Эрик Флинт

1632

Пролог

Моей маме, Мэри Джейн МакКормик Флинт, и Западной Вирджинии, откуда она родом.

[1]

Эта тайна никогда не будет раскрыта. Она просто встанет в ряд с другими такими же, как Тунгусский метеорит или огромный кратер на Каллисто в каталоге необъяснимых явлений. Первоначальный ажиотаж по всему миру спал в течение нескольких месяцев, как только стало ясно, что никаких быстрых ответов найдено не будет. Несколько лет скорбящие родственники с переменным успехом заставляли власти продолжать исследования и расследования. Юридические схватки разгореться не успели. Суды достаточно быстро вынесли решение, что Грантвилльская Катастрофа была стихийным бедствием, за которое страховые компании не несут никакой ответственности. За десять лет эта катастрофа перешла в разряд событий, интересующих лишь фанатиков и энтузиастов, таких, как убийство Кеннеди. После этого, конечно, уже мало кто вспоминал об этом событии. Немного авторитетных ученых в мире еще сохраняли хоть какую-то надежду на окончательное объяснение.

Теории, конечно, имелись в большом количестве. Результаты инструментальных исследований невозможно было расшифровать ясно.

Маленькая черная дыра, прошедшая сквозь Землю. Это была одна теория.

Другая, популярная какое-то время, пока не была отклонена фундаментальной математикой и теоретической физикой в свете более поздних открытий, состояла в том, что фрагмент суперструн ударил по планете скользящим ударом.

Единственный человек, который когда-либо был близок к пониманию новой загадки Вселенной, был биологом. Молодой биолог по имени Хэнк Таппер попал почти случайно в одну из геологических команд, отправленную исследовать катастрофу. Эта команда провела несколько месяцев, изучая местность, которая образовалась на территории того, что когда-то было частью Западной Вирджинии. Они не пришли ни к каким другим выводам, кроме того очевидного факта, что эта местность хоть и не была характерной для данного района, но явно была обычного земного типа, что укоротило жадное любопытство обывателей к проблеме внеземных цивилизаций.

Контуры изменившейся местности были нанесены на карту предельно точно. Углубление представляло из себя совершенно круглое полушарие шести миль в диаметре и примерно половину его до дна в самом центре. После того как команда уехала, Таппер остался еще на несколько месяцев. В конце концов он определил, что остатки сохранившейся фауны и флоры почти идентичны тем, что существовали в некоторых частях Центральной Европы. Он пришел в восторг. Затем подготовил археологический доклад, в котором очень-очень робко высказал предположение, что разрушенные постройки на новой местности напоминают таковые же в позднесредневековое / раннегерманское время. Кроме того в одном из сельских домов были найдены семь человеческих останков. Двое мужчин, две женщины и трое детей. Останки были полуобугленными, но следы на костях показали, что по крайней мере двое из людей были убиты какими-то крупными режущими орудиями.

Стоматологические данные свидетельствовали о том, что мертвые люди не были цивилизованными. По крайней мере не было никаких признаков лечения зубов. Но медицинская экспертиза установила, что убийства были совершены совсем недавно. И развалины их хижин еще дымились, когда они были найдены.

Таппер балансировал на краю истины. Затем, после еще несколько месяцев работы, когда ему удалось соотнести еще несколько фрагментов обломков с археологическими находками в центральной Европе, он отказался от дальнейших исследований. У него были свои соображения, но…

Единственным возможным объяснением было перемещение во времени, а также на расстоянии. Таппер был молодым начинающим биологом. Его подающая надежды карьера была бы разрушена, если бы он выдвинул свои догадки без серьезных доказательств. Да и не могло быть никаких доказательств, если он был прав. Исчезнувшая часть Западной Вирджинии должна была быть где-то в далеком прошлом.

Таким образом, Таппер смирился с потерей года работы и отправился на поиски лучшей жизни. Он опубликовал свои результаты, но только в виде сухих цифр. Он не предпринял никакой попытки сделать определенные выводы, или сформировать теорию, или еще что-нибудь для привлечения внимания общественности.

Ему казалось, что так будет лучше. В противном случае его карьера была бы разрушена, и будущее было бы под вопросом. Никто не поверил бы ему. Даже самые тщательные археологические исследования в Центральной Европе никогда бы ничего не нашли. Часть современной Вирджинии оказалась в той области Германии, что нынче называют Тюрингией. Но почти на четыре столетия раньше. В тот момент, когда эти полушария были переставлены, новая вселенная отделились от старой.

Кроме того, правда было не совсем той, что представлял себе Таппер. Он предполагал, что причиной был какой-то естественный космический катаклизм.

* * *

На самом деле, Грантвилльская Катастрофа была результатом того, что обычно называют преступной халатностью. Она была вызвана осколком космического мусора — выброшенным фрагментом того, что из-за отсутствия лучшего термина, можно назвать произведением искусства. Так сказать, осколок от скульптуры. Космическая цивилизация Ассити бесшабашно порезвилась в ткани пространства-времени. Им было плевать на последствия их "искусства" на остальную Вселенную.

Цивилизация Ассити была уничтожена восемьдесят пять миллионов лет спустя цивилизацией Фта Тей. Как ни странно, Фта Тей была одной из множества ветвей потомков человеческой расы. Но месть не была их мотивом. Фта Тей ничего не знала о своем происхождении с далекой планеты, когда-то называвшейся Землей, и уж тем более не знала о незначительной катастрофе, когда-то произошедшей там. Фта Тей истребила Ассити просто потому, что несмотря на многие грозные предостережения, те упорно продолжали заниматься своим опасным и безответственным искусством.

Часть первая

Tiger! Tiger! burning bright

In the forests of the night

Уильям Блейк, "Тигр"

Тигр, о тигр, светло горящий

В глубине полночной чащи

перевод Маршака

Тигр, тигр, жгучий страх,

Ты горишь в ночных лесах.

перевод Бальмонта

Тигр! Тигр! Жар костров

Ты в тиши ночных лесов

перевод Vakloch

Глава 1

— Мне стыдно за моих родителей, Майк.

Том прекрасно видел на их лицах оскорбленное недоумение.

— Я надеялся…

Он замолчал и тихо вздохнул.

— Мне действительно очень жаль. Ты потратил столько денег на все это.

Майк Стирнс проследил за его взглядом. Мать и отец Тома Симпсона стояли возле дальней стены зала кафе, в пятидесяти футах от них. Напряженные позы, лица в смятении. Безумно дорогая одежда, казалась, отделяла их броней от всех остальных присутствующих. Они подчеркнуто держали чашки с пуншем лишь большим и указательным пальцем, как бы отстраняясь от окружающего их торжества.

Майк подавил улыбку. О да. Представители цивилизации среди каннибалов. Они возьмут протянутую им чашку крови, но будь я проклят, если они отхлебнут хоть глоток.

— Не волнуйся ты так, Том, — тихо сказал он. Майк отвел глаза от надменной пару у стены и оглядел толпу. Его взгляд наполнился удовлетворением.

Зал кафе был очень большим. Обычные серого и кремового цвета стены были обильно увешаны украшениями, что создавало атмосферу яркого праздника, хотя и не могло похвастаться хорошим вкусом. Большинство из пластиковых стульев кафетерия было перенесено к стенам, обеспечивая яркий оранжевый контраст с ними. Длинные столы у кухни ломились едой и напитками.

Там не было ни икры, ни шампанского. Но в основном толпа, набившаяся в зал вряд ли была знакома со вкусом — тьфу! — рыбьих яиц. А второе было запрещено правилами средней школы. Майк был спокоен. Он знал этот народец. Они будут уплетать эту недорогостоящую пищу, который были завалены столы, с удовольствием, даже под презрительными взглядами искушенных городских богатеев. Это было одинаково верно как для взрослых, так и тем более для орды детей, так и шнырявших повсюду.

Майк похлопал по плечу молодого человека, стоявшего рядом с ним. С таким же успехом он мог похлопать по массивной говяжьей туше. Том был центральным защитником футбольной команды Университета Западной Вирджинии и имел впечатляющую фигуру.

— Моя сестра вышла замуж за тебя, а не за твоих родителей.

Том нахмурился.

— Не имеет значения. Они могли бы по крайней мере… Почему они даже на моей свадьбе ведут себя так?

Майк посмотрел на него. Несмотря на внушительные габариты Тома, Майку не нужно было задирать голову вверх. Том был чуть более шести футов ростом — точно так же как и сам Майк, хоть и тяжелее его на добрую сотню фунтов.

Том опять уставился на своих родителей. Его собственное лицо стало таким же жестким, как и у них. Майк незаметно изучал своего нового зятя.

Свежеиспеченного зятя. Венчание состоялось двумя часами раньше, в маленькой церкви менее чем в миле от средней школы. Родители Тома были такими же вызывающе высокомерными как в церкви, так и сейчас. Их сын должен был венчаться по идеально строгой церемонии в большом епископальной соборе, но не этим задрипанным священником! И не в этой задрипанной лачуге!

Майк и его сестра отказались от суровой веры своих предков в пользу скромного агностицизма. Много лет назад, как сам Майк лично. Но ни один из них ни разу рассматривал возможность венчания Риты в другом месте. Пастор был другом их семьи, так же, как и его отец и дед перед тем. Простая кальвинистская церемония пришлась не по нраву отцу и матери зятя. Майк подавил смех. Стоило посмотреть на то, как напыщенным родителям Тома, так и хотелось отправить пастора прямо в адский огонь и серу.

Его юмор быстро улетучился. Майк чувствовал затаившуюся боль в глазах Тома. Старую боль, подумал он. Привычную, никогда не заканчивающуюся боль человека, отец которого практически никогда не одобрял его поступков с самого раннего возраста.

Том родился в одной из самых богатых семей Питтсбурга. Его мать была из семьи старых Восточных магнатов. Его отец, Джон Чандлер Симпсон, был главным исполнительным директором крупной нефтехимической корпорации. Джон Симпсон любил хвастаться, что

прошел весь свой путь из низов. Хвастовство было характерно для этого человека. Да, он проработал в общей сложности шесть месяцев в цеху в должности мастера, после того как уволился из офицерского корпуса военно-морского флота. Но все дело было в том, что владельцем компании был его отец, так что не приходилось удивляться его быстрой карьере. Поэтому и Джон Чандлер Симпсон в свою очередь ожидал, что его собственный сын традиционно последует по его стопам.

Но Том вовсе не собирался следовать согласно ожиданиям своей семьи. Ни тогда, когда он был мальчиком, ни сейчас, когда он повзрослел. Майк знал, что Джон Чандлер был в ярости, когда его сын предпочел Университет Западной Вирджинии элитному Карнеги-Меллон, особенно учитывая причину. Футбол? Да еще защитник! А уж когда он сам выбрал себе жену, его родителя были на грани апоплексического удара.

Глаза Майка оглядели зал и остановились на сестре в свадебном платье, которая, смеясь, что-то говорила молодой женщине рядом с ней. Его сестренка Рита весело шутила с одной их своих подружек.

Контраст между двумя девушками бросался в глаза. Подруга невесты, Шэрон, была весьма привлекательна, хотя и несколько полновата, с тяжелыми грудями. Кожа была слишком темной, даже для негритянки. Сестра Майка тоже была симпатичной девушкой, но очень тоненькой, почти на грани худобы. И ее лицо с очень бледной кожей, с веснушками, голубыми глазами и почти черными волосами — как и у брата — казалось, предало свои собственные этнические корни. Типичная дворняжка из Аппалачи. Дочь и сестра шахтеров. Отбросы белой расы. Ага. Вот мы кто такие.

В мыслях Майка не было никакого гнева. Только презрение к родителям Тома и жалость к самому Тому. Отец Майка получил среднее образование. Джек Стирнс работал в угольной шахте с тех пор, как ему исполнилось восемнадцать лет, и всех его усилий хватило лишь скопить на скромный домик. Он надеялся, что сможет обеспечить своим детям образование в колледже. Но обвал в шахте привел к инвалидности и последовавшей скорой смерти, что поставило крест на этих планах.

Это был жестокий и неожиданный удар. В день, когда отец умер, Майк был похож на ошеломленного ударом по голове бычка. Годы спустя, он все еще чувствовал ноющую боль в сердце, там, где когда-то жил добрый великан — его отец.

— Это пройдет, Том, — тихо сказал он. — Просто не принимай близко к сердцу. Если для тебя это что-то значит, то твой новый родственник поддержит тебя во всем.

Том глубоко вздохнул и медленно выдохнул.

— Ты прав. Что-то я совсем уж захандрил…

Он встряхнул головой, как будто очищая свой разум. И повернулся к Майку.

— Скажи мне откровенно, Майк. Я заканчиваю учебу через нескольких месяцев. И должен принять решение. Как ты думаешь, я достаточно хорош для профессионального бокса?

Ответ Майка был быстрым, и это был ответ специалиста.

— Нет. — Он с сожалением покачал головой. — Вот возьми пример с меня, дружище. Пожалуй, ты можешь достичь моего уровня. Почти достаточно хорошего. Достаточно хорошего, чтобы держаться какое-то время, надеясь на лучшее, но…

Том нахмурился, все еще надеясь.

— Но у тебя же получалось. Ну, почти всегда. Черт, ты же ушел непобежденным.

Майк усмехнулся.

— Конечно. Восемь профессиональных боев в тяжелом весе.

Он поднял руку и погладил шрам на левой брови. — В своем последнем бою я даже победил серебряного призера Олимпийских игр. Бой был очень длинным.

Он засмеялся грустным смехом.

— Слишком длинным! Я выиграл с минимальным перевесом по очкам. И этот молодой парнишка потребовал реванша. Вот тогда мне, наконец, хватило здравого смысла, чтобы уйти. Я тогда понял, что у любого человека есть свой предел.

Том все еще хмурился. И все еще надеялся. Майк притронулся к его внушительному бицепсу.

— Том, я до сих пор помню его лицо. Ты не продвинешься дальше, чем я. Нелегко осознавать, что побил этого, по-сути ребенка только потому, что ты немного более опытный, немного более мудрый, немного более удачливый.

Он поморщился, вспомнив молодого мексиканского боксера, чья скорость и мощность были почти ужасающими.

— Но это дитя достаточно скоро наберется опыта. И будет наголову лучше, чем когда-нибудь станешь ты. Так что я ушел, прежде чем мои мозги превратились в омлет. Ты должен сделать то же самое, пока у тебя еще есть здоровые колени.

Том снова глубоко вздохнул и медленно выпустил воздух. Он хотел было сказать что-то еще, но движение в толпе привлекло его внимание. Его молодая жена приближалась к нему в сопровождении какой-то парочки.

Том вдруг засиял, как ребенок. Смотря на его светлую улыбку, Майк почувствовал, как на его собственном сердце потеплело.

Какая милая девочка выросла у его замотанных нищетой родителей.

Рита подкралась к ним со своей обычной термоядерной энергией. Она кинулась обнимать молодого мужа с напором, дико неуместным в школьном кафетерии — раскачиваясь на нем и обвив обеими ногами его бедра. И плевать на свадебное платье. Жадный, решительный и откровенный поцелуй сопровождался почти сексуальными объятиями. Затем, отскочив от мужа, она заключила в объятия Майка, на этот раз без сексуального подтекста, но так же энергично.

Похулиганив таким образом, Рита обернулась и помахала рукой, подзывая двух человек, отставших от нее. Со стороны это напоминало жест императрицы, подзывающий лакеев.

Подошедшая Шэрон широко улыбалась. Мужчина рядом с ней лишь обозначил намек на улыбку. Это был чернокожий человек где-то в возрасте пятидесяти лет, одетый в очень дорогой костюм. Консервативная, явно от хорошего портного одежда, подходила человеку как нельзя более кстати, но как-то не сочеталась с улыбкой на лице. Какая-то вызывающая улыбка, подумал Майк. Он подозревал, что, судя по его уверенности в себе, тело под костюмом было гораздо более спортивным, чем можно было бы предположить на первый взгляд.

— Майк, это отец Шэрон. Я хочу познакомить вас.

Она повернулась назад, решительно вытянула отца подруги на первый план, и энергично зажестикулировала, представляя их друг другу.

— Мой брат Майк Стирнс. Доктор Джеймс Николс. Будь очень вежлив, брат. Ведь он хирург. Вероятно, у него где-то в карманах спрятано четыре или пять скальпелей.

И уже через мгновение она тащила за собой Тома и Шэрон в сторону кучки людей, оживленно болтавших о чем-то в углу зала. Майк и доктор Николс остались одни.

Майк смотрел на незнакомца, не зная, как начать разговор. И решил начать с легкой пошлости.

— Моему новому зятю придется нелегко в течение предстоящей долгой ночи, — сказал он сухо. — Насколько я знаю свою сестру.

Улыбка врача расширилась. Намек был прозрачней некуда.

— Подозреваю, ты прав, — протянул он. — Она всегда так энергична?

Майк качнул головой и нежно сказал.

— С тех пор, как была еще малышкой.

Пробив лед, Майк взял паузу, чтобы изучить человека рядом с ним более внимательно. Через несколько секунд, он решил, что его первое впечатление было правильным. Отец Шэрон, казалось, весь состоял из противоречий. Его кожа была очень темной, почти антрацитово черной. Волосы были пепельно-серыми, с необычной, очень короткой стрижкой. Черты его лица казались на вид тупыми и грубыми — такой тип лица ассоциировался больше с грузчиком, чем с врачом. Тем не менее, он носил элегантную одежду весьма непринужденно, а два кольца на пальцах хоть и были просты на вид, но демонстрировали хороший вкус их владельца. Одно из них было обычным обручальным кольцом, другое, похожее по стилю, сидело на мизинце. Его дикция была дикцией культурного человека, но акцент проглядывал из городских окраин. Он, очевидно, закрепился в нем, когда Джеймс Николс еще не стал большим человеком. Рост примерно пять футов восемь дюймов, фигура не особенно коренастая. Тем не менее, он, казалось, источает физическую мощь. Беглый взгляд на руки врача подтвердил догадку Майка. Слабые шрамы на этих не таких уж крупных кистях, явно не от работы по медицинской профессии.

Николс изучал Майка не менее тщательно. С ироничным огоньком в глазах. Майк понял, что он не прочь поближе познакомиться с этим человеком, и решил закинуть удочку.

— Итак, док. Какой выбор дал тебе судья? Между армией и флотом, я имею в виду.

Николс хмыкнул. Его глаза блеснули.

— Да какой там! Он сказал прямо: 'Морская пехота плачет по тебе, Николс'.

Майк покачал головой.

— А мне этот несчастный ублюдок позволил выбрать. Так как я не был идиотом, я выбрал армию. У меня не было никакого желания попасть на острова Пэррис.

Николс улыбнулся.

— Ну… Тебя, видно, обвиняли просто в драке. Хотя для одной драки это многовато.

Широкая улыбка Майка подсказала ему ответ. Улыбка Николса стала печальной.

— Они не смогли доказать мою виновность, так как я запасся алиби, но у властей были какие-то свои источники подозрений. Так что судья был тверд, как камень. Морская пехота, Николс. Я уже устал от тебя. Или это, или шесть лет принудительных работ на Юге.

Врач пожал плечами.

— Я признаю, что судья, возможно, спас мою жизнь.

Выражение его лица сменилось притворным возмущением. Акцент сгустился.

— Но как можно говорить о каком-то вооруженном ограблении, когда бедный парнишка бросает пистолет по пути в винном магазине и его хватают только через пять кварталов. Черт, кто знает? Может быть, он просто искал его законного владельца. Откуда мог знать этот бедный ангелочек, что тот пистолет связан с ограблением?

Майк расхохотался. Когда его глаза снова встретились с глазами Николса, они молчаливо обменялись между собой теплом и взаимопониманием. Они как-то сразу понравились друг другу.

Майк посмотрел на своих новых родственников. Он не был удивлен, увидев, что его буйная веселость подверглась взгляду их осуждающих глаз. Он встретил их суровую хмурость с улыбкой, чья нарочитая вежливость едва прикрывала явную издевку.

Да, верно, эй вы, богатеи, смотрите не обкакайтесь с испуга. Прямо перед вашими глазами находятся два гопника. Как можно так близко находиться от бывших арестантов. О Боже!

Голос Николса ворвался в тихий обмен мыслями Майка с четой Симпсонов.

— Так ты, брат, известная личность, — пробормотал доктор.

Вздрогнув, глаза Майка оставили Симпсонов.

— Эй, я не знал, что я знаменитость, — запротестовал он.

Николс пожал плечами, улыбаясь.

— Это зависит от круга общения, как я себе представляю. Из того, что я могу сказать, слушая разговоры за последние пару дней, чуть ли не каждая из подруг по колледжу твоей сестры сохнет по тебе. Ты очень романтичная фигура, знаешь ли.

Опять же, Майк был поражен. И, опять же, это, должно быть, было написано на его лице.

— Ой, да ладно, Майк! — фыркнул Николс. — Тебе нет еще и сорока, а выглядишь и того моложе. Высокий, красивый… ну, достаточно красивый. Но более того, о тебе уже сложили такую романтически-гламурную историю…

— Гламурную? — поперхнулся Майк. — Ты случайно не шизоид?

Николс едва сдержался от смеха.

— Ох, щас упаду. Но тебе меня не провести.

Он взмахнул руками и указал на себя.

— Вот скажи, что ты видишь перед собой? Весьма процветающего на вид черномазого за пятьдесят, не так ли?

Его темные глаза сверкнули юмором и пониманием.

— А что еще?

Майк посмотрел на него.

— Ну, твое прошлое. Очевидно, ты не всегда был таким респектабельным врачом.

— Конечно, не был! И не думаю, что, когда я был в твоем возрасте, я прямо таки мечтал о медицине.

Широкая улыбка Николса стала вдруг нежно задумчивой.

— Ты прямо как из классических романов, Майк. Из доброй старой сказки, которая всегда пробуждает чувства. Безрассудный и лихой парень, этакая черная овца в семье, которая покидает город после конфликта с законом. Авантюрист по натуре. Солдат, грузчик, водитель грузовика, профессиональный боксер. Разнорабочий на нефтепромыслах, скрывающий свои три года образования в колледже.

Его улыбка вдруг исчезла полностью.

— А потом, когда твой отец стал калекой, ты вернулся, чтобы взять в свои руки заботу о семье. И работал с таким же упорством, с каким раньше чуть не пугал их до смерти. Вполне респектабельный сейчас. Тебя даже избрали главой профсоюза местных шахтеров пару лет назад.

Майк фыркнул. — Я вижу, Рита рассказывала вам много сказок. — Он начал искать глазами сестру, готовясь выплеснуть на нее свое недовольство, когда его взгляд упал на Симпсонов. Те все еще стояли, хмуро уставившись на него, так что он выплеснул раздражение на них.

— Вот, видите этих? — спросил он. — Кажется, мои новые родственники не чувствуют во мне никакого романтического ореола. Я респектабельный? Ха!

Взгляд Николса переместился за взглядом Майка.

— Ну… 'Респектабельный' по меркам округа Аппалачи. Я конечно же не думаю, что мистер как его там 'Голубая кровь' будет рад, что брат молодой жены его сына является горняком, активным членом профсоюза, чертовым выскочкой из низов. Это вряд ли.

Симпсоны по-прежнему выражали недовольство своими взглядами. Ответная улыбка Майка была вызывающей. Чисто дикой, даже хищной усмешкой. Наглой и неуступчивой.

* * *

Николс часто вспоминал этот хищный оскал в ближайшие годы. И благодарил бога за встречу с этим парнем.

Пришло Огненное кольцо, и они вступили в новый и очень жестокий мир.

Глава 2

Вспышка была ослепительной. На мгновение комната, казалось, заполнилась ярчайшим солнечным светом. За окнами грянул гром.

Майк инстинктивно пригнулся. Реакция Джеймса Николса была более профессиональной. — Ложись! — вскрикнул он, бросившись на пол и закрыв голову руками. Его, казалось, совершенно не волновал возможный ущерб его дорогостоящему костюму.

Полуошеломленный, Майк смотрел на зеркальные стекла окон зала кафетерия. Остаточные блики в глазах еще мелькали перед ним, как после невиданно гигантской молнии, ударившей где-то рядом со школой. Но никакого видимого ущерба не наблюдалось. Стекла в окнах были целыми. Ни один из множества легковых и грузовых автомобилей на стоянке, вроде тоже не был поврежден. И люди на стоянке, кудахчающие как стая кур, казалось, не пострадали.

Мужчины на стоянке были в основном шахтерами из местных, собравшиеся со всей округи на свадьбу его сестры. Отчасти это было демонстрацией того, что СГА — Союз горняков Америки — никогда не упускал случая, чтобы выставить напоказ свою солидарность. Один за всех и все за одного. Майк подумал, что почти каждый член местного профсоюза прибыл на свадьбу, и все со своими семьями.

Вид перепуганных мужчин на стоянке чуть не заставил Майка захохотать, несмотря на внезапный шок от этих невероятных — зарниц? Что, черт возьми, происходит?

Мужчины собрались кучкой позади нескольких пикапов, почти не скрывая тот факт, что они там тайком выпивали, что являлось грубым нарушением твердой политики Высшей средней школы против алкогольных напитков в любом месте на ее территории.

Движение в двери привлекло внимание Майка.

Эд Пьяцца направлялся к нему, нахмурившись, как разгневанный Юпитер. В первое мгновение Майк подумал, что директор колледжа собрался читать ему нотации о неприличном поведении угольщиков на стоянке. Он подавил еще один приступ смеха.

Да нет, конечно, просто ему тоже интересно, что случилось. Ожидая, пока Эд доберется до него, Майк чувствовал теплоту и уважение к этому человеку. Он подумал, как хорошо было бы, если бы тот возглавлял школу, когда он учился. Возможно, он не попал бы в большие неприятности. Добродушный Эд.

— Я знаю, что твои собираются выпить на стоянке, Майк, — за день до этого сказал ему Пьяцца. И вздохнул. — Трезвые горняки на свадьбе? Ладно уж. Только держи их от меня подальше, чтобы они не размахивали бутылками у меня под носом. В противном случае я буду чувствовать себя полным идиотом, идя к ним, чтобы качать права.

Эд уже был рядом. — Что случилось? — Директор посмотрел на потолок. — И свет погас.

Майк даже не заметил этого, пока Эд не упомянул об освещении. Было еще совсем светло, и стекло-пакетные зеркальные окна, выстроившиеся вдоль всей стены зала, делали люминесцентное освещение в комнате почти излишним.

"Я не знаю, Эд." Майк поставил на стол рядом чашку безалкогольного пунша; он не считал, что может нарушать правила сам.

Доктор Николс начал подниматься с пола. Майк подал ему руку.

— О господи, я чувствую себя глупо, — пробормотал доктор, отряхивая одежду. К счастью для его наряда, пол кафе был чистым и натерт воском до блеска. — На мгновение я подумал, что опять вернулся во Вьетнам, в Кхе Сань. — И тоже задал напрашивающийся вопрос. — Что это было?

Большой переполненный зал наполнился приглушенным шумом: все спрашивали то же самое. Но никакой паники не было. Что бы это ни было, ничего явно катастрофического, казалось, не произошло.

— Давайте выйдем наружу, — сказал Майк, направляясь к двери кафетерия. — Может быть, там узнаем.

Он оглядел комнату, высматривая свою сестру, и заметил Риту почти сразу, вцепившуюся в руку Тома. Она казалась немного встревоженной, но очевидно целой и невредимой.

К тому времени, как Майк подошел к двери, Фрэнк Джексон продрался к нему через толпу. Увидев коренастую фигуру секретаря-казначея профсоюза, а за ним еще пять шахтеров из местных, Майк почувствовал прилив гордости. СГА. Союз горняков Америки. Солидарность навсегда.

Встретив глаза Фрэнка, Майк пожал плечами и покачал головой.

— Я не знаю, что случилось. Давайте выйдем на улицу и проверим все вокруг.

Через несколько секунд небольшая группа мужчин прошла через вход в школу и направилась к стоянке. Увидев Майка, десятки местных членов профсоюза начали продвигаться в его сторону. Большинству из них даже хватило соображения, чтобы оставить свои напитки в транспортных средствах.

Первая тревога Майка была о самой школе. Его глаза бегали вверх и вниз по длинному ряду зданий, ища какие-либо признаки повреждений. Но ни одно из зданий, выкрашенных в бежевые и белые цвета, казалось, вообще не пострадало.

— Все выглядит нормально, — пробормотал Эд с глубоким облегчением. Относительно новый комплекс средней школы, выстроенный немногим больше двух десятилетий назад, в основном используя добровольный труд — был гордостью и радостью местного населения. Поэтому обеспокоенность директора была понятной.

Майк посмотрел на запад, в сторону Грантвилля. Сам город, в двух милях отсюда, был скрыт за холмами, придававшими северу Западной Вирджинии очаровательную природную самобытность. Но Майк и там не мог обнаружить каких-либо очевидных признаков разрушений.

Его глаза передвинулись на юг. Средняя школа была построена на пологом склоне к северу от ручья Буффало-Крик. В нижней части этого склона, недалеко от края стоянки, федеральное шоссе номер 250 шло параллельно речке. Холмы на другой стороне небольшой долины были крутыми, покрытыми деревьями и необитаемыми, за исключением небольшой горстки трейлеров.

Ничего. Его глаза стали исследовать дальнюю часть шоссе по направлению к большому городу Фэрмонту в пятнадцати милях к востоку.

Стоп. Что-то вроде дыма…

Он указал на холмы к юго-востоку от школы.

— Что-то горит. Вон там.

Все взглянули в направлении, куда указывал его палец.

— Точно, — пробормотал Фрэнк. — Что ж, Эд. Давай вызывать пожарную бригаду. Секретарь-казначей профсоюза и директор школы пошли к двойным дверям, ведущим в школу. Увидев человека, выходящего через эти двери, они остановились.

— Эй, Дэн! — Франк указал на тонкие столбы дыма, тянущиеся вдали. — Смотри, пожалуй нужно организовать добровольцев. Похоже, там беда!

* * *

Начальник полиции Грантвилля потратил не более двух секунд, глядя на дым. Затем он поспешил к своей машине, чтобы воспользоваться рацией.

Рация по какой-то причине не работала. Ничего, кроме пустого эфирного шума. Чертыхаясь себе под нос, Дэн оглядел собравшихся.

— Позвони по телефону, Эд! — крикнул он. — Рация не работает.

— Телефоны тоже молчат! — ответил тот. — Надо послать туда кого-нибудь в машине!

Директор поспешил обратно к школе. — И прихватите с собой дока Адамса! — крикнул начальник полиции ему вслед. — Возможно, потребуется медицинская помощь!

Пьяцца махнул рукой в подтверждение.

К этому времени Майк, Фрэнк и несколько других шахтеров уже начали заводить свои автомобили. Дэн Фрост вовсе не был удивлен тем, что они собрались сопровождать его, чтобы самим увидеть, в чем проблема. По правде говоря, он считал это само собой разумеющимся.

Дэну когда-то предлагали должность в полиции в крупном городе, со значительно большим окладом. Он думал не более трех секунд, прежде чем отказаться. Дэн Фрост не раз видел работу полиции в больших городах. Он предпочел остаться в своем маленьком городке, где, слава богу, он мог быть просто полицейским, а не частью оккупационной армии.

Как Дэн забрался в свой чероки и завел двигатель, то быстро и тщательно проверил салон автомобиля. Дробовик был на своем месте, запас патронов для пистолета лежал в бардачке. Довольный, что все было на месте, он высунулся из окна. Автомобиль Майка Стирнса уже стоял рядом. Дэн был удивлен, увидев чернокожего на пассажирском сиденье.

— Это доктор Николс, он хирург, — объяснил Майк громким голосом. — Он вызвался ехать с нами. — Майк показал большим пальцем через плечо. — А его дочь Шэрон поедет с Фрэнком. Оказывается, у нее есть фельдшерская подготовка.

Дэн кивнул. Мгновение спустя он уже вел чероки вниз по асфальтовой дороге, ведущей к шоссе номер 250. Три пикапа и фургон с восемью шахтерами вместе с Джеймсом и Шэрон Николс следовали за ним. За ними, в зеркало заднего вида, Дэн мог видеть толпу людей, хлынувших из средней школы. Сцена из комедии. Дурноголосо вопящие куры, носящиеся туда-сюда в воскресенье, вот лучшее описание этой свадьбы.

После того, как он достиг шоссе, Дэн повернул налево. Шоссе 250 было прекрасной двухполосной магистралью. Даже на ее изгибах между холмов и впадин легко можно было на многих участках удерживать скорость пятьдесят миль в час. Но Дэн ехал медленнее, чем обычно. Он все еще прикидывал, что вообще происходит. Это вспышка была действительно просто невероятной. В какое-то мгновение вначале Фрост был уверен, что началась ядерная война.

Все вокруг казалось нормальным, насколько он мог видеть. Сейчас он ехал рядом с Буффало-Крик. С другой стороны ручья, у подножия холмов, параллельно дороге шли железнодорожные пути. Он увидел два жилых трейлера, удобно расположившихся далеко в лесу. Они были старые, выцветшие, ветхие, но целые и невредимые.

За следующим поворотом Дэн резко ударил по тормозам. Шоссе оборвалась, и упиралось в сверкающую стену, примерно в шесть футов высотой. Маленький автомобиль впереди занесло вбок, в стену, завалив грязью верх капота. Дэн мог видеть лицо женщины, смотрящей на него сквозь боковое окно со стороны водителя. С широко выпученными глазами.

— Это Дженни Линч, — пробормотал он. Он посмотрел на стену, преградившую дорогу. — Что, черт возьми, происходит?

Дэн вышел из чероки. Позади он слышал тормозящие авто шахтеров и звук открывающихся дверей. Дойдя до машины, он постучал в окно. Медленно-медленно, Дженни приподняла голову.

— С вами все в порядке? — Моложавая пухленькая женщина нерешительно кивнула.

— В-в-вроде… Вроде так, Дэн.

Она потянулась дрожащей рукой к своему лицу. — Я кого-нибудь сбила, убила? Я не знаю, что случилось… — Затем слова посыпались, как горох. — Была какая-то вспышка, взрыв, я не знаю… Потом эта стена передо мной, откуда она взялось? Я ударила по тормозам, машину занесло… Я… Я не знаю, что произошло. Я не знаю, что случилось.

Дэн похлопал ее по плечу. — Расслабьтесь, Дженни. Вы никому не навредили. Я думаю, вы просто немного в шоке. — Он вспомнил о Николсе. — У нас есть врач. Успокойтесь и держите себя в руках…

Он начал поворачиваться, но Николс был уже здесь. Врач аккуратно отодвинул плечо Дэна в сторону и быстро осмотрел Дженни.

— Не думаю, что что-то серьезное, — сказал он. — Выводим ее из автомобиля.

Он открыл дверь. Через несколько секунд он и Дэн помогли Дженни выбраться. Кроме того, что она пошатывалась и была бледна, женщина казалась в порядке.

— Эй, Дэн, не подойдешь сюда на секунду? — позвал Майк. Президент союза горняков сидел на корточках у странной стены и ковырялся в ней карманным ножом. Начальник полиции подошел к нему.

— Эта штуковина просто грязь, — заявил Майк. — Ничего кроме старой доброй грязи.

Он еще поковырялся в стене. Как только целостность стены была нарушена, блестящая поверхность исчезла, превратившись в обычную почву. — Единственной причиной, по которой поверхность этой стены выглядит блестящей, является э-э-э… — Майк попытался подобрать подходящие слова. — Это как если бы эта грязь было отрезана идеальной бритвой.

Он снова ткнул в стену. — Видите? Как только вы немного рушите поверхность, то нет ничего, кроме грязи. Что, кто, черт возьми мог бы сделать это? И откуда это взялось?

Майк посмотрел по сторонам. 'Стена' продолжалась с обеих сторон дороги. Это выглядело, как будто два совершенно разные пейзажа вдруг уткнулись друг в друга. Он мог видеть чуть в стороне на юге типичный холм Западной Вирджинии, с одной стороны перпендикулярно обрезанный. И с такой же блестящей поверхностью среза, как у стены через дорогу, за исключением мест, где отпадали куски почвы.

Дэн пожал плечами. Он начал было что-то говорить, когда вдруг услышал внезапный крик. Пораженный, он встал и посмотрел на стену. Через секунду там промелькнуло чье-то тело и врезалось прямо в него.

От удара Дэн растянулся на асфальте. Молодая девушка, понял он. Одетый в какие-то лохмотья подросток сидел на нем сверху, по-прежнему крича. Затем девушка отскочила от него и помчалась вниз по направлению к ручью. Не переставая кричать.

Полуошеломленный, Дэн начал подниматься. Майк уже был рядом с ним, протягивая руку. Дэн схватился за нее и вернулся на ноги.

Все происходило слишком быстро. Он только начал поворачиваться, глядя на девушку, когда увидел две новые фигуры в верхней части стены.

Мужчины. Вооруженные.

Развернувшийся к ним Майк наполовину загораживал обзор Дэну. Дэн оттолкнул его и потянулся за пистолетом. Один из мужчин, а за ним и другой, начали поднимать свои винтовки. Винтовки ли? Что за странно выглядящее оружие?

Пистолет Дэна покинул кобуру. Шаг вперед. — Стой! — крикнул он. — Бросай оружие!

Первая винтовка выстрелила со странным гулом. Дэн услышал рикошет пули от мостовой. Он мельком увидел Майка, бросившегося вниз. Дэн поднял пистолет заученным двуручным захватом, когда пуля второй винтовки врезалась ему в левое плечо, сбивая его в сторону.

Мысли застыли. Дэн никогда не стрелял из оружия в реальной ситуации. Но он был инструктором в полиции по тактике ведения боя и провел бесчисленные часы на полигоне отрабатывая различные упражнения. Его руки сами знали, что нужно делать. Используя свою правую руку, он навел пистолет обратно на цель.

Где-то краем ума он отметил, что человек был одет в какую-то броню. И шлем. Дэн стрелял профессионально. Расстояние было не более тридцати футов. Он выпалил. И еще раз. Пуля сорокового калибра практически разорвала шею человека. Тот плюхнулся назад и исчез из поля зрения.

Дэн перевел прицел пистолета левее. Другой человек все еще стоял на стене, делая что-то со своим оружием. Он тоже был в доспехах. Но без шлема. Дэн выстрелил. И еще раз. И еще. Три выстрела, менее чем за две секунды. Голова, поглотившая все эти пули, просто взорвалась. Человек рухнул на колени, опустив оружие. Секундой позже, как человек, так и его оружие заскользили вниз по стене. Огнестрельное оружие приземлилось на тротуар с грохотом. Тело приземлилось с глухим стуком.

Дэн почувствовал, что силы оставили его. Он ощущал, что его рука — и все его тело были пропитаны кровью. Майк подхватил его и бережно опустил на землю.

Он терял сознание прямо на глазах. Шок, понял он. Я потерял много крови. Смутно, он узнал лицо чернокожего врача, нависшего над ним. Все перед ним расплывалось.

Было то, что он должен был сделать. Срочно. О да.

— Майк, — прошептал он. — Я заклинаю тебя. Ты и твои ребята. Узнайте, из какого ада вылезли эти ублюдки. И загоните их туда обратно. Просто сделай то, что ты должен…

И замолчал.

* * *

— Как он? — спросил Майк.

Николс покачал головой. Доктор вытащил платок и пытался остановить кровь из раны. Ткань мгновенно пропиталась.

— Я думал, это просто рана, — пробормотал он. — Но Иисус… Из чего и чем эти ублюдки стреляли в него? Дробь, пуля? Эта хрень фактически вырвала ему плечо. Шэрон, сюда! Быстрей!

Когда его дочь поспешила к Николсу, он увидел, что она несла с собой аптечку первой помощи. Должно быть, взяла у Фрэнка Джексона в машине. Врач заметил, что другой шахтер тоже несет аптечку из своего автомобиля. Дай бог здоровья этим деревенским парням, пришла мимолетная мысль.

Когда Николс и его дочь начали обрабатывать рану Дэна Фроста, один из других шахтеров подобрал оружие нападавшего. Это был Кен Хоббс. Еще в начале шестидесятых, он, как и многие другие в округе, стал энтузиастом по изучению древнего оружия на черном порохе.

— Ты только посмотри на эту штуку, Майк! — сказал он, держа в руках огнестрельное оружие. — Будь я проклят, это же на хрен, фитильное ружье!

Заметив Шэрон, помогающую отцу, Хоббс покраснел. — Извините, мэм. Сорвалось.

Шэрон даже не взглянула на него. Она была слишком занята, помогая отцу. Глаза Дэна были закрыты. Его лицо было бледным, как простыня.

Майк отвернулся. Хоббс подошел к нему, протягивая захваченное оружие. Его лицо недоуменно сморщилось. — Клянусь, Майк. Точно фитильное. Такое же, как на фотографиях в одной из книг в моей библиотеке.

Подошел еще один шахтер, Хэнк Джонс. — Ты это, поосторожней хватай его. — пробормотал он. — Знаешь ли. Там отпечатки пальцев.

Хоббс хотел было подпустить крепкое выражение. Потом, вспомнив о Шэрон, ограничился простым шипением. — Ты что, Хэнк? Хочешь арестовать преступника? — Он указал на труп, лежащий у подножия земляной стены. — Если ты еще не заметил, то Дэн уже напрочь оторвал ему голову.

Другой шахтер взобрался наверх и изучал второй труп. Он заржал. — То же самое и здесь! Две пули, обе в шею.

Дэррилу Маккарти не было еще и двадцати. Он напрочь игнорировал эти старомодные угрызения совести Хоббса насчет сквернословия перед женщиной. По крайней мере не в такой ситуации. — Единственное, что держит голову этого мудака на его теле, — объявил он громко, — это три тонюсенькие полоски мяса.

Маккарти встал. Стоя на краю стены, он уставился на лежащего без сознания Дэна Фроста. Его взгляд был полон уважения.

— Обе пули попали ублюдку прямо в горло. Снес эту гребаную шея к чертям.

Все шахтеры уже собрались вместе. И все они с глубоким уважением смотрели на Фроста.

— Напомните мне в следующий раз, чтобы я не огрызался на него, когда он опять скажет, что мне уже достаточно пить, — пробормотал Фрэнк Джексон. — Давно слышал, что он просто дьявол в стрельбе.

Майк выпрямился, вспомнив девушку. Его глаза обратились к ручью внизу, куда она побежала.

— Да она уже в полумиле отсюда сейчас, — сказал Хэнк. Он показал на юго-восток. — Я видел, как она перебралась на другую сторону. Ручей сейчас мелкий. Она скрылась где-то в зарослях.

Лицо Хэнка исказилось в свирепой гримасе. — Все платье на ее спине были изорвано, Майк. — Он посмотрел на труп, лежащий на асфальте. — Я думаю, что эти парни пытались изнасиловать ее.

Глаза Майка обратились к трупу. Затем он посмотрел на стену. И на увеличивающиеся столбы дыма за ней.

— Что-то плохое происходит здесь, ребята, — сказал он. — Не знаю, что именно. Но плохое. Он указал на труп. — Я не думаю, что он один такой здесь.

Фрэнк подошел к трупу и наклонился над ним. — Только посмотрите на эту странную броню. Как ты думаешь, Майк? Это какой-то чокнувшийся ролевик или что-то еще?

Майк пожал плечами. — У меня нет никаких идей, Фрэнк. Но если мы видели двоих, нет никаких причин, что их не может быть и больше.

Он указал на Дэна. Доктору Николсу вроде удалось остановить кровотечение. — Вы слышали начальника полиции, ребята. Он просил нашей помощи, и сказал нам, чтобы мы сделали то, что должны.

Шахтеры кивнули и подошли ближе.

— Так что хватайте ваше оружие, парни. Я знаю, черт возьми, что у всех у вас спрятано кое-что в ваших колымагах. Мы собираемся на охоту.

Когда мужчины начали двигаться в сторону своих пикапов, Майк уточнил. — Кроме тебя, Кен. Ты должен доставить Дэна обратно в школу. Там есть медпункт.

Видя, как пожилой Хоббс хочет возразить, Майк коротко обрезал. — И не спорь со мной! Ты уже не в том возрасте, черт побери. И только у тебя здесь фургон.

Он ткнул пальцем в грудь Фроста. — По-твоему, лучше везти его в пикапе?

Смутившись, Хоббс кивнул. — Хорошо, только достану свое оружие. Возьмите его себе, парни.

Майк услышал, как Николс негромко что-то сказал своей дочери. И встал.

— Шэрон в данном случае вполне может заменить меня, — сказал он. — Это просто рана. Большая, но не такая уж страшная. Она повезет его в клинику.

Майк поднял бровь. Николс улыбнулся.

— Я иду с тобой. — Он кивнул в сторону стены. — Как ты только что сказал, здесь происходит что-то плохое. Я подозреваю, что могу пригодиться вам по дороге.

Майк заколебался. Затем, пристальнее вглядевшись в эту улыбку на грубом шероховатом лице, он кивнул.

— Хорошо, пойдешь со мной, док. — Он посмотрел на Фроста. — Может, заберешь кобуру у него? Тебе самому тоже не помешает оружие.

Пока Николс занимался этой задачей, Майк подошел к своему пикапу. Делом нескольких секунд было вытащить свой пистолет из тайника позади сиденья. И коробку с патронами. Он взвесил в руке крупнокалиберный Магнум 357. Это был Смит Вессон, модель 28, в жесткой кобуре. К счастью, Майк был в брюках на ремне вместо подтяжек. Он прикрепил кобуру к ремню и сунул патроны в глубокие карманы взятого напрокат смокинга.

Затем он подошел к чероки Дэна и достал дробовик. Там же он обнаружил две коробки с боеприпасами. В одной из них были патроны сорокового калибра. В другой патроны к дробовику с картечью. Такие же были и в магазине дробовика. Он вытащил с полдюжины патронов с картечью и засунул их в карманы брюк. Коробку с патронами сорокового калибра он держал в руке. С ружьем, револьвером и всеми этими боеприпасами он чувствовал себя нагруженным ишаком.

Да плевать. Лучше быть хорошо вооруженным ишаком, чем голым жеребцом.

Шэрон и Хоббс уже укладывали Дэна в задней части фургона. Оправившаяся от шока Дженни Линч помогала им. Через минуту фургон развернулся и отправился обратно в школу.

Члены профсоюза Майка собрались вокруг него. Все они были вооружены. Большинство из них пистолетами, кроме Фрэнка со своим любимым винчестером с боковым затвором и Гарри Леффертса.

"Ради Христа, Гарри, — простонал Майк, — никогда не попадайся с этим Дэну.

Гарри улыбнулся. Он был ровесником Дэррила, и они, еще с детства, были лучшими друзьями.

— А что плохого в обрезе? — спросил он. Он мотнул головой, как бы указывая на всех остальных. — Разве, блин, хоть одно из этих зарегистрировано? Чего бояться еще одного такого же, тем более среди друзей?

Смешок прокатился по всей группе людей. Майк сделал гримасу. — Твой обрез годится только для выстрела в упор. И не забывайте, что эти парни были одеты в доспехи.

Он повернулся к врачу и передал ему коробку патронов сорокового калибра, которую он нашел в бардачке машины Дэна. Николс отложил в сторону аптечку, которую он нес. Майк не был особенно удивлен, когда увидел как быстро и профессионально Николс перезарядил автоматический пистолет.

— Хорошо обучали вас, морских пехотинцев, — пробурчал он.

Николс хмыкнул. — В задницу морских пехотинцев. Я знал, что делать с этим, прежде чем мне исполнилось двенадцать. — Он поднял пистолет. — Я прошел школу 'Блэкстоун Рейнджерс'. Я вырос по соседству с шестьдесят третьей и Коттедж-Гроув.

Внезапно чернокожий доктор изобразил злобный оскал в сторону белых мужчин, собравшихся вокруг него. — Джентльмены, — сказал он, — на вашей стороне морская пехота. Не говоря уж о худшем из гетто Чикаго. Пошли разберемся с этими гавнюками.

Шахтеры заулыбались. — Мы рады, что вы с нами, док, — торжественно сказал Фрэнк.

Майк повернулся и шагнул к стене. — Как ты там сказал. Пошли разберемся…

Глава 3

Майк использовал полузасыпанный автомобиль Дженни в качестве ступеньки, чтобы подняться наверх. Когда он поставил ногу на край обрыва, тот сразу рухнул, еще больше заваливая автомобиль. Майк неловко растянулся, чертыхаясь под нос, и прополз вперед.

Встав, он оглядел свой смокинг. Учитывая то, что он уже валялся на тротуаре, когда началась стрельба, его элегантный наряд выглядел скорее грязным, чем немного испачканным.

Компании, сдавшей мне его напрокат, не посчастливилось со мной, подумал он печально. Но кто ж знал…

Майк протянул руку, помогая подняться следующему.

— Поосторожней, — предупредил он. — Эта стена выглядит плотной из-за своего блеска, но на самом деле это лишь рыхлая земля.

После того, как Фрэнк поднялся наверх, он в свою очередь повернулся, чтобы помочь другим. Майк использовал это время, чтобы изучить окрестности.

Совсем незнакомая местность. То, что он увидел, подтвердило его подозрения.

Н-да, компания по аренде смокингов не самая большая моя проблема.

'Стена' вовсе не была стеной. Она была просто краем равнины, простирающейся вдаль. Открывшийся пейзаж просто поражал. Такой открытый горизонт вряд ли можно встретить на севере Западной Вирджинии. Франк вслух озвучил его мысли.

— Майк, что происходит? Даже чертово солнце находится в неправильном месте. — Он указал на юг. — Оно должно быть там.

Интересно, а там ли теперь юг, подумал Майк. Скорее можно предположить, что мы сейчас стоим лицом к северу, а не к востоку, как должно быть.

Он отложил проблему со сторонами света в сторону. Позже. Есть более неотложные проблемы. Гораздо более насущие.

Равнина была сильно залесена, но не настолько, чтобы Майк не мог увидеть одну-две-три фермы, разбросанные между открытыми полями. Одна из ферм была не более чем в ста метрах от них.

Достаточно близко, чтобы разглядеть некоторые детали…

— О, Иисус, — прошипел Фрэнк.

Две фермы вдали полыхали огнем. Стоящее ближе строение не горело. Дом был большим и каким-то нелепым. В отличие от деревянно-каркасных загородных домов, с которыми был знаком Майк, этот был сложен из грубо обработанного камня. Обтесанного явно вручную, насколько Майк мог видеть. Если бы не то, что дом был обитаем — что безошибочно было видно по суетящимся там людям — Майк мог бы поклясться, что он смотрит на что-то из средневековья.

Он потратил на изучение увиденного не более нескольких секунд. То, что происходило во дворе доме, не имело к сельскохозяйственным работам никакого отношения.

Его зубы сжались. Он чувствовал, что Фрэнк, стоя рядом с ним, уже кипел от возмущения. Майк огляделся. Все его шахтеры теперь уже были на равнине и смотрели на происходящее.

— Ну что, ребята, — сказал он тихо. — Я насчитал шесть этих ублюдков. Может быть, есть еще и внутри. Трое из них насилуют бедную женщину во дворе. Трое других…

Он изменился в лице. — Черт, не могу поверить. Они прибили к двери парня и пытают его.

Медленно и пытаясь как можно тише, Фрэнк дослал патрон в винтовку. Несмотря на то, что он был мирным человеком, он был готов поубивать ублюдков. — Какой план? — спросил он.

Майк выдавил сквозь сжатые челюсти. — Я, конечно, не полицейский, хотя мы и получили кой-какие права там внизу. И у нас не было времени рыться в чероки Дэна, ища наручники.

Он опять посмотрел на открывшуюся сцену изнасилования и пыток. — Так что к черту все эти зачитывания этим ребятам их прав. Просто пойдем и убьем их.

— Для меня звучит так просто прекрасно, — прорычал Дэррил. — У меня нет проблем с высшей мерой наказания. Никогда не было.

— У меня тоже, — проворчал один из других шахтеров. Тони Эддаччи был мускулистым парнем, недавно разменявшим тридцатник. Как и многие шахтеры в округе, Тони был итальянского происхождения, что подчеркивал смуглый цвет его лица. — Какие тут могут быть сомнения.

Тони, как и Майк, держал в руке пистолет. Он протянул левую руку и быстро снял галстук. Потом сердито сунул его в карман. Остальные шахтеры сделали то же самое с их собственными галстуками. Но пиджаки никто снимать не стал. Все они были одеты в белые рубашки, и все они были опытными охотниками. Их пиджаки, серые, коричневые и темно-синие, сейчас выступали в роли камуфляжа. В свою очередь, сняв галстук-бабочку, Майк еще расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Впервые в своей жизни они вышли на 'охоту' в шикарных воскресных костюмах, да еще в туфлях вместо сапог.

Майк повел их в направлении дома через небольшую рощу деревьев. Березы, отметила часть его сознания. Это тоже было странным. Большая часть его ума просто кричала, чтобы эти стройные деревья были погуще. К счастью, преступники на ферме были слишком заняты своими гнусным делом и не обращали никакого внимания на местность вокруг них.

Шахтеры незаметно подобрались на тридцать ярдов от дома. Теперь они, скрытые деревьями, сгруппировались, присев на корточках, на самом краю двора фермы. Женщину насиловали почти рядом. Глаза Майка уклонялись в сторону, но его уши по-прежнему слышали ее стоны.

И грубый смех людей, насиловавших ее. Один из них, мужчина, прижавший руки женщины к земле, рявкнул что-то язвительное человеку, лежавшему на женщине. Насильник проворчал что-то ответ.

Майк не мог понять слова, но они явно звучали по-немецки. Он служил в Германии в течение года, когда его забрали в армию. Но он помнил лишь какие-то отдельные слова, ein bier, bitte.

— Эти парни иностранцы, — пробормотал Дэррил. Лицо молодого человека было переполнено гневом. — Что они себе позволяют, приперлись, понимаешь, сюда и..?

Майк коротким резким жестом заткнул его. Он вернулся к изучению преступников.

Все они носили ту же своеобразную броню и странные шлемы, хотя мужчины, насиловавшие женщину, сняли их. Отброшенные доспехи лежали на земле неподалеку. Мужчины, пытавшие фермера, были в своих доспехах и шлемах, но они сложили свое огнестрельное оружие у стены фермы. Издали, эти 'винтовки' выглядели так же, как то оружие у двух убитых начальником полиции.

Шлемы и броня напомнили Майку картинку, на которой он видел испанских конкистадоров. Шлемы напоминали металлические горшки с фланцем, сужающиеся спереди и сзади. Такая броня, насколько он помнил, называлась панцирем. Стальные пластины на груди и спине, привязанные кожаными полосками. Кроме огнестрельного оружия в старинном стиле, у них были мечи? Мечи?

Он посмотрел на трех мужчин, терзающих женщину. У них мечей не было, но теперь, когда Майк знал, что искать, он сразу увидел это. Отстегнутые ножны с ними лежали на земле возле огнестрельного оружия. Майк ни разу в своей жизни не задумывался о практической технике изнасилования, но он мог понять, почему с мечами это неудобно. Эти люди, он вдруг понял совершенно ясно, не впервые занимались подобными преступлениями. Об этом свидетельствовала их расслабленность и небрежность.

Вы все покойники. Пришла окончательная мысль.

Он повернул голову и прошептал на ухо Фрэнку. — Только у тебя есть винтовка. Можешь пристрелить этих ублюдков у двери? Не забывай, что они в броне. Стрелять надо не в тело.

Майк и Фрэнк уставились на трех мужчин, измывающихся над фермером. Массивная дверь дома была широко открыта и прижата к стене. Запястья фермера были приколоты к двери ножами. Человек прямо перед ним ковырял своим ножом бедро фермера, в то время как двое других кричали на него. Они допрашивают его, понял Майк. И без пользы. Фермер кричал от боли, не обращая внимания на вопросы.

— С сорока-то ярдов? — фыркнул Фрэнк. — Даже не беспокойся. Тридцатый калибр в задницу и все дела.

Майк кивнул. Он повернулся в другую сторону и махнул рукой Гарри Леффертсу. Гарри тихо подкрался к нему.

Майк нахмурился, глядя на обрез двустволки в руках Гарри. — Не глупи. Ты можешь задеть невинных людей вместе с этими бандитами.

Он вручил Гарри дробовик, взятый из чероки. — Лучше из этого. Там картечь. Полный магазин, я уже проверил. Когда Фрэнк начнет стрелять по этим парням у двери, поддержи его. Он будет целиться ниже пояса, из-за брони. Окончательно прикончим их, когда они свалятся.

Гарри кивнул. Он сунул обрез под соседний куст и взял дробовик. Отдав из кармана дополнительные патроны для дробовика, Майк оглядел остальных своих товарищей. Все они, как и он сам, были вооружены только пистолетами и револьверами.

Он решил, что не было никакого смысла в разработке детального плана сражения. Кроме того, он не мог больше слышать эти вопли.

— Просто поддержите меня, ребята, — прошептал он. И для Фрэнка: Не начинай стрелять раньше меня.

Секундой позже, Майк поднялся на ноги, вышел из-за деревьев и зашагал к насильникам. Он держал револьвер в правой руке. Его шаги были быстрыми, но тихими. Майк не боксировал профессионально уже несколько лет, но старая подготовка и опыт никуда не делись. Уверенный, собранный, не теряющий хладнокровия; это просто еще один бой. Какая-то далекая часть его разума шептала ему, как глупо он выглядит, идя к грабителям и насильникам в смокинге, но он проигнорировал насмешки разума.

Первым, кто заметил его, был человек, сидящий на корточках в трех футах от женщины. Тот ничего не делал, а просто наблюдал за сценой изнасилования. Когда движение Майка привлекло его внимание, он повернул голову. Его глаза расширились. Он был не дальше, чем в тридцати футах и сидел боком к нему.

Майк остановился. Он слегка присел, автоматически прикинул траекторию до цели и навел револьвер. Опять же частью своего разума он отметил мгновенную реакцию человека, которого он собирался убить, и был впечатлен. Нет, явно не новичок. Человек уже поднимался с криком предупреждения.

Так, фирменная хватка двумя руками, взвести курок. Спокойно, спокойно. Держать равновесие. Теперь плавно пальцем…

Как всегда, магнум выпалил с ревом и подкинул вверх сжатые руки Майка. Он ясно видел, как пуля врезалась человеку в плечо и мгновенно сбила его на землю. Человек был еще жив, но опасности уже не представлял.

Майк услышал сухой треск винчестера Фрэнка и пальбу Гарри. Шум выстрелов не отвлекал его, он отсек его от себя так же легко, как блокировал рев толпы, когда был на ринге. Небольшой поворот корпуса, и прямо перед ним человек, держащий руки женщины. Майк увидел широко открытый рот на размытом лице. Человек все еще стоял на коленях, затем отпустил руки женщины и передвинулся на пятки.

Просто еще один бой. Еще один удар… Курок… Аккуратно целимся. Держим равновесие…

Магнум 357 опять взревел. Выстрел ударил человека в грудь, откинув его, как если бы он был сбит грузовиком. Майк знал, что тот был мертв, прежде чем он упал на землю.

Один оставшийся запутался в своих приспущенных штанах.

Насильник что-то кричал. Майк не мог понять ни слова. Ничего не было понятно, кроме его страха. Человек соскочил с женщины. Он попытался встать и снова запутался в штанах.

Но теперь он был уже в стороне от женщины. Майк поднял револьвер, готовый убить его, но остановился, когда увидел, что там уже был доктор Николс. Хирургически расчетливо, с близкого расстояния, тот наклонился и выстрелил человеку в затылок. Раз, потом второй.

Так, и этот готов. Майк отвернулся и взглянул на дом. Он помнил, как слышал несколько выстрелов из винтовки Фрэнка.

Все трое, бывшие у двери, лежали на земле. Один неподвижно. Он, подогнув колени, валялся у стены фермерского дома. Его ягодицы были все в крови. Майк был уверен, что это был первый, подстреленный Фрэнком. Хотя иногда он и поддразнивал Фрэнка насчет глупого пристрастия к затворному оружию, тот был превосходным стрелком и одним из самых надежных мужчин, которых Майк когда-либо встречал. Получая лицензию на отстрел оленя каждый сезон, он, как правило, использовал ее в первый же день. Фрэнк выстрелил этому ублюдку в нижний отдел позвоночника, чуть ниже панциря. Что, конечно, моментально парализовало все тело. Видимо, он был уже мертвым или умирающим.

Двое других корчились на земле, крича и хватаясь за ноги. Это продолжалось недолго. Гарри уже спешил туда своей спортивной походкой. Молодой шахтер резко остановился, не доходя несколько метров. Он передернул цевье, направил ружье и выстрелил. Видно было, что Гарри был вне себя от ярости, но самообладания он не потерял. Он попал в шею, единственное незащищенное место между шлемом и доспехами. В результате человек был почти обезглавлен. Картечь отбросила шлем к стене фермы, разорвав ремень.

Гарри развернулся. Передернул цевье, прицелился, выстрелил. Еще один крик оборвался. Кругом трупы. Кровь и мозги повсюду. Второй шлем отлетел, хлопая ремнем. На всякий случай — и не из за милосердия — Гарри продолжил. Он шагнул вперед и выстрелил в парализованного человека, скорчившегося у стены фермы. Расстояние было не более трех футов. На этот раз шлем остался на голове, но сама голова вместе со шлемом отлетела в сторону. Кровь хлынула из шеи, забрызгивая грубые камни.

Майк увидел движение где-то в темноте фермы. Он отскочил.

— Гарри, прочь! Стрельба из дома!

Предупреждение Майка, вероятно, спасло Гарри жизнь. Молодой шахтер отшатнулся в сторону, когда из дома раздался выстрел. Пуля зацепила его краем и сбила с ног. Лежа на земле, Леффертс схватился за бок, громко матерясь. Но в звуке его голоса было больше удивления и возмущения, чем чего либо еще. Майк был уверен, что рана была неопасной.

— Прикрой меня, Фрэнк! — закричал он, начиная подкрадываться к краю двери. Он услышал, как винчестер Фрэнка снова начал стрелять. Сам он выстрелов не видел, но знал, что Фрэнк будет стрелять через открытый вход, чтобы отогнать того, кто был внутри. Краем глаза он увидел Джеймса Николса и Тони Эддаччи, нацеливших пистолеты и стрелявших по маленьким окнам фермы. Он слышал, как от деревянных ставен летели щепки.

Добравшись до двери, Майк прижался к стене фермы. Он стоял на противоположной стороне двери от фермера. Мужчина, весь пропитанный кровью, потерял сознание и обвис. Весьма упитанный для своих средних лет, обвиснув, он порвал себе вены. Кровь брызнула во все стороны.

О боже, он сейчас истечет кровью до смерти. Решение Майка было мгновенным. Он проскочил через дверной проем, подвергая себя риску стрельбы изнутри дом. Но никто не стрелял. Двумя быстрыми мощными рывками он вытащил ножи. Как можно осторожнее Майк опустил его на землю.

Это было все, что он мог сделать для него в данный момент. Майк заколебался на секунду или две. Интерьер усадьбы был так плохо освещен, что было невозможно увидеть что-либо внутри. Осторожность и его армейская подготовка призывали его подождать, пока его товарищи не предпримут что-нибудь для его поддержки. С другой стороны, весь этот странный огнестрельный антиквариат. Очевидно, однозарядный. Держу пари, что сукин сын не успел перезарядиться.

И снова решение было быстрым и неотложным. Майк нырнул в дверь и перекатился через плечо.

Хорошее решение, но не совсем удачное. Его враг не успел перезарядиться. Но к сожалению, Майк, перекатившись по полу, уперся прямо в него.

В первое мгновение оба опешили. Потом Майк почувствовал, что на него навалились сверху. Черт, и пистолет при столкновении выбило из руки. В отчаянии, он ухватил его за ноги, пытаясь сбросить со своей спины.

Бесполезно. Человек, кем бы он ни был, ухватил Майка, как профессиональный борец. Майк зарычал и ударил локтем назад.

Черт! Он забыл про панцирь. Его левый локоть заныл от удара. Но, по крайней мере, он освободился от захвата.

Майк никогда раньше в своей жизни не участвовал в перестрелке. У него была подготовка и инстинкты боксера, а не стрелка. Он даже и не подумал искать свой пистолет. Он просто развернулся и провел правый боковой в подбородок своего врага.

Восемь профессиональных боев. Первые семь были выиграны нокаутом, но ни один из них не позже, чем в четвертом раунде. Майк вышел из игры, потому что понял, что у него не хватает выносливости. Но никто никогда не говорил, что у него не поставлен удар.

Бандит, кем бы он ни был, пролетел через всю комнату и ударился о тяжелый стол. Его челюсть отвисла. Голова висела, откинувшись в сторону.

Его очевидная беспомощность не послужила дальнейшему милосердию. Как и то, что человек был гораздо меньше Майка. И это не было боксом по правилам маркиза Куинсбери. Майк подскочил вперед и правой рукой пробил в живот ниже панциря. И еще раз. Любой судья тут же дисквалифицировал бы Майка. Его следующий удар был левым крюком, который раздробил челюсть человеку, буквально подняв его на ноги. Майк был очень сильным человеком, и, в отличие от многих, он умел драться. Удары были словно нанесены кувалдой. Майк хотел было врезать еще справа в лицо бандита, но усилием воли ему удалось остановиться.

О боже, Стирнс — достаточно! Ты победил.

Он заставил себя сделать шаг назад, как будто отгоняя невидимого рефери. Этот внутренний голос привел его мысли в некоторую ясность. Майк был потрясен, осознав сколько страха и ярости кипело в нем. Он чувствовал себя сосудом с чистым адреналином.

Его противник рухнул на пол бесформенной кучей. Майк опустил руки и с трудом разжал кулаки. Руки сильно болели. Он уже успел забыть свои ощущения после проведения кулачного боя с подавляющим преимуществом.

Его тут же пробрала дрожь, как запоздалая реакция после схватки. Перестрелка сильно отразилась на нем. Ибо хотя он и был в юности кем-то вроде хулигана, но никогда никого не убивал раньше.

Чья-то рука упала на его плечо, разворачивая его. Он увидел прямо перед собой лицо доктора Николса. — Ты в порядке?

Майк кивнул. Со слабой улыбкой он показал доктору свои руки. Три костяшки были разбиты в кровь. — Насколько я знаю, док, это все, что со мной не в порядке.

Николс взял его за руки и осмотрел их, разминая суставы. — Переломов вроде нет, — пробормотал он. Врач бросил быстрый взгляд на вырубившегося бандита на грязном полу дома. — Обладая таким ударом, молодой человек, нужно действовать в перчатках. Этот ублюдок выглядит так, как будто его исколотили дубиной.

На мгновение Майк испытал легкое головокружение. Он видел, как другие шахтеры начали обыскивать дом. Но врагов в доме больше не нашлось. Пульсирование крови в ушах заглушало их слова, но по тону было понятно, что опасности больше нет.

Он глубоко, почти судорожно вздохнул. Затем, встряхнув головой, избавился от головокружения. Николс отпустил его руки.

— Спасибо, док, — тихо сказал он.

Лицо Николса озарилось внезапной улыбкой. — Пожалуйста, называй меня Джеймсом! Мы уже достаточно близко знакомы.

Врач развернулся к выходу. — А теперь надо заняться ранеными. Думаю, сегодня я уже не раз нарушил клятву Гиппократа. — И пробормотал: О боже, Николс, 'Главное, не навреди'.

С чувством вины Майк вспомнил о Гарри Леффертсе. И о фермере, и о женщине, которая, видимо, была его женой. Он хотел было пойти за Николсом, готовый оказать тому помощь. Но остановился и повернулся, ища взглядом Фрэнка.

Джексон стоял у большого камина, внимательно рассматривая интерьер помещения. Большая часть фермы, казалось, состояла из одной комнаты, хотя Майк заметил узкую лестницу, ведущую на верхний этаж. Через крошечные окна в дом попадало очень мало света. Но Майк мог видеть, что все вокруг было просто перевернуто. Бандиты, очевидно, наряду с другими преступлениями, не гнушались и грабежами. Теперь, когда он увидел этот беспорядок, Майк понял, что фермера подвергали пыткам с целью выявления каких-либо спрятанных сокровищ, которыми он мог обладать.

Судя по обстановке, вряд ли их было много. При всех его размерах и тщательности строительства, дом выглядел беднее любой фермы, которую когда-либо видел Майк. Не было никакого намека на освещение. То же самое он мог сказать и о сантехнике. В окнах не было стекол. Даже пол был просто утрамбованной землей.

Он встретился глазами с Фрэнком. — Я сам осмотрю тут все, Майк. Тони уже проверяет, что там наверху. Иди, помоги врачу.

Выйдя наружу, Майк обнаружил, что Николс занимается фермером. Врач, по-видимому, израсходовав все бинты из аптечки, уже снял свой пиджак и рубашку, которую рвал на полосы. Теперь он был голый до пояса. Будучи почти в конце среднего возраста, Николс имел тело с жилистой мускулатурой, на котором не было почти никакого жира. Черное жесткое туловище, покрытое тонкой пленкой пота, блестело на солнце.

Майк огляделся. Дэррил занимался Гарри Леффертсом. Леффертс также был без рубашки, обнажив рану на боку. Та казалась весьма впечатляющей — все его бедро и тазобедренный сустав были в крови, как и ребра — но Майк не думал, что там было действительно что-то серьезное. Рана уже была перевязана целым рулоном бинта. Майк подумал, что хотя повязка и пропиталась кровью, но само кровотечение было остановлено.

— Там не такая уж серьезная рана, — услышал он голос Николса. Майк обернулся. Доктор смотрел на него. — Я первым делом занялся Гарри. Вряд ли ему удастся похвастаться шрамом перед своими внуками, пуля только скользнула вдоль одного ребра. Насколько я могу судить, внутреннего кровотечения нет.

Голова Николса резко повернулась в сторону женщины. Она перевернулась на бок, закрыв руками лицо. Ее колени были прижаты к груди, в позе эмбриона. Она тихо и беспрерывно рыдала. Ее изорванное платье было опущено вниз, закрывая ноги. Там же сверху, укрывая ее, лежало и два пиджака. Шахтеры, которые укрыли ее ими — Дон Ричардс и Ларри Масаниелло — сидели на корточках рядом. Их лица выражали растерянность и сочувствие. Помимо того, что они сделали, они, очевидно, не имели ни малейшего представления, чем еще они могут ей помочь.

— С ней будет все в порядке, — пробормотал Николс. Его лицо напряглось. — Насколько это, конечно, возможно после группового изнасилования. Он посмотрел вниз, на фермера. — В отличии от этого парня. Крупные артерии не пострадали, но он потерял огромное количество крови.

Майк присел на корточки рядом с врачом. — Чем я могу помочь, Джеймс?

Он видел, что Николс перевязал уже все раны фермера. Но кровь все равно проступала через ткань. Врач рвал еще полосы из остатков своей рубашки, готовя новые повязки.

— Дай мне свой смокинг, для начала. И надо посмотреть, есть ли какие-либо одеяла внутри. Нужно все, что поможет сохранить его в тепле. Он в шоке.

Майк снял смокинг и протянул его доктору, который укрыл им фермера. Затем Николс сказал: Необходима машина скорой помощи, чтобы отправить этого бедолагу в больницу. А так, я сделал все, что смог здесь без медикаментов и оборудования.

Врач поднял голову и медленно оглядел окрестности. — Но почему-то у меня плохое предчувствие, что машину скорой помощи и больницу будет трудно найти.

Его глаза встретились с глазами Майка. — Где мы, черт возьми, находимся? — Он сумел выдавить улыбку. — Только не говори мне, пожалуйста, что это наша любимая Западная Вирджиния. Моя дочь давно подталкивала меня переехать сюда и открыть здесь свою практику. — Он моргнул. — Прямо душераздирающая сцена из фильма-триллера 'Избавление'. Там все происходило в такой же глуши, насколько я помню. А ведь мы только в полутора часах езды от Питтсбурга.

Майк следом за врачом окинул своим взором окрестности. И тихо сказал: Не нужно быть Шерлоком Холмсом, чтобы понять, что мы сейчас далеко не в Западной Вирджинии, доктор Ватсон.

Николс хмыкнул.

— Абсолютно ничего похожего, Джеймс — ни пейзаж, ни деревья, ни люди, ни…

Он ткнул большим пальцем через плечо, указывая на дом, который стоял позади них.

— Там нет ничего, привычного нам по Западной Вирджинии, скажу я тебе. При всей своей бедности, сам дом вовсе не шаткая лачуга. У нас такой большой, хорошо сложенный и старинный дом был бы объявлен историческим памятником еще пятьдесят лет тому назад.

Он наклонился и схватил одно из ружей головорезов, по-прежнему стоявшему у стены. После быстрого осмотра он протянул его Николсу.

— Видел что-нибудь подобное? — Врач покачал головой. — И я, — размышлял Майк. — Кен Хоббс говорит, что оно с фитильным запалом. А он знает, что говорит. Всю свою жизнь он увлекался старинным оружием. Такого оружия, как это, не делают, должно быть, уже двести лет. По крайней мере. Даже во времена Американской революции, уже были кремневые ружья.

Он посмотрел на оружие с уважением. — Ты только посмотри на эту вещь, впечатляет, не правда ли? Должно быть, по меньшей мере, 75 калибра.

Он хотел что-то добавить еще, но был прерван Фрэнком, вышедшем из двери.

— Такие дела, — сказал он. Джексон казался, как всегда, невозмутимым. Отчасти это было связано просто с его личностью, но в основном с тем, что секретарь-казначей профсоюза был одним из тех, кто, кроме Николса, имел реальный боевой опыт.

Майк посмотрел на других, кого он мог видеть. Все они, кроме Джексона и Николса, теперь, когда бой был закончен, начали проявлять эмоции. Леффертс лежал на спине, прижимая повязку на боку, и смотрел в небо. Молодой шахтер, который был так убийственно беспощаден к врагам в разгар боя, теперь выглядел ошеломленным бычком. Его глаза были широко открыты и казались свободными от какой-либо мысли. Опустившись на колени рядом с ним, Дэррил понурил голову и опустил плечи. Он сжимал колени ладонями так сильно, что костяшки пальцев побелели. Чуть в стороне, возле жертвы изнасилования, Дон Ричардс и Ларри Масаниелло уже не сидели на корточках. Они оба сидели, вытянув ноги вперед, упершись в них руками. Их оружие лежало на земле. Оба тяжело дышали. Ричардс тихо ругался, а Масаниелло, который был набожным католиком, бормотал молитву.

Майк выдохнул почти со свистом. — Похоже, большинство в небольшом шоке, Джеймс. Кроме тебя и Фрэнка.

Доктор издал смешок. — У нас все еще впереди. На сегодняшнюю ночь кошмары мне обеспечены. Подозреваю, и Фрэнку тоже.

Джексон, прислонившись к дверному косяку, покачал головой. — Не сегодня. Может, завтрашней ночью. Но послезавтра точно будет очень плохо. Я прямо уже вижу, как я дрожу. — Он мрачно осмотрел сцену перед собой. — О боже, это было хуже, чем перестрелка, которую я видел в Японии.

И потерся плечами о дверной косяк. — Но, по крайней мере, стрельба закончилась. — Он уставился на Майка, который все еще сидел на корточках рядом с врачом. — А как ты? — спросил он. И добавил, прежде чем тот ответил, — И не вешай мне лапшу на уши, Майк. У тебя по лицу все видно.

Майк невесело усмехнулся. — Я и не собирался. Правду, говоришь? Я чувствую себя, как будто меня сбил грузовик. А я пытаюсь выяснить, почему я все еще жив.

Перед ним возник мигающий образ самого себя, идущего вперед, к скотному двору, как машина для убийства, холодный как лед. Бах! Бах! Как просто. Один убит, еще один…

Он посмотрел на труп первого человека, которого он застрелил. В плечо. Не нужно быть врачом, чтобы понять, что человек был мертв, мертв, мертв. Пуля из магнума должна была разорвать сердце на куски.

Ну вот зачем ты сразу купил такого монстра. Мощное останавливающее воздействие, как гласила его реклама. О боже!

Он сжал губы, пытаясь понять, что именно он чувствовал.

Голос Фрэнка прорвался как через вату в ушах.

— Эй! — сказал его друг. — Не думай об этом сегодня, Майк. Поверь мне. Пусть пройдет какое-то время.

— Чистая правда, — подтвердил Николс. Врач поднялся на ноги. Это движение напомнило Майку, что нужно посмотреть в доме насчет одеял.

— Извини, — пробормотал он, встал и направился к двери фермы. — Фрэнк, ты там не заметил что-нибудь вроде одеял, пока вы там…

Вдруг сверху раздался крик. Это был голос Тони Эддаччи. Тони, высунувшись из небольшого окна верхнего этажа, показывал пальцем куда-то вдаль.

— У нас большие проблемы! — воскликнул он. Майк посмотрел в ту сторону, куда указывал Тони. Там виднелся небольшой отрезок грунтовой дороге, начинающийся от двора и огибающий рощу. С земли, Майк ничего больше не видел из за деревьев.

Судя по всему, Эддаччи видел дальше. — Там… А-а-а, черт, Майк, я клянусь, что это правда, там дилижанс едет сюда в сопровождении четырех всадников. Они не более чем в четверти мили. Будут здесь в любую минуту.

Его голос еще более взволновался и усилился. — А за ними около двадцати человек пешком! И с преогромными копьями! Я не шучу — там копья, о боже.

Склонившись над подоконником, Тони посмотрел на мертвых головорезов, лежащих на скотном дворе. — Выглядят, как эти ублюдки. Особенно те, что на лошадях.

Майк смотрел в сторону, указанную Тони. Грунтовая дорога была проще некуда. Две накатанных борозды. Деревья, перекрывающие обзор, были всего в двадцати ярдах. Теперь Майк уже мог слышать стук копыт.

Через несколько секунд четыре всадника показались в поле зрения. Эти люди были в шлемах и кирасах, с мечами в ножнах на поясе. Майк мог видеть что-то вроде очень больших пистолетов, закрепленных на седлах.

Ехавший впереди всадник заметил его и что-то закричал. Все четыре конника натянули поводья и остановились. Мгновением спустя за ними выехало странное транспортное средство, запряженное шестеркой лошадей. Кучер отчаянно тянул поводья, в результате чего еле успел остановить повозку, прежде чем она врезалась в застывших всадников. Все же она развернулась боком поперек дороги. Одно из колес съехало в борозду, повозка опасно перекосилась.

Тони назвал повозку 'дилижанс', но это не было похоже на дилижанс, который Майк видел в кино. Это было транспортное средство с элегантной деревянной мебелью и всякими декоративными атрибутами, больше напоминавшее небольшой крытый фургон.

Тот же всадник опять крикнул что-то. Как и прежде, слова были непонятными, но Майк был уже почти уверен, что язык был немецкий. По крайней мере, если память его не подводила.

В воцарившемся молчании всадники смотрели на американцев. Двое шахтеров рядом с лежавшей женщиной поднялись на ноги и держали пистолеты наготове. Как и Дэррил. За ним последовал и Тони. Николс привстал наполовину на корточках, взяв в руки пистолет полицейского. Даже Хэнк, все еще лежа на земле, прижимая одной рукой повязку на ребрах, другой рукой беспорядочно нащупывал на земле свой пистолет. Бывший шахтер Чак Ролс был внутри фермы. Майк слышал его шепот за дверью: Я держу их на прицеле, Майк. Дай только сигнал.

Майк вытянул руки. — Спокойно всем! Даже не думайте стрелять без повода!

Он видел, как четыре всадника медленно потянулись за пистолетами у седел. Майк вспомнил, с беспокойством и опозданием, что его собственное оружие лежит где-то в фермерском доме.

В этот момент отъехал занавес на боковой части экипажа. Прямо на Майка глядело лицо. Это было лицо молодой женщины, выглядевшей очень расстроенной. С вершины ее головы свисало несколько прядей длинных черных волос. Ее глаза были карими, лицо смугловато, как это часто бывает у испанок. Майк вдруг улыбнулся. Весело, и как ни в чем ни бывало. Какая-то странная веселость. А может, и нет. Интуиция иногда работает, даже если логика и разум сбежали напрочь.

— Полегче, ребята! Я думаю, что у нас тут скорее 'Девичьи страдания', чем что-нибудь другое. Осталось выяснить, с какой стороны безопаснее откусить кусок пирога.

Фрэнк усмехнулся. — Ты всегда был романтиком. И дураком при виде прелестного личика.

Майк пожал плечами. Все еще улыбаясь, он начал медленно двигаться к повозке. Он держал руки широко разведенными — так, чтобы всадники могли видеть, что он был безоружен.

— Ты назвал это лицо 'прелестным'? — прокомментировал он через плечо. — Ты просто выбиваешь меня из образа, Фрэнк. Я-то уж думал, что мы были на съемках фильма 'Избавление'. — И с усмешкой: А может, это был фильм 'Техасская резня бензопилой'? Сейчас, только уточню в Интернете…

Лицо женщины было все ближе. — Вот. Сейчас мы находимся в фильме 'Клеопатра', - сказал Майк. Слова прозвучали гораздо более нежнее, чем он намеревался. И с удивлением понял, что он почти не шутил.

Глава 4

Повозка вдруг накренилась и бросила Ребекку прямо на ее отца. Бальтазар Абрабанель зашипел от боли.

— Осторожней, дочка! — проворчал он. Он еще крепче прижал руку к своей груди. Седобородое лицо Бальтазара было бледным и изможденным. Его дыхание стало прерывистым и учащенным.

Ребекка взглянула на него с тревогой. Ее собственное сердце забилось со страхом, граничащим с паникой. Что-то было не так с ее отцом. Его сердце…

Снаружи донесся звук кричащего что-то голоса. Ребекка узнала его. Голос принадлежал командиру небольшого отряда ландскнехтов, которых ее отец нанял в Амстердаме, чтобы сопроводить их в Баденбург. Но голос германца звучал с таким сильным акцентом, что она не разбирала самих слов. Судя по интонации, однако, человек был поражен чем-то.

Снова крик. На этот раз она поняла.

— Эй вы, назовитесь!

Бальтазар тихо застонал. Затем, с видимым усилием, сказал:

— Посмотри, что происходит, Ребекка.

Ребекка застыла в нерешительности. Состояние отца было просто ужасным. Но по долгой привычке, она сразу повиновалась.

Она завозилась с пояском, который удерживал занавес закрытым. Из-за поспешной возни накатило раздражение. Фургон был с окном только с одной стороны. Ребекка предпочла бы постоянно открытый занавес, чтобы наслаждаться ветерком. Но ее отец настаивал на постоянно закрытом от внешнего вида занавесе.

— Это путешествие будет достаточно опасным, дитя мое, — сказал он ей, — нам ни к чему мужские взгляды. Ты только посмотри на себя.

Это заявление сопровождалось странной улыбкой. Нежность и отчасти, гордость. Но было что-то еще…

Когда она, наконец, догадалась, что это за 'что-то еще', Ребекка была поражена и даже ошеломлена. Потрясение пришло от понимания возможного насилия, которого опасался ее отец. Разве есть люди, которые на самом деле делают такие вещи? Ошеломление — от осознания того, что даже ее отец считал ее прекрасной. Другие говорили ей об этом, но… само ощущение этого все еще казалось ей странным. Она сама никогда не видела ничего в зеркале, кроме молодой испанской еврейки-сефардки. Оливковая кожа, длинные черные волосы, нос, два темных глаза, рот, подбородок. Да, черты лица очень правильные и симметричные. Пожалуй даже, в высшей степени. И иногда она думала, что ее губы могли быть привлекательными. Полные, насыщенные. Но прекрасная? Что это значит?

Наконец-то занавес уступил, не прошло и нескольких секунд, которые показались ей целой вечностью. Она откинула занавеску и высунула голову в окно.

На мгновение она даже не поняла, что видят ее глаза. Ее ум до сих пор витал вокруг бедственного положения своего отца. Его сердце…!

Потом она вдруг все увидела. Ахнула и отпрянула назад. Ее охватил новый ужас, наложившийся на старый. Частично страх был вызван зрелищем мертвых тел, разбросанных повсюду. Или так ей показалось с первого взгляда. Ребекка никогда не видел сцен насилия раньше. Ничего, кроме незначительных выходок хулиганов, а власти в Амстердаме строго наказывали даже за это. А тут кровь повсюду! И даже — вон голова лежит отдельно. А эта женщина — что с ней? Неужели ее…? О Боже!

Но это все простые, понятные страхи. Волна настоящего ужаса прошла вниз по ее спине при виде человека, стоящего прямо перед ней. Идущего к ней. Вот уже осталось тридцать футов.

Ребекка парализованно смотрела на идущего человека. Как мышь, увидевшая змею.

Идальго! Здесь? Не дай нам Бог!

— Что там, дитя мое? — потребовал ее отец. Затем прямо зашипел: — Да что происходит?

Она почувствовала, как он подался вперед, встав позади нее.

Она разрывалась между страхом перед идальго и страхом за своего отца. И тогда — да когда все это, наконец, кончится? — наступил еще один ужас. Она услышала, как командир ландскнехтов, нанятых ее отцом, закричал снова.

— Сматываемся! — услышала она его панический вопль. — Уходим! За это нам не платили!

Ребекка услышала удаляющийся стук копыт. Мгновением спустя она почувствовала, как повозка пошатнулась, и поняла, что возчик спрыгнул тоже. Она услышала, как он ломится по кустам вдоль дороги, напрягая все свои силы.

Они бросили нас!

Она отшатнулась от окна фургона, глядя широко раскрытыми глазами на отца. Ее губы попытались что-то сказать. Но добрый и мудрый человек, который являлся ей опорой всю свою жизнь, ничем не мог помочь ей теперь. Бальтазар Абрабанель был еще жив. Но его глаза были закрыты, а зубы крепко сжаты. Теперь уже двумя руками он держался за сердце. Затем соскользнул с подушки сиденья на пол кареты. Раздался слабый стон. Похоже, агония.

Теперь ужас буквально захлестнул ее. Ребекка бросилась на колени, обнимая отца. Она отчаянно пыталась хоть как-то утешить его, помочь ему, но не знала, как и чем. Она смотрела на тяжелые сундуки, сложенные на скамейке сиденья напротив нее. Книги ее отца. Его перевод медицинских трудов Галена был в одном из этих сундуков. Но для нее это было практически бесполезным. Тридцать семь томов Галена. Все они были написаны на арабском, который Ребекка могла читать с трудом.

Тут она услышала голос. Испугавшись, она повернула голову.

Идальго стоял у фургона, засунув голову в окно. Этот человек был настолько высок, что ему пришлось наклониться немного, чтобы сделать это.

Опять тот же голос. Что-то знакомое. Она почти все понимала. Но это было невозможно. Идальго не мог говорить так. На этот раз она разобрала почти все. По крайней мере, большинство слов. Его акцент был очень странным, в отличие от того, что она когда-либо слышала на этом языке.

Английский? Он говорит по-английски? Но идальго не говорят по-английски. Это ниже их достоинства. Язык пиратов и торговцев.

Она смотрела на него теперь со странной смесью любопытства и страха. Настоящий идальго, до кончика ногтей. Высокий, сильный, стройный, красивый. Он излучал глубокую уверенность в себе, которой мог обладать только испанский дворянин. Даже его одежда похожа: белая шелковая рубашка, темные брюки… Правда, сапоги какие-то странные. Но вот он широко улыбнулся, и сомнения исчезли. У кого еще могут быть такие идеальные зубы?

Потом он снова заговорил. Те же самые слова, которые он повторил уже в четвертый раз. — Простите, мэм, вам нужна помощь?

