешивают горного духа Рюцебаля с Суворовым. Жива там легенда, что много лет после смерти Суворова не раз видели его на высях Сен-Готарда, верхом на серой лошади. В горных теснинах и ущельях верхней Рейсы появлялась тень седого старика и огневыми глазами осматривала места, обагренные русской кровью.

Швейцарская кампания Суворова не только богатый материал для легенды, но и по военно-историческому значению она выходит из ряда смелых военных предприятий. Эта 17-дневная эпопея не могла быть задумана заранее, она сложилась в силу обстоятельств и Суворовского дарования. Она есть венец военного поприща Суворова, крайнее выражение его военной теории. Он сделал все, на что способна человеческая воля. Если весь ход и особенно результат этого феноменального предприятия может привести к вопросу или замечанию критики, то никак не в том смысле, что Суворову не удалось одолеть Массену и выгнать французов из Швейцарии. Вопрос складывается совсем иначе, а именно: каким образом сам Суворов выбрался с театра войны, пожертвовав меньше, чем третью своей армии, тогда как вся она, вместе со своим предводителем, должна была остаться в руках французов, на что твердо надеялся Массена.

35. Разрыв союза. 1799.

Пока Суворов пробивался через неприятельские войска, Римский-Корсаков усилился корпусом принца Конде и несколькими баварскими и швейцарскими батальонами. Прибыл к границам Швейцарии и испуганный вестью о цюрихском погроме эрц-герцог Карл со значительной частью своей армии. Появилась возможность дать делам в Швейцарии другой оборот, двинув соединенные силы на левую сторону Рейна, пока большая часть неприятельских войск находилась против Суворова. Но так как для австрийских наследственных земель опасность миновала, то эрц-герцог Карл предпочел остаться в бездействии. Корсаков решил один предпринять демонстрацию для отвлечения от Суворова части неприятельских сил, что и исполнил, понеся без надобности значительную потерю, так как Суворов находился уже вне опасности.

В первых числах октября вся страна, за исключением Граубиндена, находилась снова в руках французов. После этого русские и австрийцы оставались союзниками только по названию, и совместные действия была невозможны.

Суворов стал однако обдумывать новый план вторжения в Швейцарию и сообщил об этом эрц-герцогу Карлу. Корпусам Дерфельдена, Розенберга и Петраша наступать из Фельдкирха через С.-Галлен к Винтертуру; Римскому-Корсакову, принцу Конде и части австрийских войск вступить в Швейцарию с севера; затем, по соединении всех сил на р. Туре, наступать к Цюриху и отбросить неприятеля за Лимат. План отличался практичностью, ибо войска Массены были в то время очень разбросаны, но эрц-герцог его не одобрил и предложил изменения.

В Фельдкирхе Суворов увидел, до какой степени расстроены его войска, получил известие о громадных потерях Корсакова под Цюрихом, и изменил свои мысли. Он двинулся 4 октября берегом Боденского озера на соединение с Корсаковым, чтобы расположиться на винтер-квартирах.

Он получил ответ эрц-герцога и отвечал, что соглашается на его план, но на другой день написал, что устраивает свои войска и считает необходимым отложить военные операции. Отправляя письмо, Суворов уже решил отказаться от военных действий, и 7 октября собрал военный совет. На совете Суворов объявил, что мало надежды на успех наступления, и на содействие Карла нельзя положиться. Военный совет решил единогласно, что от австрийцев ничего кроме предательства ожидать нельзя, а потому от наступательных действий надлежит отказаться, сосредоточив заботы на устройстве войск. Суворов принял это к исполнению и донес обоим императорам, прося утверждения. В переписке проскальзывает еще один мотив, о котором он не упоминает официально: необходимо было подчинить ему армию Карла. Он пишет Ростопчину, что только так будет устранено вмешательство Тугута.

Подошли войска Корсакова и принца Конде, составилась одна русская армия силою в 35,000 человек. Явились к нему Корсаков и Конде, но прием им был разный. Будучи горячим монархистом и христианином, Суворов, питал сочувствие к несчастию французской королевской фамилии и личное уважение к принцу Конде. Последний в свою очередь "считал за счастие" служить под началом непобедимого генералиссимуса, давно об этом мечтал и писал ему об этом. Прием принцу Конде был оказан полный уважения и почтения. Не так поступил он с Римским-Корсаковым. Надев полную форму и все ордена, Суворов вышел в приемный зал, где уже находились лица главной квартиры, и стал ходить по комнате с заметным волнением, то закрывая глаза, то охорашиваясь и приговаривая: "Александр Михайлович человек придворный, учтивый, делал французам на караул, надо принять его с почетом". Наконец приехал Корсаков, со смущением вошел в приемную и направился к Суворову со строевым рапортом в руке. Суворов отступил на шаг, выпрямился и, глядя Корсакову прямо в глаза, сказал: "Адда, Треббия, Нови - родные сестры, а Цюрих?" При этом он закинул голову назад и сделал презрительную гримасу. Корсаков молча протянул к нему рапорт, но Суворов не довольствуясь сказанным, схватил эспонтон, стал делать им приемы и язвительно спрашивал: "Как вы делали Массене на караул, - так, или эдак?" Он поманил за собою Корсакова в кабинет и запер дверь. Разговор между ними остался неизвестен, но Корсаков вышел расстроенный и быстро уехал.

Эрц-герцог Карл, получив известие от Суворова, пожелал разъяснить дело при личном свидании. Суворов отказался, прося сообщить письменно. Он избегал арены, на которой был слаб. Еще в первую Польскую войну просил он Бибикова избавить его от переговоров с австрийцами, объясняя, что "черт ли с ними сговорит"; впоследствии тоже уклонялся, как мог, от словопрений. "Юный эрц-герцог Карл хочет меня оволшебить своим демосфенством", писал он Толстому; "Вы с ним на три шага, решите с ним и меня разве уведомьте, у меня же ответ готов".

8 октября Суворов получил высочайшие повеления (от 7 - 18 сентября), с выражением сильного неудовольствия на Венский двор и с изложением мер даже на случай разрыва и возвращения войск в Россию. Теперь следовало откинуть всякую мысль о продолжении кампании и заботиться только о сохранении и устройстве войск.

Эрц-герцог продолжал переписку, и недовольство его росло. Он говорил Суворову, что сменил войска Корсакова и Конде своими для того, чтобы дать русским возможность перейти в наступление; что им следует по меньшей мере прикрыть Форарльберг; что он, эрц-герцог, будет протестовать против оставления русскими театра войны и ответственность за последствия возлагает на Суворова; что он, наконец, требует отменить принятое решение. Суворов, раздраженный предложением стеречь австрийскую границу, указал эрц-герцогу, что его преждевременное выступление из Швейцарии было виной злоключений русских войск, и бедственное состояние этих войск может быть исправлено только отдыхом, хорошим довольствием и полным снабжением, а потому они удаляются на зимние квартиры в Баварию. Эрц-герцог отвергал обвинение, что он был причиной неудачи кампании, укорял Суворова, что переход русской армии на квартиры в Баварию решен без его ведома, просил замедлить хоть на 5 дней выступление, пока австрийские войска успеют провести необходимые передвижения. На последнее Суворов согласился.

Суворов писал: "Такой старый солдат, как я, может быть проведен раз, но было бы с его стороны слишком глупо поддаться вторично". "Наследственные владения должны быть защищаемы завоеваниями бескорыстными: для этого нужно привлечь народную любовь справедливостью, а не покидать Нидерландов, не жертвовать двумя прекрасными армиями и Италией."

Петербургские и венские письма подбавили горечи и раздражения.

Раздражение Суворова увеличивалось необходимостью отказаться от продолжения кампании, не загладив последних неудач. В письмах эрц-герцогу он не раз говорит о надеждах на продолжение войны против Франции и не считает эту кампанию последней.

Русские не стеснялись выражать негодование союзникам, называя их поведение изменою и предательством. Константин Павлович вообще не терпел австрийцев и не скрывал этого; несколько позже, в Мемингене и Аугсбурге, он показывал им отвращение, которое граничило с оскорблением.

13 октября в Линдау, у Суворова был прием. В зале находилось множество русских офицеров и между ними генерал Римский-Корсаков; тут же были присланный от эрц-герцога Карла генерал (вероятно Колоредо) и от принца Конде герцог Беррийский. Суворов вышел в приемную, обратился к герцогу, обошелся с ним любезно, расхвалил принца Конде и его корпус и жалел, что в последних действиях против французов эмигранты были употреблены не так как следует. С этим упреком он отнесся к австрийскому генералу, заметив, что не хотели ли их погубить, и сказал герцогу Беррийскому, что впредь ничего подобного не случится и Конде будет сам себе хозяином. Затем он опять обратился к австрийцу: "вы мне привезли приказание от эрц-герцога; в Вене - я у его ног, но здесь совсем другое, и получаю я приказания только от моего Государя". После этого Суворов стал обходить русских офицеров. Отличившихся в Швейцарскую кампанию хвалил, с некоторыми целовался, а к генералу, бывшему одним из главных виновников цюрихского несчастия, обратился с весьма жестким словом и дал совет - подать в отставку. Римский-Корсаков, ожидая и на свою долю неприятности, постарался скрытно уйти. Суворов однако это заметил и обратился ко всем: "Вы видели, господа, что Корсаков ушел, хотя ни он мне, ни я ему не сказали ни слова. Он более несчастлив, чем виновен. 50,000 австрийцев шагу не сделали, чтоб его поддержать - вот где виновные. Они хотели его погубить, они думали погубить и меня, но Суворов на них....(крепкое слово)... Скажите эрц-герцогу", прибавил Суворов, повернувшись к австрийскому генералу, "что он ответит перед Богом за кровь, пролитую под Цюрихом".

Русская армия, от генерала до солдата, была так возмущена поведением союзников, что если бы Суворов трактовал австрийцев впятеро хуже, это никому не показалось бы излишеством. Император Павел, получив от Суворова переписку с Карлом, выразил ему полное одобрение.

19 октября Суворов выступил из Линдау и 26 -го прибыл в Аугсбург. Русская армия расположилась между Иллером и Лехом, главная квартира была в Аугсбурге. Союзные войска расстались, чтобы больше не свидеться; последняя Суворовская кампания и все его боевое поприще были кончены.

Поприще это было славное, блестящее и поучительное. Во всех войнах за последние 30 лет, где Суворов принимал участие, он резко выделялся из ряда; второстепенная и третьестепенная роли, ему выпадавшие, ограниченная сфера действий, конкуренция военных талантов Екатерининской эпохи, несправедливости высших начальников, - ничто не в состоянии было затереть Суворова. Все степени он взял с боя, всем был обязан своему личному достоинству.

Суворов был чрезвычайно цельным типом военного человека вообще, или, в обширном смысле, солдата. Военное дело и конечное его выражение - война, были его жизнью. Наперекор понятиям времени, он обогатил свой ум познаниями, притом не только специальными. Во всей Европе в ту эпоху было мало таких образованных и подготовленных к своему поприщу генералов, как Суворов.