* * *

Ребекке Абрабанель всегда было интересно в последующие годы, почему она тогда сказала правду. Вернее, еле вымолвила… пролепетала. Она часами вспоминала этот момент, сидя в одиночестве и размышляя. И удивлялась…

Может быть, сказалось долгое преследование ее народа с древнейших времен. Даже после той жестокости Святой Инквизиции и безжалостности, с которой дворяне-идальго насильственно изгоняли их из Испании и Португалии, евреи-сефарды никогда не могли забыть залитую солнцем землю древней Иберии, куда они пришли когда-то, и которую полюбили. Много веков помогая строить и укреплять ее, убедившись, что евреи, наконец, нашли место, где их приняли и приютили. Пока христианская королевская семья и знать не решили иначе, и они снова были изгнаны и обречены на скитания. Тем не менее, они сохранили свой язык, имели свою поэзию и лелеяли самобытную культуру. Евреи-ашкенази могли ютиться в своих гетто в Центральной и Восточной Европе, отгородившись от окружающего мира. Но не сефарды. Почти полтора века прошло с момента их изгнания из страны, но они по-прежнему называли себя сефардами, а высшей похвалой среди них все еще было назвать человека идальго.

Таким образом, с годами она пришла к мысли, что тот ее ответ был ответом ребенка, который таил надежду, что все эти легенды не были ложью, в конце концов. Что где-то там, в мире, действительно существует благородство, а не только жестокость и предательство, прикрывающиеся вежливостью и традициями.

Но было и нечто большее. Что уж скрывать. Это был инстинкт женщины.

Оценивающий мужчину. Красивый, да, но не совсем соответствующий образу идальго. Даже в тот момент ужаса и растерянности, она сохранила достаточно остроты ума, чтобы почувствовать разницу. Это не была хищная красота идальго. Просто красивый мужчина — почти деревенщина — пришел к ней с этим грубоватым носом и открытой улыбкой. И его глаза были такими чистыми и голубыми… И в отличие от брутальных идальго, в них не было ничего, кроме дружелюбия и участия.

Ребекка Абрабанель раздумывала над всем этим на протяжении многих последующих лет. И постоянно возвращалась к этому моменту. Очень часто. Это было какое-то душевное баловство. Но ни один другой момент в ее жизни, когда она окидывала ее мысленным взором, никогда не приводил в такой трепет ее сердце.

* * *

— Да-а, пожалуйста! Мой отец…

Она на мгновение опустила голову, закрыв глаза. Слезы начали просачиваться через веки. И тихо продолжила: — Он очень болен. Я думаю, что-то с сердцем…

Она открыла глаза и подняла голову. Лицо человека сквозь слезы выглядело размытым.

— Мы беженцы, — прошептала она. — И не просто беженцы… — ее дыхание прервалось. — Мы мараны.

Она почувствовала его замешательство и недоумение. Конечно. Он же англичанин.

— Тайные евреи, — пояснила она. К ее удивлению, у нее вырвался нервный смешок. — Но дело даже не в этом. Мой отец… — она прижала ладонь к губам, как бы опасаясь подслушивания, — он философ. Врач по профессии, но он учился многим знаниям. В основном учение Маймонида, но также караимское толкование Талмуда. И мусульманские труды Аверроэса…

Она поняла, что лепечет что-то ненужное. Разве ему это интересно? Ее губы сжались.

— В общем, он был изгнан из Амстердама за ересь. Мы направлялись в Баденбург, где живет мой дядя. Он сказал, что может предоставить нам жилье.

Она на мгновение запнулась, вспомнив о серебре, спрятанном в сундуках среди книг. Страх снова охватил ее.

Человек заговорил. Но не с ней. Он повернул голову и крикнул: — Джеймс, иди сюда, похоже, тут очень больной человек.

И снова повернулся к ней. Его улыбка сейчас была сочувствующей, а не веселой, как раньше. Но даже сквозь слезы Ребекка чувствовала в нем достоинство и уверенность.

— Что-то еще, мэм? — спросил он. Его лицо напряглось. — К нам тут двигаются люди. Мужчины с оружием в руках. Кто они?

Ребекка ахнула. Она совсем забыла о группе наемников, с которыми они столкнулись незадолго перед тем.

— Это люди Тилли! — воскликнула она. — Мы не думали, что они так далеко от Магдебурга. Мы встретились с ними в двух милях отсюда по дороге. Мы надеялись избежать повторной встречи, но…

— Кто такой этот Тилли? — потребовал незнакомец. Улыбка полностью исчезла. Его лицо напряглось и стало злым. Но гнев, очевидно, не был направлен на нее.

Ребекка вытерла слезы. Кто такой Тилли? Как может кто-нибудь не знать предводителя католической лиги, графа Тилли? После того, что произошло в Магдебурге?

Человек, казалось, почувствовал ее смятение.

— Ладно, неважно, — отрезал он. Издалека раздался крик. Ребекка не могла разобрать слов, но она поняла, что они были на английском языке. Предупреждение о чем-то, подумала она.

Следующие слова человека были быстрыми и требовательными: — Мне нужно знать только одно — эти люди опасны для вас?

Ребекка растерянно посмотрела на него. Он что, шутит? Но честное выражение его лица ее успокоило.

— Да, — ответила она. — Они убийцы и грабители. Лучше сами убейте моего отца. И меня… Она замолчала. Ее глаза обратились к тому месту, где на земле лежала женщина. Ее там уже не было. Она поднялась на ноги и медленно шла к ферме. Двое из мужчин идальго поддерживали ее.

Она услышала рычание в голосе идальго.

— Что ж, хорошо. Более чем достаточно.

Она вздрогнула от неподдельной ярости в его голосе.

Через секунду дверь экипажа открылась. Чернокожий человек, голый до пояса, поднимался в карету. В одной руке он держал маленькую красную коробку, украшенную белым крестом. Несмотря на свое удивление, Ребекка не выразила никакого протеста, когда черный человек мягко отодвинул ее от своего отца и начал осматривать его.

Экспертиза была быстрой и профессиональной. Мужчина открыл коробку и достал из нее флакон. Ребекка, сама дочь врача, безошибочно узнала в нем также врача. Она почувствовала огромное чувство облегчения. Благодарение богу, тот оказался мавром! Ее отец превозносил арабскую медицину. Христианских врачей он считал профанами.

Мавр обратился к идальго. Идальго после этого выкрикнул нескольких команд — Ребекка, озабоченная состоянием своего отца, не уловила их смысл. Потом снова повернулся к повозке.

Мавр говорил быстро и отрывисто. Его акцент отличался от акцента идальго, и он использовал очень странные слова. Ребекка немногое смогла разобрать из его английского языка.

— У него коронарная недостаточность (при чем здесь коронация? — какая-то бессмыслица). Состояние тяжелое, я думаю. Нужна госпитализация (какой еще постоялый двор?) Как можно скорее. Если не успеть вовремя (дальше опять бессмысленная фраза — какой-то перебор и сгусток грязи, при чем здесь вообще грязь?), шансы невелики. Сердце не выдержит.

Ребекка ахнула.

— Значит, он умрет?

Черный врач посмотрел на нее. Его темные глаза были заботливыми, но мрачными.

— Может, мэм, — тихо сказал он. — Но может, и справится. (Может, справится? То есть выживет, предположила она. Какая странная идиома). Пока слишком рано говорить.

Раздался еще один возглас от одного из мужчин идальго. Ребекка подумала, что со стороны фермы. На этот раз она поняла слова.

— Идут! Пойдешь в укрытие, Майк? (Какое-то бессмысленное имя для идальго, подумала она, Майкх).

Идальго посмотрел на дорогу. Теперь Ребекка сама могла слышать звуки приближающихся шагов и крики людей. Германцы. Люди Тилли. Стая волков, заметивших добычу.

Идальго покачал головой и крикнул в ответ.

— Нет! А вы все остаетесь в доме! Как только подойдут, начинайте стрелять. Я поведу огонь от повозки!

Он быстро сунул голову в карету и протянул руку к врачу.

— Джеймс, дай мне свой пистолет. У меня нет времени, искать свой собственный.

Мавр потянулся назад и вытащил что-то из задней части брюк. Ребекка посмотрела на него с удивлением. Разве это пистолет? Такой маленький! Совсем не похож на те огромные, что были у ландскнехтов.

Но она отбросила свои сомнения, увидев, как нетерпеливо, идальго схватил эту вещь. Хотя Ребекка очень мало знала об огнестрельном оружии, она была поражена изощренным мастерством изготовления этого оружия.

Теперь идальго зашагал прочь. Не прошло и пяти секунд, как он занял позицию за несколько ярдов от повозки. Он остановился и обернулся. Затем осмотрел пистолет, делая что-то с ним — что именно Ребекка не могла разобрать. Затем, расправив плечи и расставив пошире ноги, стал ждать.

Ребекка, затаив дыхание, наблюдала из окна фургона за происходящим. Ее глаза мелькали туда и обратно, от фермы к идальго. Даже неопытная в таких делах Ребекка сразу поняла, что именно делает идальго. Он отвлекал на себя внимание головорезов Тилли от повозки. А его люди в доме будут иметь прекрасную картину для обстрела.

Наемники, двигающиеся к ферме, были с другой стороны фургона. Ребекка могла слышать, но не видела их. Все, что она могла видеть, это идальго, наискосок от нее.

Поэтому последовавшего сражения она также не видела. Ее глаза были устремлены только на стоявшего на месте высокого мужчину в трепыхавшейся белой рубашке и черных брюках. Возможно и не знатного рода, и в смешных сапогах. Но Ребекку это не волновало. Великий Самуил ибн Нагрела, еврейский поэт и визирь Гранады, победивший в битве при Алфуэнте, не стал бы стесняться такой обуви. Так, по крайней мере, думала молодая девушка, увлекавшаяся легендами сефардов.

Просто невероятная уверенность в себе. Ребекка вспомнила строки из поэмы ибн Нагрелы, посвященные битве при Алфуэнте.

Мой враг восстал — но Рок был против моего врага.

Как тот, кто сотворен, мог воспротивиться Творцу?

Теперь мои войска и стройный ряд врагов

Стоят напротив. В день такой, где гнев, и зависть,

С яростью впридачу, Князь Смерти предлагает приз.

И каждый хочет выиграть лишь славу,

Хотя и должен жизнь отдать взамен.

Идальго выстрелил первым. Он не сделал никакого предупреждения, не вступал в бессмысленные переговоры и не угрожал. Он просто присел чуть-чуть и вытянул пистолет в обеих руках. Мгновением спустя вздрогнувшая Ребекка услышала пистолетный выстрел, и битва разразилась.

Она была короткой, суматошной и невероятно жестокой. Даже Ребекка, наивное дитя в таких вопросах, знала, что оружие просто не может стрелять так быстро, буквально градом пуль, которые вырывались из пистолета идальго и оружия его людей. Она не могла видеть кровавую бойню, которую сотворили эти пули в небольшой толпе наемников, но у нее не было никаких трудностей в истолковании криков боли и удивления.

Великая литература оградила ее душу от очередных ужасов. В тот день мужество поступало к ней как непосредственно от самого идальго, так и от поэзии битвы при Алфуэнте.

И львы младые славили те раны

На их главах, как будто то венцы.

И, умирая, верили, что веру

Они святую защитить смогли.

А жизнь, они, конечно, знали

Была сегодня не про них совсем.

Она затаила дыхание. Не все выстрелы принадлежали идальго и его людям. Она узнала более глубокий рев пищалей наемников. Она боялась увидеть, что вот-вот белая рубашка идальго окрасится кровью.

И копья, словно молнии, затмили

Свет солнца над бойцами навсегда.

Их кровь покрыла землю алым слоем

Как кровь баранов на алтарь легла.

И вот она увидела, как какой-то невидимый ветер рванул левый рукав идальго, оставив в нем сквозную дыру. Она зашипела, как кошка. Но крови не было. Не было. Не было.

Вдруг, как тоже шок своего рода — битва закончилась. Тишина, затем топот и вопли убегающих. Ребекка глубоко вздохнула, потом еще и еще. Внимательные глаза врача. Всего лишь беглый взгляд, и мавр повернулся к ее отцу. Легкая улыбка прошла по его лицу. Ребекка, осознавая значение этой улыбки, покраснела от смущения. Но не сильно. Просто пожилой человек, любующийся фигурой молодой женщины. Никакой угрозы для нее в этой улыбке не было.

Отпрянув от окна, Ребекка рухнула на мягкое сиденье кареты. Она заплакала, закрыв лицо руками.

Через некоторое время, не прошло и трех секунд, она снова услышала скрип отворяющейся двери кареты. Она почувствовала, как в фургон зашел он, идальго. Осторожно, он опустился на сиденье рядом с ней и обнял ее за плечо. Не удивляясь неуместности своих действия, она склонилась к его плечу и уткнулась лицом в его грудь.

Мягкий шелк, твердые мышцы. Никакой крови.

— Спасибо, — прошептала она.

Он ничего не сказал. В этом не было никакой необходимости. Впервые с тех пор, как весь этот ужас начался в тот день, Ребекка почувствовала, что все ее напряжение и страх покинули ее. Впервые за многие годы, возможно.

Заполнил ли Потоп весь мир?

Сухой земли уж не видать нигде.

Странно, что именно это пришло ей в голову. Отринув ужасы в надежных руках незнакомого человека, она могла думать только о той, залитой солнцем и наполненной великолепной поэзией земле, которую она никогда в жизни не видела. Вытирая слезы об его шелковую рубашку, она вспомнила оду Авраама ибн Эзры к своему плащу:

Я развернул его, дырявый словно сито,

Во мраке ночи видно сквозь него:

Луна и звезды в небосвод зашиты.

Мой бесполезно шить — пришел уж срок его.

Глава 5

Идальго не оставался в фургоне надолго. Не больше двух минут. Ребекка не была точно уверена. Несколько из его людей подошли к экипажу. Состоялся быстрый обмен словами. Ребекка не могла понять многое из разговора, отчасти из-за акцента и отчасти потому, что они использовали незнакомые ей термины. И это было странным. Ребекка родилась и выросла в Лондоне. Она думала, что была знакомы с любыми нюансами английского языка.

Но она поняла суть их обсуждении. И в этом тоже было что-то странное. Идальго и его люди, казалось, были озадачены своим местонахождением. Они также были в очевидном замешательстве по поводу своих дальнейших действий.

Странно, очень странно. Страх снова начал закрадываться в сердце Ребекки. Идальго был человеком, которого все они явно уважали и обращались к нему за распоряжениями, но они не обращались к нему, как к дворянину. Это означало, что, несмотря на его галантность, он, видимо, был предводителем наемников. Пожалуй, внебрачный сын какого-нибудь мелкого барона одной из провинций Англии. Это могло бы объяснить и акцент.

Ребекка съежилась на своем сиденье. Наемники были изрядными мерзавцами, это знали все. Преступники без рода и племени. Особенно здесь, в Священной Римской империи, погрузившейся в пламя войны.

Ее глаза с мольбой обратились к отцу. Но на поддержку с его стороны можно было не рассчитывать. Ее отец боролся за свою жизнь. Мавританский врач держал его за руку и давал ему время от времени маленькие таблетки из флакона, взятого из его коробки. Ребекка даже и не думала возражать против такого лечение. Черный доктор излучал ауру компетентности и уверенности.

Идальго вернулся к экипажу. Ребекка робко повернула к нему голову.

Невозмутимое лицо. В глазах явно светилось дружелюбие. И еще кое-что, она сглотнула. Она знала значение таких взглядов. Она видела их и раньше, в Амстердаме, от некоторых из наиболее уверенных в себе молодых мужчин в еврейском квартале. Восхищение; оценка. Желание, даже завуалированное под вежливость.

Но через некоторое время она решила, что там не было никаких следов похоти. По крайней мере, ей так показалось. И с которой Ребекка была на самом деле знакома лишь по романтическим версиям, которые она находила в некоторых книгах отца. В романах, которые она прятала среди толстых томов теологии в библиотеке своего дома в Амстердаме — так, чтобы ее отец не заметил ее неблаговидного интереса.

Она ощутила прилив боли, вспоминая библиотеку. Она любила эту комнату. Любила за ее тишину и покой. За хорошие книги, которыми были заполнены все стены. Ее отец, по-сути, жил только прошлым, и как правило, презирал нынешние времена. Но для одного современного изобретения у ее отца не было ничего, кроме похвалы: книгопечатания.

— Только за одно это, — имел он обыкновение говорить, — Бог простит германцев за их многие преступления.

И вот теперь они в германских землях. Скитаясь по дорогам войны, в поисках убежища перед лицом надвигающейся бури. Или так, по крайней мере, они надеялись. Она никогда не увидит эту библиотеку снова, и на мгновение Ребекка Абрабанель снова ощутила боль потери. Ее детство ушло вместе с ней, и ее девичество тоже. Ей было двадцать три года. Хотела она того или нет, но обязанности взрослой женщины упали на ее плечи.

Она распрямила плечи и собрала всю свою решимость и мужество. Это движение отразилось в глазах идальго. Восхищение, скрывающееся в этих синих бездонных глазах, вырвалось наружу. Ребекка не знала, затаиться или улыбнуться в ответ.

Она сама не поняла, как улыбка появилась на ее лице. Вопреки строгому воспитанию, что само по себе было странно.

Идальго заговорил. Какими-то рублеными фразами, полными своеобразных сокращений и идиом. Автоматически, Ребекка переводила его слова на свой официальный английский язык.

— С вашего позволения, сударыня, нам придется воспользоваться вашим фургоном. У нас есть раненые, которых нужно отвезти для надлежащего лечения.

— И побыстрей, — пробормотал мавр, по-прежнему сидящий на корточках на полу рядом с ее отцом. — Я уже запичкал его аспирином.

Из последнего Ребекка не поняла ни слова.

Глаза идальго переместились на сундуки и ящики, наваленные у дальней стенки фургона. — Нужно убрать их, чтобы освободить место.

Ребекка побледнела и вскрикнула. Книги ее отца! И серебро, спрятанное внутри!

Она посмотрела на идальго. Она думала, что он вспыхнет от гнева, увидев ее страх. Но если он и был, то исчез в одно мгновение.

Большая рука идальго сжалась на дверце кареты. Правая рука, отметила она машинально. Одна из костяшек была разбита, с запекшейся кровью. Травма от боя?

Она сразу же вернулась к его лицу. Идальго отвернулся на мгновение, оглядывая местность. Его челюсти крепко сжались. Затем, с легким вздохом, он снова повернулся к ней.

— Послушайте меня, леди. — Пауза. — Вас как зовут?

— Ребекка… — Она заколебалась. — Абрабанель.

И затаила дыхание. Из всех великих семей сефарадов, имя Абрабанель было самым известным. Ведь они вели свое происхождение от библейского царя Давида.

Но это имя, по-видимому, ничего не значило для идальго. Он просто кивнул и сказал: — Рад познакомиться с вами! Меня зовут Майк Стирнс.

Майк? Ой. Снова эти странные сокращения. Значит, Майкл.

Идальго сверкнул улыбкой. Улыбка исчезла так же быстро, как и появилась. Его лицо стало суровым и торжественным.

— Послушайте меня, Ребекка Абрабанель. Я не знаю, что это за место, где мы сейчас находимся. Но это меня не волнует. — И отчаянно: — Нет, черт возьми, конечно, волнует немного… Насколько мне известно, мы все еще в Западной Вирджинии.

Ум Ребекки нащупал что-то в названии. Западной… что?

Идальго не заметил ее смущения. Его глаза оставили ее на минуту. Он снова начал осматривать местность вокруг них. Его взгляд был суровым. Даже жестоким.

Он сказал, почти рыча: — Вы — и ваш отец — находитесь под защитой народа Западной Вирджинии.

Его глаза обратились к своим людям, собравшимся рядом. Они наблюдали за ним, внимательно слушая его. Зубы идальго сжались.

— И кроме того, — сказал он, — вы находитесь под защитой Союза горняков Америки.

Ребекка увидела, как люди идальго расправили свои плечи, наполнившись гордостью и мужеством. Их гладкое, изящное на вид оружие, сверкало на солнце.

— Точно, черт возьми! — рявкнул один из молодых мужчин. Он обвел ястребиным взором окружающую их сельскую местность.

Ребекку радовала их реакция, но ее замешательство оказалось сильнее. Америка? Ее челюсть чуть не отвисла. Так ведь в Америке почти ничего нет английского. Правда, их маленькая бедная колония вроде называется Вирджиния, если она правильно помнила. Но говорить от имени всей Америки…

Надежда угасала на глазах. Значит, испанцы. Сефарды были и там. После того, как голландцы захватили Бразилию восемь лет назад, и Америка стала их убежищем. Отец говорил, что в Ресифи есть даже синагога.

Ребекка смотрела на идальго. Он что, на самом деле идальго? Она была полностью растеряна. Ее ум пытался нащупать хоть какую-то логику.

Ее замешательство, должно быть, было очевидным. Идальго — Майкл, буду думать о нем как о Майкле — хмыкнул.

— Ребекка, кажется, мы с вами оба в недоумении.

Легкий юмор тут же пропал. Суровость вернулась на его лицо. Майкл наклонился вперед, положив обе руки по бокам открытого окна фургона.

— Где мы, Ребекка? Как называется это место?

Ее глаза уперлись в его плечи. Она не могла полностью охватить их взором — так они были широки.

— Я не уверена точно, — ответила она. — Думаю, мы в Тюрингии. Отец сказал, что мы уже почти достигли нашей цели.

Брови Майкла нахмурились.

— Тюрингия? Это где?

Ребекка поняла.

— О, конечно. Это название не очень хорошо известно. Одна из самых маленьких провинций Священной Римской империи.

Его брови вздернулись.

— Германия, — добавила она.

Его глаза расширились, почти вылезли из орбит.

— Германия? — Казалось, он аж задохнулся: — Германия?

Майкл повернул голову, взглянув на окружающий пейзаж.

— Ребекка, я был в Германии. Там ничего подобного… — Он заколебался. — О, я полагаю, что сельская местность немного похожа. Может быть, за исключением…" — Он нахмурился, указывая пальцем на трупы, до сих пор лежащие в скотном дворе. — Но таких вот мужчин в Германии нет.

Майкл внезапно рассмеялся.

— Бог мой, да полицаи в минуту устроили бы на них облаву! Немцы любят законность и порядок. — И еще раз рявкнул, смеясь. — Alles in ordnung!

Теперь уже брови Ребекки поползли вверх. "Alles in ordnung?" Что он говорит? Немцы являются наиболее непокорными и недисциплинированными людьми в Европе. Все это знают. Это было верно еще до войны. А уж сейчас тем более…

Она вздрогнула, вспомнив Магдебург. Это ужас произошел менее недели назад. Тридцать тысяч человек было убито. Некоторые говорили, что сорок тысяч. Все население города, за исключением молодых женщин, оставленных на потеху армии Тилли.

Голубые глаза Майкла вдруг потемнели с подозрением. Нет, это было не подозрение. Предположение…

— Черт, да неужели..? — Он покачал головой, бормоча что-то. — Позже, — поняла она его слова. — Разберемся с этим позже, Майк. Сейчас не до того…

Раздался крик. За ним сразу несколько. Майкл оттолкнулся от повозки, глядя в сторону леса. Ребекка наклонилась вперед, вытянув шею.

Из леса вышло много людей. На мгновение, Ребекка в который раз была парализована страхом. Но увидев странную одежду и оружие, она расслабилась. Еще мужчины Майкла. Еще больше этих — американцев?

Затем Ребекка впервые увидела их женщин, мелькающих среди деревья, их лица были полны беспокойства и заботы. Как ребенок, она залилась слезами.

Майкл. И женщины. Мы спасены. Мы в безопасности.

* * *

Для Ребекки, тот день — и следующий, и следующий, и следующий, прошли как в тумане. Она потерялась в наступивших легендах, и вовсе даже не сефардских, о которых она раньше мечтала. Все, что она вспоминала потом, было отрывочным и смутным.

* * *

Невероятные транспортные средства, управляемые каким-то ревом изнутри. Этот рев, поняла она достаточно скоро, был какой-то техникой. Она была больше очарована скоростью транспортных средств — а еще больше мягкостью их передвижения. Путешествие на такой скорости должно было сопровождаться такой тряской, что транспорт должен был разлететься на куски. Секрет частично содержался в невероятном совершенстве самой дороги. И еще. Когда она вылезла из автомобиля перед огромным бело-бежевым зданием, любопытство преодолело ее озабоченность за отца. Она наклонилась, чтобы рассмотреть колеса автомобиля. Они были странными. Маленькие, почти приземистые, толстые — чуть мягкие на вид. Она ткнула в черное вещество пальцем. Не такие уж и мягкие, как она думала!

— Что это? — спросила она идальго.

Он склонился над ней, улыбаясь.

— Резина. Мы называем это 'шины'.

Она ткнула снова, сильнее.

— Они наполнены чем-то. Воздухом?

Улыбка осталось, как была. Но глаза идальго, казалось, стали ярче.

— Да, — ответил он. — Именно так. Воздух, он закачен в них под высоким давлением.

Она кивнула и снова посмотрела на шины.

— Это очень хитро. Воздух действует как подушка.

Она посмотрела на него снизу вверх.

— Нет?

Никакого ответа она не услышала. Просто пара ярко-голубых глаз, пристально глядящих на нее. Расширившихся, как если бы он был удивлен чем-то.

Чем? — подумала она.

* * *

Затем ее провели в комнату, затерянную где-то в лабиринте этого огромного здания. Само здание было школой, поняла она. Она никогда не слышала о такой большой школе.

Оборудование было не просто странным, оно поражало воображение. Ребекка поняла, что присутствующие здесь люди были мастерами-механиками — и мастерами в гораздо большей степени, чем даже известные мастера Амстердама.

Но у нее не было времени размышлять. Комната заполнилась людьми, срочно начавшими передвигать мебель и оборудование в сторону, чтобы организовать временный госпиталь. Тяжелораненым фермером и его женой занимались несколько женщин. Доктор бережно уложил ее отца на стол, покрытый белой тканью, и уже снимал с него одежду. Он быстро обменялся словами с какой-то женщиной. Ребекка не могла уследить за разговором. Слишком много слов были ей неизвестны. Но она поняла смысл, увидев как покачала головой женщина. Врач явно был не уверен в исходе. Она увидела, что его черное лицо помрачнело.

Отчаяние охватило ее. Она почувствовала руку идальго на своем плече. Не задумываясь, она снова уткнулась головой ему в грудь. Слезы начали заполнять ее глаза.

Врач увидел ее лицо и подошел к ней, качая головой.

— Я думаю, что он выживет, мисс э-э-э…

— Абрабанель, — сказал идальго.

Ребекка на мгновение почувствовала удивление, что он запомнил ее слова.

Врач кивнул.

— Да. Я думаю, что ваш отец будет жить. Но… — Он запнулся, делая неуверенные жесты руками. Как будто нащупывая что-то. — У нас нет нужных лекарств, которые я бы хотел.

И опять. Что за странные термины: 'сгусток перебора', 'наркотик'?

Мавр вздохнул.

— Он потерял часть своей сердечной мышцы, но я уже послал людей в город, чтобы они привезли…

Она узнала греческое слово бета; явно не букву; и еще какое-то вещество он назвал нитро… — при чем здесь селитра?

— Это поможет.

Надежда вновь зажглась в ее сердце.

— Он будет жить?

— Я думаю, что так. Но он будет беспомощен в течение некоторого времени. Несколько дней, возможно недель. И ему нужно быть очень осторожным в дальнейшем и не волноваться.

— Что я могу сделать? — прошептала Ребекка.

— В данный момент, ничего.

Мавр отвернулся и пошел к фермеру. Мгновением спустя он уже работал в окружении помощников. Она увидела, что он собирается зашить раны человеку, и была глубоко впечатлена его очевидным мастерством и уверенностью в себе. Она почувствовала, что ее тревога начинает затихать. Все, что можно сделать для ее отца, будет сделано.

* * *

Комната была теперь вся заполнена людьми. Ребекка поняла, что ее ведут к двери. Через секунду, не сопротивляясь, она позволила идальго вывести ее из комнаты. Дальше, вниз по длинному коридору, они прошли в другую комнату, в библиотеку.

Она была потрясена количеством книг. Много молодых людей собрались в библиотеке, возбужденно переговариваясь. Большинство из них были молодыми женщинами — девочками, по-сути. Ребекка был поражена, увидев так много проституток в библиотеке — ведь такую нескромную одежду не разрешали носить даже в пресловутом районе Амстердама с его публичными домами,

Она взглянула на идальго. Странно. Он, казалось, даже не замечал девочек.

Значит, это не проститутки, тут же поняла Ребекка. Этот неприличный показ своих голых ног — просто их обычай.

Она обдумывала этот вопрос, когда идальго мягко усадил ее на диван.

— Я вернусь через минуту, — сказал он. — Сначала я должен переговорить, для того, чтобы устроить вас и вашего отца. У нас телефон снова заработал.

Он вышел на несколько минут. Ребекка обдумывала странный термин, который он употребил. Она узнала греческий префикс 'теле'. Длительный разговор? — подумала она. Нет, скорее всего разговор на расстоянии.

В основном Ребекка провела время, пытаясь успокоить свои нервы. Это было нелегко — все эти молодые люди постоянно глядели на нее. Они не были невежами, просто любопытными детьми, но Ребекка почувствовала облегчение, когда идальго вернулся. Он сел рядом с ней.

— Это все кажется очень странным, — сказал он.

Ребекка кивнула.

— А вы кто?

Подыскивая слова, запинаясь, идальго начал объяснять. Они проговорили, по крайней мере, около двух часов. Ребекка настолько была погружена в разговор, что даже забыла о беспокойстве за отца.

В конце концов, Ребекка прояснила для себя даже больше, чем хотела. Она, казалось, приняла новую реальность гораздо лучше, чем идальго. Она была удивлена этим, видя очевидный интеллект этого человека. Но в конце концов она поняла, в чем тут дело. Просто он не имел ее подготовки в логике и философии.

— Итак, вы видите," — объяснила она, — в этом нет ничего невозможного. Вовсе нет. Природа времени всегда был загадкой. Я думаю, что Аверроэс был прав. — Она чуть-чуть покраснела. — Ну, вернее, так считает мой отец, но я с ним согласна.

Она резко остановилась. Идальго больше не слушал ее. Ну, не совсем так. Он слушал ее, но не ее слова. Улыбаясь глазами даже больше, чем губами.

Эти голубые глаза просто бросали ее в дрожь.

— Продолжайте говорить, — прошептал он. — Пожалуйста.

С глубоким румянцем на щеках, она замолчала.

* * *

Мавританский врач спас ее. Он вошел в библиотеку и подошел к ним.

— Состояние вашего отца стабильно, мисс Абрабанель, — сказал он. — Лучше всего сейчас уложить его в постель и окружить заботой. — Врач печально улыбнулся. — И подальше от этого сумасшедшего дома.

Он вопросительно взглянул на идальго. Майкл кивнул.

— Я уже переговорил с городом. — Он бросил на Ребекку взгляд, в котором сочетались забота с — сожалением? — При этих обстоятельствах, я подумал…

Он прервал фразу. В библиотеку вошла пожилая пара. Они заметили идальго и подошли. Их лица так и лучились участием.

Майкл поднялся и представил их.

— Мисс Абрабанель, это Моррис и Джудит Рот. Они согласились предоставить жилье для вас и вашего отца.

* * *

Остальная часть дня слилась для нее в сплошное белое пятно. Ее отца перенесли в большой автомобиль по форме больше похожий коробку. Слова 'Спасательная служба округа Мэриен' были написаны на обеих его сторонах. За ними последовал идальго в своем собственном автомобиле. Мужчины идальго уже загрузили все имущество Абрабанелей в заднюю часть автомобиля. Через очень короткое время — так быстро! так гладко! — они остановились перед большим двухэтажным домом. Ее отца перенесли вверх по лестнице на носилках в дом, затем опять вверх по лестнице в спальню, и устроили в удобной постели. Ребекка и он пошептались в течение нескольких минут. Ничего больше, кроме слов любви. Затем он заснул.

Идальго постоял немного рядом с ней. Он пробормотал что-то об опасности, нуждающейся в наблюдении. Потом быстро и ободряюще сжал ее плечо и вышел. Его отъезд оставил внутри нее чувство какой-то пустоты.

Она была в смятении. Ее ум бродил где-то далеко-далеко. Миссис Рот повела ее вниз, в гостиную и устроила на мягком диване.

— Я принесу тебе чай, — сказала она.

— Ну что, Джудит, — сказал ее муж. — Оставляю тебя здесь, с мисс Абрабанель.

Глаза Ребекки бродили по комнате. Они на мгновение задержались на книжном шкафу. Подольше на странных лампах, светящихся удивительно ровным светом.

Все вокруг казалось расплывчатом. Ее глаза перешли к камину. На каминную полку.

И замерли там.

На вершине каминной полки на видном месте расположился символ иудаизма — семисвечник-менора.

Она кивнула головой в ту сторону, глядя на Джудит Рот. Опять повернулась к меноре.

— Вы евреи? — вскрикнула она.

Дневные ужасы — страхи всей жизни — вспыхнули в одно мгновение. Слезы затопили глаза. Ее грудь и плечи затряслись. Мгновением спустя Джудит Рот уже сидела рядом с ней, прижимая ее к себе, как ребенка.

Ребекка рыдала не переставая. Она отчаянно пыталась взять себя в руки, чтобы смочь задать только один вопрос, который казался ей самым важным во всей вселенной. Задыхаясь, пытаясь вымолвить слова, ответ на которые сулил или страх или надежду.

Наконец, ей это удалось.

— Он знает? — выдохнула она.

Миссис Рот нахмурилась. Вопрос, очевидно, ничего не прояснил для нее.

Ребекка схватилась за горло и практически задушила рыдания.

— Он. Идальго.

Та все еще хмурилась и не понимала. Надежда смела страх, как солнце разрушает туман.

— Майкл. Он знает?

Ее глаза были устремлены на менору. Взгляд миссис Рот последовал за ней. Ее собственные глаза расширились.

— Вы имеете в виду Майка? — Пожилая женщина смотрела на Ребекку с удивлением. — Ну, конечно, он знает. Он знает нас всю свою жизнь. Именно поэтому он и попросил нас приютить вас, когда позвонил. Он сказал, что он думает — не понимаю, почему — он просто сказал, что у него предчувствие, что будет лучше, если вас приютит еврейская семья…

Дальше Ребекка не слушала. Она зарыдала снова, еще яростнее, чем когда-либо. Все ужасы улетучились. Затем зародилась робкая надежда. Она стала лелеять ее. Баюкать, как ребенка, окружая его сказками и легендами. Про верных и благородных идальго.

* * *

Утром синие глаза снова появились в доме. Синие, как безоблачное небо в яркий солнечный день. В последующие годы Ребекка не помнила ничего об этих двух днях. Просто синева и солнечный свет.

Солнечный свет навсегда. Пронизывающий землю без всяких теней.

Глава 6

Густав II Адольф, король Швеции, несомненно, имел сходство со своими благородными предками. Его кожа была бледной и лишь слегка румяной. Коротко подстриженные волосы, брови, подкрученные усы и козлиная бородка были светлыми. Глаза были голубыми, слегка выпуклыми и светились живым умом. Черты его лица, на котором доминировал длинный, костлявый, мощный нос, были весьма красивы, несмотря на некоторую припухлость. Он был очень большого роста. Больше шести футов в высоту. Крупное мускулистое тело имело склонность к полноте. Каждой своей черточкой он воплощал образ Северных королей. Этому способствовали природные данные и соответствующее воспитание.

Лавина чувств бушевала в нем сейчас, когда он шагал взад-вперед по своему шатру — штаб-квартире, разбитой на восточном берегу реки Хафель. Белое, как мел, лицо от нахлынувшего ужаса. Глаза, закрытые от горя. Толстые губы, дрожащие от стыда. И то, что могучие руки короля Швеции в два удара сломали стул и швырнули его остатки на пол, свидетельствовало о его негодовании и ярости.

— Дьявол бы забрал курфюрста Саксонского Иоганна Георга в свой вечный адский огонь!

Королевские помощники, все, кроме Акселя Оксеншерна, отодвинулись от своего монарха. Характер Густава Адольфа был им давно известен. Но не его гнева они боялись. Гнев Густава всегда был недолгим, и король уже давно научился более-менее удерживать свой неистовый характер под контролем. Раздражительные упреки — это худшее, что он, как правило, себе позволял. И вдобавок, отвязаться на невинной мебели. Это событие — это монументальное событие — обещало стать настоящей Сицилийской резней для предметов окружающей обстановки.

Густав схватил еще один стул и переломил его об колено. Остатки крепкого деревянного каркаса свисали в его огромных руках, как хрупкие ветки.

И не ярости боялись эти ветераны военных походов. И уж, конечно, не отлетающих обломков стульев. Аксель Оксеншерн, ближайший друг и советник короля, давно взял в привычку обставлять палатку Густава дешевой обычной мебелью. Уже не в первый раз, с тех пор, как они прибыли в Германию, шведские офицеры видели, как их монарх превращает стулья в зубочистки.

— И, Боже, пусть черт отправит курфюрста Бранденбургского Георга Вильяма в ад вместе с ним!

То, что их пугало — это было кощунство, происходящее на их глазах. Благочестие и набожность их короля были так же знамениты, как и его вспыльчивый характер. Первое в большей степени. Значительно большей. Только непосредственные подчиненные Густава когда-либо испытывали на себе язвительность его языка. И только те из его солдат, которые были осуждены за убийства мирных жителей, изнасилования или кражи, ощущали последствия его гнева под топором палача. В то время как многие из церковных гимнов, которые народ Швеции пел в своих церквях по воскресеньям, были переведены на шведский язык их собственным королем. И считались, по всенародному мнению, лучшими из всех гимнов.

Куски стульев полетели через открытый полог шатра. Двое солдат, стоящих на страже по обе стороны от входа, переглянулись и бочком-бочком, отодвинулись на несколько футов подальше друг от друга. Обычно они улыбались при привычном виде сломанной мебели, вылетавшей из штаб-квартиры короля. Но сейчас они словно окаменели от доносившегося богохульства.

Король Швеции схватил еще один стул, поднял его над головой, обрушил на пол и выпнул наружу тяжелыми сапогами.

— К черту всех князей и дворян Германии! Этих свиней из Содома из Гоморры!

Богохульство было просто шокирующим. Страшным, по правде говоря. Никто из приближенных не мог вспомнить их монарха таким сквернословящим. Даже в худших его высказываниях. Это было ярким свидетельством того, насколько разгневан был Густав, услышав весть о Магдебурге.

Король Швеции стоял посреди шатра, его огромные кулаки сжались, он был похож на обезумевшего быка. Горящие глаза, сверкающие как сапфиры, упали на фигуры трех молодых людей, стоявших в нескольких шагах от него. Невысокого роста, стройные, они были одеты в дорогую одежду. Их руки сжимали навершия мечей. Лица были бледными.

Какое-то время Густав Адольф смотрел на них. Бык, бросающий вызов телятам. Но этот момент был краток. Король Швеции глубоко и медленно вдохнул и выдохнул. Его могучие плечи поникли.

— Примите мои извинения, Вильгельм и Бернард, — пробормотал он. — И ты, Вильям. Я, конечно, не имел в виду вас среди этого чертового племени.

Король ругался на шведском языке, но теперь он говорил по-немецки. Густав свободно говорил на этом языке, как и на многих других, но его характерный акцент выдавал свое прибалтийское происхождение.

Герцоги Саксен-Веймарские и ландграф Гессен-Кассельский сухо кивнули. Их напряженность ослабла. Причем, очень быстро. При всей своей аристократической знатности, они были более чем готовы сразу принять извинения Густава. Эти три дворянина были немецкими властителями, которые словом и делом доказали свою преданность протестантскому движению. Кроме того, в значительной степени их привязанность к Густаву была связана с простым и понятным юношеским преклонением перед героем. Итальянцы уже начали добавлять к титулу Густава II Адольфа словосочетание 'il re d'oro' — золотой король. Вильгельм и Бернард Саксен-Веймарские и Вильям Гессен-Кассельский полностью одобряли подобную постановку вопроса. Насколько понимали эти молодые люди, Густав-Адольф — широко известный и за пределами своей страны — был единственным европейским монархом, достойным этого имени.

Таким образом, они с огромным с облегчением приняли его извинения. Их расслабленность передалась и всем остальным. Вспышка гнева у Густава, даже такая, как сегодня, как всегда длилась недолго.

Король Швеции выдавил улыбку. Он окинул взором внутреннюю часть большого шатра. Осталось только два целых кресла.

— Распорядись занести еще несколько стульев, Аксель, — пробормотал он. — Я, кажется, превзошел себя сегодня. Начнем военный совет.

Аксель Оксеншерн улыбнулся в ответ королю. Он повернул голову и кивнул офицеру, прижавшемуся к стене шатра. Молодой швед выскочил наружу со скоростью газели.

Густав надул щеки. Его глаза пробежались по комнате, как бы оценивая способности всех двенадцати мужчин, собравшихся в ней. Что, на самом деле, он и делал.

Это была быстрая и точная оценка. Интуитивно точная. Ни один из этих людей не был бы сейчас здесь, в шатре, если бы король не возлагал на них большие надежды.

— Что ж, хорошо, господа, давайте работать.

Взгляд Густава немедленно устремился к Вильгельму и Бернарду.

— Теперь войска империи двинутся на Саксен-Веймар. Это факт. Вы двое, и Вильям, единственные мои надежные союзники в Германии. Император Фердинанд не простит вам этого.

Вильгельм, старший из двух герцогов Саксен-Веймарских, поморщился.

— Я боюсь, что вы правы, Ваше Величество. — Тень надежды мелькнула по его лицу. — Хотя услуги Тилли оплачивает Максимилиан Баварский, а не и император, так что возможно…

Вильям Гессен-Кассельский фыркнул. Густав махнул рукой.

— Отбросьте эту надежду, Вильгельм. И вы, Бернард. Максимилиан даже более жаден, чем сам император. Он уже потребовал Пфальц за поддержку династии Габсбургов и католичества. И он, конечно, захочет добавить к нему Тюрингию и Гессен. По крайней мере, хоть что-то из их земель. Император вряд ли сможет отказать ему. Поскольку Фердинанд отказался от услуг Валленштейна, в его распоряжении основной силой останется только армия Тилли.

Вильгельм вздохнул.

— Я не смогу остановить Тилли, — сказал он, морщась. — Он так и будет опустошать Тюрингию и захватывать каждый из ее городов. Веймар, Айзенах и Гот, в первую очередь. Эрфурт, возможно, откупится от него.

Лицо дворянина было настолько измождено, что трудно было признать в нем молодого еще человека.

— Население пострадает очень сильно.

Густав стиснул руки за спиной и расправил плечи. Его лицо было суровым.

— Я ничем помочь вам не могу. Прошу прощения и горько сожалею, но это сущая правда.

Слова падали в тишине, как свинец. С гневом. И со стыдом.

— Я не буду давать обещаний, которые не смогу сдержать. Особенно сейчас. После Магдебурга. У меня просто не хватит сил для защиты Тюрингии от Тилли. На его стороне даже география. Он ближе, и может использовать горы Гарц для защиты своих флангов.

Бернард кивнул.

— Мы знаем это, Ваше Величество. — Он выпрямился, сжимая рукоять меча. — Мой брат является моим наследником, и он должен оставаться здесь, с вами. Но я вернусь в Веймар, и буду делать все, что смогу. Я установлю с вами курьерскую связь, как только доберусь, но…

— Нет.

Недоумевающие глаза Бернарда переместились на Акселя Оксеншерна. Шведский канцлер развел руками, извиняясь.

— Простите мою резкость, ради бога. Но это очень плохая идея.

Аксель поднял руку, предвосхищая бурную реакцию протеста герцога.

— Погодите, пожалуйста, Бернард! Я, конечно, восхищаюсь вашим мужеством. Тем более что мужество среди немецких аристократов более редкий товар, чем золото.

Шведские офицеры разразились грубым, язвительным смехом.

Аксель продолжил: — Это был с вашей стороны очень романтический жест, Бернард. Но вместе с тем, это откровенная глупость. В Тюрингии вас не ждет ничего, кроме гибели или плена. У вас совсем немного собственных сил, и… — Аксель выразительно посмотрел на молодого дворянина. — И у вас нет никакого военного опыта.

Он чуть не добавил, "вы еще девственник, по правде говоря", но удержался.

Лицо Бернарда Саксен-Веймарского окаменело. Его глаза умоляюще уставились на Густава Адольфа.

Густав глубоко вздохнул. Затем, шагнув вперед и положил свою огромную руку на тонкое плечо Саксен-Веймара.

— Он прав, Бернард. — Лицо короля озарилось внезапной веселой улыбкой. — Оставайтесь лучше здесь. Со мной. Я был бы рад добавить вас в ряды моих соратников, вместе с Вильгельмом. Я уверен в вашей полезности для нас, — Густав проигнорировал едва скрываемый скептицизм на лицах шведским офицеров, — и вдобавок ко всему, я полагаю, что мог бы научить вас кое-чему в искусстве войны.

Последняя часть фразы сделала свое дело, как и ожидал Густав. Саксен-Веймар, еще подростком восхищавшийся воинской доблестью короля, вновь превратился в несовершеннолетнего смущенного юношу.

Взгляд Бернарда переместился на других мужчин. Все — заслуженные ветераны. Мужчины, которые доказали свою доблесть. Глядя на них, молодой человек засомневался в своих возможностях. Его взгляд скользнул по шатру и остановился на молодом шведском офицере. Это было Леннарт Торстенссон, блестящий командир шведской артиллерии.

Торстенссон усмехнулся.

— Не бойся, Бернард. Пусть имперцы сейчас смеются над вами. Достаточно скоро, не пройдет и года — им уже будет не до смеха.

Смех, охвативший присутствующих, на этот раз не был ни зол, ни едок. Просто дикий и безудержный смех. Так воют северные волки, услышав, что олени усомнились в их храбрости.

Ободрения Торстенссона и сопровождающего его веселого смеха было достаточно. Кивок Саксен-Веймара превратился в глубокий поклон королю.

— Моя честь к вашим услугам, Ваше Величество.

Густав хлопнул в ладоши.

— Отлично! А теперь…

Он повернулся к одному из своих кавалерийских военачальников, Юханну Банеру.

— Тот небольшой гарнизон по-прежнему находится в Баденбурге, верно?

Банер склонил голову.

— Вы имеете в виду шотландцев? Отряд кавалерии под командованием Маккея?

— Да, их. Александр Маккей, насколько я помню. Многообещающий молодой офицер.

Оксеншерн, рассудительный, как и всегда, воздержался от комментариев по поводу этого последнего замечания. Хотя ему и не терпелось сказать что-то вроде: — Вы пообщались с ним меньше часа, Густав. На основании чего вы называете его 'перспективным молодым офицером'?

Но он оставил эти слова только в своем уме. Король, он был уверен, и сам не питал никаких иллюзий. Он просто отчаянно хотел внушить хоть какую-то уверенность и хорошее настроение в этот день мрака и ужаса. Кроме того, в отличие от Банера, Аксель знал о реальной миссии Маккея.

Густав продолжал: — Так вот, следует отправить курьера к Маккею с приказом остаться в Тюрингии. Я не ожидаю, конечно, что он сможет удержать Баденбург при серьезном нападении. Просто пусть отступит в леса Тюрингии. Я хочу, чтобы он сообщал нам обо всех передвижениях Тилли. — И кинул на Оксеншерна быстрый взгляд. — Перед отправкой — курьера ко мне. Я дам ему более подробные инструкции.

Банер кивнул. Король обратился к ландграфу Гессен-Кассельскому.

— Вильям, я не могу предоставить вам никакой конкретной помощи сейчас. Но ваша ситуация и не столь отчаянна. Во-первых, Тилли будет и дальше углубляться в Тюрингию, а не в Гессен. И…

Гессен-Кассель фыркнул.

— И Тилли движется не так быстро, как пуля. Великий и могучий Генерал Улитка.

Густав улыбнулся, но улыбка исчезла очень быстро.

— Не стоит недооценивать этого человека, Вильям, — сказал он, мягко и серьезно. — Он может, и улитка, но помните: Иоганн Церклас, граф Тилли, был профессиональным солдатом всю свою жизнь, и большую часть этого времени в качестве командующего войсками. Сейчас ему уже более семидесяти лет, и он до сих пор не проигрывал крупных сражений.

Лицо короля стало напыщенным.

— В конце-концов, он, пожалуй, самый великий из всех полководцев со времен Гонсало де Кордова.

— Магдебургский мясник, — прорычал Торстенссон.

Густав взглянул на офицера-артиллериста. Когда он заговорил, его голос был печальным. — Да, Леннарт, пожалуй, именно так Тилли и будет известен потомкам. А все остальное будет забыто. — Король расправил плечи. — Заметьте, я не говорю, что это несправедливо. Полководец полностью несет ответственность за поведение своих войск. Но все донесения из Магдебурга говорят о том, что Тилли пытался сдерживать своих солдат. Хотя, конечно, не было никаких оснований предавать город огню.

Торстенссон, привыкший к тому, что с монархом Швеции Густавом не возбраняется спорить, не отступал.

— Ну и что? — спросил он. — Тилли предводитель этой армию. Он же не подал в отставку после всего этого. Его армия — это армия подонков. Он не может оправдываться тем, что его черти вырвались на свободу. — Гнев молодого артиллериста сменился восхищением. — А ваша армия, Ваше Величество, совсем другое дело. Она никогда не опозорит свое знамя. Ни при каких обстоятельствах.

Густав улыбнулся, затем нахмурился. И покачал головой.

— Я полководец старой школы, Леннарт, — ответил он мягко. — И все еще уверен в некоторых ее достоинствах. Как бы там ни было.

Затем добавил, криво улыбаясь: — Но я полагаю, что уже начал воспитывать полководцев новой школы. По крайней мере, я надеюсь, что так.

Несколько офицеров усмехнулись. Шведский канцлер был невозмутим.

— Ну, да, — пробормотал Оксеншерна. — Новое поколение. Но Валленштейн делает то же самое, друг мой Густав. Не забывайте об этом. Скоро вы возьмете верх над Тилли с его старым наследием. И останетесь лицом к лицу с Валленштейном. Как и вы, он презирает старые методы. И, как и вы — он до сих не признает каких-либо авторитетов в искусстве войны.

Упоминание о Валленштейне заставило смолкнуть все разговоры. Великий полководец Богемии удалился в свои поместья после того, как император послал его в отставку по требованию дворянства Австрии. Католические властители Священной Римской империи презирали этого человека за его низкое происхождение и опасались его богатства и влияния. Но Валленштейн в любой момент мог вновь быть призван в войска.

Лицо Густава слегка покраснело, но голос его был спокоен.

— Вы ошибаетесь, друг мой Аксель. Для меня всегда был только один авторитет, как в вопросах война, так и мира. Его имя Иисус Христос. — Глубокая вера этого заявления не ставилась под сомнение ни одним из присутствующих. — А Валленштейн? Только он сам знает, кто для него авторитет.

Торстенссон посмотрел вниз, себе под ноги. — Я догадываюсь, кто… — пробормотал он тихо. Офицеры, стоявшие по обе стороны от него, усмехнулись.

Густав повернулся к ландграфу Гессен-Кассельскому.

— Вильям, ваши войска гораздо сильнее, чем у Саксен-Веймаров, и у вас есть несколько месяцев, чтобы подготовиться к обороне. Так что я думаю, что вы сможете еще нагнать на Тилли страха.

У входа в шатер стало шумно. Группа солдат притащила новые стулья.

Король взглянул на них, улыбаясь.

— Вообще-то, я думаю, что они уже не нужны. Вряд ли у нас есть еще что-то серьезное для обсуждений. Не сегодня, по крайней мере.

Густав посмотрел мимо входящих солдат вдаль, на равнины центральной Германии. Его зубы сжались.

— В данный момент, Вильям, лучшую помощь, которую я могу вам оказать, это вставить стальные шипы в задницы некоторым протестантским правителям. А начнем мы с принца Бранденбургского.

— Стальную занозу в задницу? — переспросил Торстенссон. — Георгу Вильяму? — Он усмехнулся. — Не может быть!

Улыбка Густава проявилась на губах сквозь все еще стиснутые зубы.

— Ничего, — прорычал он. — Он мой двоюродный брат, в конце концов. Он все поймет правильно. Особенно после того, как дать ему простой выбор. Сталь под лопатку — или сталь в задницу.

Все в шатре так и покатились со смеху. Тонкая улыбка Густава переросла в оскал акулы. Он повернул голову к Торстенссону.

— Готовься к походу, Леннарт. Я хочу увидеть свои пушки, нацеленные на Берлин, как можно скорее.

Офицеры в палатке восприняли это как сигнал, чтобы разойтись. Гессен-Кассельский и братья Саксен-Веймарские на минуту задержались. Во-первых, чтобы просто пожать руку королю. Во-вторых, чтобы уточнить свои конкретные действия теперь. Густав отправил их сопровождать Торстенссона.

Вскоре в шатре остался только Оксеншерн. Густав подождал, пока все не ушли, прежде чем заговорить.

— От Маккея никаких известий?

Оксеншерн покачал головой. Король нахмурился.

— Мне нужны голландские деньги, Аксель. В настоящее время наши финансы почти полностью зависят от французов. От кардинала Ришелье. — Его хмурое лицо стало кислым. — Я верю этому двуликому паписту столько же, сколько бы я верил сатане.

Аксель пожал плечами. Он попытался выдавить обнадеживающую улыбку. Но без успеха, несмотря на свое мастерство дипломата.

— Франция в лице Ришелье имеет свои собственные веские причины, чтобы поддерживать нас, Густав. Они, конечно, католики, но их намного больше беспокоят династические амбиции Габсбургов, чем восстановление власти Папы в северной Германии.

Король не был успокоен этими словами.

— Я знаю это! — рявкнул он. — И что? Единственное, что Ришелье хочет — так это долгой, затяжной и разрушительной войны в Священной Римской империи. И пусть половина немцев умрет при этом — да пусть хоть все сдохнут! Ришелье не хочет нашей победы, Аксель — совсем нет! Он просто хочет, чтобы мы постоянно теребили австрийских Габсбургов. И испанских Габсбургов, если уж на то пошло. — Он сурово нахмурился. — Чтобы шведское пушечное мясо работало на французского казначея, который выдает средства скупо, как скряга.

Он ударил тяжелым кулаком в ладонь.

— Мне нужно больше денег. Я не могу получить их от Ришелье, и мы уже опустошили шведскую казну. Остается только Голландия. Голландцы богаты, и у них есть свои собственные причины ненавидеть Габсбургов.

Худое и аристократическое лицо Оксеншерна закаменело.

— Голландия — республика, — пробормотал он кисло.

Король посмотрел на своего друга и усмехнулся.

— Ох, Аксель! Ты истинный дворянин!

Оксеншерн немного напрягся под этой насмешкой. Оксенштерны были одним из самых знатных семейств шведского дворянства, и Аксель, при всей своей гибкости ума, был заядлым сторонником аристократических принципов. Как ни странно, единственный человек в Швеции, который стоял над ним в соответствии с этими же принципами, был значительно более скептически настроен к ним. Густав II Адольф, король Швеции, провел годы в борьбе с польской аристократией, прежде чем скрестил мечи со своими немецкими коллегами. Этот опыт заставил его набраться глубокого презрения к так называемому 'дворянству'. Поляки были неплохи в бою, но совершенно по-скотски относились к своим крепостным. Немцы, за некоторыми исключениями, не обладали и той толикой польских достоинств. Большинство из них, во время этой долгой войны, отсиживались с удобствами в своих дворцах и замках, а реальные боевые действия вели наемники. Чьи услуги оплачивались, естественно, за счет налогов, которые вымогались у обедневшего, охваченного болезнями, полуголодного крестьянства.

Но не было никакого смысла возобновлять этот старый спор с Акселем. У Густава и без этого сейчас хватало проблем.

— Если от Маккея нет сообщений, это означает, видимо, что голландские курьеры еще не добрались до него, — сказал он. — Что там могло случиться?

Аксель фыркнул.

— Случиться? С курьерами много чего случалось по всей Германии за тринадцать лет войны.

Густав нетерпеливо покачал головой.

— Голландцы должны были отправить еврея, — заметил он. — С охранной грамотой. И Фердинанд, в свою очередь, издал указы, касающиеся обращения с евреями в Священной Римской империи. Он не хочет отпугивать их, его интересуют их деньги.

Оксеншерн пожал плечами.

— Тем не менее могло случиться что угодно. Люди Тилли разбойничают там по всей территории. Они не находятся на императорской службе. Не прямо, по крайней мере. Разве эти наемники вспомнят об указах Фердинанда, если их банда поймает курьера и захочет его пограбить? И еще меньше их волнуют голландские охранные грамоты.

Король нахмурился, но спорить не стал. Он знал, что Аксель, скорее всего, прав. Германия представляла собой сейчас сплошной шабаш ведьм. Любое преступление было не только возможно, но уже происходило бесчисленное количество раз.

Густав вздохнул. Он переплел толстые пальцы обеих рук, вывернул их и щелкнул суставами.

— Я иногда боюсь, Аксель. Я тревожусь.

Он повернул голову, голубые глаза встретились с карими.

— Я молюсь милосердному Богу. Почему он допускает такое бедствие, как эта война? Я боюсь, что мы совершили ужасные грехи, чтобы понести такое наказание. И когда я смотрю на все эти царства и княжества, я даже думаю, что могу назвать этот грех. Гордыня, Аксель. Безмерное, безудержное высокомерие. Чистое торжество плоти, а не духа.

Оксеншерн не пытался ответить. По правде говоря, и не хотел. Аксель Оксеншерн, канцлер Швеции, был на одиннадцать лет старше своего короля. Старше, а часто он думал, что и мудрее. И мудрость давно привела этого человека к определенным и окончательным выводам.

Первый из этих выводов заключался в том, что Густав II Адольф, вполне возможно, был самым великим монархом, из всех, правящих когда-либо в Скандинавии.

Другой заключался в том, что у этого монарха была поистине великая душа.

И где канцлер мог бы поспорить с королем, человек не будет спорить с такой душой. Оксеншерн просто склонил голову.

— Ваши слова не нуждаются в ответе, господин мой, — были его единственные слова.

Густав признал его верность кивком.

— А теперь, друг мой, — сказал он мягко, — Мне нужно побыть одному какое-то время. Выражение властности исчезло с его лица. Его место заменила боль.

— Это была не твоя вина, Густав, — прошептал Оксеншерн. — Там не было ничего, что ты мог бы сделать.

Но король не слушал. Он был глух ко всем доводам разума и любым аргументам сейчас.

Тем не менее, Аксель попробовал: — Вы ничего не обещали народу Магдебурга, они поддержали нас добровольно, Густав. Во всем виноваты наши так называемые 'союзники'. Георг Вильям Бранденбург, который не стал поддерживать вас, и Иоганн Георг!.. Саксонцы преградили нам путь. Что вы могли сделать..?

Он замолчал. Безнадежно. Король и воин на некоторое время оградился от людской реальности и ушел в свой внутренний мир.

Огромная, мощная фигура, стоящая в центре шатра, казалось, сейчас разорвется напополам. Через мгновение Густав Адольф уже стоял на коленях, опустив голову и сложив руки в молитве. Его пальцы были белыми, руки дрожали.

Канцлер вздохнул и отвернулся. Король Швеции на время исчез для всех. На много часов, знал Аксель. Эти многие часы он проведет в молитве за души убитых в Магдебурге. Оксеншерн не сомневался, что если бы его друг Густав знал имена десятков тысяч людей, убитых в этом демоническом месте, он бы помянул каждое из них, и за каждого молил бы Господа. Вспоминая все те обращения, которые они посылали к нему, прося о помощи. Помощи, которой он не был в состоянии оказать им вовремя.

Эти многие часы молитвы и покаяния покажутся ему вечностью.

* * *

Выйдя из шатра, Оксеншерн обвел взором расстилающиеся перед ним равнины центральной Европы. Миллионы уже погибли на этих равнинах за самую ужасную войну в веках, начавшуюся тринадцать лет назад. Миллионы, по всей вероятности, еще погибнут на этих же равнинах до ее конца. Всадники Апокалипсиса вырвались на свободу и ликовали.

Печаль была и в его собственных глазах, но не такая глубокая. Канцлер не претендовал на величие души своего короля. Он просто осознавал это, и отдавал взамен ему всю свою непоколебимую преданность.

Так что его взгляд был суровым и твердым. С холодной и сухой уверенностью в будущем, а не с теплым и влажным знанием прошлого. Лучше, чем любой из ныне живущих, Аксель Оксеншерн понимал эту душу, стоящую сейчас на коленях в молитве. Это понимание и было главным в его чувствах и в его планах.

Головорезы Германии обойдутся без его проклятий. В этом нет необходимости. Скоро нечто большее — намного большее — принесет им что-то гораздо худшее, чем просто проклятия.

Новое поколение пришло в мир, владыки Германии.

Трепещите. Трепещите!

Глава 7

Школа при строительстве была рассчитана на 1500 человек. Оглядываясь вокруг, Майк оценил количество собравшихся, как в два раза большее. Присутствовало почти все население округа Грантвилль, за исключением горстки людей, обслуживающих электростанцию, и около двух десятков шахтеров Майка.

Катаклизм, который все уже привыкли называть Огненным Кольцом, произошел три дня назад. С тех пор Союз горняков стал, волей-неволей, во главе сил обороны района. Просто не было никакого другого органа вооруженных и хорошо организованных людей, способных патрулировать район. Полиция Грантвилля состояла из пяти офицеров, в том числе ее руководителя. Даже если бы Дэн Фрост не был ранен, она не смогла бы справиться с проблемой общей защиты района. Полиции Грантвилля хватало только на поддержание порядка в самом городе.

В принципе, не было никаких серьезных проблем с самими горожанами, за исключением первоначального ажиотажного спроса на товары и продукты, который мэр города быстро и решительно укротил, закрыв все магазины. Департамент полиции патрулировал город, чтобы убедиться, что указ мэра выполняется, но оппозиции, как таковой, не было. Почти все признавали, что решение мэра было разумным.

Реальной проблемой, которая развивалась очень быстро, был приток беженцев с окраинных районов Грантвилля. Оказалось, что вся сельская местность подверглась разорению бандами наемных солдат. До сих пор ни один из этих солдат не появился поблизости от города, но мужчины Майка внимательно наблюдали за любым признаком беды.

Майк стоял в спортивном зале, рядом с одним из ярусов сидений возле входа. Фрэнк Джексон, вместе с небольшой группой других шахтеров, держался неподалеку. Сразу справа от него, на крайнем месте нижнего яруса, сидела Ребекка Абрабанель. Беженка-еврейка все еще не могла прийти в себя при виде странных людей и необычной обстановки вокруг нее.

Но Ребекку в общем, больше беспокоило состояния здоровья отца, чем все остальное. Большинство других беженцев по-прежнему скрывались в лесах, окружающих город, и не реагировали на любые попытки уговорить их выйти из укрытия. Но Майк, кроме того, подозревал, что психологическая устойчивость девушки была от природы. Да и интеллект Ребекки автоматически защищал ее от ошеломления перед высокими технологиями и беспомощной растерянности. Он усмехнулся, со стыдом, вспоминая их разговор в библиотеке. Он не понимал почти ни слова, когда она погрузилась в философские дебри. Сейчас он уже не удивлялся этому. Майк решил, что ему самому не помешало бы такое философское спокойствие.

Тем не менее, Ребекка вряд ли полностью осознавала все происходившее. Майк смотрел, как в десятый раз за несколько минут, Ребекка одергивала свою длинную складчатую юбку, поправляла лиф, касалась платка, который укрывал ее волосы. Он находил весьма забавным, что при всех необычных обстоятельствах, она так беспокоится о своей внешности.

Сидящая рядом с Ребеккой седая шестидесятилетняя женщина взяла ее за руку и ободряюще сжала. Ребекка ответила быстрой нервной улыбкой.

Веселое настроение Майка исчезло. Он понимал страхи Ребекки относительно ее иудейского происхождения и именно поэтому попросил Морриса и Джудит Рот принять Ребекку и ее отца в своем доме. Единственная еврейская пара в городе с готовностью согласилась. Бальтазар Абрабанель до сих пор находился в постели. Сердечный приступ прошел, но и Джеймс Николс, и Джеффф Адамс, грантвилльский врач, оба твердили, что ему нужен длительный постельный режим. Бальтазар, по-сути, выжил чудом.

На следующий день, когда Майк ненадолго заглянул к ним, Ребекка выглядела спокойной и почти расслабленной. Но Джудит сказал ему по секрету, что девушка разразилась бурными слезами, когда увидела менору, стоящую на каминной полке. Она провела последующие полчаса, рыдая на диване в объятиях Джудит, как беспомощный котенок.

Майк снова взглянул на Ребекку. Женщина внимательно слушала то, что говорил мэр города. Он с облегчением увидел, что выражение ее лица было спокойным. Слегка любопытным. Она слушала с интересом. Но без следа паники.

Майк пробежался взглядом по морю лиц в школе. Право же, она держится намного лучше, чем половина людей здесь.

Полезли мысли, не поддающиеся контролю. Суровый характер и гордость Майка заставляли его избегать очевидной истины. Его чувств к этой девушке, ее месту в его жизни. В голове возник образ безудержно мчащихся коней, вырвавшихся из разрушенного загона.

Только этого тебе и не хватало, Стирнс. Как будто у тебя не было достаточно неприятностей! Но несущиеся кони так же мало обращали внимания на его уговоры, как если бы это были полевые мыши. С первого момента, как он увидел ее, экзотическая красота Ребекки притянула его магнитом. Некоторые мужчины, возможно, нашли бы недостатки в ее темных глазах и раскритиковали бы ее полные губы.

Майк вздохнул. Но не я. С трудом он заставил себя отвести взгляд и сосредоточиться на заключительных словах мэра.

— Так что вот, ребята, — говорил Генри Дрисон. Мэр кивнул в сторону небольшой группы людей, сидящих на стульях возле трибуны. — Вы слышали, что Эд Пьяцца и его учителя сказали нам. Каким-то образом, никто не знает, каким — мы все перенеслись куда-то в Германию и почти на четыреста лет назад. И вернуться невозможно.

На одном из нижних ярусов поднялся мужчина.

— Вы уверены в этом, Генри? Я имею в виду, насчет возвращения? Может быть то, что случилось, повторится. В другую сторону.

Мэр взглядом дал слово одному из учителей, сидящих рядом с директором. Грег Феррара встал и пошел к микрофону. Школьный учитель естественных наук был высоким стройным мужчиной в возрасте между тридцатью и сорока годами. Спокойные манеры и четкая дикция сопровождались явной уверенностью в себе.

Грег покачал головой, прежде чем достиг трибуны и взял микрофон.

— Я не думаю, что у нас есть такой шанс. Как говорится, проще отыскать снег в аду. — Он схватился за края трибуны и наклонился вперед, как бы подчеркивая дальнейшие слова. — Что бы ни случилось, это почти наверняка было какой-то природной катастрофой. Если вы спросите меня, то нам невероятно повезло, что мы вообще выжили. Никто серьезно не пострадал, и повреждение имущества было минимальным.

Грег посмотрел на лампы дневного света на потолке спортзала. По его лицу скользнула улыбка.

— Мы даже запустили электростанцию, так что у нас есть все удобства в домах. На какое-то время, по крайней мере. — Улыбка исчезла. — Но мы, по-сути, в положении пары трейлеров, унесенных торнадо. Как вы думаете, какие шансы, что другой торнадо перенесет нас обратно и поставит на то же место? — Грег сделал глубокий вдох. — И лично мне такой 'заманчивый' шанс не нужен. Будем надеяться, что его и не будет. Еще одно Огненное Кольцо, очевидно, уничтожит нас полностью.

Толпа, заполнившая школу, молчала. Грег сделал еще один глубокий вдох, и закончил простыми энергичными словами.

— Давайте смотреть правде в глаза, ребята. Мы здесь навсегда.

Мгновением спустя он вернулся на свое место. Мэр снова подошел к микрофону.

— Ну, вот так-то, народ. А сейчас двигаемся дальше. Наши планы на будущее. Городской совет проводил свои заседания практически беспрерывно в течение последних трех дней, и теперь у нас есть предложения, которые мы хотим вынести на ваше рассмотрение. — Он сакцентировал паузу, как учитель перед этим. — Мы должны проголосовать за них. Потому что они далеко за пределами полномочий Совета. Таким образом, каждый зарегистрированный избиратель здесь…

Мэр запнулся.

— Ну, я думаю, здесь все зарегистрированы так или иначе.

Кислое выражение его лица вызвало рябь смеха, пробежавшую по залу. Ибо уже много лет все в Грантвилле знали, что Генри Дрисон то и дело увещевал людей регистрироваться для голосования.

Мэр продолжил.

— Надо определиться со структурой власти. Мы не можем в нынешних условиях сохранять старую, то есть мэр и городской совет. Так что мы хотим предложить вам выбрать чрезвычайный комитет для составления планов для будущего учредительного собрания. Этот же комитет должен принимать и осуществлять решения в промежуточный период. И мы должны избрать кого-то на должность председателя комитета. Он — или она — вправе выносить неотлагательные самостоятельные решения, не требующие согласований.

Кто-то в толпе выкрикнул имя мэра. Дрисон яростно покачал головой.

— Только не я! Горсовет уже предлагал эту идею, и я отказался. Мне уже шестьдесят шесть лет, земляки. И я просто обычный мэр маленького городка, вот и все. — Пожилой мужчина на трибуне выпрямился. — Вроде был довольно неплох на этой должности, если мне позволено говорить за себя, и был бы рад остаться на ней. Но я не тот человек, способный справиться со всем этим…

Он махнул рукой. Жест вроде не был ни вялым, ни безнадежным. Но он, тем не менее, передал ощущение надвигающейся катастрофы.

Движение на краю толпы привлекло внимание Майка. Джон Симпсон, свежеиспеченный свекр его сестры, сделал шаг по направлению к микрофону. Хорошо одетый мужчина взялся за дело с той же уверенностью, с которой он выступал на многочисленных собраниях акционеров. Он не стал отодвигать мэра в сторону, он заставил его уступить ему микрофон своей внушительной властностью.

— Я согласен с мэром Дрисоном, — напористо сказал он. — Мы находимся в чрезвычайной ситуации. И это требует сильного, чрезвычайного управления.

Другой, менее уверенный в себе, человек, замялся бы, прежде чем продолжить. Но не Джон Чандлер Симпсон.

— Я предлагаю себя в качестве председателя комитета по чрезвычайным обстоятельствам. Я понимаю, что я не очень хорошо известен большинству из присутствующих. Но уверяю вас, что я имею лучшую квалификацию для этого, чем кто-либо здесь. Поэтому у меня нет другого выбора, кроме как выдвинуть себя на эту должность. Я был главным исполнительным директор крупной корпорации уже много лет. А до этого я был офицером морского флота Соединенных Штатов. Служил в Пентагоне.

Рядом с ним, Майк услышал, как Фрэнк Джексон пробормотал: — Ну и дела, какой самоотверженной жест.

Майк подавил смешок. Да, прямо как Наполеон, добровольно занявший трон. Для блага народа, конечно.

Он быстро оглядел лица в толпе. Майк видел у некоторых признаки недовольства решительной готовностью незнакомца взять на себя командование. Но не у многих. По правде говоря, решительность Симпсона, очевидно, попала в струю ожидания людей. Люди, плавающие в воде после кораблекрушения, не станут задавать вопросы, откуда шлюпка. Или сомневаться в компетентности ее капитана, до тех пор, пока человек, кажется, знает, что он делает, и имеет громкий командный голос.

Он перенес свое внимание на Симпсона.

— Первое и главное — это перекрыть город, — говорил Симпсон. — Наши ресурсы сильно ограничены. Очень сильно. Необходимо урезать их распределение. Вплоть до каждой косточки. И их, конечно, не хватит для беженцев, которые кажется, наводнили уже весь округ.

Майк увидел, как Симпсон бросил быстрый взгляд в сторону его и маленькой группы шахтеров. Лицо Симпсона выражало очевидное неодобрение. За последние три дня Майк и его шахтеры не предприняли никаких усилий, чтобы прогнать небольшую армию беженцев, которые заполнили окрестные леса. После того, как он убеждался, что новая группа не была вооружена, Майк пытался уговорить их выйти из укрытия. До сих пор безуспешно, кроме одной семьи, которая укрылась в одной из методистских церквей на краю города.

— Я еще раз повторяю, — продолжал дальше Симпсон, — Мы должны закрыть границу. Кроме всего прочего, это огромная опасность эпидемии.

Симпсон уставил обвиняющий перст на южную стену гимназии. Плакаты, висящие там и с гордостью ведающие всем о победах школы в футбольных чемпионатах штата в 1980, 1981, и в l997-х годах, казалось, стали объектом его обличения.

— Эти народы… — Он сделал паузу. Паузу, подчеркивающую презрительный тон употребленного им слова 'народы'. — Эти существа, они носители чумы. Они лишат нас всего, накинувшись как саранча. Еще вопрос, умрем ли мы все от голода или от болезней. Так что…

Майк вдруг ощутил, что идет к трибуне. Он чувствовал легкое головокружение, какое он всегда испытывал, выходя на ринг. Старая же привычка заставила его игнорировать это ощущение, изгнать его, приводя разум в норму.

Он был переполнен чисто нервной энергией. И гневом, понял он. Так, это тоже отодвинуть в сторону. Еще не хватало потерять себя. Усилием воли он взял себя в руки, несмотря на кипящую ярость. Последние несколько фраз Симпсона прошлись кровоточащими царапинами по его душе.

Значит, так, да? Первое, что мы сделаем, увеличим расценки адвокатов. А затем повесим весь бедный белый мусор.

Когда он приблизился к трибуне, то увидел Джеймса Николса, стоящего рядом с дочерью. О, да. И негров вслед за ними. Образ прекрасного лица всплыл перед ним. И всех жидов на костер, конечно.

Он подошел к трибуне. И заставил Симпсона отойти от микрофона собственным эквивалентом напористой самоуверенности. И если аура Майка была не столь властная, сколь пропитанная чистым доминированием, тем лучше.

— Я тоже согласен с предложением городского совета, — так же напористо сказал он. Затем, более твердо: — Но я категорически не согласен с духом выступления последнего оратора. Майк кинул на Симпсона взгляд, задерживаясь на нем достаточно долго, чтобы привлечь внимание общественности.

— Мы и делить-то еще ничего не начали, а этот парень уже говорит об урезании.

Школа взорвалась внезапным бурным всплеском смеха. Хотя шутка Майка вызвала не только смех, но и возмущение предыдущими высказываниями. Толпа в своем большинстве состояла из людей, принадлежащих рабочему классу, которые имели свое мнение об 'урезании и сокращении'. Мнение, которое, в отличие от самих этих терминов, не нуждалось в уточнении.

Майк воспользовался моментом и продолжил дальше.

— Худшее, что мы могли бы сделать сейчас, это попытаться занять круговую оборону. Это невозможно, в любом случае. К тому же из многих людей, скрывающихся в лесу вокруг нас, как минимум половина — это женщины и дети.

Он стиснул зубы, выдавливая следующие слова.

— Если вы ожидаете, что шахтеры начнут резню безоружных гражданских лиц, вам чертовски крепко надо подумать еще раз.

Он услышал голос Дэррила где-то в толпе.

— Врежь им как следует, Майк! — Затем, рядом с ним, голос Гарри Леффертса: — И застрели исполнительного генерального директора!

Новая волна смеха пронеслась по залу. На этот раз в смехе было больше злости. Само слово 'исполнительный генеральный директор', для них соперничало в популярности и уважении с Князем Тьмы. Четыре Всадника Апокалипсиса в одном лице, одетом в костюм от братьев Брукс с приказом на увольнение в руке.

Извините. Но в ковчеге нет места для вас. Ничего личного. Вы просто бесполезны в современном прекрасном мире глобальной экономики.

Майк ощутил настроение зала и продолжил дальше.

— Все его идеи переворачивают действительность с ног на голову и обратно на задницу. Закрыть город? А что потом?

Он обвел руками круг.

— Вы все слышали, что сказал Грег ранее. По его оценкам, этот катаклизм — Огненное Кольцо — выдернул площадь около шести, может быть, семь миль в диаметре вместе с нами. Вы знаете, что в основном это сельская местность. Как мы говорим, холмы. Сколько еды, вы думаете, мы можем здесь вырастить? Достаточно для трех тысяч человек?

Он замолчал на мгновение, позволяя людям осознать этот вопрос. Симпсон начал было сердито говорить что-то, протянув руку к микрофону. Майк просто положил большую руку на грудь этому человеку и оттолкнул его назад. Симпсон споткнулся, больше от шока, чем от самого толчка.

— Даже и не думай получить этот микрофон от меня, большая шишка, — прорычал Майк. Он не собирался доносить эти слова до зала, но микрофон сделал свое дело. Раздался еще один взрыв смеха. Последующим аплодисментам мог бы позавидовать сам Слэм Данк, знаменитый и любимый игрок средней школы.

Следующие слова Майка были сказаны тихо, но твердо.

— Ребята, как здесь уже говорилось, мы должны смотреть правде в глаза. Мы здесь, и мы здесь навсегда. — Он помолчал. — Навсегда, — повторил он, — Мы не можем мыслить категориями завтра, или послезавтра. Или даже в следующем году. Мы должны думать категориями десятилетий. И даже веков.

Симпсон будто подавился чем-то. Майк проигнорировал его. Едем дальше. Вперед.

— Мы не можем делать вид, что тех людей там не существует. Мы не можем прогнать их, и, даже если бы могли, мы не сможем прогнать тех, что есть там еще дальше.

Он указал пальцем на Мелиссу Мэйли, учителя истории средней школы.

— Вы слышали, что миссис Мэйли говорила нам ранее. Мы прямо в центре одной из самых страшных войн в истории. Тридцатилетней войны, как она называется у нас. По ее словам сейчас не прошло и половины этой войны. К тому времени, как эта война закончится, Германия будет наполовину разрушена. Четвертая часть ее населения — а мы сейчас в самой середине страны — погибнет. Гигантские армии наемников бродят сейчас по сельской местности. Грабя все и убивая всех. Мы видели это своими глазами. Пострадал начальник нашей полиции. Он лежит в своей постели практически без половины плеча.

Он посмотрел с трибуны на Леффертса. Молодого шахтера легко можно было заметить по его бинтам.

— Если бы у Гарри было чуточку поменьше энергии, он бы тоже лежал в постели.

Смех снова прокатился по залу. Леффертс был популярным молодым человеком, и славился главным образом своей неуемной энергией. Майк повернулся и указал на Ребекку.

— Эта девушка и ее отец были на грани гибели. Ограбления, изнасилования и убийства — это обыденное явление для армий, рыскающих по этой местности. Может, вы мне не верите? — спросил он. Он сердито указал на дверь, ведущую из зала. — Спросите еле живых местного фермера и его жену. Они всего в тридцати ярдах отсюда, во временном госпитале, который нам пришлось развернуть здесь. Идите, спросите их!

Симпсон все еще что-то бормотал. Майк повернулся к нему, рыча.

— Мне кажется, это клоун думает, что мы можем отогнать эти войска, подув на них воздухом изо рта.

И снова взрыв смеха. Большая часть собравшихся было сейчас с ним, Майк чувствовал это. Как обычно, все болеют за хозяев поля…

— Конечно, мы можем бороться с ними какое-то время. У нас есть современное оружие, а уж оружейных маньяков вокруг видимо-невидимо… — и новый взрыв смеха. — У нас есть оборудование и материалы для обеспечения боеприпасами в течение нескольких месяцев. И что? Пусть их хватит на несколько сотен человек. Разве этого достаточно для длительного сдерживания орд, бродящих вокруг?

Затем он указал на Билла Портера, управляющего электростанцией.

— Вы слышали, что Билл нам докладывал. Запасов угля хватит на работу электростанции в течение шести месяцев. А потом… — Он пожал плечами. — Без электроэнергии мы потеряем большую часть своих технологий. Это означает, что мы должны возобновить разработку заброшенной угольной шахты. С минимумом квалифицированной силы, и при отсутствии половины оборудования. Это в свою очередь означает, что мы должны на скорую руку сделать запасные части и изготовить механизмы.

Майк оглядел толпу. Увидев того, кого искал, он указал на него.

— Эй, Нат! Каков запас в вашем складе? Стали, я имею в виду.

Владелец крупнейшего в городе механического цеха неуверенно поднялся на ноги.

— Не такой уж большой, Майк, — ответил он, — Мы работаем в основном по заказам, вы же знаете. Обычно материал поставляет клиент. — Нат Дэвис оглянулся, ища двух других владельцев механических мастерских. — Лучше бы спросить у Олли и Дэйва. Что-то я не вижу их здесь. Но я сомневаюсь, что они в лучшем положении, чем я. У меня есть станки и люди, умеющие на них работать, но если не будет металла…

Он пожал плечами. Раздался голос с другой стороны спортивного зала. Это был Олли Рирдон, один из тех, кого высматривал Дэвис.

— Он прав, Майк! У меня с этим не лучше, чем у Ната. Хотя, конечно, в городе можно найти очень много металлолома.

Майк покачал головой.

— Не так уж и много." — Он усмехнулся. — И большинство из него находится в виде брошенных автомобилей на свалке или чьем-нибудь заднем дворе. Их нужно переплавлять. — Он заговорил медленно, как бы выделяя каждое слово. — И это опять означает, что мы должны построить соответствующий завод. Чем? И кто будет делать работу?

Он сделал паузу, стремясь, чтобы опять все осознали его слова. Симпсон вскинул руки и сердито пошел обратно на свое место. Майк подождал, пока Симпсон усядется, прежде чем продолжить говорить.

Он подавил усмешку. Черт возьми, тот уже в нокауте! Майк махнул рукой в сторону Симпсона.

— Как я уже сказал, я не согласен со всем, что тут бормотал этот господин. Я же говорю, что мы должны все делать наоборот. К дьяволу урезания и сокращения. Давайте строить, черт возьми!

Он снова обвел руками по кругу.

— Мы должны расширяться наружу. Самый большой актив, который мы получили, это все те тысячи голодающих и испуганных людей там. Сельская местность заполнена ими. Приведите их сюда. Накормите их, приютите их, а потом дайте им работу. Большинство из них являются фермерами. Они знают, как вырастить урожай, если им не будут мешать все эти отряды грабителей.

Его следующие слова были сплошным рычанием.

— А уж об этом Союз горняков позаботится!

Хор приветственных возгласов вырвался, в основном, из горл нескольких сотен шахтеров в спортивном зале.

Он подвел итог.

— Итак, мы будем защищать их. Они же смогут накормить нас. И те из них, у кого есть какие-либо навыки или желающие приобрести их, могут помочь нам и в других отраслях деятельности, во всем, что необходимо сделать.

Он откинулся от микрофона, выпрямляя спину.

— Вот что я думаю, в двух словах. Давайте действовать. Вспомните, как мы построили Америку. И бросьте все это нытье. 'Ах, я бедный, как я устал'.

Симпсон со злостью выкрикнул со стороны.

— Здесь уже не Америка, ты, идиот!

Майк опять ощутил приступ ярости. И опять усилием воли подавил ее, вернее смог управлять ею. На этот раз это произошло как бы само собой. Он повернулся к Симпсону. Когда он заговорил, он не кричал. Он просто позволил микрофону доносить его слова в любой уголок школы.

— Так будет Америка, ты, безвольный осел. Будет. — Затем, обращаясь уже к толпе: — По словам Мелиссы Мэйли, мы сейчас живем в мире, где правят бал короли и дворяне. И они превратили всю Центральную Европу — где сейчас и наш дом, наш и наших детей — в бушующий огненный ад. Мы окружены Огненным Кольцом. Ну, так мне и раньше доводилось бороться с лесными пожарами. Как и многим другим в этом зале. И самый лучший способ борьбы с пожарами — это пустить встречный пал. Вот мое простое предложение. Я говорю: мы начинаем Американскую революцию на сто пятьдесят лет раньше срока!

Перед Майком, на расстоянии не более трех шагах от трибуны, буквально все поднялись на ноги и аплодировали. И не только кричали и хлопали, но и топали ногами. Он чуть не рассмеялся, увидев выражение испуга на лице Эда Пьяццы. Директор явно был обеспокоен тем, что стенды, висящие по стенам, могут обрушиться, но его волнение было безмолвным.

На такое Майк даже и не надеялся. Хотя в глубине души и ожидал. Он знал, что эти люди, черт побери, намного лучше, чем какая-то высокомерная большая шишка вроде Джона Симпсона.

А вот то, чего он, конечно, не ожидал и на что не надеялся — прозвучало сразу после этого. Он услышал голос Мелиссы Мэйли за спиной, взявшей микрофон. Мелиссе было далеко за пятьдесят, и говорила она с самоуверенностью женщины, которая преподавала всю свою сознательную жизнь.

— Мэр Дрисон, я хотела бы выдвинуть Майкла Стирнса на пост председателя комитета по чрезвычайным обстоятельствам.

Майк остановился как вкопанный и обернулся, его челюсть отвисла. Аплодисменты толпы усилились. Сквозь шум он услышал, как Эд Пьяцца поддержал учительницу.

Тут же за спиной — и ты, Брут? — раздался зычный голос Фрэнка Джексона: — Предлагаю выдвижение кандидатур на пост председателя прекратить.

Заявление Фрэнка вызвало еще больше аплодисментов. Голова Майка закружилась, как волчок. Такого он просто не ожидал.

— Выдвижение кандидатур закрыто! — объявил мэр твердо. — Приступаем к голосованию.

Майк ошеломленно уставился на него. Дрисон улыбался, как чертенок.

— Поскольку выборы проходят на безальтернативной основе, я думаю, проблем с голосованием не будет.

Он вытащил молоток из-под полки под и ударил по столешнице трибуны.

— Кто за?

Лес рук вскинулся на фоне непрекращающихся оглушительных приветственных возгласов. Как в тумане, Майк обнаружил, что смотрит на Джона Симпсона и его жену. Ему сразу полегчало, когда он увидел, что они были злы, как разъяренные мастиффы.

Ну, слава Богу. По крайней мере, не единогласно.

* * *

Спустя несколько мгновений Майк оказался опять у трибуны, где его встретили улыбающиеся Мелисса Мэйли и Эд Пьяцца. А Генри Дрисон торжественно вручил ему молоток. Не успел он опомниться, как стал председательствующим на заседании города.

Эта задача сама по себе не представляла особой трудности. Майк был председателем на многих собраниях Союза горняков. Шахтеры славились своей особой интерпретацией 'Справочника Г. Роберта по парламентской процедуре', который они дополнили своими, порой весьма неожиданными формами.

Нет, проблема была лишь в том, что он пока не осознал реальности его новой должности. Но почти сразу он перестал беспокоиться о том, что нужно делать, а просто сосредоточился на выборе тех, с кем он собирался делать что-то.

— Так не пойдет, народ, — напористо сказал он. — Вы уже назвали сотню человек для комитета, и я не сомневаюсь, что половина из них будет избрана. Я не возражаю против этого, но все равно мне нужен работоспособный комитет, реально способный помочь. Пятьдесят человек не нужны для этого. Мне нужно э-э-э…

Мелисса Мэйли пришла ему на помощь: — Вам нужен кабинет министров.

Он бросил на нее укоризненный взгляд, но она ответила ему веселой улыбкой.

— Да, Мелисса. Ну, хорошо. Пусть будет кабинет.

Он решил не спорить в данный момент. Помни, Майк — это просто временный комитет.

Майк оглядел толпу.

— Я готов создать э-э-э, кабинет — из людей, избранных в комиссию. — Затем решительно и отчаянно: — Но есть некоторые люди, которых я сам хотел бы видеть там.

Громкий мужской голос пришел из зала: — Кто именно, Майк? Черт, просто называй их, а мы сразу будем голосовать!