Физическая природа Суворова также была приспособлена к военному поприщу, и начал он себя воспитывать с младых лет, благодаря чему и дожил до 70-ти, несмотря на слабую комплекцию. Он был умерен в потребностях, без всякого над собою насилия, и ненавидел роскошь, придавая ей растлевающее влияние. Он вел солдатскую жизнь потому, что считал ее для военного человека единственно подходящей; на этом же основании не знал он шлафроков, перчаток, шуб и проч. По его мнению, военный человек обязан быть по своим физическим качествам всегда молод, а потому должен смотреть на старость как на болезнь, которой можно избежать суровой, строгой жизнью. Он не любил в старости зеркал, как назойливых докладчиков о числе прожитых лет; он не ходил, а бегал, не ездил, а скакал, не обходил стоящий на пути стул, а перепрыгивал через него, как бы удостоверяя себя и других, что обладает легкостью молодого человека. Для него труды и лишения военного времени не были неожиданными, он попадал в свою нормальную атмосферу и, какой бы высокий пост в армии ни занимал, делался в ней первым солдатом, частью коллективного целого, называемого армией.

Суворов отличался горячим благочестием и строгим соблюдением всех уставов церкви. Он, при своем независимом характере, был преданнейшим и вернейшим подданным. В нем неизменно пребывал животворящий элемент - патриотизм, он горячо любил отечество, гордился именем русского и, напоминая часто солдатам, что они русские люди, делал это для поддержания в них нравственной силы и чувства национального достоинства. Солдата он любил и сердцем, и головой, во взысканиях с провинившихся был строг, но в оценке вины отличался снисходительностью, не доводил понятия о дисциплине до трепета подчиненных перед начальником. Он был врагом педантства и мелочной требовательности. Образцом его взгляда на это может служить приказ, отданный по войскам в Италии, где он просит офицеров не снимать шляп при его появлении, а взамен того больше заботиться о порядке в войсках.

Все эти достоинства Суворова дополнялись огромной массой боевых качеств. Никогда не ослабевающая энергия и инициатива, упорство и настойчивость, мужество и личная храбрость - Суворов сосредоточил в себе все, что формирует военного человека, и мало кто может быть в этом равен Суворову. Даже из величайших полководцев всех веков и народов едва ли найдется кто-либо, кто представлял бы собою такой цельный и полный тип военного человека.

Он заслуживает особенного внимания как тактик на поле сражения и как военный наставник и учитель. Воспитывая и обучая войска исключительно для войны, Суворов проводит эту задачу со строгою последовательностью. Он не поддается никаким военно-мирным искушениям, а если делает уступки, то поневоле, в силу действующей извне необходимости, сводя их по возможности к минимуму. Когда же принужден поступаться сущностью, то устраняется от дела и сходит с поприща, которому посвятил жизнь. Войска Суворова являются на поле сражения не только с чисто-боевым воспитанием и обучением, но являют действующую силу, гармонически отвечающую личным боевым качествам предводителя, следствием чего является победа.

Тактика Суворова не скована почти никакими формами; все безусловное для других, обращается у него в условное, важное для доктринеров и схоластиков нисходит у него до степени пустяков, достойных насмешки. Признаваемое другими за невозможное, или по меньшей мере за исключительное, Суворов принимает за возможное и исполняет зауряд. Главными правилами боя у Суворова - глазомер, быстрота и натиск; нормальным действием - наступление, преобладающей действующей силой - закаленная человеческая душа. Все это, приведенное во взаимную связь, составляло систему, складывалось в цельную военную теорию. В этой теории холодное оружие получало преобладающее значение, но требовался не собственно штыковой бой, а готовность сойтись на штык, т.е. нравственная сила. Та же самая сила выражалась и в непристрастии к обходам, фланговым атакам, к опасениям за тыл. Мы видим в каждом сражении Суворова и фланговые атаки, и ружейную оборону, и охрану тыла; он не считал это ненужным, но не придавал особой важности. На практике иногда применялась штыковая атака без особой необходимости, пренебрегалось обходное движение, когда оно было полезно и возможно.

Суворов был горяч и нетерпелив, запальчив, и под влиянием темперамента часто заходил дальше, чем хотел. Он владел солдатскими душами безгранично, и потому, любя кратчайшие пути к успеху, требовал зачастую от войск такого высокого проявления духовной силы, к которому другие прибегают лишь как к крайней мере, или никогда.

Суворов пользовался необыкновенным влиянием на войска. Если не всякий его подчиненный понимал это, то всякий чувствовал. Победный ток передавался от предводителя десятками путей; на кого не действовал один из них, действовал другой. Глазомер, приводящий в изумление своею верностью; инициатива, никогда и ничем не парализуемая; быстрота решения и энергичное исполнение, несмотря ни на какие препятствия; понятная всякому простота действий; полное пренебрежение численным перевесом неприятеля, так как "бьют уменьем, а не числом". В заключение, как венец всего, неослабевающая вера в себя и в свои войска, - вот что передавалось от Суворова войскам и делало их послушным победным орудием в его руках. Прибавим к этому патриотизм, благочестие, любовь к солдату, близкое знакомство со всеми мелочами его быта, со складом его понятий, с процессом образования его идей, уменье с солдатом говорить и обращаться, и тогда увидим, какая масса могучих нравственных нитей связывала последнего солдата Суворовской армии с вождем. Следствием были постоянные победы, и эти победы стали причиной, что солдат стал считать его каким-то высшим существом. Говорили, что он видел человеческую душу насквозь, на него не мог смотреть прямо тот, у кого не чиста совесть. Видел труса по лицу, ставил его вперед, и делался трус храбрецом. Бог дал ему змеиную мудрость, ведал он "Божью планиду", умел разрушать и волшебство, и козни дьявола именем Божиим, крестом да молитвой. Знал он все на свете, проницал замыслы врагов, чуял в безводных местах ключи. Не начинал сражения прежде, чем отойдет обедня, что служат на небе ангелы Господу; Божий посланец оберегал его в бою. И смело шли за вещим Суворовым войска, доверяясь своему вождю.

Одно его имя производило на войска чарующее действие. В Италии, при одной неудаче, рота, услышав сзади крик: "Суворов здесь", рванулась вперед и легла чуть не поголовно под губительным огнем неприятеля. На Треббии Фукс был зрителем упорного боя, наблюдая его с небольшого возвышения вместе с Дерфельденом; он заметил, что как только появится Суворов в своей белой рубашке там, где войска приходили в расстройство, тотчас восстанавливался порядок. Дерфельден объяснил Фуксу, что насмотрелся на подобные явления в продолжение 35 лет, как знает Суворова; что этот непонятный чудак есть талисман, который довольно развозить по войскам и показывать, чтобы победа была обеспечена.

Это обаяние громадным образом увеличивало ресурсы Суворова на поле сражения. Оно и делало его не похожим ни на кого, позволяя не ценить многие тактические правила, отступать от них и прибегать к необычным средствам. Такой способ действий озадачивал и противников Суворова на поле сражения, и критиков в кабинете, но хотя первые были постоянно биты, вторые не убеждались непрерывной цепью фактов. Доктрина, рутина, схоластика, форма были слишком сильны, и Суворов казался невеждой, незнакомым с основами тактики, варваром, одаренным инстинктом войны. Критики не заметили, что до этого "инстинкта" надо не спуститься, а подняться, и что Суворовскую военную теорию может усвоить не всякий, а только избранная, высоко даровитая военная натура. Весьма метко выразился один англичанин, лорд Клингтон, сказав, что Суворов в тактике есть то же, что Рембрандт в живописи.

Отличительные качества Суворова-тактика остаются присущими и Суворову-стратегику; но в искусстве стратегии, в уменье двигать большие армии, распределять силы наиболее выгодно по театру войны и вообще в механизме военных действий, Суворов имел несколько слабых сторон, которыми уступал полководцам первой величины. Наполеон сказал, что Суворов обладал душой великого полководца, но не имел его головы; по его словам, в полководце должно быть равновесие ума и воли, а так как подобная гармония встречается в жизни весьма редко, и перевес одного из этих элементов над другим неизбежен, то военачальнику меньше вредит преобладание воли над умом, чем наоборот. Этот перевес был характерной чертой Суворова, который имел ум обширный и просвещенный, но отличался таким запасом воли, что её верх был очень ощутителен. Стратегические принципы его были верны, но при практическом применении во многом нарушались. Например, он всегда ратовал против раздробления сил; предписания из Вены о блокаде многих крепостей и об исполнении иных второстепенных целей одновременно несколькими отрядами приводили его в негодование. Но и сам он грешил в том же смысле. Одна из причин заключалась в слишком большой его чуткости к распускаемым неприятелем слухам и его демонстрациям; это заставляло Суворова слишком часто менять свои планы, проводить лишние передвижения войск, изменять маршруты. Это замечается не только в Итальянскую кампанию, но отчасти и в последнюю Польскую. Будучи врагом всякой сложности и хитросплетений, Суворов и в этом отношении не всегда оставался верным себе. Он принял для Швейцарской кампании сложный план, где к тому же не были взяты в расчет действия противника.

Суворов однако обладал достоинствами, общими замечательным полководцам. У него был расчет, предусмотрительность, осторожность; он не ограничивался отвагой, решимостью и настойчивостью; не ломил напрямик, не глядя по сторонам, как утверждают его хулители; не жертвовал массами людей, когда этого можно было избежать. Употреблял он и демонстрации, и рекогносцировки, и обходные движения; издевался же над ними для того, чтобы отнять от вспомогательных средств придаваемое им первостепенное значение.

Мы знаем, когда и из-за чего началась дурная репутация Суворова в западной Европе; война 1799 года раздула эту славу до геркулесовых столбов нелепости. Говорили и писали, что на границах Франции появился варвар с лицом обезьяны и душой кровожадного пса, что этот скиф идет с железом в одной руке, с огнем в другой и топчет окровавленными лошадиными ногами жатву бедного рабочего народа. Пугали детей переиначенным именем этого варвара - Souwarou, вместо loup garou (оборотень - фр.); посылали ему по почте пасквили, где его называли вандалом, одетым в окровавленную львиную кожу и тому подобное. А между тем Суворов не изобретал таких терминов, как "пушечное мясо", не вешал в завоеванной Варшаве людей, как Нельсон в Неаполе, не грабил как Массена, и если некоторые из его побед были кровопролитны, зато и решительны, ограничиваясь одним ударом там, где другому понадобилось бы два или три.

Суворов был страшен для Франции и иноземных сторонников французской революции, как не был страшен ни один полководец коалиции. Он олицетворял неприятельское вторжение и кровавую контрреволюцию, а ручательством в успехе служило его дарование, гласно отрицаемое, но признаваемое с ужасом в глубине души. Да и как было не бояться этого скифа или гунна, когда два лучших полководца республики не могли отразить его ударов, а французские войска, семь лет победоносно противостоявшие образцовым европейским армиям, были им раз за разом биты наголову? При таких условиях выдумки и пасквили были естественными и понятными. Логичность этой ненависти подкрепляется и принципами Императора Павла и малой культурой, интеллектуальной и материальной, отдаленной страны, откуда явились грозные полчища для разрушения дела, вовсе до них не касающегося. Но когда острая пора миновала и настоящее стало историей, угол зрения должен был измениться. Если мы этого еще не дождались и о Суворове сохраняются в западных литературах неверные понятия, то причин тому много: оскорбленная национальная гордость, издавна усвоенная точка зрения на Россию и на все русское, слишком поверхностное знакомство с оригинальною личностью Суворова, о которой и в России имеются лишь смутные понятия, своеобразные свойства его военного дарования; наконец, едва ли не больше всего, его чудачество.

Гримм, пораженный неудачами русских войск Германа и Корсакова, пишет гр. Воронцову, что "следовало бы иметь еще двух или трех запасных Суворовых, дабы они находились всюду во главе войск". В 1807 году на балу в тюльерийском дворце Макдональд сказал русскому посланнику, указывая на окружавших Наполеона лиц: "Не видать бы этой челяди тюльерийского дворца, если бы у вас нашелся второй Суворов".

Наступившая вскоре эпоха Наполеоновских войн была временем наибольшего поклонения Суворову: в эту пору имя его неумолчно слышалось в песнях русских солдат, даже народа, и сделалось национальною драгоценностью. Когда, после кончины Аркадия Суворова в 1811 году, его дети, внуки генералиссимуса, остались при скудных средствах существования, и Император Александр I, во уважение заслуг деда, назначил им 20,000 руб. ежегодного пособия, все русское общество встретило с горячим сочувствием и благодарностью эту справедливую милость Государя. Имя Суворова продолжало жить и в Николаевское время: в войсках еще пелись песни о Суворовских делах и походах, загроможденные вымыслами, в казармах еще рассказывались анекдоты, большей частью небывалые, о подвигах и причудах генералиссимуса. Теперь настало время истории.

С удалением Суворова в Швейцарию, австрийцы бесцеремонно распоряжались в Италии. Пьемонт подвергся разорению, и в Турине вспыхнуло возмущение. При новом вторжении французов австрийцы вынуждены были прибегнуть к формированию пьемонтской армии, на которой настаивал Суворов, но и тут остались верны себе, не позволив издать воззвания от имени Сардинского короля, а самого его подвергли оскорблениям. Император Павел требовал категорических объяснений. Колычев, ненавидевший Тугута, усердно исполнял волю своего Государя, но Тугут продолжал оттягивать и лавировать. Он завязал тайные сношения с Францией через испанского посланника, для заключения сепаратного мира. Русскому Государю это было известно, но он терпел в надежде сохранить союз. Терпение его лопнуло по получении 10 октября известия о цюрихском погроме, и разрыв совершился.

11 октября Павел послал императору Францу сухое, проникнутое негодованием письмо, в котором виной несчастия ставилось преждевременное выступление эрц-герцога Карла из Швейцарии, и в коротких, но самых категорических выражениях разрывался союз с Австрией. Франц II был смущен, Тугут не меньше, однако скоро ободрился в надежде, что припадок гнева у русского Государя пройдет, и повеление будет отменено. На этот раз он ошибся.

Суворову приказано занять позицию между Лехом и Изером, т.е. почти то, что он уже сам сделал, и готовиться к походу в Россию. Суворов тотчас приступил: у Баварского курфирста сделал заем денег, донес императору Францу о предстоящем походе, просил выслать австрийских комиссаров для заготовления довольствия войскам, испрашивал средства к перевозке из Италии оставшихся там больных, раненых и резервной артиллерии. Затем войска стали стягиваться к Аугсбургу и 15 ноября выступили.

Уже в походе Суворов получил от Франца рескрипт с просьбой отложить выступление, в надежде, что русский Государь отменит свое повеление. Еще настоятельнее была просьба эрц-герцога Карла, который приводил разные доводы, чтобы удержать Суворова, старался повлиять на его самолюбие и давал обещание оказывать всевозможное содействие, если он останется для продолжения войны. Суворов отвечал, что не может остановить движение войск без нового повеления и поступил правильно. Павел писал: "Я весьма рад, что узнает эрц-герцог Карл на практике, каково быть оставлену не вовремя и на побиение; но немцы люди годные, все могут снесть, перенесть и унесть". Ростопчину велено, "когда придет официальная нота о требованиях двора Венского, то отвечать, что это есть галиматья и бредни".

Разрыв союза и возвращение в отечество армии Суворова произвели сильное впечатление в Европе. Но перемена порядка вещей была еще радикальнее, чем казалась сначала, только совершилась не сразу. За разочарованием русского Государя в одном союзнике наступило недоверие к другому, и первым к тому поводом была неудачная Голландская экспедиция.

Главнокомандующий герцог Йоркский и начальник русского корпуса генерал Герман не смогли выполнить возложенное на них предприятие, и пророчество Суворова оправдалось. Первые шаги экспедиции были счастливы, но потом пошли неудачи вперемежку с частными, бесполезными успехами, и вскоре стало ясно, что расчеты союзников не оправдаются. Ни войска, ни народ Батавской республики не соблазнялись предлагаемым им Оранским знаменем. В продолжение шести недель произошло пять сражений, которые стоили очень дорого обеим сторонам, но республиканская армия держалась упорно. Союзные госпитали были завалены больными и ранеными, из строя выбыло больше половины высаженных на берега Голландии, а для пополнения убыли не имелось средств, тогда как к неприятелю подходили подкрепления. Снабжение войск продовольствием и военными запасами также было чрезвычайно затруднено, ибо сообщения с Англией производились медленно и с риском. Между русскими и английскими войсками не было единства в действиях, вследствие различия организации, обучения и даже темперамента; да и одни русские войска в разных делах, как бы не походили на самих себя, до того велико было отсутствие точной идеи в их командовании. Генерал Герман попал в плен, заместивший его Эссен был в постоянных столкновениях с русским посланником в Лондоне; беспорядок во всем царил страшный. Ростопчин писал С. Воронцову про Суворовскую армию: "Я не могу постигнуть, что это те же самые русские люди, как и в Голландии". Крупные встречи противников продолжались до конца сентября, затем герцог Йоркский начал переговоры с французским главнокомандующим Брюном и заключил перемирие. Военные действия были прекращены, и в начале ноября Голландия очищена.

Император Павел был в сильном гневе. Войска, участвовавшие в экспедиции, стоившей больших жертв и издержек, потерпели полную неудачу и не поддержали русской военной славы. Экспедиция была бесплодной только для России: Англия завладела почти всем батавским военным флотом.

Петербургский кабинет наконец понял, что они работали в Голландии на Англию, а в Италии - на Австрию. Это горькое сознание пришло не сразу, и разрыв с Англией оставался делом будущего, тем более, что её содействие нужно было Павлу для новых политических комбинаций.

Замысел Государя состоял в устройстве нового союза из северных государств для обеспечения политического равновесия Европы на случай примирения Австрии с Францией. Англия приняла эту мысль холодно, предпочитая прежний, и стала хлопотать о примирении двух императоров. Павел, преданный идее восстановления монархии во Франции, принял предложения Лондонского кабинета возобновить переговоры о будущей кампании и не дождавшись ответа, послал 20 ноября приказание - всем русским войскам за границей остаться там на зиму.

Суворов предупредил повеление, не даром же Государь в своих рескриптах к нему замечал, что оба они одних мыслей. Русская армия не успела в Баварии ни отдохнуть, ни одеться, ни исправить обоз, так что после нескольких недель похода, 5 декабря войска стали в Богемии и верхней Австрии. Тут застало их высочайшее повеление, и они остались на занятых местах. Также Император Павел был предупрежден Суворовым о переговорах о кампании будущего года. Еще в Линдау и в Аугсбурге он совещался по этому поводу с английским уполномоченным Викгамом, который даже получил от него довольно подробный план. Главное наступление во Францию планировалось из Италии, через Дофинэ к Лиону, русско- австрийской армией, так как присутствие русских вливало бы мужество в австрийцев, а содействие последних было бы полезно по лучшему у них устройству генерального штаба, осадной артиллерии и др. Лондон одобрил план Суворова, сообщил его в Вену и Петербург как свое предложение, вызвался дать субсидию на 80.000-ную русскую армию, только под начальством Суворова, и положил непременным условием, если будет принят другой план, чтобы он был предварительно одобрен Суворовым.

Император Павел составил предложения по будущей кампании, Венский кабинет предложил свой план. Начались переговоры, но в самом разгаре были прерваны, потому что мысли русского Государя опять изменились. 27 декабря Суворову послан рескрипт: "Обстоятельства требуют возвращения армии в свои границы, ибо виды венские те же, а во Франции перемена, которой оборота терпеливо и не изнуряя себя мне ожидать должно. Идите домой немедленно".

Действительно, со стороны союзника ничего хорошего не предвиделось, а неприятель давал надежду на поворот к лучшему. Наполеон, вернувшись из Египетской экспедиции, славной, но бесполезной кроме утверждения его личной военной репутации, произвел 29 октября государственный переворот. Прежняя конституция была заменена новой; во главе власти стали три консула или, лучше сказать, первый консул Бонапарте. Появилась сильная государственная власть, революционные заносчивость и неуступчивость во внешней политике сменились сговорчивостью и умеренностью. Произошел такой поворот к новому режиму, что в Европе пошли слухи о восстановлении королевской власти, а Император Павел говорил, что ему все равно, кто будет царствовать во Франции, лишь бы там было монархическое правление.

В другое время Павлу было бы слишком мало этих веяний, чтобы изменить политику, но разочарования и обманутые надежды поощряли его разорвать союз, тем более, что Австрия не желала поступиться своими целями и уже не скрывала их, хотя и выражала сожаление о разрыве с Россией.

Лондонский кабинет с Австрией был сговорчивее Петербургского, не протестовал против австрийских захватов в Италии, предлагал субсидии, обещал содействие при заключении Австрией нового займа. Английская политика была гораздо ближе к австрийской, чем к русской, и не впадала в донкихотство. Лондонский кабинет желал продолжать войну с Францией, следовательно, удерживать Австрию от сепаратного мира. Тугут, заметив, что с Англией поладить можно и Австрия не останется в одиночестве, перестал дорожить другим союзником. Он уже достаточно ясно обнаруживал намерения своего правительства на счет приобретений в Италии. Он сказал, что 15,000-ный вспомогательный корпус есть все, в чем Австрия нуждается; если же Император Павел желает выставить большие силы, то их лучше употребить вместе с английскими войсками, в виде десанта. Еще категоричнее высказался Венский кабинет против зимовки русских войск в Австрии, под предлогом, что она очень обременительна для края. Франц II не счел неудобным написать об этом Суворову и для ускорения выступления русских войск послал к нему графа Бельгарда. Тугут дошёл до прямого неприличия: на просьбу Суворова к Францу, чтобы при размене пленных не были забыты русские, Тугут отвечал Колычеву, что русские войска, находясь в Швейцарии, состояли на субсидиях Англии, следовательно не Австрии о них заботиться. Суворов представил цифры, что в руки австрийцев он передал пленных французов в несколько раз больше, чем оставил русских в руках неприятеля, следовательно русские войска заслуживают, чтобы австрийцы позаботились о попавших в плен из корпуса Римского-Корсакова. Суворов писал Колычев: "Будьте тверды, не заразитесь воздухом совиного гнезда, чуть вы гибки, - Тугутова гибкость вас одолеет, и будете вы в узде, как Разумовский". Но и твердость не помогла: Тугут отделался неопределенным ответом.