Майк решил полностью соблюсти процедуру и поставить это предложение на голосование. И одобрительный рев толпы утвердил его в этом.

— Кто за это предложение? Большинство 'за'.

В спортивном зале в первый раз стало тихо. Глаза Майка оглядели толпу.

Первое имя он назвал автоматически, почти не задумываясь.

— Фрэнк Джексон.

Несколько десятков шахтеров одобрительно засвистели.

— Эд Пьяцца.

Сотни людей зааплодировали, многие из них были подростки из школы. Майк почувствовал своеобразный юмор момента. Не слишком многие директора школ в этом мире заслужили бы такие аплодисменты. Большинство из них не получили бы ничего, кроме негодующих восклицаний.

Его взгляд упал на учителей, сидящих рядом с трибуной. Лицо Майка озарилось озорной улыбкой.

— Мелисса Мэйли.

Лицо пожилой учительницы истории застыло от удивления. Ах, какой сладкий реванш.

— И Грег Феррара.

Молодой преподаватель естественных наук просто кивнул в знак согласия.

— Генри Дрисон.

Мэр начал было протестовать.

— Успокойтесь, Генри! На этот раз вам не удастся откосить!

Смех пронесся по залу.

— И Дэн Фрост, конечно, когда он поправится.

Майка задумался. Так, хорошо. Нужны еще производственники. Начнем с электростанции. Это ключ ко всему.

— Билл Портер.

Лицо управляющего электростанцией стало озабоченно нахмуренным, но он не выразил протеста. Механические мастерские. Очень важно. Я бы предпочел работать с Олли, но его предприятие уж слишком маленькое.

— Нат Дэвис.

Еще нужен фермер. Лучшим вариантом, замеченным здесь Майком, был невысокий пожилой мужчина. Пожалуй, то, что нужно.

— Вилли Рэй Хадсон.

Его глаза двинулись дальше, сканируя море лиц. Майк был полностью расслаблен сейчас. Он привык принимать решения на ногах, под взглядом общественности.

Черт, как же он забыл. Стержень группы, которая будет уничтожать заразу еще в зародыше. В основном за городом… Наконец, он заметил лицо, которое искал. Что в общем, было не трудно, уж слишком это лицо выделялось в толпе.

— Доктор Джеймс Николс.

Хорошо. Кто еще? Как и все профсоюзные деятели, Майк был не чужд политиканства. Было бы ошибкой, если бы его кабинет оказался слишком уж единодушным и соглашательским. Мне нужен оппонент. Для приличия.

Его взгляд упал на Джона Симпсона, все еще зло глядящего на него. Взгляд скользнул по нему без остановки. Такого добра не надо. Бесконечные стычки тоже ни к чему.

Когда глаза Майка дошли до упитанного, средних лет мужчины, сидевшего не слишком далеко от Симпсона, ему пришлось сдержаться, чтобы не хихикнуть. Идеально подходит!

— И Квентин Андервуд, — объявил он громко. Это имя заставило зал мгновенно замолчать. На какое-то время воцарилась полная тишина. Минуту спустя Дэррил громко воскликнул: — Бу!

И еще через секунду Гарри Леффертс завопил еще громче: — Измена, я говорю измена! Господин председатель не боится заполучить процедуру импичмента на свою жалкую задницу?

Это произвело бурю смеха, которая продолжалась, по крайней мере минуту. На протяжении всего этого времени вновь избранный председатель комитета по чрезвычайным обстоятельствам обменивался непростыми взглядами, завершившимися взаимным поклоном признания, с управляющим угольной шахтой, в которой он раньше работал простым шахтером.

Майк был удовлетворен. Конечно, этот сукин сын упрям и непробиваем. Но никто никогда не говорил, что он был глуп, либо не знал, как добиться своей цели.

Голос Генри Дрисона пришел из-за его спины.

— Кто-нибудь еще, Майк?

Майк хотел было покачать головой, когда новая мысль промелькнула в его голове. Есть еще люди из этого времени. Тысячи и тысячи из них.

Он повернул голову и уставился в угол спортзала. Затем, указывая пальцем, он назвал последнего из членов своего кабинета.

— И Ребекка Абрабанель.

* * *

До заката своих дней Майк утверждал, что это было вызвано не более чем логикой и разумом. Но атаковали его сразу же. Не успело городское собрание разбиться на группы расходящихся людей, как к нему подкрался Фрэнк Джексон.

— Я знал это, — проворчал его старший друг. — Я знал, что все эти громкие слова об Американской революции были просто дымовой завесой. Признайся, Майк. Ты просто спланировал все это, чтобы произвести впечатление на девушку.

С показным большим достоинством Майк проигнорировал насмешку. Со значительно меньшим чувством уверенности — и даже с опаской — он смотрел на девушку, о которой шла речь. Она глядела на него, все еще сжимая руку Джудит Рот. Рот Ребекки был полуоткрыт, на лице выражение ошеломления и удивления. Но было что-то еще, чем просто удивление в ее глазах, подумал он. Или, может быть, он просто надеялся.

— Ох, да ладно тебе! — одернул он себя. Но слова прозвучали как-то неубедительно.

Глава 8

Майк и его 'кабинет' провели свою первое заседание через час, в классе Мелиссы Мэйли. Майк неожиданно для себя вдруг начал что-то мямлить. Пытаясь подбирать слова и путаясь в них.

— Ради Бога, молодой человек! — отрезала Мелисса. — Не стесняйтесь и говорите своими словами. Если вы хотите меня, как единственную женщину в комнате, не считая Ребекки, попросить быть секретарем комитета — говорите прямо. Для этого не нужно петь по нотам.

Майк посмотрел на нее с опаской. Мелисса Мэйли была высокой стройной женщиной. Ее волосы были подстрижены очень коротко, и их цвет соответствовал консервативному серому пиджаку и длинному платью, в которые она была одета. Ее карие глаза пронизывали насквозь, как он их еще помнил по давно минувшим дням, когда он, запинаясь, излагал заученный урок. Она на сто процентов выглядела учительницей. И это не было позой. Мелисса Мэйли была известна остротой языка среди учителей и требованием жесткой дисциплины среди школьников.

Она была также известна в Грантвилле, как наиболее беззастенчивый и безжалостный либерал. Безответственно радикальный, по мнению многих. Будучи студентом колледжа, она была участником движения за гражданские права. Арестовывалась два раза. В штате Миссисипи и в штате Алабама. Затем, уже молодой школьной учительницей, она выступала против войны во Вьетнаме. И опять два ареста. В Сан-Франциско и в Вашингтоне, округ Колумбия. Первый арест стоил ей ее первой преподавательской работы. Второй арест лишил следующей. Родившаяся и воспитанная в аристократической семье Бостона, она нашла себе должность преподавателя только в маленьком городке в Западной Вирджинии, потому что никто не хотел нанимать ее в крупных городах. В первый же год в недавно основанной средней школе она уговорила нескольких школьниц присоединиться к ней в походе на Вашингтон с требованием закона о равных правах. Разразившийся скандал ушел вверх, требуя ее увольнения. Она чудом удержалась на своей работе, но продолжала ходить по тонкому льду.

Мелисса не бросила отстаивать свои принципы. В следующем году ее снова арестовали. На это раз она была осуждена за участие в одном из пикетов Американского союза горняков во время крупной общенациональной забастовки в 1977-78 годах. Когда ее выпустили, шахтеры организовали в ее честь домашнюю вечеринку в школьном кафетерии. Половина учащихся появилась там вместе со своими родителями. Несмотря на строгий запрет, Мелисса даже смогла присоединиться к некоторым из шахтеров на стоянке, чтобы выпить с ними.

Мелисса Мэйли, обрела, наконец, свой дом. Но дух ее по-прежнему был несгибаем, а язык острым.

— Видите ли, Мелисса, — пробормотал Майк, — Я, конечно, понимаю, что это наглость с моей стороны. Но мы должны вести точный протокол заседаний, и…

Мелисса расплылась в улыбке. Это выражение не часто видели на ее лице. Во всяком случае, Майк такого не помнил. Но это было как солнце, отразившееся в глыбе льда.

— О, не волнуйтесь так, — сказала она. — Конечно, как же без подробных протоколов. — И снова улыбка. — Мы же с вами отцы-основатели. И матери-основательницы. Это не дело — вообще не иметь точных записей для потомков. Я знаю — я же учитель истории. Историки будущего будут вечно проклинать нас…

Улыбка исчезла. Прищурившиеся глаза Мелиссы обвели всех собравшихся в комнате. Выражение ее лица ясно давало понять, какого мнения она о важности протоколов.

Когда ее глаза достигли Ребекки, Мелисса резко нахмурилась. Молодая еврейская беженка, нервно сложив руки на коленях, сидела на самом краешке сиденья. Отодвинувшись на несколько футов от председательского места.

Мелисса встала и повелительно указала пальцем на место рядом с ее собственным стулом. — Девочка, — заявила она, — передвинь свой стул сюда. Немедленно.

Если у Ребекки и были какие-либо трудности с бостонским акцентом Мелиссы, все еще ярко выраженным после всех этих лет, она не никак не выказала этого. Поспешно, как и тысячи школьниц до нее, она выполнила команду.

Мелисса ободрительно улыбнулась ей.

— Послушная девочка. Запомни: Вместе мы сила, порознь падем.

Мелисса оглядела мужчин.

— А теперь, не сделать ли вам что-нибудь полезное? — Она указала на ряд длинных столов у задней стенке. — Расставьте их вместе в центре комнаты. Это будет длинный стол для заседаний. Затем уберите эти дурацкие стулья в сторону и принесите удобные кресла. Эд вам покажет, где их взять. Продолжим после этого. Можете также покомпактнее расставить остальную мебель.

Она отвернулась и быстро зашагала к шкафу.

— А я, тем временем, продемонстрирую вам чудеса современной техники. — И через плечо, с усмешкой: — Нашли стенографистку. Ха!

Следующие несколько минут были заполнены бурной деятельностью. Когда заседание возобновилось, большой и дорогой на вид магнитофон занимал видное место в центре 'стола для заседаний'.

Мелисса включила его, продиктовала дату и время, и повернулась к Майку.

— Прошу, господин председатель.

Майк откашлялся.

— Ладно. Я хотел бы начать с вопроса об этом так называемом 'учредительном собрании'. Это, конечно, важно, и в долгосрочной перспективе даже более чем важно. Но у нас сейчас есть слишком много неотложных дел, чтобы тратить на это время комитета.

Уголком глаза, он заметил, как нахмурилась Мелисса, и торопливо продолжил: — Так что я хочу предложить создать небольшой подкомитет, работающий над этим. А когда они придут с определенными предложениями, мы сможем их обсудить. До тех пор остальные сосредоточатся на не терпящих отлагательства вопросах.

— По мне, так звучит хорошо, — сказал Нат Дэвис, — Сам я не знаю, с чего начать, так или иначе. Но не с этой проблемы. Кого вы предлагаете в подкомитет?

Первые два имени Майк назвал мгновенно. Мелисса и Эд. Она учитель истории, а Эд специалист по гражданским делам. — Пауза. — Но двоих маловато.

Присутствующие переглянулись. Мелисса прервала тишину.

— Вилли Рэй. Он сталкивался с представителями государственной службы чуть ли не с каменного века. Его практический опыт нам пригодится, хоть он и не профессиональный политик, впрочем, как и все остальные.

Все улыбнулись, кроме Хадсона, который засмеялся в открытую.

— И доктор Николс должен принять участие.

Глаза Николса расширились.

— Почему я? — спросил он. — Я ничего не знаю о конституционном праве.

Он склонил голову. Жест был наполовину насмешливым, наполовину подозрительным.

— Если это потому что только я…

— Разумеется, это только потому, что вы единственный чернокожий человек в этой комнате! — отрезала Мелисса. Ее глаза посмотрели с вызовом на Николса, а затем и на других мужчин. — Нужно набираться опыта — всем нам! Я не предлагаю доктора в качестве какого-то символа. Просто это хорошая и простая причина для взгляда со стороны тех, чей исторический опыт отличается от нашего. А знает ли он какой-либо закон или нет, неважно. Я подозреваю, что доктор Николс не будет столь же самодовольным, как все остальные и проявит вековую мудрость своего народа.

Майк не был уверен, что он согласен со всеми доводами Мелиссы. В целом, да. Но он понял, что будет чувствовать себя немного более уверенным, зная, что Николс примет участие в формировании их новой конституции.

— Я не возражаю. Джеймс? Ты как?

Николс пожал плечами.

— Конечно, почему бы и нет? — И усмехнувшись, сказал: — Не только ж кишки резать, в конце концов.

Когда смех утих, Майк перешел к конкретным вопросам. Он начал с управляющего электростанцией.

— Билл, как я понимаю, энергия — это ключ ко всему. Пока у нас есть электричество, мы будем иметь гигантское преимущество над всеми остальными в этом нашем новом мире. Начиная от современных станков и до компьютеров. Но насколько долго? И что мы можем сделать, чтобы сохранить подачу электроэнергии?

Портер пригладил редкие волосы.

— Я не знаю, сколько здесь кто-нибудь знает об электростанциях. Правда, конструкция парогенераторов практически не изменилась за долгое время. Это, по-сути, довольно простые машины. Пока мы обеспечены водой и углем, мы можем продолжать работать, пока не закончится наш небольшой запас необходимых запасных частей. Это, вероятно, произойдет где-то через полтора-два года. После этого мы остановимся навсегда.

Он покачал головой. Грустно и как бы подсмеиваясь над собой.

— Накопленных запасов угля хватит на шесть месяцев. Вода не проблема вообще. Мы стали брать ее из реки Мононгахела. Огненное Кольцо, конечно, отрезало трубы — но, слепая удача! — там оказалась еще одна река, и почти на том же месте. Не такая большая, но нам хватает.

— Поясните по запасным частям, — сказал Фрэнк, — Мы не можем сами сделать их? У нас есть три механических мастерских в городе.

Портер покачал головой.

— Не в этом проблема, Фрэнк. Я уже пробовал! Фактически в городе четыре таких предприятия. У нас самих на станции есть механический цех. — Он посмотрел в зал. — И теперь припоминаю, что и в школе есть технический учебный центр с неплохим оборудованием.

Пьяцца кивнул. Портер повернулся к Дэвису, владельцу мехмастерской.

— Объясните им лучше вы, Нат.

Нат Дэвис был довольно полным пожилым человеком. Когда он надул щеки, то удивительно стал похож на лягушку. Майк чуть не рассмеялся.

— Дело не в этом, ребята. Билл прав. — Он пожал плечами. — Да, конечно, я мог бы сделать многое. Валы, например. Но некоторые вещи — такие как шестеренки, подшипники и сальники — это высокотехнологичная работа. Обычным механическим мастерским такая работа не по зубам. Вне зависимости от времени. У нас просто нет необходимых для этого станков, оборудования, инструментов.

Все молчали.

— Полтора года, — пробормотал Эд, — В лучшем случае два.

Его хмурый взгляд излучал беспокойство и раздражение. Майк наклонился вперед, постукивая пальцем по столу.

— Я не думаю, что ситуация так уж плоха. Помните, нам вовсе не нужно, чтобы электростанция работала на полную мощность. С большой нагрузкой на оборудование. Просто в легком режиме.

Портер вскинулся, снова проводя пальцами по волосам. И взъерошил волосы.

— Вы правы, Майк! — воскликнул он. И хмыкнул, недовольный собой: — Даже раньше наша станция была в состоянии обеспечить электроэнергией весь округ Мэриен, а это более пятидесяти тысяч человек, в том числе все предприятия в Фэйрмонте. А уж Грантвиллю хватит энергии на все при самой минимальной нагрузке станции.

Он прямо трясся от волнения.

— Черт возьми, Майк! Мы сможем продлить срок службы оборудования на год или два и провести реконструкцию.

Увидев несколько недоуменных лиц, Портер пояснил.

— Помните, я говорил. Принципы конструкции нашей электростанции чуть ли не древние. Мы можем переделать ее на новую. — И засмеялся сам над собой. — То есть я хотел сказать на старую. Забудем о высокоскоростных турбинах и подшипниках. Для наших относительно скромных целей, вполне хватит что-то типа старого доброго паровоза.

Он посмотрел на Ната.

— Ведь мы можем изготовить что-то подобное, насколько я себе представляю?

Прежде чем Дэвис смог ответить, Вилли Рэй Хадсон весело рассмеялся.

— Нет, вы только представляете? Билл, я знаю, по крайней мере, четырех мужчин в этом городе, которые самостоятельно построили паровые двигатели в качестве хобби. — Улыбка старого фермера растянулась от уха до уха. — Для фестиваля-конкурса 'Нефть и Газ', ну, вы знаете. — Он пожал плечами. — Конечно, они не такие большие, какие нужно нам. Но эти люди знакомы со всеми деталями и принципами процесса.

Хадсон ударил по столу рукой.

— А это уже совсем другая вещь! Не забывайте, что вся эта область началась с природного газа и нефти, прежде чем начали работать угольные шахты. — Фермер указал на пол под ногами. — И мы по-прежнему сидит на этом богатстве. Природный газ, в основном. Я могу переоборудовать свою ферму, получая газ из моей собственной земле. Все свои автомобили и тракторы переделать для работы на природном газе, а не бензине. Не платя газовой компании ни цента за это. Вот вам и еще один источник энергии здесь у нас!

Фрэнк тоже проникся энтузиазмом фермера.

— Вы правы. Теперь я уже начинаю думать о снабжении теплом всего города от такого газоснабжения. Даже школы. Да, Эд?

Директор кивнул, но на его лице возникло беспокойство.

— Да, но… Он посмотрел вниз, на пол. — А он все еще там?

Впервые заговорил Грег Феррара.

— Уверен, что да, Эд. — На лице учителя естественных наук было легкое сомнение. — Конечно, я не уверен на сто процентов. Но я изучил все, что мог по Огненному Кольцу. Насколько я могу судить, оно вырезало ровный круг. Прямо через все. Земля, деревья, даже железнодорожные линии и силовые кабели обрезаны как бритвой.

Все уставились на пол.

— Я не могу себе представить, что эта, так сказать, вырезка — просто кожура поверхности планеты. Гораздо более вероятно, что Огненное Кольцо перенесло полушарие местности. Ну, сферу, на самом деле, но верхняя половина — это просто атмосфера.

Феррара сделал паузу, изучая плитки пола, как если бы ответ можно было найти там.

— Я точно не уверен, но буду удивлен, если мы не обнаружим, что у нас под нашими ногами тот же радиус на глубину, что и на местности. Три мили вниз, а в центре и поболее. Это больше, чем глубина залегания любых доступных газовых и нефтяных образований, до которых мы сможем дотянуться, или угольных пластов.

— Мы узнаем это достаточно скоро, — сказал Майк решительно. — Квентин, мы должны осмотреть заброшенную угольную шахту и запустить ее работу. Через шесть месяцев запасы угля на электростанции закончатся. К тому времени нам надо наладить поставку нового угля.

Бывший управляющий шахты испуганно посмотрел вверх.

— Но это собственность… — Он замолчал и хмыкнул. — Да и дьявол с ними. Они и раньше мне никогда не нравились. А теперь я думаю, что они уж точно не будут вопить о правах собственности.

Ухмылка Квентина была поддержана и другими. Заброшенная угольная шахта была расположена менее чем в двух милях от города. Она была практически новой. Крупнейший угольный концерн в Соединенных Штатах построил ее, запустил в работу на несколько месяцев, а затем закрыл. Компания утверждала, что это из-за "неблагоприятных рыночных условий." Все в городе, в том числе и Квентин, который работал на конкурентов шахты, были уверены, что шахта была построена в качестве способа увернуться от налогов.

Фрэнк улыбнулся.

— Знаете что, Квентин. Пожалуй, я возьмусь за это дело. Я принесу ножницы, а вы принесете ножовку. Мы перережем ленточку и все сразу заработает.

— Нет-нет, Фрэнк. — Слова Майка были сказаны тихо, но решительно. — Пусть шахтой займется Кен Хоббс. Этот ветеран застал еще времена добычи угля лопатой. Что нам, скорее всего, и придется делать. Я очень сомневаюсь, что эта компания очковтирателей оставила там какие-нибудь горные машины. Или вообще хоть какое-то оборудование.

Он остановил начавшего было протестовать Фрэнка.

— Ты нужен мне здесь, Фрэнк, а не закопавшимся в сотнях ярдов под землей. Мы быстро должны создать реальную маленькую армию. Я рассчитываю на тебя, на твой опыт. Ты настоящий ветеран настоящей война, в отличие от меня.

Фрэнк уставился на него. Потом посмотрел на Квентина Андервуда, перевел взгляд на Джеймса Николса, затем на Эда Пьяццу. Это все были ветераны войны во Вьетнаме.

— Черт побери, — проворчал он, — Что ты можешь об этом знать? Бойню во Вьетнаме называть настоящей войной…

Другие ветераны усмехнулись. Квентин посмотрел на Майка.

— А как насчет меня? — спросил он. — Вы также будете настаивать, чтобы я надел военную форму?

Майк покачал головой.

— Не обижайтесь, Квентин, но вы ведь не вылазили с авианосца. А мне нужны люди с боевым опытом на суше. Джеймс был в морской пехоте, но он один из наших всго двух врачей. Эд…

Невысокий и коренастый директор рассмеялся.

— От меня тоже мало пользы! Проторчал всю службу в тылу, мать его…

Он замолчал, оборвав вульгарный термин и с опаской взглянув на Мелиссу. Она с улыбкой погрозила пальцем.

— Из боевых действий могу лишь упомянуть схватку в центре Сайгона под градом камней между полицией и спекулянтами. Мне далеко до такого боевого ветерана, как Фрэнк.

Джексон сделал кислое лицо.

— Я служил в одиннадцатой бронедивизии, Майк. И что-то я не заметил никаких танков, припаркованных вокруг города.

Глаза Николса расширились.

— Вы служили в 'Черной Кавалерии'? — спросил он, — Ничего себе.

Фрэнк оценил комплимент врача кратким кивком.

— Там были и морские пехотинцы. Кстати, в каком подразделении были вы? — Он покачал головой. — Впрочем, не сейчас. Поговорим позже.

Майк сказал: — Конечно, у меня есть небольшой опыт тактики пехоты, но вряд ли его можно применить в местных условиях. — Он фыркнул. — Например, как действовать при авианалетах. Так что все же с наибольшим опытом у нас ты, Фрэнк. Не считать же за боевой опыт драки в барах, когда я служил.

Он просмотрел на другие лица. Когда он снова заговорил, его голос был серьезен.

— Создание нашей армии — это самое важное для нас сейчас. Без нее мы просто еще один город, созревший для грабежа. Мне нужен каждый боевой ветеран. К счастью, таковыми являются большинство шахтеров среднего возраста. Но, извини, Фрэнк — сразу ты их не получишь. Я хочу использовать их в качестве наставников для молодых шахтеров, и вообще всей молодежи городе, которая не будет занята в других, абсолютно необходимых вещах.

Он сделал глубокий вдох.

— Нужно призвать добровольцев. — Еще один глубокий вдох. — Я надеюсь, что через месяц ими станут все мальчики, нынешние выпускники школы.

Комната взорвалась протестами Эда Пьяццы и Мелиссы Мэйли. Эд буквально плевался возмущенными фразами о бедных детях. Мелисса не стала кричать, понимая, что это бессмысленно. Она просто резко проехалась по словам Майка. Слово 'милитарист' не прозвучало, но дух ее высказываний был близок к этому.

На протяжении этой двойной атаки Майк молчаливо страдал. Когда протесты начали стихать, он открыл рот, чтобы заговорить.

Грег Феррара опередил его.

— Не глупи, Мелисса. И ты тоже, Эд. Я полностью согласен с Майком. Большинство шахтеров уже в годах, вы же знаете это, как и любой другой. За последнее десятилетие шахты почти не набирали на работу новичков. — И с горечью: — Да черт побери, по крайней мере половина шахтеров нашего округа в возрасте Фрэнка — им уже далеко за сорок. Вы что, хотите чтобы всех нас защищали одни старики?

Эд и Мелисса смотрели на своего коллегу с открытыми ртами. Их мысли были очевидными: еще один предатель, еще один Бенедикт Арнольд.

Видя их осуждающие взгляды, учитель естественных наук печально улыбнулся.

— Ну извините. Но факты есть факты. История нас учит, что когда страна начинает борьбу за свое существование, все зависит от ее молодежи. И у нас не получится по-другому.

Он повернулся к Майку.

— Я хорошо знаю этих ребят, Майк. Каждый из них пойдет добровольцем. Даже отсталые дети, занимающиеся по специальной образовательной программе.

Он махнул рукой, останавливая новую бурю протеста Мелиссы.

— Да успокойся ты! Никто не собирается призывать в армию кого-то вроде Джо Кинни.

Майк подтверждающе кивнул. Джо Кинни был восемнадцатилетним юношей с тихим характером. Но он имел умственное развитие пятилетнего ребенка, без перспектив улучшения.

Грег кивнул в сторону Николса.

— Доктор Николс и доктор Адамс могут отсеивать мальчиков, которые просто не подходят для этого. Но большинство из них — может и будет служить. Как это было во время Второй мировой войны.

Он расправил стройные плечи.

— И некоторые из учителей-мужчин должны добровольно повести их. Так же, как было в гражданскую войну. Давайте начнем с меня. Я уверен, что и Джерри Калафано вызовется добровольцем, и Клифф Прист, и Джош Бентон.

Полуосознанно, директор школы кивнул в знак согласия. Прист и Бентон были двумя молодыми тренерами школы. Калафано являлся учителем математики в возрасте ближе к тридцати. Он и Феррара были близкими друзьями, а также увлеченно сражались друг с другом в шахматы.

Мелисса опять попыталась возразить, но уже неуверенно и запинаясь в словах. В конце концов, она резко сникла и тяжело вздохнула.

— О, господи, — прошептала она, — О, Боже.

Ее глаза внезапно наполнились слезами. В этом крике души уже не было никакого политического подтекста. Просто горе женщины, которая поставила на ноги поколение детей, а теперь должна увидеть их, идущих в жерло войны. В эту бездну! Как и многие поколения до них.

Майк дал минуту уважительного молчания, сочувствуя ее горю. Затем, расправив свои плечи, он продолжил.

— Спасибо, Грег. Я ценю ваше предложение и принимаю его. Это просто здорово, если некоторые из учителей добровольно пойдут вместе с детьми. Это огромная помощь.

Он вспомнил кое-что еще. Феррара, он знал, организовал кружок любителей ракетной техники с некоторыми учащимися, интересующимися научными исследованиями. Возможно, это получится как-то использовать.

Затем он посмотрел на Вилли Рэя.

— Вилли, я хочу, чтобы вы вместе с другими фермерами составили план производства продуктов питания. Проверили все наши ресурсы и выяснили, что вам необходимо для этого…

Он замолчал. Хадсон начал кивать еще перед тем, как Майк закончил первое предложение. Старик был прирожденным организатором. Майк знал, что тот справится с его поручением.

Заговорил Квентин: — Фрэнк поговорит с Кеном Хоббсом и некоторыми другими опытными шахтерами. Мы также можем попросить вернуться к работе некоторых пенсионеров. Осмотрим эту заброшенную шахту и определимся с необходимыми работами по ее пуску. Транспортировка угля тоже будет проблемой. Есть железнодорожные пути почти на всем протяжении от рудника до электростанции, но, насколько я знаю, в округе нет ни одного локомотива. Возможно, придется возить грузовиками.

Вмешался Дрисон: — Это поднимает проблему поставок бензина Нам нужно провести инвентаризацию, сколько топлива у нас есть вообще. Подземные резервуары газа, бензина, дизельного топлива и прочего на заправочных станциях и в других местах, где оно может оказаться… И сколько топлива в автомобилях.

Он сделал паузу, поджав губы.

— И вот что еще. Сразу надо запретить людям использовать автотранспорт в личных целях. У нас просто нет другого выхода. При нашем положении все топливо является жизненно важным военно-стратегическим ресурсом.

Квентин кивнул.

— Абсолютно верно! — Он посмотрел на Вилли Рэя. — Насколько трудно перевести технику на природный газ?

Не успел Хадсон ответить, как вмешался Эд: — Да! Мы могли бы переделать несколько школьных автобусов. Обеспечить город транспортом. — И добавил извиняющимся тоном: — Многим старикам будет трудно добираться до продуктовых магазинов.

Его острый ум, казалось, жил своей собственной жизнью, метаясь от одной темы к другой. — И это поднимает вопрос о торговле вообще. Мы не можем долго держать магазины закрытыми. Что делать с нормированием еды? Что делать с деньгами? Я не уверен, что доллары теперь вообще нужны…

И завертелось, и понеслось…

Дрисон тут же предложил использовать только аккредитивы городского банка — он на 85 % находится в собственности города, помните? — как новые средства финансового посредничества. Квентин согласился. Мелисса резко заговорила что-то о защите бедных жителей города. Квентин огрызнулся. Мол, сначала надо попробовать. Нат Дэвис вмешался с вопросом поддержки городских предпринимателей. Не заочных владельцев собственности, конечно. Черт с ними. Национализировать, да и все. Но я-то, мол, всю жизнь тут работал…. Эд и Дрисон сразу заверили его, что такой механизмы может быть создан. Имущественные права будут соблюдаться, если требования общего блага не потребуют иного… и так далее, и тому подобное…

Майк откинулся в кресле, вздохнув почти с облегчением. Он выбрал эту команду под влиянием момента, в большей степени руководствуясь инстинктом, чем сознательно. И теперь он был рад видеть, что его инстинкты оказались так же хороши в этой области, как они были хороши и в гораздо более простой обстановке на ринге.

* * *

Совещание закончилось только через три часа. Многое еще предстояло сделать, уточнить, распланировать, но по крайней мере они договорились на первоначальное разделение труда.

Общее руководство политической и военной ситуацией: Майк Стирнс.

Начальник штаба армии: Фрэнк Джексон.

Координатор на всех этапах планирования и секретарь-заместитель руководителя: Эд Пьяцца. На заместителя директора школы, Лена Траута, временно были возложены старые обязанности Эда.

Ответственная за разработку предложений новой конституции для новой нации… Ну, что-то в этом роде: Мелисса Мэйли.

Непосредственный глава самого города, нормирование, финансы и т. д.: мэр Генри Дрисон, кто же еще?

Медико-санитарная служба: Джеймс Николс, с некоторой помощью Грега Феррары, когда Грег не будет слишком занят, будучи неофициальным "министром комплекса вооружений." (В настоящее время никакого комплекса пока еще, конечно, не было).

Энергетика: Билл Портер и Квентин Андервуд.

Сельское хозяйство: Вилли Рэй Хадсон.

* * *

Ребекка молчала на протяжении всего совещания. Беженка просто внимательно слушала. Было очевидно, что большая часть обсуждений прошла полностью мимо ее сознания. Но один раз, когда Майк начал было объяснять ей незнакомое понятие, она просто покачала головой и твердым, почти незаметным движением руки, призвала его продолжать. Ребекка прекрасно понимала приоритеты. Объяснения позже. Прямо сейчас, нужно выжить.

Майк был потрясен этим жестом рукой. Впечатляюще. Обаяние и экзотическая красота. Прекрасная, замечательная женщина. Ну и, конечно, явный интеллект. Но, как и многие мужчины, родившиеся и выросшие в бедности, Майк даже больше ценил в ней осторожную и трезвую практичность. Он чувствовал, что его влечение к ней растет все больше. Были ли чувства взаимными, он не имел ни малейшего представления. Но именно тогда он принял решение, что выяснит это.

Ребекка Абрабанель не сказала ни слова до самого конца заседания. А затем, мягко прокашлявшись, она спросила: — Я не понимаю, что точно вы хотите, чтобы делала я?

Ее английский имел отличительный акцент, странную смесь германской жесткости и чего-то испанского, но ее знание языка было совершенным и грамматически точным.

Майк растерялся, пытаясь объяснить. Он выпалил причудливый мысль, первую, пришедшую ему в голову:

— В принципе, мисс Абрабанель, вы мне нужны, чтобы быть моим советником по национальной безопасности.

Ребекка нахмурилась.

— Я поняла слова. Взятые по отдельности, я имею в виду. Но я не поняла смысла фразы. Она слегка наклонила голову.

— Можете ли вы объяснить понятнее, что я должна делать?

Мелисса Мэйли фыркнула.

— Все просто, мисс Абрабанель. Просто делайте то же самое, что делает каждый советник по национальной безопасности, сколько я себя помню. — Она указала пальцем на Майка. — Всякий раз, когда он спросит вас, что делать с любой проблемой, просто скажите ему: Бомбите их.

Ответ окончательно запутал Ребекку. Еще больше ее смутил шумный смех, который заполнил комнату. Когда смех утих, Майк встал и протянул руку.

— Могу ли я проводить вас домой, мисс Абрабанель? Я попытаюсь объяснить по дороге.

Улыбаясь, Ребекка кивнула и поднялась. К тому времени, как они прошли через дверь и спустились на три ступеньки вниз к широкому коридору школы, рука Ребекки была уже заправлена под руку Майка.

Фрэнк бочком стал к двери и выглянул. Затем, посмеиваясь, он повернулся и сказал Мелиссе: — В этой вашей новой конституции, я бы предложил вам крепко проработать вопрос о разделении властей. Нам не нужен еще один скандал в высших эшелонах власти, прямо после ее выхода.

Мелисса выгнула брови.

— О чем вы говорите, Фрэнк Джексон? Я вообще не вижу проблемы в том, что глава государства провожает домой своего советника по вопросам национальной безопасности. Она нахмурилась.

— Лучше всего, конечно, если бы это были люди разного цвета кожи: черной и белой. Но советником по национальной безопасности в любом случае должна быть женщина.

Грег Феррара скривил губы.

— Да-да, слабый пол, так сказать. Как Екатерина Великая или Медичи. Или… как же ее звали? Вы-то знаете. Английская королева, которая отправляла на костер всех подряд…

Мелисса небрежно отмахнулась рукой.

— Это уже детали, молодой человек. Мелкие детали! Не всегда все получается идеально. Но по крайней мере у нас есть капелька здравого смысла.

Она нахмурилась.

— И вообще я не представляю себе мисс Абрабанель, настаивающую на бомбардировках.

Еще угрюмее.

— Хотя идея неплохая. Мы могли бы начать с половины дворцов в Европе.

Еще более нахмурившись.

— Впрочем, беру свои слова обратно. Давайте начнем с девяноста процентов — да, начнем наш прогресс именно с этого.

Глава 9

Когда Ребекка и ее спутник подошли к удивительному автомобилю, стоявшему на ровном пространстве, которое они называли школьной стоянкой, она смотрела, как он полез в карман за ключами. И как будто вдруг вспомнив что-то, застыл на месте.

Ребекка услышала его бормотание. Что-то похожее на прерванное проклятие, пожалуй. Она заметила, что здешние мужчины избегают использования нецензурных терминов в женской компании. Чем выгоднее отличались от лондонцев ее детства и от мужчин, которые попадались ей на улицах Амстердама. Но она также заметила, как легко они позволяли себе богохульствовать. Это сочетание казалось ей странным.

Странно, ну и что? — спросила она себя. Немного пугает, конечно. Но, по большей части, решила Ребекка, эти рядовые богохульства даже придавали ей уверенности. Мужчины, которые, казалось, не боятся ни гнева Божьего, ни, что более вероятно — гнева своих богобоязненных соседей — представали в ее глазах людьми, которые и сами не будут преследовать других за их собственные убеждения. По крайней мере, Ребекка на это надеялась. И даже начинала верить.

Майкл заговорил с ней. Казалось, будто он извинялся.

— Мне очень жаль, но нам придется пройтись пешком. Мы только что утвердили решение об ограничении использования бензина в личных целях, если вы помните.

Она улыбнулась.

— Да, помню. Ну так что? Здесь недалеко. Ходьба полезна для здоровья.

Ребекка чуть не рассмеялась, увидев как он удивился ее ответу. Такие смешные, эти американцы. Они, казалось, приравнивали такую обычную вещь, как ходьба, к подвигам Геракла. Тем не менее, они были вполне здоровыми, на ее взгляд даже более, чем любой другой народ, который она знала. Они казались физически крепкими, хотя ей на глаза и попадались еще более тучные фигуры, чем голландские бюргеры.

В общем, в среднем довольно полные. В Майкле, человеке, стоящим рядом с ней, не было жира вообще. Так же, как в легендарных идальго. За последние три дня, беседуя с четой Рот, Ребекка пришла к пониманию, что Майкл, по-сути, не был идальго. Как оказалось, их здесь не было вообще. Среди своих многих других особенностей, американцы имели прямо таки свирепую приверженность тому, что они называли "демократией". Они напомнили ей старых анабаптистов в Мюнстере, правда, без их причудливых излишеств.

И пусть не идальго. Но Ребекка знала, что она всегда будет думать о нем как о таковом. Осознание этого заставило ее сердце затрепыхаться. Легкий страх перемешивался с неопределенностью. Но она больше не будет скрывать своих чувств от остальных.

Она увидела, что Майкл опять отвел локоть в тонком приглашении ее руки. Так же, как он сделал, к ее удивлению, в коридоре школы. Тогда ее ответ был робким. Теперь она сразу взяла его под руку, и они пошли из школы.

Незачем больше скрываться от остальных. Внутренний голос вопил: Ребекка, остановись, ты следуешь велениям сердца, а не разума! Ты же понимаешь риски и опасности, связанные с тем, что он не еврей, глупая девчонка!..

Не желая прислушиваться к нему, Ребекка торопливо подняла новую тему.

— Этот 'бензин', о котором вы так обеспокоены. Я говорила с мистером Феррарой на эту тему. Буквально несколько минут, во время одного из перерывов в заседании. Если я правильно поняла его, то я думаю, что это просто очищенная нефть. Дистиллированная, возможно. Я права?

Она ожидала, что он снова будет поражен. Это было нормальной реакцией, которую Ребекка производила на пожилых мужчин — и на мужчин вообще — когда она задавала один из своих многочисленных вопросов о мире природы. Вместо этого, к ее удивлению, выражение, которое появилось на его лице, больше всего напоминало гордость.

— Совершенно верно, — ответил Майкл. — Только этот процесс дистилляции является довольно сложным, вы понимаете? — Он нахмурился. — Настолько, что я боюсь, не смогу объяснить. По крайней мере, в деталях. Но да, так и получают бензин. Именно этим способом.

— И вы затем сжигаете его внутри 'мотора'? Я правильно говорю это слово? — Увидев его кивок, она добавила: — И это источник той силы, которая управляет этими безлошадными фургонами.

Он снова кивнул. И, опять это странное выражение на лице. В сочетании с широкой улыбкой.

Да. Это точно гордость. Почему, интересно?

* * *

Расстояние от школы до дома, принадлежащего семье Рот, где сейчас жила Ребекка, составляло около трех миль. Их неторопливая прогулка заняло почти час времени. Большую его часть Ребекка потратила, задавая вопросы. Майкл отвечал ей, конечно. Но его ответы были, как правило, краткими. Зато он был хорошим слушателем, и Ребекка часто успевала задать новый вопрос, толком не выслушав ответ на предыдущий.

К тому времени, как они добрались до дома семьи Рот, выражение гордости уже прочно поселилось на лице Майкла. Как и его улыбка.

Но Ребекка больше не удивлялась ее причине. Она знала. И это знание было как волнующим, так и тревожным.

В дверях, стоя на крыльце, она постучала. Затем повернулась к Майклу. Он стоял очень близко от нее.

Это безумие! Безумие, Ребекка — ты слышишь?

Она опустила глаза, глядя на его грудь. Он был одет сегодня в льняную рубашку хорошего покроя, окрашенную в голубовато-серые тона. Но она знала, что всегда у нее перед глазами будет возникать грудь, затянутая в белый шелк, залитая солнечным светом. Редко в своей жизни Ребекка Абрабанель была так растеряна и не находила слов.

Майкл прошептал: — Ребекка…

Она подняла глаза. Он по-прежнему улыбался. Не так широко теперь. Улыбка, казалось, светилась пониманием, подумала она.

— Как трудно, — сказал он. — Для нас обоих, я думаю. — Он усмехнулся. — Для меня так просто адски! — И снова усмехнулся. — Ужин и кино кажутся бессмысленными в этом случае.

Она не поняла точный смысл этого предложения, но она поняла логику. Примерно. Она почувствовала, что ее щеки краснеют, но желание опять опустить глаза прошло. Она даже улыбнулась сама.

Майкл развел руки в театральном жесте, выражающем смесь сожаления и терпения. Ребекка был просто ослеплена обаянием, исходившем от него. Естественность, чувство юмора.

— Время, — сказал он. — Да, я думаю, что нам нужно некоторое время.

Ребекка кивнула, яростно пытаясь сдержать порыв страсти. Безнадежно. Дурочка! Перед ней вдруг предстало изображение кролика, принюхивающегося к самой сочной капусте в мире. Этот образ, в сочетании с ее нервозностью, заставил ее взорваться внезапным смехом.

Увидев вопросительное выражение на лице Майкла, она положила руку ему на грудь.

— Пожалуйста, не обижайтесь, — прошептала она. — Это я смеюсь над собой, а не над вами.

Ее веселье исчезло. Глядя в его глаза теперь, Ребекка пыталась подобрать слова. Так трудно говорить эти слова, в этом мире насилия и хаоса. Слишком сложно.

Время, да. Я пока не готова.

— Не сердитесь на меня, — сказала она. Мягко, умоляюще: — Пожалуйста.

Майкл улыбнулся и положил руку на ее щеку. Она автоматически сильнее прижалась щекой к его руке. Она даже не пыталась сдерживать себя.

— Почему я должен сердиться? — спросил он. И этот такой простой вопрос, казалось, ослепил ее, как солнечный свет. Его рука была очень теплой.

Он отошел от нее.

— Время, — сказал он, все еще улыбаясь. Опять очень широко. И повторил весело — почти весело.

— Время, да.

Ребекка смотрела вслед его уходящей фигуре. Когда Майкл спустился с крыльца, Ребекка внезапно окликнула его по имени.

Он повернулся и посмотрел на нее.

Слова вылетели из нее, наконец-то. Некоторые из них, по крайней мере.

— Я думаю, что вы самый замечательный человек в мире, Майкл. Я правда, так думаю.

Мгновение спустя она снова стучалась в дверь. Почти отчаянно. Она не оглядывалась, боясь того, что увидит. Или, просто боялась своей реакции на то, что могла бы увидеть. Улыбающееся лицо было бы для нее самым страшным в мире. Том мире, который она знала.

Дверь открылась, и она оказалась в безопасности. За пределами солнечного света.

На некоторое время.

Время лечит и калечит

И надежду нам дает…

Время, да.

Время — да!

Глава 10

Александр Маккей был шотландцем, и родился и вырос в традициях кальвинизма. Даже не будучи, по правде говоря, фанатиком веры своих предков, он не потерял укоренившихся в нем привычек своего воспитания. Поэтому, глядя на свежую груду трупов, он не богохульствовал. Но не стеснялся в использовании других крепких выражений, помимо упоминаний имени Господнего всуе. Сидя в седле своего великолепного боевого коня, молодой дворянин материл как пейзаж Тюрингии в целом, так и протестантских наемников, в частности. "Сыновья шлюх и трусливые шакалы" — было, пожалуй, самым мягким выражением.

Второе по старшинству лицо в его команде, полулысый усатый ветеран сорока годов, терпеливо ждал, пока командир кавалерии не выскажется. Дождавшись и сплюнув на землю, Эндрю Леннокс просто пожал плечами и сказал: — Ну а чего ты хотел, парень. Большинство из этой баденбургской стражи, — слово 'стражи' прозвучало с отчетливой насмешкой — по сути, дезертиры из бывшей армии Мансфельда. Худшие солдаты в мире у покойника Мансфельда.

— Тогда почему власти города наняли этих ублюдков? — горячо воскликнул Маккей. Его глаза, до сих пор изучавшие картину бойни, упали на труп маленького мальчика, где-то шести лет. Тело ребенка было обуглено разрушенной крышей сгоревшего дом, в котором он провел свою короткую жизнь, но не так сильно, чтобы Маккей не мог видеть его внутренностей, простирающихся по грязи скотного двора. Конец его кишечника был прибит к земле кухонным ножом в нескольких метрах от самого тела. Типичный вид пыток, которыми забавлялись некоторые из наемников Тилли.

Несмотря на то, что Маккей уже стал привыкать к таким сценам после года нахождения в Германии, он был рад, что тела женщин фермы остались в самом доме. Трупы обгорели до скелетов в этом пекле, так что не было никакого способа определить, каким именно образом их убивали. Маккей и не хотел знать. В возрасте двадцати двух лет, он уже повидал столько жестокости и зверств, которых хватило бы ему на всю жизнь. Несмотря на то, что он был шотландцем, которых трудно обвинить в мягкотелости.

Леннокс не потрудился ответить на вопрос Маккея. Вопрос был чисто риторическим. Маккей может, и был молод, но далеко не глуп. Командир кавалерии знал, как и любой другой, почему власти Баденбурга 'согласились' нанять небольшую армию наемников Эрнста Хоффмана. У них был небольшой выбор. Или город разграбят весь сразу, или позволить им грабить его понемногу. Как и многие другие города в разоренной войной Германии, Баденбург избрал второй вариант. Теперь, спустя несколько лет, большинство его горожан пожалели о своем выборе. Головорезы Хоффмана утверждали, что они 'протестанты', но это не помогло протестантскому Баденбургу. За редкими исключениями, такое происходило повсюду. Хоффман и его головорезы уже не могли считать себя 'солдатами', в любом смысле этого слова. Они были просто бандой вымогателей. Преступниками, и ничем другим.

Гнев Маккея исчез, уступив место душевной усталости, которая, по праву и разуму, могла иметь место только у гораздо более пожилого человека. Когда стало ясно, что Хоффман не имел никакого желания выйти из-за укрытия стен Баденбурга, чтобы остановить бесчинства наемников Тилли, Маккей привел сюда своих собственных солдат, чтобы, насколько он был в силах, защитить фермеров в этом районе.

Это был, по всей правде, бессмысленный жест. Маккей и его шотландские кавалеристы, бывшие на службе короля Швеции, прибыли в Баденбург менее чем три месяца назад. Густав Адольф разместил их там в качестве части плана его обширных усилий для контроля за прибалтийскими губерниями Германии. Но король не обладал достаточными силами. Протестантские князья, обещавшие ему такую обильную помощь по его прибытии в Германию, за немногими исключениями, проявили скупость в предоставлении войск, требуя за это золото. Так, Маккею, придали не более нескольких сотен человек для выполнения его задачи. Его главная задача — контролировать всю провинцию — была, таким образом, чистым абсурдом.

Память об еще одном задании вывела его из мрачного настроения. Он повернулся к Ленноксу.

— О курьере по-прежнему ничего не известно?

Леннокс покачал головой.

— Никаких следов. Но может, все не так уж и плохо. — Ветеран подкрутил свои витиеватые усы, что обычно делал при изложении каких-то своих мыслей. — Ты же видишь, что эти ублюдки Тилли совершенно не заботятся о сокрытии следов своих преступлений. Мы не нашли никаких остатков разграбленных карет. Так что возможно, курьер просто скрывается где-то там. — Леннокс указал на залесенные холмы в нескольких милях к югу. — Уверен, что сейчас там прячутся тысячи людей.

Маккей посмотрел на Тюрингвальд — так назывался этот лес — и вдруг нахмурился.

— Очень странно, — сказал он. И указал на холмы. — Что-то я не припоминаю такого вида. Этот рельеф. Он выглядит по-другому.

Леннокс прищурился, потом пожал плечами.

— Извини, парень. Мои глаза уже не те, что были раньше. Не могу разглядеть, что там тебе не по нраву.

Маккей поджал губы, пытаясь сообразить, как бы поточнее описать эту необычную часть пейзажа. Увидев движение вдали, он отбросил эти мысли в сторону. Один из его солдат несся вскачь по направлению к ним.

— Что-то случилось! — воскликнул он. Как всегда, перспектива немедленных действий всколыхнула его. Александр Маккей был незаконнорожденным сыном мелкого шотландского дворянина. И тем самым был предназначен — и даже обречен — по мнению большинства, к жизни в нужде и опасностях. Но даже будь он обеспеченным, Маккей в душе оставался авантюристом.

— Вперед! — скомандовал он, пришпорив коня, чтобы встретить надвигающегося всадника. Мгновением спустя, Леннокс последовал за ним. Усы ветерана вздернулись, показывая его улыбку. Ленноксу нравилась непосредственность и энергия Маккея. Как правило, бывший фермер относился к знати с таким же энтузиазмом, как и к навозу. И даже хуже. По крайней мере, навоз не отдает приказы. Но Маккей никогда не проявлял дворянского высокомерия, и не отдавал глупых приказов. А его безудержная энергия была безвредной и, по-своему, совершенно очаровательной. Даже для таких скептиков, как Эндрю Леннокс.

К тому времени как Леннокс поравнялся с Маккеем, тот уже выслушивал разведчика. Всадник, развернувшись в седле и указывая назад, в направлении, из которого он прибыл, говорил: — Вам лучше взглянуть самому, сэр. Там что-то очень странное. Все это место.

Маккей нахмурился. Он смотрел на далекий дом, на который указывал разведчик. Само по себе то, что дом не сожгли, было уже достаточно странно. Наемники Тилли обычно сжигали все, не задумываясь.

— И никаких тел, говоришь?

Разведчик кивнул и пожал плечами.

— Тел нет, сэр. Но всюду следы крови и свеженасыпанная большая могила.

Маккей вскинул голову, нахмурившись еще больше.

— Могила?

Леннокс фыркнул.

— С каких это пор люди Тилли стали хоронить свои жертвы? — спросил он.

Разведчик опять пожал плечами.

— Не знаю, в чем тут дело. Но там точно могила. И не на одно тело. И даже надгробие есть. — Лицо разведчика было недоумевающим. — Ну, я почти уверен, что это надгробие. Без креста. С непонятной надписью.

Маккей не стал уточнять у разведчика о надписи. Многие из солдат в кавалерийском отряде Маккея хорошо умели и читать и писать, благодаря привычке изучать Библию. Но ужасающий акцент разведчика был верным признаком безграмотного горца. Тем более не знавшего немецкого языка. Благодаря своему образованию, Маккей был единственным шотландцем здесь, который мог читать по-немецки, а также говорить на нем.

— Что ж, давай-ка взглянем."

И Маккей опять пришпорил коня. Разведчик скакал впереди. Леннокс последовал за ними, убедившись, что остальных кавалеристов прикрывают с флангов стрелки. Леннокс сейчас не ожидал столкнуться с кем-нибудь из людей Тилли. Судя по тому, что они видели, те ушли от Баденбурга несколько дней назад, и явно были бандой мародеров, а не дисциплинированным отрядом. Но на войне надо быть готовым ко всему, ведь ставки были очень высоки.

К тому времени как он, наконец, догнал Маккея, они уже заехали в скотный двор. Дом хоть и был целым, но Ленноксу достаточно было только одного взгляда на дверь и внешние стены, чтобы понять, что здесь была резня. И приличная, судя по пятнам крови. Большим пятнам, сейчас уже почерневшим. Даже мух было мало. Он также заметил старые пятна крови на грунтовой дороге возле дома.

— Четыре дня назад, — сказал он. Маккей машинально кивнул. Он был слишком занят, разглядывая свежую насыпь в центре двора. И большое 'надгробие' посредине насыпи.

Братская могила, точно. Но 'надгробие' не было надгробием вообще. Это был печатный лист, прикрепленный к деревянному щиту.

Глаза Маккея вылезли из орбит. Он указал пальцем на надпись и повернулся к Ленноксу.

— Что вообще это…?

Леннокс пожал плечами. Затем, медленно и осторожно, он осмотрел близлежащий лес. Он не хотел бы встретиться сейчас с кем-нибудь из тех, кто написал эти слова. Тем более, что у него не было никаких сомнений в том, кто именно похоронен под этой землей. Он бы догадался об этом и без надписи.

Не заметив никаких признаков жизни или движения, он перевел свои глаза обратно к надписи и прочитал еще раз.

Простые слова. Непонятные слова. Смертельные слова.

Мы не знаем, кто эти убийцы, насильники и ублюдки, лежащие здесь.

Да нам это и не важно. Всех, кто читает это, мы предупреждаем.

Эта территория сейчас находится под защитой СГА. Если вы попытаетесь причинить вред или ограбить кого-нибудь, мы убьем вас. Без предупреждения.

С такими мы не будем вести переговоры. Таких мы не будем арестовывать.

Вы будете просто мертвы.

Мы это гарантируем.

Вперед. Только попытайтесь.

Маккей пробежался пальцами по короткой бородке.

— Кто такой этот СГА? — Его лицо выражало замешательство. — Звучит вроде как по-польски. Есть какой-нибудь польский барон где-то в этом районе?

— Нет, насколько я знаю, — ответил Леннокс. — И не могу сказать, чтобы я когда-либо слышал о таком имени раньше. Он прочел вслух.

— СГА. — И крякнул. — Этот человек явно не страдает застенчивостью.

Остальные кавалеристы уже собрались рядом с ними. Маккей указал на земляную насыпь. — Посмотрите, есть ли какие-либо лопаты поблизости. Я хочу, как бы там ни было увидеть, кто там зарыт.

Некоторые из мужчин вздрогнули, но ни один из них не произнес ни слова протеста. Маккей был, как правило, спокойным и справедливым командиром, но когда он отдавал прямой приказ, он предполагал, что тот будет выполняться.

Инструменты для копки солдаты нашли достаточно быстро. И много труда не понадобилось. Кем бы он ни был, этот СГА, он, по-видимому, не чувствовал каких-либо обязательств, чтобы похоронить тела глубоко.

Они нашли более дюжины трупов, прежде чем Маккей приказал им остановиться. Тела были в приличной степени разложения, конечно, но причины смерти были достаточно очевидны.

Леннокс выпрямился и отошел подальше от запаха, как и все остальные.

— Да их здесь полно. Этот парень, СГА, явно не из тех, кто ограничивается пустым хвастовством.

Маккей все еще пристально всматривался в трупы.

— Это самые странные огнестрельные ранения, которые я когда-либо видел, — сказал он. Он указал на рану в груди одного из трупов. — Эта, размером с мой палец! — Затем тоном, не терпящим никаких возражений: — Переверните его!

Солдат рядом с трупом поморщился, но повиновался. Когда тело было перевернуто, обнажая спину, у солдат, стоящих вокруг неглубокой могилы, раздались возгласы удивления. Один из них даже впал в богохульство.

— О Боже в своих небесных чертогах, — прошептал солдат, — с этой стороны рана выглядит как от трехфунтового ядра.

Маккей выпрямился, качая головой.

— Никогда не видел ничего подобного. А ты, Эндрю?

Но Леннокс не дал никакого ответа. В этот момент он тихо проклинал себя. Он настолько увлекся раскопками, что забыл контролировать лес.

Когда он заговорил, его голос был негромким. Это был почти полушепот, который ветеран не часто использовал на поле боя. Но каждый человек поблизости слышал его очень ясно.

— Не двигайтесь. И не хватайтесь за оружие. В лесу люди.

Маккей медленно повернул голову. Он не замечал пока никакого движения. Затем появился человек — нет, два, три мужчины. Вышедших из-за деревьев. Они были одеты в удивительно странные одежды. При всем своем замешательстве, Маккей краем ума оценил, как хорошо эта одежда была окрашена, чтобы сделать людей почти невидимыми среди деревьев. Причудливая смесь серых, зеленых и коричневых тонов просто сливалась с листвой.

Все трое держали в руках странного вида оружие. Что-то типа пищалей, каких Маккей ни разу никогда не видел.

Леннокс ответил на невысказанный вопрос.

— Я никогда не видел ни такого оружия, как у этих парней, ни таких костюмов. — И с долей восхищения: — Умные, черти.

Ему даже удалось пошутить.

— Так вот они, какие, поляки, Александр? Видимо, мы скоро встретимся с СГА. Я надеюсь, что у нас с ним не возникнет недоразумений.

Он видел, как люди, почти одновременно, сделали что-то с задними частями своего оружия. Их быстрые движения рук сопровождались слабыми металлическими щелчками. Леннокс не имел ни малейшего представления, что точно они сделали. Но он не имел сомнений в том, что это странное оружие в настоящее время заряжено и готово к стрельбе. Пищали, которые делали входное отверстие размером с палец, а выходное отверстие, как у пушки.

— Я действительно надеюсь, что у нас не возникнет недопонимания.

Лицо Маккея было кислым.

— Я не говорю ни слова по-польски, Леннокс.

Ветеран вздохнул.

— Именно этого я и боялся.

* * *

Как оказалось, польский язык не понадобился. Странные люди в странных костюмах со странным оружием, как оказалось, говорят на наиболее знакомом им всем языке. Английском!

Ну. Вроде того.

— Худший акцент, который я когда-либо слышал, — жаловался Леннокс. Но жалоба не была искренней. Скорее наоборот, особенно когда еще с десяток чужаков вышли из леса и присоединились к разговору. Все они были вооружены, и все они явно были готовы убивать. И у большинства из них — Боже, благослови мою душу! — оказались шотландские предки. Через несколько минут Эндрю Леннокс уже знал, что доживет, по крайней мере, до следующего дня. Встреча между шотландскими кавалеристами и американцами, как они называли себя, превращалась во что-то напоминающее воссоединение семьи.

А через несколько часов он уже начал задумываться о другом. Не о том, будет ли он жить, а о том, что еще удивительного принесет этот день. Много чего, подумал он.

Молодая женщина, еврейка-сефардка, нашла здесь свои легенды. То же сейчас происходило и с человеком из Шотландии. И если его горским легендам не хватало утонченной поэзии сефардов, то у них были свои изюминки. Фэйри из волшебного мира пришли и в его мир. Некоторой суровой, смутной, языческой частью своей кальвинистской души Эндрю Леннокс наслаждался этим. Удовольствие не столько от того, что фэйри существуют, сколько от того, что они вовсе не были такими страшными, как говорилось в древних сказках.

Глава 11

— … большие технические проблемы, — говорил Пьяцца. — Есть затруднения с переводом дизельных моторов на природный газ, а у нас этого чертового дизельного топлива с самого начала было мало. Можно запустить дизельные двигатели на растительном масле, конечно. — Он усмехнулся с сожалением. — Но не так уж много растительного масла осталось в супермаркетах, и до следующего года мы не можем его производить в большом количестве. Таким образом, в настоящее время…

Майк практически не слушал. Он уже имел предварительную беседу с Эдом и знал суть предложений, которые прозвучат относительно надлежащего использования дизельного оборудования города.

Ничего нового. Коробку передач упростить, оборудование упростить. Использовать современные технологии, пока они еще есть, чтобы построить производственную базу уровня девятнадцатого века. Что, тем не менее, позволит нам оказаться впереди всех, здесь, в семнадцатом веке. Паровые двигатели… Паровозы на железных дорогах вновь возвращаются в мир.

Майк слегка улыбнулся. Или 'возвращаются' неточное слово? Может быть, нужно сказать 'появляются в этом мире'.

Он видел, что Ребекка смотрит на него, и его улыбка стала еще шире. Она ответила застенчивой улыбкой, но почти сразу отвернулась. Ее внимание вернулось к докладчику. Чем-то заинтересовавшись в его словах, судя по всему. Руки Ребекки были сложены перед ней на большом 'столе переговоров' в центре комнаты. Как обычно, она сидела на краешке стула.

Майк посчитал ее улыбку за значительный прогресс. Это в первый раз Ребекка так посмотрела на него с момента их вечернего разговора на крыльце. Было ясно, как день, что она была на грани эмоционального краха в странном мире новых ощущений и обычаев, так контрастирующих с ее собственными традициями, о которых Майк мог только догадываться. В его привычном мире романтические связи между евреями и неевреями были так широко распространены, что никто не акцентировался на этом. Но семнадцатый век во многом казался другой планетой.

Вспоминая свой разговор с Моррисом Ротом, двумя днями ранее, Майк почувствовал, что его челюсти сжимаются. Моррис и Джудит проводили многие часы в разговорах с Ребеккой, с тех пор, как она и ее отец переехали к ним в дом. Часть этих разговоров происходила в комнате Бальтазара, где они собирались у его постели. Сам Бальтазар был слишком слаб и больше слушал, но из немногих его слов было понятно, что много путешествовавший отец Ребекки полностью разделяет ее взгляды на окружающий мир. Она не была — определенно нет — какой-то невежественной деревенской девушкой, чьи представления о мире наполнены бессмысленными страхами и суевериями.

— Они боятся инквизиции, Майк, больше, чем чего-либо еще, — сказал ему Моррис. — Агенты инквизиция — в основном, иезуиты и доминиканцы — есть при всех католических армиях. Кажется, еще два года назад император Фердинанд издал указ, нечто вроде под названием 'Указ о реституции'. В соответствии с этим указом, все имущество, которое протестанты получили от католической церкви во времена Реформации, должно быть возвращено обратно. И император настаивал на насильственном возврате самих протестантов назад в католицизм. Инквизиция там рьяно выполняет этот указ.

Майк был озадачен.

— Пусть так. Но я все равно не понимаю их опасений. Я всегда думал, что инквизиция борется с ересью. Но Ребекка и Бальтазар не еретики, Моррис. Они не христиане с самого начала.

Моррис уставился на него на мгновение, и закрыл лицо рукой.

— Я совсем забыл, — пробормотал он. — Мы, евреи, настолько срослись с нашей историей, что иногда считаем, что и все остальные знают ее так же, как и мы.

Он опустил руку, и перед Майком предстало лицо, выражающее вековую скорбь его народа.

— Управление инквизиции было создано в 1478 году специально для целей преследования евреев, Майк. Испанцы хотели заставить всех евреев перейти в их веру. Начиная еще с 1391 года, доминиканские монахи начали устраивать погромы в еврейских кварталах. Им предоставляли выбор: умереть или креститься. Многие евреи были вынуждены выбрать крещение. Конверсос, так их тогда называли. Испанская монархия, с благословения Папы Римского, натравила инквизицию на выслеживание тех, кто в глубокой тайне соблюдал обряды иудаизма. Эти людей называли мараны…. Тайные евреи.

Майк вспомнил недавние события. Ребекка использовала это слово в фургоне, рассказывая о себе, когда он в первый раз встретил ее.

— А дальше…?"

Моррис отвел взгляд.

— Пытки. Аутодафе. На них они собирали всех христиан в городе, чтобы те смотрели на это, в комплексе с проповедями, торжествами и шествиями. Всех еретиков выводили из тюрем. В основном, тайных евреев наряду с тайными мусульманами — тех называли мориски — и тех, кто просто попадал под подозрение.

Рот покачал головой.

— Это был настоящий кошмар, Майк. А еще, христиане в ту эпоху — то есть уже в нашу эпоху — прости меня Боже, обычно были весьма нечистоплотными, потому что было опасно уделять слишком много внимания чистоте и личной гигиене. А вдруг? Вас могли заподозрить, что вы тайный еврей или мусульманин. Лучше оставаться для государства в показной христианского грязи. И когда приходит болезнь, обвинить в ней ведьм или евреев.

Он снова провел рукой по лицу.

— Церемония аутодафе кончалась тем, что еретиков сжигали заживо на костре. — И добавил с сарказмом: — Правда, на костер не все попадали 'живыми', многие погибали еще в застенках Церкви. Тогда те трупы тоже сжигались на кострах инквизиции, потому что она могла после этого на законных основаниях наследовать их имущество.

Видя, что Майк опешил, Моррис хмыкнул жестко.

— Ах да, я забыл упомянуть вот что. Тогда были своеобразные представления о правовой беспристрастности. Инквизиция в основном финансировалась за счет изъятого имущества осужденных. Таким образом, вы можете себе представить, сколько выносилось вердиктов 'невиновен'. Имущество попавших в застенки инквизиции никогда не передавалось по наследству. Прошло не так уж много времени, как святые отцы стали богатыми.

Вспомнив этот разговор, и чувство гнева, охватившее его тогда, Майк заставил себя вернуться к текущим делам. Мы увидим, кто кого сожжет в нашей новой эпохе. Пьяцца как раз собирался перейти к обсуждению проблемы беженцев, когда Майк прервал его.

— Простите, Эд, но я хочу кое-что выяснить, прежде чем мы двинемся дальше. — Он повернулся к Феррара. — Кто лучший химик в городе, Грег? Вы?

Учитель естественных наук пожал плечами.

— Это зависит, от того, что вы хотите, Майк. В чем-то я. В чем-то другие…

— Мне нужен такой кто знает, как сделать напалм.

Рот Феррара закрылся. Открылся. Снова закрылся.

— Не мучайте его, — сказал Мелисса. — Существуют, по крайней мере, три самодельных рецепта, которые я знаю.

Все, включая Майка, уставились на Мелиссу. Под их взглядами, седая учительница пожала плечами.

— Нет, сама я никогда не делала этого, знаете ли. — И поморщилась. — Не очень-то одобряла такую тактику, даже тогда. Но один из моих приятелей по колледжу был анархистом. И постоянно занимался подобными штучками. Он заявлял, что революции без этого не обойтись.

Всеобщие ошарашенные лица. Джеймс Николс расхохотался.

— Приятно знать, что я не единственный здесь был настолько бездарен в молодости! — Он посмотрел на Мелиссу с уважением. — Вы, белые дети, были чертовски амбициозны в свое время. Я никогда в прошлом даже не задумывался насчет коктейля Молотова.

Мелисса нахмурилась.

— Зачем вам это? — спросила она. — Надеюсь, вы не хотите…

— Хорошо-хорошо! — воскликнул Майк. — Хватит, уже! — Он усмехнулся. — О Боже, я и не ожидал, что наше совещание перерастет во встречу радикалов шестидесятых годов.

Лицо Ребекки становилось все более недоумевающим. Очевидно, что разговор вновь был для нее непонятным.

— Простите, — тихо сказала она. — Что такое напалм?

Глаза Майка зафиксировались на ней.

— Это то, чем мы будем приветствовать инквизицию при встрече. Инквизиторов и их головорезов. — Он мрачно улыбнулся. — Можете считать это портативным адским огнем.

— О. — Ее темные глаза округлились. А потом вспыхнули. — О.

В дверь постучали. Не дожидаясь ответа, Дэррил Маккарти ворвался в комнату. Молодой шахтер с ружьем в руках ах подпрыгивал, как резиновый мяч.

— У нас в гостях шотландцы, Майк! Солдаты! — Он увидел Ребекку и остановился. — Они говорят, что они ищут вас, мисс Абрабанель. Ну, вашего отца, на самом деле.

Майк поднялся на ноги так резко, что его кресло опрокинулось. Его правая рука рефлекторно сжалась в кулак.

— Зачем? — спросил он.

Дэррил уставился на него, озадаченный очевидным гневом в этом коротком вопросе. Но Ребекка тут же вмешалась.

— Майкл, пожалуйста. — Она тепло улыбнулась ему и покачала головой. — Это не то, что вы думаете. Я полагаю, они… — Она повернулась к Дэррилу. — Эти люди на службе короля Швеции?

Дэррил кивнул. — Они что-то говорили об этом, мэм. И называли имя — Густав.

Челюсть Мелиссы отвисла.

— Густав? — Учитель истории поднялась на ноги почти так же внезапно, как только что Майк. — Вы говорите о Густаве Адольфе?

Дэррил теперь совершенно запутался.

— А это кто?

Он в недоумении вскинул руки. Винтовка взлетела вместе с ними. Фрэнк рыкнул на него. Дэррил понял, что он делает что-то не то, и виновато опустил оружие. Он дважды проверил предохранитель, чтобы убедиться в безопасности. Затем виноватым тоном сказал: — Я не знаю. Все, что я знаю, это то, что целая куча всадников — два десятка, по крайней мере — появилась на той ферме, где мы воевали с этими бандитами.

Он хотел еще что-то сказать, но осекся.

— О, черт, почему вы меня спрашиваете? Они же здесь, на стоянке.

Теперь настала очередь Фрэнка вскочить на ноги.

— Вы пропустили их прямо сюда? — гневно спросил он.

Лицо Дэррила в этот момент чуть не заставило Майка расхохотаться. Шахтер выглядел, как десятилетний мальчик, незаслуженно обиженный придирками взрослых.

— Да ради Христа, они же шотландцы! Практически родственники. Конечно, мы пустили их.

Майк направился к двери.

— Пошли, Фрэнк. Посмотрим на родственников.

Весь чрезвычайный комитет толпой повалил за ними. Фрэнк замыкал шествие. Когда он проходил мимо Дэррила, он хмуро отметил: — Твой тоже родственник, дядя Джейк, умер в тюрьме, отбывая наказание за убийство, не так ли?

Юноша вспылил.

— Только второй степени, — запротестовал он. — Он был бы на условно-досрочном в течение года, если бы не получил нож в бок.

— Родственники, — пробормотал Фрэнк. — Замечательно.

* * *

Они все были там. Шотландцы, по-видимому, прибыли в походном порядке, по три в ряд, и оставались в таком же положении. Двадцать шесть кавалеристов — и два человека во главе колонны — прежнему сидели верхом на своих лошадей. Лошади были пугливыми и нервно топали копытами по мостовой. Но не только они нервничали, всадники тоже с опаской смотрели на холм позади средней школы.

Точнее, глядя на экскаватор и бульдозер. Большие конструкции строительного оборудования лежали в стороне, двигатели ревели, очищая площадку для запланированного лагеря беженцев. Одного из лагерей. Главный центр беженцев намечалось построить в двух милях отсюда, рядом с электростанцией, где лагерь можно было обеспечить паровым отоплением, взятым в качестве побочного продукта работы электростанции. Лагерь на холме выше средней школе планировалось обогревать от собственного источника природного газа школы, с дополнительным преимуществом в виде того, что его обитатели смогут воспользоваться школьной столовой.

Как только он увидел прибывших, Майк уже не сомневался, что шотландцы были солдатами. Правда, их одежда не была единообразной. Но Ребекка уже объясняла, что солдаты в эти времена редко носили униформу. Как правило, на поле боя они распознавали друг друга по полосками цветной ткани, используемых в качестве банданы, или повязанных вокруг руки или даже по каким-нибудь веточкам с листьями в лентах на шляпе.

Все остальное в них практически так и кричало: солдаты. Ни один из мужчин не был одет в доспехи, как таковые. Но их многослойные мундиры и кожаные сапоги были достаточно толстыми, чтобы защитить от порезов меча и даже, за исключением близкого расстояния, от тяжелых, но низкоскоростных пуль из огнестрельного оружия семнадцатого века. Сапоги были хорошей выделки и доходили до середины бедра. Интересные мундиры — безрукавные жилеты с юбками, которые закрывали бедра, достигая чуть ниже вершины сапог. Некоторые из солдат носили что-то вроде шлемов, но большинство из них, казалось, вполне были удовлетворены своими широкополыми кожаными шляпами. Все мужчины были вооружены мечами в перевязях, и все они имели по крайней мере два огромных колесцовых пистолета, закрепленных в седельных кобурах. У одного из них, подметил Майк, их было целых четыре.

Все они выглядели суровыми и опасными. Это было особенно верно в отношении одного из двух мужчин ва главе колонны. Человек средних лет, грузный, он носил поистине великолепные усы. Его лицо было совершенно бесстрастным. Он тоже смотрел на строительную технику, но без следа страха и трепета, который был настолько очевиден у других мужчин.

Увидев Майка и его товарищей, выходящих из школы, шотландец оторвал взгляд от строительных работ и пробормотал что-то. Его спутник во главе колонны, молодой человек, одетый несколько изящнее, повернул голову. Увидев его лицо в анфас, Майк понял, что человек был очень молод. Чуть больше двадцати лет, прикинул он. Невысокого роста, даже по меркам этого времени, о чем Майк уже знал. На несколько дюймов короче, чем средний американец. Его глаза были зелеными, волосы были рыжими, включая усы и редкую козлиную бородку. Курносое бледное лицо для совсем уж идеальной картины было пышно усыпано веснушками. Вылитый Том Сойер. Или, по крайней мере, подумал Майк, так Том Сойер должно выглядеть повзрослевшим.

Без всякой видимой причины, этот вид как-то успокоил Майка. Никакой логики в его реакции, конечно, не было. Независимо от всего, Майк почувствовал некоторую теплоту к молодому шотландцу.

Мелисса озвучила его мысли.

— О, господи, — усмехнулась она, — мне так и хочется заставить его заняться покраской моего забора.

Шутка заставила Майка улыбнуться, и уже с дружественным и веселым выражением лица он зашагал в направлении всадников. Видимо, это было правильным. Он увидел, как чувство настороженности покидает двух шотландцев во главе колонны, а затем, минуту спустя, ослабление напряженности пробежало по всей линии всадников.

Когда он приблизился к молодому шотландцу, офицеру, как предполагал Майк, человек рядом с ним, по всем признакам ветеран-унтер, указывая на строительную технику, требовательно спросил: — Что это все такое?

А зеленые глаза молодого офицера утыкались то в строительную технику, то в пикап Дэррила. Майк не сомневался, что Дэррил на своем пикапе указывал им путь сюда, и знал, что его грузовик произвел такую же реакцию на этих шотландцев, какую современные автомобили произвели на Абрабанель. Прошло уже несколько дней, как Ребекка оказалась в Грантвилле, но она все еще, как правило, так же неверяще смотрела на каждое транспортное средство.

Майк был впечатлен очевидной способностью молодого шотландца объединить в сознании строительную технику с пикапом.

— Да, — объяснил он громко, — они в основном то же самое. Только конструкция и двигатели разные. Это все просто машины, которые питаются за счет сжигания нефти в двигателях.

Глаза офицера сверкнули.

— Значит, никакого колдовства.

Это было утверждение, а не вопрос. Майк увидел, как его плечи облегченно опустились.

— Я надеялся, что увижу чудеса, — добавил рыжий юноша. — И увидел их. У вас, я заметил, прекрасное оружие. И искусный в ремеслах народ. Такого я не видел нигде в мире.

Его лицо покраснело немного, подчеркнув веснушки. Достаточно заметно. Очевидно, офицер понял, как нелепо для его возраста звучит это заявление.

Ветеран рядом с ним, желая, по-видимому, поддержать реноме своего молодого командира, сразу поддержал его: — Хорошо сказано, парень. Я тоже не видел ничего подобного…

Услышав этот обмен мнениями между двумя шотландцами, Майк невольно улыбнулся. Это было, вероятно, не совсем дипломатично, но он ничего не мог с собой поделать. Шотландцы… Их английский язык был вполне понятен, несмотря на густой акцент, характерные окончания и частое использование архаичных слов. Да и что в этом удивительного? Хотя не было ничего, что современные американцы считают типичным 'шотландским акцентом'. Вместо этого речь кавалеристов напомнила Майку современный ему бэк-кантри в глуши Аппалачей.

Так тогда они ему тоже 'родственники', как и Дэррилу, клянусь Богом!

— Почему бы вам всем не спешиться, — сказал Майк. Фраза была сформулирована как вопрос, но была произнесена, как команда. Он указал на тонкие стальные колонны, поддерживающие защитный тент у входа в школу.

— Вы можете привязать лошадей там.

Шотландцы заколебались. Майк махнул рукой.

— Давайте-давайте. Я полагаю, что вы все проголодались. Мы можем накормить вас в… — кафе, решил он, вероятно, бессмысленное слово в этом времени и месте — в обеденном зале, — заключил он.

Упоминание о еде сделало свое дело. Через минуту все шотландские кавалеристы спешились, привязали коней и направились вслед за Майком в школу. К тому времени в большом коридоре, который служил школе в качестве вестибюля, собралась толпа. Старшеклассники и их учителя решили возобновить занятия, но кроме них было и много горожан. Школа, волей-неволей, стала общественным центром Грантвилля в условиях наступившего кризиса. Это был, безусловно, крупнейший и наиболее оснащенный объект в этом районе.

Коридор, ведущий в классы, был забит школьниками. Юноши в форме для занятий баскетболом и девушки из группы поддержки, столпились на другой стороне прихожей. Глава чирлидеров, Джули Симс, что-то им объясняла. Она сжимала помпоны, широко улыбаясь, и подпрыгивая от возбуждения. Со своим красивым личиком, спортивной стройной фигурой, с ножками голыми от середины бедер до лодыжек, она была иллюстрацией учебника для лиц, достигших брачного возраста.

Большинство шотландских солдат изумленно вытаращились на Джули и ее команду, а некоторые и на старших девочек в коридоре. Современная американская женская одежда, по их меркам, очевидно, граничила с распутством. Незадолго до этого Ребекка говорила Майку, что даже проститутки в этом времени не выставляют столько голой плоти на публике.

Один из солдат что-то прошептал товарищу. Майк не совсем понял слова, но он не мог не заметить непристойный тон. Он пытался решить, как справиться с этой неожиданной небольшой проблемой, когда усатый ветеран решил ее за него. Решительно и властно, как всегда, он повернул голову и прошипел солдатам несколько слов. Майк поймал последнюю фразу: — … ваши колбасы перемолют на фарш, понятно?

Его солдаты вздрогнули и отвели свои взгляды в сторону от девушек.

Майк улыбнулся. Видимо, они не сомневались, что в случае чего могут подвергнуться такой жуткой перспективе.

Молодой офицер был одним из тех, что не отводил глаз от Джули. Он, должно быть, поймал на слух те же слова, потому что он вдруг отвернулся и посмотрел на Майка с долей опаски. Он, казалось, был на грани срыва, лепеча какие-то извинения.

Майк сдержал улыбку на его лице.

— Я понимаю, что некоторые из наших э-э-э, правил поведения должны казаться немного странными для вас. — Он кивнул в сторону девушек из группы поддержки. — Мы не так сильно беспокоимся о внешности. Мы придерживаемся внутренней сути морали.

Последние слова были сказаны немного мрачно. Улыбка Майка исчезла. Несколько дней назад Майк принял принципиальное решение. И теперь из-за этого он застрял на месте.

Но если суеверным вшивым господам, попам и прочим ублюдкам не нравятся наши обычаи, пускай подавятся до смерти. Не отступать, не сдаваться. Это американская земля!

Эта озорная мысль заставила его снова улыбнуться. В течение трех лет в колледже Майк и сам с удовольствием изучал историю. В отличие от Мелиссы, с ее широкими интересами, внимание Майка было узко ориентировано на американскую революцию и первые десятилетия республики. Отцы-основатели, особенно Джордж Вашингтон, занимали важное место в его личном списке героев.

Он взял молодого шотландского офицера за руку и повел его к кафе. Рядом с ним он казался великаном. Следующие слова Майка были произнесены достаточно громко для всех.

— Могу сказать, что у нас есть определенные фундаментальные политические принципы. Один из них провозгласил наш первый исторический лидер, когда наша молодая республика была атакована бандитами.

Кафе было уже всего в нескольких шагах. Майк остановился у входа, выпустил руку молодого офицера и повернулся ко всей толпе шотландских солдат и собравшихся здесь американцев.

— Миллионы для обороны, но ни цента на дань!

Американцы в коридоре залились бурными аплодисментами. Джули Симс сразу же начала импровизировать с ее помпонами.

— Врежем Д!

Ее команда чирлидеров и баскетболисты засмеялись и начали с ревом: — Обороны, обороны!

Через мгновение вся толпа присоединилась к скандированию.

Шотландские солдаты вздрогнули немного от буйного веселья. Все, кроме офицера и его помощника-ветерана.

Унтер-офицер, взглянув вокруг, посмотрел затем на Майка. Он, казалось, в полной степени оценил его шестидюймовое преимущество в росте.

— Я вижу и гордость и похвальбу. А есть ли у вас, чем обеспечить их?

Майка, улыбаясь, не замедлил с ответом.

— Хотите проверить?

Медленно, унтер-офицер выдавил ответную улыбку. Кривые зубы сверкнули под роскошными усами.

— Нет. Судя по вашему тону, проверять не стоит. Я лучше предпочту э-э, дружбу и взаимопонимание.

Майк кивнул. И обратился к офицеру:

— А вы?

Но офицер почти полностью пропустил их разговор. В течение всего этого времени его внимание было целиком приковано к Джули Симс. Частично, конечно, его внимание было связано с красотой девушки и стройностью ее фигуры. Но в основном он был поражен ее неистовой энергией и атлетизмом. Он никогда не видел девушки с такой раскрепощенностью.

Но частью отвлеченного на нее сознания он уловил суть вопроса. Настолько, что рожденный и воспитанный в духе кальвинизма, он даже впал в богохульство.

— Кто вы такие, во имя Бога?

* * *

За обедом, Майк попытался объяснить. Насчет этого он уже принял решение несколько дней назад. Правда, вся правда и ничего, кроме правды. Не прикрываться суеверными сказками, и не пытаться обходить острые углы. Лучшее — это просто рассказать все, что он мог, хотя американцы и сами знали не так уж много.

Разговор длился несколько часов. Задолго до его окончания, по инициативе Эда Пьяццы, шахтеры доставили в кафетерий всех религиозных лидеров Грантвилля. Не пешком — на автомобилях — этот вопрос квалифицировался, как важный и стратегический.

Городские проповедники и священники начали прибывать постепенно и сразу включались в обсуждение. Майк заметил медленное ослабление возникшей было вновь напряженности в шотландцах. Да, христиане, но какие-то необычные. В большинстве даже протестанты. Странно, как умудряются жить вместе — католики, евреи, мавры и свободомыслящие люди — без ссоры. И даже в согласии…

Многие из шотландских солдат, воочию уже познакомившись с псами войны и резней религиозной розни, и сделавшие свои собственные немудреные выводы, согласно кивали. Весьма разумно устроенная жизнь, когда уже почти сам дошел до этого.

(И, о эти милые энергичные девушки!)

И никакого колдовства. Причем тут колдовство вообще?..

Просто мастера механики и хорошие ремесленники. И что? Шотландцы всегда таких уважали. Колдовство — это град вне сезона, загадочные болезни и скисшее молоко прямо из-под коровы. А здешнее молоко было настолько чистым и вкусным — все равно что пить нектар. А что у этого народа с болезнями? Поголовное здоровье. Даже пожилая женщина-учитель выглядит на диво здоровой.

(И, о эти милые энергичные девушки!)

Тогда, значит, Божья воля. А не проделки сатаны. Господь-вседержитель счел нужным призвать этих людей сюда. Разве это не ясно само по себе? Ясно как день, даже для простых солдат!

(И, о эти милые энергичные девушки!)

Глава 12

Когда Ребекка привела шотландского офицера в дом семьи Рот, она была очень удивлена, увидев отца, сидящим в одном из кресел в главном салоне. У них это называлось 'гостиная'. Странное название, весьма характерное для американцев, подумала Ребекка. При всех их сказочных возможностях, они во многом были наиболее практичным народом, который она когда-либо встречала. Более даже, чем твердолобые купцы из Амстердама.

Она с облегчением увидела, что он сидит уверенно, впервые с момента его сердечного приступа. В данный момент Бальтазар Абрабанель оживленно беседовал с обоими американскими врачами, Джеймсом Николсом и Джефффри Адамсом. Моррис и Джудит Рот присутствовали тоже.

— Ребекка! — воскликнул он весело, повернув голову к своей дочери. — У меня самые чудесные новости. — Бальтазар указал на врачей. — У них есть просто…

Он замолчал, увидев офицера, который стоял позади Ребекки. Его лицо, только что так оживленное, замерло в маске. Ничего враждебного в выражении. Просто лицо опытного дипломата.

Губы Ребекки задергались. Дипломата? Лучше сказать — опытного шпиона.

Она знала историю своего отца. Ветвь Абрабанелей, к которой он принадлежал, жила в Лондоне уже более ста лет, со времен изгнания сефардов из Испании. Их существование там было юридически незаконным — евреям было официально запрещено появляться на острове еще веком раньше. Но английские власти не предпринимали никаких попыток для обеспечения соблюдения этого запрета до тех пор, пока евреи сохраняли свои сообщества небольшими и разрозненными. Кроме того, английские монархи и высокая знать предпочитали еврейских врачей всем другим.

С восшествием на престол королевы Елизаветы, в 1558 году, как говорят христиане — anno Domini — от рождества Христова, положение евреев стало более прочным. Личный врач Елизаветы, доктор Родриго Лопес, был сефардом. Королева стала советоваться с ним в какой-то степени и по политическим вопросам, а также привлекать к шпионажу под видом медицинских консультаций другим монархам, особенно в связи с опасностями, исходившими от Филиппа II в Испании. Доктор Лопес, выступая в качестве ее посредника, привлек несколько членов семьи Абрабанель на службу английской короне, как шпионов. Абрабанели, одно из великих семейств разобщенных сефардов, вполне могли следить за деяниями испанцев.

Дед Ребекки, Аарон так и служил вплоть до своей смерти, и передал мантию своим двум сыновьям, Бальтазару и Уриэлю. Ребекка, по воспоминаниям раннего детства, знала, что ее отец часто встречался в лондонской гавани с португальскими моряками и торговцами, многие из которых были маранами.

После смерти Елизаветы и коронации Якова I, политический климат, к сожалению, изменился. Король Яков был неравнодушен к испанцам и часто шел у них на поводу. Он даже казнил сэра Уолтера Рэли, чтобы успокоить испанцев, хотя официально тот был обвинен в измене. Евреям больше не были рады при английском дворе, даже как врачам, и давление на сефардские общины усилилось. В 1609 году Яков снова приказал выслать их.

Но несколько еврейских семей остались, семья Ребекки среди них. В их защиту выступила часть британской власти, и, прежде всего, пуритане. Пуритане, растущая сила в английском обществе, были гораздо более благосклонны к евреям, чем официальная церковь. Многие из их ученых были глубоко заинтересованы в изучении текстов на иврите, как части их усилий по 'очищению' христианства.

Шотландский офицер вошел в комнату и произнес свои первые слова. Как только Бальтазар услышал этот безошибочно узнаваемый акцент, его напряженное лицо смягчилось. В течение нескольких секунд Ребекка увидела, как обычное добродушие отца и его остроумие вернулись к нему.

Она также почувствовала всю прелесть этого северного варианта английского языка. Не сам по себе акцент, а то, что лежало глубоко под ним. Дважды, когда ей было двенадцать лет, и еще раз, когда ей было четырнадцать, Ребекка сопровождала своего отца и дядю в Кембридж, который был очагом пуританства. И дважды она знакомилась с еврейскими врачами-изгнанниками, которым на иврите и по-гречески было предложено уточнить некоторые темные места в библейских текстах.

— Я передаю вам приветствие от Густава Адольфа, Бальтазар Абрабанель.

И опять этот акцент напомнил Ребекке тех простых и искренних ученых-пуритан, с уважением встречавших их. Семья Абрабанелей все-таки была вынуждена покинуть Англию вскоре после этого. Уриэль, любитель приключений, решил искать счастья в Германии. Ее отец, обремененный болезненной женой и дочерью-подростком, выбрал Амстердам. Там, среди голландских родственников пуритан, они и нашли убежище.

Бальтазар Абрабанель кивнул.

— Прошу передать мое глубочайшее уважение Его Величеству, э-э-э?..

— Маккей, сэр. Александр Маккей, капитан Зеленого Полка короля Швеции, к вашим услугам.

Кальвинисты были твердыми и непреклонными — а их холодное чувство юмора было недоступно сефардам — но они имели уважение к людям Библии, не всегда разделяемое католиками и даже лютеранами. Бог дал людям Авраама свое место в мире. Куда ведет их воля Его?

За спиной Ребекка почувствовала, как в комнату вошел Майкл. Он подошел и встал сзади. Совсем рядом. Чуть ближе, чем допускали приличия.

Ребекка обнаружила, что ее губы изгибаются в улыбке, и усилием воли заставила ее исчезнуть со своего лица.