Затем произошел случай, бывший несомненным оскорблением. Под Анкону, осаждаемую русской эскадрой Войновича и десантом при содействии ополчения Лагоца, прибыл австрийский генерал Фрелих с корпусом войск, занял места итальянских ополчений, которые за только что последовавшею смертью Лагоца были распущены, и повел дело так, чтобы совершенно отстранить русских от осады и капитуляции. Несмотря на противодействие графа Войновича, Фрелих заключил с французским гарнизоном капитуляцию на чрезвычайно выгодных условиях для осажденных, ввел в крепость свои войска и запретил впускать туда русских, с которыми он вообще обращался крайне пренебрежительно, с высокомерием. Узнав об этом, Войнович поднял русский флаг вместе с другими союзными на моле, на карантине и на пленных судах; австрийские офицеры силою спустили русский и турецкий флаги, оставив один австрийский. Командующий русским флотом в Средиземном море, адмирал Ушаков, требовал у Фрелиха объяснений; тот отвечал, что по множеству занятий не имеет времени входить в подробности.

Император Павел потребовал полного удовлетворения и, до получения его, отказал австрийскому послу в приезде ко двору. Вызвали Фрелиха в Вену, нарядили военно-судную комиссию; депутатом с русской стороны командировали Милорадовича; Фрелих был приговорен к исключению из службы. Это решение не удовлетворило русского Государя, да и последовало оно уже в феврале 1800; первое же донесение о дерзком поступке Фрелиха было получено в Петербурге в декабре 1799, как раз в подкрепление принятого тогда Государем решения о разрыве с Австрией. Переговоры еще продолжались, но разрыв состоялся.

Изменились и отношения Петербургского двора к Лондону. Во время Голландской экспедиции из-за недостаточной заботы англичан о русских войсках, те терпели много лишений. Произошли недоразумения в расчете английских субсидий, по поводу чего Павел ответил, что он "подает помощь своим союзникам, а не торгует наемными войсками и не продает своих услуг". Были некоторые неудовольствия при переговорах о плане будущей кампании и по другим случаям. Все это не давало еще причины для разрыва, тем более, что Лондонский кабинет желал поддержания коалиции, но во взглядах Павла произошел поворот. Задумав крестовый поход против Франции, он убедился, что только сам в него верил, а другие эксплуатировали его в своих интересах. После этого он не мог оставаться в коалиции; нужен был только повод. В конце декабря Ростопчин получил повеление: "Если будет речь о выходе Императора из коалиции, то объяснять, что при всеобщем желании мира, разрушение коалиции этому помогает".

Коалиция распалась. Русские войска стояли больше месяца на просторных квартирах, отдохнули, оправились, оделись и были готовы в поход. В виду требований Венского кабинета, Суворов решил не откладывать поход, тем паче, что имел на это полномочие от Императора Павла, и 14 января армия выступила двумя колоннами, кроме корпуса Конде, который перешел на содержание Англии. В русские пределы войска вступили в основном в марте; сам Суворов, захворав по выезде из Праги, остановился в Кракове, сдал начальство Розенбергу и отдал по войскам прощальный приказ.

36. На пути в Россию. 1799-1800.

Обратный путь Суворова в Россию, перемежавшийся вследствие колебаний политики остановками, продолжался больше трех месяцев. Это время, наполненное для Суворова заботами о войсках, расстроивших в Швейцарскую кампанию всю материальную часть, сопровождалось многими неприятностями. Но неприятности эти уступали душевным мукам, которые он выносил, удаляясь с театра войны с горьким сознанием неполного успеха Итальянской кампании и неудачи Швейцарской. Ему нужно было изгнание французов, восстановление престолов, торжество религии, а в результате почти ничего не оказалось.

Не так смотрело на это большинство современников. Одни понимали, как связан был в своих действиях русский полководец, и потому отделяли понятие об успехе от понятия о его недостаточном результате. Другие видели только блеск и гром победы и приходили в восторг от необычного зрелища, составлявшего сильный контраст с длинным рядом прежних лет коалиции. Для всех вообще особенно поразительна была Швейцарская кампания, как один непрерывный подвиг с драматической окраской. Имя Суворова, выросшее в Итальянскую кампанию, после Швейцарской облеклось двойным блеском, и когда он, удалившись с театра войны, вступил в Германию, то стал центром общего внимания. Всюду на его пути, особенно при остановках в Линдау, Аугсбурге, Праге, стекались путешественники, дипломаты, военные, наезжали из ближних и дальних мест любопытные, чтобы услышать от него несколько слов, выразить ему удивление или просто взглянуть на него. Общее почтение граничило с благоговением. Дамы добивались чести поцеловать его руку, и он не особенно тому противился. Везде были встречи и проводы, хотя он этого избегал. Всякое общественное собрание жаждало иметь его гостем. Отель, который он занимал в Праге, обратился в подобие дворца владетельной особы, куда все стремилось, где ловилось каждое слово хозяина и всякий гордился малейшим знаком его внимания. Это настроение распространялось и на войска, которые везде встречали дружеский и предупредительный прием, особенно в Австрии, и были предметом любезностей. "Мы здесь плавали в меде и масле", писал он Ростопчину перед выступлением в Россию.

Русское общество гордилось своим героем и восторженно ему поклонялось. Император Павел был представителем национального настроения; все рескрипты он сопровождал изъявлениями милости к генералиссимусу, говорил о своем с ним единомыслии, спрашивал советов, извинялся, что сам дает наставления. "Прощайте, князь Александр Васильевич, вас да сохранит Господь Бог, а вы сохраните российских воинов, из коих одни везде побеждали от того, что были с вами, а других победили затем, что не были с вами". В другом рескрипте говорилось: "Извините меня, что я взял на себя преподать вам совет; но как я его единственно даю для сбережения моих подданных, оказавших мне столько заслуг под предводительством вашим, то я уверен, что вы с удовольствием его примете, знавши вашу ко мне привязанность". В третьем читаем: "Приятно мне будет, если вы, введя в пределы российские войска, не медля ни мало приедете ко мне на совет и на любовь". В четвертом значится: "Не мне тебя, герой, награждать, ты выше мер моих, но мне чувствовать сие и ценить в сердце, отдавая тебе должное". Поздравляя Суворова с новым годом добрыми пожеланиями, просил поделиться ими с войсками, если он, Государь, "того стоит" и высказывал желание "быть достойным такого воинства".

Курфирст Баварский, посылая ему орден Губерта, писал, что так как ордена учреждены в воздаяние достоинств и заслуг, то никто больше Суворова не имеет на них права. Сардинский король прислал ему большую цепь ордена Анунциаты: "Мы уверены, что вы, брат наш, не оставите ходатайствовать за нас у престола Его Императорского Величества". Даже Венский двор как будто спохватился: император Франц прислал ему большой крест Марии Терезии, говоря в рескрипте: "Я буду всегда вспоминать с чувством признательности о важных услугах, мне и моему дому вами оказанных". Франц II оставил Суворову на всю жизнь звание австрийского фельдмаршала с жалованьем в 12,000 гульденов. Курфирст Саксонский прислал в Прагу известного живописца Шмидта, поручив ему написать портрет генералиссимуса.

Адмирал Нельсон, который был вместе с Суворовым "идолом" английской нации, тоже прислал генералиссимусу восторженное письмо: "В Европе нет человека, который бы любил вас так, как я; все удивляются, подобно Нельсону, вашим великим подвигам, но он любит вас за презрение к богатству". Кто-то назвал Суворова "сухопутным Нельсоном"; Нельсону это очень польстило. Кто-то уверял, что между русским генералиссимусом и английским адмиралом большое наружное сходство. Радуясь этому, Нельсон прибавляет с письме к Суворову, что хотя дела его, Нельсона, не могут равняться с Суворовскими, но он просит Суворова не лишать его имени любящего брата и искреннего друга. Суворов отвечал Нельсону, что портреты их удостоверяют существующее между оригиналами сходство, но в особенности гордился тем, что оба они похожи друг на друга направлением мыслей. Получил он также горячий привет от старого сподвижника, принца Кобургского. В Кобург ездил великий князь Константин Павлович, через которого Суворов послал принцу поклон и письмо и получил через великого князя ответ. Принц называет его величайшим героем времени, благодарит за память, жалеет об уходе русской армии и сетует о горькой участи Германии. Суворов отвечает принцу и между прочим говорит, что причина неудачи в различии систем, и что, не сойдясь в системах, не стоит начинать и новой кампании.

Получал Суворов приветствия и поздравления и от незнакомых лиц.

В газетах появился приказ Массены по войскам о Швейцарской кампании, где успех французов и неудача русских были преувеличены. Суворов пришел в негодование, продиктовал два опровержения и велел послать в газеты. В реплике, написанной с иронией, но в приличной форме, он говорит про пылкое воображение Массены, преувеличившее русские потери до цифры, превышающей общее число их войск. Напомнил про бедственное для французов мутентальское дело, опровергает другие хвастливые выходки и в заключении говорит, что если французский главнокомандующий решил возбудить энтузиазм своей армии, ему следовало прибегнуть к какой-нибудь другой басне, а не к грубому обману, который можно без труда опровергнуть. Появилось также изложение событий Швейцарской кампании в Precis des evenements militaires, гамбургском периодическом издании генерала Матье Дюма для ознакомления публики с современными военными действиями. Изложение событий не во всех подробностях сходно с истиной, как понимал ее Суворов, не всегда в его пользу и с преувеличением русских сил. Суворов снова продиктовал две заметки для газет, одну на французском, другую на немецком языке.

Тугуту не нравилось решение Суворова остаться на зимних квартирах в австрийских владениях, и был послан граф Бельгард, приверженец Тугута, интриган, человек заносчивый и несговорчивый, который к тому же не любил Суворова. Колычев и английский посланник Минто старались уговорить Тугута послать кого-нибудь другого, но безуспешно, и потому Минто поехал сам вслед за Бельгардом, дабы по возможности исправить, что он напортит. Официальной целью переговоров был план будущей кампании, но Суворов был предупрежден насчет истинной цели. Бельгард встретил у него вежливый, но холодный прием. На все убеждения о необходимости вывести русские войска из Австрии, Суворов отвечал невозможностью этого исполнить без повеления Павла. Про планы кампании говорил, что прежде представит своё мнение на усмотрение Государя. Бельгард переходил в дерзкий тон, говоря, что у Австрии довольно своих войск и она в русских не нуждается, и требовал, чтобы Суворов немедленно ушел из австрийских земель вперед или назад. Суворов невозмутимо повторял прежние ответы. Бельгард, выходивший из себя от бесстрастности Суворова, дошел до крика и угроз, но Суворов, узнавший, что многие его винят в разрыве, запасся двойным терпением, "дабы не было поклепа, что я великого монарха в неудовольствие привел на Венский двор". Бельгард уехал, ничего не добившись, но выслушал от Суворова несколько горьких истин. Ему было сказано, что затруднения в продовольствии войск есть только предлог, чтобы сжить русские войска; еще во время святок привелось ему выслушать от Суворова фразу: "Играли Неаполем, мстили Пьемонту, а теперь хотят играть Россией".

Ни мелкие неприятности, ни гнет мысли об исходе кампании, не влияли на образ жизни Суворова. Не будучи охотником до шумных обществ, он отступил от своего обычая, ездил в гости довольно часто и принимал у себя, особенно в святки. Он всегда дорожил святками, справлял их каждый год по русскому обычаю и не отступил от этого и в Праге. Здесь устраивались у него святочные игры, - фанты, жмурки, жгуты, гаданья; все принимали в них участие, в угоду знаменитому хозяину: и лорд Минто, и Бельгард и знатные дамы, и путешественники. Шли танцы, пелись хором песни, одна забава сменялась другою, путаница происходила невообразимая, так как для большинства все это было внове. Суворов танцевал, пел, исполнял с точностью, что требовалось фантом; нарочно спутывал игры и потом от души хохотал. Трудно было принять его за человека, вознесенного судьбою на недосягаемую высоту, за 70-летнего старика, дни которого сочтены.

Бывали у него утренние приемы и обеды; присутствовали гости и на богослужении в его домовой церкви. За стол садились обыкновенно между 8 и 9 часами утра; стряпня была такая же, как в Италии, т.е. выносимая для одних привычных; обед продолжался часа полтора или два. Выйдя к гостям, Суворов обыкновенно целовался со всеми и благословлял каждого; за столом ел и пил больше всех, ведя оживленный разговор, причем сам говорил тоже больше всех. Темы для разговора были самые разнообразные, например об Илиаде, о песнях Оссиана, о сочинениях Руссо, Вольтера, Монтескье, но беседа часто сворачивала на военные заслуги хозяина. Суворов был не прочь, и не отличался скромностью, извиняя себя примером древних Римлян, которые прибегали к самовосхвалению, чтобы возбуждать соревнование в слушателях. При этом Суворов развивал свои военные принципы, говорил, что мелочей не любит, а видит вещи en grand, как и учитель его Юлий Цезарь. По окончании обеда Суворов давал всем благословение и отправлялся на несколько часов спать. В церкви он бывал часто, выстаивал всю службу, поминутно крестясь и делая земные поклоны, пел на клиросе, дирижируя певчими. Вообще в церкви ли, дома, в частных собраниях или в публичных местах, он держал себя одинаково непринужденно. Так как взгляды его и привычки во многом расходились с общепринятыми, и беспрестанно проскакивали совсем уже необычные причуды и выходки, то знаменитость Суворова как эксцентрика шла в параллель с его военной славой и даже брала верх.

Были различные мнения о причине странностей и причуд Суворова, сделавших из него особого человека, несмотря на то, что он жил в эпоху и в обществе, где редкое выдающееся лицо не заявляло претензий на оригинальность. Говорят, что ему запали в душу слова императрицы Екатерины, что все великие люди отличались странностями и причудами, которые клали на них особую печать.

Но чудачества Суворова не появились внезапно. В возрасте 10-12 лет он уже отличался от других детей и получил какую-то кличку. Находясь в полку, он тоже был не таким, как другие. Во время Семилетней войны, когда Екатерина не находилась еще на престоле, а Суворов был безвестным штаб-офицером, его уже знали, как эксцентрика и, по случаю приезда его на побывку к отцу, приходили на него смотреть, как "на сущего чудака".

Говорят, что маску он надел для того, чтобы в век карьер, основанных не на личном достоинстве, обратить на себя внимание, представляясь неопасным соперником, и пробираться вперед, никого не затрагивая. Существует и такой взгляд, что гениальный Суворов, чувствуя свое фальшивое положение в тогдашней обстановке, поневоле прибегнул к причудливой личине.

Суворов с ранних лет был предоставлен себе, проводил большую часть времени в одиночестве, беседуя с книгами, чуждался собраний, даже игр, - вот когда под эксцентрические особенности его натуры был подведен житейский фундамент. Поступив потом в полк, он предался физически и морально всепоглощающей страсти к военному делу, не имел досугов, не бывал в обществе и держался прежнего пути, полный мечтами о будущем. При природной закваске и таких условиях в нем неизбежно должны были развиться особенности, не подходящие к общепринятым формам жизни. Веселый характер придал странностям шутливое направление, а долгая солдатская служба наложила на шутки грубоватый характер, пахнущий солдатской палаткой. Когда, при расширившейся служебной сфере и заслугах, он натыкался на неприятности, на несправедливости и получал чувствительные уколы своему самолюбию, в нем развился сарказм, и шутки делались едкими и злыми. В Праге ему представлялся австрийский генерал, большого роста, которым он был недоволен. Суворов схватил стул, встал на него, поцеловал генерала и сказал присутствующим: "Это великий человек, он меня там-то не послушал", а потом повторил свои слова по-немецки. Генерал побледнел, а Суворов перестал обращать на него внимание. В Праге один из вельмож давал бал. Была приготовлена пышная встреча генералиссимусу, лестница уставлена сверху донизу растениями и стояли две шпалеры нарядных дам. Выйдя из кареты и подойдя к лестнице, Суворов сделал "такую непристойность, которая заставила дам отвернуться" (вероятно высморкался по-солдатски), а Прошка подал ему полотенце обтереть руки. Суворов пошел по лестнице, раскланиваясь на обе стороны; наверху его встретили музыкой, и одна из дам, беременная, запела: "славься сим Екатерина". Суворов слушал с видимым удовольствием, потом подошел к певице, перекрестил будущего ребенка и поцеловал ее в лоб, отчего она вся вспыхнула. Начались танцы; Суворов ходил и смотрел на танцующих; когда же заиграли вальс, и пары понеслись одна за другой, он подхватил своего адъютанта и пошел с ним вальсировать не в такт, в противоположную сторону, сталкиваясь с танцующими. Обходя комнаты, он заметил картину, изображавшую отступление Моро в 1796 году. Суворов обратился к хозяину, не желает ли он видеть, как на самом деле ретировался Моро. "Вот так", сказал Суворов, побежал по комнатам, спустился с лестницы, сел в карету и уехал домой. Говорили, что вся эта сцена была разыграна Суворовым потому, что хозяйка дома была дочь Тугута.

Он щеголял показной религиозностью. Что касается православного богослужения, в этом не было ни какой утрировки, но, встречаясь с прелатами и священниками, он слезал с лошади и подходил под благословение, иногда даже падал на колени. Так он поступил в Альторфе, встретив одного местного священника, но потом, получив на него серьезную жалобу, приказал ему дать 50 палок. Воюя "с атеистами, убившими короля", Суворов выказывал уважение к религии, а в альторфском священнике наказывал простого преступника. Но его способы не ладились с обычаями, а потому принимались за капризные выходки варвара-чудака. Под эту категорию подводилось без разбора почти все, что было чудачеством и что таким только казалось. Надевал ли он на себя среди обеда шляпу одного из гостей, или ел солдатскую кашу, или выходил к обеду в сапоге на одной ноге, а в туфле на другой, страдавшей от давней раны - все это одинаково шло за аффектацию.

В Линдау за обедом разговор коснулся Руссо, которого Суворов считал одной из причин ужасов французской революции. Один генерал заметил, что между творениями Руссо есть прекрасные. Суворова это взорвало, и он с резкостью приказал спорщику убираться из-за стола. Сконфуженный генерал заметил, что он разумел не Жан Жака, а Жан Батиста Руссо. "Это другое дело", сказал Суворов и пригласил его остаться.

По выходе из швейцарских гор Суворов, по свидетельству очевидца, сильно рассердился на провинившегося в чем-то генерала, долго его журил, а потом приказал надеть солдатскую шляпу и амуницию, взять ружье и стать на часы на два часа у его дверей.

Во время серьезной работы, с глазу на глаз или вообще без посторонних, а также в беседах с иностранцами, особенно высоко стоящими или пользующимися его уважением, он забывал свою "блажь" и делался серьезен, увлекательно красноречив, обнаруживал обширный, многосторонне образованный ум и меткость суждений. Так отзывалась о нем Екатерина, и справедливость её слов подтверждалась во время заграничного похода Суворова. В Аугсбург приехал князь Эстергази с орденами Марии Терезии, пожалованными Францем II великому князю Константину Павловичу и Суворову и с поручением склонить великого князя на посредничество в происшедших между императорами недоразумениях. Ордена были приняты, но улаживать недоразумения Константин Павлович отказался под предлогом, что состоит при армии Суворова волонтером. Посоветовали Эстергази обратиться к Суворову. Он заметил, что не стоит обращаться к человеку, от которого нельзя добиться ничего, кроме выходок; ему возразили, что наедине Суворов совсем не таков. Эстергази добился аудиенции, и хотя не достиг успеха в переговорах, но сознался, что был обворожен обширным и просвещенным умом Суворова, вполне соответствующим его великому военному таланту.

Такие случаи впрочем не составляли общего правила. Сама Екатерина, говоря, что Суворов перестает быть с нею наедине чудаком, прибавляла: "когда захочет", а одно из близких к нему лиц замечает, что серьезное, деловое его настроение быстро сменялось выходками и причудами, как только собеседник делал какую-нибудь незначительную бестактность или неловкость. Эта легкость - быть чудаком и трудность - не быть им, тоже доказывают, что Суворов был чудаком не напускным, а натуральным. Некоторые иностранцы, видевшие его в последние годы, свидетельствуют, что он производил на них впечатление человека полупомешанного, или даже просто помешанного, с чем соглашались и его приближенные, говоря, что действительно он бывает иногда чересчур странен.

Один из авторитетных военных писателей говорит, что странности Суворова "понизили его военную славу в глазах иностранцев". Оно и понятно, если нечто подобное происходило и в России. Екатерина II и говорила, и своими поступками доказывала, что своими странностями Суворов прямо себе вредит, а Павел I их не терпел и с трудом выносил. Чудачества полководца бросали сомнение на прочность его победной основы, тем более, что они как будто вторгались в военную область, ибо Суворов побеждал не так, как другие. Его военному дарованию доверяли опасливо, остерегаясь "своенравия" или "увлечения воображением".

Обыкновенно ищут в человеке, чтобы он был не только годен на дело, но и удобен, сплошь да рядом отказываясь, если он не имеет второго. Исключением служит Петр Великий, у которого ни один годный не был неудобным. Суворов был неудобен, и если совершил свое славное поприще, то потому, что обладал слишком крупным военным дарованием. А что Суворов - чудак тормозил карьеру Суворову - полководцу и повредил его военной славе, это понятно не только теперь, но и тогда. У государственных людей того времени такое мнение сделалось общим местом в их суждениях о Суворове. Невозможно предположить, чтобы Суворов оставался слепым. Если он не сдерживался, значит не мог сдержаться.

Выходки Суворова несомненно нравились солдату, потешали его и служили источником веселых разговоров в лагере и на квартире. Но властелином солдатских душ делали Суворова не причуды, а его победные свойства, цельность его военного типа.

Суворову приписывают немало других недостатков. Обвиняют его, что он возбуждал в войсках фанатизм, воздействуя на людское невежество, что он был скуп, не стоек в данном слове и имел порок пьянства.