Соблюдение этических норм. Но чьих, собственно говоря? Не американцев же! Они, кажется, вообще не обращают на это внимание. Самым бесстыдный народ, который я когда-либо встречала. Она вспомнила заботу и лечение, которые получили они с отцом. А может, не стоит так зацикливаться на этике?

Майкл стоял очень близко. Она чувствовала почти непреодолимое желание прислониться к нему. Затем, увидев направленные на нее глаза ее отца, она выпрямилась.

Глаза были все понимающими. Ребекка пыталась сдерживать свои эмоции в ежедневных беседах с отцом. Особенно осторожна она была, во всяком случае, так она думала, при упоминании Майкла и его дел, стараясь не допустить особой теплоты в голосе.

Внутренне она вздохнула. Нет сомнений в том, что ее ухищрения были напрасны. Бальтазар Абрабанель был проницательным человеком, как никто другой. Она никогда не была в состоянии скрыть что-либо от своего отца. По правде говоря, она никогда и не пыталась раньше.

Предстоит строгое отеческое внушение, подумала она мрачно. Очень строгое.

Глаза Бальтазара покинули ее и вновь сосредоточились на шотландском офицере. Маккей был усажен в мягкое кресло суетящейся Джудит Рот и ожидал продолжения разговора.

Шотландец быстро оглядел комнату. Было совершенно ясно, что присутствие американцев заставляло его осторожничать.

— Вы можете говорить совершенно свободно, капитан Маккей, — сказал Бальтазар. — Наши хозяева хорошо осведомлены о ценностях, которые я вез с собой.

Он пристально посмотрел на Майкла. Ребекка с облегчением увидела, что в глазах отца не было и следа гнева. Просто благодарность и уважение.

— В самом деле, если бы не они, особенно Майкл, серебро бы оказалось в руках этих монстров Тилли.

Он наклонился вперед и вытянул руки. Растопыренные пальцы были унизаны драгоценными кольцами.

— А это бы оторвали вместе с пальцами. — И резко: — А уж что бы стало с моей дочерью… -

Бальтазар кивнул в сторону потолка. — Сундук с деньгами для вашего короля наверху, в моей спальне. Там все, вплоть до каждого гульдена. У меня есть и расписка, конечно.

Маккей махнул рукой. Как бы и не сомневаясь.

— В этом нет необходимости, Бальтазар Абрабанель. Ваша честность не вызывает сомнений.

Как ни странно, в реакции Ребекки при этом жесте, было больше гнева, чем гордости. Конечно, вы доверяете евреям с вашими деньгами. А потом, когда настроение меняется, вы обвиняете нас в грязных преступлениях, потому что мы получаем прибыль без обмана. В отличие от ваших собственных банкиров. Христиане!

Но ее гнев был кратковременным. По правде говоря, в данном случае и необоснованным. Различные ветви кальвинистской веры отнюдь не были свободными от нетерпимости по отношению к евреям. Но у них были свои твердые убеждения в ценности упорного труда и бережливости, они уважали грамотность и были склонны рассматривать людей, которые нажили богатство, больше с восхищением, чем с завистью.

В конце концов, не кальвинисты же заставили нас покинуть еврейский квартал Амстердама. Мой отец был изгнан ортодоксальными раввинами, а не христианскими проповедниками. Она собрала все усилия, чтобы сосредоточиться на данном моменте. Отцу могут понадобиться ее советы и мнения. Особенно сейчас, в этих глубоких и неизведанных водах.

Она увидела, как Маккей смотрит на Майкла. В его взгляде было уважение с примесью замешательства.

— Почему? — вдруг выпалил шотландец.

— Почему что? — переспросил Майкл. Но вопрос был явно риторическим. Американец положил руки на плечи Ребекки, осторожно обошел ее и вышел в центр комнаты. Там он встал прямо, положил руки на бедра и посмотрел вниз, на Маккея. Взгляд был почти пронизывающим.

— Почему мы не насильники и воры?

Маккей опустил голову и затряс ею.

— Я не это имел в виду.

Шотландец провел пальцами по густым рыжим волосам, его лицо напряженно нахмурилось. Было видно, что он пытается подобрать правильные слова.

Отец Ребекки нашел слова за него.

— Это просто их образ жизни, капитан Маккей.

Бальтазар посмотрел на американцев в комнате. Его взгляд на мгновение задержался на чернокожем враче.

— Вместе с тем нельзя назвать американцев и ягнятами. — Он улыбнулся. — Кое-кто из них, как я тут узнал, даже совершил вооруженное ограбление. Пытался, во всяком случае. Джеймс Николс усмехнулся.

И снова глаза Бальтазара пробежались по американцам. На этот раз они остановились на Майкле.

— И другие тоже не ангелы. Драки, например. Пьянство, хулиганство. Неуважение к государственной власти.

Теперь усмехнулся Майкл. Ребекка не понимала почему, но она ощущала, как напряжение уходит из комнаты — и у нее, и у других.

Улыбка Бальтазара было довольно теплой, когда он повернулся к Маккею.

— Но они также те люди, которые дорожат своими законами и принципами. Как вы уже, наверное, поняли, они не питают уважения к титулам и знатности. Из того, что моя дочь говорила мне, они являются самыми заядлыми республиканцами со времен древних греков.

Бальтазар развел руками, как бы демонстрируя очевидность.

— Вот почему, я думаю, их инстинктивной реакцией было защитить нас, вместе с нашими ценностями. Они увидели, что нарушается закон. Их закон, а не короны.

Еврейский врач кинул на Майкла еще один взгляд, указывая на него пальцем.

— Спросите его, Маккей, спросите его снова, но не 'почему'. Просто спросите: вы хоть на мгновение задумались, прежде чем начали действовать?

Маккей посмотрел на Майкла. Американец усталым жестом снял руки с бедер. Но в его больших сжавшихся кулаках усталости не было.

— Я не знаю, что за мир вы, здешние люди, создали здесь, капитан Маккей, — прорычал Майкл, — Но мы не будем его частью. Никогда, вы меня понимаете? Там, где хватит наших сил, закон будет выполняться. Наш закон.

— И как далеко вы собираетесь распространять его? — спросил Маккей.

Ответ Майкла был мгновенным.

— Насколько сможем.

Маккей откинулся на спинку кресла.

— Позвольте, несколько вопросов. Вот первый.

Он указал на револьвер на бедре Майкла.

— Ваше оружие действительно так хорошо, как думаем мы с Ленноксом?

Майкл взглянул на свое оружие.

— Из винтовки я могу попасть в дюймовый круг на двести ярдов. На триста ярдов чуть с меньшей точностью. И я у нас я не лучший стрелок, стрелял не часто.

Он посмотрел в окно, как будто изучая город.

— Кроме того, есть многое другое, что мы можем сделать.

Майкл перенес свои глаза обратно на Маккея. Синие и холодные.

— Ваш следующий вопрос, — потребовал он.

Маккей мотнул головой, указывая на потолок, намекая на вышерасположенную комнату.

— Там наверху, целое состояние, Майкл. Оно принадлежит королю Швеции, но он уполномочил меня распоряжаться им, как я посчитаю нужным. Встанете ли вы за плату под знамена короля?

— Нет. — Густо синие и ледяные глаза. — Мы не наемники. Мы будем бороться под нашими собственными знаменами, и никакими другими.

Маккей погладил бороду, размышляя.

— Не могли бы вы принять участие в нашем альянсе, тогда? — И торопливо: — Это не обязательно должно быть что-то очень формальное, вы понимаете, просто соглашение между джентльменами. Теперь у меня есть средства, и я мог бы покрыть расходы…

Молодой шотландец вскочил и подошел к окну. Он сжал свои кулаки на мгновение. И в его зеленых глазах появился тот же блеск, что и у Майкла.

— Думайте о нас, что хотите, американец. Но я лично получаю удовольствие не больше, чем вы, в том, что фермеров и их детей убивают, а женщины подвергаются мерзкому насилию.

Его правый кулак разжался, и палец обвиняюще указал через окно на север.

— Звери Тилли все больше наполняют Тюрингию. Они будут захватывать крупные города в ближайшее время, а затем грабить сельскую местность, как саранча. Я не могу остановить их с моими несколькими сотнями кавалеристов. Но…

Его глаза остановились на револьвере Майкла. Внезапно Майкл громко хлопнул в ладоши.

— А, так вы про такой альянс! — воскликнул он. Майкл улыбался от уха до уха. Выражение добродушия на его лице после недавней свирепости, было как яркое солнце.

— Конечно, Александр Маккей. Такой альянс мы принимаем.

* * *

Менее чем через минуту Майкл вышел на улицу, где десятки его шахтеров дружелюбно болтали с шотландскими кавалеристами. Маккей шел рядом с ним. Вокруг собралась большая толпа, в основном школьники, который последовали за шотландцами в город.

Ребекка, наблюдая через окно, увидела, как губы Майкла шевелятся. Она не слышала слов, но знала, что он обращался к шахтерам. Мгновением спустя, толпа на улице бурно ликовала и хлопала в ладоши. Джули Симс и ее группа поддержки вновь начали этот странный небольшой танец. И вновь школьники ответили ревом распева.

Два-четыре-шесть-восемь!

За кого хвалу возносим?

За шотландцев! За шотландцев!

Пение было достаточно громким, чтобы быть услышанным через окно. Даже более чем громким. Какое странное это их пение, подумала Ребекка, хотя она и не могла отрицать его хриплого очарования.

Когда чирлидеры начал заводить толпу другим распевом, она была полностью озадачена.

Нахмурившись, она повернулась к Джеймсу Николсу. Доктор, стоя на ногах и глядя в окно, хлопал в ладоши в такт пению и бормотал одни и те же странные и бессмысленные слова себе под нос.

— Пожалуйста, — попросила она, — объясните мне. Что это значит, точно? — Ее губы неуверенно выдавили незнакомые слова. — На Висконсин! На Висконсин!

Врач усмехнулся.

— Это означает, юная леди, что эта кучка самодовольных хулиганов готовится к уроку истории. В преддверии, так сказать.

Он повернулся к ней, все еще улыбаясь.

— Позвольте мне познакомить вас с еще одним незнакомым американским выражением. Белые зубы, сияющие на черном лице, напомнили Ребекке какой-то из геральдических щитов.

— Мы называем это Д — День.

Глава 13

В последующие часы дом семьи Рот стал центром бурной деятельности. Майкл и Александр Маккей, вместе с Эндрю Ленноксом и Фрэнком Джексоном, провели весь день за большим столом в кухне, планируя предстоящую кампанию. Американские шахтеры и шотландские солдаты часами ожидали распоряжений. Время от времени им отдавали команды на патрулирование. Шотландцы тут же отправлялись их выполнять, но многие из американских шахтеров задерживались, яростно отстаивая свои собственные предложения и мнения.

Джули Симс появилась, подпрыгивая, на кухне, чтобы поздороваться с ее дядей Фрэнком и воспользоваться тем самым для удовлетворения свого неуемного любопытства. Маккей немедленно потерял сосредоточенность на военных делах. Полностью. Хотя Джули и сменила наряд чирлидера на блузку и синие джинсы, но стройная фигура и энергия, переполнявшая ее, никуда не делись.

Затем, увидев ухмылку, затаившуюся в глазах Леннокса, Маккей покраснел и старался не пялиться на девушку. Но у него это плохо получалось, пока Фрэнк не прогнал Джули с кухни.

Маккей размышлял о крайней неупорядоченности в структуре американской команды — если ее вообще можно было так назвать — что казалось ему, военному человеку, чрезвычайно странным. Но в этих американцев все было чрезвычайно странным, если вдуматься. Тем не менее, не было никаких сомнений, что Майкл и Фрэнк имели право принимать окончательные решения. Таким образом, через некоторое время, два шотландских профессиональных солдата просто расслабились и, как говорится, поплыли по течению.

Остальные в доме собрались в гостиной вокруг Бальтазара и Ребекки. Два врача и Моррис Рот. Джудит изредка подключалась к их разговорам, но в основном она была занята обеспечением воинов едой и питьем. Ребекка предложила помочь ей в этих хлопотах, но Джудит не позволила.

— Мелисса может зайти к нам в любой момент, — пояснила она и улыбнулась. — Я и так получу от нее нагоняй за то, что кормлю мужчин. А уж если она увидит, что это делаете вы, советник по национальной безопасности, — она вообще перестанет разговаривать со мной. Зная Мелиссу, я, думаю, она, вероятно, начнет пикетировать мой дом.

Непонимающий взгляд Ребекки вызвал у Джудит приступ смеха.

— Вы никогда не слышали об эмансипированных женщинах, насколько я понимаю?

Джули Симс стояла рядом и прислушивалась к их разговору. Джудит улыбнулась ей и сказала: — Почему бы тебе не объяснить ей это?

— Запросто! За кусок пирога!

Джудит пошла на кухню. Улыбаясь, Джули начала растолковывать Ребекке основные принципы женской эмансипации. И если версия восемнадцатилетней девочки в ее изложении вызвала бы у схоластов эмансипации обморок, то уж на энтузиазм презентации они пожаловаться бы не могли. К тому времени, как Джули закончила, взгляд непонимания исчез с лица Ребекки. Ее лица покраснело, и она была на грани шока.

— Ты, должно быть, шутишь.

— Вовсе нет! — был ответ Джули. Через секунду ее глаза зацепили кого-то на улице за окном, и Джули пулей выскочила из дома. Ребекка на слабеющих ногах села на диван и стала прислушиваться к разговору между врачами.

Но ее ум был в другом месте. Освобождение женщин? Абсурд! Но тут, уловив тему обсуждения, все посторонние мысли выскочили у нее из головы.

Она не верила своим ушам и снова была на грани шока.

Ее отец улыбнулся ей.

— Да, дочь. Это то, о чем я собирался сказать тебе сегодня, когда ты только вошла. Так что ты думаешь об этом предложении?

Она была в растерянности. Они что это, серьезно? Но взгляд на двух американских врачей дал ей понять, что так и есть.

Это неслыханно! Медицинское партнерство между иноверцами и евреями?

Старший врач, которого Ребекка сначала принимала за мавра, откашлялся.

— Вы же понимаете, доктор Бальтазар, что пока вы не можете рассчитывать на полноценную оплату труда врача — максимум одна треть, то — что врачи-практиканты получают, работая на должностях младшего медицинского персонала…

Николс замялся. Он явно пытался быть дипломатичным.

— Какое-то время, конечно, не вечно же…

Бальтазар поднял руку.

— О чем вы говорите, доктор Николс!

Отец Ребекки наклонился и взял книгу, лежащую на столе рядом с диваном.

— Доктор Адамс был так любезен передать мне это вчера. Одну из его многочисленных книг по медицине, учебник, по которому, как он сказал, он сам учился, будучи студентом.

Бальтазар прижал тяжелый том к коленям, почти лаская его пальцами.

— Боюсь, во многом будет трудно разобраться. Так много новых слов, не говоря уж о новых концепциях — но я тщательно изучу каждую страницу.

Ребекка посмотрела на обложку книги. Название как-то скользнуло в ее памяти. Что-то о вступительных принципах медицины. Вместо этого ее глаза зафиксировались на именах авторов.

Джордж Уайт, доктор медицинских наук; Гарольд О'Брайен, доктор медицинских наук; Авраам Коэн, доктор медицинских наук…

Коэн? Ее глаза уперлись в Морриса Рота. Американский еврей, казалось, понял вопрос в ее взгляде. Так, по крайней мере, она расшифровала его улыбку и кивок головой. Да…

Ее отец говорил: — Я прекрасно понимаю, что мне придется учить все заново.

Доктор Адамс покачал головой.

— Это не так, Бальтазар. Даже в области теории. Ваши представления о миазмах, как о причинах заболеваний, не так уж далеки от истины. И ваши практические знания во многом превышают наши собственные. — Он пожал плечами. — Я действительно думаю, что это мы будем учиться у вас лекарствам, доступным в этом времени и месте.

Николс хмыкнул.

— А я так считаю это просто необходимым! Просто один пример — наш запас антибиотиков уже подходит к концу, и вряд ли фармацевтические компании нам его пополнят. — Его лицо стало озабоченным. — И что тогда? Глаз тритона? Крылья летучей мыши, измельченные с кориандром?

Бальтазар рассмеялся.

— Не утрируйте настолько! Я всегда считал, что Каноны Медицины великого Авиценны упоминают о средствах почти для каждого недуга. Многие из них действительно работают.

Николс и Адамс глядели на него скептически. Доктор Абрабанель развел руками.

— Конечно же, сначала нужно изучить текст самому, прежде чем применять что-либо. — И неуверенно: — Вы читаете по-арабски?

Увидев выражение лиц двух американских врачей, Бальтазар пожал плечами.

— Ну, не имеют значения. К счастью, большая часть Канонов доступна в греческом переводе.

Николс и Адамс посмотрели друг на друга. Адамс закашлялся. Николс смотрел, как тот чуть не задыхается, не в силах остановиться.

— Доктор Абрабанель, — спросил, откашлявшись, Адамс, — можете сказать точно, на скольких языках вы можете читать?

— Свободно? — отец Ребекки зашевелил пальцами. — Не больше, чем на восьми, боюсь. Возможно, и девяти, в зависимости от того, что можно считать 'владением языка'. Иврит, арабский и греческий, конечно, как основные языки медицины. Испанский и португальский являются родными для моей семьи. И английский сейчас, естественно. Я провел большую часть своей жизни на острове. Немецкий, французский. — Он опять зашевелил пальцами. — Мой голландский уже тоже стал довольно неплохим, я думаю. Но было бы хвастовством сказать, что владею им свободно…

Он сделал паузу, раздумывая и поглаживая пальцами ухоженную седую бороду.

— Что еще? Я могу понимать русский и польский, с нетехническими вопросами. Итальянский и латинский, то же самое. Я плотно занимался латынью в свое время, но был вынужден прервать учебу из-за политической конъюнктуры, так что пришлось учить шведский язык. — Он нахмурился. — Это по-своему очаровательный язык, но мне было жаль тратить на него время. Нет пока книг по-шведски, которые недоступны на других языках. Мертворожденных. — Он вздохнул. — Но я чувствовал, что это было бы разумно, учитывая ту роль, которую меня попросили играть…

Он внезапно замолчал и наклонился вперед. Его лицо стало озабоченным.

— Доктор Николс? Вам плохо?

— Нет-нет, — выдохнул Николс, слабо махнув рукой. — Я просто… — И снова закашлялся.

— О, Боже," — прошептал Адамс. — Всемогущий…

Ребекка откинулась на спинку дивана. Ей удавалось — успешно, она думала — скрывать чувство гордости и удовлетворения на своем лице. Подобно тому, как она любовалась и восхищалась этими американцами, она не могла теперь, в свою очередь, отказать себе в удовольствии увидеть их — на этот раз! — ошарашенных и потерявших свое обычное самодовольство.

Хотя, возможно, ее попытки были не такими уж и успешными, как она думала, Мелисса Мэйли, как раз вошедшая в этот момент, взглянула на нее и спросила: — Чему это вы так радуетесь?

Ребекка улыбнулась. Скромно, как ей показалось. То есть хотела так, по крайней мере.

— О, оказывается, мой отец более опытный лингвист, чем ваши врачи. В других вопросах он, конечно, не так сведущ, как они.

— Ну конечно! — фыркнула Мелисса. — Американцы вообще неотесанные болваны, когда дело доходит до языков.

Учительница уперла руки в бок и смерила Николса и Адамса своим знаменитым взглядом, которым приводила в дрожь тысячи школьников на протяжении многих лет.

— Ну что? — спросила она. — Неужели вы, обормоты, на самом деле думали, что умнее этих людей?

А когда Джудит выскочила из кухни с тарелкой еды в руках, Мелисса перевела взгляд на нее.

— А это еще что? Двести лет прогресса пошли насмарку?

Следом взгляд остановился на Ребекке.

— Нам нужно поговорить, юная леди. Немедленно.

Ответ был неизбежен и очевиден: — Да, мэм.

Глава 14

Ближе к вечеру в гостиной уже было тихо и спокойно. В доме остались только Бальтазар, Мелисса, и сами хозяева. Даже Ребекки не было. Майкл настоял на том, чтобы она тоже приняла участие в обсуждении планов сформировавшейся группой, которая стала настолько большой, что ей пришлось переместиться в школу.

Ее отец в данном случае был рад ее отсутствию. Это позволило ему свободно поднять деликатную тему в компании других евреев. Ну, и Мелиссы, конечно. Но Бальтазар уже оценил ее натуру.

— Моя дочь, кажется, увлеклась этим Майклом Стирнсом, — сказал он. Его тон был дружелюбным и мягким, приглашающим начать разговор.

Моррис и Джудит взглянули друг на друга.

— Это достойный молодой человек, — сказала Джудит нерешительно.

— Бред собачий, — отрезал ее муж. Он обратился к сефардскому врачу тоном, в котором извинения сочетались с воинственностью.

— Простите меня за резкость, доктор Абрабанель. Но я не собираюсь танцевать вокруг да около. Майк Стирнс по сути наиболее близок к тому понятию в этом мире, которое можно охарактеризовать одним словом, черт побери, он настоящий принц, и этим все сказано. И неважно, какой он крови.

Моррис наклонился вперед, упираясь локтями в колени.

— Вы читали книгу, которую я дал вам? О холокосте?

Бальтазар вздрогнул, и замахал руками, как бы отгоняя бесов.

— Сколько успел. Не так уж много.

Моррис сделал глубокий вдох.

— Мир, из которого мы пришли, был далеко не раем, доктор Абрабанель. Ни для евреев, ни для кого-либо еще. Бесов в этом мире было в избытке, были и те, кто имел дело с ними.

Он поднялся и подошел к камину. Рядом с менорой стояла простая рамка с небольшой черно-белой фотографией. Моррис взял ее и принес к отцу Ребекки.

Он указал на одного из мужчин на изображении. Это был человек небольшого роста, истощенный до степени скелета, одетый в полосатую робу.

— Это мой отец. Место, где была сделана фотография, называется Бухенвальд. Это не очень далеко отсюда теперь.

Он указал на другого человека на фотографии. Рослый, здорового вида, несмотря на очевидную усталость, в грязной военной форме.

— А это Том Стирнс. Дед Майкла. Он был сержантом в американском воинском подразделении, которое освободило Бухенвальд от нацистов.

Он отнес фотографию обратно на каминную полку.

— Большинство людей не знают об этом, но Западная Вирджиния — в процентном выражении, конечно, не в абсолютных цифрах — давала больше солдат для Америки, чем любой другой штат в стране, в каждой крупной войне, в которой мы участвовали в двадцатом веке.

Он повернулся к Абрабанелю.

— Вот почему мой отец переехал сюда, когда он эмигрировал в Соединенные Штаты после войны. Он был единственным евреем в Грантвилле, когда он впервые приехал сюда. И пригласил его жить здесь Том Стирнс. Многие другие уехали в Израиль, но мой отец хотел жить рядом с человеком, который освободил его из Бухенвальда. По его представлениям, это было самое безопасное место в мире…

Моррис пристально посмотрел на отца Ребекки.

— Вы понимаете, что я пытаюсь сказать, Бальтазар Абрабанель?

— О, да, — прошептал врач. — У нас, у сефардов, такое было только мечтой.

Он закрыл глаза, читая по памяти:

Веди меня, мой друг, сквозь виноградники, налей вина

И чашей, полной до краев, ты услади меня…

А если я умру вдруг раньше, друг мой, то молю —

Устрой мою могилу в этом вьющемся раю.

Моррис кивнул. И повернулся боком, указывая в окно.

— Мой отец похоронен на городском кладбище. Недалеко от Тома Стирнса, и недалеко от отца Майкла, Джека.

Его глаза вернулись к старому врачу.

— И это все, что я хотел сказать, доктор Абрабанель.

Проницательные глаза Бальтазара обратились к Мелиссе.

— А вы?

Мелисса усмехнулась.

— Я бы не стала называть Майкла Стирнса 'принцем'!

Затем, склонив голову набок, она поджала губы.

— Ну… может быть. В том смысле, в котором мы упоминаем принца Уэльского Хала, этого озорника.

Бальтазар был поражен.

— Принц из пьесы 'Генрих IV'? — спросил он. — Вы знакомы с ней?

Теперь настала очередь Мелиссы удивиться.

— Конечно! Но откуда вы…

Ее челюсть отвисла.

— Я видел ее, откуда же еще? — ответил Бальтазар. — В театре 'Глобус' в Лондоне. Я никогда не пропускал ни одной из пьес этого автора. Всегда бывал на премьерах.

Он встал и начал прохаживаться.

— Я и сам подумал о чем-то таком. Только не о 'Генрихе IV', а о 'Венецианском купце'.

Он остановился, улыбнувшись реакции аудитории. Выражение на лицах Морриса и Джудит Рот теперь перекинулось и на Мелиссу. Разинутые рты, выпученные глаза.

— Самый замечательный драматург в мире, на мой взгляд.

Он покачал головой.

— Я боюсь, что вы все, кажется, не уловили суть моего вопроса о Майкле. Меня в этом совершенно не волнуют вопросы веры.

Бальтазар фыркнул, одновременно весело и раздраженно.

— Ха! Я философ и врач, а не ростовщик. Что вы там себе думаете? Неужели вы ожидаете, что я начну заламывать руки от перспективы того, что моя дочь может влюбиться в иноверца?

Внезапно он сцепил руки и начал заламывать их в театральном отчаянии. С той же театральной выспренностью он начал покачивать головой.

— О дочь моя! Мои дукаты!

Мелисса залилась смехом. Бальтазар улыбнулся ей. Моррис и Джудит просто ошарашено смотрели на них.

Бальтазар опустил руки и вернулся на свое место.

— Нет-нет, мои друзья. Я уверяю вас, что мое беспокойство было вполне житейским. — На мгновение его доброе лицо стало суровым, почти горьким. — Я не испытываю никакой любви к ортодоксальному еврейству, как и оно ко мне. Я был изгнан потому, что утверждал, что нельзя оторвать Аверроэса от ислама, так же как и Маймонида от иудаизма.

Он вздохнул и опустил голову.

— Так оно и есть. Я нашел здесь дом, как мне кажется. И моя дочь тоже. Просто мне хочется, чтобы она было счастлива. В этом и заключался мой вопрос.

— Он принц, — сказала Мелисса тихо. — Во всех смыслах, Бальтазар. Такие люди редко бывают в нашем непростом мире.

— Хотелось бы надеяться, — пробормотал доктор Абрабанель. Он снова усмехнулся. — Для Ребекки это будет нелегко, конечно. Я боюсь, что слишком рьяно ограждал ее от реальной жизни. Ее голова полна поэзии.

— Мы это исправим, — прорычала Мелисса. — Первым делом.

Джудит Рот, наконец, удалось заговорить.

— Я не могу в это поверить. Вы на самом деле… — Она с трудом выпихнула следующие слова. — Вы на самом деле видели Шекспира? В лицо?

Бальтазар поднял голову, нахмурившись.

— Шекспир? Билл Шекспир? Да, конечно. Нельзя не столкнуться с этим человеком в 'Глобусе'. Он там постоянно крутится. Все подсчитывает количество зрителей. Встречался, по крайней мере, дважды.

Полуошеломленый, Моррис подошел к книжному шкафу у стены. Он вытянул оттуда толстый фолиант и принес его Бальтазару.

— Мы говорим об одном и том же Шекспира, не так ли? О величайшем английском литераторе?

Еще более нахмурясь, Бальтазар взял книгу и открыл ее. Когда он увидел титульную страницу, а затем оглавление, он чуть не задохнулся.

— Но Шекспир не писал эти пьесы! — воскликнул он. — И покачал головой. — По крайней мере, большинство из них. Редкие пьесы, да и то в соавторстве… Маленькие фарсы вроде 'Бесплодных усилий любви'. Но великие пьесы? Гамлет? Отелло? Король Лир?

Увидев лица своих собеседников, он расхохотался.

— Ох, мои дорогие! Да всем известно, кто на самом деле написал эти пьесы… — Он сделал глубокий вдох, готовясь к декламации: — Мой покровитель, лорд Эдвард, 17-й граф Оксфордский, и седьмой по степени знатности от английской короны.

Бальтазар фыркнул.

— Некоторые люди, заметьте, будут настаивать, что настоящим автором был сэр Фрэнсис Бэкон, но это было просто уловкой, маскировкой. Театр — слишком несолидное занятие для графа Оксфордского. Поэтому часто использовали и имя Шекспира.

Он посмотрел на книгу.

— Судя по всему, эта придумка стала историческим фактом. Вот они — тщеславие и мирская слава!

В его глазах появился блеск удовлетворения.

— Но, возможно, это просто справедливость. Эдвард был в каком-то смысле далеко не лучшим из людей. Я уж знаю — я был его врачом…

Он очнулся от задумчивости.

— Я упомянул о справедливости. Граф должен был мне деньги, но отказался оплачивать счета.

Доктор Абрабанель погладил собрание сочинений Уильяма Шекспира, как человек, ласкающий сокровища.

— Я чувствуя себя отомщенным историей. Это принесло мне гораздо большее удовлетворение, чем дали бы те жалкие фунты…

Часть вторая

What the hammer? What the chain?

In what furnace was thy brain?

Уильям Блейк, "Тигр"

Что за горн пред ним пылал?

Что за млат тебя ковал?

перевод Маршака

Чей был молот, цепи чьи,

Чтоб скрепить мечты твои?

перевод Бальмонта

Молот, цепи, чьи же вы,

Плод безумной головы?

перевод Vakloch

Глава 15

Ганс Рихтер был разбужен пинком под зад. Пинок был резким, грубым, жестоким.

— Вставай, парень, — услышал он голос Людвига, его хозяина. — Сейчас же. Есть работа.

Смех, который последовал за этим, был откровенно издевательским.

— Сегодня тебе предстоит первая настоящая драка, цыпленочек.

Спросонок Ганс услышал удаляющийся топот Людвига. Как всегда, шаги этого великана казались тяжелыми, словно свинцовыми. Будто тролль, направляющийся в свою пещеру.

Застонав, Ганс перевернулся на грязном полу. Его голова раскалывалась от боли. Первые несколько минут, с плотно закрытыми глазами, он подавлял желание проблеваться. Борьба была ожесточенной, но не потому, что он заботился об удержании пищи в животе, а потому, что он не хотел насмешек Людвига. Если бы Ганс был один, он бы с удовольствием вытравил остатки своей еды, хотя это и была его первая еда за последние два дня.

Правда, большую часть содержимого желудка составляло вино. Дешевое плохое вино, какое можно найти в доме любого крестьянина. Все наемники, во главе с Людвигом, настаивали на том, чтобы он выпил свою долю.

Я напился, подумал он. Я выпил даже больше своей доли, и сделал это специально. Они аж ухахатывались, как быстро я напился. Но этого я и хотел. Они сами дали мне повод.

Память о предыдущей ночи обрушилась на него. Ганс открыл глаза. И обнаружил, что пялится на труп в трех футах о него. Фермер. Незрячие глаза человека уткнулись в потолок. Грубая одежда была в запекшейся крови на всем протяжении его живота. Труп облепили мухи.

Ганса снова затошнило. И опять он отчаянно преодолел рвоту. Его зачислили в отряд наемников буквально накануне, и его репутация висела на волоске. Если бы солдаты решили, что он слабак, они бы отправили его обратно в обоз, этот лагерный омут всякого сброда. Без оружия. Опять.

Только не это. Он теперь единственная опора для оставшихся в живых родственников. Людвиг оградил его старшую сестру Гретхен от домогательств других солдат, взяв ее себе в наложницы. И Аннализу, которой только-только исполнилось четырнадцать, они так и раздевают глазами. Как сестра наемника, она будет иметь определенный статус. Как и его бабушка. Если Ганс потеряет свое место в отряде, Аннализа станет солдатской шлюхой прежде, чем она увидит очередной день рождения. А его бабушка умрет где-нибудь в поле, брошенная и одинокая.

Ганс решил, что его желудок достаточно окреп. Он встал и побрел, пошатываясь, к двери. Его глаза избегали смотреть на два трупа в углу дома. Это были старухи. Мать фермера и его тетя, наверное. Старухи не представляли никакого интереса для солдат. Ганс вспомнил, как мимоходом, Людвиг и другой наемник убили их, как будто это была пара кур.

Он также не сводил глаз от единственной кровати в доме. Эта кровать интенсивно использовалась его соратниками предыдущей ночью. Ганс как можно быстрее накачался вином, чтобы избежать своего участия в этом непотребстве. Людвиг и его солдаты непременно стали бы настаивать на этом. Пьянство было единственным приемлемым оправданием.

Сейчас кровать была уже пуста. Дочь фермера, вероятно, вытащили этим утром, чтобы отправить в обоз, вместе с мальчиком. Ей придется очень нелегко, а ее брату еще хуже. В отличии от сестры Ганса Гретхен, эта девушка не была достаточно привлекательной, чтобы стать наложницей солдата. Она будет прачкой и проституткой. Ее брат станет одним из многих обозных оборванцев-беспризорников, используемых солдатами на побегушках и вообще для любых работ. Постоянно избиваемый по любой надуманной причине, или просто по пьяной прихоти. Если он выживет, мальчик может в конечном итоге стать наемником и сам.

Хотя этот, вряд ли, однако. Ганс оценивал возраст мальчика с фермы в десять лет, не больше. Ему будет доставаться меньше пищи, чем любому, возрастом постарше. Голод и болезни, скорее всего, унесут его задолго до достижения подходящего возраста.

Ганс вывалился из двери в скотный двор. Яркий солнечный свет, ослепивший глаза, принес благословенное облегчение. Боль отступила.

Сам он был сыном типографского наборщика, что по социальному положению мало чем отличалось от крестьянства. Боль, голод и тяжелая работа были ему не в новинку. Но сейчас он не знал, как долго еще его душа сможет терпеть этот новый мир. Солнце, казалось, немного облегчило это бремя.

Людвиг и его люди собирали обоз, загоняя всех криками и пинками в некое подобие походного строя. Тут было около пятидесяти человек, в основном женщин и детей, предназначенных для обслуживания двадцати наемников Людвига. Людвиг не имел никакого официального звания в этой группе солдат. Но при его габаритах и властной личности, спорить с ним никто не собирался. Такое было весьма характерно для армии Тилли. Офицеров не волновало, как долго и чем занимаются солдаты, за исключением тех редких случаев, когда предстояло крупное сражение или осада.

Обозники были тяжело нагружены плодами грабежа наемников. 'Плоды' были жалкими, по правде говоря. Золота, серебра или ювелирных изделий вовсе не было у крестьян и очень мало в домах небольших немецких городков. Часть награбленного вызвало бы у Ганса смех, если бы он не знал о бойне, которая сопутствовала грабежу. Одна из женщин — 'походная жена' Диего-испанца — тащила на себе каркас кровати из кованого железа. Диего заставлял беднягу нести эту вещь уже в течение семи недель, хотя никакой ценности она для него не представляла. Испанец был в ярости, что в доме, который достался ему для грабежа, не нашлось ничего ценного. Он два часа пытал хозяина дома в попытке найти скрытые сокровища. Но их не оказалось. Их практически никогда не было. Там была только кровать. После того, как Диего закончил с пытками, матрац был весь пропитан кровью, и никуда не годился. Тогда он забрал станину кровати.

Худенькая женщина, шатаясь под железным каркасом, споткнулась и упала на одно колено. Диего, увидев это, зарычал от гнева. Он подошел и со всей силы ударил ее по спине — так, что она рухнула плашмя на землю. Она не издала ни звука. Лицо было застывшим. Она просто согнула ноги и, пошатываясь, начала подниматься.

Вздрогнув, Ганс отвернулся. Он взглядом отыскал свою семью. Гретхен, как всегда, была в центре обоза вместе со своей сестрой и бабушкой. Его бабушка и Аннализа тащили увязанные тюки, но Гретхен, как обычно, основную тяжесть несла на себе, хотя и была обременена младенцем. Она была молодой, сильной и крупной женщиной, вести себя иначе ей и в голову не приходило.

Ганс не был удивлен увидев, что пополнение обоза Гретхен взяла под свою опеку. Дочь убитого фермера, казалось, находилась в оцепенении. Ее младший брат изредка всхлипывал. Слез уже не было. Они все вылились часом раньше.

Ганс вздохнул и пошел дальше. Людвиг вот-вот начнет орать, что он ему нужен. Но сначала он все-таки хотел поговорить с Гретхен.

Когда он приблизился к ней, протискиваясь сквозь небольшую толпу, Гретхен повернула к нему голову. Она говорила что-то Аннализе, но как только увидела Ганса, ее рот закрылся. Ее лицо, в одно мгновение, напряглось и застыло, как у статуи. Ее глаза, светло-коричневого цвета, несмотря на все природное тепло, казались ледяными.

Когда Ганс подошел к Гретхен, он взглянул на детей фермера. Теперь уже сирот. Его слова прозвучали в спешке.

— Я не делал этого, клянусь, Гретхен. Я сразу же напился. — Почти отчаянно, он кивнул в сторону дочери фермера. — Спроси у нее. Она скажет.

Жесткое лицо Гретхен немного смягчилось в своем тихом гневе.

— Ты думаешь, что бедная девушка помнит лица?" — спросила она.

Ее глаза переместились на солдат, выстраивавшихся сейчас в подобие походной колонны. Взгляд был наполнен чистой горечью.

— Я не делал этого. Упаси Бог.

Ребенок, устроившийся в левой руке Гретхен, повернул голову и посмотрел на Ганса нефокусированными глазами младенца. Его рот расплылся в улыбке, увидев знакомое лицо Ганса. Ребенок счастливо загукал.

Гнев Гретхен растаял. Ганс почувствовал прилив нежности к ребенку за это.

Как и раньше, Ганс не переставал удивляться таким чувствам. Он сразу полюбил маленького Вильгельма после его рождения. А Гретхен, положительно, души не чаяла в нем.

Странно, на самом деле. Ведь Вильгельм был сыном Людвига. По всей видимости. После первого дня, когда их город был разграблен войсками Тилли, Людвиг привел своих людей в типографию отца. Гретхен сразу была отобрана для исключительного использования Людвига. Ребенок, конечно, походил на предполагаемого отца. Как и у Людвига, его волосы были очень светлыми, а глаза голубыми. И, судя по всему, он может вырасти и до размеров Людвига.

Глаза Гретхен вернулись к Гансу. Он с облегчением увидел, что враждебность его сестры полностью исчезла.

— Ладно, Ганс. Будем держаться, насколько в наших силах.

Раздался окрик. Это звал его Людвиг.

— Иди, — сказала она. — Я присмотрю за семьей.

Услышав это слово, всхлипывающий рядом десятилетний мальчик неожиданно обхватил бедра Гретхен. Мгновением спустя, его сестра присоединилась к нему, сжимая руку Гретхен. Ужас в ее глазах, казалось, начал отступать.

Таким образом 'семья', Ганса только что выросла. Он не был удивлен. Уже треть обоза чуть не молилась на Гретхен. Такая уж она была.

Окрик Людвига раздался снова. Уже злой. Теперь, конечно, не избежать рукоприкладства.

— Иди же, — прошипела Гретхен.

* * *

Серьезно ему не досталось. Людвиг был в хорошем настроении, если такое выражение вообще может быть применено к троллю в человеческом обличье. Его веселость, конечно же, состояла в подтрунивании над Гансом.

— Тебя ждет настоящая битва, цыпленочек! — ревел Людвига. — Наши ребята разведали этот чертов путь на юг, так что мы собираемся навестить Баденбург и преподать этим долбанным протестантам урок. — Улыбка бородатого великана была издевающейся. — Хватит отдыхать в роскоши. Завтра ты запачкаешься кровью. Или сдохнешь к черту!

Ветераны-наемники, стоявшие рядом, разразились хохотом. Смех был добродушным, по большей части. Но юмор Диего-испанца, как всегда, был садистским.

— Ты уж старайся как следует, не отставай от нас в развлечениях, — пригрозил он. Насмешливое лицо исказилось. Диего схватил его за промежность.

— Аннализа с каждым днем выглядит все лучше! — захохотал он.

Ганс почувствовал, как всплеск ярости пробежал вниз по позвоночнику. Он ненавидел испанца больше, чем кого-либо другого в отряде Людвига. Больше даже самого Людвига. Людвиг был грубым зверем, людоедом. Диего был чем-то гораздо худшим. Не случайно Людвиг всегда выбирал испанца, когда нужно было подвергнуть кого-то пыткам.

Тем не менее, Ганс ничего не сказал. Он отвел глаза. Он был в ужасе от Диего. Желтолицый испанец не мог похвастаться статью. Он был карликом по сравнению с Людвигом. Но он был сущим дикарем, смертельным, как змея.

Ганс приготовился к дальнейшему потоку насмешек. Но к счастью, тут рысью подъехала небольшая группа всадников, отвлекая от него всеобщее внимание. Капитан войскового соединения, в которое входил 'отряд' Людвига, прибыл, чтобы отдать приказы.

Ганс даже не знал имени капитана. Да это ему было и ни к чему. Ганс получал приказы от Людвига. Он посмотрел на капитана и троих его спутников.

И тут же, увидев священника в этой группе, взгляд Ганса закаменел. По-видимому, наряду с приказами, будет и проповедь. Священник почти наверняка был иезуит, прикрепленный к Папской Инквизиции. Он увещевал войска для борьбы во имя Божье.

Предположение Ганса было подтверждено Диего, бормотавшего презрительные слова в адрес священника. Испанец высокомерно отзывался об иезуитах и папской инквизиции. Слабовольная шпана, называл он их. Диего превозносил испанских доминиканцев и их Святое Управление инквизиции. Испанская инквизиция подчинялась короне Испании, а не Ватикану. Они действовали, как им заблагорассудится, и плевать хотели на эдикты итальянского папы. Просто сжигайте грязных еретиков. Они все евреи или, по крайней мере, заступники евреев; не считая мавров, конечно.

"Limpieza — очищение," — так испанцы называли это. Чистая кровь должна быть защищена от скверны. Это волновало их, по правде говоря, гораздо больше, чем возня папы с религиозными догмами.

Капитан закончил краткий обмен словами с Людвигом. Священник на коне выехал на первый план.

Проповедь, ну конечно же.

* * *

Ганс попытался заблокировать проповедь в своем разуме. Он даже не смотрел на иезуита, чтобы глаза не выдали его. Он просто уставился себе под ноги, сложив руки, как будто бы в молитве.

Священник говорил о необходимости защиты католической веры от ереси.

Ганс не мог спокойно слушать эти слова. Он весь кипел от ярости.

Лжец. Мы тоже были католиками. Весь наш город был католическим.

Священник продолжал захлебываться об истинной вере.

Мы стояли на коленях в молитве, когда ваши 'католические' наемники ворвались в типографию.

Священник поносил протестантов.

Да, протестанты убили моего деда, и забрали мою мать. А ваш добрый католик Людвиг вонзил меч в живот моего отца, когда тот перебирал четки.

Священник перешел к осуждению греха.

Где ты был, 'святой отец', когда твои солдаты, эти сволочи и грязные свиньи, насиловали мою сестру, привязав ее за руки и за ноги к кровати моего отца?

Остальное он уже не слышал. Мысли Ганса унеслись далеко-далеко. В холод и безнадежность. Молодой восемнадцатилетний человек был на самом краю абсолютного отчаяния.

Ганс знал правду. Так долго сдерживаемое восстание сатаны наконец-то восторжествовала. Уже не Бог сидел на небесном троне. Его заменил Зверь. Теперь приспешники Змея, а не Господа, носили одеяния духовенства. Все духовенство, всех вероисповеданий. Сами вероучения стали бессмысленны. Шутка сатаны, и ничего более. Повелитель мух забавлялся, мучая землю и ее народ.

Проповедь закончилась. Ганс благодарил бы Бога, если бы хоть у Гретхен остался кусочек веры. Но не было больше Бога, и некого было благодарить. Впереди только бездна.

Он чудом удержался на самом ее краю. Мысли о самоубийстве часто соблазняли Ганса. Но… Он раздул ноздри, и сделал глубокий вдох. По-прежнему глядя на землю и сцепив руки перед собой.

И вовсе не в религиозном рвении он со всей силой сжал пальцы. Ганс Рихтер тем самым напоминал себе, что не все еще потеряно. У него еще было что-то. Что он мог назвать своим, и чему хоть чем-то мог помочь.

Семья. Вот что у меня есть. То, что я буду защищать, насколько смогу. Всеми силами.

Глава 16

— Сколько, ты думаешь? — спросил Маккей.

Эндрю Леннокс близоруко прищурился. Потом, вспомнив о своем новом подарке от американцев, он достал очки и надел их. Ему потребовалось не более пяти секунд на осмотр поля, чтобы вынести решение.

— Две тысячи. Состав два к одному. Может быть, чуть меньше. Тилли более консервативен, чем Густав Адольф, вторая часть не так многочисленна. И у них совсем нет артиллерии.

Маккей кивнул.

— Я прикинул так же.

Майк, стоявший рядом с ними, спросил.

— Что такое два к одному?

— Соотношение пикинеров и аркебузиров, — ответил Маккей. Шотландский офицер указал на плотный строй людей, медленно приближающихся к ним.

— Видите их построение? Это типичный испанский стиль 'терция'. Все армии Габсбургов используют его в бою, хотя имперцы предпочитают более высокую долю аркебузиров, чем испанцы. Впечатляет, не правда ли?

Майк оценил наступающую армию. И, конечно, был согласен. Впечатляет, безусловно. Императорская армия напоминала ему надвигающегося гигантского мастодонта, сверкающего бивнями.

И которая, вот-вот, станет такой же вымершей.

Наемники Тилли двигались колоннами примерно пятьдесят на сорок с интервалом не более пятидесяти ярдов. Три фута между рядами, а сами ряды были еще более тесными. Построение было настолько плотным, что даже по чистой и ровной поверхности того, что когда-то было распаханными сельскохозяйственными угодьями, они могли передвигаться, не глядя под ноги. Майк знал, из того, что говорили ему Маккей и Леннокс — что хотя сам Тилли и вся его армия были тоже где-то в этом районе, наступающая на них 'терция' была одной из шестнадцати или семнадцати таких подразделений. Шагающие бок о бок, солдаты напоминали ползущий ледник. Медленный, как ледник, и такой же неукротимый.

Копейщики наступали в центре. Их огромные пятнадцатифутовые копья, удерживаемые пока вертикально, блестели даже в свете пасмурного дня. Пятьсот аркебузиров выстроились по флангам. Основной обязанностью аркебузиров было сдерживать вооруженную тяжелыми пистолетами кавалерию и отвечать на залпы вражеских солдат. Такая тактика оправдывала себя уже на протяжении целого столетия и даже больше, что в сочетании с натиском ужасных копий должно было решить все дело и сегодня.

Так, по крайней мере, гласила общепринятая теория и практика этого времени. Фрэнк Джексон, стоящий слева от Майка, имел на это свое собственное мнение.

— Целая толпа кандидатов в покойники. Одна кассетная бомба — и вывози трупы.

— У нас нет кассетных бомб, — заметил Майк мягко.

Фрэнк фыркнул.

— Так и это не армия Северного Вьетнама. Но, скажу тебе прямо, этим несгибаемым маленьким ублюдкам в их черных пижамах пришлись бы по вкусу эти парни. Ходячий фарш. Не хватает только рыбного соевого соуса.

Майк поморщился от такого сравнения. Фрэнк привез домой с войны жену-вьетнамку. За прошедшие десятилетия, Диана Джексон — таково было ее нынешнее имя — стала настоящей американкой. Но она по-прежнему упорно готовила пищу, по крайней мере один раз в месяц, с этим чертовым вьетнамским рыбным соусом.

— Рыбный соевый соус, — повторил Фрэнк. При других обстоятельствах, такое явное удовольствие в его голосе было бы странным. Хотя он и души не чаял в жене, Фрэнк не относился ласковее к рыбному соусу, чем любой другой коренной американец.

Маккей, слушая их, уловил суть, не понимая точного значения слов Фрэнка.

— Вы настолько уверены в себе? — Шотландец указал на линию встречного врага. — Они в два раза превосходят нас в численности.

Он посмотрел налево, где собрался сброд из протестантских наемников Эрнста Хоффмана. Где-то около пяти сотен. Их состав был настолько изменчив и недисциплинирован, что точное количество подсчитать было невозможно.

— А этих хоть и сравнительно много, но раздавят их за минуту.

Майк пожал плечами.

— Я вовсе не полагаюсь на головорезов Хоффмана. Я просто настоял на том, чтобы они были здесь, а не продолжали и дальше потихоньку грабить город.

Он осмотрелся. Войска, состоящие из американцев, шотландцев и протестантских отрядов, стояли менее чем в полумиле к северу от Баденбурга. Необычным было то, что город с населением менее шести тысяч человек, был обнесен крепостной стеной. Военно-политические планы Майка, разработанные в течение последних двух недель, учитывали это, как и многое другое. Хоффман не хотел, мягко говоря, рисковать, выводя своих наемников в открытое поле. Но Майк настаивал, и Маккей подсластил тому риск частью денег короля Швеции.

Когда Майк закончил осмотр местности, он обнаружил, что молодой шотландский офицер смотрит на него довольно странным взглядом. Ну… Не то, чтобы странным. Маккей все еще не до конца мог осознать всю глубину намерений Майка. Победить наемников Тилли было только первой частью планов. Освобождение Баденбурга, по мнению Майка, требовало удаления оттуда и протестантских наемников также. Решительно и, при необходимости, безжалостно. Даже Леннокс, повидавший всякого, был впечатлен таким хладнокровием Майка.

— Да, Маккей, я уверен в себе.

Глаза Майка пробежались по линии его собственных войск. Силы СГА, усиленные старшеклассниками, залегли за длинным бревенчатым укрытием. Здесь было ровно 289 американцев. Все они были одеты в охотничий камуфляж, и все они были вооружены мощными винтовками.

Маккей хоть и был настроен скептически, но согласился, чтобы американцы заняли центр всех сил. Его кавалерия, поровну, выстроилась по флангам. Каждый из этих шотландцев также весьма сомневался, как и Маккей, в разумности таких предложений Майка.

Для погони? Кхм, кхм. Значит, вы думаете, что уже победили врага?

Майк улыбнулся. Через полчаса, подумал он, шотландцы отбросят свой скепсис. Его глаза обратились к врагу, который был уже менее чем в двухстах ярдах. 'Терция' ползла по открытому поле почти так же медленно, как черепаха.

— Если бы я хотел, Маккей, — тихо сказал Майк, — я мог бы закончить этот бой прямо сейчас. Ваши аркебузы не нанесут особенного вреда дальше пятидесяти ярдов даже при стрельбе залпом, а потом еще не меньше минуты на перезарядку. Я знаю, что вы думаете, что зря вся наша тактика опирается только на стрелков, но вы никогда не видели наших винтовок в действии. С нашей точностью и скоростью стрельбы мы могли выкосить половину этой армии, как только она оказалась бы в зоне дальности нашего оружия.

Майк указал на небольшую группу шахтеров, присевших в окопе. Окоп был вырыт на левом фланге американской линии.

— Я хочу сделать больше, чем просто выиграть этот бой. Я хочу запугать их на всю жизнь — и головорезов Хоффмана вместе с ними. Так что подождем еще немного.

Маккей посмотрел на мужчин в окопе. Они поудобнее, в последнюю минуту, решили устроить оружие в центре. Это явно было совершенно не обязательным. Но эти мужчины среднего возраста, явно нервничали. Их война во Вьетнаме закончилась много лет назад. И уже много лет им не доводилось стрелять из пулемета М-60.

Краем рта Майк шепнул Фрэнку: — Я до сих пор не могу поверить, что ты украл эту чертову штуковину.

Джексон был невозмутим.

— Да что такого, черт возьми? Я полагал, что армия должна мне. — Он пожал плечами. — Эх, это я еще поскромничал. Я знал одного парня, который тайком вывез гаубицу из Вьетнама.

Майк усмехнулся. Франк показал ему пулемет, менее чем три недели назад. Он был явно смущен, когда привел Майка и Дэна Фроста в лес за его домом, где он много лет прятал пулемет вместе с тремя коробками боеприпасов.

— Ради Христа, Джексон, — проворчал Дэн после того, как Фрэнк вытащил тщательно завернутое оружие из своего схрона. — Это все настолько чертовски незаконно, что мне следовало бы обклеить весь город плакатами 'Срочно разыскивается'…

Начальник полиции потер левую руку, все еще висевшую на перевязи.

— Хорошо, что для вас я официально все еще болею…

Да, тогда Фрэнк был смущен.

— Это не то, чтобы я был какой-то тупой, или боялся за свою жизнь, или что-нибудь еще, — попытался он объяснить. — Я сделал это… О, черт. Я был как ребенок тогда. Мне это казалось какой-то шуткой в то время, даже не знаю…

Но это было тогда, а сегодня и сейчас Майк был рад, что у них есть М-60. Рад — это еще слабо сказано, по правде говоря. Он был восхищен.

До наемников Тилли сейчас уже было сто пятьдесят ярдов. Они перестраивались. Большая часть войск продолжала двигаться прямо на американцев, расположившихся перед Баденбургом. А примерно с полтыщи направились к отряду Хоффмана. Протестантские наемники, пугливые как котята, устроились на некотором расстоянии слева. Прямо рядом с дорогой, ведущей обратно в Баденбург — в безопасность, за его стены.

Майк еще раз оглядел своих. Он повернул голову, взглянув через левое плечо на небольшой холм примерно в тридцати ярдах позади. Стоящий на вершине холма Грег Феррара помахал ему рукой рукой. Недурно.

Майк отвернулся. Он надеялся, что уверенность преподавателя естественных наук, захотевшего стать артиллерийским офицером, была оправдана. Феррара и его не по годам грамотные ученики сами спроектировали и построили ракеты. Будут ли они эффективны в реальной битве, еще предстоит увидеть.

Фрэнк, по-видимому, разделял сомнения Майка.

— От всей души надеюсь, что эти чертовы штуковины не ударят по нам, — пробормотал он.

— Не ударят, — раздался голос за спиной. Слова, произнесенные юношеским тембром, были наполнены большой уверенностью.

Майк улыбнулся, но оборачиваться не стал.

Да уж. Д'Артаньян и три мушкетера.

Голос принадлежал Джефффу Хиггинсу. Джеффф был одним из 'юных гениев' Феррары. Хотя он и трое его лучших друзей сыграли большую роль в разработке ракеты, им было предназначено другое место в этой битве. Ларри Уайлд, Джимми Андерсен и Эдди Кантрелл, несомненно, были столь же талантливы в науке, как и сам Джеффф. Но кроме того, они были фанатами мотоциклов для бездорожья. Майк решил использовать их в качестве курьеров сегодня. Их внедорожники были идеальными средствами для этой задачи.

Майк на самом деле не нуждался в четырех курьерах, но мальчишки были крепкими друзьями. Со времен еще до Огненного Кольца. А после случившейся трагедии они стали просто неразлучны.

Майк вздохнул, вспомнив недавнее прошлое. По большому счету, семьи Грантвилля прошли через Огненное Кольцо почти без потерь. К счастью, бедствие произошло в воскресенье, когда почти все семьи были дома. Даже шахтеры, которые приехали в город на свадьбу Риты, за немногими исключениями, привезли с собой жен и детей.

Тем не менее, были и трагические исключения. Билл Портер, управляющий электростанцией, остался без всей своей семьи. Он был в это время на станции, но его жена и дети жили не в Грантвилле. Они остались где-то там, 'за'. В такой же ситуации оказались и некоторые другие. Как и Билл, большинство из них пытались заглушить свою скорбь напряженной работой, утешая себя надеждой, что по крайней мере, их семьи были все еще живы и здоровы. Где бы они сейчас ни были.

Но хуже всего пришлось этим мальчикам. Джеффф и Ларри Уайлд были жителями Грантвилля. Их семьи обитали рядом друг с другом, в двух двойных трейлерах в парке рядом с выставочным комплексом. Джимми Андерсон и Эдди Кантрелл, которые жили в Барраквилле, приехали их навестить. В этот день семьи Джефффа и Ларри уехали из города на выходные. Четыре подростки воспользовались ситуацией, чтобы насладиться без ворчания взрослых беспрерывной игрой в 'Подземелья и Драконы'.

Ни один из них, за исключением Джефффа, не достиг пока восемнадцатилетнего возраста. А теперь, став таким образом круглыми сиротами, они попали в мир, более жестокий, чем их любимая фантастика и приключения.

* * *

— Пора, — сказал Джексон.

Майк отбросил все другие мысли в сторону. Враг, увидел он, был всего в ста ярдах от них.

— Ты у нас эксперт, Фрэнк, — сказал он. — Командуй.

Фрэнк сложил руки вокруг рта.

— Начали! — проревел он.

M-60 застрочил, сметая передние ряды 'терции'. Очереди по три-шесть патронов свидетельствовали о том, что за пулеметом был ветеран-профессионал. Эти короткие очереди пулемета начали выбивать бреши в плотной линии врага. На таком расстоянии калибр 7,62 мм мог насквозь пробивать человека в броне и убивал следующего за ним.

М-60 был помещен на левый фланг для того, чтобы увеличить эффективность огня за счет лучшего угла обстрела. А еще через пару секунд, все мужчины за бревенчатым укрытием открыли огонь из винтовок.

Казалось, ряды противника дрогнули. Первая шеренга лежала вся. M-60 прошелся слева направо. И еще раз. И еще. Людей косило, как пшеницу.

Майк был поражен реакцией вражеских солдат, столкнувшихся с таким невероятным огневым валом. Он ожидал, что они сразу запаникуют. Вместо этого, 'терция' упорно шла вперед. Во всяком случае, копейщики отреагировали на ужасные потери путем смыкания рядов. Люди в задних рядах, спотыкаясь о трупы, догоняли впереди идущих. Всеми путями они стремились сохранить свое привычное построение.

Боже мой, вот это стойкость! Натуральное, чистое мужество.

Он потрясенно покачал головой. Джеффф Хиггинс за ним, как бы уловив его мысли, прошептал: — В начале войн с использованием пороха такое было обычным делом, Майк. Самообладание, отчаянная смелость. Тогда было — в смысле есть сейчас — много тренировок и навыков, необходимых пикинерам или или аркебузирам-мушкетерам. Тренировки до последней капли пота. Вот как их учили.

Майк не сомневался в его словах. Он знал, что военная история была одним из увлечений, общих для Джефффа и его друзей. Но восторженной наивности этих 'юных гениев' он не разделял. Майк давно вышел из подросткового возраста. И он прекрасно понимал, кто перед ним.

Что он мог сказать об этих ублюдках. Убийцы, воры и насильники, многие из них. Но никто не отрицает, что им не хватает смелости.

Пока он наблюдал за ними, вражеским аркебузирам на обоих флангах удалось выйти на достаточное расстояние и произвести залп. Мало какие пули на таком расстоянии долетели до американцев. Прежде чем наемники смогли перезарядиться, М-60 забил по ним, разрывая их аккуратныю линии в клочья.

Тем не менее, при всем ущербе, который пулемет причинил 'терции', большинство жертв среди наемников Тилли было все же вызвано ружейным огнем. Почти все мужчины, стрелявшие из винтовок, были опытными охотниками на оленей. А многие из них были ветеранами боевых действий. Они использовали современные винтовки максимально эффективно, а расстояние в сто ярдов для такого оружия было все равно, что стрельба в упор. Мало какой из их выстрелов прошел мимо цели, а доспехи, которые носили наемники, не были предназначены для защиты от такого мощного оружия.

Потом уже, они посчитали, что более двухсот наемников Тилли были убиты ружейным огнем. Такое же количество было ранено. Все это меньше чем за минуту. Пулемет же накосил менее чем двести человек — большинство из которых были просто ранены. Впрочем, еще одной причиной было то, что Фрэнк отдал приказ экономить боеприпасы пулемета. Три коробки патронов — это все, что они имели.

Но именно М-60 запугал их до смерти. Каждый пятая пуля была трассирующейся. В этот серый пасмурный день, трассеры сверкали, словно магический огонь. Солдатам Тилли и шотландцам это представлялось действием смертельной палочки волшебника. А через несколько секунд полетели и огнедышашие драконы. Уверенность Феррары и Джефффа оказалась оправданной. Начинка боеголовок на ракетах не была особенно уж мощной, но сами ракеты были быстрыми и точными.

Центр 'терции', наконец, прогнулся под пылающими ударами молота М-60. А ракеты образовывали огромные бреши в рядах врага. Полегли первые пять рядов, затем следующий и следующий падали под смертельным ружейным огнем. Менее чем за две минуты после открытия огня, гордость и уверенность той части армии Тилли, которая двинулась на Баденбург, полностью рухнула.

Александр Маккей был не единственным шотландцем, совершившим тогда грех богохульства.

— Иисус Христос, сын Божий, — шептал он. — Иисус Христос, сын Божий.

Эндрю Леннокс не стал нарушать заповеди. Не потому, что он был более религиозен, а просто потому, что был более хладнокровен. Его румяное лицо немного побледнело, конечно. Но его холодные глаза внимательно следили за картиной боя.

— Отряд Хоффмана бежит, — заявил он, — Им хватило одного залпа, гнусные трусы.

В его голосе звучало откровенное презрение. Кальвин и Джон Нокс, как бы от голоса ветерана, упрекали их в самом страшном грехе солдата семнадцатого века. Они не выстояли, как подобает мужчинам.

Майк посмотрел налево. Конечно же, протестантские наемники отступали перед их католическими коллегами. Годы гарнизонного сидения за стенами превратили солдат Хоффмана в обыкновенную банду головорезов. А теперь вымогатели столкнулись на поле боя с настоящими солдатами. Они уже улепетывали к дороге с бойцами Тилли за их спинами.

Майк заорал приказ; затем повторил его еще раз. Поодиночке — его шахтеры и школьники были едва обученной армией, далеко не профессиональными американскими пехотинцами — они стали отыскивать новые цели и стрелять в оторвавшийся католический отряда слева. Расстояние тут было побольше, но вполне в пределах достижимости для хороших стрелков. Число наемников стало сокращаться. Стрелки в окопе стали было разворачивать пулемет, но Фрэнк закричал на них, чтобы они не стреляли. В данном случае не было никакой необходимости в М-60, а им нужно было экономить боеприпасы для пулемета.

Майк повернулся к Маккею.

— Я думаю, пора?..

Маккей был все еще слишком потрясен, чтобы отреагировать. Леннокс помахал рукой перед его лицом.

— Эй, парень — он прав. Пора и нам. — Следующее слово было произнесено с неподдельным удовольствием. — В погоню.

Оба крыла армии наемников Тилли уже были разбиты, а оставшиеся в живых в панике удирали. Майк выкрикнул приказ прекратить огонь. С небольшим запаздыванием опять же, американцы подчинились приказу. Маккей и его двести пятьдесят шотландских кавалеристов поскакали на поле боя. Через несколько секунд они догнали противника и стали кричать им, приказывая сдаться. Те, кто сопротивлялся или продолжал бежать, были безжалостно изрублены или застрелены из пистолетов.

Бой кончился. Это был первый такой бой Майка, и он с трудом теперь удерживал себя в руках.

— Это всегда так? — прошептал он.

Фрэнк покачал головой.

— Это был не бой, Майк. Это была просто бойня.

Вьетнамский ветеран смотрел на заваленные трупами поля. Местами чуть ли не курганы.

— Мне почти жалко бедных ублюдков сейчас. Почти…

Джеффф Хиггинс прервал его. Его голос был взволнованным.

— Майк, посмотри-ка.

Палец Джефффа указывал влево.

Майк посмотрел в ту сторону. Протестантские наемники Хоффмана, увидев полный и неожиданный разгром их, казалось бы, уже торжествующего противника, начали разбег. Майк мог видеть самого Эрнста Хоффмана верхом на лошади, размахивающего клинком. Затем капитан наемников устремил свой меч на север. Вперед.

Майку не нужно было даже щуриться на таком расстоянии. Он знал, куда указывает Хоффман. На католический лагерь, незащищенный теперь и готовый для разграбления. Наемники Хоффмана не стоили и выеденного яйца в бою, но Майк ничуть не сомневался, что они окажутся профессионалами хищения и грабежа.

Маккей и Леннокс предсказывали такой поворот событий в случае, если американцы победят. А Майк соответственно был готов принять меры.

Битва была выиграна, но борьба еще не закончилась. Следовало полностью освободить Баденбург. От всех его врагов.

— Что ж, Джеффф, — сказал он. — Езжай со своими друзьями туда. Прямо сейчас. Если получится, отпугните оттуда людей Хоффмана. Скорей всего, они не будет слушать вас, но я не хочу, чтобы вы начинали активные действия там. Короче, ничего не делать, пока не подойдет подкрепление.

Оседлав свой байк, Джеффф кивнул. Его трое друзей уже запустили грохочущие двигатели.

Майк крикнул быстро удаляющимся мальчишкам: — Помните, черт возьми, без фокусов!

— Мобильный отряд, — пробормотал Фрэнк. — Прямо четыре рыцаря в сияющих доспехах. Долбанные святые паладины, не меньше.

Майк повернулся к нему, улыбаясь.

— Ну, их уже не остановить. Вызывай бронетехнику.

Глава 17

Гретхен поняла, что сражение проиграно, как только она услышала, что пулемет открыл огонь. На самом деле она, конечно, понятия не имела, что означает этот странный отрывистый звук, но это явно не имело никакого отношения к бандитам Тилли. В свои двадцать лет, Гретхен уже выучила основной урок жизни. Ожидай худшего.

Ее охватил минутный страх за своего брата. Ганс, бедный Ганс, был где-то там. Он явно в передних рядах вместе со всем отрядом Людвига, считавшегося, так называемой 'элитой' армии.

Но Гретхен отбросила переживания в сторону. Она ничем не могла помочь Гансу, в защите нуждались другие члены ее семьи. Она быстро осмотрела местность, ища место, где бы спрятаться. Враг будет здесь очень скоро, неистовый и злой в своей победе.

Ее первой мыслью было — в лес, подальше.

Нет, слишком далеко. Сама Гретхен успеет, прежде чем эти звери появятся тут. Аннализа, возможно, тоже. Но большинство остальной семьи. Бабушка, дети, ребенок, девушка с больной ногой, девушка-новичок с ее беспомощным взглядом…

Что делать?

Обоз разбил лагерь возле полусгоревшего дома. Гретхен осмотрела его накануне вечером, прикидывая возможность там ночевки. Но затем выбрала открытое пространство вместо этого. Дом был давно нежилой, и она не доверяла состоянию полуобрушенного потолка.

Прибывшие монстры осмотрят там все в первую очередь. Что еще?

Ее взгляд упал на ветхое строение для отхожего места и, не задерживаясь, скользнул дальше. Остановился. Вернулся.

Ее ум отчаянно пищал в черепе, как сбившиеся мыши в норе. Дрожь ужаса пробежала по спине.

И все же…

Давно нежилой. Может быть…

Она подошла к сортиру. Тонкие стены были ветхими. Несколько досок держались на соплях. Дверь висела на кожаных петлях. Она открыла ее и вгляделась.

Понюхала запах, в первую очередь. Не так уж и плохо. Все давно выветрилось.

Что тут еще. Все было так, как и рассказывала одна из девочек семьи, накануне вечером посланных Гретхен для осмотра. Деревянный пол с дырой в центре, тоже был наполовину сгнившим. Вот почему они не решились заходить сюда. Кто-то может вдруг провалиться.

Гретхен чуть не хихикнула. Может провалиться!

Пережитые ужасы закалила ее волю. Она схватила тяжелую доску пола и с трудом сдвинула ее. Посмотрела вниз. Вздохнула с облегчением.

Почти пусто. Экскременты сгнили, большинство из них. Вонь ужасная, но дышать можно.

Внизу было темно, но не настолько, чтобы Гретхен не могла заметить пауков, рассевшихся тут и там на стенах. Один точно был опасным и ядовитым.

Есть вещи и похуже, чем пауки. Намного хуже.

Приняв решение, Гретхен отвернулась и высунула голову в дверь. Тут же прозвучал приказ. Семья была испугана, но повиновалась немедленно. Через несколько секунд они уже суетились вокруг сортира, подтаскивая жалкое имущество семьи.

Эту кучу рваных подстилок Гретхен пропихнула в отверстие. Будет хоть какая-то защита для босых ног. На какое-то время, во всяком случае.

Так, это сделано, она прикинула, кого прятать. Для девушек, в возрасте достаточном, чтобы привлечь похотливое внимание, места хватит. Она начала со своей сестры Аннализы, взяв в руки Вильгельма у бабушки и передавая его в объятия младшей сестры.

— Возьми его, и прячьтесь в уборной. Быстро!

Аннализа побледнела. Но с хмурой Гретхен спорить не стоило, и она повиновалась, по долгой привычке. Менее чем через десять секунд, она уже была опущена в яму сильными руками старшей сестре. Затем приняла ребенка. Она вздрогнула, заметив пауков, и всхлипнула.

— Молчи! — прошипела Гретхен. — Вас здесь не найдут, если вы не будете шевелиться. И не дыши глубоко.

Аннализа была на грани обморока и еле сдерживала тошноту. Вонь была действительно ужасной. Но не это волновало Гретхен. Она оценивала размеры ямы, вот что сейчас было важно.

Хватит еще на двоих или троих, решила она. Отвернувшись, она подозвала Элизабет и Матильду, двух девушек того же возраста, что и Аннализа. Залезая, они визжали и вскрикивали, но воле Гретхен не препятствовали.

Кто еще?

Ее взгляд упал на молодую девушку с фермы, недавно попавшую в обоз. Девушка была весьма невзрачной. Простые, почти уродливые черты лица, фигура — как мешок с картошкой. Но она была молода, не более шестнадцати лет, и этого было достаточно.

Гретхен оценила ее состояние. Ошеломленный, почти безумный взгляд на ее лице убедил ее. Она не переживет еще одного насилия. Не ее ум, по крайней мере. В данное время.

— Залезай, — приказала она, указывая на уборную. Девушка смотрела на нее, не понимая.

— Залезай, — повторила Гретхен. Она протянула руку.

Девушка, наконец, поняла. Ее рот приоткрылся.

— Залезай. — Голос Гретхен гремел металлом. — Это просто грязь, девочка. Противно, но не смертельно.

Девушка по-прежнему стояла с открытым ртом.

— Идиотка! — прошипела Гретхен. — Это единственное место, где они не будут искать женщин.

Понимание пришло, а с ним и ужас. Дрожа, девушка зашла в сортире. Ее ноги почти не держали ее. Гретхен была крупной женщиной, и очень сильной. Она взяла девочку под мышки и опустила ее в яму. Итак, задача была выполнена.

Гретхен удовлетворенно кивнула.

— Если кто-нибудь зайдет и поднимет крышку, — скомандовала она четырем девушкам, — пригните головы и прижмитесь к стенкам как можно ближе. И не бойтесь пауков. —

И Аннализе: — А ты прикрой ладонью рот ребенку, если он начинает плакать или кричать.

Глаза Аннализы вытаращились.

— А что, если?.. — Она втянула воздух через ноздри. — Я не могу зажимать ему рот очень долго. Он задохнется.

Гретхен покачала головой.

— Если они откроют крышку, то не больше, чем на секунду или две. Не будут они нюхать вонь. Да и вообще…

Лицо Гретхен было пустым.

— Тут рядом, будет столько шума, что вряд ли кто услышит ребенка.

Неизбежное приближалось. Гретхен слышала, что звуки битвы стали громче. Другая сторона выигрывала. Они скоро будут здесь.

Быстро, чуть не плача, она схватила крышку и закрыла ею отверстие в уборной. Мизерное окошко в обшивке сортира едва пропускало свет. Четыре девочки и ребенок были надежно укрыты.

Убедившись, что она сделала все, что могла для них, Гретхен вышла и прикрыла дверь. Теперь она оглядела все остальное. В обозе был переполох. Сотни людей суетились и кричали. Многие побежали на север, в лес.

Какое-то мгновение Гретхен боролась с соблазном последовать за ними. Она была достаточно молода и достаточно здорова, чтобы успеть достичь укрытия в далеких лесах, прежде чем появятся вражеские солдаты. Но тогда ей придется бросить свою бабушку, и других.

Нет.

Что еще?

Не прошло и пяти секунд, как ответ пришел. Ничего. Выжить, вот и все.

Небольшая толпа все еще группировалась вокруг нее. Гретхен отошла подальше от сортира. Затем она приказала пожилым женщинам взять детей и отойти в сторону от палаток и имущества лагеря. Там они смогут быть в относительной безопасти. Солдат они бы не заинтересовали, да и те жалкие тряпки, что они носили, тоже.

Одна из трех оставшихся молодых женщин упала на колени и начала молиться. Через несколько секунд все остальные присоединились к ней.

Гретхен осталась стоять. Что толку в молитвах? Она не боялась за свою душу. Насилию в конечном итоге подвергнется ее тело. А вот ее разум. Ему молитвы не помогут.

Полная пустота внутри. Она вытеснила все мысли из головы. Пустота. Последняя мысль о Гансе, идущем со страхом в бой, последняя вспышка горя. Пустота.

Мозг молчал, работали только органы чувств. Открытые глаза, глядевшие на маленькие фигурки людей далеко впереди. Ее уши, слышавшие их гиканьем и вопли, но ее мозг не воспринимал слов.

И еще осязание. Она чувствовала пальцами небольшой нож, который украл Ганс для нее несколько месяцев назад. Нож был спрятан в корсаж, в подмышечный карман, который она пришила сама. Солдаты не найдут его там. Они даже не станут снимать платье.

Ощущения от ножа принесли окончательную пустоту. Как бы ни было трудно, Гретхен никогда не помышляла о самоубийстве. Она выживет, если это вообще возможно. Но нож ей был необходим. На случай если солдаты — они были ближе сейчас, гораздо ближе — захотят сами лишить ее жизни. Гретхен уже давно решила, что она не оставит эту землю, не унеся с собой одного из этих дьяволов в загробную жизнь.

* * *

Успокаивающее ощущение ножа продолжало держать ее ум пустым некоторое время, даже после появления чуда. Она ничуть не удивилась.

Гретхен слышала однажды в детстве сказку о рыцарях в сияющих доспехах. Ее дед читал ей эту историю в книге, взятой у кого-то. Ей исполнилось тогда уже десять лет. Война только началась, и начали доходить слухи о беспорядках в Чехии. Тем не менее, даже в этом возрасте, Гретхен считала сказку смехотворной.

Она не верила в благородных рыцарей. Вооруженные звери в доспехах, да. Рыцари, нет.

Так что неудивительно, что она не нашла ничего особенного в четырех причудливо одетых мальчишках, которые мчались к ней на самых странных и ревущих зверях, подобных которым она никогда не видела. Ну и пусть.

Черти, возможно. Она не боялась чертей.

Пальцы сжали нож.

Глава 18

Первое, что Джеффф Хиггинс ясно увидел, в лагерном хаосе перед ним, была фигура женщины. Одна, среди сотен снующих туда-сюда и кричащих людей, она стояла на месте. Стояла очень прямо и казалась спокойной. Засунув руки под мышки, она смотрела прямо на него.

Мотоцикл Джефффа скакнул на невидимой кочке в поле, и он почти потерял контроль над управлением. В течение нескольких безумных моментов, он не мог сосредоточиться на чем-то еще. К счастью, его опыт обращения с внедорожником был на высоте, и он выправил опасный крен.

Когда опасность падения миновала, он сразу же вновь посмотрел на женщину.

Она все еще была там. Все так же стояла, по-прежнему молчала, и по-прежнему глядела на него.

На расстоянии Джеффф точно не мог определить выражение ее лица. Но что-то в ней привлекло его, словно магнитом, и он направил свой мотоцикл к ней. Сзади, трое его друзей неотрывно следовали за ним.

Потом его друзья поддразнивали его за эту мгновенную реакцию. Но их шутки были совершенно несправедливыми. То, что привлекло к ней Джефффа, было просто ощущение единственного островка здравомыслия в бушующем вокруг безумии. Безмятежная статуя, возвышающаяся над ордой визжащих людей. Словно кролики, разбегающиеся от затопленных нор.

Он затормозил в скольжении свой байк не более чем в пятнадцати футах от нее, и смог, наконец, получше рассмотреть заинтересовавшую его женщину.

Черт. Она была… О, черт…

Им сразу овладела застенчивость, которую он всегда испытывал при виде очень молодых женщин. Особенно высоких молодых женщин, уверенных в себе и невозмутимых. То, что незнакомка была одета в платье, которое представляло собой набор сшитых вместе тряпок, была босиком, с полоской грязи на лбу, не имело никакого значения. То, что заставило застыть Джефффа, и перехватило ему горло, было это дивное лицо. Длинные пшеничные волосы; светло-коричневые глаза; прямой правильный нос; полные губы; сильный подбородок; о Боже, она была так прекрасна.

Он никак не мог прийти в себя.

Голос Ларри Уайлда вывел его из ступора.

— Хиггинс, да заговори же с ней, — прыснул его друг. — Или закрой свой широко открытый рот.

— Эй, леди, — прошептал Джимми Андерсон, достаточно громко, чтобы быть услышанным в Китае, — не хотите посмотреть мой компьютер? У меня такой большой Пентиум…

Джеффф покраснел.

— Заткнись! — рявкнул он, поворачивая голову.

Оглянувшись, он увидел, протестантский отряд, мчащийся на лагерь. Наемники были уже совсем близко. Не далее пятидесяти ярдов, так что времени на раздумья почти не было. Джеффф Хиггинс, при всем своем взрослом виде, по-сути был обычным пацаном из провинциального городка. Но трусом он не был.

Как и его друзья. Все они развернулись в своих седлах, глядя на приближающихся наемников.

— Что будем делать? — спросил Эдди Кантрелл.

— Майк сказал предупредить их, — пробормотал Ларри. — Но я не думаю, что эти ребята будут вообще нас слушать.

Джеффф еще раз взглянул на женщину. Она все так же продолжала смотреть на него. Ее лицо было полностью бесстрастным. За это время там не дрогнула ни черточка. Ее ум, казалось, гулял неизвестно где. Черт, умственно отсталая, или что?

Тогда — наконец — Джеффф заметил женщин на коленях вокруг нее. Все молодые. Все что-то бормотали. Молитвы, подумал он. И все они плакали.

И опять он встретился взглядом с неподвижной женщиной. Светло-карие глаза. Пустые глаза. Выцветшие.

Пришло понимание, а с ним и ярость, которой он никогда не чувствовал в своей жизни.

Да мой гребанный труп!

Уверенно и медленно он опустил подножку мотоцикла и слез. Затем снял ружье с плеча. Двенадцатый калибр, помповое, картечь. Оно принадлежало его отцу, как и девятимиллиметровый пистолет в кобуре на поясе.

Джеффф посмотрел в сторону наемников. Они были в тридцати ярдах. Он дослал патрон в ствол.

И услышал, как Джимми что-то кричит о Майке, но не понимал ни слова. В ушах пульсировала кровь. Затем услышал ответ Ларри, и почувствовал прилив минутного дружеского тепла.

— Майк может поцеловать меня в задницу! Держись, Джеффф — я с тобой!

Джеффф уже ничего не слышал. Он даже не думал. Когда первый наемник оказался в пятнадцати ярдах, он поднес ружье к плечу. Наемник резко тормознул. С дюжину его товарищей сделали то же самое.

Джеффф переводил дробовик вправо-влево, чтобы контролировать всю небольшую толпу. Краем глаза он видел других наемников, огибающих точку, где он стоял. Они по краям двигались к другим частям лагеря. Что-то они не спешат, подумал он. И заметил некоторых из них, глядящих в его сторону. Один из них перезаряжал свою аркебузу. Двое других размахивали пиками.

Те, что перед ним, все были копейщики, к счастью. Они могли бы атаковать его, но не раньше, чем он убил бы нескольких.

Ларри уже стоял слева от него, сжимая свой собственный дробовик. А секундой позже Джимми и Эдди встали справа. И тоже оба с ружьями.

Джеффф вздохнул с облегчением. Он действовал не задумываясь, под влиянием импульса. Теперь, некоторое время спустя, он оценил ситуацию.

Их положение, на самом деле, было плачевным. Несколько сотен наемников против него и троих его друзей, пусть даже вооруженных помповыми ружьями.

Тем не менее, он перестал целиться и осмотрелся.

Набег грабителей был остановлен.

Ну… в какой-то мере. Протестантские наемники скопились вокруг парней с мотоциклами. Четверо американских мальчишек попали в плотное кольцо окружения. Десятки наемников во внутреннем кольце пялились на них. Другие проталкивались вперед, чтобы посмотреть на них через плечи передних. Джеффф слышал, как другие наемники вроде начали шурудить на краях католического лагеря, но он не был точно уверен. И без них кругом царил хаос.

— Есть ли у нас план, мистер Фикс? — прошипел Ларри.

Джеффф колебался. Он понятия не имел, что делать. Он был поражен, что наемники все еще не напали на них. Он решил, что они были просто слишком озадачены непривычной ситуацией и никак не могли решить, что делать.

Такая сложная задача.

Затем раздался крик ликования Джимми. Воздух огласил клаксон первого прибывшего грузовика. И Джеффф Хиггинс сразу воспрял духом.

Так называемый Седьмой Кавалерийский, прибыл. Вовремя.

* * *

Грузовики для перевозки угля, которые Майк и его люди превратили в бронетранспортеры, не были внедорожниками. Но они вели себя достаточно хорошо на ровной поверхности, пока дождь не превращал почву в грязь. Водители отчаянно гнали транспортные средства на полной скорости, учитывая обстоятельства. Им не мешало то, что листовая сталь, приваренная над кабинами, имела только узкую щель для обзора.

В кабине ведущего грузовика Майку пришлось нелегко. Водитель имел сиденье на воздушной подушке, а Майк сидел на тонкой мягкой подстилке, почти не защищавшей от тряски.

Водитель дернул за шнур над дверью, врубая воздушный клаксон.

— Может, сбросить скорость? — спросил он.

— Нет! — крикнул Майк. Он прищурился, глядя через прорезь стальной пластины в окне.

— Чертовы дети, — пробормотал он. — Предупреждал ведь их, говорил.

Невидимая кочка заставила его подпрыгнуть на сиденьи.

— Наглые, как ядерный боеприпас 'Дэви Крокетт' в Аламо.

Несмотря на ворчание, его тон был не злым. Наоборот.

Майк представил себе четырех мальчишек, глядящих на огромную толпу головорезов через прицел ружей и почувствовал прилив гордости.

Наши парни, черт бы их подрал!

— Посигналь снова, — приказал он. — И не отпускай. И дави на газ.

Тряска усилилась.

— Где мне остановиться, когда приедем? — спросил водитель.

Майк рассмеялся.

— Не останавливайся вообще. Гоняй впритирку вокруг толпы этих головорезов.

Увидев нахмурившегося водителя, он засмеялся.

— Что? Опасаешься, что отберут права?

И резко: — Мне наплевать, если ты раздавишь с полсотни этих ублюдков Просто делай то, что я говорю.

Он заметил человека верхом на лошади, щегольски одетого. Эрнст Хоффман. Лидер наемников был в середине толпы, отдавая какие-то распоряжения.

— Видишь его? — потребовал Майк. Водитель кивнул. — Правь прямо на него. Попробуй бодануть его.

Водитель просто обалдел. Но увидев злую непримиримость на лице Майка, он даже не подумал возражать. Мгновением спустя, он даже улыбнулся.

— Слушаюсь, сэр. Дорога — смертельно опасная штука.

* * *

К тому времени, как грузовики начали приближаться, ни один из наемников уже не смотрел на Джефффа и его друзей. Они развернулись и таращились на — чудовища? — не отрываясь.

Лишь немногие из них на самом деле думали, что надвигающиеся грузовики — неизвестные чудовища. Мужчины того времени вообще-то уже привыкли к механическим устройствам и маленьким фабрикам. Фургоны, колеса, шестерни, цепные передачи, стекло — все, кроме резины и двигателей внутреннего сгорания. Чешские гуситы еще более века назад даже разработали свою собственную версию конных бронетранспортеров. Механизмы того время были примитивными, конечно, и наемникам было интересно, где спрятаны лошади, тянущие эти штуковины. Но они были в состоянии распознать в этих штуковинах транспорт. Это был транспорт, а не волшебные звери.

Тем не менее, мчащиеся штуковины были больше, чем слоны и они передвигались быстрее, чем любые транспортные средства, виденные когда-либо наемниками. Когда они приблизились, бронированные кабины грузовиков сразу бросились в глаза.

Тогда наемники заметили и прорези впереди. И длинные щели вдоль стальных бортов — что это, им было уже понятно. Военные машины. Из этих щелей могут извергнуться выстрелы в любой момент — те же выстрелы, что разгромили 'терции' Тилли.

Они примчались даже быстрее, чем копейщики опомнились. В одно мгновение все мысли о хищении и грабежах исчезли. Наемники начали разбегаться.

* * *

Джеффф начал смеяться, только когда понял, что делает водитель ведущего автомобиля. Затем, в течение следующих нескольких минут, он и его друзья просто выли от восторга. Их ружья уже стояли на предохранителях; все они были хорошо обучены своими отцами и дядями — их уроки были вбиты в них намертво.

Ведущий грузовик, а затем другой, а потом еще один, играли 'в догонялки' с Эрнстом Хоффманом. Сцена была совершенно комичной, при всей своей смертельной опасности. Ни один из водителей не захотел пропустить такого развлечения.

Лошадь дородного лидера наемников сбросила его сразу же, как только рядом взревел первый грузовик. После этого Эрнст Хоффман уже бегал сам. Не меньше пяти минут, он носился, уворачиваясь, по той земле, которая была когда-то плодородными сельскохозяйственными угодьями, прежде чем рухнул от страха и усталости.

Один из грузовиков взревел и остановился всего в нескольких футах от лежащего главаря. Со стороны пассажирского сиденья из кабины вышел человек и подошел к Хоффману. Лидер наемников напоминал лежащую грязную свинью со вздымающимися боками.

Даже на таком расстоянии Джеффф узнал Майка Стирнса. Он не мог разглядеть лица, но спортивную походку Майка трудно было не различить. Он видел, как Майк наклонился, и что-то блеснуло в его руке. Через несколько секунд руки Хоффмана уже были за спиной в наручниках.

— Ура! — крикнул Джеффф, вскинув руку со сжатым кулаком. — Нокаут!

Он посмотрел вокруг. Все наемники в пределах видимости сдавались. Двенадцать грузовых автомобилей блокировали их. Три из них встали рядом с католическим лагерем, защищая его. Остальные, кроме авто Майка, сформировали широкий круг вокруг толпы протестантских солдат. Некоторым наемников, как подозревал Джеффф, удалось вырваться из окружения. Но большинство из них сложили оружие и подняли руки.

— Хорошо сегодня поработали! — воскликнул Ларри. Юноша был наполнен восторгом. — Точно по плану Майка. И католических наемников разбили, и этих, так называемых протестантских ублюдков…

Он посмотрел на сбившихся в кучу солдат, и издевательски ткнул пальцем через плечо, указывая на Баденбург. Некоторые из сдавшихся солдат тоже смотрели на город, очевидно сожалея, что покинули безопасные стены.

Слишком далеко, слишком далеко. Так все было хорошо, и вот они в ловушке.

Джеффф торжественно провозгласил.

— Царство террора Эрнста Хоффмана закончилось.

* * *

Черт, а как же она. Джеффф совсем забыл о девушке, увлекшись происходящим.

А она по-прежнему молчала. И лицо было таким же пустым. Она просто смотрела на него своими светло-карими глаза.

Затем вдруг протянула руку. Ее рука была большой, совсем не женственной. И ногти были обгрызенными и совсем короткими. Когда она схватила Джефффа за плечо и сжала его, он был поражен ее силой.

Она заговорила. Ее слова были сплошной мешаниной. Смесь немецкого с английским с сильным акцентом.

— Bitte. Жалуйста. Я надо — нужно помосчь.

Она указала на сортир рядом. Для Джефффа это жалкое ветхое сооружение выглядело апофеозом средневековья. Вряд ли оно выглядело лучше и когда было еще только что построенным. Тьфу! Да здравствует водопровод!

Женщина требовательно встряхнула его плечо.

— Жалуйста. Нужно помосчь. Жалуйста!

Озадаченный, Джеффф закинул ружье на плечо и кивнул. Женщина быстрым шагом повела его к сортиру. Друзья Джефффа последовали за ними. Группа пожилых женщин и детей, приютившихся на самом краю лагеря, тоже поспешили к пристройке.

Что, черт возьми, происходит?

Женщина впереди достигла строения уборной первой. Она захватила край двери и практически оторвала ее, вырвав кожаные петли. На мгновение, Джеффф был ослеплен напрягшейся сильной и стройной фигурой в рваной и бесформенной одежде. Даже грязные голые ноги женщины, казались ему вершиной красоты.

Женщина быстро заскочила внутрь, подняла деревянную крышку и выбросила ее за дверь. Джеффф поспешно отшатнулся в сторону, избегая моментально поднявшейся вони.

Что, черт возьми, она делает? Она тронулась или что-то еще?

Потом, когда он услышал первый вопль, он понял. Он был так ошеломлен, что не мог стронуться с места. Краем глаза он увидел отвернувшегося и блюющего Ларри. А позади услышал как в шоке и ужасе присвистнул Эдди. Джимми подошел вместе с ним, бормоча. — Я не могу в это поверить, я не могу в это поверить.

Женщина наклонилась, протягивая руки. Мгновением спустя, ее спина выгнулась с усилием. Бесполезно.

Джеффф увидел ее лицо, обращенное к нему. С выражением тихой мольбы.

— Жалуйста. Нужно помосчь.

Джимми все еще бормотал.

— Я не могу в это поверить. Я не могу в это поверить.

Джеффф был парализован от ужаса. Молящее лицо.

— Жалуйста. Нужно помосчь.

В груди Джефффа как будто что-то оборвалось. Вместе с тем пришла решимость. Он сам не помнил, как рывком содрал дробовик с плеча и воткнул его в руки Джимми.

— Подержи-ка!

И тут же шагнул вперед. Увидев напряженное, почти безумное лицо перед ним, взялся за дело. Он встал вплотную к ней.

Проследив за ее руками, он увидел лицо молодой девушки, глядящей на него из темной ямы. Крайнее отчаяние в сочетании с полузакатившимися глазами. О боже, да она уже почти задохнулась там!

Преодолевая себя, Джеффф сунул руку в отверстие. Женщина рядом с ним держала руки девушки. Он схватил ее запястье. Вдвоем они вытащили девочку в секунду. Джеффф, содрогаясь от запаха, почти выбросил ее за дверь. Но в последний момент сумел замедлить движение. Девушка приземлилась на колени, задыхаясь. Затем, почти сразу же, ее начало рвать, как и Ларри. Ее полуоборванное платье кишело пауками.

Эдди и Джимми ошалело смотрели на него. Джимми все так бормотал.

— Я не могу в это поверить, я не могу в это поверить.

Зло, Джеффф указал на девочку.

— Да помоги же ей, черт возьми! Хоть пауков стряхни с нее!

Он не стал ждать их реакции на свои слова. Развернувшись, он опять встал рядом с женщиной. Еще одна девушка была извлечена из ямы. Эту не рвало, судя по звукам за его спиной. Она просто заахала и зарыдала.

Еще одну вверх. Они уже сработались. Каждый брался за запястье. рывок. Вылезай, милая!

Еще кто-то? Джеффф никак не мог разглядеть, а затем вдруг увидел. Ребенок? Ну, с ребенком женщина справится самостоятельно. Джеффф застыл, борясь с тошнотой.

Белое личико в темноте. Наконец — слава Богу! — ему удалось справиться с желудком. Он не стал ждать, когда вернется выскочившая с очередной девочкой женщина. Просто наклонился, схватил, вверх!. И подумал с грустным юмором. Тренер бы гордился мной.

Он не стал выталкивать последнюю девочку из сортира. Что-то в нем восстало, требуя, чтобы честь и достоинство были продемонстрированы этому грязному жестокому миру. Схватив девочку под мышками, не обращая внимания на пауков на плечах, причем один из них уже полз вниз по руке, он вынес ее, и бережно поставил на ноги.

Бесполезно. Девушка сразу же рухнула и ее начало рвать. Джеффф чувствовал себя былинным героем. Он вытянул руки, рассматривая их. Всего-то один паук. Быстрый щелчок пальцами сбил его. Это Джимми и Эдди подошли к нему. Затем попятились.

— Большое спасибо, — проворчал Джеффф. — Что, пауки уже закончились?

Покружив несколько секунд вокруг него на расстоянии, его друзья покачали головами. Джеффф был почти в восторге от бледности их лиц. Но не сильно. Он не сомневался, что его собственное лицо было таким же бледным.

Он почувствовал, что у него немного кружится голова. А, черт, он до сих пор стоит, затаив дыхание. Пытаясь восстановить самообладание, он завертел головой, рассматривая все вокруг него.

Лагерь уже был заполнен американцами. Двое из грузовиков для угольных перевозок подъехали к уборной и выпустили наружу шахтеров с винтовками. Другие американцы начали прибывать на пикапах. Все они добавили суету у сортира.

Из толпы впереди вышел молодой парень. Это был Гарри Леффертс. Его камуфляж разбух в средней части от бинтов, в которых он по-прежнему был с первого дня перестрелки. Он держал винтовку в одной руке, указывая стволом на землю.

— Не могу поверить в это дерьмо, — пробормотал Гарри. Он покачал головой и, повернувшись, уставился на плененного германца, стоящего в нескольких шагах от него. Тот держал поднятые руки на своей макушке.

— Маленькие девочки предпочли спрятаться в сортире, чем столкнуться с этими головочленами. — Гарри продемонстрировал звериный оскал пленному. — Ну давай, мудак! — крикнул он, поднимая свою винтовку. — Посмотри на меня, урод, че ты молчишь? — И сплюнул на землю. — Давай, сделай же что-нибудь. Просто дай мне повод, чтобы я мог вынести твои чертовы мозги!

Немец, очевидно, не понимал ни слова. Но, смысл, очевидно, до него дошел. Он держал руки крепко сжатыми на верхней части головы, и не отводил глаз от Гарри.

Умный ход, подумал Джеффф. Он посмотрел вокруг. Все немецкие солдаты выглядели теперь смиренными агнцами. Реакция Гарри, увидевшего, как девушек вытащили из уборной, была довольно типичной. Многие из шахтеров не упустили возможность выразить свое мнение о Хоффмане и его наемниках — высказывая все, что они думают о них прямо им в глаза. И не замедлили бы стрелять, если бы те дали им повод.

Но повода, никто, разумеется, им не давал. Пленные были перепуганы до смерти.

Прибыл Майк Стирнс. Выслушав невнятные бормотания Гарри, Майк подошел к группе девушек. Те все еще стояли на коленях, но их уже больше не тошнило. Джеффф не думал, что в их желудках еще что-то осталось для рвоты. Все четыре девушки едва дышали. Старые женщины окружили их, по-прежнему стряхивая пауков.

Джеффф стоял достаточно близко, чтобы услышать шепот Майка.

— Да им едва по тринадцать лет.

Его лицо было бледным, как полотно. Слабые веснушки Майка были, как правило, почти невидимыми. Теперь они сияли, как звезды в небе. Красные звезды. Антарес и Марс. Джеффф почувствовал, что Майк едва сдерживает свой гнев.

Услышав его шепот, молодая женщина, которой помогал Джеффф, уставилась в лицо Майка. Она, казалось, вздрогнула, на мгновение. Затем, поднявшись, она встала прямо перед ним. Развела руки в стороны, квадратные плечи напряглись.

Она снова прикрывает свою семью, понял Джеффф. И ждет от Майка удара по лицу. Он увидел, как она повернула лицо в сторону, подставляя щеку.

Майк понял это тоже.

— О Боже, — прошептал он. — Что за кошмарный мир.

Он начал поднимать руку, желая успокоить молодую женщину, но тут же опустил ее. Этот жест казался слабым и беспомощным. Ну что тут можно сделать? Скажи?

* * *

Главарь пришельцев подошел, когда Гретхен и ее семья убирали последних пауков с девушек. Гретхен так обрадовалась, увидев, что все они были целыми и невредимыми — грязными, да, но целыми и невредимыми — что она не заметила его появления. Она поняла, что он здесь только тогда, когда он встал рядом с ней и что-то прошептал.

Пораженная, она посмотрела вверх. Потом, увидев его лицо, она встала прямо.

Гретхен узнала главаря. Это был тот, кто пленил предводителя протестантского отряда. Вблизи он казался еще выше. Не такой большой, как Людвиг, но этот человек мог бы смять Людвига в момент.

Гретхен не засомневалась в этом ни на мгновение. Американский главарь был самым страшным человеком, которого она когда-либо видела в своей жизни. Много-много страшнее, чем даже Диего испанец.

Так казалось не из за огромных размеров человека — в конце концов такой размер всего лишь большой набор костей и мышц — как из за него самого. Он навис над ней, как ужас из древних легенд. Она лишь углом глаза отметила его пеструю одежду и странный шлем. (Зачем ставить лампу на шлем?)

Она видела только лицо и свирепый гнев на нем, сразу вспомнив древних воинов из Тевтонских мифов.

Гретхен была уверена, что главарь был зол на нее и на ее семью. На протестантских воинов тоже, конечно. Но в основном, на нее. Из-за нее эти девушки были теперь настолько грязны, что никто теперь не прикоснется к ним. Любой, даже и не солдат.

Она почувствовала, что только явно выраженное низкопоклонство спасет их. Низкопоклонство может даже слегка сбавить его гнев. Она повернула голову, подставляя себя для избиения. Она знала по опыту, что удар по щеке она перенесет легко.

Но главарь просто отвернулся. Он пробормотал что-то молодому человеку, который помогал ей. Молодой человек кивнул и повернулся к Гретхен. Она поняла, что главарь поручил ему следить за ней.

Она огляделась. В лагерь продолжали прибывать сторонники победителей. Она была поражена, увидев мавританского врача среди них. Только могущественные знатные люди могут позволить себе мавританских или еврейских врачей. Потом она увидела двух или трех женщин движущихся по лагерю, и была поражена снова. На каждой из них была на рукаве прикреплена белая повязка с красующимся красным крестом на ней. Религиозный орден, значит. Гретхен чуть не рассмеялась. Благочестивый знак слишком плохо сочетается, подумала она, с этими наглыми полуголыми коровами. Одна из женщин была в таком коротком платье, что видны были колени!

Затем вдруг другая мысль отогнала ее сарказм. Она повернулась в расчете на помощь того же человека, который предоставил ее ей уже дважды. Человек, который помог спасти ее и ее сестру — может помочь ей спасти и своего брата. Если Ганс остался в живых.

* * *

— Mein bruder. Ганс"

Женщина указала на поле боя. Джеффф, глядя туда же, увидел, что далекое поле битвы было теперь покрыто телами людей. Он медленно сглотнул слюну. Так много тел там было. Очень много.

— Жалуйста, — повторила она. — Mein — мой — brutter. Ганс.

Эдди Кантрелл сказал неуверенно.

— Я думаю, что она ищет своего брата, Джеффф.

Джеффф посмотрел на женщину. Она не намного ниже меня, подумал он. По крайней мере, ее глаза были точно напротив. Светло-карие глаза.

— Жалуйста.

— Конечно, мэм, — ответил он. — Я буду рад помочь вам в поисках вашего брата.

* * *

Он проигнорировал хихиканье за спиной, когда он и женщина пошли. Надо держать свое достоинство, подумал он. Он даже сумел проигнорировать прощальное замечание Ларри.

— Эй, слышишь? Спеши к закрытию, болван. Распродажа цветов уже заканчивается. — И вдогонку: — Остался последний ларек в Аламо, рви когти!

Глава 19

Как только Майк покинул Джефффа и молодых германских женщин, он направился к Николсу. Врач продвигался сквозь толпу перепуганных обитателей лагеря, быстро осматривая женщин и детей, чтобы выбрать тех, кто мог нуждаться в немедленной медицинской помощи.

— Джеймс! — крикнул Майк. Врач обернулся. Майк нагнал его несколькими быстрыми шагами.

— Я думаю, что тебе срочно нужно осмотреть вон тех людей, — сказал он, указывая на скопление людей у сортира. Он быстро объяснил Николсу ситуацию.

Врач вздрогнул.

— Где? О, Иисус Христос, всемогущий. Какой дерьмовый мир…

Николс замолчал на мгновенье.

— С ними должно быть все в порядке, если они не были укушены ядовитыми пауками. Хорошо, что они не успели задохнуться. И ты прав, Майк — их немедленно надо отправить на карантин, в санстанцию. Я займусь ими в первую очередь.

— Я уже сказал Джефффу и его друзьям, чтобы они позаботились о них, — пояснил Майк. — Так что, вы можете сопроводить девушек — всю семью — к школе.

Майк бросил взгляд через плечо. Заметив, как Джеффф смотрит на высокую молодую блондинку, Майк облегченно вздохнул. Вид молодого человека, так явно ослепленного красотой молодой женщины, умиротворил его. Невинность и заботливость, на фоне похоти и убийств.

Николс тоже оценил картину. Он усмехнулся.

— Судя по всему, мне придется отдирать их друг от друга ломом.

И направился к ним.

— Я займусь ими, Майк.

На ходу Джеймс указал на американскую линию обороны. Его улыбка стала шире.

— Кстати, о ломе, ты знаешь, что здесь Ребекка?

— Ребекка! — Майк обернулся, глядя в том направлении. — Что, черт возьми, она делает здесь?

Он чуть не бросился туда. Затем, виновато вспомнив о своих обязанностях, он заставил себя повернуть назад.

В течение последующих десяти минут, в то время как он организовывал размещение сдавшихся протестантских солдат, разум Майка только наполовину участвовал в решении этой задачи. Наполовину — это еще хорошо. В основном, он злился на Ребекку.

Что эта сошедшая с ума женщина делает на поле боя?!

К счастью для него, Гарри Леффертс и Том Симпсон взяли на себя основную работу. Благодаря звериному оскалу Гарри (топай вперед, фашист — сегодня май сорок пятого) и внушительной внешности Тома с его рельефной мускулатурой (да-да, топай вперед — или я вырву тебе кость для своей зубочистки), наемники Хоффмана были быстро согнаны вместе и выстроены в колонны. Руки, послушно сложенные на макушках, преданные глаза.

Тогда Фрэнк поднял руку, а Леннокс продублировал — Фрэнк из своего пикапа, а Леннокс со своей лошади.

Леннокс заговорил первым.

— Тут недалеко много о-о-о, этих, связанных католиков, — заявил он самодовольно. — Маккей скоро подгонит это стадо. Где-то через минуту. — Усы встопорщились. — Затем вы все бодро шагаете в баденбургскую тюрьму. И только попробуйте повыпендриваться.

Франк с торчащей вверх рукой высунулся из открытого окна пикапа. Он смотрел на Майка смеющимися глазами.

— Тебе не надоела еще эта комедия? — захохотал он. Он указал пальцем в сторону Грантвилля. — Навести леди, Майк. Леннокс и я тут, мы справимся с этим бардаком.

Майк сердито спросил: — Что она здесь делает? Здесь опасно, черт возьми! Какие у нее тут могут быть дела?

— Ты на самом деле настолько дурак? — отрезал Фрэнк. — Она волнуется за тебя, что же еще? Ты пошел в бой, а ее не взял. — Франк фыркнул. — Она там не одна такая. Половина женщин города здесь, разыскивая своих отцов, сыновей, мужей и любовников. Или может ты думаешь, что они должны сидеть дома, ожидая телеграммы — когда бой ведется практически на пороге их дома?

— Вот же черт.

Майк посмотрел вдаль, ища бревенчатый заслон. Его видно не было, но небольшой холм, где Феррара разместил свои ракеты, был как на ладони. К своему удивлению, он увидел, что холм был сейчас весь усыпан людьми. Американские женщины и дети, понял он с тревогой, пытаясь рассмотреть и мужчин в поле ниже холма.

Он вздрогнул, вспомнив бойню на этом месте. Ни одного из тел американцев там не было, но зрелище явно было не для детей. Хватит того, что он сам навидался в юном возрасте.

— Я думаю, что мне надо туда, — пробормотал он. — Приободрить их всех.

Фрэнк улыбнулся.

— Я тоже так считаю. — Он вышел из автомобиля. — Вот — бери мой пикап. Я не хочу с ужасом представлять, как ты тащишься туда, спотыкаясь и падая всю дорогу. А так, быстренько доедешь и утешишь всех, как полагается.

Майк был уже за рулем.

— И постарайся не угробить мою машину, ладно? Ей и двух лет еще нету…

Двигатель взревел, колеса выбросили грязь на кузов. Фрэнк вздохнул.

— Ну вот, опять красить. Я уж молчу об амортизаторах…

* * *

Майк нашел Ребекку легко. Она стояла на вершине бревенчатого бруствера, опасно пошатываясь и прикрывая глаза от солнца. Когда она увидела приближающийся пикап, ее взгляд сосредоточился на нем. Как только она уверилась, что водитель — Майк, она спрыгнула с бруствера и побежала к нему.

Майк затормозил, остановился и вылез. Недалеко, слева от него, раскинулась огромная кровавая арена. Американцы, хоть что-то понимающие в медицине, во главе с доктором Адамсом, бродили по полю боя, разыскивая оставшихся в живых. Маккей и его шотландцы, тем временем, заставили пленных католиков начать хоронить трупы. Во многих местах валялись куски разорванных и поврежденных тел. Почва буквально вся была пропитана кровью. Мухи роились повсюду.

Но он отстранился от этого зрелища. И просто наблюдал за фигурой бегущей женщины. Он никогда не видел раньше ее в таком движении. Учитывая ее громоздкую длинную юбку, Майк был поражен изяществом ее движений. Он всегда думал о Ребекке, как о величественной девушке — из-за природной плавности, с которой она стояла, ходила, сидела. А сейчас он как будто увидел ее в первый раз. Его сердце было готово выскочить из груди.

Ребекка остановилась в нескольких футах от него. Она тяжело дышала. Ее головной платок потерялся где-то по пути. Длинные, черные, невероятно вьющиеся волосы были распущены. Поток глянцевого великолепия. Ее лицо блестело небольшими капельками пота, сияющими, как золото солнца, вышедшего из за туч.

— Я так боялась, — прошептала она. — Майкл…

Он шагнул к ней, протягивая руки. Жест был неуверенным, почти робким. Ее пальцы скользнули в его ладони. Так они стояли, в течение нескольких секунд, ничего не говоря. Затем, так яростно, что Майк почти потерял дыхание, Ребекка буквально упала в его в объятия. Ее лицо уткнулось ему в грудь. Он мог только чувствовать, как тяжело она дышала, и слышать тихие рыдания, ощущая как слезы начинают смачивать его рубашку.

Он положил руки ей на плечи. И аккуратно погладил, ощущая твердую плоть под его руками, отделенную от них только тонким слоем ткани. Он чувствовал все ее тело, так плотно она прижалась. Грудь, живот, руки, плечи, бедра, эти дивные бедра…

Самое большее, что он мог позволить себе раньше, это ее рука на его плечо во время их ежедневных прогулок. Страсть бушевала в нем, сметая все прочие эмоции прочь. Гнев, ярость, страх прошедшего боя — все улетучилось. Подушечки пальцев на спине. Его руки обвили ее, привлекая к себе еще теснее.

Ее волосы были бесподобными. Длинные, черные, блестящие, вьющиеся. Он отчаянно целовал их. Затем мягко, но настойчиво, он уткнулся носом в сторону ее головы. Когда ее лицо поднялось, он ощутил поцелуй ее губ. Полный, богатый, мягкий, жаждущий. Как и его собственный.

Как долго длился их первый поцелуй, ни один из них потом так и не вспомнил. Они очнулись от восторженных криков толпы.

— Ох, — сказала Ребекка. Она вытянула шею, глядя на море улыбающихся лиц на пригорке неподалеку. Глядящих на них. Восхищающихся ими. На мгновение Майк подумал, что она сейчас снова уткнет свое лицо обратно ему в грудь. Пытаясь избежать этого всеобщего внимания. Но она этого не сделала. Она покраснела, да. Но не более того.

— Ох, — повторила она. Затем, улыбаясь, чмокнула его. — Вот я и дождалась, — прошептала она. — И я так рада этому.

— Я тоже, — сказал Майк. Вернее попытался пробормотать. Ребекка не позволила ему вымолвить ни слова. На какое-то время. И он был так счастлив этому.

Глава 20

Первым они нашли Диего. Гретхен знала, что испанец был невероятно вынослив, но даже она была впечатлена. Несмотря на свои ужасные раны, Диего сумел проползти сорок ярдов, подальше от линии фронта, где он был ранен.

И он был еще в сознании.

— Дай мне воды, — прошептал он, когда она опустилась на колени рядом с ним. Он лежал на спине, прижав руки к животу.

Глаза Диего открылись. Словно узкие щели.

— И приведи мою бабу. Где эта глупая сучка?

Гретхен подняла голову, осматриваясь. Поле битвы было завалено телами — особенно там, где была передняя линия наступления. Половина из них, казалось, были еще живыми. Мужчины стонали; некоторые кричали.

Несколько человек, среди которых были и женщины, ходили по полю, осматривая тела. Мужчины все были в странной пестрой одежде, такой же, как и у юноши рядом я ней. Женщины были в белых балахонах.

Гретхен долго смотрела, пытаясь понять их замысел. Они точно не добивали раненых. Наоборот, они, видимо, пытались спасти тех, кто еще мог выжить. Отсюда она могла видеть несколько небольших групп людей, выносящих раненых на носилках.

Так, это хорошо. Если Ганс… Она отодвинула в сторону, на мгновение, свои страхи и опасения за брата. Сейчас надо разобраться с Диего. А для этого люди вокруг нее могут только помешать.

Диего снова заговорил, хриплым шепотом.

— Воды, ты, чертова шлюха. Ты что, глухая?

Гретхен рассматривала раны испанца. Она не думала, что при таких ранах Диего может выжить. Но кто его знает.

Она опять осмотрелась. За исключением юноши никого близко не было. Она повернула голову и посмотрела на того, кого она попросила сопроводить ее на поле битвы. Чистый херувим, при всех своих габаритах. Юноша был высок, явно не страдал худобой, а его круглое лицо было очень серьезным. Невинное лицо с пухлыми щеками и коротким носом. Выглядящее почти глупым из за этих своеобразных очков. Гретхен видел очки и раньше, но только у богатых стариков. Никогда у кого-то молодого — и уж, конечно, никогда на поле боя.

Глаза юноши, увеличенные с помощью линз, были ярко-зелеными. Спокойные глаза. Совсем не подходящие такому юному парню. Гретхен вспомнила огонь, пылающий в этих глазах ранее, и гнев, с которым он противостоял наемникам.

Настоящий мужчина. Может быть, пофлиртовать с ним? Нет, не дай Боже — он, наверное, еще девственник. Для него это, наверное, будет шоком. Она вспомнила, как сама была в шоке. Два года назад. Вечность назад.

— Жалуйста, — сказала она, собирая тот небольшой запас английских слов, которые она позаимствовала от некоторых из наемников.

— Слушай. — Она замялась, пытаясь подобрать слова. Затем вспомнила. — Прочь.

Он уставился на нее.

— Ну слушай же, прочь, — повторила она. И жалобно: — Жалуйста.

Она вздохнула. Он, очевидно, не понял. И явно был в замешательстве. Точно, девственник, вон как смущается. Гретхен посмотрела ему в глаза и решила, что у нее нет никакого другого выбора, кроме как довериться ему.

— Воды! — прошипел Диего. — И приведи же, наконец, мою сучку!

Гретхен кивнула на раненого испанца, рядом с которым она была на коленях.

— Он гад… — Она лихорадочно размышляла, пытаясь придумать что-то еще. Да. — Он хочет снова бить Mein Schwester.

Мальчик нахмурился. Очевидно, что последние слова ничего не значили для него. Гретхен снова попыталась подобрать английскй термин. Не найдя его, она решила пойти в обход: — Mein — моя женская Bruder.

Его глаза расширились.

— Твою сестру?

Вот оно — это слово! Гретхен кивнула. Она вытащила нож из корсажа.

— Жалуйста. Слушай, прочь.

Глаза расширились еще больше. И еще больше позеленели. Она поняла, что даже очки не смогут скрыть эту их глубину. Суровые губы юноши попытались выразить протест. Или даже запрет.

Но тут же закрылись. Юноша неверяще смотрел на нее.

— Воды, ты, чертова шлюха, — сказал Диего. Он добавил несколько слов на испанском языке, но Гретхен не поняла ничего из них, кроме опять слова 'шлюха'.

Судя по всему, мальчик, понял. Его лицо покраснело от гнева. Или, может быть, это было просто из за его невинности, в конце концов.

Вдруг он опустился на одно колену и прикрыл ее. Затем наклонился вперед. В одно мгновение Гретхен поняла, что он защищает ее от глаз других людей.

Он сказал что-то на английском языке, но она не поняла ни слова. Впрочем, в этом не было никакой необходимости. Его глаза были достаточно выразительными.

Гретхен приходилось резать животных в пищу еще с пяти пять лет. Диего не отнял у нее больше времени, чем раньше курица. Острый как бритва ножичек аккуратно перерезал сонную артерию. Кровь начала хлестать на землю с противоположной стороны от нее. Еще не хватало выпачкаться. Уж в этом-то опыта с животными ей хватало.

Диего был очень выносливым ублюдком. Для уверенности Гретхен дополнительно вонзила нож ему в ухо на всю длину. Затем, в течение трех или четырех секунд, она ворочала трехдюймовое лезвие у него в мозгах. Тут уж выносливость ему не поможет. Даже адский кабан от этого подохнет на месте.

Закончив, она вытерла лезвие о рукав испанца, прежде чем убрать его обратно в корсаж.

Убийство Диего возбудило ее. Тем не менее, как ни странно, еще больше ей понравилось поведение юноши. Все это время он молчал. Но глаз не отворачивал. Вообще.

Спокойные глаза. Очень яркие и очень зеленые. Гретхен подумала, что и очки на нем были на самом деле довольно очаровательными.

Она поднялась. Одно дело сделано, осталось еще одно. Может быть, два.

* * *

Людвиг погиб сразу, как началось это. Его огромное тело была буквально разорвано в клочья мощным оружием странных мужчин в пестрых одежде.

Гретхен смотрела на него сверху вниз. Она еще немного надеялась, что Людвиг оказался бы живым, чтобы она могла насладиться удовольствием убить человека, который убил ее отца и два года насиловал ее. В ней полыхала незамутненная ненависть.

Тут она заметила маленькую, по сравнению с ним, руку, торчащую из-под большого грубого тело Людвига — и ненависть сменилась надеждой. Может быть, в первый и в последний раз в своей жизни, Людвиг сгодился для чего-то хорошего.

Мальчик помог ей, сдвинув тело Людвига в сторону. Под ним, как котенок подо львом, лежал ее брат Ганс. И он был еще жив.

Едва жив. Но все же живой.

У перевернутого тела Людвига были огромные раны в спине. Оружие незнакомцев, напоминающее прерывистый, сказочный рев дракона, было настолько сильным, что прострелило Людвига и его доспехи насквозь и поразило ее брата, стоявшего позади. Но, видимо, пули все же отклонились, и их сил не хватило, чтобы насмерть поразить ее брата.

Гретхен встала на колени рядом с Гансом и срезала ремни, удерживающие его дешевый панцирь. Насколько возможно бережно, она исследовала его раны пальцами. Всплеск надежды исчез так же быстро, как и появился. По крайней мере, одна из пуль пробила грудную клетку. Даже если бы она могла попробовать удалить ее своим маленьким ножом, рана почти наверняка бы воспалилась. Она знала, что это такое. Мужчины редко выживали после такого, даже мужчины гораздо более сильные, чем ее младший брат.

Ее глаза наполнились слезами, вспоминая Ганса и его такую короткую жизнь. Как же он был упорен в этом мире, для которого по существу создан не был. Он был прилежным мальчиком, любящим книги, готовым пойти по стопам отца в торговле типографскими изданиями. Он часто шутил с Гретхен, говоря ей, что, если такова судьба, то она будет единственной в семье щукой среди карасей. Большая, сильная, суровая Гретхен.

Сквозь слезы, горе и безнадежность, Гретхен слышала голос этого удивительного юноши, который что-то кричал. Нет, не на нее — он кричал куда-то дальше. Ее английский был действительно совсем никаким. Единственное слово, которое она поняла, было последним, часто повторяющимся. Снова и снова.

Скорей! Скорей! Скорей! Скорей!

Почти сразу она услышала звук бегущих ног. Она подняла голову и вытерла слезы. Двое мужчин были почти рядом, а за ними спешила и женщина в белом.

Мгновенно ее глаза заметили, что именно несли люди — и все другие мысли были изгнаны в сторону. Носилки. Ее опыт на многих полях сражений сразу сказал ей, что выносят только тех людей, которых еще можно спасти.

Пораженная, она посмотрела на юношу, стоящего рядом с ней. Он смотрел на нее сверху вниз. Его лицо больше не казалось ей молодым. Возможно, все дело было в его глазах. Зеленые, ясные, спокойные глаза. И в этих глазах она прочитала обещание и надежду.

Глава 21

Пока Ганса уносили, Гретхен разрывалась в нерешительности. Часть ее разума безумно хотела сопровождать брата, уносимого неизвестно куда чужаками. Но ведь она отвечала и за остальную часть своей семьи. Они будут полагаться на нее, как и всегда.

Юноша помог ей принять решение. Эти его глаза… Она решила, что можно довериться этим глазам снова.

Ни взглядом, ни жестом, юноша не показывал, что хотел оставить ее. Совсем наоборот. Все в его позе демонстрировало вид застенчивого, неуверенного, но все же собственничества.

Оценив это, Гретхен думала не больше минуты, прежде чем она приняла решение. Решение пришло достаточно легко. Так или иначе, другого выбора, кроме выбора между различными злами, не было. И ей понравились его глаза. Это было что-то. Остальное можно пережить достаточно легко. Все можно вынести достаточно легко, после Людвига.

А этот мальчик… Стоп. Ее ум свернул куда-то не туда.

— Was ist… — Проклятый английский! — Как есть твой имя?

Она произнесла это как: — Имм-э-э-э.

Он сразу понял вопрос.

— Джеффф Хиггинс.

Ага. К таким глазам еще и ум.

Это тоже был хороший знак. С интеллектом, может оказаться и юмор. Хорошее настроение. Интеллект Людвига равнялся интеллекту свиньи. А его юмор напоминал ей свиное дерьмо.

Она произнесла имя несколько раз, пока не уверилась, что произносит правильно. Джеффф Хиггинс. Джеффф Хиггинс. Мужчины — молодые мужчины, особенно — обычно сердятся, если вы неправильно произносите их имена. Гретхен не могла позволить себе такое. Тем более сейчас и здесь.

Ни когда-либо. В течение двух лет жизнь Гретхен и ее семьи висела на тоненькой ниточке. Но Гретхен всегда была уверена в себе, даже будучи маленькой девочкой. Пока такая нить была, она всегда найдет способ поддерживать ее.

Она взяла его под руку и повела обратно в лагерь, где ждала ее семья. Она старалась не делать этого слишком явно. Мужчины обычно возмущаются верховодством женщин.

Но юноша — стоп; Джеффф…, похоже, вообще не обращал на это внимание. Вскоре, к ее удивлению, он даже стал весьма разговорчив. Играя словами, пытаясь найти смесь языка, на котором они могли бы общаться. Она с интересом отметила, что он, казалось, больше озабочен понять некоторые немецкие слова самому, чем учить ее говорить по-английски.

К тому времени, как они добрались до лагеря, Гретхен почти успокоилась.

Все будет не так уж плохо, решила она. Будет тяжело, конечно — вон он какой большой и плотный. Ну и что? Людвиг был вообще, как бык.

Затем, крича и продираясь сквозь хаос лагеря — народ больше не вопил от страха, но все еще был весьма испуган — к ним подбежали трое мальчишек.

Юношей. Глупая женщина. Не мальчишек.

Гретхен узнала их. Эти трое прибыли с Джефффом и стояли рядом с ним, когда он противостоял протестантским наемникам. Теперь же Джеффф и его друзья сразу начали подтрунивать друг над другом. Гретхен не могла следить за разговором, понимая лишь отдельные слова. Но она быстро поняла суть происходящего. Они дразнили его новой подружкой, и он отвечал.

Она расслабилась еще больше. Их дразня была не грубая. Почти невинная, в общем. И ответы Джефффа звучали застенчиво и неуверенно. Смесь неловкости и смущения. Но больше всего выпирала гордость. Дескать, мне есть, чем гордиться.

Гретхен пыталась понять оттенки такой гордость, пробираясь сквозь смысл незнакомых слов. Она привыкла к чужим языкам — армия наемников была настоящей Вавилонской башней — и набралась опыта в отделении смысла от его словесной оболочки.

Она расслабилась. Людвиг гордился ей по-своему. Как свиновод может хвастаться своей свиноматкой. А здесь было что-то совсем другое. Что-то свежее. Какое-то чистое.

Вдруг к ней пришел образ из мира, который она давно забыла. Мир, который она изгнала из своей головы. Она вспомнила вечер в доме своего отца, когда тот стоял у камина. Он согревал свои руки, в то время как ее мать накрывала на стол. Ее отец повернул голову и смотрел на мать… Гретхен было шестнадцать тогда. Четыре года назад, подумала она. Век назад.

Гордость в глазах отца. Чистые, искрящиеся, задорные глаза, полные собственничества. Такого нежного, такого теплого собственничества, что оно, казалось, согревало дом больше, чем пламя камина.

Вздрогнув, Гретхен внезапно залилась слезами. Дрожа, как осиновый лист. Она отчаянно пыталась взять себя в руки.

Стоп! Он же рассердится! Мужчины не любят такого…

Она не ожидала, что опора найдется рядом. Мужская рука прижала ее лицо к своему плечу. Бездумно, как ребенок, она обвила руками его тело и крепко прижалась к нему. Она все рыдала и рыдала, чувствуя его напрягшееся тело. Чувствуя странное ощущение острого края очков на своей голове. Слыша шепот и не понимая ни слова.

Да никакой необходимости в словах и не было. Все и так было понятно.

Когда слезы, наконец, кончились, она отвела голову. Ее глаза встретились с его глазами. Светло-карие со светло-зелеными.

Не так уж все и плохо.

Глава 22

Первое, что бабушка Гретхен сказала, узнав, что они стоят перед школой, было:

— Ерунда!

Повернувшись, старуха подозрительно взглянула на молодого человека, стоящего рядом с Гретхен. Тот держал в руках лист бумаги.

— Он нагло лжет, — сказала бабушка. Она говорила с полной уверенностью своего возраста и мудрости.

Бабушка окинула взором лежащий перед ней огромный комплекс зданий.

— Во всей Германии не хватит благородных детей для такой большой школы. Он лжет нам.

Гретхен сама была в растерянности. Она не думала, что Джеффф неискренен с ней. Она, конечно, почти не знала этого человека, но взгляд его открытого лица успокаивал ее. Несмотря на то, что Гретхен часто сталкивалась с грубой ложью и нечестивостью, она ни на минуту не поверила, что он обладал способностью к хладнокровной маскировке чувств.

Тем не менее, никаких логических оснований для такой большой школы она не находила. Такого просто не могло быть. Тысяча благородных детей одновременно? Это число Джеффф с гордостью назвал на причудливой смеси немецкого и английского языков. Могло ли быть столько, даже во всей Священной Римской империи?

Гретхен вздрогнула. Ее единственной слабой надеждой, на протяжении последних лет, было то, что, если достаточно дворян погибнет на войне, та, может быть, когда-нибудь закончится. Но если более тысячи будут готовы занять места своих отцов… Она еще раз взглянула на лист бумаги в руке Джефффа.

Все его друзья сопровождали их по пути сюда. Молодым людям передала какие-то документы вышедшая встретить их старая женщина.

Гретхен изучающе смотрела на нее. Баронесса, как минимум. Возможно, даже герцогиня.

В какой-то степени оценка Гретхен основывалась на женской одежде. Одежда была проста, длина юбки почти шокирующая, но сшита была великолепно, а тонкой выделки ткань была достойна королевы. Но основной вывод Гретхен сделала из самой ее внешности.

Все женщины, которых она знала, не могли достичь такого преклонного возраста в таком прекрасном состоянии из за бесконечного труда, лишений и жестокого обращения. Когда она впервые увидела эту женщину, Гретхен подумала, что вряд ли она намного старше тридцати лет, несмотря на седые волосы. Но морщины вокруг глаз и рта выдавали ее истинный возраст. Сорок пять, возможно, даже пятьдесят лет. Почти ровесница ее дряхленькой бабушки.

Точно герцогиня. Женщина была так же высока, как и сама Гретхен. Она стояла прямо, без следа сутулости. Весь ее облик пылал здоровьем и бодростью. За ее очками, светло-карие глаза герцогини были ясными и яркими, как у молодой женщины.

А как уверенно она держалась. Ее поза, осанка, даже то, как она держала голову — все буквально кричало миру: Я важна. Я не просто ценна, я драгоценна. И я хорошей крови.

Гретхен отвернулась. Ее взгляд снова упал на лист бумаги. Он был покрыт напечатанными словами.

Она неуверенно протянула руку.

— Жалуйста? Могу ли я?

Джеффф был поражен. Но он не стал протестовать, когда Гретхен взяла бумагу из его рук.

Ей потребовалось не больше десяти секунд, чтобы понять, на что она смотрит. Да и почти все потерянное время было просто из-за незнакомого стиля печати.

Ах как умно!

Это был миниатюрный словарь. Отец Гретхен публиковал словари, и довольно часто. Большие, огромные, чудовищных размеров. А здесь просто один лист, содержащий простые фразы на английском языке и их немецкий эквивалент. Написание слов, конечно, не всегда было таким, к какому Гретхен привыкла, но это были пустяки. В ее время не было стандартизированного написания. Ее отец часто жаловался по этому поводу.

Она сразу же заметила одну фразу. О да!

Уж сейчас-то не будет никаких недоразумений, Гретхен наклонилась к Джефффу и указала на фразу пальцем, проговаривая одновременно слова.

— Будет… вы… как… некоторые… еда. — Она закивала. — Ja! Ja!

Лицо Джефффа сразу стало огорченным. Его взгляд сразу устремился на нижние окна здания. Гретхен проследила за его взглядом. Она была поражена размером этих окон. Внутри помещения за окнами она вдруг заметила, как несколько человек несли подносы к столу. Еда!

Она не ела уже два дня. И тогда это был только хлеб, который Людвиг взял с ограбленной фермы. И он оставил ей совсем немного, чтобы разделить среди женщин и детей. Ганс предлагал поделить его маленькую порцию еды, но Гретхен отказалась. Ее брат должен был быть достаточно сильным, чтобы выжить в сражениях.

Джеффф выглядел очень несчастным. Когда он увидел, что старая герцогиня идет к ним, на его лице появилось облегчение.

Произошел быстрый обмен словами между Джефффом и герцогиней. Английский язык Гретхен быстро улучшался — она многое схватывала на лету, еще от некоторых из англоговорящих наемников в армии Тилли, но она по-прежнему была не в состоянии следовать за быстрым разговором. Только отдельные слова и куски фраз:

Джеффф: — Они очень голодны, мисс Мэйли.

Странно имя для герцогини.

Герцогиня: — О, Боже!

Как же легко они богохульствуют!

— Ах я… Совсем не подумала.

Герцогиня хлопнула рукой по лбу, как человек признающийся в глупом поступке. Гретхен был поражена этим жеста. Герцогиня? При всех? Перед простолюдинами?

— Я идиотка!

Челюсть Гретхен отвисла.

Джеффф: — Что делать?

Герцогиня вздохнула и покачала головой. Ее лицо стало очень огорченным.

— У нас нет…

Гретхен не совсем поняла последнее слово. Выбора?

Герцогиня снова покачала головой. Видно было, что колебания сменились решительностью. Королевская уверенность на ее лице была непоколебимой. Абсолютно властное лицо. Несмотря на свою ненависть к дворянству, Гретхен была впечатлена. Это была женщина, для которой отдать приказ было так же естественно, как дыхание.

Герцогиня пристально посмотрела на Гретхен. В ее взгляде не было высокомерия, там было что-то другое, но что?

Когда Гретхен, наконец, поняла, она была ошеломлена как никогда в своей жизни. Даже решительный способ, с которым герцогиня взяла ее за руку и повела к другому зданию, уже не так удивил ее, как тот первый момент шока.

До самого конца жизни Гретхен будет помнить этот момент. Эти королевские глаза орехового цвета. Глаза пожилой, но сильной женщины, ярко сияющие здоровьем и уверенностью в себе — а теперь и полные сочувствия. Светящиеся дружелюбием и добротой. Гретхен иногда встречала показное христианское милосердие, даже среди знати. И что? Крестьяне тоже могут хорошо относиться к своему скоту.

Но относиться, как к равному себе? Никогда. Ни за что. И вот, впервые в жизни, одна из высшей знати смотрит на Гретхен Рихтер, и видит в ней такого же человека, как сама.

* * *

Гретхен слабо понимала фразы, которые произносила герцогиня по дороге к другому зданию. Она уловила только суть. Герцогиню интересовало состояние их здоровья.

Вся большая семья Гретхен следовала за ними, как и Джеффф со своими друзьями. Они шли по какому-то необычному черному покрытию, которое устилало большую часть территории за пределами самих зданий. Вещество было похоже на камень, но оказалось удивительно плоским. А ощущение тепла под босыми ногами было просто великолепным.

Она была удивлена большими желтыми линиями на всем протяжении этого черного материала. Какова может быть цель такого шахматного порядка? И только увидев положение нескольких автомобилей в этом районе, она поняла, что желтые линии направляли их на отдых. Большинство прямоугольников, ограниченных желтыми линиями, были пусты. Они тянулись и тянулись вдаль.

У них так много автомобилей? Раз для них нужно так много места? Эти люди невероятно богаты!

Она повернула голову и посмотрела на Джефффа. Он наблюдал за ней все это время, поняла она. Он встретился с ней глазами только на одно мгновение, и сразу отвел взгляд. И стал поправлять ремень своей аркебузы на плече.

Такой застенчивый. Скорее всего, он обычный молодой солдат. Но держится с достоинством. Так что, видимо, он тоже из богатых.

Она повернула голову вперед. Расправила плечи и двинулась дальше вместе с незнакомой герцогиней. Что несет таинственное будущее, она не знала, но была полна яростной решимости провести свою семью через все бури без потерь. Насколько это будет возможно, конечно. Но все необходимое для этого, она сделает.

Герцогиня провела их вокруг здания. Там было что-то типа пристройки, крыша и стены которой были сделаны из какого-то непонятного вещества. Очень яркого, похожего на металл. Но казавшегося почему-то хрупким. Цвет был светло-зеленым, и показался Гретхен почти прозрачным. Это немного напоминало витражи в соборах.

При всех особенностях конструкции и материала, Гретхен сразу поняла, что здание было построено совсем недавно. Свежего вида металлические трубы, которые торчали из здания и тянулись куда-то вдаль, были еще блестящими, не успевшими пострадать от погоды.

Герцогиня подвела их к маленькой двери сбоку пристройки. Открыв ее, она жестом пригласила Гретхен войти, а сама осталась стоять у двери. Теперь она рассматривала других членов семьи Гретхен, послушно стоявших у входа. Троих из них она остановила и жестом направила в сторону. Неуверенно, но повинуясь, трое мальчиков отступили. Это были самые старшие мальчики в группе. Все они были уже половозрелыми — что прекрасно было видно сквозь рванину, что была на них одета.

Когда остальные члены семьи вошли внутрь, герцогиня подозвала жестом трех мальчиков и что-то сказала Джефффу и его друзьям. Те тоже остались снаружи. Джеффф кивнул и поманил трех мальчиков за собой. Те, еле шевеля ногами, побрели за ним вдоль здании. К другой стороне, похоже.

Сразу же, поняв, что происходит, женщины в комнате подняли визг. Все, кроме Гретхен. Нет, они не возмущались — возмущаться они разучились давно — это был просто вопль отчаяния.

Гретхен чуть было не присоединилась к царящему бедламу. Почти. Но что-то в выражении лица герцогини перекрыло ей горло. Рот герцогиня был широко открыт. Ее лицо не выражало ничего, кроме непонимания и ступора.

В одно мгновение, Гретхен поняла правду.

Она понятия не имеет, что мы боимся. Да! Она просто… не понимает. Как кто-то в этом мире может быть таким наивным?

Но это была правда. Она не сомневалась в этом. В ее уме возник образ — зеленые глаза молодого человека, увеличенные очками. Она вспомнила эти глаза. Она вспомнила ярость, запылавшую в них в тот момент, когда он шагнул вперед, чтобы встретить надвигающуюся лавину зверей. Один. Со странным мощным оружием, да — но все-таки один. И его друзья присоединились к нему почти сразу.

Гретхен смотрела через открытую дверь. Тот, о котором она только что подумала, был все еще там. Смотрел на нее. Его рот, как у и герцогини, был широко открыт, слушая вопли женщин и детей. Внимание Гретхен привлекли его губы. Недоумевающие губы юноши по-прежнему были пухловато мягкими.

И тогда Гретхен поверила. Теперь она знала! У нее вырвался полувсхлип-полувздох.

Она оставила позади мир убийств, и вступила в новый мир. На этой земле по-прежнему оставались убийцы — да, жестокие и ужасные — О, да! Но Бог по-прежнему сидит на Небесах! И он не за убийц.

Прежде, чем она отвернулась, чтобы снова взять на себя ответственность за семью, светло-карие глаза Гретхен отправили посыл глазам зеленым. Он не поймет, конечно. Еще нет. Может быть, потом. Но она в любом случае приняла его в свое сердце.

Теперь Гретхен не просто отдаст ему свое тело. Теперь она по-настоящему станет его женщиной. Человек, едва вышедший из детства, получит то, чего он никогда не имел. В отличие от Людвига.

Она отвернулась и взялась за дело.

— Молчать!

Низкий рык Гретхен почти потряс стены. Мгновенно, все дети в комнате закрыли свои рты. Истерики как не бывало. Женщины также замолчали, за исключением новой девушки с фермы. Гретхен влепила ей пощечину.

— Молчать!

Девушка-новичок села на зад, разинув в испуге рот. Отпечаток ладони Гретхен запылал на ее большой щеке. Но и она теперь молчала.

Гретхен повернулась к герцогине. Рот женщины был все еще широко открыт. Но теперь шок, поняла Гретхен, был вызван ее собственными действиями.

Это что? Неужели она никогда не наказывала провинившихся детей?

Герцогиня закрыла рот. Покачала головой. Движение было быстрым и резким — в нем было не осуждение, а просто попытка очистить свой разум от смятения.

Теперь Гретхен, запинаясь, пыталась объяснить сложившуюся ситуацию. Герцогиня была очень умна. У нее заняло не больше минуты, даже при трудностях языкового барьера, чтобы, наконец, понять в чем дело.

Глаза герцогини расширились. Ее бледное лицо стало еще бледнее. Но она кивнула, и повернула голову. В нескольких футах Джеффф и его друзья стояли в ожидании. Здесь же, рядом с дверью, почти у ног герцогини, три старших мальчика семьи Гретхен сидели на корточках и глядели на нее. Их лица были пустыми от ужаса. Сидели, зная, что смерть, наконец, вот-вот придет.

Герцогиня отбарабанила строку приговора на английском языке. Она говорила слишком быстро для Гретхен, чтобы понять. К тому времени, как герцогиня закончила говорить, лица Джефффа и его друзей стали такими же бледными, как ее собственное. Они смотрели вниз на трех сжавшихся мальчиков. Один из друзей Джефффа коснулся оружия за плечом, как человек, успокаивающий себя в том, что его милое домашнее животное не превратилось в змею.

Герцогиня рявкнула другую фразу, уже властную. Гретхен поймала только последнее слово.

— … Выполнять!

Гретхен было трудно не улыбнуться, видя поспешность, с которой Джеффф и его друзья повиновались герцогине. Ну, не удивительно… Теперь понятно, почему ей никогда не приходилось физически наказывать ребенка. С таким-то тоном голоса!

Почти судорожно, Джеффф и его друзья поснимали с плеч оружие и прислонили его к стене здания. Еще через мгновение они отстегнули пистолеты и положили их на землю.

Гретхен подошла к двери и обратилась к трем мальчикам.

— Идите с ними, — скомандовала она, указывая на Джефффа и его друзей. — Делайте все, что они говорят. Поняли?

Ребята растерянно смотрели на нее. Гретхен нахмурилась и подняла руку.

— Быстро!

Ребята вскочили на ноги. Как ни смущены и напуганы они были, знакомый голос отрезал все, как ножом. Они не боялись Гретхен, это точно. Но никто — ни один ребенок или женщина в семье — даже не мечтали о неподчинении ее. Они хорошо знали ее крепкую руку, и все последствия неподчинения. Рука была тяжелой. С железными мышцами. И действие этих мышц было не хуже самого железа. Сталь ангела, выкованная в аду дьявола.

Удовлетворенная, Гретхен отвернулась.

— Они будут слушаться, — сказала она герцогине. — И мы готовы.

* * *

Проблемы на этом, конечно, не закончились. Женщины снова заверещали, когда герцогиня приказала им снять с себя одежду.

Это все, что у нас есть! Больше нет ничего!

Гретхен снова заткнула им рты.

Герцогиня приказала сложить одежду в большие металлические корзины. Затем отправила корзины через низкую дверь. Как могла понять Гретхен, одежду выстирают и почистят, прежде чем она будет возвращена.

Женщины снова заверещали.

Их одежду украдут!

Гретхен снова рыкнула. Это оказалось недостаточно. Она подняла руку. Но герцогиня остановила ее, качая головой. Мгновением спустя, герцогиня начала снимать свою собственную одежду.

Этот удивительный процесс принес тишину. Семья смотрела, как это бывает у дворян. Герцогиня не затянула с этой задачей. Гретхен была удивлена, увидев, как быстро и легко была удалена одежда. Она-то думала, что герцогиня не сможет это сделать без служанок.

Она была еще более удивлена самим телом, когда герцогиня была уже голая. Старая, да. Но если грудь и отвисла, то она вовсе не была высохшей. И ягодицы, аккуратные и пухлые, тоже не были дряхлыми. И вообще почти все — руки, плечи, ноги, животик и мышцы бедер — были тощими, почти подтянутыми. Тело герцогини, при всех признаках возраста, казалось, вибрировало здоровьем. Если бы она была мужчиной, Гретхен знала, то она могла бы найти, что такое тело вполне еще желанно.

Герцогиня поднесла свою одежду к одной из корзин. На мгновение она, казалось, заколебалась. Затем, с кривой улыбкой, пожав плечами, она бросила королевские одежды на лохмотья нищеты. Потом развернулась и прошла к дальней двери, приказав жестом следовать за ней. Нажав на дверь, она вошла в комнату, где пол был покрыт плиткой.

* * *

Паники больше не было.

Визги, да, когда герцогиня повернула ручку, и горячая вода начала литься вниз на семью.

Стоны страха, да. Когда герцогиня взяла с полки — мыло? — и начала показывать его использование.

Инквизиция подумает, что мы евреи! Нас сожгут!

Всеобщее замешательство, да. Когда герцогиня настояла на том, чтобы они втирали в волосы какие-то едкие вещества. Это против блох, по-видимому. Так, по крайней мере, поняла Гретхен ее слова.

Но не паника. Гретхен была вынуждена рыкнуть только один раз. Чтобы остановить троих детей, начавших развлекаться, сжимая и пуская друг в друга куски мыла, как ракеты.

* * *

Когда странная процедура закончилась, и все они вытирали себя удивительно мягкими тканями ('полотенца', так они назывались), герцогиня подошла к Гретхен. Она быстро своими карими глазами, окинула вверх и вниз тело Гретхен. Гретхен не поняла, зачем. Она еще больше пришла в замешательство, когда герцогиня начала качать головой. Как будто с сожалением, почти печально.

Герцогиня заговорила почти неслышно. Она, казалось, говорила сама с собой, а не с Гретхен. В тоне ее голоса странным образом смешались юмор и беспокойство.

Кое-что Гретхен разобрала.

— … Ну и дела, что же будет — теперь, когда грязь исчезла, она чертовски… — Опять грустное покачивание головой. — Тело настоящий антиквариат…

Герцогиня откинула голову и рассмеялась. Голос стал полухриплым.

— Джеффф… — что-то — офигеет… — что-то — увидит ее!

Веселье исчезло. Грусть осталась. Глаза герцогини, казалось, прожигали отверстия в Гретхен, как будто пытаясь прощупать ее душу. Или, может быть, вообще найти ее.

Гретхен выпрямилась. В существовании своей души она не сомневаюсь. И к черту эту герцогиню, если она думала, что ее там не было!

Судя по всему, герцогиня была удовлетворена. Оттенок беспокойства остался, но грустная ирония губ исчезла. Гретхен ничего не понимала. Беспокойство герцогини явно не было осуждением Гретхен. Скорее осуждением мира, который принудил ее появиться здесь.

Герцогиня снова покачала головой. На этот раз не грустно, а почти сердито. Набор быстрых, ожесточенных фраз.

— Ох уж эти юноши! — так и ломятся вперед! — а поговорить?

Что значит ломятся вперед? пословица?

— С бедной девушкой!

Она вздохнула, повернулась и отошла. Затем, увидев Аннализу, остановилась. Сестра Гретхен, попавшая под этот королевский осмотр, отступила на пару шагов. Неуверенно, она опустила полотенце. Ее тело полностью открылось. Голая правда — без полосок ткани, которыми Гретхен укутывала ее грудь и бедра в течение прошлого года — была очевидной.

Но уже не было Диего-испанца, от которого в основном эта истина укрывалась. Гретхен отослала испанца обратно на родину. Его настоящую родину, где было гораздо жарче, чем в Испании. Диего теперь корчился у ног Сатаны, попираемый железной пятой своего хозяина. Гретхен в этот момент пожелала ему вечной муки.

Теперь только герцогиня могла оценить прелести ее сестры. Откуда герцогиня была родом, где ее родина, Гретхен не имела ни малейшего понятия. Но к родине Диего она не имела никакого отношения, в этом она была совершенно уверена.

Герцогиня пристально смотрела на Аннализу. Повернула голову. Посмотрела на Гретхен. Стрельнула глазами вверх и вниз. И пробормотала.

— … ее сестра в ближайшее время. Созрела!

Она осмотрела все помещение, быстро оценив всех молодых женщин.

— Итого, половина из них такие же.

Ее взгляд упал на новую девушку с фермы. Теперь, когда грязь и засохшая кровь исчезли, а синяки уже не были такими заметными, фигура девушки, совсем не казалось такой уж бесформенной. Но Гретхен, в отличие от герцогини, не тратила времени на изучение тела. Она была гораздо более обеспокоена тем, что у нее в голове. Да. Свет постепенно возвращается в эти глаза. Не так уж его много там, но он есть. Впервые с тех пор, как Гретхен встретила ее, девушке даже удалась застенчивая улыбка. Да!

То ли эта улыбка, то ли еще что-то, но герцогиня, казалось, еще больше заволновалась. Она вскинула руки. Этот жест был сочетанием отчаяния, раздражения, злости, и да, еще с толикой юмора.

Герцогиня прошла к металлическому шкафу у дальней стенки и открыла его. Внутри висел плотно, бок о бок, ряд одежды. Очень тонкой выделки и роскошного вида. Она начала вынимать ее. Халаты.

К изумлению женщин и детей, герцогиня стала раздавать их. Сначала робко, затем с криками удовольствия, они стали надевать новые наряды. Невероятное ощущение такой мягкой ткани, такой легкой и изящной! Они затихли, когда герцогиня стала что-то объяснять. Гретхен переводила, как могла. Новый одежда будет им только на время. Пока не вернут старую одежду и, возможно — тут Гретхен была не совсем уверена — могут дать и новую одежду. Но эти прекрасные одежды некоторое время носить они будут. Пока не появятся другие бедолаги вроде них, которые пройдут через такую же процедуру.

При всей скаредности отчаянно бедных людей, Гретхен и ее семья приняли эту новость достаточно охотно. Они не были кем-то вроде Диего-испанца, в конце концов, который находил удовольствие в чужой беде. Хотя, конечно, свои беды ближе, чем беды других.

Когда они вышли из здания, Джеффф, его друзья, и трое старших мальчиков уже стояли снаружи, ожидая их. Мальчики были одеты в почти такие же одежды. И, как у женщин и детей, их волосы были влажными.

Друзья Джефффа были в своей старой одежде. А Джеффф нет. Он тоже стоял в халате, с мокрыми волосами. Ему, казалось, было неловко и неуютно, особенно когда он увидел вышедшую Гретхен. Он сразу отвел глаза, как только увидел ее.

А Гретхен смотрела и смотрела на него. Ее обычные настороженность и расчетливость стали превращаться в нечто совершенно иное. Во что-то намного мягче и менее расчетливое. Джеффф, как она поняла, сделал то же самое, что и герцогиня. Он подавил страх мальчишек своим примером.

Что-то вспыхнуло вдруг внутри Гретхен. Она была так рада, что это был именно он, а не кто-то из его друзей.

Она подавила улыбку. Ему стало бы неловко, она знала. Застенчивый, смущающийся, неуверенный. Мальчишка. Смущенный своей наготой, конечно. Но гораздо больше его волновала возможная потеря образа лидера.

Теперь она могла изучить его тело более внимательно. Халат закрывал его гораздо меньше, чем пестрая военная одежда. Тело мальчика. Правда, крупного мальчика — под его полнотой скрывались на самом деле крепкие мышцы, поняла она. Но он все еще выглядел по-детски мягко, округло.

Это не смущало ее. Совсем наоборот. Вот в теле Людвига не было ничего детского. Каменно-твердое тело людоеда. Людоеда, хвастающегося своими мужскими формами, с удовольствием оставляющего синяки на теле своей женщины.

Вспышка ярости вернулась. Больше, чем обычно. Она была озадачена своими ощущениями.

Наконец, Джеффф поднял глаза и посмотрел на нее. И офигел. Он видел такую Гретхен впервые. Чистая, аккуратная женщина в халате, а не убийца на поле боя. Его глаза все расширялись и расширялись.

Гретхен взглянула на герцогиню. Та не глядела на нее. Она взглянула на трех товарищей Джефффа. Они тоже не смотрели в ее сторону.

Быстро и решительно она начала было развязывать халат, чтобы распахнуть его. Пусть Джеффф увидит ее тело от горла до щиколоток. Все. Грудь, живот, лобок, бедра. Все. Это ничего не значило для нее, ей не за что было краснеть. Но она тут же вспомнила, как реагировал Людвиг на вид ее нагой плоти. Мгновенно и свирепо.

И что-то остановило ее на полпути. Она пыталась заставить свои пальцы выполнить поставленную задачу. Они отказывались. Это как будто душа в обход мозга командовала ее телом против ее воли.

Зачем? Семья должна быть защищена!

Ответа не последовало, потому что ответ был не нужен.

Через некоторое время она позволила своим пальцам опуститься. Гретхен дала обещание. Молчаливое, правда, но тем не менее, обещание. Она обещала быть его женщиной, а не просто его наложницей. Мальчик совсем не такой человек — это не Людвиг. Она обманула бы его, если бы могла, но тут просто телом не обмануть.

Герцогиня вела их всех обратно к зданию школы. Там будет еда, еда! При всем своем чувстве голода, Гретхен не спешила. Она наклонила голову, закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Понежилась на мгновение, в ощущении чистоты и мягкости. Мягкость халата, мягкость тела, чистота сердца. Даже черное покрытие под босыми ногами казалось чистым и мягким.

Гретхен подняла голову и открыла глаза. Она просто улыбнется Джефффу, прежде чем пойдет. Это ее обещание допускает. Просто милая улыбка, только с намеком обещания.

Но когда она взглянула на него, улыбка чуть сама не выскочила наружу. Не бык, фыркающий от вожделения. А ошеломленный молодой бык.

Гретхен победила, она знала это. Он был околдован, она была уверена в этом. Попался. Ни в каких лишних трюках не было необходимости.

Это знание принесло удовлетворение. Местами теплое, местами холодное. Теплое — потому что она не нарушила свое обещание. Холодное — потому что само по себе обещание это тоже расчет.

Такой вот круговорот жизни. Просто Гретхен сделала то, что было необходимо для приюта ее семьи. Приют это хорошо, подумала она. Очень хорошо. Она пока вообще не знала Джефффа. Но одну вещь она уже знала. Этот юноша, дитя по-сути, может дать ей гораздо больше, чем защита, предоставляемая ей Людвигом, этим троллем. Намного-намного больше.

И все же что-то было не так. Пришел какой-то непонятный взрыв чувств. Какое-то странное ощущение. Но это ощущение под контроль можно было не брать. Гретхен узнала его сразу, конечно, и смирилась.

Бесполезно. Она жила с печалью в течение многих лет. Почему сегодня должно быть иначе?

Глава 23

Мелисса Мэйли ела вместе с беженцами, по-прежнему в халате. Она чувствовала себя глупо и неудобно в этом одеянии, обедая в том же кафе, где на протяжении многих лет, она употребила тысячи блюд с тысячами студентов. Но одетая как полагается! Эд Пьяцца принес чистую одежду для нее, но Мелисса отказалась переодеваться. Не до того, сказала она, надо еще урегулировать все вопросы с беженцами до ночи, а там и время для заседания комиссии. То же самое упрямство, которое когда-то заставляло молодого бостонского интеллектуала делиться обедом с пострадавшими от расовой дискриминации чернокожими, стало причиной того, чтобы сесть за еду в халате с немецкими беженцами. И неважно, что ногти босых ног были окрашены.

Она хотела также проследить за недопустимостью переедания полуголодными беженцами, что могло быть опасным для них. Но в этом не было никакой необходимости. Гретхен также понимала это, наблюдая за всеми, словно ястреб.

Гретхен держала продовольственную дисциплину железной рукой. Мелисса поморщилась несколько раз, наблюдая методы поддержания дисциплины Гретхен. Она была против телесных наказаний всю свою жизнь. Но протестовать не стала.

Мелисса Мэйли переживала своеобразную переоценку своего внутреннего мира. Ее ум был в смятении, хотя она невозмутимо ела еду.

Она по-прежнему не одобряла телесных наказаний. Но Мелисса Мэйли далеко не дура, и может оценить реальность, столкнувшись с ней. Ее глазам было больно, но она не будет закрывать их.

Гретхен, а не она, видела, как люди едят траву, чтобы остаться в живых. Гретхен, а не она, видела, как те же самые люди обжираются, когда неожиданно появляется много еды. А потом видела их умирающими от переедания, корчась в агонии. Она смотрела, как Гретхен вразумляет еще одного ребенка, засовывающего еду в рот обеими руками, заставляя его сидеть с руками на коленях в течение трех минут, прежде чем он повторит процесс. Она вздрогнула — личико ребенка будет в синяках завтра, и он горько плакал — но она не протестовала. Гретхен удерживала этого мальчик живым в том кошмарном мире, в котором Мелиссу Мэйли забили бы, как курицу. А ведь мальчик даже не ее. Ребенок Гретхен сидел у нее на коленях и счастливо сосал грудь. Ее собственный ребенок, ублюдок насильника. Или еще кого-нибудь, кто знает? Никто. Очередной благородный или не очень мерзавец, исчезнувший в облаке пыли под копытами конницы, 'осчастлививший' мимоходом обитательницу обоза с грязными ногами.

Мелисса вздрогнула, увидев взгляды, которыми то и дело обменивались Гретхен и Джеффф, сидящий на другом конце стола. Взгляды были скромными, на вид. И вместе с тем достаточно откровенными. Джеффф был хорошо воспитанный американский мальчик. И смотреть, как он искоса бросает взгляды на, по-сути, обозную шлюху, было страшно. Молодая женщина в халате, достаточно взрослая, уверенная в себе. Кормящая грудью ребенка и руководящая одновременно остальной семьей. Стреляющая глазами — нежными, блестящими, обещающими — в мальчика двумя годами моложе. Мелисса чуть не рассмеялась. Вот же чертовка!

Итог предопределен. Учитывая то, что в настоящее время, Джеффф был просто огромной массой бушующих гормонов. Сжигаемый желанием. Воспользуется ли он предложением? Ха!

Мелисса внезапно представила себя, стоящей на пляже, по щиколотку в морской воде. Королева Мелисса — властная недотрога, всегда готовая дать отпор.

Мелисса была против сексуальных домогательств. Она была категорически настроена против мужчин, использующих слабую позицию женщин в обществе, чтобы удовлетворить свою похоть. Была.

И она оставалась такой по-прежнему. Но сейчас ее охватило отчаяние. Мир, в котором она нынче оказалась, был настолько далек от того, который она знала, что ответов на многие вопросы не было. Как она могла теперь судить? Как она могла укорять? И, самое главное, что она теперь может посоветовать?

Мальчик, получивший тумаков от Гретхен, уже не плакал. Напротив, он улыбался. Глядя на Гретхен, желая поймать ее взгляд. Совершенно не обращая внимания на синяк, уже формировавшийся на его щеке. Мелисса поняла, что введенные Гретхен временные ограничения, закончились. Гретхен, как будто руководствуясь внутренним чувством времени, встретила его взгляд, одобряюще улыбнулась и кивнула. Мальчик сунул горсть еды в рот. Потянулся к другому, остановился и осторожно посмотрел на Гретхен. Ясное дело, она наблюдает за ним. Нахмурившись.

Ангелы никогда не спят. Мальчик вздохнул и положил руки на колени. Ангел улыбнулся. Его глаза переместились на другого ребенка, затем на одну из женщин — совсем изможденную по сравнению с ней — а потом, многозначительно, на американского мальчика на другом конце стола. Обещание в этих глазах было далеко не ангельским.

Глаза двинулись дальше. Смотрели, наблюдали. Укрывали, защищали. Стальные глаза, выкованные в таких горнах, о которых Мелисса не имела ни малейшего представления. Такой тип ангела мог существовать только в таком мире.

Мелисса была как будто в столбняке. В душевых, она твердо решила поговорить с Джефффом. Предупредить его в недвусмысленных выражениях! Запретить ему общаться с ней…

Запретить? Почему? На каком основании?

Ответ укусил ее ядовитой змеей или скорпионом. Лечение тут стало бы вреднее, чем болезнь. Благие намерения обрушатся, реальность будет совсем другой. Запретить американским мальчикам совокупляться с немецкими девушками — которые будут просто бросаться на них, чтобы выжить — и вы сделаете первый шаг на пути к кастовому обществу. Совокупление же случится в любом случае. Украдкой, в темноте. На черной лестнице, в закутках. Между благородными американцами и немецким быдлом. Шлюхи шлюхами и останутся.

Все это Майк — и она — должны предотвратить.

Так что же делать? Есть ли свет в этой тьме?

* * *

Внезапно, Мелисса перестала есть. Мысли о телесных наказаний и сексуальных домогательствах были изгнаны в сторону волной тошноты. Она закрыла глаза, пытаясь контролировать себя.

Тошнота была не от еды. Та была обычной высококачественной едой школьной столовой, которую она ела бесчисленное количество раз. Питательной, вкусной.

Тошнота была вызвана накатившимся ужасом. Ужасом, вдруг снова всплывшим из памяти.

На время она забыла о нем. Занятая уговариванием женщин и их детей придерживаться азов санитарии во время еды. Тупо беспокоясь о том, как справиться с ситуацией, складывающейся между Гретхен и Джефффом. Ими сегодня; со всеми другими девушками, она знала, в течение недели — с другими американскими парнями с оружим, которые могут защитить их — все это держало ее ум занятым. Привычка школьного учителя, выкованная на протяжении десятилетий — поддержание приличия и дисциплины — крепко въелась в нее.

Но теперь недавнее снова перед глазами. Память напомнила. Напомнила трех мальчиков, которым было не более, чем четырнадцать лет, сидящих на корточках у ее ног, как зверьки — с пустыми глазами, и онемевшими лицами. В то время как их матери, сестры и тети вопили, завывая, как баньши. Все они, за исключением Гретхен, были совершенно уверены, абсолютно уверены!..

Что Мелисса Мэйли пришла, чтобы убить их.

* * *

Она почувствовала, что ее вот-вот вырвет.

Только не здесь! Они подумают, что еда отравлена.

Стремительно, она вскочила и быстро зашагала прочь от стола. Она отмахнулась от обеспокоенного взгляда Джефффа. Пусть думает, что мне нужно срочно что-то сделать, вот и все. Джеффф, она знала, успокоит других. На него можно было положиться. Хороший мальчик.

Выскочив из кафетерия она повернула налево и проскочила через большие двери, ведущие на другую сторону здания. Мелисса почти бежала. Она не могла больше сдерживаться и была полна решимости оказаться подальше от поля зрения беженцев. Ночь уже почти наступила, но слегка фиолетовое небо еще позволяло разглядеть площадь.

Она повернула направо, подальше от окон кафетерия. Здесь, в полутьме, она ускорилась. Ее босые ноги гулко шлепали по дорожке, по которой она часто шла в школу.

Она не могла сделать это в кустах возле технического центра. Там могли заметить.

А здесь уже достаточно далеко.

Она сошла с дорожки и упала на колени. Несчастная еда из кафе вылетела на невинную траву. Вместе с ней из нее ушли убийства, изнасилования, пытки. Все жестокости, о которых она знала, теперь покрыли землю. Ужасы прошли, тоска осталась. Едкий запах вытравленного был таким зловонным, таким гадким, что ему трудно было подобрать название.

К этому времени, внутренний мир Мелиссы Мэйли полностью изменился.

* * *

Она откинулась назад и глубоко вздохнула. Чистый воздух наполнил ее легкие. Она яростно начала исследовать свой разум.

Это по-прежнему я, поняла она с облегчением.

Другая. Но все-таки я.

* * *

Майк и Ребекка нашли ее спустя несколько минут. Они, как обычно, приехали на заседании комитета. Необычным было то, что они шли рука об руку. Вид этих нежных соприкосновений помог Мелиссе выйти из отчаяния.

Майк встал на колени рядом с ней.

— Вы в порядке?

Он посмотрел на остатки пищи, блестящие в свете восходящей луны.

Мелисса кивнула.

— Я в порядке.

И понимая абсурдность такого заявления, она жестко усмехнулась.

— Физически, по крайней мере.

Ее глаза наполнились слезами.

— О, Боже, Майк, они думали, что я собираюсь приказать их убить.

Мгновением спустя, когда он прижал к себе ее голову, она начала рассказывать. Ребекка опустилась на колени рядом с ней, прислушиваясь.

Когда Мелисса закончила, она сделала еще один глубокий вдох.

— Вы знаете, я теперь как будто в каком-то другом мире. Мысленно, я имею в виду. Никогда не думала, что со мной такое будет.

Она сжала челюсти. Следующую фразу она выдавила со сжатыми зубами.

— Я чувствую сейчас, что я бы каждого человека в этой армии — обеих армиях — выстроила у стены и расстреляла. Прямо сейчас.

Майк улыбнулся и погладил ее волосы.

— Успокойтесь, леди. Это говорит ваш юный радикализм, а не вы.

Мелисса попыталась удержаться от смеха. Не смогла, а потом поняла, что и не хочет. Юмор очищает.

— О Боже, неужели это правда? — спросила она. — Ничего нет хуже, чем самодовольный новообращенный адепт.

Майк тоже улыбался.

— Господь спасет нас!

Улыбка исчезла. Он покачал головой.

— Мелисса, я только что разговаривал с Джеймсом. Он провел последние два часа, обследуя пленных. Шотландцы отвели захваченных протестантских наемников в Баденбург. А католиков мы разместили под охраной на ярмарочной площади.

Он нахмурился.

— И знаете, что он сказал мне,? Он сказал, что эти люди напомнили ему тех жестоких детей и молодых зверят, с которыми он рос. Он же выходец из гетто, Мелисса. Вы этого не поймете. Человек с жизненным опытом Джеймса понимает все намного лучше, чем мы все, про таких людей. Поставьте любого в такие обстоятельства — жестокие обстоятельства — и вы получите тот же результат. Некоторые из них являются настоящими чудовищами, с которыми бесполезно разговаривать. А остальные? Большинство из них?

Он пожал плечами.

— Обычные люди, вот и все. Затраханные в затраханном мире.

Она хихикнула. Окружающие всегда были осторожны, удерживаясь от использования ненормативной лексики в ее присутствии. Учителя! Из Бостона! Как освежающе было услышать это. Правда была в том, что при всей своей чопорности — и строгом внешнем виде — Мелисса Мэйли была далеко не ханжа.

Упоминание о Джеймсе увело ее мысли в сторону, на мгновение. Она посмотрела в темноту, вспомнив его лицо. А теперь впервые поняла, что сразу, как встретила его, она влюбилась в это лицо.

Безумно. Эти грубые, жесткие, черты лица, возможно, показались бы ей отталкивающими у другого человека. Но интеллект и юмор Джеймса покорили ее, это был настоящий мужчина.

Эти мысли, должно быть, выплыли на поверхность, прежде чем она спохватилась.

— Джеймс, — пробормотала она. Вырвавшийся звук был многозначительным.

Она не заметила быстрый, наполовину удивленный взгляд, которым обменялись Майк и Ребекка. Ребекка откашлялась.

— Очень привлекательный мужчина, — тихо сказала она.

— Вдовец, — добавил Майк.

Мелисса фыркнула.

— Майкл Стирнс, вы как-то нелепо выглядите в качестве свахи для своего бывшего учителя.

Майк улыбнулся.

— Да уж, — признался он. — Ну и что? Джеймс Николс — не худший выбор, миссис Мэйли.

— Худший у меня уже был, — сказала Мелисса. — Мои чертовы мужья…

Она покачала головой с сожалением. Второй брак Мелиссы не удался — быстро и катастрофически, впрочем как и первый. А с романтическими воздыхателями она иногда, очень редко, еще встречалась. Обычно подальше от города. В группе других учителей на конвенциях профсоюза. Далеко, случайно, безопасно. Ей было пятьдесят семь лет, и все это было уже в прошлом. Она была поражена. Так давно? Пять лет?

Старые, знакомые, полузабытые ощущения стали возвращаться. Очень напористо. Мелисса даже не пыталась остановить затянувшуюся улыбку на своем лице. Нисколько.

Бог с ней. Кто знает? В конце-концов, я не такой уж высохший чернослив.

Ее настроение стало быстро подниматься, новые мысли окончательно вытеснили недавний ужас.

— Там посмотрим, — прошептала она. И сказала, посмеиваясь: — Я заметила, что вы двое, кажется, перестали танцевать на расстоянии.

Ребекка, кажется, слегка покраснела. Трудно было определить в полумраке на ее смуглом лице. Но когда она заговорила, ее голос был ровным.

— Да, у нас есть отношения. — Она замялась. — Я надеюсь, что мой отец…

— Я бы не беспокоилась об этом, — прервала ее Мелисса. Опираясь на плечо Майка, она встала на ноги.

— Лично я рада. И я не думаю, что Бальтазар будет чувствовать себя иначе.

Майк и Ребекка тоже поднялись с травы. Медленно, все трое, направились к школьному входу. Прежде, чем они дошли до него, Мелисса вдруг свернула к стоянке. Ей захотелось увидеть что-то яркое и чистое. Луна для этого была в самый раз. Майк и Ребекка последовали за ней.

— Какое странное ощущение, — сказала она, оглянувшись. — Как будто мы опять в Огненном Кольце.

Ее глаза упали на окна кафетерия. За ними, она могла видеть Гретхен и ее семью. Они поели и теперь смотрели на флуоресцентные лампы на потолке. Не отрывая глаз. Все они встали, чтобы поближе рассмотреть эти новые чудеса.

Все, кроме Гретхен. Она возвышалась выше любого из них, но она не смотрела на огни ламп. Она смотрела на Джефффа и улыбалась.

— Страсть витает вокруг нас, — пробормотала Мелисса. Она снова заглянула внутрь себя. Ярости почти не осталось, и она сразу нашла то, что искала.

Снова пришла уверенность, а с ней возникло и четкое понимание. Она знала, что делать теперь. Мелисса Мэйли была учителем, а не палачом. Созидать, руководить. Человек, открывающий путь, а не цензор, закрывающий дверь.

Она вытянула руки. Стройные, с длинными пальцами. Элегантные руки, несмотря на то, что ногти были коротко подстрижены.

— Как вы думаете, Майк? Вот эта моя правая рука подходит, чтобы держать меч возмездия? Осуществлять закон? Запрещать то, запрещать, это?

Майк фыркнул.

— Вот уж вряд ли. — Он сделал глубокий вдох. — Почему бы вам не оставить, все это мне, Мелисса? Как у бывшего профессионального боксера, у меня есть одно преимущество — я знаю, как и когда нанести удар и как уйти от него. — Он посмотрел на ее аристократические руки — А вы нет.

Она опустила руки.

— Я пришла к такому же выводу.

Слова были определенным итогом. Она взяла Майка и Ребекку за руки и повела их к двери.

— Мудрость начинается с осознания своих ограничений. Я знаю свои. Я знаю, что я могу сделать и что не могу.

Майк внезапно остановился. Мелисса посмотрела на него, затем — вслед за его глазами.

Гретхен было хорошо видно через окно. Она ругала одного из детей, грозя пальцем. Судя по всему, мальчик начал карабкаться на одному из стендов кафетерия для того, чтобы получше разглядеть освещение. Стремительность, с которой он спустился вниз, была совершенно забавной. Так повинуются богине.

Она и выглядела, как богиня. Тевтонская богиня, подумала Мелисса. Еще этот халат, будь он проклят. Роскошные белокурые волосы. Ослепительная блондинка. Длинные локоны, обрамлявшие лицо, усиливали красоту неимоверно. Грозивший палец на стройной, но мощной руке, крепившейся к такому же стройному и мощному плечу. Все в ней было гармонично. Ее грудь, достаточно большая и ясно видная под тонким халатом, выглядела каменной. Мелисса, вспоминая обнаженное тело Гретхен, знала, что и все остальное соответствует этому.

— Кто это? — спросила Ребекка. — Ее глаза расширились. — Та самая женщина?

Мелисса кивнула.

— Да, это она. Вы уже слышали эту историю, как я понимаю?

Ребекка кивнула.

— Майкл рассказал мне. Женщина, которая спрятала своих сестер в выгребную яму, а потом гордо стояла, ожидая нападения. — Она вздрогнула. — Я с трудом могу представить себе такую смелость.

Майк еще смотрел на Гретхен через окно, прежде чем добавить: — Господи, настоящая валькирия.

Мелисса покачала головой.

— Нет, Майк. Вы не правы. — Она нахмурилась. — Валькирии! — Слово прозвучало почти как проклятие. — Оставьте это болезненному воображению Рихарда Вагнера, воспевшему валькирию.

Она снова взяла их за руку и повела к двери.

— Валькирия — это просто стервятник. Поклоняющийся смерти. Конструкт из убитых тел. Чем тут можно гордиться?

Она резко остановилась, притормозив и их. Ее палец указал на Гретхен.

— Это молодая женщина совсем другая, она по-настоящему достойная и храбрая и заслуживает уважения. Это женщина, олицетворяющая жизнь.

Она вздохнула.

— Я знаю, что я могу сделать, и что не могу. Я знаю, что нам нужно, и то, что я могу дать для этого. Я могу помочь. Я могу научить. Я могу руководить, надеюсь. Но я не могу сделать того, что сделала она. — И слегка пожала стройными плечами. — Даже если бы я не была слишком стара, я все равно не смогла бы этого сделать. Я не из этого мира, и даже если я бы я была из него…

Она повернула голову, глядя на север. Там, за холмами, осталось поле боя. Ее следующие слова были произнесены шепотом.

— Я никогда не была слишком мужественной или смелой. Я не трусиха, но у меня бы ничего не получилось. Я бы погибла, не сумев спасти никого другого.

Мелисса улыбнулась. Это была улыбка твердой удовлетворенности — улыбка человека, находящегося в мире с самим собой.

— Так что этот наш новый мир не по зубам радикалу шестидесятых. За исключением, может быть, в качестве историка-консультанта. Мы вернулись к истокам, когда вся наша борьба только начиналась. Подпольная борьба за равенство. Два века до Сенека-Фоллз[2], первой конвенции за равноправие женщин.

Ее улыбка стала грустной.

— Мелисса Мэйли знает, как должно быть, но она не тот человек, который может этого добиться. На самом деле, нам нужна новая Гарриет Табмен[3].

Она взглянула на женщину в окне.

— И, возможно, я ее нашла.

Гретхен снова смотрела на Джефффа. Он больше не избегал этих взглядов. О, нет. Он смотрел на нее, как агнец, готовый к закланию.

— И первое, что нужно сделать, это остановить ее от продажи себя другому солдату, чтобы сохранить своих детей живыми. Нельзя начинать свою новую жизнь в качестве обозной шлюхи. Заново.

Теперь Мелисса шла к двери. Ее босые ноги шлепали по тротуару, как сапоги.

Майк усмехнулся.

— Интересно посмотреть, как это у вас получится.

— Что за Сенека-Фоллз? — спросил Ребекка. — И кто такая Гарриет Табмен?

К тому времени, как они подошли к двери, Мелисса начала свои объяснения. Она только успела лишь вкратце осветить тему, до начала совещания. Но ее слов было достаточно, чтобы Майк и Ребекка вникли в суть. И этого хватило. Политические умы понимали трудности, с которыми им придется столкнуться, но заложить зародыш будущего стоило попытаться.

* * *

Когда они пришли, Мелисса Мэйли уже полностью отошла от того ужаса, ставшего причиной тошноты и последующей рвоты. Из этой тошноты в ее душе вызрела надежда — и теперь предстояло заронить надежду в души тысяч других.

Инквизиция, конечно, считает по-другому. Как и множество баронов, епископов, и прочих охотников на ведьм в Европе.

Глава 24

Выводы Мелиссы относительно Гретхен были, конечно, спорными. В конце концов, сама она решила в эту затруднительную проблему не вмешиваться. Пусть решают другие.

Такое частичное решение одной конкретной проблемы влечет порой неожиданные последствия. И, как это часто бывает, такое полурешение открыло дверь для многих других проблем. Не напрямую, не сразу. Но свою роль сыграло. Такую же роль, как хорошие педагоги — а уж она-то точно к ним относилась — всегда играют в обществе. Такую же роль, но по-другому, играют и родители. Родители, дяди, тети, бабушки и дедушки, не чающие души во внуках. Или незнакомый парень в очереди за содовой, начавший вдруг излагать, каким должен быть настоящий пацан.

Хорошие мальчики, как и плохие, не возникают на пустом месте. Процесс становления личности не является совершенным и сбивается то и дело. Если выразить это графиком формулы на языке математики, то такой график часто ведет себя совершенно неожиданно, со всплесками вверх и вниз.

Название формулы для Джефффа Хиггинса было — Грантвилль, Западная Вирджиния. И этим было все сказано.

* * *

Теперь представьте себе самого юношу. Сидящего в одиночестве за столом столовой и глядящего в окно. Там уже ничего не было видно. Обычная ночь в обычной сельской местности.

Все ушли. Мелисса открыла Гретхен и ее семье школьный классе, которые все в настоящее время временно были заняты как минимум четвертью беженцев. Пол был покрыт матрасами и одеялами, собранными жителями города. Она показала Гретхен, как работают туалеты недалеко от них, а затем поспешила на заседание совета.

Друзья Джефффа тоже ушли. Недалеко — не дальше, чем на несколько ярдов. Они зашли в библиотеку школы. Библиотека, как и многое другое в школе, была открыта двадцать четыре часа в сутки. Такой ценная структура могла потребоваться в любое время. Они сидели там вместе, сгорбившись над книгами, изучая учебники немецкого языка. То и дело заглядывая в школьные германо-английские словари.

При других обстоятельствах, Джеффф был бы там, с ними. Но сегодня он был занят гораздо более насущной проблемой. Самой германкой, не ее языком. Ему предстояло принять решение, и быстро. Гретхен, конечно, может немного подождать его решения. Но долго ждать не будет. У нее есть, о ком заботиться, и это для нее главное. Такая роскошь, как ожидание, не для нее. Так, по крайней мере, ему казалось. По правде говоря, она вступила в такой мир, в котором старые методы поведения не были необходимыми, но Джеффф знал, что она сейчас в это не поверит. Еще нет. Не скоро.

Джеффф Хиггинс был далеко не дурак. Опыта уверенного общения с противоположным полом у него практически не было, но наивностью он не страдал. Ну, в известной степени.

Как и у всех мальчиков-подростков, у него были свои увлечения. Игра в 'Подземелья и Драконы', другие военные игры, компьютерные игры, книги, мотоспорт. Но все, что было связано с женским полом — происходило, в основном, в его уме. У него было богатое воображение. Настолько, что оно иногда казалось реальностью.

Но он легко отделял правду от вымысла. При всех своих фантазиях о Гретхен, которые бушевали в его насыщенной гормонами крови, с тех пор, как он впервые встретил ее сегодня — он понимал реальность.

Джеффф не был девственником. Два его кратких опыта в этой области дали ему понять, что неотразимым он не был. Он прекрасно знал, что красивая молодая женщина не бросится ему в объятия в одно мгновение. Несмотря ни на что. Правда, здесь его фантазии дали себе волю — ведь он встретил ее в довольно драматических обстоятельствах. Спас ее, практически в одиночку, от пресловутой 'судьбы хуже, чем смерть'. Классический пример из сказок!

Но он знал, что Гретхен другая. Ну, не слабая, по крайней мере. Для нее, такая судьба была не хуже, чем смерть. Она уже прошла через это и выжила. И сохранила живой свою семью. Джеффф думал, что она искренне благодарна ему за то, что он сделал. Но он также понимал, что женщина, которая при нем хладнокровно убила раненого, чтобы защитить свою сестру — ее жизнь, а не ее 'добродетель', которую она не считала важной — вряд ли с восторгом бросится в объятия другого бравого солдата.

Он задержался на этом в своих размышлениях. Да, она считает его храбрым. А скорее всего, даже героем. Он удовлетворенно вздохнул.

Гордясь собой, однако, а не тем, что Гретхен думает о нем. Ему было хорошо известно, что мужество всегда было в нем. Очень хорошо. Мужество, в этом новом мире, гораздо нужнее, чем в старом, и оно у него было.

Но он знал, без подробностей, конечно, что человек, который ранее 'обладал' ей, был также храбр, несмотря на прочие черты характера. Джеффф не был одним из тех глупых сентименталистов, кто думает, что мужество — это монополия добродетельных. Как и многие мальчики его возраста, он был страстным поклонником военной истории. Всеми осуждаемые 'эсэсовцы' были почти беспрецедентным явлением жестокости в современной истории. Тем не менее, ни один человек в здравом уме, никогда бы не назвал их трусами. Если честно.

Гретхен же было плевать на храбрость на поле боя. Он знал это точно. Она не была девой из сказок, падающей в обморок в руки ее спасителя. Она была тем, что многие люди называют обозной шлюхой, которая делала все возможное, чтобы сохранить себя и свою семью в живых. И он знал, что она делает это до сих пор. Его фантазии могут бушевать и клокотать при каждом проблеске ее сверкающих глаз, дарящих ему обещание. Его гормоны могут кипеть, как Ниагара, зная, что ее сочное тело в его распоряжении. Но все это было ложью.