Обвинение Суворова в скупости небезосновательно, но этот его недостаток не совсем подходит под общепринятое понятие о скупости. Скряга отличается постоянством и выдержкой, у Суворова ни того, ни другого не было; скряга доверяет только себе, Суворов верил чуть не каждому, оттого был всегда обманываем и утешался тем, что он "от этого не сделается мал". Примеры щедрости Суворова приводимы неоднократно; так настоящий скупец не поступает. Скупость Суворова имела корни в ограниченности потребностей. Она, сама себя беспрестанно опровергающая, есть непоследовательность, каких много в его натуре, и находится в прямом родстве с его эксцентричностью.

Так же и несдержание слова, чем Суворов действительно грешил, хотя нечасто. Он иногда давал обещания в первом порыве, а потом просто о них забывал, или же отдав приказание, считал его исполненным, тогда как оно и не переходило в дело. Главными виновниками были исполнители, люди, пользовавшиеся его доверием; они делали из Суворова что хотели и перерешали его решения без опасений. Примеров тому много. Гнева его не боялись, потому что всегда могли привести в свое извинение причины, соответствующие настроению Суворова в данную минуту. До какой степени его дурачили, можно видеть из дела Вронского.

Что до страсти Суворова к крепким напиткам, то верность этого обвинения сомнительна. Молва приписывала ему этот недостаток, но многочисленные и весьма солидные свидетельства современников, относящиеся к разным порам его жизни, опровергают её совершенно. Один из таких свидетелей, иностранец, объясняет причину ложной молвы тем, что Суворов, будучи веселого нрава, любил смеяться, шутить и видеть около себя веселые лица, а это могло дать повод к предположению, что веселость его искусственная. Можно прибавить, что шутки Суворова бывали такого свойства и так прихотливы, что поневоле наводили на подозрение ненормального состояния шутника. Говорили, что он пристрастился к рюмке во время опалы и тоскливого житья в Кончанском, но Николев, доносивший о разных мелочах его поведения и жизни, ни разу не упоминает о его пристрастии к крепким напиткам.

Во время войны 1799 Суворов бывал неумерен за столом, ел и пил больше чем нужно и под конец обеда иногда дремал. Один из видевших его в конце Швейцарской кампании говорит: "Он ежедневно окатывался холодной водой, одну неделю пил воду, другую крепкие напитки". Может быть тут нет буквальной правды, но надо думать, что характер факта верен.

Под приписываемым Суворову фанатизмом вероятно подразумевалась религиозная нетерпимость или национальная исключительность. Мнение это ошибочно. Из всех войн, в которых он участвовал, только последнюю ставил он в связь с религией, потому что в революционной Франции атеизм имел государственное значение.

Также несостоятельно мнение о его национальной исключительности. Он гордился именем русского не потому, чтобы признавал немца или француза низшими людьми, а потому, что был родным сыном России, сердце его билось русскою кровью и в полном соответствии с сердцем действовал разум. Он видел, что Европа ушла дальше России и особенно прельщался картиной современной Англии, но не сделавшись от этого англоманом, он в ту же силу не был и французофобом, и патриотизм не побуждал его "травить" немца или поляка.

Дамы всех слоев общества оцепляли Суворова своим очаровательным кругом, снисходительно снося его причуды. Между ними выделялась вдова герцога Курляндского со своими красивыми дочерьми; Суворов задумал устроить со старшей из них брак сына. Согласие последовало. Перед выездом из Праги Суворов написал Императору, испрашивая разрешения, и просил предстательства у Ростопчина. Согласился и Государь.

Аркадию было всего 15 лет. Сильной привязанности со стороны невесты не было, что видно из её писем генералиссимусу и Аркадию в апреле 1800. В письме к отцу она говорит, что питает к нему большую привязанность и что, благодаря этому чувству, пожелала с ним породниться. В письме к Аркадию она, не обинуясь, сознается, что подвиги и слава его отца сделали для нее сносной мысль вступить с ним в брак и расстаться со своим семейством, называет его холодно "mon bon ami", упоминает про неприятности, которые на нее отовсюду обрушились вследствие её согласия на это замужество, что коронованные лица рекомендуют ей разные блестящие партии. Впрочем, из письма её видно, что предпочитая этот брак, она озабочена долгим молчанием их обоих и неполучением от них проекта брачного контракта. Следовательно, предложенный союз был партией приличия. Невеста имела громкий титул герцогини Саганской, состояние в 3 миллиона, молодость, красоту. Государю Суворов писал: "Сходство лет, нрава и душевных свойств обещает сыну моему благополучный брак". Ростопчину сообщал: "Аркадий хотя и молод, но я весьма желаю еще при жизни моей пристроить судьбу его"; в записке, вероятно по тому же адресу, говорил: "Я ветшаю ежечасно, и сей год дожить не уповаю".

Князь Аркадий Суворов жил недолго. Начальствуя дивизией в чине генерал-лейтенанта, он в 26 лет утонул в Рымнике, в 1811 году. Он был высокого роста, стройный, белокурый красавец, с приятным голосом и замечательной физической силой. В глазах его светился природный ум, искрились благородство, честность и прямодушие, на языке всегда было острое, меткое слово. Душа его не знала страха; смелость и беззаветная храбрость его изумляли и приводили в восторг самых отчаянных смельчаков. Эти душевные качества и вся его природа производили чарующее действие, его невозможно было не уважать и не любить. Если добавить обаяние великого имени, можно принять на веру свидетельство современников, что Аркадий Суворов был идолом офицеров и солдат и его преждевременная кончина сопровождалась искренним сожалением армии и всего русского общества.

Но он имел и темные стороны. Воспитанием его управляли неумелые или чужие люди; учился он кое-чему и кое-как и мало чему выучился. 14-ти лет находился уже при дворе, а потом с отцом в Итальянскую и Швейцарскую кампании. Не лишен был охоты к чтению, но не имея руководящей мысли, мало что от этого приобретал. Господствующей страстью в нем была карточная игра, а за нею охота. Вел он жизнь самую беспорядочную: шумные беседы, кутежи, сумасбродные проказы тянулись непрерывно, и довели его до несправедливой репутации развратника. Никому не делал он заведомого зла, но зато много терпел от других: пользуясь его добротой и благородством мыслей, люди темные и просто мошенники обманывали и обирали его самым наглым образом, так что из всего состояния ко времени кончины Аркадия едва уцелело 1500 душ.

Вероятно, Суворов заметил в нем беспорядочные склонности, и задумал женить. Молодость лет в таком случае не только не служила препятствием, но оправдывала спешность меры. Было у Суворова это соображение или нет, но ему не удалось исполнить намерения. В Праге дело было решено на словах; траур в семье невесты отсрочил брак на 4 месяца; для составления брачного акта требовалось многое выяснить и приготовить, например получить от Государя будущей княгине Суворовой право выезда из России за границу в свои владения. А Суворов-отец вскоре захворал и к тому времени, когда кончался траур герцогини Саганской, умер; бракосочетание опять отсрочилось. Но так как с кончиной генералиссимуса, исчезла главная движущая сила в этом деле, то оно и расстроилось.

В переписке по домашним делам с Хвостовым из-за границы интересы Аркадия занимают видное место, и Суворов говорит, что хочет устроить будущность сына, оставив ему все в порядке. А это было трудно, потому что напоминая своему неизменному поверенному о завершении или ускорении хода старых дел, он вместе с тем возбуждал и новые. Старые дела состояли в исках (вероятно Ворцеля, Выгановского и кобринских офицеров), в уплате кое-каких долгов; новые - в покупке новых имений, в обмене старых. Суворову пришла мысль обменять кобринские деревни на другие, в коренных русских губерниях, ибо "русский князь, русские и деревни надобны". Во избежание недоразумений и тяжб между детьми потребовалось новое завещание.

Слишком много пришлось перенести Суворову в этот год душевных ощущений самого тяжелого свойства. Он утомился до последней степени, так что можно было ожидать острого кризиса. Кризис наступил, по обыкновению, в то время, когда кипучая деятельность сменилась покоем.

37. Болезнь Суворова, вторичная опала и кончина. 1800.

Начиная с пребывания в Кончанском Суворов часто недомогал. Явившись на службу, он как будто поправился, но к концу Итальянской кампании снова стал хиреть. Перед Швейцарской кампанией слабость его была так велика, что он едва ходил; стали чаще прежнего побаливать глаза; давали знать старые раны, особенно на ноге, так что не всегда можно было надеть сапог. Швейцарская кампания усилила болезненное его состояние. Он начал жаловаться на холод, чего прежде не случалось, не оставлял его кашель. Он чувствовал что слабеет и по получении звания генералиссимуса сказал: "Велик чин, он меня придавит, недолго мне жить". Это не заставляло его принимать меры предосторожности, а напротив, побуждало бороться с болезнью, на прежнем режиме.

Суворов почувствовал себя серьезно нездоровым по выезде из Праги, а в Кракове должен был остаться для лечения. Особенно мучил его кашель, совершенно разбивавший грудь при малейшем ветре. Однако Суворов не поддавался болезни, пробыл в Кракове недолго и пустился в путь, соблюдая строгую диету. С трудом дотащился он до Кобрина и здесь слег. Хотя он и написал в Петербург, что остановился только на 4 дня, но остановка потребовалась в 10 раз длиннее. В средине февраля он пишет одному из племянников, что у него "огневица", что 11 дней он ровно ничего не ел и крупинка хлеба противнее ему ревеня; "Все тело мое в гноище, всякий час слабею, и ежели дня через два тоже будет, я ожидать буду посещения парков". Сыпь и пузыри, показавшиеся сначала на верхней части тела, стали распространяться книзу, бросились на ноги, преимущественно в сгибы; ноги стали пухнуть. Больной, отличавшийся всегда особою чистоплотностью, писал с отвращением о своём состоянии, что сознает близкий конец. "Мне к вам не писать", читаем мы в его письме к Ростопчину: "разве только - простите навеки...".

Болезнь, которую Суворов называл фликтеною, развивалась с каждым днем. Суворов не любил лечиться "латинскою кухней"; когда домашние средства и диета оказались недостаточны, он вспомнил про подаренную ему Императрицей Екатериной "аптечку" и написал Хвостову, чтобы ее разыскали и прислали. Надежда на "аптечку" была не велика: он тут же говорит, что желает иметь при себе подарок покойной Императрицы "для памяти". Суворов пригласил врачей; один приехал из Бреста, другой из Тересполя, третий был из ближних помещиков, потом прибыли два военных врача. Суворов держался больше одного, Кернисона, местного землевладельца, который был при нем безотлучно, днем и ночью, окружая тщательным уходом. "Дружба его меня радикально избавила от смерти", писал он Ростопчину и просил наградить Кернисона чином титулярного советника. Хотя Кернисон на службе не состоял, Государь исполнил просьбу.

В Праге и вскоре по выезде оттуда Суворов расстался почти со всеми своими родными и приближенными, которые разъехались, преимущественно в Петербург, по требованиям службы, и при нем остались двое или трое, в том числе Багратион. Когда болезнь усилилась, Багратион поехал с донесением к Государю, и в Кобрин прискакали посланные Государем сын Суворова и лейб-медик Вейкарт. Новый врач принялся за лечение, но больной его не слушался, спорил и советовался с фельдшером Наумом. "Мне надобна деревенская изба, молитва, баня, кашица да квас, ведь я солдат". Вейкарт возражал, что он генералиссимус. "Правда, но солдат с меня пример берет". Однако, было ли то естественным фазисом болезни, или Вейкарту удалось в некоторой степени переубедить больного, состояние Суворова стало несколько улучшаться. Князь Аркадий сначала доносил Государю о своем отце в выражениях неопределенных, говоря между прочим, что Вейкарт рассчитывает скорее на улучшение, чем на ухудшение; но потом стал писать, что болезнь проходит, велика только слабость, которая однако не мешает вскоре после 15 марта тронуться в путь.