Джеффф знал правду. Вид ее открытой груди будоражил его воображение, конечно. Но грудь была правдой жизни. Как и ребенок, сосущий ее. Ублюдок обозной шлюхи, ради которого она будет торговать своим телом. С таким же ощущение, как она убила человека, ради своей сестры.

Он столкнулся с правдой жизни вплотную, и принял решение. В его душе воцарился мир.

* * *

Он был удивлен быстротой принятия решение. Удивлен, но доволен.

По сути, и колебаний-то не было, понял он. Просто осознание факта, не требующего разъяснений. И никаких умствований. Он был совершенно уверен, что все, кого он знал, стали бы рассусоливать на эту тему многие часы.

Ему это было не нужно. Решение было единственно правильным в этих обстоятельствах. Другие могут думать и говорить, что хотят. А он тот, кто он есть. Сам того не зная, Джеффф руководствовался древним девизом. Делай что должно. И будь, что будет.

Он сделал выбор и не дрогнул в первом бою своей молодой жизни, и смерть не сжала его своими всепожирающими крыльями.

Джеффф Хиггинс сам выбирает свою дорогу в жизни.

* * *

Приняв решение, он взялся за его осуществление. Это будет трудно, но ничего невозможного нет. Сверхусилия не понадобятся. Ему помогут. Он знал это точно. Гретхен и поможет.

Он встал и пошел в библиотеку. По нахоженному пути. Его большие ступни громко и неромантично хлюпали по коридору. Впрочем, ничего романтического не было и в остальных частях его грузного, неуклюжего тела. Никто никогда не перепутает Джефффа Хиггинса с идеальным военным паркетным шаркуном.

Когда он заявился к своим друзьям, то сразу же попросил словарь. И получил его. В их глазах светился вопрос, но он не стал давать никаких объяснений. Они не стали цепляться к нему, за что он был благодарен. Еще будет время для их насмешек.

Со словарем в руке он шел по длинному коридору к комнате, где Гретхен и ее семья готовились ко сну. У двери он поднял руку. И поколебался секунду, прежде, чем постучал. Осторожно — чтобы не разбудить тех, кто спит — но твердо.

Он был рад, когда Гретхен сама открыла дверь. Еще большее облегчение он испытал, когда увидел, что в комнате за ее плечами было тихо и темно. Все, должно быть, уже спали. Что было неудивительно, конечно, учитывая все, что испытали эти люди за прошедший день. И все же это было хорошо. Он боялся, что придется подождать, пока Гретхен закончит возиться с ними. Ожидание было бы невыносимым.

Взглянув на ее лицо, он подумал, что видимо, разбудил Гретхен. Но даже если так, выглядела она свежо. Глаза и губы снова блестели обещанием.

Следуя его жесту, она вышла из комнаты и закрыла за собой дверь. Джеффф посмотрел вправо-влево по коридору, прежде чем решил, что и здесь вполне неплохо.

Он сел на пол, вытянув ноги. Гретхен точно так же расположилась напротив него. Увидев из-под халата ее длинные обнаженные ноги — он знал, что она это сделала сознательно — Джеффф сразу поплыл. Страсть, бушующая в нем, казалась сейчас сорвет ему крышу.

Но нет. Он сделал глубокий вдох, неловко улыбнулся и открыл словарь. Переходя от одной страницы к другой, он начал излагать свой план.

Когда она поняла, что он хочет, Гретхен чуть не задохнулась. Ее глаза, испуганные от прозвучавших слов, так и сверлили его. Ее рот раскрылся, готовя отказ. Она замотала головой.

Джеффф, увидев ее реакцию, расплылся от уха до уха. Он улыбался, как херувим.

— Да, — сказал он. — Именно так.

Она смотрела на словарь. Казалось, ее парализовало. Джеффф, оттолкнувшись от пола, встал на колени и взял ее голову в свои руки. И уткнулся ей в глаза. Светло-зеленые в светло-карие.

— Да, именно так, — повторил он. — Ja, ich muss.

* * *

Потом Гретхен начала кивать головой. И все кивала и кивала. Затем она начала вдруг дрожать, у нее потекли слезы, и она обняла Джефффа так сильно, что он начал опасаться за свои ребра. Да черт с ними, с ребрами, подумал он. От наступившего облегчения он и так едва мог вздохнуть.

Объятия ничего не значили для него в данный момент. Все это будет позже, не сейчас. Самый первый ее кивок принес радость в его сердце. Он был готов к любому исходу, но сейчас его сердце пело, зная, что она будет с ним.

Ее первая реакция была инстинктивной. Это мгновенное отрицание, почти бездумное покачивание головой. Ты не должен этого делать!

— А я сделаю, — шепнул он ей прямо в волосы, прижимая ее. — Ja, ich muss.

Он почувствовал теперь, как годы ужаса заставляют это сильное тело в его руках дрожать, как осиновый лист. Ужас, который она так жестко обуздывала в себе так долго, что теперь, когда он, наконец, ушел, она оказалась не готова к этому. При всей нежности момента, Джефффу хотел сжать ее еще сильнее, просто чтобы скорей успокоить ее. Все кончилось. Все кончилось. Обещаю.

Одновременные неверие и надежда на ее лице.

Но для него все уже было ясно — у него появился стержень, который будет поддерживать его в трудные годы впереди. Легко не будет. Он прекрасно понимал это, несмотря на юный возраст. Но по крайней мере, он может теперь как защищать ее, так и доверять ей. Женщина, которой ничего не светило в жизни вообще до сих пор, которая опиралась только на свое мужество, теперь станет его спутницей в жизни.

Да, он в ловушке, попал в сеть, его поймали. Но не обманули. Ягненок готов был к закланию. Но кто мог знать, что даже не увидев жертвенный нож, он добровольно пойдет к алтарю. К другому алтарю, не жертвенному.

Глава 25

Эд Пьяцца подчеркнул последнее слово на доске, по привычке старого учителя, и подошел к столу.

— Вот так вот, — сказал он. — Таков итог. Десять тысяч трудоспособных человек. Готовых работать. Вполне достаточное количество и даже больше.

Он сцепил руки и положил их на стол.

— Среди них крепкие старики и достаточно взрослые дети. У нас несколько тысяч рабочих мест, которые не требуют особо тяжкого труда. Но много и других. Особенно в сельском хозяйстве и строительстве.

Майк откинулся на спинку стула и сложил руки за голову. Он изучал цифры на доске в течение нескольких секунд, прежде чем заговорить.

— И если мы не задействуем их?

Квентин Андервуд пожал плечами. Менеджер шахты был частью команды, которая во главе с Пьяццей, разработала план производства.

— Тогда мы должны перепланировать все в другую сторону, Майк. В сторону уменьшения.

— Выселение людей, другими словами, — сказал Майк. — Выпихнуть лишние рты обратно в пекло.

В его словах не прозвучала никакой интонации, лишь сухая констатация фактов.

Квентин и Эд и заерзали. Так же, как и Вилли Рэй Хадсон и Нат Дэвис, двое других членов команды планирования.

Нат откашлялся.

— Ну, я не стал бы выражать это такими словами.

— Кончай, Нат, — проворчал Квентин. — Майк просто сказал напрямоту то, о чем мы все думаем. — Он напряженно выпрямился. — Мне нравится это не больше, чем тебе, Майк. Но все так и обстоит. Это, конечно, просто прикидка, но, черт возьми, достаточно точная. Нам нужно десять тысяч рабочих для создания инфраструктуры, которая позволит всем людям на нашей территории выжить в течение зимы. Пищевая промышленность и строительство жилья — вот основные задачи. Даже если мы впишемся в наш график, зима нам еще преподнесет свои сучьи проблемы. Простите за выражение.

Майк оторвал руки от головы и отмахнулся.

— Я никого не критикую, — сказал он мягко. — Я просто хочу все уточнить. — Он поджал губы. — Входит ли сюда рабочая сила в Баденбурге?

Пьяцца покачал головой.

— Баденбург нами вообще не учитывался, Майк. Мы учли теперешнее население города, и прикинули количество беженцев в нашем районе. Последнее постоянно меняется. Все церкви уже забиты до отказа. Как и общественный центр рядом с выставочным комплексом.

Дрисон, мэр города, встревожился.

— Так быстро? А что тогда с нашей программой санитарии?

— С этим сущий кошмар, — прямо ответил Феррара. Учитель естественных наук наклонился вперед. — Который, впрочем, царил и раньше, даже без наших новеньких. Пленных и людей из обоза.

Дрисон, казалось, сейчас взорвется. Билл Портер успел охладить его.

— Расслабьтесь, Генри! Центр приема беженцев на электростанции будет запущен уже к вечеру, в восемнадцать часов. Мы подключили его к системе канализации, возможности которой намного больше городской. Мы можем легко можем прогонять сотни людей в час через него.

Мелисса фыркнула.

— А как вы собираетесь прогонять их через него, Билл? Как скот? Ведь вы заметили, что я недавно была в халате, не так ли? Как вы думаете, я часто появляюсь в нем на публике?

Портер покраснел под пронзительным взглядом, заставлявшим утихать подростков на протяжении многих лет. Почти сразу взгляд Мелиссы смягчился.

— Люди, как я только что узнала по своему горькому опыту — все эти прибывающие люди — настолько морально травмированы, что когда я повела их сегодня в душ, они решили, что я лично собралась их убивать. Даже сейчас я…

Она замолчала, вздрогнув.

Майк снова оторвал руки от головы и положил их на стол, ладонями вниз. Жест был решительным и властным.

— Тогда так. Я уже думал об этом, и вот что решил. Нам нужно задействовать солдат. Пленных, я имею в виду. Другого выхода нет.

Эд поднял голову.

— Задействовать, как?

— В качестве рабочей силы. Там более тысячи трудоспособных мужчин. Когда раненых подлечат — кого возможно — добавится где-то еще пара сотен. Начнем с них. Пропустим их через санитарию на электростанции, как только она там заработает.

Протесты посыпались незамедлительно.

— Это принудительный труд! — яростно возразила Мелисса.

— А как вы собираетесь самих их пропустить через душ? — воскликнул Андервуд.

— А если они взбунтуются? — спросил Феррара.

Майк нахмурился.

— Мелисса, дайте же мне договорить! Я состою в профсоюзе всю жизнь, так что не надо мне лекций о принудительном труде. Эти ребята — не угнетаемые работяги. Они военнопленные, захваченные после ничем не спровоцированного нападения на нас. Я не предлагаю замордовать их работой до смерти, упаси Боже. Но они будут работать.

Он повернулся к Андервуду, все еще хмурясь.

— Как? Просто. Принимайте душ или пулю. Режьте волосы или мы разрежем ваши кишки. Как, годится для мотивации?

Мелисса начала кричать, но Майк хлопнул рукой по столу. Хлопок был громким, как выстрел.

— Мелисса — хватит! — Его тон был почти свирепым. — Это не слабые, морально и физически покалеченные женщины и дети, черт побери. Это те, кто их калечил! Честно говоря, мне плевать, если они все передохнут от страха. Они пройдут через дезинфекцию, и они будут работать.

Угрюмый взгляд перешел на Феррару.

— Что там насчет бунта?

Феррара улыбнулся.

— А, уже неважно. Я почему-то думаю, что его не будет.

Рот Мелиссы был все еще открытым, она не собиралась сдаваться. Ее глаза превратились в щели, плечи напряглись. Как она раньше гоняла хулиганов! Южные шерифы и полицейские вздрагивали при виде нее, как и наглые подвыпившие компании. Если Майк Стирнс считает, что он может меня запугать…!

Она надула щеки. Сейчас она выглядела стройной, элегантной, утонченной хищницей. И тут же моментально выпустила воздух изо рта.

— Хорошо, — сказала она.

Майк посмотрел на нее с подозрением.

— И что? С каких это пор вы стали сдаваться так быстро? Я ждал, что вы тут же организуете пикет рядом со мной.

Мелисса усмехнулась.

— Ну… Чуть было не соблазнилась. — Улыбка исчезла. Лицо стало усталым. — На самом деле, я не люблю пикеты, Майк. Нисколько. Я думаю, как и вы. И, ну, вы правы, я ненавижу признаваться в этом. А согласилась, потому что альтернативой вашему предложению является только концлагерь.

Андервуд закашлялся.

— Простите меня, соратники, но я должен сказать здесь, что мы все же должны рассмотреть и эту альтернативу. — И поспешно: — Все таки ведь солдаты.

Фрэнк Джексон начал было что-то говорить, но тут раздался стук в дверь. Эд встал и пошел открыть ее. Когда он увидел, кто там стоит, его брови вздернулись в удивлении.

Джеффф Хиггинс. В сопровождении трех своих друзей: Ларри Уайлда, Джимми Андерсона и Эдди Кантрелла. Все — с одинаковым выражением лиц. Смесь упорной решимости и глубокой тревоги.

— Что случилось, ребята? — спросил Эд. — У нас заседание, вы же знаете.

Джеффф сделал глубокий вдох и заговорил.

— Да, мистер директор, мы знаем, и я сожалею, что помешал вам, но я думал — в смысле, я и мои друзья, после того как я поговорил об этом с ними, — тревога в его взгляде сменилась облегчением — в общем, они поддержали меня, хотя и не сразу… Мы долго обсуждали это и все согласились, что я должен сначала прийти сюда, а они меня поддержат… В общем, сначала сказать об этом вам, чтобы сразу выслушать всю эту чертову ругань, извините, миссис Мэйли — но лучше покончить с этим сразу. Вот так вот.

Он напрягся, ожидая, очевидно, какую-то неприятность.

Эд нахмурился и повернул голову ко всем остальным в комнате. Они ответили такими же хмуро-недоумевающими взглядами. Четверо подростков в дверях и в коридоре напряженно ждали.

Эд покачал головой.

— Джеффф, э-э-э, а о чем именно идет речь?

Глаза Джефффа расширились.

— Ох. Да. Простите. — Он сделал еще один глубокий вдох и начал. — Ну, это, в общем мы уже договорились — я и она — и это все вопрос окончательный и решенный, и никто ничего не сможет сделать с этим, потому что я уже совершеннолетний, а моих родителей, как и ее, у нас нет. Так что вот.

Ребята опять приготовились к отпору.

Тишина. Все хмурятся.

Вдруг Мелисса начала смеяться.

— О, Боже! — Она кинула поощряющий и одобрительный взгляд на Джефффа. — Молодой человек, я хочу, чтобы вы знали, что я никогда никого не хвалю, но вы похвалы заслуживаете. A мой предмет вы можете сдать как-нибудь потом.

Джеффф нахмурился.

— Я собираюсь закончить школу, миссис Мэйли.

— Ну и глупо! Взрослый человек может учиться и сам. Кстати, есть материалы и на немецком языке. Я уже начала изучать язык, так что могу помочь с этим.

Она улыбнулась Джефффу.

— Ты уже использовал словарь, не так ли?

Он робко ответил.

— Ну. Да.

Эд взорвался.

— Что все это значит? — потребовал он, замахав руками.

— Разве не очевидно? — Мелисса указала пальцем на Джефффа и немного погрозила им. — Он просто сделал Гретхен предложение, и она согласилась. — И усмехнувшись: — Итак, когда свадьба?

И началось.

Глава 26

— Да, мистер Дрисон, я знаю, что она согласилась быть моей женой по расчету, из за своей семьи. Ну и что? Я видел, как люди женятся по гораздо худшим причинам.

— Да, мистер Пьяцца, я знаю, что мы едва знакомы. Ну и что? Насколько я понимаю, у нас на это много лет впереди.

— Да, мистер Феррара, я знаю, что мы, вероятно, когда-нибудь разбежимся. Ну и что? Некоторые из вас ведь тоже были разведены, не так ли?

Небольшая пауза. Ошеломление перед мощным напором взрослой мудрости.

— Да, мистер Андервуд, я знаю, что она нищенка, и выходит замуж за мои деньги, но это просто смешно, не такой уж я богач. Ну и что, что я останусь без цента? Ей это нужнее.

— Да, мистер Хадсон, я знаю, что я просто потерял голову от этой красотки, и что это, вероятно, половина причины, почему я настолько глуплю, что хочу жениться на ней. Ну и что, я не вижу, что это сильно отличается от многих других браков в этом городе. — И запальчиво: — Что плохого, если твоя девушка, как говорится, классная телка.

Напоровшись на непробиваемую броню юношеской глупости, взрослая мудрость перекинулась на странности зрелости.

— Мелисса! — ревел Дрисон. — Может, не стоит поощрять этого ребенка с вашим-то жизненным опытом?

Мелисса остановила его резким жестом.

— Постойте. Вы же знаете, мой опыт в этом неудачен. Мне трудно советовать, тем более школьникам. Давайте лучше спросим Джули Симс, пусть она даст мне несколько советов.

Она поднялась со своего места и приняла театральную позу, как будто держа помпоны.

— Два! Четыре! Шесть! Восемь!

Что мы ценим? А щас спросим…

Супружество! Супружество!

Джеймс Николс весело смеялся. Майк, стоя у окна и глядя в темноту, улыбался. Как и Ребекка, сидящая на стуле.

Фрэнк Джексон, напротив, был разозлен. Но не на Джефффа.

— Да заткнитесь вы все! — прорычал он. Подлинный гнев в его голосе установил тишину в комнате. Пораженные, все кроме Майка, оторопело смотрели на него. Джеймс перестал смеяться, а Мелисса прекратила жестикулировать.

Когда Фрэнк продолжил, его голос был низким и хриплым.

— Она недостаточно хороша для тебя, — передразнил он. — Ей нужно только американское гражданство. Она слишком другая. У вас не сложится. — И с болью в голосе: — Да боже ж ты мой!

Он кинул на Андервуда холодный взгляд. Тот наиболее рьяно нападал на Джефффа.

— Позвольте мне спросить вас кое о чем, Квентин. Где, черт побери, в каком аду, вы думаете, я встретил Диану, а?

И саркастически: — Вы знаете, о ком я говорю, не так ли? — Он поднял руку, держа ее ладонью вниз на расстоянии чуть меньше пяти футов от пола. — Такая маленькая женщина, примерно такого вот роста. Вы, возможно, встречали ее иногда в городе. Женщину, на которой я женат уже тридцать лет? Мать моих троих детей.

Его гнев исчез, сменившись печалью. Трое взрослых сыновей Фрэнка и Дианы давно уже жили далеко от города. Огненное Кольцо отрезало их от родителей.

И с полугневной усмешкой.

— Да, Квентин, мне вот что любопытно. Вы думаете, что я встретил ее на приеме в посольстве? Я, в шикарной военной форме, и она, в облегающем вечернем платье прямо из Парижа? Вы думаете, что она была какой-то вьетнамской принцессой?

Андервуд отвернулся.

— Откуда мне знать, Фрэнк, — сказал он, неловко. — Я никогда не интересовался. Думаю, никто не знает.

Фрэнк фыркнул. И посмотрел на Майка.

— Он не знает. А некоторые другие знают…

Фрэнк был в одном из своих редких состояний бешенства. Он наклонился вперед, ударив кулаками по столу.

— Ну, так я вам скажу. Чтобы вы тоже знали. Я встретил Диану в…

— Фрэнк!

Голос Майка был негромким, но настойчивым. Он отвернулся от окна и вернулся к столу. Затем положил руку на плечо друга.

— Оставь его в покое. Нет необходимости что-то доказывать.

Он посмотрел на Джефффа, все еще стоящего в дверях.

— Если хочешь знать мое мнение, Джеффф, я думаю, ты, вероятно, самый мудрый человек в городе на сегодня. Ты уже все осознал, остальные только пытаются. Кроме, может быть, Мелиссы.

Его взгляд упал на девушку на стуле. И нежно продолжил: — Или Ребекки.

Глаза Ребекки пораженно расширились. Майк улыбнулся.

— Особенно Ребекки, я думаю. Дорогая, не хочешь объяснить им?

Ребекка колебалась. Одно дело задавать вопросы на этих встречах, но высказывать свое мнение… Теплые, любящие глаза Майка придали ей смелости.

— Не уверена, что смогу, Майкл. Но я постараюсь.

Она пробежалась взглядом по остальным, сидящим за столом.

— У вас есть выбор сейчас. — Она вздохнула и поправилась. — У нас есть выбор. Перед нами два пути, и нам нужно выбрать один из них. Путь Джефффа, на первый взгляд 'глупый' и 'поспешный', как тут говорил кое-кто, или другой путь. Путь Джефффа приведет нас к стране очень похожей на ту, мне хочется верить, что была у вас.

С сожалением в голосе: — Что-то вроде мечты моего народа, мечты сефардов. Другой же путь…

Ее голос стал жестким и холодным. Услышать такой тон от обычно тихой и мягкой Ребекки, было довольно неожиданным.

— Другой путь ведет к военной аристократии. Страны идальго и инквизиторов. Так называемая 'чистокровная' американская знать правит сбродом немецких пеонов.

Она кивнула в сторону окна.

— Кем, эти люди там, будут для нас? Эти грязные, больные, отчаявшиеся люди в лагерях и в лесу. Согражданами, соседями, друзьями, женами и мужами? Или они будут крепостными, слугами, лакеями, наложницами? Вот выбор.

Андервуд воскликнул.

— Что? Вы же не предлагаете нам всем…

Его глаза были широко распахнуты.

Смех Мелиссы был почти издевательским.

— О, ради Христа, Квентин! Конечно, она не предлагает, чтобы мы заставляли кого-то жениться. Зачем же так прямо! — В ее глазах вдруг появился озорной блеск. — Хотя сейчас, когда я подумала об этом — Александр Великий сделал знаете что? Заставил своих македонских военачальников жениться на персидских девушках. Хм…

Майк усмехнулся.

— Хватит кормить туристов баснями, Мелисса.

Глаза Квентина были по-прежнему недоумевающими. Майк покачал головой.

— Дело, Квентин, не в том, что тот или иной человек решит сделать, а в том, на основании чего он это делает. Люди могут думать, говорить или делать все, что они хотят. Не ожидая одобрения или неодобрения общества. "Он указал на Джефффа. "Впервые, американский молодой парень собирается жениться на германской молодой женщине. Так как же вы с ним собираетесь поступить, 'отцы нации'? Будет он наказан или нет? Вы собираетесь поздравить его публично, как вы бы поступили на любой другой свадьбе, независимо от ваших личных убеждений? Или вы собираетесь провозгласить на весь мир, что он идиот, поскольку немецкая девушка ему не пара? Отребье — не годящееся для американской крови?

Смешинки исчезли из его глаз.

— Чего вы вообще хотите?

Вилли Рэй Хадсон хрипло выдохнул.

— Ох, черт возьми, Майк. Если ты ставишь вопрос таким образом, я скажу.

Старый фермер откинулся на спинку стула и перевел взгляд на Джефффа.

— Насчет твоей девушки. Есть ли у нее отец, чтобы сопровождать ее под венец?

Лицо Джефффа помрачнело.

— Точно не знаю, мистер Хадсон. Но… Я так не думаю. Насколько я понял из того, что она говорила, я думаю, что ее папа был убит несколько лет назад.

Хадсон поморщился.

— О Боже, — пробормотал он, — я даже не хочу думать, через что прошла это бедная девушка.

— И не пытайтесь, — сказала Мелисса с напором. — Уж поверьте мне, Вилли Рэй. Лучше вам этого не знать.

Хадсон поднялся и подошел к Джефффу.

— Ну, тогда Джеффф, ты скажи этой своей девушке, что если она хочет, я был бы более чем счастлив заменить ей отца на свадьбе.

Лицо Джефффа вспыхнуло восторгом.

— Правда, мистер Хадсон? Да вы самый известный человек в городе. О, это было бы здорово! Я должен спросить Гретхен, конечно. — Он посмотрел на Ларри. — Словарь у тебя?

Ларри показал его.

Смех в комнате заставил Джефффа повернуться.

— Что смешного?

Смех стал еще громче.

— Так ведь рекорд, — усмехнулся Феррара. — Познакомиться с девушкой и сделать ей в тот же день предложение, ну, ладно, бывает. Но используя словарь?

Джеффф покраснел. Вилли Рэй потрепал его по плечу.

— Наплюй на этого мужлана, мальчик. Дело не в рекорде. Просто он тебе завидует.

Не похоже, чтобы это помогло, судя по цвету щек Джефффа.

— Плевать на этого мужлана не стоит, — сказала Мелисса. Она подняла руку и посмотрела на часы. — Ладно, хватит. Уже половина одиннадцатого. Побережем здоровье. Мы сражались в битве сегодня, не забыли? — Она кинула на Джеймса озабоченный взгляд. — И бедному доктору Николсу рано утром в больницу.

— На самом деле, рано, — согласился Николс. — Адамс согласился подготовить первоочередной список сегодня вечером, и я должен первым делом ознакомиться с ним. У нас десятки тяжело раненых кроме всего остального.

Майк кивнул.

— Да, конечно, я согласен. Ну и… — Он посмотрел на Джефффа. — Ты остаешься здесь сегодня вечером?

Неуверенно, Джеффф посмотрел на Эда.

— Ну, если директор не против. — И показал на своих друзей. — Мы бы хотели все вместе заночевать здесь. Где-нибудь рядом с библиотекой, я думаю. Гретхен и остальные спят в настоящее время, но они проснутся рано и… и… — Он выпрямился. — Мы теперь вместе с ними все будем новая семья, поскольку Ларри, Эд и Джимми живут со мной, и они будут, я думаю, кем-то вроде как дядей или что-то в этом роде — поэтому мы считаем, что мы должны быть здесь, когда они проснутся. Просто потому… — Он пытался подобрать слова.

— Безусловно, — согласился Пьяцца. Он полез в карман и подошел к нему с набором ключей. Быстро, он стал снимать один из ключей.

— Но только не в библиотеке. Там всю ночь будут работать люди. Кроме того, в моем кабинете есть ковер. Вы хоть сможете немного выспаться. Просто постарайтесь уйти оттуда, прежде чем придет Лен Траут и не прогонит вас сам. Он с утра всегда слегка не в себе. Низкий уровень сахара в крови, вы же знаете. И обычно немного ворчлив, пока не выпьет кофе, а вы перекроете ему доступ к кофеварке.

Выглядя немного встревоженным, Джеффф взял ключ. Школьникам было хорошо известно, что не стоит попадаться на глаза замдиректора, прежде чем он не примет свою дозу из трех чашек кофе с большим количеством сахара и сливок. Не дай бог.

Он и его друзья умчались. Скорей заснуть, вставать рано.

* * *

Когда они ушли, Квентин Андервуд тяжело вздохнул.

— Проклятье. Я до сих пор думаю, что парень поторопился, но вы знаете, что? После того кошмара, в котором мы все оказались, клянусь, моя душа просто тает, когда я представляю себе, как молодая женщина идет вниз по проходу в свадебном платье к алтарю.

Дрисон кивнул.

— Я тоже переживаю. Весь город с ума сойдет, когда это случится.

Его глаза расширились.

Майк рассмеялся.

— Да, а я намеревался опередить его, Генри. Если мы сможем уговорить Джефффа не торопиться с женитьбой, что будет далеко не просто, уверяю вас, потому что я-то видел уже девушку, то я хотел бы назначить свадьбу через четыре дня.

Мелисса удивилась.

— Через четыре дня? — Ее глаза обратились к стене. — Так, где у нас тут календарь? Вот, это будет семнадцатое.

— Какая разница! — провозгласил Дрисон. — Насколько я понимаю, — он хлопнул в ладоши — через четыре дня будет теперь будет наше Четвертое июля!

Майк улыбнулся.

— Да, похоже. То, что нам нужно. Праздник, парад, фейерверк — и в довершение — самая большая свадьба, которую этот город когда-либо видел.

И тихо добавил: — Это будет память для всех. — Он подарил Ребекке нежную улыбку. — И не для всех.

* * *

На этом совещание закончилось. Когда Мелисса шла по коридору к выходу из школы, она услышала быстрые шаги позади. Обернувшись, она увидела, что ее догоняет Джеймс Николс.

Нагнав ее, врач расплылся в улыбке.

— Могу ли я проводить вас домой? — спросил он.

Мелисса усмехнулась.

— Вот же бессовестный! — воскликнула она.

Николс был поражен.

— Я? Но я просто…

Мелисса покачала головой и взяла Джеймса за руку.

— Нет, не вы, доктор. Я очень рада, что вы хотите проводить меня. — Когда они прошли вниз по коридору, она усмехнулась. — Я имела в виду одного бывшего школьника, шахтера. Профессиональный боксер в роли свахи. Вот же бессовестный.

Николс выглядел неловко.

— О-о-о.

Они прошли еще немного. Он откашлялся.

— На самом деле, мне намекнула Ребекка. Но, — снова большая улыбка — это не значит, что я не думал об этом сам.

Мелисса повернула голову, изучая его. Его улыбку. Ей нравилась эта улыбка. Безумно. Это была веселая, счастливая, искренняя улыбка. Улыбка немолодого уже человека. Ему было пятьдесят пять лет — она знала, что он всего на два года моложе ее. Надежный, уверенный в себе, и радующийся, как мальчишка. И годы ему не помеха. Она любовалась им.

Теперь они оба улыбались. Забыв о своем возрасте. Давно подкрепившем их знанием и уверенностью. Неуклюжие юношеские ласки на заднем сиденье автомобиля казались древней историей. А боль и страдания, пришедшие на смену, казалось, отступили далеко-далеко.

Когда они вышли из школы и начали спускаться к стоянке у дороги, рука Джеймса обвила талию Мелиссы. Бережно и легко, он прижал ее к своему плечу. Она склонилась к нему, накрыв его руку своей. Ее пальцы нащупали обручальное кольцо.

Мелисса знала, что Джеймс был вдовцом. Его жена погибла в автомобильной аварии, но подробностей она не знала.

— Как давно…

Судя по всему, он прочитал ее мысли.

— Достаточно давно, — был его ответ. — Я очень переживал, Мелисса. Долго и трудно. Я ее очень любил. Но это было достаточно давно.

* * *

Когда Майк и Ребекка подошли к дому — дому семей Рот и Абрабанель, так как по взаимному согласию они решили жить вместе постоянно — Ребекка повернулась и прильнула к Майку. Он обнял ее, и они начали целоваться.

Минут через пять они оторвались друг от друга. Ну, почти. На полдюйма.

— Я должен поговорить с твоим отцом, — тихо сказал Майк.

Ребекка кивнула и прижалась головой к его груди. — Когда ты хочешь сделать это, Майкл? — прошептала она.

— С твоим отцом?

Она покачала головой. — Да нет же. — И улыбнулась, все еще не отрываясь от его груди. — Не думаю, что с этим будут затруднения, как я опасалась раньше. Я, конечно, не уверена, но после того, что сказала Мелисса…

Она уткнулась носом в его плечо.

— В последнее время он читает этого философа, по имени Спиноза. И часто улыбается. Мне, почти каждый раз. А тебе при встрече постоянно. Как будто он что-то знает про нас.

Майк усмехнулся.

— Вероятно, он догадывается.

Ребекка слегка отвела голову и посмотрела Майку в глаза.

— Я сделаю все, что ты хочешь, — тихо сказала она.

Майк внимательно смотрел на нее в лунном свете. Ее глаза были, как темные озера, спокойные, чистые, любящие.

— Ты предпочла бы не спешить, — сказал он. Как бы констатируя факт.

Ребекка замялась. Затем смущенно сказала: — Ну, не совсем!

Ее руки внезапно заскользили по его ребрам, как бы разминая их, почти зондируя. Майк почувствовал, как огонь пробежался от пальцев до пят, потом по позвоночнику к голове. Она задрожала и прижалась поближе.

— Не совсем!

Она засмеялась, нетерпеливо подставив свои губы. Еще пять минут поцелуев.

Когда они оторвались друг от друга, она нежно улыбнулась.

— Но да. Если ты не возражаешь. Я пока…

Она опять замялась, подыскивая слова. Майк нашел их за нее.

— Ты очутилась в новом мире, и пока еще с трудом осваиваешься в нем. Тебе нужно время, чтобы мысленно изучить и обставить каждую комнату, прежде чем окончательно поселиться в новом доме.

— Да! — она сказала. — О, да. Именно так, Майкл. — Она смотрела на него снизу вверх. — Я так люблю тебя, — прошептала она. — Поверь мне, это именно так.

Майк поцеловал ее в лоб.

— Ладно, тогда. Вот как мы сделаем.

На мгновение, чувствуя ее плечи под своими руками, он почти зашипел. От желания.

Затем тихо засмеялся.

— Вот же черт! Мой дедушка всегда говорил нам, что молодежь не знает такого понятия — ожидания. К тому времени, как дело доходит до свадьбы, — говорил он, — вы уже надоели в постели друг другу.

Ребекка хихикнула. Как легко они говорят и шутят об этом!

Майк отступил. Дюйма на два, может быть, на три.

— Ладно, тогда, — повторил он. — Мы обручимся. Как полагалось в добрые старые времена. И будем ждать столь долго, сколь вы хотите, Ребекка Абрабанель.

Он отступил еще на несколько дюймов — медленно, неохотно, но твердо.

— Я поговорю с твоим отцом завтра.

И ушел.

Стоя на крыльце, Ребекка смотрела ему вслед, пока он не завернул за угол, махнув на прощанье рукой. Она стояла, выпрямившись и прижав ладони к губам. Наслаждаясь страстью, которая металась по ее телу, как бушующий прилив.

Ждать придется недолго, Майкл! О, я так люблю тебя. О, я так хочу тебя.

Глава 27

Гретхен проснулась в панике. Запутавшись во времени и пространстве, но в основном, из-за памяти о вчерашнем.

Ее взгляд устремился к двери. Закрыто. На мгновение, ей полегчало. Дверь подсказала ей, что ее память не была ложной. Она вспомнила закрывающуюся дверь и улыбающееся лицо.

Тогда она села. Ее глаза осмотрели комнату. Этот давно привычный акт бдительности успокоил ее. Ее семья спала на полу, сбившись в кучу, в переплетенье рук и ног. Инстинктивно прижимаясь друг к другу, хорошо знакомые с убийственным холодом зимы. Даже в середине лета, ощущение соседнего теплого тела приносит чувство безопасности.

Улыбаясь, Гретхен посмотрела рядом. Ее собственный ребенок лежал в колыбели под ее рукой. Вильгельм крепко спал. Слева от нее, Аннализа вдруг прижалась к бедру Гретхен, реагируя на внезапно отодвинувшееся плечо. Справа от нее, бабушка, также подвинулась к ней. Бормоча, теперь уже в полусне, в обычном беспокойном старческом сне.

Глаза Гретхен вернулись к двери. Памяти накатилась, настойчиво требуя.

Я должна знать точно!

Мягко, насколько возможно, она высвободилась от других. Бабушка проснулась окончательно. Старуха явно не могла сообразить, где это она. Гретхен передала ей Вильгельма. Бабушка привычно взяла ребенка. Знакомый процесс успокоил ее.

Гретхен встала и подошла к двери. Она услышала слабые звуки голосов в коридоре. Не слова, просто голоса. Она колебалась.

Я должна знать точно. Твердо, решительно, почти отчаянно, она открыла дверь.

И увидела четырех молодых парней. Сидящих на полу и прислонившихся спинами к противоположной стене коридора, вытянув перед собой ноги. Они были увлечены веселой, но спокойной беседой.

Внезапность, с которой Гретхен открыла дверь, заставила их вздрогнуть. Четыре лица резко повернулись к ней.

Она видела только лицо в середине. Улыбающееся, почти сияющее, теперь. Вот он поднялся на ноги, подошел к ней, с таким желанием во взгляде. Зеленые глаза, олицетворение весны. Олицетворение жизни, увеличенное очками.

Гретхен чуть не рухнула на пол от облегчения. Дрожа, она прислонилась к дверному косяку, сжимая его руку. Через мгновение она была уже в его объятиях.

Они спасены.

* * *

Она заметила, не задаваясь причиной, что один из друзей Джефффа быстро удалился, как только она вышла из своей комнаты. Минуту или две спустя, он вернулся. С несколькими людьми постарше.

Двоих из них Гретхен знала — герцогиню и главного воина. К ее облегчению, они оба широко улыбались. Гретхен была почти уверена, что влиятельные лица в мире Джефффа запретят его брак с такой, как она. А когда она увидела молодую женщину, сопровождавшую их, ее челюсть вообще отвисла.

Она никогда не видела таких прежде — в ее городе им давно было запрещено появляться — но никаких сомнений не было.

Еврейку ведут на суд?

Что женщина еврейка, Гретхен была уверена. Характерная внешность, оттенок кожи, ее длинные, вьющиеся черные волосы! — именно такие описания она слышала. И люди всегда говорили, что еврейки были чудо как хороши, так что наверняка это была она.

В том, что ее ведут на суд, Гретхен не была так уж уверена. Она очень мало знала о дворянах, князьях, королях, их жизни и их судах. Но держаться с такой уверенностью?

Гретхен сразу же попыталась скрыть свое удивление. У нее не было никакого предубеждения против евреев, и у нее не было никакого желания оскорбить эту женщину. Оставив в стороне видимое чувство достоинства еврейки и неизвестные ей тонкости американского правосудия, единственное, в чем Гретхен была точно уверена, внимательно присмотревшись, что еврейка была наложницей военачальника.

Герцогиня подошла первая, раскинув руки в приветствии, и Гретхен снова потеряла самообладание. Герцогиня обнимала ее!

Гретхен не могла понять большинство из того, что говорила герцогиня. Она узнавала многие слова, но их смысл был каким-то бредовым для нее.

— … получишь — непонятно — это первое! Хватит тебе — непонятно — смешок — в халате! Потом — непонятно — поможешь нам. Непонятно — нужны хорошие люди, но — непонятно — отделять зерна от — непонятно (плевел?).

Еврейка начала говорить, переводя слова герцогини. Ее немецкий был великолепным. Акцент, правда, был немного странным. Голландским? Испанским? А классический стиль изложения был непривычен Гретхен, но она прекрасно понимала.

Сами слова, по крайней мере. Содержание же было просто безумным.

* * *

Все, что произошло в тот день, было безумным. И на следующий день, и на следующий… Гретхен подчинялась, конечно. В любом случае, у нее не было никакого выбора, и лишь постоянное присутствие Джефффа заставляло ее держать себя в руках. Правда, ее муж тоже был немного сумасшедшим, как и остальные американцы, но Гретхен уже доверяла этим зеленым глазам. Во всем.

На четвертый день, день свадьбы, Гретхен примирилась с ее новой реальностью. Да почему бы и нет? Были вещи и похуже в этом мире, чем потерять свой разум или отправиться на небеса. Намного хуже.

Глава 28

Гретхен смотрела на то, что происходило в большом новом здании, которое американцы построили рядом с тем, что они называют 'электростанция'. Ей с трудом удавалось сдерживаться от смеха. Толпа наемников, заполнивших помещение, выглядела перепуганным вымокшим стадом. Американцы, очевидно, пропустили их через тот же водный процесс, который пережили Гретхен и ее семья. И она подозревала, что с ними обошлись куда более бесцеремонно, чем герцогиня с ее семьей.

Но это, конечно, было не основной причиной их страха. Бывшие солдаты, не имеющие на себе ничего, кроме полотенец обернутых вокруг талии, вряд ли наслаждались зрелищем других солдат, держащих в руках оружие. Хорошо хоть не тех свирепых американских минипушек с их необычным скорострельным механизмом. В руках у них были помповые дробовики, так они их называли. Некоторые из наемников видели это оружие в действии на поле боя, и слухи о нем быстро распространились среди них.

Поэтому они стояли молча и неподвижно. Дрожа от страха больше, чем от холодной мокроты.

Гретхен почти сразу заметила знакомое лицо. Насмешливое настроение ушло, сменившись удовлетворением.

Значит, он снова выжил!

— Генрих! — крикнула она, бросившись к толпе. — Генрих — смотри! Это я — Гретхен!

Увидев ее, Генрих пораженно разинул рот. Гретхен усмехнулась. Она не была удивлена его реакцией. Генрих видел ее много раз. Но никогда такой чистой и в такой одежде. Гретхен получила ее этим утром, когда герцогиня отвела всю ее семью в то место, что они называли рынок. Блузка была немного странной, но не такой уж диковинной. А впечатления!

Эти два часа прогулки по совершенно неизвестному ей другому миру, да нет, другой вселенной! Она сразу полюбила свою новую одежду, особенно 'голубые джинсы' и — о чудо из чудес! То, что они называли 'кроссовки'.

Радостно подпрыгивая на своей волшебной обуви, Гретхен приблизилась к человеку, который, возможно, мог когда-то стать ее хозяином. Доброму Генриху, ласковому Генриху, осторожному и хитрому Генриху. И крутому Генриха тоже. Но, увы, недостаточно крутому, чтобы бросить вызов Людвигу.

* * *

Мелисса чуть не задохнулась.

— Она что, сошла с ума? Мы не сможем защитить ее в этой толпе головорезов!

Стоящий рядом Джеймс покачал головой.

— Защитить ее? От чего?

Он показал на мужчин, начинающих собираться вокруг Гретхен. Улыбающихся мужчин. Уже не испуганных.

— Взгляните на них, Мелисса. Они что, выглядят как бандиты? Скорее… — Он фыркнул. — Как дети, суетящиеся вокруг мамочки.

Мелисса присмотрелась. Толпа вокруг Гретхен быстро накапливалась. Молодая германка стала средоточием всей комнаты. Гретхен и мужчины вокруг нее вели оживленную беседу. Мелисса не могла разобрать многих слов, но почти сразу схватила суть. Ну, примерно, конечно. Испуганные и растерянные люди искали объяснений, причин, спрашивали о своем будущем. Что вообще с нами происходит? Теперь она была уверена в этом.

— Помните, как вы говорили недавно, — пробормотал Майк. — Это женщина, олицетворяющая саму жизнь.

* * *

Первым она убедила Генриха. Генрих, и около двадцати человек с ним, пошли за ней. Все они не пострадали в битве. Что было достаточно удивительным. Отряд Генриха, как и Людвига, был в передней линии. Но они были аркебузирами, а не копейщиками. К их счастью, они оказались среди католических наемников, которым приказали атаковать людей Хоффмана. Они не попали под огонь пулемета М-60. И последующие залпы ружейного огня пришлись в основном на противоположный фланг их отдельной группы войск.

Гретхен выбрала Генриха и его людей первыми по многим причинам. А то, что он прекрасно говорил по-английски, стало дополнительным бонусом.

Она лично представила его Фрэнку Джексону. Затем Генрих разговаривал сам. Через десять минут Джексон кивнул и протянул руку.

Американская армия только что получила своих первых немецких новобранцев.

* * *

Так прошел день. Второй, третий. В первый день американцы были настороженными. Но посмотрев на облегчение и радость, с которой бывшие обитатели обоза, собравшиеся на площади, встречали людей, 'выбранных' Гретхен, они начали расслабляться. На третий день Майк, вытирая лицо, тяжело вздохнул.

— О Боже. Я не знаю, сколько я еще смогу это выдержать.

Он попытался отстраниться от громкого галдежа вокруг.

Рядом с ним на происходящее мрачно смотрел врач. Женщины с узлами, дети, старики. Сидящие на корточках на земле у электростанции, обменивающиеся новостями. Это были люди, которые искали мужчин, не найденных в других местах. Надеющиеся, что они в плену, а не пали на поле боя, и хотевшие выяснить это.

— Да, — согласился Николс. — Как просто убить человека. А вот выслушивать их семьи позже…

Глаза Майка обратились на мальчика лет восьми. Лицо было заплаканным. Скорбным. Папа ушел навсегда.

Майк отвернулся.

— Сколько еще осталось? — спросил он, кивнув в сторону нового здания, пристроенного к электростанции. 'Центр обработки', - как все теперь называли его.

Третий человек в их группе, Дэн Фрост, дал ответ.

— Не так уж много. Намного меньше, чем я думал, по правде говоря.

— А я не удивлен, Дэн, — сказал Майк. — Ничуть. Из того, что Ребекка и Джеффф рассказали мне, Гретхен и ее люди имели несчастье попасть в руки самых худших типов среди наемников. Большинство же других…

Джеймс прервал его, указывая на группу людей, уходящих по дороге. В их центре, в одном лишь полотенце, был человек чуть старше тридцати.

— Большинство других нормальные люди. — Он улыбнулся Майку. — Помнишь, как отреагировала Мелисса, когда ты охарактеризовал их? Просто обычные люди. Затраханные люди в затраханном мире.

Майк кивнул.

— Да, вряд ли среди них всех было больше сотни подонков. Гретхен более милосердна к ним, чем я, вероятно, был бы на ее месте.

— Кто-нибудь из их женщин и детей жаловался? — спросил Дэн.

Майк и Джеймс усмехнулись одновременно.

— Навряд ли! — фыркнул Майк. Он кивнул в сторону небольшой толпы несчастных людей на корточках, недалеко от центра обработки.

— Эти люди плачут по погибшим, Дэн. Те же, кому доставалось от подонков, чуть ли не танцуют, когда узнают об их смерти.

Николс пригладил рукой волосы.

— Я видел, как одна женщина подошла к Гретхен и спросила что-то. О судьбе ее так называемого 'человека'. Я разобрал имя Диего. Когда она услышала, что сказала Гретхен, она просто рухнула. Плача, как ребенок. Она повторяла два слова, снова и снова.

Его лицо стало мрачным.

— Я плохо знаю немецкий, но тут понять было нетрудно. Слава Богу, слава Богу.

Он замолчал, нахмурясь. Начальник полиции откашлялся.

— Вот что, ребята. Нужно поговорить и принять решение. Я сам осматривал тело, прежде чем мы похоронили его. Док Адамс был прав. Человек, вероятно, умер бы в любом случае, но причиной смерти явилась не стрельба. Он был зарезан. Представляете, так это аккуратно забит, как забивают скот.

Майк посмотрел на него.

— Вы знаете, мое мнение, Дэн. Оно вас удовлетворяет?

Фрост нахмурился.

— Черт возьми, нет! Удовлетворяет? Я же представитель правоохранительных органов, в конце концов. У меня данные, свидетельствующие об убийстве первой степени и несколько свидетелей, видящих двух известных вам людей на месте преступления. И вы хотите знать, удовлетворяет ли меня это?

Майк молчал. Джеймс, посмотрев на него, спросил: — Вы говорили с Джефффом об этом?

Начальник полиции стоял все еще нахмуренным.

— Нет, — сказал он решительно. — И у меня нет пока никакого намерения говорить с ним. Нет, если мы не решим выдвигать обвинение.

Майк снова промолчал. Тогда Джеймс продолжил: — Мелисса сказала мне, что Гретхен всячески укрывала свою младшую сестру, чтобы она не бросалась в глаза этому подонку…

Дэн сплюнул на землю.

— Черт возьми, Джеймс, разве в этом дело! У меня нет сомнений в том, что произошло. И почему. — Он потер шею. — Просто это принципиальный вопрос, вот и все.

Теперь в его голос закрался юмор.

— Правда, любой суд присяжных в этом городе вынесет несомненный вердикт 'оправданное убийство'. Особенно после того, как узнают подробности про так называемую жертву. Этот парень выглядел сущим дьяволом, я сам чуть не выстрелил в его труп два или три раза, просто чтобы убедиться, что он точно мертв.

Дэн вздохнул.

— Но зачем вообще нужен суд, если у вас абсолютные права? Будет здорово, правда? Должен ли я их арестовать сразу после завтрашней свадьбы, или мне подождать день, чтобы она успела забеременеть?

Майк продолжал молчать. Джеймс отвернулся. Также молча.

Решение начальника полиции и так всем было ясно.

— Черт с ними. Если уж я так помешан на принципах, я могу всегда напомнить себе, что это произошло вне моей юрисдикции.

Майк кивнул.

— Хорошо, — сказал Джеймс. — Слухи, конечно, будут. Адамс очень хороший врач, но он не умеет держать язык за зубами. В настоящее время, уже по крайней мере полдюжины человек, кроме нас, знают эту историю.

Майк и Дэн улыбнулись одновременно.

— Черт возьми, да — вот уж понарассказывают! — фыркнул начальник полиции. Его глаза с восхищением смотрели на окружающие холмы.

— Мы родом горцы, док. У любого горца есть подобные истории. Более или менее кровавые. Тот не человек, кто не может похвастаться каким-нибудь сорвиголовой в своей родословной.

— Мой прадед был грабителем банков, — весело похвастался Майк. — Говорят, что он убил двух охранников в одном из ограблений.

Дэн усмехнулся.

— Фигня! По моим данным, он был просто мелким конокрадом.

Он прервал показной протест Майка.

— Если уж говорить о предках-разбойниках, нужно вспомнить первого мужа моей пра-пра-тети Бонни, Лероя. Как говорят, он зарезал четырех человек в поножовщине на речном судне. Во время игры в карты. Также говорят…

— Какая мелочь, — усмехнулся Николс. — Деревенщины. Хотите услышать настоящие истории? — Он потер руки. — Добро пожаловать в гетто! Начнем, пожалуй, с моего троюродного брата Энтони. Настоящий зверь в человеческом облике, все так говорят. Начал он в тринадцатилетнем возрасте… — Он снисходительно посмотрел на отроги Аппалачских гор. — И с тех пор из тюрем не вылазил…

* * *

К вечеру третьего дня задача Гретхен была выполнена. Город Грантвилль, в одночасье, в два раза увеличил свое население. Некоторые из германских солдат, так же, как Генрих и его люди, поступили в американскую армию. Но большинство из них воспользовались возможностью заняться чем-то другим или, достаточно часто, вернуться к давно знакомой работе: фермера, шахтера, плотника, строителя.

В течение следующих нескольких недель, толпы, сосредоточенные в центрах для беженцев, начали уменьшаться. Один за другим, неуверенно, иногда на время, американские семьи начали принимать к себе на постой германцев. Процесс часто начинался на совместной работе. Обнаружив, что человек рядом с ними, хотя и говорил на незнакомом языке и вел себя довольно необычно, но уверенно обращался с молотком или перекрывал норму добычи угля. Или просто был вежлив и дружелюбно улыбался.

* * *

А остальные? Те, кому Гретхен отказала в доверии?

Сами они, конечно, ожидали, что их казнят. Но их дальнейшая судьба была гораздо более странной, и, по правде говоря, тревожила их не хуже ожидания казни.

Ни один из этих мужчин никогда не видел раньше фотографий. Увидев на листах бумаги свои собственные лица, многим стало дурно. Но надпись на листах-плакатах была еще хуже. Многие из них читать умели. Большинство из них, по правде говоря, хотя Гретхен и была невысокого мнения об уровне их грамотности. Те же, кто не мог, услышали перевод от их грамотных товарищей.

Плакаты были одинаковыми, за исключением фотографий и имен.

Разыскивается для казни.

Этот человек объявлен вне закона.

Если он попадется где-нибудь на американской территории

после 5 июля 1631 года,

убей его без разговоров.

Генрих выступал в качестве разъяснителя.

— У вас есть два дня, — прорычал он. — Советую двигаться побыстрей. Пешком, и ничего, кроме одежды на вас.

Бывший командир терции откашлялся.

— Это ясно, — скулил он. — Скажи только, как далеко это — эта американская территория простирается?

Генрих обратился к Майку за ответом. Майк ничего не сказал. Он просто весьма выразительно посмотрел на бывшего командира.

* * *

Через несколько месяцев бывший командир терции нашел себе другого работодателя. Царская Россия, подумал он, пожалуй, подойдет, по расстоянию.

Глава 29

Когда именно наступит праздник Четвертого Июля, зависит от того, кого вы спросите. Разногласия лежали в основном по религиозным различиям, но не совсем. Современный григорианский календарь был провозглашен декретом папской буллы в 1582 году и сразу же был принят в Испании, Португалии, Франции и Италии. В течение двух лет, большинство из католических государств Священной Римской империи последовали их примеру, вместе с теми частями средневековых Нидерландов (современного Бенилюкса), которые находились еще под контролем Испании. Швейцарцы начали процесс перехода на новый календарь в 1583 году, но не везде, новый календарь распространился на всю страну лишь в 1812 году, а венгры имели его уже в 1587 году.

Затем… Ничего не менялось в течение столетия. Протестантские и православные страны уперлись и по-прежнему придерживались юлианского календаря.

Итак, какой же это был день? Ну, по мнению шотландских кавалеристов и протестантов из Баденбурга, которых пригласили на празднование, это, безусловно, не было четвертого июля. Глупости! Что с того. Грантвилль был американским городом, а американцы уж знают, когда четвертое июля. И кроме того, все любят парад!

* * *

По сравнению с официальными парадами здесь в подготовке царил сплошной бардак. Генри Дрисон отчаянно пытался придать хоть какой-то порядок шествию, но вместе с тем мэр был поражен как оцепененим, так и энтузиазмом участников. Оцепенение главным образом охватило слишком уж резко попавших в новый для себя мир бывших католических наемников. Энтузиазм же бурлил среди школьников, у которых имелось свое собственное мнение о правильном порядке вещей. Особенно у Джули Симс, которая возглавила весь этот кавардак с воодушевлением и восторгом.

Мэру города было далеко за шестьдесят. Он сдался.

Пусть чирлидеры идут первыми.

Когда они услышали эту новость, шотландцы были в восторге. Восторг поуменьшился и перерос в недовольство, когда они узнали об их собственном планируемом месте в параде.

Как это? Мы не увидим 'O!" эти марширующие колени! Издевательство!

Так, начался первый маленький раздрай в походном порядке. Шотландские кавалеристы, все бывшие кальвинистами, знали, что человек родился в грехе, и они были полны решимости доказать это. Треть из них покинули свои места в параде до того, как он даже начался. По маршруту парада все было уже забито людьми, тогда шотландцы-нарушители весело направили своих коней по боковым улицам и переулкам, пока не нашли подходящее место, с которого удобно было наблюдать парад. Почему бы и нет? Ведь нужно же размять лошадей.

Несмотря на свое собственное жгучее желание полюбоваться коленями Джули, Маккей попытался остановить их. Но Леннокс утихомирил его.

— Будь проще, парень, — спокойно сказал он. — Парады сами по себе глупое дело, пусть суетятся американцы. А кроме того… — Он ехидно пошевелил роскошными усами. — Ты будешь выглядеть полным дураком в глазах чужаков, размахивая тут мороженным, как саблей, как на поле боя… Вдобавок, закапаешь себе весь мундир.

Проникшийся Маккей спас свое начавшее таять мороженое единственным способом, известным во всей Вселенной. Он продолжил есть его. Поправив расположенные по бокам седла пистолеты, зажатые в внушительного вида скобах, командир шотландцев принял насколько возможно безмятежный вид.

— Замечательное лакомство, — пробормотал он. — Как они — м-м-м — его?

Леннокс воспринял это как риторический вопрос, поэтому промолчал. Он знал ответ, как это делается, потому что Вилли Рэй Хадсон показал ему. Просто, на самом деле, если вы умеете делать лед.

Леннокс изучал продолжавшееся построение парада, пытаясь понять, когда же начнется движение. С его места вид был не лучший. Огромный автомобиль для перевозки угля впереди, который американцы называли БТР, с их одержимым пристрастием к сокращениям-аббревиатурам, прекрыл весь обзор.

Боевая машина, бронетранспортер! Вот смех-то! Леннокс не сдержал усмешки. Задняя часть автомобиля была открыта, и американские солдаты подсаживали туда германских детей. Некоторые из наиболее смелых германских взрослых, как и подобает беспокоящимся родителям, всячески удерживали своих любопытных малышей от поездки.

Улыбка Леннокса исчезла. При виде своего командира, все еще с наслаждением жевавшего мороженое, к нему вернулось беспокойство. Леннокс провел много часов в общении с Вилли Рэем за последние несколько недель. Суровый немолодой шотландец и веселый старый американский фермер прониклись симпатией друг к другу.

Мороженое, да. Вилли Рэй показал ему большой запас ароматизаторов, по-прежнему доступных на рынках. Объяснил, что можно использовать на сахар клен. Обычный рафинированный сахар почти исчез.

То же было с зерном, овощами, мясом и яйцами. Даже со строгим нормированием, пищи, хранящейся в супермаркетах города, хватит не более, чем на два месяца, как говорили их владельцы и менеджеры. Небольшое количество американских ферм, оставшихся после Огненного Кольца, не могло восполнить запасы. Продовольственная ситуация была такой еще до того, как население Грантвилля удвоилось после битвы.

Размышления Леннокса на минуту свернули в сторону, выцепив другой аспект американской эксцентричности. Они настаивали на своем названии этой битвы.

В целом Леннокс осознавал их право на это, даже если такое и выпадало из обычной практики в его время. Большинство сражений в семнадцатом веке были мимолетными. Небольшие стычки между армиями, которые столкнулись почти случайно на опустошенной земле в поисках пищи и крова. Что-то вроде грызни между собаками в переулке.

Но зачем называть это Битвой при Сортире? Он понимал причину, но для него это не являлось доводом. Они были причудливым народом, эти американцы. Леннокс не мог представить другой нации, которой пришло бы в голову назвать бой в честь четырех девочек, прятавшихся в сортире.

Он не видел в этом никакой логики. Кроме, пожалуй, мрачного полускрытого юмора. Но не сути дела. Американцы были сотканы из противоречий. Только народ простолюдинов, подумал он, каждый из которых обладал гонором дворянина, может найти логику в таком. Народ, уплетавший мороженое, уверенный, что зерно и мясо будут найдены.

Леннокс не понимал их. Но они уже вошли в его сердце, а с непониманием он разберется. Он никогда раньше не сталкивался с такими уверенными в себе людьми, а уверенность хорошее лекарство от всех болезней.

БТР впереди вздрогнул, готовясь к движению.

— Парад начинается, парень, — заявил он. И кисло добавил: — Как прекрасно бы было, если бы командир шотландцев закончил есть мороженое и не выставлял бы нас всех идиотами.

Маккей согласно закивал. Но не бросил мороженое, пока оно не исчезло единственным подходящим способом, известным во всей Вселенной.

* * *

Где-то в середине парада, Майк и Ребекка шли рука об руку. Почти в голове колонны профсозов СГА.

Его внимание привлек отблеск света на ее руке.

Ребекка улыбнулась и подняла свои сжатые в кулаки руки.

— Это так красиво, Майкл. Где ты его взял?

Майкл улыбнулся ей в ответ.

— Это секрет, ответил он. И останется таким, если Моррис будет держать рот на замке.

Майк хотел сначала подарить Ребекке обручальное кольцо своей матери. Оно было невзрачным, по правде говоря. Когда он принес его в магазин Морриса для подгонки, ювелир был ошеломлен.

— Это для Ребекки? Ни за что!

Моррис немедленно направился прямиком в витрине ювелирных изделий, которая содержала лучшие кольца его коллекции. В этом отделе старых ценников не было. Семья Рот передала казначейству города большинство своих ценностей неделю назад. Драгоценности, золото и серебро семьи Рот предлагались американцам в их первой новой твердой валюте.

Моррис открыл витрину и достал кольцо.

— Посмотри вот на это чудо. По-моему, и размер подходящий.

Майк нахмурился.

— Если то, что я принес, было достаточно хорошо для моей матери, я не вижу почему…

Моррис также нахмурился.

— Твоя мать была прекрасной женщиной, Майк Стирнс. Но…

— Просто женой шахтера? Ну так что? Я тоже шахтер.

— Да, но… — все еще хмурясь, Моррис покачал головой и повторил. — Да, но она…

Раздражение Майка исчезло. Он хорошо понимал смысл этого 'да, но'… Понимал и в общем-то гордился…

Да, но она… — это потому, что весь город относился к ней, как к принцессе.

Он удивлялся этому. Выросший статус Ребекки в городе был мало связан с ее 'родословной'. Правда, Абрабанели считались у сефардов среди самых знатных семей. А возможно, и самой знатной. Но это ничего или почти ничего не значило для Грантвилля и Западной Вирджинии. То, что они знали об истории испанских евреев, можно было записать на булавочную головку.

Не в этом дело. А вот романтический ореол!

И доктор Абрабанель, дважды в день совершающий прогулки, ставшие уже привычным зрелищем для горожан. Непременно останавливающийся, чтобы обменяться несколькими словами с каждым прохожим. Все знали, что он был философом, и гордились такой честью. Единственный философ в истории города на людской памяти. Принц-джентльмен, если таковые вообще бывают. Принц в изгнании, настоящий принц, тем более имеющий такую прекрасную дочь.

Толпа школьников впереди, недалеко от них, радостно взревела, заглушая звуки оркестра, когда неторопливо идущие в колонне парада Майк и Ребекка, были замечены ими.

— Ура! ура! ура!

— Эй, глядите — это Бекки!

* * *

— Но они должны приветствовать тебя, — прошептала Ребекка, нахмурившись. — И профсоюзы СГА.

Майк широко улыбнулся.

— Черт, конечно же нет. Так мне нравится гораздо больше.

* * *

К началу второй половины дня, 'парад' полностью перемешался. Официальные участники парада начали перемещаться на тротуары и стали зрителями. А зрители, в свою очередь, стали маршировать. А вскоре грозные БТР превратились в туристические автобусы, перевозящие группы германских и американских детей по всему городу. К полудню, два ресторанчика в центре Грантвилля были забиты битком, особенно после того, как Вилли Рэй доставил туда со склада свежий самогон. На банках даже красовались этикетки: "Слёзы городских финансов." На улицы города выплеснулась торговля.

Шесть американских предпринимателей скооперировались с четырьмя бывшими германскими солдатами. На предварительных переговорах в качестве переводчика выступал шотландский кавалерист, а в конце переговоров, он и сам вступил в партнерство.

Трое из американцев были фермерами, которые, как и Вилли Рэй, имели свои собственные запасы разных самодельных спиртных напитков. Четвертый американец, Эрни Доббс, был водителем грузовика, развозившего пиво. К своему несчастью, он как раз был в Грантвилле с очередными поставками, когда вспыхнуло Огненное Кольцо. Теперь эту — уже 'свою' собственность — он предоставил в качестве вклада в совместное предприятие. Остальные двое американцев договорились предоставить необходимое оборудование — состоявшее, в основном, из переносных столов и складных стульев.

Немцы, служившие в свое время вышибалами в трактирах, составили опытный персонал. К полудню, разместившись в небольшом парке рядом с общественным бассейном города, ресторан под открытым небом с таинственным названием 'Сады Тюрингии' был открыт.

— Я фейсконтроль, — произнес с гордостью шотландец, начав запускать толпу. Но большую часть своего времени ему пришлось поработать спасателем, когда дети потребовали открыть также и бассейн.

* * *

Генри Дрисон один, до упора верный своему гражданскому долгу, завершил назначенный маршрут. Но мэр провел там не более пяти минут, сердито глядя на заправку на окраине города, прежде чем, повторив обратный маршрут, присоединился ко всеобщему веселью. Он даже не стал поднимать шума в связи с грубыми нарушениями нескольких городских постановлений, явно представленных в 'Садах Тюрингии'. Молчал даже после того, когда увидел, как немецкие бармены, придерживаясь собственных традиций, начали раздавать напитки молодежи. Только безалкогольные напитки, разумеется. По мнению германцев, пиво именно к таким и относилось.

* * *

Единственные, кто вообще не участвовал в параде, были приглашенные на свадьбу. Список таковых составил более ста человек.

Большинство из них было со стороны невесты. В дополнение к собственно 'семье' Гретхен, состоящей из пары десятков или около того человек, там были Генрих со своими людьми и около пятидесяти человек из бывшего обоза.

Затем появились 'консультанты'. Во главе с Мелиссой и владельцем городского магазина для новобрачных по имени Карен Ридинг. Остальные 'консультанты', по правде говоря, были просто на подхвате у них. В основном, ученицы Мелиссы вместе с двумя дочерьми и четырьмя племянницами Карен.

Карен отвечала за все свадебные приготовления. Мелисса — за порядок на свадьбе.

Сложная задача, особенно учитывая недавнее. Гретхен вообще-то легко шла навстречу, и была в полном восторге от подвенечного платье. Даже после того, когда Карен пояснила, что это предоставляется 'только на правах аренды'. Трудность — настоящее сражение — развернулось только вокруг одного вопроса.

Мелисса, в сотый раз: — Ты не пойдешь на свадьбу в кроссовках.

Гретхен, угрюмо: — Какие же вы wahnsinnig. — Неприветливо: — Энто значит…

Мелисса, рыча: — Я знаю, что это означает, я уже выучила это слово наизусть после того, как ты использовала его с десяток раз, так вот — это именно ты сумасшедшая сумасбродка, если по-прежнему хочешь одеть их на свадьбу.

Гретхен, глядя на ноги: — А энти пытка для ног.

Мелисса, вздыхая: — … Я знаю, я и сама лично всегда страдаю в таких, заметь. Но…

Гретхен, мрачно бормоча и пытаясь пройти несколько шагов: — Я обязательно упаду и сломаю мой шея.

Мелисса, наблюдая и мрачно бормоча: — Я изменник и предатель.

Затем, рыча на своих 'помощников': — А где у нас Вилли Рэй Хадсон?

Хор голосов: — В городе, выпивает.

— Доставить его! Немедленно!

Девочки-школьницы летучим отрядом устремились на поиски негодяя. Гретхен в очередной раз споткнулась. Мелисса нахмурилась.

И пробормотала: — Просто великолепно. Мало того, что невеста едва держится на высоких каблуках, так еще и пьяный ей в сопровождение. Так мы никогда не доберемся до венчания….

* * *

Представителей жениха было гораздо меньше. Ларри Уайлд был шафером, а Эдди и Джимми дружками. Кроме того, было и несколько других мальчиков из средней школы, действующих на подхвате у Великого Старца этой группы доктора Николса.

Джеймс восхищался смокингом Джефффа.

— Хорошо сидит.

Джеффф покраснел.

— Не смешно, доктор Николс. Это не так, и вы это знаете.

Он уставился на свой наряд. Компания по прокату смокингов находилась в настоящее время в другой вселенной, а имеющиеся немногие дорогие костюмы стали общегородской собственностью и выдавались 'на правах аренды' для тех, кто в них нуждался.

— Этот был у Майка, такой большой. И остался у миссис Ридинг. Я смотрюсь в нем, как толстый пингвин.

Джеймс усмехнулся.

— И что? Ты сегодня женишься на одной из самых красивых девушек в городе, а думаешь о черт знает чем?

Джефффа покраснел еще больше. На этот раз от добродушного юмора врача.

— Расслабься, Джеффф. Через несколько месяцев, в любом случае, все изменится. Ни у одного из нас к концу этой зимы лишнего жира не останется.

Личные переживания Джефффа сменились общим беспокойством.

— Расскажите, что вы сами думаете об этом? Что мы можем сделать?

Джеймс задумчиво посмотрел в окно трейлера Джефффа, выходящее на север.

— Я думаю так, — тихо ответил он. — Там, чуть подальше от нас, есть много еды, дело лишь в том, как собрать и доставить ее сюда. Фермеры в тех местах закончили посев раньше, чем пришли наемники и начали наводить жуть. Так что…

Он пожал плечами.

— Умереть с голоду нам не грозит. Самая большая проблема — это низкокалорийная диета, которая ослабляет организм, и дефицит витаминов и минеральных веществ в пище. Тем самым открывается широкий простор для болезней.

Его голос зазвучал более бодро.

— К счастью, при дефиците продовольствия, медикаментов и антибиотиков, в аптеках и супермаркетах города, еще есть большие запасы витаминов и минеральных добавок. Мы собираемся проводить строгую программу БАД — биологически активных добавок к пище. Это должно помочь нам хотя бы в эту первую зима. — Он поморщился. — Хотя, питаясь только кашей, болезней избежать трудно.

Джеймс решил сменить тему. Он окинул взглядом помещение.

— Похоже, вы славно потрудились здесь.

Джеффф, как и хотел врач, отвлекся от своих тревог.

— Мы напрягли наши задницы в эти последние четыре дня. Нам также помогали и другие школьники. Вам нравится?

Джеймс замялся, прежде чем высказаться откровенно.

— Нравится? Это не совсем правильное слово. У вас тут будет, как в корзине с котятами. Но я хочу отдать вам должное, хотя это и выглядит как самое странное архитектурное сооружение в мире.

— Зато функционально. А функционально — значит красиво, говорил великий архитектор Ле Корбюзье, — парировал Джеффф. Он указал на дверь. — Все три трейлера соединены вместе, с хорошей теплоизоляцией в проходах.

В прежние времена через эту дверь можно было попасть наружу. Теперь она вела в новый трейлер, который был втиснут между этим и фургоном Ларри, по соседству. 'Новый' трейлер был фактически давно заброшен и подарен им прежним владельцем. Большинство времени за последние несколько дней было потрачено на то, чтобы скомпоновать все три трейлера во взаимосвязанный комплекс, навести порядок в новом трейлере и реорганизовать жизненное пространство. После свадьбы вся семья Гретхен переедет из своего временного приюта в школе в этот комплекс. Для Джефффа и его троих друзей сразу станет тесновато. Но у каждого будет свое место.

— Вы гордитесь этим, — сказал Джеймс. — Все четверо.

Джеффф улыбнулся. В улыбке сквозили и удовлетворение и печаль.

— Да, я думаю. Мы все… — Он вздохнул. — Это было очень трудно, потерять свои семьи. Зато теперь у нас будет самая большая семья в городе.

Он помрачнел.

— Надеюсь, все будет хорошо. Я знаю, будет трудно для всех нас, привыкнуть друг к другу.

Джеймс пристально посмотрел на него.

— Ты беспокоишься о Гретхен? Думаешь, она будет разочарована?

Джеффф покачал головой.

— Напротив, — признался он. — Вы знаете, я ведь показал ей это место вчера.

Он снова покраснел.

Джеймс усмехнулся: — Она прекрасна, правда?

Джеффф радостно кивнул. Но его мрачное настроение быстро вернулось.

— Вы знаете, что она сказала, выходя? Ты такой богатый… Богатый! — фыркнул он. — Да вы оглянитесь вокруг, доктор Николс. Это же просто прицеп.

Джеймс протянул руку и положил ее на плечо рослого юноши, стоявшего перед ним.

— Ты боишься, что она выходит замуж лишь за твое 'богатство'? — спросил он. — Так лично я думаю, что таких женщин большинство…

— Нет-нет. Совсем не то. — Джеффф волновался. — Я прекрасно понимаю, что она думает и почему согласилась… — Он махнул рукой. — Просто это все так…

Он опустил голову. Следующие слова были грустными, произнесенными почти шепотом. — Она не любит меня, вы же понимаете. Я не думаю, что она даже знает, что это слово означает. В отличие от меня.

* * *

В это же время, Мелисса обсуждала ту же тему с Гретхен. Когда она закончила свои неуклюжие, наполовину по-английски, наполовину по-немецки, объяснения, Гретхен нахмурилась.

— Все энти штучки для знати, — запротестовала она.

Мелисса вздохнула. Гретхен внимательно посмотрела на нее.

— Но вы считать энто важно? Для Джефффа?

Мелисса кивнула.

— Это будет иметь значение для него больше, чем что-либо другое, Гретхен. Поверь мне. Пока он думает, что ты его любишь, он будет в состоянии справиться с чем угодно.

Неуверенная, что ее слова дошли, Мелисса попыталась перевести все это на немецкий. Но Гретхен отмахнулась.

— Я понимаю.

Нахмурившееся было лицо просветлело.

— Ваще энто не проблема. Я буду работать над энтим. Очень усердно. Я хорошо уметь работать. Очень… — Она на секунду замялась, прежде чем подобрать слово. — Ja. Точно. Не лентяй.

Мелисса не могла удержаться от смеха. С оттенком грусти.

— Это уж несомненно, девочка!

Она осмотрела молодую женщину, стоящую перед ней.

— Это несомненно, — повторила она. И улыбаясь, покачала головой: — А ты знаешь что, Гретхен Рихтер, которая скоро станет Гретхен Хиггинс? Я уже верю, что ваш брак будет прочным.

Мелисса снова рассмеялась.

— Работать над этим! Какая прелесть!

Глава 30

В итоге, свадьба прошла без сучка и задоринки.

Вилли Рэй появился вовремя. И хотя он явно не был абсолютно трезвым, жизненный опыт, как говорится, не пропьешь. И в таком состоянии он сумел довести Гретхен к алтарю без происшествий. Правда, ей понадобилось довольно много времени для этого. Но она ни разу не споткнулась, а органист был не против поиграть ввволю.

Такое событие почтили вниманием многие. Церковь была переполнена. Люди стояли и в проходах и на улице снаружи. По крайней мере, половина города явилась на свадьбу, забив все окрестные тротуары.

Огромная толпа была в весьма приподнятом настроении. Не сравнить с большинством других свадеб. Для всех этих людей, как американцев, так и германцев, эта свадьба произвела впечатление взрыва солнечного света. Слова Квентина Андервуда повторяли тысячи. После того кошмара, в котором мы все оказались, клянусь, моя душа просто тает, когда я представляю себе, как молодая женщина идет вниз по проходу в свадебном платье к алтарю.

* * *

Это впечатление было общим для всех. Но во многом другом, точки зрения расходились.

Для германских участников и гостей свадьба явилась надеждой. Или, может быть, придала им уверенности. Хотя теперь они составляли больше половины этого нового общества, куда их вроде как доброжелательно приняли, все же германцы — бывшие беженцы, наемники, обитатели обоза — отчетливо ощущали свое подчиненное положение в нем. Они как бы брели в нем наощупь, мало что понимали, их чувства не могли принять того, что их считают равными.

Их сдерживали вековые привычки. Концентрированная кислота наследственных привилегий разъела их души. Даже не сознавая того, германские новички автоматически реагировали на американцев, как простолюдины на дворян. Не имело значения, что американцы сказали им. Слова вообще дешевы, тем более обещания аристократии своим подданным.

Важно было то, что всегда имело значение и сразу бросалось в глаза — поведение, манера держаться. И американцы — это было ясно видно — были дворянами. Это сквозило во всем: в разговоре, в делах, в молчании, в отдыхе. Ясно, как Божий день.

Если бы им сказали об этом, американцы были бы озадачены. Их собственные века также сформировали их, исцелив аналогичные раны. Каждый американец, подсознательно принял фундаментальную истину, само собой разумеющуюся теперь.

Я важен. Драгоценен. Я личность. Моя жизнь полноценна.

Это так и выпирало из них, неважно, знали они об этом или нет. И это было то невысказанное, бессознательное отношение, которое немецкие новички почувствовали сразу. Они реагировали автоматически и мгновенно, как Гретхен недавно, предположив, что американская учительница была герцогиней. Или как Ребекка, сразу предположившая, что шахтер был идальго.

Укоренившиеся привычки, вбитые в людей веками угнетения и жестокости, не могут быть искоренены только словами. Необходимы дела, особенно дела запоминающиеся, наглядные.

Они привыкли к тому, что немногие люди действительно ценны. Большинство нет.

Хорошая кровь. Плохая кровь. Это простое, порочное разделение преследовало Европу на протяжении веков. За эти десять с небольшим лет, в настоящее время, оно превратило центральную Европу в кладбище. Дворянство, как обычно, не заботясь о цене мяса, выступило в роли мясника по отношению к простому народу. Почему бы и нет? Жизнь этих людей ничего не стоит. Им неведомо чувство боли, как нам.

Хорошая кровь, плохая кровь. А сейчас американцы давали понять своим новым братьям. Это не важно. Для нас это ничего не значит.

* * *

Для американских участников и гостей свадьбы все смотрелось под несколько другим углом. 'Кровь' вообще не обсуждалась. В конце концов, приличное их количество и само имело немецкое происхождение. Дело было в тонкостях общественного положения, класса.

Независимо от плебейского Аппалачского 'рода' Джефффа, он считался одним из городских приличных парней. Все это знали, хотя некоторые и подтрунивали над ним, называя 'зубрилой' или 'фанатом'.

Ну а Гретхен в глазах многих еще до объявленной свадьбы была 'отбросом общества'. А после этого некоторые стали выражаться еще хуже. Потаскуха, дорожная шлюха.

Но, как верно подметил Майк, правильно сформированное общественное мнение сметает все на своем пути. Так что, грязные слова произносились только в узком кругу. И даже в нем не так часто. Шли дни, общественное мнение менялось. К концу свадьбы осуждающих практически не осталось, кроме маленькой горстки людей. Американцев в Грантвилле несла приливная волна романтики.

Да, да, да — все это было очень странно. Ну так что? В тысячах сказок бывало еще и не так. С Джефффом Хиггинсом было, в конце концов, все понятно. Все знали историю о том, как он и его друзья стояли с ружьями, сдерживая толпу головорезов. Если по правде, настоящий рыцарь в сияющих доспехах. В аппалачском стиле, разумеется, а что в этом неправильного?

Гретхен? Ну ей Богу, Рапунцель, с фигурой, лицом и длинными белокурыми волосами, прям точь-в-точь. Да забудьте же, наконец, о грязных ногах. И если история о том, как она спрятала своих сестер в уборной, была ужасной, она была вместе с тем и героической по-своему. Для горцев, по крайней мере.

Достаточно скоро, облагороженный вариант этой истории уже жил своей жизнью среди населения, добавив сюда окровавленный гламур. О-о-о… такие ужасы! Горные ужасы!

История, конечно, исказилась. Людвиг и Диего сплавились в один образ. Отчаянная молодая женщина и ее новый любовник в смертельной схватке покончили с препятствиями к их любви. Ужас, ужас, чистый ужас. С другой стороны, тот человек был настоящим дьяволом. Монстр, злодейство которого росло от рассказа к рассказу. Да и выглядел он внешне, как дьявол. Неужели доктор Адамс рассказывал об этом сам? (Этот известный сплетник. Но вот слухи о том, что он сам вбил осиновый кол в сердце трупа, явно уж были ложными.)

В общем, к концу свадьбы, американская половина выросшего вдвое общества, приняла новую версию событий. И близко к сердцу, по правде говоря. Один из маленьких парадоксов истории состоит в том, что простой народ заимствует романтическую мифологию дворянства и приспосабливает ее под себя. Что-то новое ковалось здесь, в этом месте, под названием Тюрингия. Что-то важное и драгоценное. Их собственная кровь будет смешиваться с другой. Как и положено, как и должно быть. Добрые крови объединятся. Так возникают великие народы.

* * *

Венчание состоялась в католической церкви города, как самой большой. Но службу вел пастор методистской церкви, к которой относил себя Джеффф. Это было необычно, но все согласились на это. Хотя ни Джефффа, ни Гретхен, не волновало то, чтобы свадьба была 'правильной'.

А что насчет пастора и священника? Ну, они давно были хорошими друзьями. Их дружба с годами выросла, благодаря взаимному интересу к богословским дискуссиям, зарубежным фильмам, и прежде всего благодаря общему хобби. Оба они были заядлыми автомеханиками, в свободное время. Довольно часто они трудились вместе, восстанавливая хорошие автомобили из хлама. Пусть другие беспокоятся о тонкостях и деталях церковной службы.

Правда, отца Маззари кое-что все же беспокоило.

— Меня волнует не свадьба, а… — Он взмахнул гаечным ключом. — Общая ситуация.

Преподобный Джонс хмыкнул. Его голова была наполовину спрятана под капотом автомобиля.

— Вы все еще думаете о Папе?

Он протянул руку. Отец Маззари передал ему ключ. Голос пастора звучал наполовину приглушенно: — Я тут почитал немного, так вот, догмат о папской непогрешимости не был провозглашен до 1869 года, так что вы спокойно можете почти четверть тысячелетия спорить с ним. — Он снова хмыкнул. — О кей, здесь готово.

Его лицо снова появилось из-под капота, ухмыляясь при виде хмурого облика своего друга.

— Все дело в указах, и вы это знаете, — проворчал отец Маззари.

По-прежнему ухмыляясь, преподобный Джонс пожал плечами.

— Да, конечно. Ну и что? На то есть адвокатские конторы.

Отец Маззари все еще хмурился. Преподобный Джонс вздохнул.

— Ларри, что еще вы можете сделать? Если вы одобряете текущую ситуацию, вам скорей нужно позвонить в инквизицию и потребовать исполнения эдикта папы о реституции. — Он прокашлялся. — Но боюсь, что я должен буду предпринять ответные меры, если вы попытаетесь захватить мою церковь. По крайней мере, настаивать, чтобы вы вернули мне мою копию фильма Куросавы 'Расёмон'.

Маззари улыбнулся.

— Ну хорошо, — пробормотал он. — Будем поступать, как лучше. Тем не менее, я был бы рад, если бы на завтрашнем церковном венчании, вы бы отказались от очередного упоминания 'Римского Блудника'.

Джонс поморщился.

— Опять вы об этом! — И затем, посмеиваясь про себя: — Не то, чтобы нынешний Папа не заслуживал такого наименования, судя по всему, что я слышал, но вот невеста сама из католической семьи, и она и так уже прошла через такое…

Он перешел к другому двигателю.

— Вас не затруднит подать мне ключ на четверть дюйма и торцевик на три восьмых?

Когда Маззари зарылся в ящичке с инструментом и деталями, Джонс продолжил.

— Как вы думаете, они действительно это сделали?

— Это между ними и Богом, — пришел ответ, вместе с торцевым гаечным ключом. — Я не буду говорить, что не сплю из-за этого. Я слышал, что тот человек выглядел, как вампир.

— Не удивлюсь, если он им и был, — пробормотал Джонс, окунаясь в работу. — Как на городских складах с чесноком, кстати?

* * *

Вот время и пришло.

Стоя у алтаря, с друзьями по бокам, Джеффф изо всех сил пытался не ерзать. Джеймс Николс, собиравшийся занять свое место, остановился и вернулся к нему.

Он говорил очень тихо, так чтобы слышал только Джеффф.

— Ты все еще можешь отказаться.

Джеффф тут же отрицательно мотнул головой.

— Нет, не могу. Вы знаете это так же хорошо, как и я.

Николс посмотрел ему в глаза.

— Просто проверка, вот и все.

Джеффф улыбнулся. Немного грустно, чуть-чуть.

— Да и не хочу. Меня волнует не свадьба, доктор Николс. Просто…

Его рука шевельнулась. Как бы нащупывая что-то.

— Все последующие годы…

Джеффф опустил голову. Николс положил руку на его плечо и наклонился.

— Послушай меня, мой мальчик. Никто не знает, что там впереди будет или не будет. Не имеет значения, на самом деле, до тех пор, пока ты делаешь свою работу. И забудь все глупости, что ты когда-либо слышал о героизме. Героизм — это лишь следствие плохой работы начальства. А твоя задача создать твоим людям, твоей жене, твоим детям — пространство, где они смогут строить свою жизнь. И частью его является крыша над их головами и еда на столе. Как и собственная кровать для стариков, в которой они смогут спокойно умереть. Как и многое другое, что ты можешь сделать для них. Просто старайся. И если ты сделаешь это, только тогда можешь называть себя человеком. Все остальное фигня. — Он сжал плечо Джефффа. — Ты понял?

Плечо под его рукой расслабилось.

— Да, док. Да.

— Вот и прекрасно.

Николс остался с ним. Через мгновение заиграл орган. В задней части церкви, опираясь на руку Вилли Рэя, появилась Гретхен.

* * *

Джеффф смотрел, как она идет, разинув рот. Он не замечал ее семенящих, неуверенных шагов на коварных каблуках. Он просто весь отдался на волну этой древней церемонии. И открыл для себя, как и многие миллионы молодых людей перед ним, что нет ничего в мире прекрасней своей приближающейся невесты.

Сомнения, беспокойства, страхи, тревоги — все исчезло. Я живу. О да, я живу.

Глава 31

Вот они и одни. Впервые одни, поняла Гретхен. К двери трейлера семья сопровождала Гретхен и ее мужа. Затем она на остаток дня и ночь разместилась в двух других отделениях комплекса.

Гретхен молча взяла своего мужа за руку и повела в спальню. Та когда-то принадлежала родителям мужа. Теперь это будет их спальня.

Войдя в комнату, она закрыла дверь и начала раздеваться. Но, взглянув на мужа, замерла. Такой застенчивый и нервничающий. Гретхен намеревалась провести это дело как можно быстрее. Теперь же, увидев его лицо, она поняла, что такое может нарушить их отношения. Мысль была невыносимой. Как бы там ни было, а она всем обязана доброте этого человека.

Тогда, улыбаясь, она убрала руки с одежды и протянула их ему навстречу. Мгновением спустя ее муж обнял ее своими собственными.

Первоначальная настороженность, с которой Гретхен приняла эти объятия почти мгновенно превратилась во что-то еще. Ведь это не был Людвиг, чьих медвежьих объятий стоило избегать. Она, не колеблясь, подняла голову, подставляя Джефффу губы. Ее губы были мягкими, приоткрыто ищущими; не каменной защитой, как в прошлом. Она почувствовала его язык и ответила тем же, следуя его примеру. Получилось даже более неуклюже, чем у него, потому что у Гретхен не было никакого опыта в поцелуях.

Она полностью расслабилась, возвращая ему поцелуи и ласки. Руки, исследующие ее тело, становились все более и более настойчивыми. Она чувствовала это. Но не боялась страсти Джефффа. Ничуть. Скоро, очень скоро, она удовлетворит его.

Ей ли привыкать? Конечно, удовлетворение похоти человека было занятием муторным, рутиной. Но не сравнить с другими хлопотами и обязанностями. С рутиной очистки от крови разграбленной кучи трофеев. С рутиной бритья насильника, с трудом удерживая свою руку с острой сталью от того, чтобы с криком души кровью пролить свою жизнь и жизни своей семьи на землю, вместе с ним.

Затем рутина пеленания ребенка. Рутина вытирания его слюней. Рутина утепления зимней одежды бабушки. Легкие, трудные, семейные дела.

Теперь не будет никаких синяков на ее теле от страсти мужа, она знала это. Никогда не будет. Можно не опасаться. Но она также осознавала, что ей придется удовлетворять эту жажду чаще, гораздо чаще — чем это требовалось Людвигу. Осознание этого не принесло страха, наоборот, только тихое удовлетворение. Это тоже являлось одним из проявлений семейных дел. Главным.

Что ее муж хотел, Гретхен даст. С удовольствием, если не с нетерпением. Закончив с обычной семейной рутиной, почему бы ей не развлечься, насмехаясь над памятью людоеда. Иронизируя над его призраком.

* * *

Наконец, Джеффф оторвался от нее. С неохотой, подумала она. К своему удивлению, Гретхен чувствовала то же самое. Такая реакция озадачила ее. Вроде обычные семейные хлопоты, ничего больше. Она, как правило, быстро управлялась с ними.

Может, это остатки чувства страха, сопровождавшего ее при этом раньше? Какое-то странное ощущение сжигало ее. Это тоже было непонятно. Почему она должна чувствовать сожаление, теперь, когда страх исчез? В страхе не было ничего, чтобы им дорожить.

Джеффф улыбался. Она чувствовала, как к нему пришли расслабленность и уверенность, и была рада этому. Гретхен обещала герцогине — так она всегда будет думать об этой женщине — что она будет упорно работать над этой странной вещью, которую американцы называют 'любовь'. Происходившее, как она поняла сейчас, было частью этого. Муж не насильник. Муж должен чувствовать себя уверенным в обществе своей жены. Уверенным в себе, в своем праве, но не власти.

Джеффф сел на кровати и похлопал рукой, приглашая ее сесть рядом с ним. Гретхен повиновалась. Затем, запинаясь, начал говорить. Она переводила исковерканные слова достаточно легко. Гораздо труднее было понять смысл его предложения. Это было последнее, чего она ожидала.

Подождать? Из-за того, что мне пришлось пережить? Пока мне не будет удобно и естественно? Не готова к этому сама?

Гретхен была глубоко поражена. Предложение мужа, она поняла это сразу, не вытекало из-за отсутствия у него пыла. Вовсе нет. Она ощущала, что он едва сдерживается. Желание пылало в нем, она прекрасно это знала, и она не думала, что найдется человек, желающий ее больше, чем тот, кто сидел сейчас рядом с ней на постели.