Император был огорчен вестью о его болезни. Ростопчин писал, что все с нетерпением его ждут "с остальными героями, от злодеев, холода, голода, трудов и Тугута", что он жаждет поцеловать его руку. Писали в Кобрин, что генералиссимусу готовится торжественный прием, вернее сказать триумф. Для него отведены комнаты в Зимнем дворце. В Гатчине его должен встретить флигель-адъютант с письмом Государя. Придворные кареты приказано выслать до самой Нарвы. Войска предполагалось выстроить шпалерами по обеим сторонам улиц Петербурга и далеко за заставу. Они должны встречать генералиссимуса барабанным боем и криками ура, при пушечной пальбе и колокольном звоне, а вечером приказано зажечь во всей столице иллюминацию. Не мудрено, что подобные вести крепили его дух. Требовательный и тяжелый в тесном кружке домашних и близких людей, он сделался от болезни совершенно невыносим, но добрые вести из Петербурга подействовали успокоительно. Он повеселел, заводил разговор о милостях Государя, о торжестве, и пояснял, что это вылечит его лучше, чем Вейкарт. В переписке с Хвостовым он вошел в мельчайшие подробности своего въезда в Петербург и последующей жизни и службы.

Он понимал, что не годен для военной службы мирного времени, при известных взглядах Императора. Два года перед кампанией 1799 служили тому доказательством. Суворов хотел жить в деревне, но не в кобринском имении, которое задумал променять, а в Кончанске или по соседству. Он рассчитывал задать там праздник, построить каменный дом с церковью, вместо существующих деревянных, и обзавестись летним купаньем.

По временам, когда болезнь отступала, Суворов возвращался к мечтам о кампании будущего года, диктовал заметки о последней кампании. Но больше времени и свои последние силы он посвящал Богу, так как был великий пост, который он проводил со всей строгостью, предписываемой церковными уставами. Вейкарту это не нравилось, особенно употребление постной пищи, но протестовал он без успеха. Суворов ревностно посещал божественную службу, пел на клиросе, читал апостол, бил бесчисленные земные поклоны и Вейкарта заставлял бывать на молитве. В кобринском доме царили уныние, тоска, скука. Не было веселых обедов, как за границей. Приезжали разные лица по надобностям и приглашались к столу, но Суворов не показывался или появлялся ненадолго, чтобы приветствовать гостей. Фукс даже просил генерал-прокурора вызвать его "из здешнего печального места". Наконец Вейкарт разрешил ехать, да и то как можно тише. В Петербурге обрадовались известию, приняв его за выздоровления Суворова. Отправился в столицу не Суворов, а его призрак или тень: ехал он в дормезе, лежа на перине, сообщив по пути вперед, чтобы не было никаких торжественных встреч и проводов.

По дошедшим до нас сведениям можно заключить, что выздоровление его было больше чем сомнительно. В пути его постиг новый, тяжкий удар, которого он уже не мог вынести: внезапная немилость Государя. 20 марта, при пароле, отдано было в Петербурге высочайшее повеление: "Вопреки высочайше изданного устава, генералиссимус князь Суворов имел при корпусе своем, по старому обычаю, непременного дежурного генерала, что и дается на замечание всей армии". В тот же день последовал Суворову высочайший рескрипт:

"Господин генералиссимус, князь Италийский, граф Суворов Рымникский. Дошло до сведения моего, что во время командования вами войсками моими за границею, имели вы при себе генерала, коего называли дежурным, вопреки всех моих установлений и высочайшего устава; то и удивляясь оному, повелеваю вам уведомить меня, что вас понудило сие сделать". Неизвестно, последовал ли ответ Суворова; известно только, что немилость Государя объявили ему не сразу, и он продолжал путь под гнетом мало понятной опалы.

Первые дни он хотя с трудом, но выносил дорогу. Потом это стало ему не по силам, и он остановился в деревне недалеко от Вильны. Лежа на лавке, в крестьянской избе, он стонал в голос, перемежая стоны молитвами и жалея, что не умер в Италии. Однако припадки болезни мало-помалу стихли, больного повезли дальше. В Риге, где ему еще полегчало, он остановился на отдых, тем паче, что наступал праздник св. Пасхи. Суворов надел через силу мундир, был в церкви и разгавливался у генерал-губернатора. Но такое насилие над собой не прошло даром: дальнейший путь он продолжал еще медленнее, и на переезд до Петербурга потребовались две недели. В Стрельне встретили его многие из Петербурга, окружили дормез, подносили ему фрукты и цветы, дамы поднимали детей под его благословение; тронутый Суворов благодарил дам, благословлял детей. Следовало торопиться, чтобы прибыть в Петербург в тот же день, и Суворов поехал дальше.

Все приготовления к торжественной встрече были отменены. Он въехал в столицу 20 апреля в 10 вечера как бы тайком, медленно проехал по улицам до пустынной Коломны, остановился в доме Хвостова, на Крюковом канале, и тотчас слег в постель. Явился от Государя генерал, но не будучи до Суворова допущен, оставил записку, что ему приказано не являться к Государю.

Ростопчин в мае 1800 говорит, что за разрыв союза с Венским двором назначены четыре жертвы: Суворов, Воронцов, Англия и он, Ростопчин; что первые три уже принесены, а последний ожидает своего жребия (он впал в немилость через 9 месяцев, за две недели до кончины Государя). Некоторые главную причину опалы находят в отступлениях Суворова от устава и правил. Наконец, многие указывают на интриги недоброжелателей.

Дошли свидетельства о характере отступлений от устава, допущенных Суворовым за границей. Говорят, будто он не сохранил "ни одного из введенных императором Павлом регламентов". Не употреблялись штиблеты, унтер-офицерские 4-аршинные алебарды изрублены на дрова в Альпах и отчасти в Италии, офицерские эспонтоны брошены, применялся рассыпной строй. Великий князь Константин докладывал Государю дважды, что обмундирование и снаряжение войск оказались в походе неудобными. Государь приказал сыну представить образцы более удобной экипировки, но когда увидел, что предлагаемое напоминает Потемкинское снаряжение, страшно рассердился.

О том, что Суворов восстановил должность дежурного генерала, Государь узнал не по доносу, а случайно, прочитав в рапорте генерал-лейтенанта Баура о получении приказа от Суворова через дежурного генерала Милорадовича.

Одно из близких к Суворову лиц рассказывает, что к числу самых отъявленных врагов генералиссимуса принадлежал граф Пален (в 1800 году петербургский генерал-губернатор), который, зная характер Императора и пользуясь его доверием, неоднократно пытался поколебать его благосклонность к Суворову. Когда милость Государя к генералиссимусу дошла до апогея и в Петербурге готовилась торжественная встреча победоносному вождю с оказанием ему царских военных почестей, Пален спросил у Императора, не прикажет ли он также, чтобы при встрече с Суворовым на улицах все выходили из экипажей для его приветствия, как для особы Императора. "Как же, сударь", отвечал Государь: "я сам, как встречу князя, выйду из кареты". На этот раз маневр, рассчитанный на возбуждение в Государе ревнивой подозрительности, не удался, но попытки не прекратились. Внушалось мимоходом, к слову, что Суворов не питает к Государю должной преданности, а потому не хочет ехать в Петербург; что с тех пор, как он попал в члены королевской фамилии, у него зародились честолюбивые замыслы, подданному не подобающие; что признаком такого настроения служит затеянный им брачный союз сына с принцессой Саганской, а также самовольное учреждение должности дежурного генерала, полагаемой по закону только при Государе.

Это остается дополнить еще одним указанием. При взрыве Государева негодования на Венский двор, Ростопчин написал между прочим Суворову, что Государю желательно, чтобы Суворов отказался от звания австрийского фельдмаршала, в виду неблагодарности к нему союзного двора. Так как это не было приказанием, Суворов не обратил внимания, и писал Хвостову, что считает приличным иногда показываться в публику в австрийском мундире.

Царствование Павла Петровича было непродолжительно, но и в этот короткий срок характерные особенности Государя успели развиться до истинно-болезненны проявлений. Не сдерживаемая прихоть, упрямство заступало в Павле I место серьезного убеждения, а непомерная экзальтация раздувала всякую идею до изумления. Государь постоянно пребывал в крайностях, от безграничного великодушия до слепой ярости. Перемены были непрестанные, неожиданные и чрезвычайно резкие. Чем сильнее было возбуждение, тем круче наступала реакция. Изменчивость эта была тем бедственнее, что каждое движение больной души Павла Петровича тотчас же переходило в дело, и решение приводилось в исполнение с такой стремительностью, будто отсутствие поспешности способно было нанести ущерб авторитету верховной власти.

В это царствование завтра не было следствием сегодня; беду нельзя было предвидеть, она налетала внезапно. Никто не был уверен в завтрашнем дне. Очень многие государственные люди, не исключая пользовавшихся долгой благосклонностью Государя, держали постоянно наготове экипаж, чтобы отправиться с курьером по первому приказанию. Подозрительность Павла была так велика, что ее не мог избежать никто без исключения. В октябре 1798 повелено всех курьеров из-за границы направлять во дворец, не рассылая никому писем. В ноябре приказано вскрывать письма к князю Безбородко; то же самое с перепиской князя Репнина и фрейлины Нелидовой. В 1800 снова приказано наблюдать за письмами Репнина в чужие края. По временам проводилась перлюстрация писем и других лиц, даже великих княгинь Анны Павловны и Елизаветы Алексеевны, и корреспонденции между Императрицей и фрейлиной Нелидовой.

Раздражительность Государя выказывалась неожиданно и по поводам, которые ничего не значили. Однажды происходил развод на сильном морозе с резким ветром. Проходя мимо князя Репнина, Государь спросил: - Каково, князь Николай Васильевич? - Холодно, Ваше Величество, - отвечал Репнин. После развода поехали во дворец, и Репнин хотел пройти в кабинет Государя, но камердинер остановил его, сказав: "Не велено пускать тех, кому холодно".

Благосклонность Государя, признание им заслуг, самые выдающиеся заявления монаршей благодарности не только не спасало, но напротив, увеличивало опасность. Чем больше Павел отличал и возвышал своего верного слугу, тем ближе была вероятность немилости. Вознестись высоко, значило и упасть глубоко. Почти никто из лиц, пользовавшихся особенным доверием Павла Петровича, не избег этой участи. Немногие, отличавшиеся благоразумием и практическим взглядом на жизнь, вовремя выходили в отставку. Суворов подвергся общей участи, попав в опалу, и если его опала была особенно заметна, то только потому, что он сам был человек заметный и имя его гремело по Европе.