Ее ум вроде нащупал смысл. Почти сразу, но такое очевидное и простое она проигнорировала, не задумываясь. Затем она вернулась к промелькнувшему ранее и осмотрела его внимательнее.

Да. Это правда. Он просто проявляет заботу о ней.

Ее глаза наполнились слезами. Волна нежности, настолько мощной, которую она никогда не ощущала в своей жизни, нахлынула в ее сердце. Инстинктивно, без всякого расчета, она обняла Джефффа и, упав на спину, привлекла его сверху. Ее губы приникли к его губам, мягким и открытым, ее язык проскочил в его рот.

Внезапно она почувствовала прилив жара и покраснела. Она оттолкнула Джефффа, мягко, но настойчиво, затем села, и попыталась снять с него одежду. Ее пальцы завязли в неподатливой вещи, которые американцы называли 'молния'.

Напрасно. Ее муж решил сам сделать это за нее. Она улыбнулась в ответ на его улыбку. Почему бы и нет? Как ему будет угодно. И можно не бояться, что он порвет ее одежду. Не такой это человек.

Переваливаясь и изгибаясь, она помогла Джефффу в процессе снятия одежды. Сначала своей, затем его. Когда они оба остались без нее, она поерзала немного на огромной кровати, как они называли 'королевского размера' — будто сами были королями! — продвигаясь к ее центру. Она чуть не рассмеялась, увидев, как он отреагировал на ее телодвижения. Гретхен знала, что ее тело быстро заводит мужское, но она никогда не видела, чтобы Людвиг отреагировал так мгновенно, как ее муж.

На секунду вид его восставшей плоти обдал ее старым холодом. Она почувствовала, что ее разум отгородился от окружающего и ждет в пустоте.

Нет! Нельзя притворяться перед мужем. Я обещала герцогине. Я обещала ему.

Борьба была короткой и нетрудной. Все оказалось просто. Гораздо легче, чем она могла себе представить. Она рассмеялась. Не с издевкой, а с симпатией. Гретхен всегда с привязанностью относилась к своей семье. А происходившее было ее частью. Разве можно бояться расчесывать волосы сестры или кормить ребенка.

Джеффф лег рядом с ней и начал медленно целовать и ласкать ее тело. Еще одна волна неги прошла через нее. Затем, неожиданно, всплеск удовольствия. Она была поражена этому. Гретхен привыкла ласкать других, сама не получая ничего подобного.

На мгновение она погрузилась в свои ощущении. Так мало чистого удовольствия было в ее жизни.

А тут его было чересчур. Она заслонилась от удовольствий, вспомнив свои обязанности. Настало время, чтобы удовлетворить своего мужа. Мужчинам нужно только одно. Неохотно, но не из-за прежних причин, она попыталась затащить мужа на себя.

Джеффф сопротивлялся. Нет, не яростно, но твердо. Он перенес свой открытый рот на ее груди, и дальше, вниз по животу. Медленно, не торопясь, в то время как его рука гладила внутреннюю поверхность ее бедер. Руки были горячими и ласковыми. Влажный рот съехал ниже.

Когда его пальцы достигли своей цели, Гретхен ахнула. Частично от удовольствия, но в основном от удивления. Так нежно. Так…

Тогда она поняла, что он был не очень опытным. Он блуждает наугад, догадалась она. Немного знающий что-то, но совсем-совсем неопытный.

Но это не имело никакого значения. Он был единственным человеком, который когда-либо пробовал делать это с ней. Почти случайно, пальцы Джефффа нашли свою цель. Гретхен застонала. И почувствовала удовлетворение, исходящее от мужа. Пальцы вернулись снова, пытаясь повторить найденное.

Стон. О-о-о!

Впервые в своей жизни, Гретхен почувствовала, что она вот-вот дойдет… Ей захотелось этого, но только на мгновение. Ее тело, как оказалось, имело свой собственный разум. Она взяла его в поводья и натянула их. Пытаясь прибрать к рукам. Нельзя же получать удовольствие раньше мужа.

Когда острый всплеск наслаждения появился снова, она прикусила губу. Тем не менее, тихий стон вырвался опять. После всех ужасов первого дня, она поклялась, что никто не услышит ее стон. Она все снесет молча. Но этот стон был законной собственностью ее мужа. Он принадлежал ему, а не ей — и это был его подарок.

Теперь своей цели достиг рот Джефффа, и Гретхен снова ахнула. На этот раз, это был настоящий взрыв. Что он делает? Он с ума сошел?

Она схватила его голову, собираясь оттолкнуть ее. Но ее руки застыли. Джеффф отреагировал на давление пальцами противоположным усилием. Его рот прильнул и открылся. А его язык пошел по пути, найденному пальцами. Невероятное наслаждение парализовало ее.

В голове Гретхен все закружилось. Наслаждение, беспорядок в мыслях, радость, страх — все отразилось во вздохах и стонах, слова куда-то исчезли.

Что делать?

Страх и смятение восторжествовали. Ее ум свернул на другой путь. На привычную, хорошо знакомую, ненавистную колею.

Просто удовлетворить его, и дело сделано.

Со всей своей недюжинной силой, Гретхен захватила плечи Джефффа и подтащила его повыше. Прямо сейчас! Давай! Сюда, где ты там возишься! Она обвила ногами его бедра, прижав необходимое к нужному месту.

Ну наконец-то, нашел. Даже его заминка и неловкость принесли новую волну нежности. При всей охватившей ее страсти, Гретхен поняла, что Джеффф все еще пытается быть осторожно ласковым. Вспышка за вспышкой в ее сердце сияли так ярко, что она подумала, что, возможно, сейчас сгорит.

Все, теперь он в ней. О да! Она засмеялась легкомысленно, весело, счастливо. И в этом ее муж заставляет забыть обо всем. О да!

Мысли о долге исчезли под древними инстинктами. Она почувствовала, что ее тело реагирует таким образом, о котором она и не подозревала. Ее мышцы ликовали, нервы оголились, мысли разбежались. Пустота, заполненная калейдоскопом цветов. Ничего не отделяло ее сейчас от мужа. Ничего, кроме кожи и влаги. Ничего не существовало, кроме обоюдного желания, ох!

Еще одна волна наслаждения вырвала стон из горла. Она исступленно начала целовать Джефффа. Его дыхание заполнило ее губы, язык, рот. Она почувствовала, что ее муж отвечает ей: нетерпеливо, жадно, гордо.

Гретхен, наконец, поняла цель Джефффа. На мгновение она застыла. Полнейший шок.

Она отвела лицо в сторону, упершись затылком в подушку. Джеффф бережно приподнял ее голову. Они всматривались друг в друга. Светло-зеленые глаза в светло-карие.

Зеленые ликовали; карие сомневались.

Разве такое бывает? Прямо не верится…

Зеленые обдавали уверенностью; карие поддавались.

Я попробую. Муж мой, я постараюсь.

Она совсем запуталась, но решила следовать за ним по этому пути. Просто их тела нашли общий ритм. Но ее ум, достаточно скоро, нашел способ перенести старую колею на новое место. Главное безопасность, безопасность для своей семьи и себя, а для этого ее мужчина должен быть доволен. И он, кажется, хотел этого же, как ни странно. Это просто ответная реакция на желание Джефффа доставлять ей наслаждение. И волны наслаждения снова показались на горизонте, о чем она не замедлила просигнализировать ртом, руками, своим голосом. Ее муж не замедлил ответить ей. Ближе, ближе. Волны подошли вплотную и стали еще выше.

Она была почти испугана их высотой, но долг победил страх. Мой муж хочет этого. Моя ответная реакция способствует этому. Дать ему то, что он хочет. Вот путь к безопасности.

Сверкнула молния. Внезапно стали неважными и безопасность, и долг, и 'ответная реакция'. Ничего не осталось, кроме самой Гретхен. Волны сменились ревом прибоя в нахлынувшем приливе. Почти цунами. Когда пришел эмоциональный врыв, Гретхен даже удалось принять его. Обнять его. Ощутить, как нечто личное, важное и драгоценное.

Купаясь в его славе, как если бы она была сама герцогиней.

Беженка-сефардка нашла свои залитые солнцем легенды в этом месте, а шотландский кавалерист своих смертельно опасных сказочных фейри. А теперь, молодая женщина из разрушенной Германии обнаружила здесь и свои детские сказки. Они оказались верны, в конце концов. Все, что в них рассказывалось. Даже те, в которые Гретхен и тогда не верила — сказки про благородных рыцарей.

Новая жена осознала новую, надежную и, чего уж там говорить, приятную реальность. Она осыпала мужа лихорадочными поцелуями, и со слезами на глазах и голосом навзрыд закидала обещаниями.

* * *

Ты пролетел, Сатана, смеялась она. Триумфальное, ликующее издевательство, казалось, отскакивало от стен спальни и эхом падало в кровать.

Полностью вымотанный Джеффф лежал рядом и смотрел на нее. Слегка озадаченный ее смехом, возможно, но не пытающийся выяснить его причину. Он все еще был полон только что произошедшим, довольным собой, более того, гордящимся своим успехом. Будучи не в состоянии понять бурно веселящуюся жену, он просто наслаждался радостью на ее лице и теплом ее рук, поглаживающих его тело.

Наконец-то Гретхен осознала всю степень своей победы. Безоговорочной, полной. Она отлупила Дьявола. Вздула его, как шавку.

Она спасла все из его темного царства. Даже то, что она думала, потеряла навсегда. Свою единственную ценностью, отданную Зверю при торговле за жизнь своей семьи. Теперь, на пороге новой жизни, она прокралась через его железные ворота и выкрала назад свою девственность. Как здорово, что она ограбила Грабителя, и подарила свое сокровище тому, который это заслужил. Потому что Женщиной она стала только что.

Невольно навернулись слезы, но это были слезы радости и благодарности. И смех не исчез. Далеко внизу, в бездне, она могла слышать вой ярости Сатаны.

Меня кинули! Надули!

Она все смеялась, смеялась и смеялась. Не переставая все это время целовать и ласкать мужа. Такой молодой, чистый, славный, и такой хороший, такой замечательный. Гретхен не удивилась, увидев, как быстро он восстановил свои силы и обнял ее. С радостным рвением она снова слилась с ним.

Она побила Дьявола. Теперь она будет мучить монстра.

* * *

Сатане пришлось мучиться всю ночь. Снова и снова, Гретхен злила его своей радостью. Не только своей, она дарила радость и мужу. Долгие часы Дьявол бесчинствовал среди своих казематов из раскаленного камня. Крушил рогами стены и расчищал завалы хвостом, топча насильников копытами.

Когда ее муж поплыл в череде экстазов — превысивших даже любовные восторги жены — Дьявол бежал в отчаянии. Из своих казематов он помчался вниз, в недра Ада.

Гретхен нырнула за ним, как такса в нору барсука.

Уходи! — вскрикнул Зверь. Оставь меня в покое!

Но она была безжалостной и беспощадной. Смотри, монстр. Она загнала его в угол темной, сырой и грязной пещеры.

Сатана съежился. Остановись, хныкал он. Мне больно!

Смотри. Ее тело — теплое, влажное, нежное — легко проникало сквозь мерзкие камни. Смотри.

* * *

Итак, с Сатаной она разобралась. Разобралась навсегда. Гретхен была удовлетворена. Любовь мужа наполняла ее, смывая все следы прошлого. Прошло, все прошло. Ушло навсегда.

Сейчас Гретхен верила в любовь. Это был дар небес. Раньше она ожидала от жизни лишь плохого. Теперь — лишь хорошего.

Сюрпризы, понятное дело, еще будут в их жизни, она это знала. Многие из них, из-за процесса 'притирки' друг к другу. И некоторые из этих сюрпризов будут неприятными, конечно. Может и мелкими, но, вероятно, противными, злобными. Что ж. Она и сама далеко не ангел.

Неважно. Никаких сюрпризов не будет в сердцевине их брака. В этом Гретхен была совершенно уверена.

Она погладила лицо Джефффа, всматриваясь в его глаза. Зеленые глаза выделялись, как набухшие почки весной. Мягкие, молодые, полные надежды. Влажные, теплые, полные жизни.

* * *

Гретхен была очень довольна собой. Она сдержала свое обещание герцогине.

И засмеялась. Это оказалось так просто! Она ожидала, что для этого предстоит много лет тяжелого труда и борьбы.

А было так просто. Это и есть семья, поняла она теперь. Все это. Семью крепит любовь. Разная любовь, естественно. Все члены семьи разные, но все любимы и важны. Каждому что-то свое, особенное. Для ребенка грудь. Для детишек уход и ласки. Для бабушки комфорт и внимательное выслушивание жалоб.

Для мужа…

Так просто! Та же семейная любовь. Впридачу оргазмы от нее.

Ничего из ряда вон выходящего. На самом-то деле…

Практичным умом Гретхен работала над этими проблемами, в то время как ее рука двинулась вниз — работать над любовью к мужу. Чтобы сделать очевидный вывод, много времени не понадобилось. Ей-то, тем более.

Оба чувствовали готовность. Эмоции росли, становились все сильнее.

— Я люблю тебя, — прошептала она. И, счастливо улыбаясь, отправилась работать над этим.

* * *

Все тревоги предыдущих дней Джефффа к утру покинули его.

Он проснулся раньше и теперь смотрел на нее. И обнаружил, как многие миллионы людей до него, что жена еще более прекрасна, чем невеста.

* * *

Первым делом, понятно, они снова занялись любовью. После этого Джеффф приготовил им завтрак. Это были просто овсяные хлопья, чуть ли не единственная, по-прежнему доступная в городе, пища. Для этого ему потребовалось некоторое время. Уж слишком у Гретхен было игривое настроение.

Когда каша была готова, они буквально заглотили ее и сразу вернулись в спальню. Остаток утра прошел там. Это было счастливое утро, полное открытий. Метод проб и ошибок, как некоторые издевательски могли бы назвать его. Но Гретхен и Джефффа это не волновало. Они радовались достижениям и смеялись над ошибками, но, прежде всего, просто наслаждались самим процессом. Любовь, как и все, что растет, нуждается в поливе. Кого когда-нибудь останавливало, сколько ведер понадобится опустошить для этого?

* * *

Наступил полдень, и детей уже трудно было сдерживать, особенно маленьких. Они были взбудоражены уже почти сутки. Волновались, опасались, беспокоились. Стены трейлеров были хоть и хорошо изолированы, но тонки. Звук легко передавался через них.

Никто из детей не слышал такого шума от Гретхен раньше. Никогда. Только не от Гретхен!

Они пришли в совершенный ужас — все, кроме бабушки. Старуха успокаивала их, заверяла, что все хорошо и волноваться не надо. Не о чем беспокоиться, дети. С трудом уложила спать. Сама она не спала всю ночь, а просто слушала. Улыбаясь, как она не улыбалась много лет.

Тем не менее полдень — это уж слишком! Достаточно!

Дети высыпали наружу. Робко, они подошли к двери. Робко, постучали.

Ждать! — пришла команда. Они услышали движение за дверью. Голос Гретхен, он звучал, почти как смех. Что-то насчет халата.

Тот же веселый голос — Гретхен? — теперь велел им войти. Когда дети зашли в спальню, они выставились на нее. Глазами, широкими, как блюдца.

Гретхен? Это ты?

Действительно, женщина в постели выглядела как Гретхен. Похоже. Но где былая сталь в лице ангела? Где бронированная душа в этом мягком теле в халате?

Все еще неуверенно, их глаза оторвались от Гретхен и перешли на странное существо, лежащее рядом с ней. Тоже в халате. А это еще что такое?

* * *

Первым понял самый младший их них. Маленький Иоганн, которому не исполнилось еще и пяти лет и чьи инстинкты еще не были обременены памятью о людоедах. Это большое, круглое, доброе лицо — щека к щеке с женщиной, которая приютила и защищала их все это время — могло принадлежать только одному человеку.

— Папа! — завизжал он, — Папа! Папа!

Через мгновение он уже карабкался на кровать. Небольшая кучка детей последовала за ним.

Ура, папа вернулся! И нашелся там, где и должен быть. Через несколько секунд, Джеффф и Гретхен были почти погребены под телами счастливых детей.

Маленький Иоганн, будучи первым, по праву занял почетное место. Как угорь, он втиснулся между ними. Ему потребовалось не больше минуты, чтобы найти новое семейное сокровище. Большие, мягкие, теплые ноги Джефффа.

— Папа, — пробормотал он довольно с закрытыми глазами. Теперь-то зима не страшна. С такими-то теплыми папиными ногами.

Глава 32

Ганс смотрел на ангелов смерти в течение нескольких минут, прежде чем что-то сказать. Он был поражен, какие они разные. Не в смысле того, что это были мужчина и женщина. А потому, что Ганс всегда считал ангелов как бы… ну, не имеющих возраста. Почему же тогда один из них напоминает молодую женщину, а другой — седого мужчину?

А какие странные волосы.

Нет, он не испугался. Он понял, что они были ангелами смерти из-за их черного цвета, но лица почему-то не были злыми. Только что-то вроде спокойного интереса. Стоят и наблюдают себе за душами.

На Ад не похоже…

Глаза Ганса пробежались по комнате. Тоже странно. Небесная канцелярия могла бы выглядеть получше. Или вообще никак не выглядеть. Обойтись одними голосами. Но он видел шляпки гвоздей, скрепляющих обычный деревянный каркас, раделяющий помещение на отсеки. Довольно небрежная работа, на самом деле.

Его глаза изучали полупрозрачную материю, отделяющую его от смутно видневшейся другой души. Та душа, как и его собственная, казалось, лежала на каком-то подобии кровати. Ганс восхищался этой полупрозрачной материей. Такая воздушная, подумал он. И в замешательстве замер на койке. И с Раем никакого сходства.

Значит, он еще не окончательно мертв. Его душа просто задержалась где-то, ожидая, когда ее призовут.

Полупрозрачная материя вдруг отъехала в сторону. Один из ангелов смерти вошел в его отсек. Молодая женщина.

Ганс вглядывался в ее лицо. Черты лица были совсем не такими, какие он ожидал увидеть у ангела. Крупные, широкие. Но он решил, что она очень красива. Особенно ему понравились курчавые черные волосы, обрамлявшие лоб. И ее темные глаза, казалось, излучали тепло.

Он кашлянул.

— Я готов, — прошептал он.

Она наклонилась ближе, слегка повернув голову — так, чтобы подставить ухо.

— Что ты сказал? — спросила женщина-ангел.

Ганс был озадачен. Почему ангел говорит по-английски? Но не ему спорить с божественной волей, и он повторил на английском.

— Бери меня, ангел, — повторил он. — Я готов.

Слова, казалось, дошли. Глаза ангела расширились. Губы изогнулись в улыбке, улыбка превратилась в смех. Ганс снова ошалел.

— Бери меня! — передразнила она. И снова смех. — Я и раньше знала, что у всех мужиков только одно на уме, но в таком состоянии… (Он услышал дальше какую-то слабопонятную идиому про горбуна, которого могила исправит?)

Нет, это точно был английский язык. Ганс был хорошо знаком с ним. Благодаря единственному члену отряда Людвига, который ему нравился — молодому ирландцу. Ирландец тоже погиб. Ганс видел, как его голова буквально взорвалась.

Ангел продолжал смеяться.

— Ты, может быть, и готов, милашка, — воскликнула она, — но я нет!

И снова веселый смех.

— Ты не один такой озабоченный!

Она похлопала его по щеке.

— С возвращением, Ганс Рихтер. Я сообщу твоим сестрам.

* * *

Они прибыли через час, и Ганс осознал, что он, по-прежнему, живой. Живой — и почти здоровый. Оказалось, он провел много недель на краю смерти. И сейчас был уже август.

Новости хлынули лавиной. К концу дня он встретился с новым мужем Гретхен. И со своим новым работодателем.

— Тебе не нужно быть снова солдатом, Ганс, — объясняла Гретхен. Она указала на человека, стоящего за ней. Это был крупный молодой мужчина с дружелюбной улыбкой.

— Это мистер Киндред. Он — издатель газеты в Грантвилле, вернее, был.

— Что такое газета? — спросил Ганс.

Гретхен нахмурилась.

— Это как плакат, только он выходит один раз в неделю и рассказывает людям, что происходит в мире.

Ганс хотел было задать еще один вопрос, но Гретхен опередила его.

— Поговорим попозже, брат. В данное время, мистер Киндред, хотел бы обратиться к тебе за помощью. Он пытается сделать типографию, чтобы возобновить свои публикации. Но… — Она замялась. — Его старые методы сейчас не годятся, поэтому он нуждается в создании чего-нибудь такого, что было у отца. Поэтому ему нужна твоя помощь. Три других бывших издателя уже присоединились к нему. Если все пойдет хорошо, ты также можешь стать партнером, если захочешь.

Ганс посмотрел на издателя.

— Я снова могу стать печатником? — спросил он очень тихо, — Не наемником?

Гретхен кивнула.

— Тебя будут просить вступить в то, что они называют милиция, и проходить обучение каждую неделю. Но если ты не хочешь быть профессиональным солдатом, — она засмеялась, увидев, как он скривился, — то и не будешь.

— Снова стать печатником, — прошептал Ганс.

* * *

На следующий день, врач, которого он принял за ангела смерти, отпустил его из больницы. При помощи сестер и своего нового родственника, мужа сестры, Ганс вышел в новый мир.

Кругом все было очень странно, но Ганс совсем не волновался. Даже когда его призвали в трудовые батальоны на следующий день после того, как он перебрался в свой новый дом. Батальоны формировались каждый день, чтобы доставлять продукты питания из окружающей сельской местности. Зима не за горами, и переполненный город лихорадочно готовился к ней. Ганс понимал важность этой задачи. Он слишком хорошо знал, что такое зима.

Новая работа внезапно одарила новой радостью. Поскольку он был еще слаб, американцы решили, что он непригоден для тяжелого труда. Они хотели уже отправить его домой, когда один из них, услышав, что Ганс был печатником, спросил, не хочет ли он ознакомиться с их машинами. Так Ганс стал обучаться работать на самой замечательной машине, которую он когда-либо видел. Она называлась 'пикап'. Ганс влюбился в нее сразу. В течение следующих нескольких недель он научился водить большинство американских автомобилей. И влюбился в них всех. Он был почти расстроен, когда приступил к своей новой работе в типографии.

Но типография требовалась срочно, сейчас. Американские лидеры явно стремились поскорей начать публикацию газет и плакатов. И книг, в ближайшем будущем.

Они называли это 'пропаганда'. Когда Ганс прочитал первую брошюру, вышедшую в свет, он влюбился и в пропаганду тоже. Он был восхищен 'Биллем о Правах', хотя и считал его настоящим сумасшедствием.

Безумный, сумасшедший новый мир. Ганс влюбился в него без остатка, особенно после того, как его замечательный новый родственник показал ему, как управлять машиной под названием 'компьютер'.

* * *

Но самое яркое событие произошло 10 сентября. В тот вечер, странная машина на стенной полке трейлера, которую его зять называл 'телевизором', ожила. Впервые, по-видимому, со времени того чуда, которое американцы называли Огненное Кольцо.

Ганс со всей семьей расположились перед мутным стеклом. В комнате, как говорится, яблоку было негде упасть. Его зять, улыбаясь, протянул руку и нажал на кнопку. Стекло — 'экран', как они говорили — вдруг ожило.

— Ой, смотрите! — воскликнула Аннализа. — Это Бекки.

Гретхен поджала губы, изучая образ молодой женщины на экране. И вправду вроде, Бекки. Она стояла за столом, что-то шепча своему жениху. Майка трудно было не узнать. Но Гретхен не был уверена до конца.

— Она, кажется, ужасно нервничает, — сказала она задумчиво.

— Ерунда, — убежденно возразила сестра. — Бекки никогда не нервничает.

Глава 33

— Я так нервничаю, — прошептала Ребекка.

Она склонила голову к плечу Майка. Он обнял ее за талию и ободряюще стиснул. Затем, уткнувшись губами ей в ухо, прошептал в ответ: — Расслабься. У тебя все прекрасно получится.

Его рука скользнула вниз и легонько шлепнула по верхней половинке ее попки. Ребекка улыбнулась и ответила тем же.

Дженис Эмблер, редактор школьного телевидения, аж подпрыгнула в негодовании, судорожно размахивая руками.

В задней части школьной телестудии, Эд Пьяцца нахмурился.

— Замечательно, — проворчал он. — Мы, после долгого перерыва, снова в телеэфире и что же первое видит публика? Как хватают друг друга за задницы в Северной Центральной Высшей школе.

Мелисса, стоявшая рядом с ним, усмехнулась.

— Тогда детально проинструктируйте ее на будущее, когда она снова выйдет в телеэфир.

— Зачем? — возразил Грег Феррара. — Если хотите знать мое мнение, не надо возвращаться к старым временам. Ведь как прелестно смотрится сейчас наш советник по национальной безопасности с распущенными на публике волосами по сравнению с нашим прежним. Я уж молчу о манере говорить.

— Какая прекрасная точка зрения, — пробормотала Мелисса.

Пьяцца не успокоился.

— Вы оба больные на голову. — Он громко откашлялся. — Э-э, Бекки, ты в прямом эфире.

Ошеломленная, Ребекка подняла голову и посмотрела в камеру. Небольшая аудитория в зале с трудом поборола волну смеха. Она выглядела, как белка, которую застали при краже вкусненького.

Секунду спустя Ребекка уже сидела в кресле. Майк тоже, неторопливо и как-то лениво, сел, улыбаясь все время. С очень самодовольным видом.

— Замечательно, — повторил Пьяцца. — Вы только посмотрите. Теперь каждый мальчишка со своей подружкой будут подражать им, пытаясь попасть на телевидение.

Феррара хотел было пошутить в ответ, но остановился. Заговорила Ребекка.

— Добрый вечер. Гутен абенд. Добро пожаловать в нашу новую телевизионную передачу. Благодаря напряженной работе учителей и учеников школы, мы смогли вернуться в эфир впервые после Огненного Кольца. Сегодня вечером мы займем ваше внимание только на несколько часов. Но мы надеемся, что в течение недели сможем быть в эфире по крайней мере двенадцать часов каждый день.

Она начала переводить на немецкий язык. К тому времени, как Ребекка наполовину закончила перевод, все следы нервозности исчезли, и она стала привычной Ребеккой, самой собою.

— Улыбайся, — тихо подсказывал Пьяцца. — Главное, Бекки, почаще улыбайся.

— Да брось, — возразил Феррара. — Именно так самое то. Вообще, какое облегчение, увидеть наконец-то диктора новостей, который не шутит через каждую вторую строку, как в балагане. Прдолжай, как есть, Бекки.

— Аминь, — согласилась Мелисса.

Ребекка продолжила на английском:

— Сегодняшняя программа будет в основном развлекательной. Мы полагаем, каждый из нас заслуживает приятного вечера после напряженной дневной работы. Рада сообщить вам хорошую новость. Я говорила с Вилли Рэем Хадсоном час назад и он сказал мне, что он сейчас совершенно уверен: у нас будет достаточно еды на зиму. Нормирование будет жестким, но никто голодать не будет. Но он предупредил меня, и я должна передать это вам — что наш рацион будет ужасно однообразным.

И снова начала переводить на немецкий. Закончив, Ребекка нахмурилась. Она добавила несколько фраз на том же языке. Мелисса, пожалуй единственная из американцев в студии, чьи знания языка уже были сносными, начала тихо смеяться.

Пьяцца посмотрел на нее с недоумением. Мелисса наклонилась к нему и прошептала: — Бекки сказала, что так как, похоже, американцы ничего не умеют готовить, кроме мяса, ей кажется хорошей идеей пригласить некоторых германских женщин организовать кулинарное шоу по телевизору. Она попросила отозваться добровольцев. Поздравляю, Эд. Ты обзавелся своей первой новой телепрограммой на сезон.

Выражение лица Пьяццы разрывалось в противоречиях. Возмущение перемешивалось с юмором.

— Я не давал ей таких полномочий…

В это время Мелисса снова засмеялась. Ребекка, после краткой паузы — по-прежнему нахмурившись — добавила еще несколько предложений на немецком языке.

— Теперь она говорит, что неплохо также пригласить германских пивоваров на телевидение, чтобы они объяснили, как делается настоящее пиво, а не та цветная вода, которую американцы путают с ним.

Пьяцца снова задохнулся от возмущения.

— Аминь! — воскликнул Феррара.

Дженис Эмблер осуждающе посмотрела на них и опять выразительно замахала руками. Заткнитесь! Мы в эфире!

Что толку. Ребекка в это время перевела свои импровизации на английский язык и небольшая аудитории в телевизионном классе расхохоталась — а поскольку у многих из них были микрофоны — то все это транслировалось в сотни домов, трейлеров и в переполненные центры беженцев.

Грантвилль шумно веселился. Германцы от души; американцы немного смущенно.

В это время Майк подошел к Пьяцце и двум учителям. Его улыбка растянулась от уха до уха.

— Я знал, что она не подкачает.

Пьяцца с грустью покачал головой.

— Так она завалит нас будущими сценариями передач.

Ребекка вернулась к намеченной программе. Выражение лица стало еще строже.

— У нас увеличились проблемы с санитарией. — Хмурый взгляд в эфир. — Некоторые из новых членов нашей общины не уделяют этому должного внимания. Это недопустимо! Вы все знаете, что не так много месяцев назад, весной, появилась чума. Немного позже, сегодня вечером, доктор Абрабанель объяснит — снова — уже в телеэфире, почему личная и общественная санитарии имеет столь важное значение для предотвращения болезней.

Сейчас хмурился уже Феррара.

— Не понимаю, — пробормотал он. — Почему Бальтазар? Мне кажется, лучше было бы Джеймсу или доку Адамсу…

Майк прервал его, качая головой.

— Ты же знаешь, Грег, что германцы все еще скептически относятся ко всем этим странным понятиям, вроде микробов. Но одно они знают наверняка — что еврейские врачи лучшие в мире. Ведь именно они лечат всех королей и высшую знать. Если Бальтазар скажет, что это правда, они в это поверят.

Майк улыбнулся выражению лица Феррары.

— С предубеждениями трудно, но можно справиться, Грег. Даже если они все переворачивают в голове.

Телередактор вновь замахала руками, призывая к молчанию. На этот раз, все повиновались. Ребекка, после перевода медицинской части программы на немецкий, в первый раз с начала программы, улыбнулась.

— Пришло время развлечься. Я вернусь с анонсом новостей позже, а теперь давайте смотреть кинофильм. Я уже видела его, и он действительно замечательный.

Она замолчала, улыбаясь в камеру. Хмурые и недовольные телевизионные мэтры, похоже, не смущали ее вообще.

— Она должна была объяснить, про что там, — прошипел Пьяцца.

Майк улыбнулся.

— Она сказала мне, что это глупо. Бастер Китон все объяснит про себя сам.

Дженис Эмблер поняла, что хмуриться бесполезно, вздохнула и запустила кино. Классическая немая комедия Генерал пошла в эфир, и Бастер Китон предстал перед зрителями. Через нескольких минут Грантвилль снова веселился, в том числе и германцы. Правда, они были не очень знакомы с поездами. Многие из них помогали укладывать железную дорогу на выходе из нового литейного цеха, но первый паровоз пока еще только строился. В общем, это не имело значения. Кинокритики часто утверждали, что гений Бастера Китона понятен всем. Это утверждение, несомненно, нашло доказательство и в настоящее время, в другой вселенной.

* * *

В то время как Китон упорно боролся с пушкой, Майк и Ребекка вместе с Эдом, Мелиссой и Грегом обсуждали другие проблемы.

— Я до сих пор думаю, что, может быть, умнее было бы, дать Симпсону то, что он хочет, — утверждал Феррара. — Он и так уже много месяцев кудахтает насчет Майка о так называемой военной диктатуре. Так пусть выскажется в эфирном часе 'свободное мнение'.

Майк неуверенно потер подбородок. Но Ребекка была непреклонна.

— Абсолютная чепуха! Майкл был избран единогласно. Если мы позволим Симпсону провозгласить себя официальной оппозицией — а почему, кстати, именно его? — тогда мы должны сделать то же самое для всех остальных недовольных. Это уже не демократия, а обыкновенная анархия.

Пьяцца сразу же поддержал ее.

— Она права. Кроме того, мы уже объявили, что подготовка к учредительному собранию пройдет в течение зимы. А там и новые выборы. Если Симпсон и его стая хотят баллотироваться, пусть делают это своими силами. Пока что он никто.

— У него много сторонников, — возразил Феррара.

Мелисса фыркнула.

— Ну ты сказал, Грег! Разве это много? Три или четыре сотни, может быть, из трех-то тысяч. И это только считая американцев. Сколько германцев, ты думаешь, будут голосовать за него? Пять человек хоть наберется?

— Немцы не будут голосовать на следующих выборах, — отметил Феррара. — Мы уже договорились, что мы не можем расширять электорат, пока учредительное собрание не решит по-другому.

Майк уже пришел к решению, и покачал головой.

— Не имеет значения. Даже если бы у него было больше поддержки, чем теперь, он по-прежнему просто только обыкновенный гражданин. При провозглашении выборов он может выдвинуть свою кандидатуру, если захочет. Тогда он будет иметь такой же доступ к эфирному времени, как и любой другой кандидат. Бекки права. Если мы сейчас пойдем у него на поводу, значит мы просто поддадимся политическому шантажу. Правила есть правила. Неудачник не может требовать изменить их после факта своего поражения.

Неохотно, но Феррара кивнул, соглашаясь.

— Ладно. Забудем про него пока. — Он кинул на Мелиссу скептический взгляд. — Три или четыре сотни? Сейчас, может быть. Но посмотрим, что произойдет после того, как Майк выступит с первым пунктом своей предвыборной программы. Всеобщее избирательное право для всех с восемнадцати лет и старше после трех месяцев проживания.

Майк улыбнулся.

— Да. И никакого крючкотворства. Никакого имущественного ценза, никаких тестов на грамотность, никаких требований знания языка. Если ты живешь здесь в течение трех месяцев, тебе уже восемнадцать лет, и ты готов принять присягу лояльности — ты избиратель.

— Дерьмо разлетится, как от вентилятора, — предсказал Феррара. Выражение его лица было мрачным. — Сейчас Симпсона поддерживают только некоторые из пожилых людей и трусливые подонки. Но как только Майк огласит свое заявление, все ретрограды и расисты примкнут к банде Симпсона. И не думайте, что таких мало. Вот хотя бы те жлобы, что зависают в клубе 250.

— Эти ублюдки, — прошипела Мелисса. — Ну, я устрою пикет этим сукинам детям.

Пьяцца нахмурился.

— О чем вы?

Майк скривился.

— Хозяин, Кен Бисли, вывесил объявление на прошлой неделе за стойкой бара. Вход собакам и германцам запрещен.

Челюсть Эда отвисла. Майк усмехнулся, его лицо стало суровым.

— Да-да. Когда я впервые услышал об этом, сразу схватил боксерские перчатки и хотел устроить там показательный спарринг. Но Бекки остановила меня.

Ребекка шмыгнула носом.

— Это было бы глупо. Как и идея Дэна Фроста, чтобы закрыть их заведение за нарушение строительных норм. Мне пришлось потратить целый час, чтобы отговорить его от этого. Она посмотрела на жениха и ткнула его в бок пальцем.

— Тем более, что этот все время поощрял его.

— Ну и зачем вы остановили его? — спросил Феррара. — Там в одной только вентиляции можно найти тысячи нарушений.

Майк покачал головой.

— Нет, Бекки была права. Это было бы произволом со стороны официальной власти. Это сошло бы, если бы мы сами с энтузиазмом не пренебрегали тонкостями норм при новом строительстве. Кроме того, она придумала кое-что получше.

Мелисса подняла голову, ожидая разъяснений. Ребекка изобразила ангельскую улыбку.

— Я поговорила с Вилли Рэем — оказывается, он владеет участком земли по улице в районе Клуба 250 — и совладельцами 'Садов Тюрингии'. Я обратила их внимание на то, что с приходом зимы им было бы неплохо обзавестить постоянным зданием. Так что…

Майк заулыбался и продолжил.

— Так что, Вилли Рэй теперь их новый партнер, и они начинают строительство на следующей неделе. Огромная немецкая таверна расположится прямо напротив, через улицу. Фрэнк и я планируем поднять этот вопрос на следующем профсоюзном собрании. Мы хотим, чтобы новые, преобразованные 'Сады Тюрингии' стали местом неофициальных шахтерских посиделок. Партнеры не против, чтобы мы повесили большой плакат на таверне, цитирующий соответствующий отрывок из Конституции СГА. Тот, который был принят еще в девятнадцатом веке, запрещающий расовую дискриминацию.

Мелисса залилась смехом.

— О, это будет просто великолепно! Пусть это быдло ежится в своей крысиной норе прямо напротив через дорогу самой большой и процветающей таверны города.

Феррара и Пьяцца тоже заулыбались.

— И грубых провокаций не будет, это уж точно, — сказал Феррара. — Даже у байкеров хватало ума, чтобы не злить СГА.

— Когда они планируют открыться? — спросил Эд. — Я обязательно приведу на такое событие всю семью. Даже если останутся только стоячие места.

Подкралась телередактор и прервала их.

— Бекки! — прошипела она. — Вам пора начать готовиться к трансляции новостей.

Удивленная, Ребекка посмотрела на часы на стене.

— Так еще не скоро…

Но Джанет не хотела слушать возражений. Она взяла Ребекку за руку и потянула ее за собой.

— Мы будем репетировать, — прошипела она. — Вы должны научиться следовать сценарию.

— Зачем? — спросил Ребекка. Ее лицо было недоумевающим. Она добавила, что-то еще, но поскольку удалилась достаточно далеко, никто здесь не расслышал.

Эд полугрустно улыбнулся.

— Бедная Джанет. Ей предстоят трудные месяцы впереди.

— Это моя девушка, — прошептал Майк счастливо.

* * *

Когда Ребекка вернулась в эфир, она следовала сценарию не более трех минут. Затем, привычно нахмурившись, она отложила листы бумаги в сторону и сложила перед собой руки. Вглядываясь в камеру, она сказала: — Я вернусь к новостям на производственных объектах позже. Там вся суть в том, что дела на новой фабрике мороженого идут хорошо, но я думаю, все мы можем согласиться, что это в общем-то мелочи.

Со стороны аудитории возрос шепот, со стороны Джанет раздался стон.

— Ну, может быть, не совсем мелочи, — поправилась Ребекка. — Но не так важно, как новости на военном фронте.

Зрители умолкли. Ребекка остановилась на мгновение, чтобы уточнить у себя в бумагах. Потом продолжила: — Вы все знаете, что войска Тилли оставили Тюрингию в течение последних нескольких недель. Разведчики Маккея сообщают, что последние части гарнизона Веймара также ушли два дня назад. Теперь Маккей получил свежие новости с курьером, присланным королем Густавом.

Она смотрела прямо в камеру.

— Предстоит крупное сражение под Лейпцигом. Тилли согнал все свои войска, чтобы встретить Густава Адольфа в открытом поле.

Она отвернулась, собираясь с мыслями. Когда она вновь повернулась к камере, ее лицо было торжественным и задумчивым.

— Я еврейка, как вы знаете. Большинство наших граждан являются христианами, и большинство из них в настоящее время католики. Но я не верю, что кто-то из нас будет на чьей-либо строне, основываясь лишь на вере. На самом деле на кону стоит не то, что протестантская Швеция победит католическую Австрию и Баварию, или наоборот. На кону стоят наши права и свободы.

Долгая пауза.

— Придется оставить эту новость без комментариев. Это, кажется, немного странным для меня, поскольку я не знаю никого, кто не имеет своего собственного мнения по почти всем вопросам, включая и меня. Но я, конечно, пойду навстречу пожеланиям телередактора. Тем не менее…

Еще один стон Джанет. Зрители — весь Грантвилль — замерли.

— Моя молитва сегодня вечером будет за короля Швеции. В этом предстоящем бою Густав II Адольф будет бороться за наше будущее. Наше, и наших детей, и детей наших детей, всех наших потомков.

— Аминь, — прошептал Майк.

Часть третья

What the anvil? what dread grasp

Dare its deadly terrors clasp?

Уильям Блейк, "Тигр"

Кто впервые сжал клещами

Гневный мозг, метавший пламя?

перевод Маршака

Кто взметнул твой быстрый взмах,

Ухватил смертельный страх?

перевод Бальмонта

И увы, ужель готов

Ужас гибельных оков?

перевод Vakloch

Глава 34

В последующие столетия многие называли Густава Адольфа 'Отцом современной войны'. И многие спорили с этим.

Он и вправду им не был. Это название, если оно и могло быть дано кому-нибудь, более подошло бы Морицу Нассау. Густав Адольф многое почерпнул от голландцев, сам ничего не изобретая. Правда, он больше склонялся к линейному, а не шахматному порядку построения войск Морица, и особое внимание уделял аркебузирам и артиллерии. Насчет последнего мифов было предостаточно. Рассуждая о знаменитых, так называемых 'кожаных пушках', многие не брали во внимание того, что они не прошли боевых испытаний и вскоре от них отказались. Такие орудия быстро перегревались и выходили из строя. В Германию Густав уже их не привез.

Его величайшим достижением, утверждали другие, было создание Густавом первой регулярной национальной армии в современном мире. Его шведская армия была армией призывников, а не наемников. Но, опять же, и здесь он не был пионером. Фактически первым это сделал его дядя, Эрик XIV. И, по правде говоря, Густав вскоре тоже набрал себе наемников — vдrvade, как называли их шведы, 'контрактники' — так же, как и его противники. Швеция была малонаселенной страной, чьи граждане не могли предоставить то количество солдат, которое было необходимо Густаву.

Ну, и все остальное в таком же духе…

Он заменил неуклюжий тяжелый мушкет с вилочной подставкой на легкий мушкет. Но и многие другие европейские армии использовали легкие мушкеты, и даже в конце 1645 года шведские солдаты еще пользовались вилочными подставками.

Он отменил патронташ и заменил его подсумками для своих мушкетеров. Еще одно преувеличение. Стокгольмский арсенал будет продолжать выдачу патронташей, по крайней мере до 1670 года.

Он изобрел военную форму. Неправда. Такая форма уже существовала в Европе. А подразделения шведских войск одевались как попало, впрочем, как и многие другие.

Он сократил длину пики до одиннадцати футов, что делало его солдат более маневренными в бою. Ложь, и вообще откровенная глупость. Какая польза от короткой пики для пехотинца? Это легенда пошла от сельского священника, перепутавшего пику с обычной алебардой.

И так легенда за легендой. Густав Адольф, казалось, привлекал их, как магнит. Не успевала одна легенда рассыпаться, как на ее месте возникали еще две.

Он ввел тактику внезапных сокрушающих ударов в кавалерии. И заменил ею неэффективную караколь, когда кавалеристы кружили вокруг и стреляли из пистолетов с расстояния, сверкая саблями. В этом была часть правды, но только часть. Многие немецкие войска уже начали отказываться от караколи, а Густав познакомился с налетами кавалерии от свирепых польских улан, с которыми его армия сталкивалась в 1620-х годах. По правде говоря, шведской кавалерии потребовалось много лет, чтобы стать эффективной силой. Швеция никогда не была нацией конников. Шведские короли — в том числе и Густав — делали упор на полудикую финскую вспомогательную кавалерию. Даже шведские лошади были маленькими и грузными. Еще в Брейтенфельде Тилли все еще мог иронизировать, что кавалерия Густава подготовлена не лучше, чем его собственные охламоны.

Еще в Брейтенфельде…

* * *

После Брейтенфельда, конечно, Тилли уже было не до иронии. Вся центральная Германия была теперь открыта для продвижения Густава вместе с его великолепной конницей. Достаточно быстро его шведская кавалерия оказалась подготовлена лучше любой другой в мире.

Брейтенфельд.

Все легенды крутятся вокруг этого места. В тот день оно стало их стержнем. Кружа, как птицы над равнинами к северу от Лейпцига 17 сентября 1631 года, они пытаются найти истину в туманной действительности. Ничего не видя, но зная, что это есть.

Легенды будут множиться и опровергаться, снова множиться и снова опровергаться, да какая, в общем-то, разница. Брейтенфельд навсегда остался Брейтенфельдом.

После Брейтенфельда, как легенды могут быть неправдой?

* * *

Сражение при Брейтенфельде было одним из исключений в те дни. Ведь такие сражения на открытой местности между огромными армиями давно ушли в прошлое. На протяжении более века, войны велись в итальянской манере, получившей название от новой системы фортификации, разработанной в Италии и усовершенствованной голландцами в их борьбе против Испании. Война стала чередой длительных походов и осад, а не битв. Сила народов измерялась по глубине их кошелька, а не именами побед, вписанных в историю. Главное — истощить силы врага, не прибегая к маневрам, боле того, даже боевые потери измерялись в монетах, а не в жизнях. Жизнь была дешева, деньги же было найти трудно.

В тех редких случаях, когда войска все же сталкивались в открытой битве, королевой боя была терция. Швейцарская тактика пикинеров давно сменилась на взаимодействие их с аркебузирами. Полководцы 'маневрировали' армиями только в том смысле, в каком фараоны маневрировали каменными глыбами для строительства пирамид.

* * *

Битва произошло только потому, что Тилли совершил глубокую стратегическую ошибку. Самую крупную, пожалуй, в своей семидесятилетней жизни без поражений.

Самым большим активом Тилли, когда Густав Адольф высадился в Германии 4 июля 1630 года, всегда были колебания протестантских союзников Швеции. В том числе, саксонцев. Саксония была самым мощным из германских протестантских княжеств, и Тилли всегда это учитывал.

Особенно, поведение одного саксонца: курфюрста Саксонии, Иоганна Георга. Непонятно по какой причине — глупости, трусости, или просто из-за постоянного пьянства — Иоганн Георг был в постоянных метаниях. Человек 'и да, и нет'. Рыцарь сомнений и колебаний. Гамлет без трагического величия; и уж, конечно, без его мозгов.

Иоганн Георг был одним из князей, которые пригласили Густава; а потом, когда он прибыл, оказался первым среди тех, кто начал юлить и ставить условия. Всячески крючкотворствовать. История осудит Тилли за резню в Магдебурге, но более правильно было бы отнести упреки к князю, который не пошел на помощь туда сам и не позволил пойти другим. Когда солдаты Тилли там бесчинствовали, сам Тилли поехал в город, чтобы остановить их. Ему это не удалось, но, по крайней мере, он пытался. И когда ничего уже нельзя было сделать, старый солдат взял ребенка из рук его мертвой матери и отнес его в безопасность своего шатра. В то время как Иоганн Георг, сидя в безопасности своего дворца в Дрездене, не отрывался от своей чарки. По древнему обычаю князей Саксонии, он выплеснул остатки на голову слуги, подавая сигнал тем самым, чтобы несли следующую.

Только бы Тилли оставил его в покое. Из-за Саксонии Густав Адольф оказался блокированным в Померании и Мекленбурге. Пусть Северный Лев резвится пока на побережье, вблизи от плодородных равнин центральной Германии.

Но Тилли внезапно осмелел. Или, может быть, он обиделся на постоянные упреки и шепот насмешек имперских придворных. Тилли уже было под семьдесят, и он никогда не был побежден в битвах. Кто такой этот шведский выскочка — человек едва ли половины его возраста, чтобы подрывать его репутацию?

Так что, когда император Фердинанд Габсбург настоял, чтобы Указ о реституции выполнялся — наконец-то! — и в Саксонии, Тилли дал согласие. Он накопил силы, вытаскивая их из Тюрингии и Гессен-Касселя, и двинулся на Саксонию. По пути, как всегда, его солдаты все разоряли и грабили. К тому времени, как его армия достигла Галле, 4 сентября, двести сел за ней горели.

Тилли двинулся дальше. Недалеко от Мерзебурга его армия стала лагерем и начала опустошать все вокруг. Тилли направил свои требования Иоганну Георгу. Саксонский курфюрст должен разместить и кормить императорскую армию, распустить свои новые подразделения, отдать свои войска под командование Тилли, официально признать императора как своего государя и разорвать все связи со шведами.

И опять Иоганн Георг колебался. Тилли сделал еще один переход, захватив богатый саксонский город Лейпциг, угрожая предать его участи Магдебурга.

Потеря Лейпцига, наконец, убедила Иоганна Георга. Теперь выбора у него не было. Он предложил объединить свою армию со шведской, и Густав Адольф сразу же согласился. Шведская армия соединилась с саксонскими силами 15 сентября недалеко от города Дьебен. На следующий день, объединенная шведско-саксонская армия передислоцировалась от Дьебена к селению Волкау. Между ними и Лейпцигом лежала местами залесенная равнина. Идеальное место для боя.

* * *

Утром 17 сентября Тилли привел свою армию навстречу противнику. Его левый фланг упирался в городок Брейтенфельд, правый — в Зихаузен. Позиция старого вояки была просто отличной. Его армия находилась на единственной небольшой возвышенности в этом районе, солнце было за спиной, и ветер дул в спину.

Численность его армии составляла где-то между тридцатью двумя — сорока тысячами человек, четверть из них — кавалерия. Пехота разместилась в центре в семнадцать терций, или 'боеотрядов', как их называли солдаты Тилли, плотными линиями. В каждой терции было от полутора до двух тысяч человек. Кавалерия разместилась по флангам. Знаменитые черные кирасиры Паппенхайма стояли слева, это именно они прорвали оборону Магдебурга и инициировали резню в городе. Справа, под командованием Фирстенберга, была недавно прибывшая из Италии конница.

Шведские и саксонские войска выстроились для боя чуть позже, утром. Шведы заняли правый фланг и центр, саксонцы — левый фланг. Саксонцы были к востоку от дороги на Дьебен; шведы — к западу.

Как и Тилли, Густав Адольф сосредоточил свою пехоту в центре. Его правое крыло составляла в основном кавалерия под командованием фельдмаршала Банера. Левое, также в основном из кавалерии, было под командованием фельдмаршала Горна. Основная артиллерия разместилась чуть левее центра Густава, под командованием молодого Торстенссона. Но, в отличие от Тилли, Густав Адольф перемешал кавалерию с пехотой. Фраза 'соединенные рода войск' еще не пришла в военную лексику, но сам принцип уже созрел в уме молодого шведского короля.

О построении саксонцев упоминаний в трудах историков нет. Они были просто 'слева' — и не очень долго.

* * *

Протестантские союзники, кажется, надеялись на небольшое преимущество в численности. И они имели определенное превосходство в артиллерии. Но их противникам — католикам — было наплевать на это. В высшей степени. К чему сомневаться? Солдатам Тилли достаточно было взглянуть на поле, чтобы убедиться в своей неминуемой победе.

Саксонские войска — а они составляли треть противника — были неподготовленными, непроверенными в бою и, очевидно, растерянными. Сам курфюрст Иоганн Георг, в окружении молодых дворян, одетых в саксонские аляповатые шарфы и плащи, командовал саксонской кавалерией на самом левом краю. Заново перевооруженные, кавалеристы блестели своим полированным оружием и выделялись ярким обмундированием. Доблестные ветераны Тилли не были впечатлены. Овцы также выглядят неплохо перед стрижкой.

Шведы представляли собой совсем другую картину, и произвели на солдат Тилли противоречивое впечатление. Действительно, выстроились они красиво, но как много там натуральных оборванцев!

Впрочем в этом, рассказы очевидцев битвы совпадали. Шведские войска, говорил один из шотландских офицеров много лет спустя, "выглядели запыленными кухонными работниками, в их грязном тряпье." Шведский наблюдатель говорил то же самое, сравнивая свои войска с войсками Тилли:

Наши люди выглядели грязными оборванцами (от тяжелого труда и постоянных лишений этих двух лет), на фоне сверкающих, позолоченных доспехов имперских войск. Наши шведские и финские клячи казались жеребятами на фоне их огромных германских битюгов. Наши ребята выглядели робкими крестьянами на фоне ястребиноносых и усатых ветеранов Тилли.

Армия Тилли в течение многих лет не знала поражений. По правде говоря, среди этих 'ястребиноносых и усатых ветеранов' было много новобранцев. Дезертирство в армии того времени приобрело астрономические масштабы. Но, из-за бардака, который охватил центральную Европу, люди, которые дезертировали, как правило, оказывались в других армиях. Или, достаточно часто, просто 'вступали заново' в армию, которую недавно бросили. И всегда были новички, доступные для найма, в связи с тем же бардаком. Формальности и строгости, которые характеризовали более поздние армии, почти полностью отсутствовали.

Тем не менее, даже самый сырой новобранец, вступивший в армию, примерял на себя ореол легенд и престижа прошлого. Будь ты ветеран или нет, ястребиноносый или нет, усатый или нет, они несли на себе этот ореол. И для всех, кто сталкивался с ними, не было ничего более устрашающего, чем то, что перед ними на поле боя 'люди Тилли'. Эта монументальность иногда слегка искажалась, но это была монументальность, высеченная из гранита подлинной истории.

Католические солдаты начали повязывать белые ленты на свои шляпы. Приветствуя появившегося старого полководца — ему исполнилось семьдесят два днем раньше — они один за другим цепляли на себя его отличительный белый боевой символ. Восторженные крики 'Папаша Тилли!" перелетали от терции к терции. Вместе с торжествующим боевым кличем империи: Дева Мария!

Густав Адольф также обратился к своим войскам. Царь был знаменитым оратором — без сомнения лучшим в Швеции — и солдаты встречали его с восторгом. Густав Адольф славился своей храбростью. Не было со времен Александра Великого правящего монарха, показывавшего такую личную отвагу — вплоть до безрассудства — на поле боя. К настоящему времени его огромное тело несло на себе следы многочисленных ранений. Он не носил защитных доспехов, потому что не мог физически. Польская пуля, поразившая его четыре года назад в битве при Диршау, до сих пор оставалась в шее. Доспехи раздражали рану, и король сражался в защитном кожаном камзоле, полагаясь на волю Бога.

Слушая его обращение к ним перед битвой, шведские войска привязывали зеленые ветви к своим шлемам и прочим головным уборам. Когда он закончил речь, они взревели своим собственным боевым кличем: Gott mit uns! Gott mit uns!

* * *

Битва при Брейтенфельде началась в полдень. Первые два с половиной часа противники просто обменивались пушечным огнем. Тилли и Густав пока только оценивали друг друга.

Шло время, и становилось очевидным, что шведская артиллерия на голову превосходит своих противников. Король имел больше пушек, а пушки и обученные артиллеристы были лучше. Торстенссон блистал. Шведские канониры выдавали три выстрела на один от имперской артиллерии.

Паппенхайм, нетерпеливый и стремительный, как всегда, не выдержал и повел своих черных кирасиров в атаку. Не дожидаясь команды Тилли, командующий имперским левым флангом обрушился на шведский правый фланг.

Это было глупо, и Тилли проклял его за это, прежде Паппенхайм успел проскакать сто ярдов.

— Они отняли у меня мою честь и мою славу! — воскликнул он, вздымая в отчаянии руки.

Паппенхайм хотел обойти шведов и ударить с фланга. Но его шведский коллега, фельдмаршал Банер, был готов к этому. Его комплексные войска хорошо зарекомендовали себя как в обороне, так и в наступлении. Кирасиры Паппенхайма были отброшены залпами пехотинцев, одновременно подвергшись кратким, но острым контратакам шведской и финской кавалерии Банера.

Семь раз Паппенхайм бросал своих людей на шведские ряды, игнорируя все команды Тилли. И все семь раз он был отброшен. Тогда Банер начал массированную контратаку и вынудил черных кирасиров бежать с поля. В полном беспорядке тяжелая кавалерия Паппенхайма удирала к Галле. Банер намеревался преследовать их, но Густав Адольф вернул его на место.

* * *

Король осторожничал. Не так хорошо все складывалось на левом фланге. Видя, что атаки Паппенхайма не удаются, Тилли послал в бой имперскую конницу на противоположный фланг. Здесь Тилли добился гораздо лучших результатов. Саксонцы, при всем их блестящем виде, не имели за плечами многолетний опыт польских и прибалтийских войн Густава и его шведских ветеранов. Первая же атака имперской кавалерии опрокинула их.

По правде говоря, в полном соответствии со своей натурой, сам курфюрст и стал причиной разгрома. Охваченный ужасом, Иоганн Георг и его лучший благородный телохранитель поскакали прочь, оставив свою армию позади. Армия последовала за ним достаточно быстро. Через полчаса, мощный отряд имперской кавалерии уже преследовал саксонскую армию в ее стремительном отступлении.

Шведский левый фланг был теперь полностью оголен. Имперская кавалерия начала разворот в бок. Это уже напоминало стихийное бедствие, яростный прилив. Шведские союзники, увидев панику, охватившую саксонцев, начали в беспорядке отходить и смешались. Тилли, чей глаз ветерана сразу увидел грядущую славную победу, отдал приказ всей своей армии наступать на разрозненного противника. Терции начали выдвигаться вперед, разворачиваясь одновременно вправо, чтобы всей массой обрушиться на дезорганизованных шведов слева. Как громоздкий ледник, который, казалось, невозможно остановить.

* * *

Там. Тогда. В этот момент.

И начали создаваться всевозможные легенды. Десятилетие за десятилетием, век за веком; противореча друг другу, но не затухая.

Отцом современной войны Густав Адольф почти наверняка не был. Но зато он почти наверняка был отцом современного мира. Потому что там, тогда, в этот момент, когда саксонцы были разбиты, и инквизиция как никогда была близка к победе над всей Европой, король Швеции выстоял.

И в очередной раз выяснилось, что правда истории всегда конкретна. Абстракции бывают хорошо аргументированы, но конкретика есть конкретика. Что там было, а чего не было… Не из-за тактики и нововведений, артиллерии и методов вербовки — хотя все это сыграло свою роль, и огромную — но из-за простой истины. В этот момент, история повернулась благодаря духовному величию одного человека. По имени Густав Адольф, и многие потом считали его единственным монархом, в Европе, достойным этого титула. Они были правы, этого даже не нужно было доказывать. Редкий случай в человеческой истории, когда такая слава была заслуженной.

Два столетия спустя после этого, когда правда уже была очевидна для всех, на этом поле будет воздвигнут памятник. Целый год препирательств и обсуждений выявил значение Брейтенфельдской битвы. Фраза на памятнике читалась так: свобода вероисповедания для всего мира.

* * *

Кем бы он был или не был, имя Густава Адольфа всегда будет связано с Брейтенфельдом. Он будет стоять на этом поле вечно, благодаря тому, что он сделал в тот день. 17 сентября 1631 года.

Брейтенфельд. Навсегда Брейтенфельд.

Глава 35

— Вот ублюдки! — прорычал Бернард. Младший герцог Саксен-Веймарский смотрел на саксонцев, удирающих к Эйленбургу. — Жалкие трусы!

Бернард перевел взгляд на надвигающиеся терции, разворачивающиеся к разрозненному левому фланга шведов. Он повернул бледное лицо к Густаву Адольфу.

— Мы можем задержать их, Ваш Величество достаточно для того, я думаю, чтобы вы смогли организовать отступление.

Голубые глаза Густава сверкнули.

— Отступление?" — переспросил он. — Ты с ума сошел?

Король указал толстым пальцем на свой левый фланг.

— Скачи туда, Бернард — быстро, как можешь — и скажи Горну развернуть свои силы влево. Передай ему приказ сосредоточиться правее центра, но сформировать новую боевую линию под прямым углом к нашей. Все понял?

Бернард кивнул. Через мгновение он уже пришпорил лошадь в галоп. Его старший брат хотел было последовать за ним, но Густав остановил его.

— Ты остаешься со мной, Вильгельм.

Король улыбнулся.

— Твой шустрый брат, эта горячая голова, не отстанет от Горна — хотя того и так не надо подгонять.

Вильгельм послушно кивнул. Густав повернулся в седле. Как обычно, его небольшая группа курьеров сидела на лошадях в нескольких ярдов позади него. Большинство из них были молодыми шведскими дворянами, но среди них были и два шотландца. Король сдернул широкополую шляпу с головы и воспользовался ей, чтобы подозвать их. Такой жест был не в его привычке, просто Густав был сейчас в удивительно хорошем настроении. Словно его ожидал бал, а не разгром на поле боя.

Сначала он заговорил с шотландцами.

— Передайте полковнику Хепберну, чтобы он направил свою бригаду в поддержку фельдмаршала Горна. Понятно?

Шотландцы кивнули. Бригада Хепберна, вместе с бригадой Вицхама, разместились во второй линии шведского центра. Они составляли основную часть шведских резервов. Король, вполне логично, использовал их теперь для усиления оказавшегося под угрозой левого фланга.

Шотландцы только тронулись, когда Густав выдал тот же приказ двум другим курьерам. Вицхаму — то же самое!

Король посмотрел в центр сражения. Терции Тилли медленно ползли вниз по пологому склону, где расположил их полководец-ветеран католической армии. Даже с учётом движения вниз по склону, по лишенной препятствий местности, имперские солдаты двигались крайне медленно.

Густав не стал долго смотреть на них. Он был совершенно уверен, что его пехота в центре, учитывая пушки Торстенссона, может отразить любую прямую атаку. Да и вряд ли терции Габсбургов двинутся прямо вперед. Опасность была слева, и он сделал все возможное, чтобы поддержать Горна ввиду предстоящего удара. Зато справа все хорошо!

Густав внимательно рассматривал свой правый фланг. На мгновение он молча поздравил себя за то, что удержал Банера от преследования потрепанной конницы Паппенхайма. Соблазн был велик, как для короля, так и для его фельдмаршала. Но Густав заранее не доверял стойкости саксонцев. Лучше иметь Банера под рукой, на случай если бой пойдет не так, как надо.

Что, безусловно, и случилось! Но теперь, теперь! — Густав мог обратить катастрофу в триумф. Банер и его люди уже вернулись и выстроились в готовности. Кроме того, Густав знал, что эти кавалеристы, как никогда, уверены в себе. Ведь они опрокинули знаменитых чрных кирасиров Паппенхайма. Почему бы им не сделать то же самое с остальными?

— Почему бы и нет? — вопросил король вслух. Он улыбнулся оставшимся четырем курьерам возле него. Почему бы и нет? Он весело махнул шляпой.

Молодые дворяне заулыбались. Один из них поднял свой шлем в приветствии, выкрикивая: — Gott mit uns!

В нескольких футах позади них, Андерс Юнссон слегка вытащил из ножен саблю и задвинул ее обратно. Потом он проверил свои четыре пистолета в седловых кобурах. Это оружие могло понадобиться в ближайшее время, и он хотел убедиться, что с ним все в порядке. Великан Юнссон был личным телохранителем короля.

Дюжина шотландцев под его командованием последовала его примеру. Они хорошо знали Густава Адольфа. Король Швеции полностью пренебрегал личной безопасностью. Уже в нескольких сражениях король лично ввязывался в схватки без всякой необходимости.

И здесь наверняка будет так же. Его шотландским телохранителям приходилось на совесть отрабатывать свое жалование.

Один из шотландцев выразился по этому поводу чисто философски.

— Ух и шебутной же парень, храбрец, не то что чертов святоша Стюарт, король Англии. — Он сплюнул на землю. — Этот гребаный папист.

— Да уж. И близко не поставишь, — согласился один из его товарищей.

Густав Адольф пришпорил коня, переходя сходу в галоп. Герцог Вильгельм Саксен-Веймарский скакал рядом, курьеры и телохранители чуть позади.

Когда они приблизились к шведскому правому флангу, Густав увидел Банера скакавшего рысью навстречу. Но уделил фельдмаршалу не более чем мимолетный взгляд — его взор был устремлен на большую группу кавалеристов под зелеными знамёнами. Это были Вестготы Эрика Соупа, более тысячи кавалеристов из Западного Готланда, разбитые на восемь отрядов. Густав высоко ценил их. И было за что!

Поравнявшись с Банером, Густав придержал коня и весело крикнул: — Ну теперь, Юханн, ты видишь?

Фельдмаршал кивнул своей лысой головой.

— Вы были правы, Ваше Величество. Как всегда.

— Ха! — воскликнул Густав. — Не скромничай! Тебе не идет!

Король яростно оскалился. Его собственный боевой дух, казалось, передался и его коню. Скакун нервно гарцевал, словно так и стремился в бой.

— Я хочу, чтобы ты кинул Вестготов туда, Юханн.

Король указал на левый фланг боевых порядков Тилли. Кирасиры Паппенхайма, прикрывавшие его, были уже разгромлены. Ослабленный фланг рассыпался на глазах. Пехотинцы Тилли, двигавшиеся наискось от левой части поля к правой, чтобы ударить по левому флангу шведов, растянули ряды своей терции. Все таки этот строй в испанском стиле был плохо приспособлен для чего-нибудь другого, кроме движения вперёд.

— Я намерен сделать то же самое с Тилли, что он уготовил для меня, — пояснил король. — Ха! — рявкнул он удовлетворенно. — Вот только у меня получится, а у него нет!

На мгновение Банер заколебался. Король, по-сути, предлагал отчаянную авантюру. Можно действовать и более безопасно…

Как будто читая его мысли, Густав покачал головой.

— Горн выдержит, Юханн. Он не дрогнет. И станет наковальней, а мы — молотом.

Банер не стал возражать, он доверял военной интуиции короля. Густав II Адольф был молод, по меркам генералитета того времени, ему было всего тридцать шесть, но у него было больше боевого опыта, чем у большинства людей вдвое старше его. В шестнадцать, он подготовил и возглавил внезапную атаку и захватил датскую крепость Боргхольм. В двадцать семь — он захватил Ливонию и Ригу и был ветераном войн с поляками и русскими.

Банер был с ним там. Банер, Горн, Торстенссон, Врангель — все ядро великолепного шведского офицерского корпуса. Вместе с Акселем Оксеншерном и прибывшими позже шотландскими профессионалами — Алексадром Лесли, Робертом Монро, Джоном Хепберном, Джеймсом Спенсом — они составляли лучший командный состав того времени. Ну, по крайней мере, по мнению Банера.

И король, конечно.

— Мы можем сделать это, Юханн! — он почти кричал. — Прямо сейчас, немедля!

Банер повернул коня и начал раздавать приказы собственным курьерам и посыльным. За несколько секунд стройно выстроенное шведское правое крыло превратилось в тот своеобразный беспорядок, который предшествует дальнейшим скоординированным действиям. Командиры рот и их заместители заметались, выкрикивая свои собственные приказы — по большей части уже ненужные. Шведская и финская кавалерия состояла сплошь из ветеранов по меркам того времени. В течение минуты, казалось, царило натуральное безумие. Всадники спрыгивали на землю, чтобы подтянуть подпругу, кто-то проверял насколько легко выходит сабля из ножен, кто-то менял пирит в колесцовом замке, и все они при этом изрыгали ругань и богохульства — проклинали упрямых лошадей, или снаряжение, или неловких товарищей, задерживающих их, или собственную неловкость — или, зачастую, просто весь белый свет. Многие — большинство, по-сути — предавались ещё и кратким молитвам. В общем, обычная хаотичность реального боя, и ничего больше. Вскоре из хаоса начал возникать смысл и порядок. Спустя пять минут, Банер и вестготы двинулись в атаку.

Король, тем временем, готовил основные силы, которые должны были развить успех. Четыре полка, насчитывающие примерно три тысячи человек.

Шведские — смаландский и остготский — полки были, по-сути, тяжёлыми кирасирами, учитывая броню и вооружению, хотя и смешно выглядели на лошадях, больше похожих на пони. Два финских полка были одоспешены и вооружены куда проще, но зато их русские лошади были явно лучше. Финны, по своему обычаю, предпочитали азартный восточноевропейский стиль конного боя. Слабый порядок они компенсировали рвением. И уже затянули свой свирепый боевой клич: — Хаакаа пелле!

Руби их!

Густав собирался лично возглавить атаку шведских полков. Он задержался только чтобы оценить ход сражения на левом фланге. По-сути, там ничего не было видно — пыль с распаханного поля, поднятая тысячами атакующих, смешавшаяся со стелющимся пороховым дымом, превратила поле боя в неразборчивую пеструю мозаику.

Но по доносящимся звукам он догадывался о происходящем, и ему потребовалось не больше нескольких секунд чтобы принять решение.

Горн — Старый добрый Горн! Надёжный Горн! — продолжал сдерживать Тилли. Выхватив саблю, он направил ее вперёд.

— Gott mit uns! — проревел он, — Даешь победу!

* * *

Первый натиск императорской кавалерии разбился об оборону Горна. Католические всадники были удивлены той скоростью, с которой шведы успели занять новые позиции. Они-то ожидали привычные им вялые маневры тогдашних континентальных армий.

Хотя знать им следовало бы. И датчане, и поляки, и русские уже достаточно, за последние двадцать лет, наумывались кровью от маленькой армии Густава. Датчане могли бы рассказать им о Боргхольме, Кальмаре, Кристианополе и Ваксхольме — всех тех местах, где юный шведский король превзошел их. Русские могли бы рассказать им о Гдове и Пскове, а поляки долго могли бы зачитывать горестный список: Рига, Кокенгаузен, Митава, Бауска, Вальхоф, Бранево, Фромборг, Толькмицко, Эльблинг, Мариенбург, Диршау, Меве, Путцк, Орнета, Данциг, Гужно и Ногат.

Но надменным кирасирам армии Тилли и в голову не приходило поинтересоваться этим. Этих южных немцев интересовали только деньги нанявшего их Максимилиана Баварского. Труднопроизносимые названия балтийских и славянских сражений и осад ничего не значили для них.

Впрочем, в те времена Густав II Адольф перенес и поражения также. Датчане разбили его в Хельсингборге, а поляки в Хонигфельде. Но и датчане, и поляки могли бы рассказать войскам под знаменами Габсбургов о невероятной гибкости шведского короля. Он с удвоенной энергией изучал опыт неудач, используя поражения, как науку в своем военном искусстве.

Войскам Тилли пришлось познать это на себе — еще до конца этого дня. Но они, увы, не оказались хорошими учениками. Высокомерный Паппенхайм, получивший первый урок, теперь безуспешно пытается собрать своих кавалеристов где-то на дороге в Галле. Шведские клячи может быть и вызывают смех, но в людях, сидящих верхом на них, ничего смешного не было. Ни в них, ни в пехотинцах, прикрывающих их. Семь раз его черные кирасиры обрушивались на шведские линии. И семь раз они были отбиты, а потом нарвались на контратаку, обратившую их в бегство.

Плохие ученики, честно говоря. Теперь, на противоположном фланге, имперской кавалерии не удался урок в восьмой раз. Первая атака, сломя голову, ошеломительная — с уверенностью в победе — и к черту караколь! — разбилась как волны о скалу. Они ожидали встретить испуганного и растрепанного врага, дезорганизованного внезапным разгромом саксонцев. Вместо этого, католические кирасиры увязли в плотной, хорошо организованной обороне. Горну удалось даже захватить и подготовить для обороны канавы вдоль дороги на Дюбен.

Шведские мушкеты ревели; их копья не дрогнули. Имперская кавалерия отступила.

Отошла, но не потеряла решимости. Тилли и его люди одержали первую большую католическую победу в Тридцатилетней войне, в битве на Белой Горе. Одиннадцать лет прошло с тех пор, а вместе с ними пришло еще много побед. Эта армия обвинялась — и вполне справедливо — во многих преступлениях за эти годы. Но в трусости — ни разу.

Они снова с яростью атаковали. И снова были отброшены.

Пехотные терции были все ближе. Кавалеристы, видя их приближение, перешли в еще одну стремительную атаку. Это будет их победа! А не презренной пехоты!

Бесполезно. А терции уже подошли вплотную.

Наконец, имперские кирасиры вложили сабли в ножны и и схватились за колесцовые пистолеты. Они устроили круговерть караколе, обстреливая врага из пистолетов на расстоянии, периодически откатываясь для перезарядки. Что ни говори — эти люди были наемниками. Они не могли позволить себе потерять своих драгоценных лошадей. И они уже поняли — как и кавалеристы Паппенхайм перед ними — что шведская тактика против тяжелой кавалерии состояла в том, чтобы использовать аркебузы и копья главным образом против лошадей. Они были обучены и проинструктированы этой методике их королем. Густав Адольф давно понял, что его шведские пони не идут ни в какое сравнение с немецкими битюгами. Значит, первым делом — выбить этих битюгов.

Терции наискосок по полю двигались к к шведскому левому флангу, развернутому под прямым углом к первоначальной линии фронта. Эти семнадцать терций, казалось, накатывались, как ледник. Медленно и неостановимо.

* * *

Но это была всего лишь иллюзия. Несокрушимый ледник на самом деле уже трещал под артиллерийским огнем, подобного которому ранее не встречал. Сейчас перед ним была лучшая артиллерия в мире под командованием лучшего артиллериста в мире.

Торстенссону не нужны были приказы, и его король даже не посылал к нему гонца. Юный генерал-артиллерист, заметив, что Густав развернул бригады Хепберна и Вицхама на помощь Горну, сразу догадался, что теперь будет. При всей осторожности Густава в стратегии, на поле боя он был неизменно дерзок. Торстенссон был уверен в предстоящей контратаке, и прекрасно осознавал, что его задача — подвергнуть терции массированному артиллерийскому обстрелу перед этим. Обстрелять их, поразить, пустить им кровь. Как пикадор на арене корриды, он должен ослабить зверя для матадора.

— Развернуть орудия! — зарычал он. Торстенссон, как обычно в бою пеший, кинулся вперед, за батарею. Точно, это был день размахивания шляпами — он сорвал свою с головы, и начал ею размахивать.

— Развернуть орудия! — Повторный рык заставил его закашляться. Этим летом царила засуха, и сушь была изрядной. В его горло залетела поднятая тысячами лошадей пыль. Используя шляпу как ориентир, Торстенссон жестом подтвердил приказ.

Расчёты орудий состояли из ветеранов, которые тут же, кряхтя от напряжения, налегли на спицы колёс, разворачивая полевые пушки, чтобы медленно пересекающие перед ними поле терции попали под прицельный огонь.

У шведов было два типа пушек. Основная часть, сорок две штуки, были так называемые "полковые пушки". Трёхфунтовки — первая в мире натуральная полевая артиллерия. Сделанные из литой бронзы, со сравнительно лёгким стволом, эти орудия могли довольно просто маневрировать в поле. В ходе полевых испытаний шведы обнаружили, что при немного уменьшенной навеске пороха, эти пушки могли стрелять практически непрерывно. Такие орудия были ни к чему при осадах, но потрясающе эффективны на поле боя.

Более тяжелые полевые орудия состояли из двенадцатифунтовок. Густав-Адольф в последние годы стремился весьма упростить свой орудийный парк, основываясь на тяжелом опыте польских кампаний. В Германию он взял с собой только три типа орудий: лёгкие и тяжелые полевые пушки и двадцичетырёхфунтовые осадные. От остальных, включая, сорокавосьмифунтовые, использовавшихся обычно для разрушения мощных укреплений, он отказался.

Трехфунтовки открыли огонь уже через пару минут. Вскоре к ним присоединились и двенадцатифунтовки. К тому времени, как терции Тилли добрались до угла шведского фланга, они попали под ошеломительный обстрел шведской артиллерии.

Отчетливо понимая, что битва вступила в решающую фазу, Торстенссон приказал усилить темп стрельбы до почти критической величины.

— Мне нужен выстрел каждые шесть минут! — рычал он, носясь взад-вперёд за линией орудий — Не меньше! — Он чуть не плясал от возбуждения, размахивая шляпой — Я сам повешу расчет, который выдаст меньше!

Его люди весело скалились — Торстенссон всегда изрыгал из себя такие леденящие кровь угрозы в бою. И никогда не выполнял их — собственно, в этом и не было нужды. Его пушкари, как всегда, настроились и уже и так делали один выстрел в шесть минут — темп считающийся максимальным для того времени.

Разумеется, такой бешеный темп нельзя поддерживать вечно. И проблема была не в расчётах, а в пушках — они стреляли уже почти три часа, и каждая из них выпустила почти по тридцать ядер. Ещё десять выстрелов, при таком же темпе, и пушкам придётся замолкнуть. Как минимум, на час, чтобы стволы остыли.

— И пусть это дерьмо расплавится! — рычал Торстенссон. В порыве ярости он запустил шляпой в сторону терций. — Я хочу видеть вон тех разбитыми! Разбитыми на куски, вы слышите?!

Ухмылки сразу спали с лиц артиллеристов, когда они поняли что Торстенссон не шутит. Если будет необходимо, он продолжит вести огонь, невзирая на безопасность. Пушкари обливались потом, сохраняя бешеный ритм. К черту. Если расчёт погибнет от разрыва орудия, так тому и быть — Торстенссон сам включится в работу.

Ядра пробивали в плотных рядах католиков огромные бреши. Пушкари Торстенссона не зря считались лучшими в мире, и они хорошо понимали, чего от них хочет их командир.

— Огонь на рикошетах! — Торстенссон взмахнул рукой как будто пуская блинчики по воде. — Только рикошеты! Я заметил, как два ядра подряд зарылись в землю! Я повешу весь расчёт! Повешу, слышите?!

Его люди опять смеялись — ещё одна пустая угроза. Почти каждый сделанный ими выстрел был тем, что профессиональный артиллерист понимает под "стрельбой на рикошетах".

"Стрельба на рикошетах" была бесполезна против укреплений, но против людей в поле она была сверхэффективной. Ядра касались земли в дюжине ярдов перед целью, и отскакивали под небольшим углом, вместо того чтобы зарыться в землю. После первого отскока они летели на высоте от колена до плеча. Чугунные снаряды обрушивались на плотные ряды солдат как шар в кегельбане — только вместо того, чтобы сбивать кегли, они калечили людей. Даже трёхфунтовое ядро на такой дистанции запросто убивало или калечило дюжину человек. Двенадцатифунтовки же несли вообще настоящее опустошение.

Артиллерия Торстенссона рвала терции, как касатка рвёт плоть огромного кита. От льющейся крови пыль начала превращаться в кровавую грязь. Сзади идущие солдаты с трудом продвигались через такую грязь, образовавшуюся от крови их товарищей — и добавляли к ней свою собственную. Рикошет за рикошетом, рикошет за рикошетом. Смерть яростно махала своей косой в этот день, и махала безжалостно.

Даже такие храбреца, как люди Тилли, не могли вынести подобный огонь. Отважные, как и всегда, новобранцы стойко шли за ветеранами. Они безропотно выполняли приказ и медленно ползли к углу шведского фланга. Но их строй становился всё более и более разрозненным. А многие пикинёры получали ранения ещё и от оружия своих же товарищей, спотыкавшихся о трупы и не справлявшихся с оружием.

* * *

Тилли видел это и бледнел всё больше. У края наступавших терций он остановил коня и оглянулся назад, на побоище.

— О Боже небесный, — выдавил он. А ведь Валленштейн предупреждал его о шведской артиллерии… Чертов Валлентштен, этот богемец с чёрным сердцем! Да, он предупреждал — как и дюжина польских офицеров — подчиненных самого Тилли. Но Тилли не поверил им…

— О Боже небесный, — пробормотал он снова. И задумался было об изменении направления удара. Развернуться — и привести проклятые пушки к молчанию.

Развернуться…

Тилли сразу отбросил это порыв. Его отряды не "разворачивались". Не могли развернуться. Они были инструментом атаки, инструментом сокрушающей победы, а не изощренного манёвра.

— Победа, — зарычал он. Ему было семьдесят два, и ни днём меньше. Семьдесят два года — и ни в один из этих дней он не знал поражения.

— Вперёд! — проревел он. Старый генерал выхватил свой меч и загарцевал к переднему краю. Указав мечом на левый фланг шведов, он снова проревел:

— Вперёд! Победа там!

Терции не могли не повиноваться — семнадцать отрядов, на всём протяжении фронта, рванули вперёд. Никто из них не сомневался в своем долге. Ни одна терция, ни один ряд, ни одна колонна, ни один человек.

Торстенссон разбросал их кишки по земле. Плевать. Они уже ходили через них. Торстенсон раскрасил землю их кровью. Плевать. Им доводилось умываться кровью и раньше. Тостенссон разнёс их в пух и прах как никто ранее. Плевать. Тилли их ещё никогда не подводил.

Многие из них были убийцами. Ворами и насильниками. Но трусами — никто.

Полуразбитый шведский угол был уже перед ними. Подобно раненому медведю, оставляя кровавый след, терции были готовы разорвать свою жертву.

Наконец-то!

— Папаша Тилли! — ревели они — Дева Мария!

* * *

Но угол шведского фланга вовсе не был разбит. То есть, уже больше не был. Горн — умелый Горн, надежнейший Горн — перестроил линии фланга ещё до получения королевского приказа. Теперь шведский левый фланг образовывал прочный, как скала, угол построения. Имперская тяжелая кавалерия уже разбилась об эту балтийскую скалу. Теперь накатились и терции… и тоже бесполезно.

Пика против пики — в этом искусстве католики были равны своим врагам. Но шведский король больше доверял огневому превосходству, чем холодной стали. Он изучил методы голландцев, и успел обкатать их в Польше и России.

При Брейтенфельде, у шведов было большее соотношение мушкетов к пикам чем у их врага. И, что более важно, Густав-Адольф учил их сражаться в сравнительно неглубоких построениях, по примеру голландцев. Мушкетеры Тилли стояли по тридцать рядов в глубину. Тем самым, большая их часть не могла выйти на линию огня. Мушкетёры же Густава — не более чем в шесть рядов — вполне достаточно, чтобы дать время на перезарядку, пока ведет огонь первый ряд.

Шведские пики смогли удержать натиск терции на время достаточное, для того чтобы начало сказывать шведское превосходство в огневой мощи. Люди Тилли были храбрецами, но они так и не смогли прорвать шведскую линию. Они просто… гибли один за одним. А тем временем, король Швеции готовил им окончательный смертельный удар.

Тилли и его терции не могли поворачиваться, а вот Густав-Адольф — мог. Мог, и сделал это.

Глава 36

Король лично возглавил атаку вверх по склону, прямо на имперские пушки.

— Gott mit uns! — рычал он, показывая своей кавалерии саблей вперёд.

В глазах скачущего за ним Андерса Юнссона мелькало раздражение. У Густава-Адольфа имелись с собой два колесцовых пистоля в седельных кобурах. Но в бою он их никогда не использовал, утверждая, будто это оружие весьма неточно. Вот почему его телохранитель и ругался про себя. Просто король тщательно скрывал свою близорукость, и, по мнению Юнссона, его нежелание применять их в бою было обусловлено лишь тем, что он не смог бы попасть даже в широкую стену сарая.

Андерс пришпорил лошадь, нагоняя короля.

— Вообще-то, это я должен охранять вас, милорд, — буркнул он — а не наоборот.

— Тогда найди лошадь порезвее — ухмыльнулся в ответ Густав, и снова взмахнул саблей — Gott mit uns!

Позади ему вторили смоландцы и ост-готы. А по бокам от них, где резвые финны уже обошли более медленных шведов, раздался их леденящий кровь боевой клич.

— Хаака пелле!

* * *

На острие атаки кавалерии, почти на вершине холма, пытались развернуться имперские канониры. Уж насколько неторопливы были терции, так эти огромные пушки были ещё медленнее. Приказ Тилли на диагональную атаку застал пушкарей врасплох. Они всё ещё возились, запрягая лошадей и волов когда Густав начал контратаку.

Артиллеристы католиков вдруг увидели тысячи шведских и финских всадников, несущихся на них. Серьезного прикрытия у них, если не считать за таковое малюсенький отряд копейщиков, вовсе не было.

Один из артиллеристов начал в темпе выпрягать переднюю лошадь из упряжки своей шестифунтовой пушки.

— Ты что это задумал? — вопросил его товарищ.

— Я уматываю отсюда подальше, — шепнул в ответ канонир, — и если ты не дурак, следуй за мной. Ведь эти финны такие же дикари, как и хорваты.

Его напарник побледнел. Про финнов он был не в курсе, но с хорватами успел познакомиться. Те составляли изрядную часть лёгкой кавалерии Габсбургов, и славились как своим искусством езды так и своей жестокостью. Пленных хорваты не брали.

Испуганный канонир наконец распряг лошадь и неуклюже возился, пытаясь на неё забраться — не было ни стремян, ни седла, из всей упряжи — один недоуздок. Напарник услышал доносящий издалека вой финнов "Хаака пелле!".

— Что они орут, спросил он, не понимая слов.

— Это означает "Руби их", — проворчал канонир, — если тебя это, конечно, еще интересует.

Он ударил в бока своего скакуна каблуками без шпор. Ошеломленная, привыкшая лишь к упряжи лошадь, сорвалась в неуклюжую рысь. И тут же, понукаемая страхом и яростью в голосе наездника — резко перешла в галоп.

Скачущий без седла и стремян канонир грохнулся на землю. Его гибель была почти мгновенной — по его и так сломанной шее ударила копытом лошадь его товарища, также подхватившегося удрать. В отличие от первого канонира, его напарник ухитрился, судорожно вцепившись в гриву, удержаться на спине лошади но это ему не так уж сильно помогло. Вообще непривычная к верховой езде лошадь, была так растеряна и испугана, что проскакав по кругу, принесла его в лоб на группу финских всадников.

— Хаака пелле!

* * *

У большинства же имперских артиллеристов не было никакой возможности спастись верхом — и даже попытаться сделать это. Шестифунтовок, в которые и запрягали лошадей, в армии Тилли было сравнительно немного. Армии католиков предпочитали двенадцати- и огромные двадцатичетырёхфунтовые орудия, который перемещались воловьими упряжками. Так что пушкарям пришлось спасаться на своих двоих — и в большинстве случаев довольно таки успешно. При всей своей репутации дикарей, эти финны находились под командованием Густава-Адольфа, и были вполне дисциплинированными. Король был скор на расправу с бравыми конниками которые увлекались хаосом погонь, когда надо было делать дело.

— Берем пушки! — ревел Густав. Не удостаивая внимания разбегавшихся имперских артиллеристов, финны, словно ястребы, устремились к орудиям. Оставшиеся небольшие заслоны имперцев, попытавшихся удержать свои позиции, были изрублены за пару минут. Ко времени прибытия Густава-Адольфа и шведских полков, вся артиллерия Тилли была захвачена.

Густав гарцевал на своем скакуне взад-вперёд. Убрав саблю в ножны, он снова начал размахивать шляпой.

— Разворачивайте орудия! — ревел он. Его могучий голос был хорошо слышен сквозь шум битвы. — Я хочу чтобы вы повернули их на Тилли! Немедленно, слышите? Немедленно! Ну! Давай-давай-давай!

Финны приказ пропустили мимо ушей — они прекрасно знали что он отдается другим, не им лично. Вместо этого, они начали организовывать защиту от вражеской кавалерии. А тем временем спешились сотни смоландцев и ост-готов. Торопясь, ловко используя брошенные сбежавшими пушкарями католиков рычаги, они начали разворачивать огромные пушки. Другие тут же заряжали их.

Понятно, они делали это помедленнее и не так ловко, как расчеты Торстенссона. Но, в отличие от кавалерий других армий, кавалеристы Густава были обучены к действим и в качестве артиллеристов, не говоря уже про пехоту. Как и в других странах, в шведской кавалерии преобладали дворяне, но в отличии от тех, у шведской аристократии было мало надменности, свойственной их континентальным собратьям — а ту, что все-таки была, быстро повыбивал из них король путем изнурительных тренировок и строгой дисциплины.

Так что вскоре пушки были наведены. Густав не ждал единой готовности, дабы палить слитным залпом, как это делали артиллеристы Торстенссона. Каждое орудие стреляло, как только было готово.