То же случилось и с князем Репниным. В 1798 он был послан в Берлин и Вену с поручением отвлечь Пруссию от сношений с Францией и договориться с Австрией о совместном действии против республики. В Берлине он получал от Государя весьма благосклонные письма, в Вене два собственноручных и того милостивее, в Люблине тоже собственноручное с приглашением ехать прямо в Петербург "дать себя обнять", а в Бресте его застал именной указ: в Петербург не ездить. Указ этот отправлен на другой день после письма в Люблин, а через несколько часов послано повеление остаться в Вильне. Репнин подал прошение об отставке, уволен, уехал в Москву, был в отставке до кончины Павла и по временам подвергался полицейскому надзору в виде распечатывания писем.

При этом, к Репнину Государь чувствовал гораздо больше расположения, чем к Суворову. Суворов в нем возбуждал смутное опасение, в отношении к полководцу просвечивал недостаток искренности. В короткое царствование Павла I создано немало светлейших князей, и раньше, и позже Суворова. В указе о пожаловании Суворова в князья сказано, что жалуется ему княжеское достоинство с титулом Италийского; про "светлость" или "сиятельство" не упоминалось, а на вопрос генерал-прокурора при пожаловании Государь отвечал, что ему присваивается титул "сиятельства". Грамоты на княжеское достоинство не было выдано ни в это, ни в следующее царствование, сделано это лишь пол столетия спустя. Военная коллегия, изготовив полный титул генералиссимуса, по примеру князя Меншикова назвала Суворова "светлостью" и поднесла документ на высочайшее утверждение. Государь конфирмовал все, кроме "светлости", в ошибке упрекнул президента военной коллегии и приказал объявить всем присутственным местам генералиссимусу князю Суворову "не утвержденного указом титула светлости впредь не давать". Писал: "Не мне тебя, герой, награждать, ты выше мер моих", а титул "светлости" не присваивал.

Когда спустя пол столетия было представлено Императору Николаю о присвоении князьям Суворовым титула "светлости", Государь сказал: "Само собой разумеется. В России был один Суворов, и тому, которому в церкви, на молебствии за победы, велено было возглашать российской армии победоносцу, иного титула и быть не могло".

Так постигла Суворова вторая опала. Болезнь то усиливалась, то временно ослабевала. Спустя некоторое время по приезде в Петербург он стал как будто поправляться, по крайней мере его поднимали с постели, сажали в большие кресла на колесах и возили по комнате, но спал он уже не на сене, и обеденное время назначено было не утром, а во втором часу дня. Когда он чувствовал себя бодрее, продолжал заниматься турецким языком и разговаривал с окружающими о государственных и военных делах, причем никто не слышал от него жалоб по поводу немилости Государя. Память однако изменяла ему; хорошо помня и верно передавая давнее прошлое, он сбивался в изложении Итальянской и Швейцарской кампании и с трудом припоминал имена побежденных им генералов. Император Павел, приславший к нему в самом начале Долгорукого с отказом в приеме, узнав об отчаянном его положении, послал Багратиона с изъявлением своего участия. Багратион нашел его чуть не в агонии. Суворов был очень слаб, часто терял сознание и приходил в себя только при помощи спирта, которым терли ему виски и давали нюхать. Вглядываясь потухшими глазами в своего любимца, больной с трудом его узнал, оживился, проговорил несколько благодарных слов для передачи Государю, но застонал от боли и впал в бред.

Краткие эпизоды, когда к Суворову возвращалась живость и острота ума, вводили в заблуждение не только его друзей, поселяя в них надежды, но и врачей. Они то назначали ему через несколько часов кончину, то изменяли свое мнение на противоположное. Первая знаменитость того времени, доктор Гриф, приезжал дважды в день, объявляя всякий раз, что прислан Императором; это больному доставляло видимое удовольствие. Посещали Суворова родные и знакомые, это не было запрещено. Был Ростопчин с орденами, пожалованными Суворову Французским королем - претендентом. Больной обрадовался Ростопчину, но сделал вид, что недоумевает, откуда ордена. "Из Митавы", объяснил ему Ростопчин; Суворов на это заметил, что Французскому королю место в Париже, а не в Митаве.

Жизнь медленно затухала. С каждым днем слабела память и учащался бред; на давних, затянувшихся ранах открылись язвы и стали переходить в гангрену. Невозможно уже было обманываться на счет исхода. Стали говорить умирающему об исповеди и св. причастии, но он не соглашался: ему не хотелось верить, что жизнь его кончалась. Зная его благочестие, близкие люди настаивали и наконец убедили. Суворов исполнил последний долг христианина и простился со всеми. Обратившись мыслями к Богу, он сказал: "Долго гонялся я за славой - все мечта. Покой души у престола Всемогущего".

Наступила агония, больной впал в беспамятство. Невнятные звуки вырывались у него из груди в продолжение всей тревожной предсмертной ночи, но и между ними внимательное ухо могло уловить обрывки мыслей, которыми жил он на гордость и славу отечества. Суворов бредил войной, планами новых кампаний и чаще всего поминал Геную. Стих мало-помалу и бред; жизненная сила могучего человека сосредоточилась в одном прерывистом, хриплом дыхании, и 6 мая, во втором часу дня, он испустил дух.

Тело набальзамировали и положили в гроб, обтянули комнату трауром, вокруг гроба расставили табуреты с многочисленными знаками отличий. Суворов лежал со спокойным лицом, точно спал, только белая борода отросла на полдюйма. Скорбь была всеобщая, глубокая, не выражалась она только в официальных сферах. "Петербургские Ведомости" не обмолвились ни словом, в них не было даже извещения о кончине генералиссимуса. Несмотря на это, печальная весть разнеслась быстро, и громадные толпы народа с сотнями экипажей запрудили окрестные улицы. Не было ни проезда, ни прохода, всякий хотел проститься с покойником, но далеко не всякому удалось даже добраться до дома Хвостова. Похороны были назначены на 11 мая, но Государь приказал перенести их на 12-е, военные почести отдать покойному по чину фельдмаршала, а тело предать земле в Александро-Невской лавре. Главным распорядителем был Хвостов; погребальная церемония была богатая и обошлась наследникам Суворова больше 20,000 рублей. Войска в погребальную церемонию были назначены, кроме одного конного полка, не гвардейские, якобы потому, что гвардия устала после недавнего парада.

В 10 утра 12 мая начался вынос с большою торжественностью. Духовенства была целая масса, в том числе придворные священники; певчих два больших хора, в том числе придворный, присланный по приказу Государя. Ловкие и осторожные люди остереглись участвовать в процессии, и хотя их было много, но от этого не поредела громадная толпа, валившая за гробом. Еще большее скопление народа было по пути процессии, по Большой Садовой и по Невскому проспекту до Лавры. Тут собралось почти все население Петербурга, от мала до велика; балконы, крыши были полны народом. Печаль и уныние выражались на всех лицах. Государь с небольшой свитой поджидал на углу Невского и Садовой. По приближении гроба, Павел I снял шляпу. В это время за спиной его раздалось громкое рыдание. Он оглянулся и увидел, что генерал-майор Зайцев, бывший в Итальянскую войну бригад-майором, плачет навзрыд, не в состоянии удержаться. Гроза могла грянуть, но все обошлось. Государь не смог пересилить самого себя, и у него из глаз капали слезы; пропустив процессию, тихо возвратился во дворец, весь день был невесел, всю ночь не спал и беспрестанно повторял: "жаль".

Процессия вошла в ограду Лавры, гроб внесли в верхнюю монастырскую церковь, началась божественная служба. Надгробного слова сказано не было, но лучше всякого панегирика придворные певчие пропели 90 псалом, концерт Бортнянского. Они пели: "Живый в помощи Вышнего, в крове Бога небесного водворится. Речет Господеви: заступник мой еси и прибежище мое, Бог мой, и уповаю на него. Яко той избавит тя от сети ловчи и от словесе мятежна. Плещма своима осенит тя и под криле его надеешися.... Падет от страны твоея тысяща, и тма одесную тебе; к тебе же не приближится.... Яко аггелом своим заповесть о тебе, сохранити тя во всех путех твоих. На руках возмут тя, да не когда преткнеши о камень ногу твою. На аспида и василиска наступиши и попереши льва и змия. Яко на мя упова, и избавлю и: покрыю и, яко позна имя мое. Воззовет ко мне, и услышу его: с ним есмь в скорби, изму его и прославлю его: долготою дней исполню его. и явлю ему спасение мое".

Присутствовавшие не в силах были удерживать слезы; все плакали, "и только что не смели рыдать", говорит тот же очевидец. Отпевание кончилось, приступили к последнему целованию и понесли гроб к могиле. Залпы артиллерии и ружейный огонь раздались при опускании гроба в землю, и прах великого воина скрылся навеки.

Суворов похоронен в нижней Благовещенской церкви, возле левого клироса. На могильной плите его до 50-х годов была надпись: "Генералиссимус князь Италийский граф Александр Васильевич Суворов Рымникский. Родился 1729 года ноября 13 дня. Скончался 1880 года мая 6. Тезоименитство ноября 23". Потом эта надпись заменена другой, на которую Суворов указывал при своей жизни:

"Здесь лежит Суворов"

Content

А. Ф. Петрушевский
Генералиссимус князь Суворов

1. Суворов до боевой службы. 1730-1758

2. Первая боевая практика. 1758-1762

3. Командование полком. 1762-1768.

4. Польская конфедератская война. Ланцкорона. 1768-1771.

5. Польская конфедератская война. Сталовичи, Краков. 1771-1772.

6. Первая турецкая война. Туртукай, Гирсово, Козлуджи. 1773-1774.

7. В Заволжье, на Кубани и в Крыму. 1774-1779.

8. В Астрахани, на Кубани и в Кременчуге. 1780-1787.

9. В поместьях и вотчинах, семейные дела. 1775-1796.

10. Вторая Турецкая война. Кинбурн, Очаков. 1787-1788.

11. Вторая Турецкая война. Фокшаны, Рымник. 1789.

12. Вторая Турецкая война. Измаил. 1790.

13. В Петербурге и Финляндии. 1791-1792.

14. В Херсоне. 1792-1794.

15. Польская война. Крупчицы, Брест. 1794.

16. Польская война. Кобылка. 1794.

17. Польская война. Прага. 1794.

18. Польская война. Варшава, обезоружение. 1794.

19. В Польше после войны. 1794-1795.

20. Суворов и его дочь. 1784-1795.

21. В Петербурге и Тульчине. 1796.

22. В Тульчине. Обучение войск. 1796.

23. Екатерина II и Павел Петрович. 1754-1797.

24. В Тульчине и Кобрине. 1796-1797.

25. В селе Кончанском. 1797-1798.

26. В Петербурге и селе Кончанском. 1798-1799.

27. На пути в армию. 1799.

28. Итальянская кампания. Адда. 1799.

29. Итальянская кампания. Басиньяна, Маренго. 1799.

30. Итальянская кампания. Треббиа. 1799.

31. Итальянская кампания. Нови. 1799.

32. Итальянская кампания. Перемена театра войны. 1799.

33. Швейцарская кампания. Сен-Готард, Чертов мост. 1799.

34. Швейцарская кампания. Муттенталь, Кленталь, Рингенкопф. 1799.

35. Разрыв союза. 1799.

36. На пути в Россию. 1799-1800.

37. Болезнь Суворова, вторичная опала и кончина. 1800.