Стрельба была хаотичной, небыстрой и неточной. Но это было уже и не так важно. Армия Тилли к тому времени уже была основательно потрепана и почти сломлена до неузнаваемости тяжелым боем. Четкие ряды терций распались, зажатые между неподдающейся обороной Горна и обстрелом артиллерии Торстенссона. А теперь свою лепту внёс и огонь их собственных тяжелых орудий. Огромная масса католических солдат — теперь уже не сильно отличавшаяся от беспорядочной толпы — была той целью, в которую было сложно промахнуться даже непрофессиональным пушкарям — кавалеристам вставшим у захваченных орудий. Кроме того, размер ядер компенсировал недостаток точности. В отличие от опытных и хорошо подготовленных артиллеристов Торстенссона, у кавалеристов, чаще всего, не выходило стрелять на рикошетах. Но среди тех тысяч людей, скучившихся так плотно, что они с трудом могли даже пошевелиться, двенадцати- и двадцатичетырёхфунтовые ядра легко сеяли семена смерти.

Похоже, это был один из тех немногих случаев в жизни, когда даже Густав-Адольф не испытывал искушения предпринять ещё одну атаку.

Ну… Почти не испытывал.

— А может… — услышал Юнссон его бормотание. — Может…

Король сверлил взглядом далёкого врага, встав в стременах. Его огромная фигура напоминала поднявшегося медведя, смотрящего на раненного лося.

Тогда телохранитель быстро сказал:

— Ваше Величество, тут дело решённое, — он указал на имперцев саблей. — Мы прикончили их. Точно.

Король вздохнул.

— И чего они еще не сдаются. Их кавалерия бежала. Шансов на контратаку нет. Они в западне.

Юнссон промолчал — шансов на капитуляцию этого противника не было. Только не под командованием Тилли.

— Бедняга Тилли, — размышлял вслух Густав. — Паппенхайм сгубил его дважды. Сначала сделал его магдебургским мясником… А теперь — и вовсе навсегда.

Осматривая местность своим близоруким взглядом, он, по сути, не видел ничего кроме расплывчатых очертаний. Но зрелище нравилось ему тем не менее.

— И сейчас, и навсегда — Брейтенфельд.

* * *

— Чертов Паппенхайм, — прошептал Тилли. Лицо старого генерала заострилось, когда адъютант затянул повязку туже, но он терпел. Только ещё одно тихое проклятье.

— Чертов Паппенхайм.

Тилли лежал на земле почти в центре своего войска. Сегодня он был ранен уже дважды. Первая рана была пустячной — всего лишь крупный синяк, оставленный отскочившей от кирасы мушкетной пулей. А вот рана в бедро, которой сейчас и занимался адъютант, была гораздо серьёзнее. Подброшенная ядром одной из этих дьявольских шведских пушек пика проделала в нём изрядную дыру. Вся его нога была в крови.

Вслух Тилли ругал Паппенхайма, а вот молча — самого себя.

"Надо было прислушаться к Валленштейну. Так ловко! Так ловко! Никогда не видел, чтоб армия так быстро передвигалась и перестраивалась. Как шведский ублюдок делает все это?"

Старый полководец испытывал искушение закрыть глаза, от страшного унижения и боли. Но тут же поборол этот порыв. Даже когда увидел, как менее чем в сорока ярдах от него ещё дюжину его людей очередное ядро превратило в кроваво-костяную кашу. Ни один человек не скажет, что Тилли — Иоганн Церклас, граф фон Тилли! — не смог встретить разгром так же невозмутимо, как обычно встречал триумф.

В этот к нему подошли и встали рядом с ним на колени двое его офицеров с осунувшимися лицами.

— Надо сдаваться, генерал, — выдавил один из них.

— Путей для отхода нет, — добавил второй. — Ничего нельзя сделать без кавалерии, которая могла бы нас прикрыть. Шведы и финны просто изрубят нас.

Ослабевший от потери крови, всё ещё лёжа на спине, Тилли покачал головой. Несмотря на всю усталость и кровопотерю, жест был твёрдым и ясным.

— Нет.

И прошептал: — Чертов Паппенхайм и его любимые Чёрные кирасиры!

Он на миг закрыл глаза. И повторил.

— Нет. Я не сдамся.

Адъютанты попытались возразить, но Тилли, стиснув кулак, заставил их замолчать. Он снова открыл глаза и посмотрел в небо.

— Когда зайдёт солнце? — спросил он.

Один из офицеров глянул вверх.

— Час или два.

— Держитесь, — прорычал Тилли. — Продержитесь до ночи. Тогда люди смогут отступить. Это будет бегство, но темнота не позволит шведам организовать преследование. Только так мы можем спасти большую часть армии.

— Вернее, то что от неё останется — пробормотал адъютант.

Тилли посмотрел на него, на других, потом на ещё трёх идущих к нему офицеров.

— У, бездари — рыкнул он, — такие же, как и Паппенхайм. Любители славы и никакой отваги.

Он повернулся к адъютанту и приказал.

— Подними меня. На коня.

Адъютант и не подумал возразить. Усадить старого генерала на коня оказалось делом нескольких минут.

Тилли глумливо посмотрел на них из седла.

— Сдаваться, говорите? Да к черту вас всех! Мои парни останутся со мной.

* * *

Все так и произошло. До самой ночи, Тилли находился почти на самом переднем краю имперского строя, удерживая людей личным примером и силой воли.

— Дева Мария! — кричали они, умирая. — Папаша Тилли!

На самом закате, Тилли был ранен снова. Никто не понял, что именно нанесло рану: может, пуля из мушкета, а может — судя по ужасной дыре в плече — это был ещё какой-нибудь обломок, поднятый в воздух этими ужасными шведскими пушками.

Его спасли адъютант и несколько солдат. Соорудив импровизированные носилки, они оттащили его в тыл. Прежде чем через пару минут потерять сознание, Тилли обзывал их трусами. Когда носилки проносили через потрепанные терции, его солдаты создавали защитный коридор, пропуская своего командира в безопасное место.

Для остальных последнее ранение Тилли послужило сигналом к бегству. Ветераны-католики больше не могли сносить такую бойню. Меньше чем за пять минут, упорно державшийся долгими часами строй обратился в паническое бегство. Бросая оружие и снаряжение, войска бросились искать убежища в наступавшей тьме и далёких лесах.

Большинство из них все-таки спаслось. Густав отдал приказ не преследовать их. Отчаянная отвага Тилли, сдержавшего шведов до наступления ночи, сделала полное уничтожение его армии невозможным.

* * *

Встав после битвы на колени, чтобы помолиться, король Швеции вовсе не чувствовал себя в чем-то проведенным и не проклинал полководца врага. Он хорошо понимал, с какой целью Тилли организовал это кажущееся бессмысленным сопротивление, и даже восхищался им.

По правде, он даже испытывал определённое удовлетворение. Пал последний из великих, но пал подобно огромному дубу, а не сгнил как пень. Что-то в короле, набожном лютеранине, усмотрело руку Господа в бурном, но величавом крахе его врага-католика. Пути Господни неисповедимы, но Густав-Адольф полагал, что уловил нечто от божественного провидения, в том, как был разбит Тилли.

Собственно, все это было уже не так важно. Пускай Густав-Адольф и не смог полностью уничтожить врага, но он выиграл величайшую битву за последние десятилетия, а может быть, и века. И если Тилли и удалось предотвратить полный крах, катастрофа всё равно была невообразимо огромной. Гордая, еще недавно, имперская армия, побеждавшая всех противников, с какими только сталкивалась со времён Белы Горы, была обращена в прах.

При Брейтенфельде, потери шведских войск составили примерно две тысячи человек. А сколько потерял их противник?

Семь тысяч убитых.

Шесть тысяч раненных и пленных.

Артиллерия полностью захвачена.

Имперский обоз полностью захвачен.

Захвачено также девяносто боевых знамён.

* * *

Дорога в центральную Европу была теперь открыта. Вена, Прага, Мюнхен, Майнц — всюду, куда бы король ни пожелал направиться. И открыл ее Брейтенфельд.

Лев Севера больше не был заперт у побережья Балтики. Теперь был заперт император Фердинанд. Он и вся его инквизициторская когорта.

* * *

— Пошлите за Валленштейном, — сказал, услышав новости, Фердинанд. Придворные начали было возражать, но Фердинанд осадил их гневно нахмурившись.

— Я не доверяю этому человеку и презираю его также, как и вы, — прорычал он. — Но есть ли у меня теперь выбор?

Ответом ему была тишина. Действительно, выбора не было

* * *

Кардинал Ришелье, узнав о Брейтенфельде, не стал вздыхать и охать. Охи и вздохи были не в его манере. Он вообще не сказал ни слова, его сухощавое, умное лицо осталось полностью бесстрастным. Ни единого намёка на свои чувства и мысли.

Но он тут же отпустил своих помошников. И затем, сидя в одиночестве своего кабинета, начал писать письмо.

Дорогой мой Валленштейн.

Приветствую, и да прибудет с тобой Господне благословение. Читая эти строки, известия о Брейтенфельде уже, конечно, достигли тебя. Я уверен, ты помнишь разговор, который у нас когда-то был. Я искренне сожалею, что не прислушался к твоим советам и предупреждениям. Мне казалось в то время, что действуя в том направлении, что ты предлагал тогда, не достигнуть взаимной пользы. Я уверен, ты легко поймешь что я имею в виду, без дальнейших подробностей. Если ты до сих пор думаешь, как и прежде, дай мне знать об этом.

Ришелье.

* * *

Пока его враги — тайные и явные — сговаривались против него за его спиной, король Швеции продолжал усиливать свои позиции в центральной Германии. Он предоставил разбираться с Лейпцигом оконфузившимся саксонцам, а сам поспешил за отступающей армией Тилли. Два дня спустя он захватил ещё три тысячи пленных в небольшом сражении при Мерзебурге. 21 сентября, через четыре дня после Брейтенфельда, он взял внезапным штурмом Галле, и решил позволить теперь своим людям отдохнуть и восстановить силы.

И хотел пока поразмыслить, что предпринять дальше. Разномастные союзники и советники уже начали склонять его действовать во множестве разных направлений.

Это было существенно важно. Какой бы путь он бы ни выбрал, Густав-Адольф был уверен в одном. Под Брейтенфельдом мир изменился навсегда.

Брейтенфельд. Брейтенфельд — навсегда!

Часть четвертая

On what wings dare he aspire?

What the hand dare seize the fire?

Уильям Блейк, "Тигр"

Где таился он века?

Чья нашла его рука?

перевод Маршака

Как дерзал он так парить?

Кто посмел огонь схватить?

перевод Бальмонта

Чьи он крылья ощутил?

Кто огонь ему вручил?

перевод Vakloch

Глава 37

Название местечка Брейтенфельд стало известно в Грантвилле в конце сентября. Город отметил его празднеством, продолжавшимся целых два дня.

Тот факт, что католики, составляющие теперь более половины населения, в полной мере участвовали в праздничных мероприятиях подчеркивал то, насколько мало религиозные мотивы были в центре всей этой заварухи. Простолюдины Германии, по большому счету, как правило, мало обращали внимание на христианскую конфессию своих соседей. Это было дело аристократии и князей, и, прежде всего, династии Габсбургов, которая и подняла на щит эту проблему в Священной Римской империи. И хотя каждый из дворян утверждал, что их ведет исключительно благочестие, в действительности речь шла о власти и привилегиях, поставленных на карту. Огромные армии наемников, разорявшие Центральную Европу, были готовы вербовать в свои ряды как католиков, так и протестантов — и плевать на их официальное вероисповедание. Многие из так называемых "католических" наемников, потерпевших поражение от американцев и привлеченных затем в их новое общество, на деле оказались лютеранами или кальвинистами…

Итак, все праздновали. Даже надменный Симпсон и его окружение, на этот раз воздержались от своих обычных наскоков и протестов. Даже тупому быку было понятно, что шведский король своей великой победой при Брейтенфельде снял большую часть военных проблем для всей Тюрингии.

Большую часть, но не все. Уже не существовало официальной имперской армии, угрожающей провинции. Но сокрушенная армия Тилли, разбежавшись, оставила на ее территории множество маленьких и больших отрядов. Один из них, под командой самозванного "капитана", решил искать убежище на зиму к югу от Гарца.

Эта армия оборванцев насчитывала почти тысячу мужчин, в сопровождении в два раза большего количества обитателей обоза. Они мирно прошли в южную Тюрингию, в отчаянных поисках еды и укрытия от наступающей зимы. До них дошли слухи, что эта местность в значительной степени меньше пострадала от войны. Они хотели верить этим слухам.

Также они узнали, что где-то там скрывается группа колдунов. Но этим слухам они не верили. Проклятое колдовство было делом старух, накладывающих вредоносные заклинания на своих соседей, а не могучих колдунов, сокрушающих целые армии.

О том, как они глубоко заблуждаются, наемники узнали в тридцати милях от Грантвилля, на небольшом перекрестке недалеко от Йены.

* * *

Йена была университетским городком, известным всей Германии, как центр учености. Ученая коллегия Йены была основана в 1558 году протестантским реформатором Меланхтоном. Население города составляло несколько тысяч, но, в отличие от Баденбурга город не был укреплен и по сути не имел никакой защиты. Когда прибыли известия о приближающейся армии наемников, горожане впали в панику.

Нотабли совещались, обсуждали, спорили и ссорились. Что делать? Традиционным средством в таких случаях, было заплатить столько, сколько требуют вымогатели. Но не было никакой гарантии, что эта мера защитит город от такого недисциплинированного и малоуправляемого войска. Так или иначе, вопрос оставался спорным. Казна Йены уже и так была разорена Тилли.

Сопротивляться? Но чем?

Безшабашные студенты университета, собравшись на улицах, бесстрашно размахивали дубинами и требовали, чтобы их вели в бой. Нотабли воздержались от насмешек, так как студенты обычно начинали буйствовать, если над ними посмеяться. Но всерьез их не приняли. Несколько сотен студентов, вооруженных дубинками, против тысяч профессиональных солдат, вооруженных пиками и аркебузами?

Как говорится, не смешите мои тапочки.

И тут вдруг пришло неожиданное предложение помощи. Из таинственного нового города на юго-западе, называющегося Гратвиллем. Из города колдунов, как говорили некоторые. Из логова чар и волшебства. Нобили тихой сапой проконсультировались у ведущих профессоров университета. Теологов, экспертов по дьяволу и его козням. Богословы, конечно, тоже вели диспуты, спорили и ссорились. Но недолго. Божественная воля становится предельно ясной, когда альтернативой является разрушение города. Господь явно благоволит. Предложение о помощи было принято.

* * *

Три дня спустя, военный контингент из Грантвилля прошел через город, чтобы преградить путь надвигающимся наемникам. Горожане успокоились, когда вождь этих сил заявил, что они вовсе не намерены оккупировать Йену. Еще больше они обрадовались, когда командиры 'американцев' (таким странным именем они себя называли) подтвердили, что им не нужна ни разовая плата, ни дань вообще. Как они заявили в своем предложении — только торговля и коммерция. О, да еще и обмен знаниями с преподавателями университета и студентами и использование его знаменитой типографии.

Что может быть в этом опасного?

Половина города, в том числе все студенты, явились посмотреть на марш американцев. Они выстроились вдоль дороге, ведущей в Лейпциг, периодически разражаясь дикими приветственными воплями. Восторгов не уменьшил и относительно небольшой размер американской армии. В нее входило лишь четыреста человек, но они шли в строгом порядке и, казалось, были полны уверенности в себе. Так же, как почти двести сопровождавших их шотландских кавалеристов.

Наблюдавших за ними бюргеров и их жен проходящая армия все же насторожила. Ну да, дисциплинированная и не агрессивная! Но их оружие и снаряжение…

Только студентов не пугало громадное транспортное средство, возглавлявшее процессию. Наоборот, невероятный вид этой штуковины их просто заворожил. И как только наиболее смелые из них узнали ее название, дальнейшее движение вызывало только новые приветственные крики:

БТР! БТР! БТР!

Пожилые были менее восторженны. В устах некоторых матерей семейств слышно было слово 'дьявол', передававшееся из уст в уста. Тем не менее, нобили были рады принять разъяснения студентов. Даже они слышали о Леонардо да Винчи, хотя никогда и не видели его эскизов.

Винтовки, как ни странно, вызывали всеобщее недоумение. Грузовик-угольщик, превратившийся в бронетранспортер был слишком непривычен для горожан, но многие из них были хорошо знакомы с огнестрельным оружием. И вид американских аркебуз вызывал у них холодок в спине, со стороны, конечно не заметный. В хищной красоте этого оружия было что то от змеи или рептилии.

Много комментариев пришлось на камуфляж и мотоциклы. Курьеры и разведчики — это очевидно, хотя зрителей и озадачивали небольшие черные ящики, в которые мотоциклисты что-то говорили. Наиболее проницательные из студентов заметили подобное устройство и в руке американского командующего, ехавшего в другом автомобиле. Вопросы задавались проходящим американским солдатам на запинающемся английском. Как только выяснилось, что многие из этих солдат на самом деле германцы, дополнительные замечательные аббревиатуры добавились к приветствиям:

Четыре на четыре! Четыре на четыре!

СиБи! СиБи! СиБи!

* * *

Присев на корточки в задней части бронированного пикапа, Майк усмехнулся. Фрэнк, оперативный командующий маленькой армии, находился спереди. Как только Фрэнк перестал говорить по радио, Майк наклонился и прошептал ему сквозь небольшое окно в задней части кабины.

— Ну, видишь? — спросил он. — Что я тебе говорил?

— Ладно, ладно, — проворчал Франк. — Кончай мне плешь проедать!

Довольный, Майк откинулся на спинку стула. Но его усмешка не исчезла. Он переадресовал ее другим шести пассажирам в задней части грузовика.

— 'Фамильярность порождает презрение', - передразнил он. — Да дай чему-нибудь название, и оно перестает быть таинственным и дьявольским. Именно так! Вот почему я и сказал Генриху и его парням, чтобы они не стеснялись в упоминании названий, если кто-нибудь спросит.

Внутри кузова, закрытого сваренными четвертьдюймовыми пластинами, было достаточно темно и мрачно. Но света, проходящего через амбразуры, хватало, чтобы Майк мог видеть лица своих товарищей. Они откликнулись на его веселую улыбку своими улыбками, немножко нервными, правда, кроме одной.

Спокойная, или, скажем лучше, беззаботная улыбка, была на самом деле довольно озорной. Глаза Майка блестели азартом и радостью.

— Слышишь, Фрэнк? — спросил ухмыляющийся Майк, — 'Фамильярность порождает презрение!"

Фрэнк повернул голову и сердито посмотрел через заднее окно. Сначала уставился на беззаботную улыбку, потом обозрел все остальное.

— А я тебе говорю, что девчонкам тут делать нечего! — отрезал он.

— Девчонкам? — фыркнула Гейл Мейсон. — Мне тридцать два, старый пердун. Я помню, ты точно так же говорил мне это в первый же день, как я пришла на шахту! Не десять ли лет назад это было, а?

Фрэнк смотрел на Гейл, а она на него. Гейл была достаточно привлекательной женщиной, хоть и коренастой и мускулистой. Лицо у нее было слишком обыкновенным, чтобы считаться красивым, но никто никогда не сказал бы, что она уродина. Тем не менее, хоть у нее и не было собачьих брылей, при взгляде на нее справедливо вспоминался драчливый бульдог.

— А я, в свою очередь, говорю, что это старым пердунам нечего делать на поле боя!

— Эй, Гейл — буркнул Майк. — Ты бы как-нибудь помягче!

Фрэнк перевел взгляд с лица Гейл и сосредоточился на других женщинах в грузовике.

— Гейл — та вобще безнадежна, — прорычал он. — Понятно, что она делает это мне назло. Но вы-то, девчата, поразумнее должны быть!

Молодые женщины в грузовике спрятали свои нервные улыбки, выставив взамен упорно сжатые челюсти. За исключением Гейл, все они находились или в позднем подростковом возрасте или где то сразу после двадцати лет. Младшая из них, Джулия Симс, казалась воплощением облагороженной версией Гейл.

— Тебе понадобилась прорва времени, чтобы, наконец, состряпать этот довод, дядя Фрэнк! — отрезала она. — Мы уже прошли через все это — и все давно решено.

И, усмехнувшись, зло добавила: — Ты просто злишься, потому что я лучший стрелок, чем ты, и ты это точно знаешь!

И буркнула в конце: — Надоело мне быть чирлидером!

— Здесь кругом смерть, детка, — немедленно отозвался Фрэнк.

— Ты же не возражал, когда отправил моего парня на передовую!

Фрэнк был так же упрям, как и его племянница.

— Это совсем другое дело. Он все же мужик, хоть и парень. И я скажу тебе кое-что еще, юная леди. Если твой тупой гребаный приятель еще раз нарушит порядок, из-за беспокойства о тебе, то я ему устрою настоящую преисподнюю! И это еще одна из причин, по которым я против!

— Чип-то? — спросила Джулия. — Ха! Я уже сказала ему, что будет, если он так еще раз сделает. Он не раз прежде охотился со мной, так что он в курсе. Я его прибью, прежде чем он хоть шаг сделает!

Наблюдая за этой перепалкой, улыбка Майка постепенно увядала.

Невзирая на получаемое развлечение при виде нервной дерготни старого друга, Майка глубоко волновал сам предмет разговора. Он подумал, что у него, видимо, еще сохранились остатки традиционного мужского шовинизма, не до конца выбитые из него его пылкой сестрой. Так как он все еще признает справедливость, пусть и нечетко выраженных, доводов Фрэнка. Чисто природный факт, что, по большому счету, женщины не так физически подходят для армии, как мужчины.

По большому счету…

Майк вспомнил фразу из пьесы, которую видел две недели назад. Шекспировский (ой ли?) "Гамлет" в постановке класса средней школы в битком набитом зале, а затем и транслированный по телевидению. (Они все же оставили привычное имя автора, против чего Бальтазар не возражал. Он даже нашел добрые слова об увиденном им на премьере).

По большому счету…

Ага, есть из-за чего нервничать… Что происходит с конкретикой, когда она упрятана внутри этого опасного "по большому счету"? Воистину, обобщение — скользкий путь.

Майк изучал женщин на полу пикапа, удерживаясь рукой от тряски при движении вниз по грунтовой дороге. Джулия Симс, при всей своей красоте, имела телосложение не менее атлетическое, чем любой из мальчиков, которых она подбадривала. Майк не сомневался ни на минуту, что она была в гораздо более лучшей физической форме, чем девяносто пять процентов мужчин в американско-немецкой армии. Конечно, не столь физически сильная, как многие из них. Но… Он посмотрел на винтовку в ее руках. По всеобщему признанию, Джулия Симс была лучшим стрелком в Грантвилле. Во всех 17 округах штата Мэриен, если точнее. Может быть, даже и во всей стране. Как-то состоялся даже разговор со спонсорами насчет ее выступления в биатлоне на зимних Олимпийских играх… Разговор был достаточно убедительным, чтобы Джулия начала заниматься лыжным бегом, причем подошла она к этому с присущей ей энергией. И она была убеждена, что если что ее и подведет, так это только лыжи, как нечто новое для нее. Только не стрельба!

Глаза Майка встретились с Гейл. Взгляд, которым они обменялись был теплым и дружественным. Когда Гейл начала работать в шахте несколько лет назад, она столкнулась с домогательствами со стороны некоторых шахтеров. Не слишком уж явного, и, конечно, никакого физического насилия, но вполне достаточного, чтобы заставить ее обороняться. Обороняться, для человека с темпераментом Гейл Мейсон, значило, по сути, нападать. Затем, когда Майк вернулся в Западную Вирджинию, получив бывшую работу своего отца, всякие домогательства закончились в течение недели. И они стали хорошими друзьями.

Взгляд перешел на женщину, сидящую рядом с Гейл, и озабоченность в нем выросла.

— Расслабься, братишка, — сказала Рита. — Мы будем держаться подальше от неприятностей. Я обещаю.

Майк печально улыбнулся. Эти обещания, будь они неладны! Он-то знал свою сестру слишком хорошо.

Впереди Фрэнк продолжал ворчать.

— Черт бы побрал эту Мелиссу Мэйли, — доносилось его бурчание. — Тупая безголовая либерально-феминистская безмозглая дура, — и так далее…

Подпрыгивая в полутьме кузова, Майк и его сестра обменялись ухмылками. Понятное дело, ответственность за весь этот всплеск эмоций несла Мелисса. Симпсон, так тот вообще, казалось, тратит половину своего времени, проклиная ее имя направо и налево. В своей неустанной политической борьбе он давно уже провозгласил Мелиссу Мэйли Вельзевулом под рукой Сатаны-Майка.

Но, по правде говоря, Мелисса была тут и вовсе не при чем. Пожилая школьная учительница сама была удивлена не меньше прочих, когда Рита, Гейл и Джулия Симс потребовали включить их в состав вооруженных сил Грантвилля… В хриплой дискуссии, разразившейся в чрезвычайном комитетете, Мелисса долго колебалась, что было на нее не похоже. С одной стороны, ее феминизм склонял ее поддержать женщин. С другой…

В сущности, Мелисса Мэйли была в душе пацифисткой. Ну, наполовину пацифисткой, если можно так сказать. Бостонский интеллектуал, она родилась и выросла в несколько своеобразной атмосфере. Мысли о вооруженной борьбее никогда всерьез не посещали ее. Даже в те дни, когда она в качестве радикальной студентки колледжа была гораздо больше вовлечена в акции гражданского неповиновения.

Нет, Симпсон, конечно, может обвинять Мелиссу во всем, что ему заблагорассудится. В этом, как и во многих другом, богатый человек из большого города просто не понимал образа мыслей "нищего белого отребья", среди которого он вдруг оказался. Они казались ему какими-то наивными. На самом деле, поколения бедности и тяжелые времена породили трезвый практицизм и готовность принять реальность, какой бы она ни была.

Так что поступок женщин и все, что из него следовало, не казалось таким уж странным. Многие из женщин Грантвилля уже служили в армии США — из тех же побуждений, свойственных 'синим воротничкам', которые заставили их братьев и кузенов выступить добровольцами. Наша армия слишком мала? Ну так навербуем женщин!.. А визгу-то, визгу!

По большому счету…

Прекрасно. Значит, они должны пройти те же физические тесты.

По большому счету, женщины-добровольцы не могли пройти строгие испытания у Фрэнка. И Майк отринул все просьбы облегчить тесты. Зайти так далеко он еще не был готов.

По большому счету…

Ага, есть из-за чего нервничать… Потому что немало женщин все же умудрились пройти придирчивый контроль Фрэнка, а некоторые из них — так и с песнями и с развевающимися знаменами. Если быть точнее — то шестеро из них. Вот эти шестеро теперь и ехали в пикапе с официальным главнокомандующим. Майк решил, что он должен быть вместе с ними, в их первом испытании, в реальном бою.

* * *

— Просто держитесь подальше от неприятностей, — сказал Майк, достаточно громко, чтобы быть услышанным всеми в задней части грузовика. — Сделайте нам всем одолжение, ладно? Держитесь подальше от неприятностей.

Гейл и Джулия усмехнулись. Остальные три девушки широко улыбались. Рита казалось, проигнорировала его слова полностью. Она смотрела в одну из амбразур.

— Держитесь подальше от неприятностей, — язвительно передразнила она. — Джеффф только что привез Гретхен. Вот за кого нужно беспокоиться.

Она отвернулась, одарив брата яркой улыбкой.

— Почему это, — спросила она, — мужики гадят в штаны при мысли о женщине на поле боя, но без проблем отправляют Мату Хари в львиное логово?

Майк рассмеялся.

— Мата Хари? О чем ты? Гретхен не полезет в драку, ей достаточно состроить глазки дипломатам и генералам.

Сестра смотрела на него в упор.

— Вот уж нет. Это у нас безопасно, по сравнению с тем, что вы хотите, чтобы она сделала.

Майк отвел взгляд. К его облегчению, ему на помощь пришла Гейл.

— Рита, дай бедному братику передышку, — сказала она, усмехаясь. — Не он ли нас поддержал, протолкнув сюда?

Ответа его сестры не было слышно. Но Майк так или иначе не услышал бы его. Он увидел Гретхен, все еще целующую своего молодого мужа, стоя радом с мотоциклом Джефффа. Он чуть не засмеялся, увидев шок на лицах немецких бюргеров и их женщин на обочине дороги.

На публике! Просто возмутительно!

— Вы еще мало видели, — прошептал он. — Нотабли Германии, мужчины и женщины — трепещите. Гретхен уже здесь!

Глава 38

С неохотой, Джеффф выпустил ее из объятий.

— Будь осторожна, — тихо сказал он, ещё раз крепко её обнимая.

— Это ты мне? — спросила она наполовину в шутку, наполовину всерьёз. — Но ведь это ты итёшь ф бой. Не я!

Но Джеффф не успокаивался.

— И всё же…

Гретхен обхватила его голову, прижала к себе, быстро и крепко поцеловала. Затем она отступила назад, погладив его по пухлой щеке.

— Иди, муж. И вернись ко мне целым.

Джеффф вздохнул. Когда его жене это было нужно, она проявляла просто железную волю. И он точно знал, что сейчас как раз такой случай. Но все еще не понимал, почему Гретхен так быстро, и с таким энтузиазмом, приняла предложение Майка и Мелиссы. Он не спросил её об этом тогда, не собирался спрашивать и сейчас.

Так что он довольствовался быстрым взглядом на её корсаж и блузку. Эти предметы одежды были пошиты немного большего размера. Благодаря этому, а также впечатляющему бюсту Гретхен, девятимиллиметровый автоматический пистолет, покоящийся в плечевой кобуре, был почти незаметен.

Гретхен рассмеялась.

— Не пялься так на мой титьки! — воскликнула она, встряхнув головой и погрозив пальцем. — Какой бесстыдник!

Затем очень нежно повторила: — Не фолнуйся, муж. Иди.

Минуту спустя, Джеффф, взревев мотором, умчался прочь. Поставив мотоцикл на заднее колесо, он промчался мимо кучки молодых людей стоявших у дороги. Местных гопников, крутых парней, как они про себя думали.

Те были потрясены — и не только акробатическим номером на мотоцикле, а и свирепой гримасой на лице крупного человека, на нём восседавшего. Плюс странным, но явно смертоносным оружием, висевшим у него за спиной. Джеффф был бы сильно удивлён, и удивлён приятно, узнав, какое впечатление он произвел на этих головорезов. Те увидели совсем не застенчивого молодого человека, одетого в кожу. А натурального убийцу. Из-за того, что он носил очки, он казался всем ещё более опасным. Без сомнения, для того, чтобы лучше видеть свои жертвы.

Один из молодых гопников был не настолько впечатлен, как другие. Когда рёв двигателя стих, он взглянул на женщину, стоявшую у дороги и смотревшую вслед.

— Хороша, — задумчиво сказал он. — Очень.

Забудь, Макс, — прошипел один из его дружков.

Макс косо посмотрел на него.

— С чего это, Йозеф? Кто узнает? Да её мужик, может, сдохнет раньше, чем день закончится.

Друзья Макса, собрались вокруг, сбившись поближе.

— А я говорю, забудь, — повторил Иозеф, крепко пробив ладонью ему в плечо. Этот жест вовсе не был игривым, ни боже мой. — Он-то может и не доживёт. Даже если так, то как насчёт других?

Макс решил отступиться. К тому же женщина уже исчезла в толпе. И ему очень не понравилось, как Йозеф схватился за свой нож.

— Да я лишь пошутил, — пробормотал он. Но дал сам себе обещание решить этот вопрос. В одиночку.

* * *

Часом позже, мотоциклы уже замерли на гребне невысокого холма, а Джеффф и Ларри Уайлд разглядывали в бинокли приближающихся наёмников.

Точнее, заметил их Джеффф. Ларри был слишком занят, любуясь пейзажем.

— Господи, какое чудесное место, — бормотал восхищённо он. И на мгновение оторвал глаза от своего бинокля, чтобы охватить взглядом всю панораму долины Саале. Саале была маленькой рекой, берущая начало в холмах Тюрингского леса. В своем течении к северу речка протекала по долине, которой дала свое название, по пути пересекая Йену. Долина была ограничена холмами из красного песчаника и известняка, наполовину покрытых виноградниками. Эта древняя страна вин была столь же прелестна, сколь обычно и бывают подобные места.

— Забудь про вино, — проворчал Джеффф. — Надвигаются проблемы.

Вздрогнув, Ларри устремил свой взгляд в ту сторону, куда был направлен бинокль его друга. Даже невооружённым взглядом Ларри мог видеть облака пыли.

— Сколько их? — спросил он.

Все ещё прижимая бинокль к глазам, Джеффф пожал плечами.

— Трудно сказать. Это не организованный военный отряд, а скорее толпа. Если там и есть какой-либо порядок, отсюда не видно.

Теперь и Ларри присмотрелся в бинокль.

— Кавалерии не слишком много, — прокомментировал он. — Майк будет рад это слышать.

— Не думаю, что она вообще там есть, буркнул Джеффф. — Всего лишь две дюжины парней, которым удалось украсть лошадей, и даже толком не умеющих держаться в седле. Спорим, они называют себя 'офицерами'? Шотландцы пройдут сквозь них, как бензопила.

После ещё нескольких секунд наблюдения, Ларри усмехнулся.

— Уверен, что ты прав, друг мой. Точно прав.

Джеффф опустил бинокль и потянулся к рации. Мгновением позже он уже давал Фрэнку Джексону азимут на их гребень. Он и Ларри уже решили, что позиция здесь была наилучшей для контроля этой части долины. А точнее, дороги на Йену, проходившей у подножия холма. Они надеялись, что ветеран Фрэнк согласится с ними. В их сердцах тлел огонек тщеславия. Юные геймеры от набирания абстрактных очков в играх переходили к конкретным умениям.

* * *

И Фрэнк действительно согласился. И засыпал их, можно сказать, похвалами, если скупые высказывания Фрэнка вообще могли кого-то 'засыпать'. Но Фрэнк был из тех людей, кто цедят в час по чайной ложке, поэтому Джеффф и Ларри были более чем довольны.

Следующие несколько минут у американцев заняла подготовка позиции. Майк скрытно расположил БТР и кавалерию Маккея чуть в стороне, за изгибом дороги. Те потребуются для преследования и захвата разбитого противника. Генрих и его германский контингент был размещён поперёк самой дороги. В качестве основного заслона для подходящих наёмников.

Новые германские рекруты составили около половины пехоты Майка. Пока что они сами формировали свои отряды под началом заново избранных командиров. Генрих отвечал за общее командование.

Вначале Майк хотел сразу создать объединенную армии, а не отдельные германские подразделения. Но полученный на практике опыт подсказывал, что этот процесс имеет все шансы затянуться. Проблемой вовсе не являлась несовместимость людей или возможность каких-либо конфликтов. Американские и германские солдаты взаимодействовали весьма недурно, как например в случае недавней примечательной стычки в известном кабаке. Тогда несколько германцев и американцев вошли в Клуб '250' и как следует проучили местную публику, наглядно показав доморощенным грантвильским расистам, кто есть кто, и что к чему.

Нет, проблема была чисто военная и очень простая.

Германцы не могли стрелять по-человечески.

Драпануть — это да. Или держать позицию, подобно львам — конечно.

А вот, прицелиться? Поразить цель? Никаких шансов.

Нажать на спусковой крючок? Должно быть вы шутите! Аркебузы не имеют спускового крючка. Только тяжёлый рычаг, который было нужно рывком прижать рукой — после того, как закроешь глаза, чтоб защитить их от вспышки пороха перед носом на полке у запального отверстия.

Генрих и его люди были ветеранами, и их привычки глубоко укоренились. За исключением горстки молодёжи, никто из германцев не был в состоянии приспособиться к винтовкам нового времени. Попытки обучить их попросту приводили лишь к огромному разочарованию с обеих сторон.

Наконец, Майк нашёл выход из положения.

— Оставь их в покое, — сказал он Фрэнку. — Лучше вооружи их охотничьими ружьями, но с пулевыми патронами. Мы используем их для ближнего боя.

Германцы были в экстазе. Они кинулись к ружьям, как медведи на мёд. Дробовики были куда точнее аркебуз, даже после того, как дульные сужения (чоки и получоки) были рассверлены для получения чисто цилиндрических стволов, уверенно переваривающих нормальные пули, а не только дробовые заряды. Однако, в любом случае, германцы не забивали себе голову точностью стрельбы. Они выжили до сих пор только потому, что каждый из них отдельно и все они вместе взятые придерживались Наипервейшего Принципа Мушкетного Боя:

Темп стрельбы. Для германцев это было как завет Моисея.

Темп стрельбы. Победа в бою приходит к тем, кто держит позицию, и чаще палит. Проще некуда.

А нововведенные американцами штыки стали сахарной глазурью на торте. Никому теперь — ни аркебузиру, ни пикенеру — не надо было больше беспокоиться о взаимодействии друг с другом. Каждый из них стал теперь 'два в одном'.

Помповые ружья с приделанными штыками стали последним аргументом, сделавшим Генриха и его людей верными сторонниками новой власти. Их восторженность чудесными девайсами была столь велика, что даже примирила немцев с невероятными американскими чудачествами. Такими как…

* * *

Немецкие солдаты были достаточно осторожны, чтобы откровенно не пялиться на Гейл, пока она и ещё две другие женщины прошли по рядам, выдавая дополнительные пачки с патронами. Также не было заметно, что они хоть как-то выделили Риту, и уж точно без нескромного внимания, пока она готовила свою позицию с радиостанцией. Генрих и его люди при всей своей неотёсанности, довольно давно выучили Наипервейший Принцип Наёмной Армии: Не гадить в окружении крутых парней. Столь возвышенный статус пока что имели все американцы в целом, и каждый американец в отдельности.

Не считая того, что брат Риты был их главнокомандующим. Но что было ещё более важно, важнее некуда — это то, что её муж стоял в их собственных рядах. В центре, в передней линии, как и подобает человеку, выказывающему абсолютную уверенность в своих новых товарищах. Этому человеку, ни один из них, даже самых крупных и самых сильных ветеранов, никогда не рискнул бы бросить вызов. Хоть он ко всему был ещё и добродушным — правда, правда. Не найти более компанейского человека!

И это очень хорошо, учитывая, какой он здоровый — словно гигантский морж, такому поднять лошадь — пара пустяков. Так, по крайней мере, думали его германские товарищи. Когда он сам объяснил, что не вполне дотягивает до стандартов 'профессионального футболиста', он собственноручно убил, совершенно того не желая, какие-либо шансы, что американский футбол станет популярным спортом в новом сообществе. В этой новой вселенной, Том Симпсон, а не легендарный Абнер Даблдей, был виноват в поразительной популярности бейсбола. Бейсбол — вот разумный вид спорта, подходящий для людей умеренных габаритов.

Но у Тома Симпсона имелись теперь на счету и другие заслуги. Главное — он не просто заворожил немцев дробовиками, а по-настоящему сплотил германских солдат с американской армией.

* * *

Том Симпсон, в первые месяцы после Огненого Кольца, стал чем-то вроде отбившейся от стада овцы. Его преданность политике Майка полностью отдалила его от собственных родителей. Тем не менее создавалось впечатление, что ему совсем нет места и в окружении Майка.

Не то, чтобы Майк совсем не делал Симпсону предложений. Но Том упорно их отклонял. Он наелся кумовством и непотизмом до конца оставшейся жизни. Когда-то Том переживал по поводу своего дилетантизма в бизнесе. Хотя, по правде говоря, знал, что не имеет таких организаторских способностей, как его отец. Но он все же, возможно, благодаря происхождению, имел инстинкты настоящего предпринимателя преодолевать проблемы. Инстинкты, которые были совершенно необходимы в этом незрелом и бурном новом мире, зарождающимся в южной Тюрингии.

Он добровольцем вступил в армию, как только Майк бросил клич. Но и там тоже не нашёл подходящего места. При всех своих размерах и впечатляющих мускулах, Том для всех оставался богатеньким мальчиком из города. Среди своих однополчан, деревенских мальчишек, он тут же прославился как самый худший стрелок из всех, когда-либо встречавшихся. Том был довольно популярной фигурой, поэтому шутки над ним никогда не были злыми, и всё-таки они задевали его за живое.

Наконец, скорее от отчаяния, чем ещё от чего-либо, Том добровольцем присоединился к формирующемуся немецкому отряду. И там, к своему огромному удивлению, он обрёл пристанище, которое давно искал.

Том обладал хваткой в изучении иностранных языков — и вовсе даже не в классе, а среди людей. И что было более важно, гораздо-гораздо важнее, он обнаружил, что имел нужный характер для работы в отряде. Ему нравились немецкие солдаты, а он нравился им. Он был добродушен, невозмутим, дружелюбен и бесстрашен.

По правде говоря, его бесстрашие ещё нужно было проверять в бою, под обстрелом. Но в отряде Генриха не было человека, который бы сомневался в исходе испытания. Страх кроется в голове, а не в пуле или в пике. И поначалу нашлось много людей, пытавшихся запугать Тома в первые недели.

Габариты, чёрт бы их подрал! Габариты — это ещё не всё. Стойкость — это то, что внутри мозгов. В общем, в первые недели после того, как Том вступил в их ряды, самые крутые ветераны Генриха попробовали на прочность его характер.

Ха.

Тому ни разу не пришлось даже поднять руку. Он привык к свирепым запугиваниям на футбольных полях лучших университетов страны. На острие. И был там очень хорош. Его тело не вполне соответствовало стандартам профессионального американского футбола, но сознание подходило идеально.

К моменту начала битвы при Йене, всё уже утряслось. Крутой Том, двужильный Томас, стоял по центру в передней линии, к которой был приписан. Его товарищи, казалось, черпали у него силу и храбрость, глядя на его возвышающуюся там фигуру.

Потому, что именно это, в конце концов, и дает победу в сражениях. Не огонь ружей и не точность стрельбы. А стойкость и храбрость.

* * *

Так что, нет нужды говорить, что никто даже не пытался заглядываться на его жену. Но как только женщин увели, настойчиво выгнав наверх, за гребень холма, некоторые дали выход своим настоящим чувствам.

Американцы — идиоты, — бормотал Фердинанд, один из заместителей Генриха. — Вот увидишь, эти глупые сучки начнут визжать как только раздастся первый залп.

Фердинанд мрачно смотрел вверх по склону. Он знал, что большая часть американских солдат расположилась за гребнем.

— И тогда эти безмозглые американцы бросят собственное оружие и потратят всё свое время в попытках успокоить этих баб.

Он перевёл свой взгляд на дорогу. Где-то в полумиле отсюда, Фердинанд мог различить первых вражеских всадников, уже попавших в поле его зрения.

— Вот увидишь, — кисло заключил он, — всё сражение заканчивать будем мы.

Он погладил полированное ложе дробовика в своих руках, находя утешение лишь в его удивительной скорострельности.

Генрих, изучая этих всадников, водил кончиком языка по своим зубам.

— Может быть, — буркнул он. И, опустив бинокль, взглянул вверх, на склон. Там он почти сразу заметил Фрэнка. Две женщины, девочки по сути, стояли рядом с ним. Одну из них Генрих знал — это была родная племянница Фрэнка. За последние несколько месяцев он стал очень дружен с Фрэнком, и Генрих очень хорошо понимал, что опасения Фрэнка совпадают с его собственными. По другую руку от него…

Я признаю, чёртова девчонка умеет стрелять, — сказал ему однажды Фрэнк. Правда, неохотно. Но, учитывая представление Фрэнка о 'стрельбе', Генрих понял, какое большое одобрение содержится в этом скупом признании.

Он посмотрел вдаль.

— Может быть, — повторил он. Лёгкая усмешка пробежал по его лицу. — А может быть и нет.

* * *

В этот самый момент Джеффф и Ларри возносили собственные восхваления Майку и Фрэнку. Их похвалы вовсе даже не были тихими или скромными. Двое молодых людей только сейчас поняли, зачем Майк разместил большую часть американских бойцов на обратном склоне холма, чуть ниже гребня. Там они оставались в засаде, пока не придет их время.

— Ну, ты даешь, Майк! — воскликнул Ларри.

Майк ткнул пальцем в сторону Фрэнка.

— Ему скажи, а не мне. Это он профи. Я всего лишь следовал его советам.

Поток лести был перенацелен на Джексона.

— Это прямо, как Веллингтон при Саламанке[4], - торжественно продекламировал Джеффф.

— И при Ла-Хайе-Сант[5], - с умным видом поддержал Ларри.

Фрэнк нахмурился.

— Это просто чертов здравый смысл — вот что это такое. Я научился этому трюку у сержанта в Наме. Думаю, тот перенял его у армии Северного Вьетнама. А кто такой, к дьяволу, этот ваш Веллингтон?

Джеффф и Ларри на какое-то мгновение вытаращились на него. Затем, слабым голосом, Джеффф произнёс: — Он тот парень, в честь которого назвали твои любимые резиновые сапоги[6].

Фрэнк был поражён.

— О! — сказал он. — Так это его сапоги. Хороший мужик! Кем бы он ни был.

* * *

В этот момент, Гретхен нанесла первый удар по другому врагу. Куда менее явному, но, по ее мнению, куда более опасному.

— Ну хорошо, — сказала Матильда, одна из женщин в хижине. Её голос звучал неуверенно и робко. Она бросила взгляд на четырёх других женщин, которые ютились на убогих лежаках вдоль стен. Две из них были родными сёстрами Матильды, а две другие — двоюродными. Обе её кузины и одна из сестер баюкали детей.

Неуверенность и страх Матильды отчетливо отразились на её лице.

— Я не прошу вас сильно рисковать, — тут же сказала Гретхен. — Ничего такого, чересчур страшного для вас, делать не нужно. Я думаю, утром вы обнаружите, что всё намного проще. После победы в битве, высокопоставленные и могущественные отцы города не смогут так рьяно, как раньше, обвинять кого-либо в колдовстве.

Женщины в хижине, не отрываясь, смотрели на неё. Они были очень испуганы, Гретхен прекрасно это видела. Женщины были напуганы и напряжены с того самого момента, как Гретхен подошла к Матильде и одной из её кузин. Эти две молодые женщины стояли в толпе, наблюдающей за проходящей американской армией. Гретхен выделила их из толпы через минуту после столь впечатляющего отбытия Джефффа. Она руководствовалась скорее инстинктом, чем своим собственным трудным опытом. Да и она хорошо знала, как распознать отчаявшихся женщин, и что более важно — женщин, ещё сохранивших внутренний стержень.

Да, испуганные, да, взвинченные. Но Гретхен знала — её выбор был точен. Женщины всё ещё слушали, как она говорила, без протестов и каких либо попыток выгнать её прочь из этого жалкого жилища в худших трущобах Йены.

Матильда и её обширная семья были частью огромной массы бедных женщин, которых война загнала в тяжёлое положение. Все они были беженцами из Пфальца, нашедшими убежище в Йене. Все взрослые мужчины семьи были убиты либо пропали, кроме калеки — дяди Матильды. Сейчас он мирно спал в соседней лачуге.

Матильда и её привлекательные двоюродные сёстры содержали большую семью, зарабатывая проституцией. Йена хорошо подходила для такого занятия, при столь большой численности молодых студентов, большинство из которых были из немецкой знати и процветающих бюргеров. Но если Йена и стала для них убежищем, один момент был очень рискованным. Женщин такого рода занятия терпели до поры до времени, пока они знали своё место. В течение почти столетия, как началась безумная охота на ведьм, несчастные существа, такие как они, становились первыми, кого обвиняли в колдовстве. Обвинение было практически невозможно опровергнуть, даже если местная знать соглашалась выслушать слова в защиту невиновности, чего она чаще всего делать не желала.

— Поверьте мне, — заявила Гретхен. — После сегодняшнего, знать станет куда менее самоуверенной.

— Ты точно знаешь? — спросила у неё одна из сестёр. Её голос при всей неуверенности сохранял след надежды.

Ответом ей стало только движение глаз Гретхен. Но этого оказалось достаточно. Несмотря на все их страхи, женщины в лачуге были просто покорены ею. Хотя чувствовали, что она такая, же как они. Но женщина казалась такой… такой…

Надёжной. Уверенной. Уравновешенной.

Сильной. Они никогда ранее не видели такую женщину. Ни разу. Только не среди себе подобных…

— Хорошо, — снова сказала Матильда. На этот раз слова звучали твёрже. — Мы будем делать то, что ты скажешь, Гретхен. И начнём здесь, у нас. Есть ещё кое-кто, кому мы можем сказать. — Матильда глянула на своих родственниц. — Аннелора, я думаю. И Мария.

Одна из сестёр кивнула. Двоюродная сестра Матильды Инга, тоже проститутка, улыбнулась. Она заговорила быстро и горячо, как будто прорвало плотину.

— Студентов будет легко привлечь. По крайней мере, я знаю сразу трёх! Иоахим, Фриц и Курт, особенно Иоахим. Он вообще замечательный, и всегда любит поговорить со мной после всего. Он много думает о политике, я знаю. Хотя и не могу повторить половину из того, что он произносит. Надеюсь, он не обнищает так быстро, что не сможет приходить почаще.

Матильда несколько грубо засмеялась.

— Он и так приходит достаточно часто, девочка! И только тупая шлюха может позволить своему клиенту задолжать ей деньги!

Инга вспыхнула.

— Он мне нравится, — упрямо произнесла она. — Что такого, если он не может всегда платить вовремя? Он никогда не обманывал меня. И всегда отдаёт, что задолжал — всякий раз, когда родители высылают ему деньги.

Матильда не стала нажимать дальше. На самом деле, ей и самой нравился Иоахим. Но упоминание его имени затронуло ещё одно обговаривавшееся дело.

Для студентов будет легко сделать что нужно, как ты это называла?

— Комитеты Переписки, — сказала Гретхен.

— Да. Для них это легко. Но для нас? Инга здесь единственная, кто может написать своё имя.

Гретхен осмотрела женщин сидящих в комнате.

— Вы все неграмотные?

Пять голов кивнули в ответ.

Гретхен распрямилась. Поскольку она заняла единственный в лачуге стул, то практически возвышалась над остальными. Её рост, формы и поза, казалось, превратили Гретхен в подобие Весты, богини домашнего очага.

— Значит, вот что мы начнём менять в первую очередь.

Её глаза остановились на самой юной женщине. На девочке, в самом деле. Её звали Гертруда, и это была самая юная сестра Матильды. При обычных обстоятельствах, она стала бы проституткой ещё до наступления следующего своего дня рождения.

Но обстоятельства изменились. Семья была взята под защиту богиней домашнего очага, и та огласила своё первое распоряжение.

— Гертруда сопроводит меня обратно в Грантвилль. Мы поместим её в школу.

Никто не возразил. Первый Комитет Переписки по-прежнему был испуган, неуверен, и только нащупывал ясность и понимание. Но их робкие пальцы уже смогли ощутить первое прикосновение надежды. И, кроме того, женщины этого сорта не станут спорить с богиней. Даже если богиня говорит на их языке. Уж точно, не с такой богиней.

Матильда прокашлялась.

— Ты скажешь студентам, а потом мы…

Она порылась в памяти, вспоминая непривычный термин: — организуем встречу?

Гретхен улыбнулась.

— Я? Вздор! Ладно, по крайней мере, не одна я. — Она фыркнула. — Глупые мальчишки. Они будут думать только о том, какая я голая, и ни о чём больше…

Тихий смех наполнил хижину. Гретхен улыбнулась снова, еще шире, но более прохладно. — Нет, нет. Я, конечно, пойду. Но с собой приведу мужа. Лучше так. Он умный. Без его подсказок, мне не стать убедительной при всём желании. Студенты поймут его лучше.

Глаза Инги широко распахнулись.

— Я видела его, когда он привез тебя в город. О! — Она хихикнула. — Как они его испугаются.

В этот момент на душе у Гретхен потеплело. Она обязательно расскажет Джефффу про это высказывание. Ему будет приятно, даже очень. Ей нравилось делать приятное своему мужу, даже если дело касалось мужской глупости.

Но внешне она этого не показала. Её глаза были холодными и суровыми.

— Да, у нас получится. Зер гут.

Глава 39

Майк опустился на землю рядом с Джулией Симс. Племянница Фрэнка, скрестив ноги сидела у маленького деревца на гребне холма в нескольких ярдах от вершины. Что это было за дерево, Майк не знал. Какая то разновидность вяза, как ему показалось. Осень еще не окрасила листву в свои тона. Джулия прислонила ствол винтовки к плечу, поставив приклад между колен. Винтовка была Ремингтон модели 700, стрелявшая пулями 308 калибра с прицелом ART-2. Ствол, конечно, был калибром побольше, чем в XXI веке использовали в биатлоне, однако именно это ружье Джулия предпочитала брать на охоту. Отец купил ей его три года назад.

За ней сидела Карен Тайлер, помогавшая ей вести наблюдение. Карен привстала на колени. С ее шеи свешивался бинокль, однако изучала она приближающихся наемников в прицел M49. Сей дорогой оптический прибор был пожертвован Фрэнком Джексоном на алтарь биатлонистских амбиций Джулии, заодно с ее лыжами. Несмотря на ворчание Фрэнка Майк знал, что тот обожал свою племянницу не меньше, чем любого из своих сыновей.

— Ты все еще уверена, насчет этого вот? — спросил Майк. Он говорил очень тихо. Так, чтобы только Джулия могла его слышать.

Губы Джулии зашевелились, но взгляд она с пейзажа под гребнем не сводила.

— Что? Ты собираешься читать мне лекции?

Майк сдержанно помотал головой.

— Посмотри на меня, Джулия.

При всей мягкости его тона слова звучали как команда. Джулия повернула лицо к нему. Как всегда, Майк был поражен соответствием ее внешности классическому образу 'провинциальной американской девушки'. Персиковая кожа, пушистые каштановые волосы, голубые глаза, открытое лицо, вздернутый нос. Никто, разве что влюбленный в нее, не назвал был Джулию Симс красавицей. Просто симпатичная девушка.

Майк кивнул на Карен, изучавшую в бинокль окружающую местность, как ее учил Джеймс Николс.

— Используйте бинокль для осмотра местности и определения координат цели.

Он мог видеть маленький ноутбук на ее коленях, в который Карен небрежно вносила координаты цели и направление ветра. Страница с данными целей была полна. На второй странице было всего два слова — ветра нет.

— Джулии, это не стрельба по мишеням. И не охота на оленей. Это работа снайпера. Прошедшие несколько недель Джеймс тренировал вас так же, как его тренировали в морской пехоте, когда он записался в школу снайперов.

Джулия ничего не ответила. Ее лицо выражения не изменило.

— Ты когда-нибудь задумывалась, почему он не закончил обучение? — мягко спросил Майк.

Никакой реакции. Майк вздохнул.

— Он сказал мне, и, готов поспорить, сказал тебе. Он считал, что быть крутым парнем и хорошим стрелком достаточно, чтобы стать снайпером. Но это оказалось не так. Он уверен, что ты это поняла. И ты можешь бросить это дело в любой момент, без всяких последствий.

Никакой реакции.

— Когда он, наконец, понял это, то сразу завязал. У него не тот характер. И я знаю, что я тоже не смог бы. Один выстрел, один труп — а ты ведь убиваешь людей, а не животных. Людей, лица которых ты можешь видеть.

Наконец, хоть какое-то выражение проступило на юном, почти ангельском личике Джулии. Но Майк не мог понять, что же именно оно выражает. Сарказм? Да нет, скорее черный юмор.

— А дядя Фрэнк не рассказывал тебе историю, — спросила она, — о том, как я впервые отправилась на охоту? И как я ревела, когда подстрелила своего первого оленя?

Майк кивнул. Лицо Джулии почти перекосилось.

— Знаешь почему? Олень был так красив! И он не сделал мне ничего дурного.

Джулия повернула голову к наблюдательнице — девчонке не старше ее самой. Еще одной недавней выпускнице средней школы. Потоньше Джулии, но в остальном похожей на нее, как две горошины из одного стручка.

— Эй, Карен, тебе эти парни кажутся симпатичными?

Карен переместила жвачку в угол рта:

— Не-а. Похотливые уродливые ублюдки. Хочешь — глянь сама. Похожи скорее на диких псов, чем на маленьких симпатичных оленей.

Джулия оскалилась. Такое дикое выражение на лице подростка — парня или девчонки — свидетельствовало о многом.

— Вот-вот. Эй, Карен, как ты думаешь, что они с нами сделают, если мы попадем к ним в руки?

Карен вернулась к пережевыванию своей жвачки. Ее слова прозвучали невнятно.

— Даже думать об этом не хочу! Но одну вещь я тебе скажу. Вряд ли они попытаются добром умаслить нас на заднем сиденье тачки.

Улыбка исчезла с лица Джулии; Но ее тень все еще проглядывала в ее глазах. Она пристально посмотрела на Майка.

— Вот и вся проблема с участием мужиков в бою, — величаво сказала она. — Вы, ребята, слишком эмоционально на все реагируете!

Майк усмехнулся:

— Ладно, Джулия, хватит. Я просто проверял тебя.

— Да все в порядке, Майк. Я тоже тебя люблю. Ты только скажи, и я начну отстрел этих ублюдков.

Майк слегка покачал головой. Жест был довольно-таки печальным. Он поднялся на ноги.

— На какой они сейчас дистанции, Карен? Где то шестьсот ярдов?

— Почти так, — последовал ответ. — Передовые всадники чуть ближе. Перекресток где-то в пятистах пятидесяти ярдах, а они уже почти там.

— Вы с поправками определились?

Обе девушки кивнули.

— Ладно. Я хочу обождать немного. Не хотелось бы их спугнуть до того, как шотландцы их обойдут. Желательно, чтобы эти вояки сдались, а не удрали и напали на другой город.

Майк повернул голову и посмотрел на Маккея. Тот стоял где то в пятнадцати ярдах, рядом с Фрэнком Джексоном. Майк попросил шотландского командира остаться с ним в качестве советника, и Маккей с готовностью согласился. На самом деле, даже с большей радостью, чем Майк ожидал. Майк приписывал эту готовность Маккея остаться — в его помощнике, Ленноксе… Но теперь, видя, как шотландец глядел на Джулию, он понял, что у Маккей был собственный резон.

Майк сдержал улыбку. Он заметил, как Маккей, немного ранее, старался не пялиться на Джулию в ее костюме чирлидерши. Шотландец старался выглядеть невозмутимым, невзирая на голые ноги и атлетические формы Джулии. Майк нашел забавным, что при виде Джулии в мешковатом охотничьем костюме, Маккей проявлял свое джентльменское воспитание гораздо невнятнее. Шотландец теперь выглядел совершенно очарованным девушкой. Майк откашлялся:

— Послушай-ка, Алекс?

Вздрогнув, Маккей вскинул взгляд от Джулии:

— Да?

Майк указал на все еще далекую толпу наемников.

— Как близко они должны подойти? Чтобы Леннокс мог окружить их, прежде чем они смогут кинуться в бегство?

Маккей, при всей своей молодости, был опытным кавалерийским офицером. Ему понадобилось не более нескольких секунд, чтобы оценить текущую обстановку.

— Четыреста ярдов, — последовал уверенный ответ. — После того, как все они пройдут перекресток… Это будет самое то.

Майк повернулся к Карен и Джулии. Карен кивнула. Джулия же совсем не обращала на него внимания. Она в это время как-то странно смотрела на Маккея. Затем, быстро отвернулась и вскинула свою винтовку. На ее щеках вроде как появился легкий румянец.

Майк вернулся к вершине хребта, где стояли Фрэнк и Маккей. Фрэнк изучал наемников, внизу на равнине, через собственный бинокль. Когда Майк приблизился к ним, Фрэнк заметил небрежно, как будто комментируя погоду: — У нее есть парень, ты знаешь?

Цвет лица Маккея никак не изменился.

Майк улыбнулся. Что-то раньше Фрэнк о нем не часто вспоминал. Джексон не отнимал бинокля от глаз.

— Сопля дешевая, по моему мнению. Думает, что раз был капитаном футбольной команды средней школы, то и в будущем будет большой шишкой. А на самом деле, скорее всего, будет следующее тридцать лет заворачивать гамбургеры. Фрэнк оторвался от окуляров. Его лицо было совершенно невыразительным.

— Скорее бы увидеть, как она заинтересуется стоящим мужиком, а не очередным смазливым королем бала на встрече выпускников.

Тишина. Глаза Маккей были прикованы к наемникам, как будто он никогда не видел вражеских солдат раньше. Его губы были плотно сжаты.

Фрэнк взглянул на него.

— Тебя беспокоят зубы? Почему бы тебе не посетить городского стоматолога? Это будет больно, конечно, ведь у него не очень-то хорошо с наркозом. Но я уверен, что он сможет исправить их.

Лицо Маккея потемнело. Майк знал, что зубы шотландца заставляли того нервничать в присутствии американок. Для этого времени и возраста зубы Алекса были в неплохом состоянии. Но по американским меркам, они были чем-то вроде бельма на глазу.

Озабоченный Маккей перешел на диалект своей юности:

— Посещали мысли о том, — пробормотал он. — А боль и в голову не брал.

Последнее утверждение было несомненным. Майк не сомневался в этом ни на мгновение. Мужчины этого времени, вроде Маккея, в восприятии боли были гораздо дальше от стандартов американцев, чем в вопросах состояния зубов. Для такого человека, как Маккей "анестезия" означала полбутылки вина, чтобы снизить "удовольствие" от ее получения.

Майк видел, как за губами Маккея его язык прошелся по зубам.

— Мучение не боль. Мучение счет. Я не знать, позволять ли мой карман.

Фрэнк слабо фыркнул, вернее даже засопел.

— Черт, да не беспокойся ты об этом, Алекс. С твоим кредитом все будет нормально.

— Кредит? — Глаза Маккея расширились. — Кредит? Я не знать такой!

— Зато я знаю, — заявил Франк. — Мой шурин, Генри Симс — дипломированный стоматолог. — Джексон кивнул в сторону снайперши. — Отец Джулии, так уж вышло. И он думает о маленьком старом гавнюке Чипе не лучше моего. Вот так-то.

Бинокль вернулся к глазам.

— Так почему бы тебе не сходить с ним повидаться?

— Хорошая мысль, — согласился Майк. Он дружески похлопал Маккея по плечу. — Да что там, превосходная.

* * *

Когда Гретхен уже собралась уходить, в хижину ворвался мальчик. Она узнала в нем одного из двух младших братьев Матильды.

— Там снаружи Макс Юнгерс! — яростно прошипел мальчик. Он присел. Его лицо выражало явное опасение и беспокойство. Гретхен видела, с каким трудом он себя сдерживал.

Ее взгляд обратился к Матильде. Лицо Матильды было омрачилось.

— Вот дерьмо, а я-то уже думала, что он решил оставить нас в покое!

— Кто такой Макс Юнгерс? — спокойно спросила Гретхен.

Вопрос прозвучал во внезапно возникшей тишине.

— Местный крутой парень. Хулиган. Урка. Вор-карманник. Набивается в сутенеры.

— Как всегда, — пробормотала она. — Он к вам уже приставал?

Женщины кивнули. Младший брат Матильды смотрел на нее с широко распахнутыми глазами.

— Я полагаю… — пропищал он. Затем, прочистив горло: — Я думаю, что он здесь не для этого. — Мальчик колебался, как будто смущенный. — Я думаю, что он…

Гретхен внезапно хихикнула. В этом звуке было столько же юмора, сколько его можно обнаружить в лезвии бритвы.

— Он здесь из-за меня?

Мальчик кивнул. Жест был быстрым и испуганным.

Гретхен встала с кресла.

— Ну, вот что. Пойду-ка я потолкую с ним. Раз он проделал такой путь, чтобы повидаться со мной.

И тут же вышла из лачуги. Женщин смотрел ей вслед, раскрыв рты. Еще пару мгновений они сидели на корточках, прежде чем осознали, что происходит. Маленькой толпой они бросились к дверям посмотреть на дальнейшее.

Точно, Макс Юнгерс. Он, похоже, прятался в углу. Теперь же, увидев Гретхен, спускающуюся вниз по узкой улочке, он улыбнулся и зашагал к ней по булыжникам мостовой. Его рука небрежно лежала на рукояти кортика, засунутого в ножны у пояса.

— Вот дерьмо! — воскликнула Матильда. — Теперь не избежать неприятностей!

Ее двоюродная сестра Инга печально кивнула.

— Очень плохо. Мне так понравилась Гретхен.

Матильда насмешливо посмотрела на нее.

— Ты свихнулась? Неужели еще ничего не поняла?

* * *

— Четыреста ярдов! — подала голос Карен. Прежде, чем прозвучало последнее слово 'Ремингтон' Джулии выстрелил. Менее чем через секунду, самый пышно разукрашенный наемник, очевидно считавший себя командиром, был выбит из седла. Джулия использовала свои спортивные боеприпасы. Пуля 'бот-тейл', с цилиндро-конической хвостовой частью, в 173 грана (гран = 0,0648 г), как кулаком прошибла круглую дырку в грудной части кирасы и вынесла через заднюю пластину добрый кусок его сердца.

Джулия не считалась особенно высокой среди американских девушек — всего пять с половиной футов, но весила она сто сорок фунтов. Стройность ее несколько коренастой фигуры была целиком обусловлена рельефной мускулатурой. Она выдержала отдачу без проблем. И быстрым, отработанным движением, вставила следующий патрон в патронник.

— Координаты цели шесть! — продолжала Карен. — Триста пятьдесят ярдов! Шляпа с зеленым пером.

Джулия стояла, полностью расслабившись. На этом расстоянии она не волновалась по поводу меткости. Ей понадобилось не более трех секунд, чтобы поймать следующую цель в прицел.

Бах! Голова под шляпой с зелеными перьями разлетелась брызгами крови и мозга. Всадник боком выпал из седла.

— Да ё…, - вскрикнула Джулия. — Смазала!

Глаза Маккея превратились в блюдца. Майк и сам был удивлен и даже, можно сказать, потрясен.

— Она целилась в то, что Джеймс называет 'треугольник снайпера', - показав глазами на грудь, пояснил он. А этот выстрел пошел немного выше.

Карен:

— Координаты три. Опять триста пятьдесят. Большая старая потрепанная шляпа!

Бах! Кавалериста выбило из седла на круп коня. Красное пятно появилось на ткани его камзола, чуть выше пряжки пояса. Сзади него гораздо более сильный поток крови лился по хвосту его коня.

— Дерьмо! — взвизгнула Джулия. Она вставила еще один патрон в патронник. Жест был сердитым и выдавал явное расстройство. Ее дядя поспешил к ней. В отдалении, Майк мог видеть кавалериста, схватившегося за живот. Ноги бесполезно болтались, даже не пытаясь удержать того на лошади. Майк понял, что его позвоночник был перебит. Секундой позже, всадник сверзился с лошади, рухнув на землю мешком.

— Пять колец на шесть часов, — сказал Майк тихо. — Теперь немного ушла вниз. Он взглянул на Маккея. Шотландец с широко раскрытыми глазами пялился на Джулию.

Фрэнк сейчас уже был рядом с ней. Карен стала было называть еще одну цель, но Фрэнк отмахнулся от нее рукой. Положив руку на плечо Джулии, Фрэнк, что-то быстро говорил на ухо племяннице.

Майк еле-еле слышал слова.

— Успокойся, детка. Это просто охотничья лихорадка, вот и все. Ублюдков ты завалила.

— С направлением у тебя нормально, дело только в вертикали. Это легко поправить. Просто успокой дыхание, вот и все.

Джулия расслабилась и глубоко вздохнула. Еще и еще. Она благодарно улыбнулась дяде… Фрэнк тоже кратко улыбнулся в ответ и тут же яростно нахмурился:

— И не дай Бог, услышу еще раз такие выражения, молодая леди!

Он погрозил пальцем.

— Кто это учит? — парировала Джулия. — Известный матершинник Фрэнк? Ха!

Весело, теперь уже с улыбкой до ушей, Джули посмотрела на Карен.

— Давай!

Карен работала четко.

— Координата один! Четыреста ярдов! Толстяк!

Бах! Грузный командир лишился фунта мяса прямо напротив сердца. Выстрел был безукоризненным.

И дальше в том же духе. Бах! Бах! Вповалку. Вповалку.

Пока Джулия давала отдохнуть плечу, Фрэнк перезарядил для нее. Она вернулась к делу через считанные секунды.

Бах! Бах! Бах! Бах!

— Оу, так и есть, она настоящая Королева Сердец, — прошептал Маккей.

* * *

Когда Гретхен была уже в пятнадцати ярдах от Юнгерса, она остановилась. Он тоже, весело кося на нее взглядом. Он демонстративно снял руку с эфеса кортика и встал, уперев руки в бока.

— Ну, девчушка — мне кажется…

— Ты ведь видел моего мужа? — перебила его Гретхен. Юнгерс замолчал. Какое-то мгновение его лицо оставалось неподвижным. Затем, так же быстро, хитрый взгляд вернулся. И стал даже более насмешливым.

— Такой большой и толстый? Не волнуйся о нем.

— Действительно, чего это я, — согласилась Гретхен. Она кивнула и улыбнулась. Улыбка была очень тонкой. Как лезвие бритвы.

— Он-то точно попытался бы договориться с тобой. Вот почему я его так люблю.

Гретхен полезла в лиф и достала девятимиллиметровый пистолет. Движение было легким и плавным. Таким же движением она взвела затвор. Затем слегка присела и приготовилась стрелять, взяв пистолет двумя руками. Гретхен провела много часов на полигоне в течении последних недель, обучаясь у Дэна Фроста. Глаза Юнгерса расширились. Но он и не подумал достать кортик. Он так и не понял, что из себя представляет пистолет, пока не раздался первый выстрел. Который и разнес его мозжечок вместе с зубами, так что мысль его была очень краткой.

Гретхен подошла на четыре шага к лежавшему на улице телу и еще раз выстрелила. Эта пуля попала в сердце. В этом не было никакой нужды, но Дэн учил ее контрольному выстрелу в туловище.

— Никакой стрельбы в голову, если они без брони, — снова и снова повторял он.

Гретхен чувствовала себя немного виноватой. Но она просто не смогла сопротивляться желанию стереть эту хитрую ухмылку.

* * *

К этому моменту наемники превратились в беспорядочно орущую и размахивающую руками толпу. Их пики, как иголки дикобраза, ощетинились во всех направлениях. Десятки аркебуз палили наугад, выбивая окружающий кустарник.

— Будь я проклят, — прошептал Майк. — Они даже не понимают, что именно их убивает!

— На такой дистанции? — задохнулся Маккей. — Они и помыслить о таком не могут.

Командир шотланцев резко затряс головой. Он, наконец, смог оторвать взгляд от Джулии и посмотреть вниз по склону сзади него. Далеко внизу, обернувшись, Леннокс смотрел в его сторону в ожидании команды.

Алекс стащил шляпу и помахал ей. Леннокс пришпорил коня и пустил вскачь, ревом выкрикивая команды. В течении тридцати секунд шотландская кавалерия обогнула восточную оконечность небольшой гряды, стремясь окружить наемников у перекрестка.

За эти тридцать секунд Джулия вырвала дополнительно еще три сердца. Потом последовала пауза. Наемники, наконец-то, осознали, что целью были только командиры кавалерии. Все, кто еще был в седлах, тут же выскочили из них. Большинство людей с надетыми пышными головными уборами отбросили их прочь, как клубок змей.

Майк слышал, как Карен бормочет:

— Придется бить их наугад. Хорошо. Координата три. Цель произвольная…

— Отбой! — крикнул Майк. — Джулия, отбой! Этого достаточно!

Он поднял бинокль. Наемников и их обозников окружили и согнали в грубо очерченный круг. Бойня с дальней дистанции, устроенная Джулией, совершенно их перепугала. Они решили, что подверглись обстрелу соседей-стрелков и приготовились стрелять в любом направлении, как только враг будет замечен.

К тому времени, как они увидели кавалерию шотландцев, огибающую хребет, было уже слишком поздно, чтобы даже думать о бегстве. Большинство из них были пешими, а кавалеристы так больше и не решились подняться снова в седло.

Майк повернулся. Гейл стояла рядом, подавая ему рацию.

— Хорошо, — сказал он в микрофон, — БТР выдвигаться наверх. Помните, ребята, я хочу их сдачи, а не уничтожения. Так что начните с громкоговорителей.

Внизу с ревом ожил двигатель БТР. Услышав знакомый звук позади, Генрих и его люди немедленно очистили путь вниз посреди дороги. Через несколько секунд БТР двинулся через проход. Один из германцев в микрофон уже выкрикивал условия капитуляции.

— Вы окружены. Сложите оружие. Все безоружные получат крышу над головой. Ваши женщины и имущество останутся неприкосновенны. Сложите оружие. Вам будут предложены новые условия вербовки. Хорошая оплата, пища и кров. Только для безоружных. Сложите оружие, Вам дадут крышу над головой. Еще и еще, снова и снова. К тому времени, как БТР достиг наемников в сотне ярдов от хребта, многие из них уже начали бросать пики и огнестрельное оружие. На севере, шотландцы закончили окружение и пустились рысью вперед. Теперь, уже торопливо, все наемники начали разоружаться.

— Сочетание старого и нового, — размышлял Майк. Смена воюющей стороны была обычной практикой в это время для сдавшихся солдат… Даже подкрепленная таким волшебством, как БТР и винтовки, которые могут безошибочно бить за четверть мили.

— Старое и новое.

Он повернулся к Маккею, но увидел, что мыслями шотландец был где-то в другом месте.

— Господь наш на небесах, — шептал Алекс. — Я бывал где-то… Скажем, шесть сражений. И никогда не убивал стольких людей. Даже если сложить всех вместе взятых, за всю мою жизнь.

Майк проследил за его взглядом. Джулия стояла, опершись спиной о дерево. Рядом с прислоненной винтовкой. Она смотрела на врагов, скрестив руки на груди. Ее лицо было бледным, как полотно. Фрэнк положил руку ей на плечо и слегка сжал. Джулия оторвала одну руку от груди, положив ее поверх дядиной. И все это молча.

— Что, молодой человек, сможешь справиться с такой? — тихо спросил Майк.

Маккей не отводил взгляда. Его язык, как недавно, прокатился по зубам, за сжатыми губами.

— Так где, говоришь, этот стоматолог со своей работой? — спросил он.

— Я приведу тебя туда сам. — Майк улыбнулся. — А по пути, не стану забивать тебе и себе голову разговорами о достоинствах ее бойфренда, как Фрэнк или Генри.

* * *

— Не избежать неприятностей, — пробормотала Матильда. Она уже стояла рядом с Гретхен, в десяти футах от тела Юнгерса. Матильда дернула Гретхен за рукав.

— Пошли, он всего лишь грязь. Если нас здесь не будет, когда придет стража, они ничего не заподозрят. Обычное уличное убийство.

Гретхен повернула голову. Ее глаза немного расширились.

— О, но я-то как раз хочу, чтобы они знали, — был ее ответ. И она отказывалась двигаться с места несмотря на все просьбы Матильды.

* * *

— А может быть, и нет, — заключил Генрих. Он улыбнулся Фердинанду. — Что теперь скажешь, мудрец? В твоей жизни был когда-нибудь настолько легкий бой?

Генрих развел руками и посмотрел вниз, осматривая себя: — Смотри-ка! Даже не пылинки. Не говоря уже о крови и кишках.

Фердинанд пристально смотрел на него. Минуту или две. Затем он поднял голову и посмотрел на девушку, которая стояла у небольшого дерева на вершине холма. Он глубоко вздохнул.

— Ах… Ничего не могу сказать, кроме 'Ах!"

Он потер бок. Даже под плотной тканью, Фердинанд чувствовал ребристую ткань старых рубцов. Это сделала пика много лет назад, где-то в Чехии.

Вдруг он стащил шлем с головы и высоко его поднял.

— Джу-ли-я! — вскричал он. — Пусть слышит нас Джу-ли-я!

Приветствие было поддержано сразу всеми мужчинами в германском контингенте. Почти двести шлемов были высоко подняты, многие на штыках.

— Джу-ли-я! Джу-ли-я! Джу-ли-я!

* * *

Стражники, из которых состояли силы правопорядка Йены, вились вокруг Гретхен, как пескари возле акулы. Начальник стражи семенил сбоку от нее, стараясь успеть за ее широкими шагами. Он протестующее размахивал руками.

— Должно быть расследование! — воскликнул он. — Расследование!

— Непременно! — громыхнула Гретхен. — Мой муж тоже будет на этом настаивать!

Она улыбнулась низенькому толстенькому начальнику.

— Вы возможно помните его? Такой крупный мужчина на мотоцикле? С дробовиком?

Начальник его и в самом деле видел. И как бы там ни было, он догадался о смысле странных терминов "мотоцикл" и "дробовик".

— Коротенькое расследование, — пробормотал он. — Чисто формальное.

— Вот уж нет! — опять громыхнула Гретхен. — Мой муж будет настаивать на противоположном!

Она опять улыбнулась:

— И конечно же, я должна выполнять его любые повеления.

* * *

Наконец-то, на лице Джулии проступили эмоции. Она слегка покраснела от смущения, услышав несущееся снизу восхваления с густым германским акцентом. Затем покраснела вконец. Американские солдаты уже поднимались на хребет, тоже скандируя:

— Джу-ли-я! Джу-ли-я!

Фрэнку удалось одновременно и вздохнуть и улыбнуться.

— Ну что, племянница? Что ты чувствуешь, когда приветствуют тебя, а не ты возглавляешь приветствия?

— Отлично себя чувствую, — немедленно последовал ответ. Теперь Джулия просто улыбалась. Но после того, как она увидела одно лицо, среди поднимавшихся по склону, улыбка исчезла.

— Ох, черт возьми, — проворчала она. — Этого я и боялась. Чип снова дуется.

Фрэнк посмотрел в ту сторону.

— В этом деле он хорош. Я давно заметил.

Джулия бросила на него подозрительный взгляд:

— Ты что, критикуешь моего парня, дядя Фрэнк?

— Я? Упаси меня Боже! У меня слишком много здравого смысла, чтобы указывать барышням, с каким мужчиной ей следует водиться.

Подозрительность сменилась озорной быстрой ухмылкой.

— Да в задницу божьи указания.

Джулия вздохнула.

— Черт, я начинаю думать, что ничего не понимаю. Возможно, я слишком мало знаю Чипа. Да он и слишком молод для меня. Совсем еще незрелый. Как ты считаешь, а, дядя Фрэнк?

— Не мне об этом говорить, — был ответ. — Не мне.

— Упаси Бог, — согласилась Джулия. — Упаси Бог.

* * *

Когда муж Гретхен вернулся в Йену, во главе торжествующей американской армии, на своем мотоцикле вместе со своими друзьями, он вовсе не требовал полного расследования обстоятельств смерти Макса Юнгерса от рук своей жены.

Вовсе нет. Он всего лишь потребовал, чтобы виноватая часть Йены была превращена в руины. И предлагал сделать это сам, насколько мог интерпретировать его рычание начальник стражи. И его друзья, по-видимому, поддерживали его в этом.

Так же заявили американцы ехавшие в этих удивительных БТР. Так же заявили и американцы, марширующие вместе с тысячами захваченных пленных и их обозниками.

Так же заявили и шотландские кавалеристы — с тем лишь единственным дополнением, что лучше будет выглядеть вся Йена в виде груды камней и обугленных бревен.

Ни у начальника стражи, ни у нотаблей города, поспешно собравшихся к этому моменту, не было трудностей при понимании слов шотландцев. Акцент шотландцев был тяжел, но в целом, их знание германского языка было превосходным. И даже небольшое непонимание, возможное возникнуть, было немедленно устранено германским контингентом американской армии, добавившим свои веселые рекомендации. Большинство из которых были связаны со столь ужасными подробностями, что только закаленные в грабежах наемники могли произнести такое вслух.

К счастью, Danke Gott — благодаря богу! Командир американцев был менее кровожадным и вспыльчивым человеком. Слегка.

— Плохо, — бормотал Майк сердито. — Очень плохо! — Он посмотрел на толпу испуганных нотаблей. — Одна из наших женщин подверглась насильственному приставанию за всего лишь несколько часов пребывания в этом городе? И всего лишь при посещении старых друзей и дальних родственников?

Он прорычал.

— Очень плохо! — Затем, явно сдерживая ярость: — Но, без сомнения, сам город не несет тут ответственности.

Генрих перевел. Небольшое море голов, кивая, радостно встретили последнюю фразу. Майк добавил сквозь зубы, буркнув Генриху: — Переводить точно!

Затем, нотаблям: — Этот негодяй, по имени Юнгерс — у него есть друзья? Сообщники?

Нотабли торопливо предложили жертвенных ягнят. Были названы имена. Упомянуты лица.

Таверна особо сомнительной репутации была подробно описана, включая ее точное местонахождение, Озвучены предложения помощи в ее локализации, точно изображен путь, по которому и прогрохотал затем БТР по узким улицам в сопровождении около сотни американских солдат. Огромный, и до зубов вооруженный муж, остался, в окружении нескольких сотен одинаково свирепого вида друзей и товарищей. К счастью отцов города, он, оказался занят утешением своей робкой, дрожащей и ужасно расстроенной жены. Так, по крайней мере, нотабли истолковали пожатие плеч и вздымающуюся грудь молодой красивой женщины. А широкая улыбка мужа, конечно, была не больше, чем попыткой успокоить нервы жены.

К тому времени, как БТР достиг пункта назначения, таверна уже давно опустела. Там не осталось даже ее владельца.

Что ж, те сделали мудрый выбор. Американцы в БТР продемонстрировали прекрасное действие огневой мощи. Большая толпа граждан Йены, наблюдавшая за всем происходившим, была впечатлена. И пополнила свое военное образование. Гнусная репутация таверны был заслуженной. Так что невероятно быстрый ружейный огонь, которые выбил все окна и покрыл выбинами мягкий камень стен, был встречен бурными одобрительными возгласами. Мина 'клеймор', выпущенная с лобовой брони БТР и разнесшая тяжелую деревянную дверь в щепки, вообще вызвала бурные овации. А самодельные гранаты, заброшенные внутрь и превратившие таверну в груду обломков из дерева и стекла приветствовались радостным визгом, а некоторые, так даже и танцами на улице.

Когда все было кончено, ко всем вернулось хорошее настроение. Как к нотаблям, так и к американцам. Поэтому неудивительно, что верхушка города и сильные мира сего быстро приняли новое предложение Майка. Такие необходимые дополнения к торговле и коммерции! Возможными, да что там, решенными, стали обмен знаниями и объединения типографий — и, конечно же, теперь, когда они призадумались об этом, возможно стало близкое объединение усилий для защиты всех граждан против разрушительного действия предстоящей зимы. В голову американского лидера пришла высказанная им мысль, что, может быть, Йена сможет принять и помощь в патрулировании улиц и удержании хулиганских элементов под контролем.

Чудесато! Wunderbar!

* * *

Когда они собрались уезжать из города, один из, теперь уже подобострастных, йенских нотаблей набрался смелости задать Майку вопрос. Генрих перевел.

Майк посмотрел на флаг, на БТРе. Это была модификация американского флага. Тринадцать красно-белых полос. Но голубое поле в углу содержало только одну звезду. Слишком маленькую, для всего расположенного в верхнем левом углу пространства.

— Мы называем себя Соединенные Штаты, — пояснил он. Нотабль обменялся парой слов с Генрихом, убедившись, что и тот не понял множественного числа. После чего опять задал вопрос.

— О, есть только одно государство. На данный момент. — Майк указал на одну звезду. — Это Грантвилль, и его окрестности.

Он улыбнулся нотаблю:

— Мы ожидаем, что добавятся и другие. Я думаю, Баденбург с округой присоединятся к нам в ближайшее время. Во всяком случае, надеюсь на это!

Он опять указал на флаг.

— Тогда будет две звезды.

И снова с сияющей улыбкой:

— Понятно и логично, правда ведь?

Он оставил нотабля глазеющим на флаг и медленно удалился прочь.

Глава 40

Когда они прибыли обратно в Грантвилль, городок гудел от слухов. Так же, как Баденбург и окрестности.

Только что тут проследовала огромная армия. Шведы Густава Адольфа, промчавшиеся, словно ветер.

— Он прошел прямо через Тюрингию, — объяснила Майклу и Алексу Ребекка. Она ждала их около школы, где вот-вот должно было начаться заседание чрезвычайной комиссии. — И без боя захватил Эрфурт 2-го октября. Этот город является владением Майнцского курфюрста, вообще-то.

— Похоже, больше не является, — размышлял Майк вслух. Он взволнованно нахмурился. — Меня тревожит, что нас вот так вот могут поймать врасплох, как сейчас. Сильно тревожит. Тут я дал маху. Большая часть нашей армии была вне города. И если бы…

Маккей прервал его.

— А что ты еще мог сделать, Майкл? С наемниками, надвигающимися на Йену, нужно было разобраться. Поступить иначе мы не могли.

Шотландец укоризненно покачал головой.

— Такова война, парень. Ты думаешь, что можешь предвидеть все? Предусмотреть все возможные опасности? Ха! Ты будешь считаться величайшим полководцем, если окажешься прав хотя бы в половине случаев.

Алекс смотрел на юг. Его собственное лицо не выражало ни капли беспокойства и самоосуждения, проявившихся на лице Майка. Наоборот, полная противоположность.

— Король, как всегда, поймал всех врасплох, — сказал он восхищенно. — Маневрировать так быстро противоречит всем прежним обычаям. Особенно, после большой победы. Большинство армий провело бы месяцы, почивая на лаврах.

Майк, однако, все еще хмурился. Маккей какое-то время смотрел на него, прежде чем мягко добавить: — Ты должен осознать один непреложный факт, Майкл Стирнс.

Взгляд Майка переместился на него. Маккей продолжал.

— У вас просто нет достаточного количества людей, Майк. Вот он, тот непреложный факт. По крайней мере, так будет ещё долгое время. Вы можете, конечно, победить войско намного большее вашего — в любом сражении, к которому вы заранее подготовитесь. Но…

Его рука описала дугу. Широкий жест обозначал не просто холмы поблизости, но как бы всю область. Неровная, холмистая, в большой степени лесистая Тюрингия.

— Вы не сможете предпринять меры против всех неожиданностей. Особенно, против неприятеля, который может быстро передвигаться. Я говорил тебе это и прежде, но я повторюсь. Даже не думай, что эти медленные и неуклюжие терции — это все, с чем вы когда-либо столкнетесь. Или что все ваши враги аккуратно выстроятся в линию, превратившись в мишени для ваших винтовок. Я бы точно не стал. Финны не стали бы. Хорваты не стали бы.

Майк вздохнул.

— Я знаю, Алекс. — Он глубоко и протяжно вздохнул. — Мы слишком склонны считать, что с нашим современным оружием мы можем уделать кого угодно. Или, по меньшей мере, с новым, которое мы могли бы спроектировать и производить, если бы мы посвятили этому достаточно много сил и ресурсов. Но ты прав. Такая дорога ведет в дурдом.

Он слабо улыбнулся.

— Впрочем, это так или иначе не сработало бы. Нам было бы неплохо не забывать о месте под названием Литтл Биг Хорн. Не говоря уж про Вьетнам. Крутые железки могут помочь только до определенной степени.

Лицо Маккея не отразило никаких эмоций. Эти названия для него ничего не значили. Но Ребекка кивнула. Она буквально пожирала книги по американской истории в течение последних нескольких месяцев.

Расслабленность исчезла с лица Майка вместе с улыбкой. Оно построжало.

— И, даже если бы это действительно сработало…

— То стало бы еще хуже, — заявила Ребекка, заканчивая его мысль.

— Да, — сказал Майк твердо. — Выигрывая сражения, мы проиграем войну. Этому миру не нужны ещё одни конкистадоры. Я хочу принести сюда Америку — мою Америку — а не некую англоговорящую версию Пруссии.

Лицо Маккея выразило непонимание.

— Пруссия? Пруссаки вовсе не…

Майк хмыкнул.

— В данное время, Алекс, нет. Сегодня и в этом мире — это самые жалкие из германцев. Но вы только подождите несколько сотен лет. — Уныние в его лице усугубилось. — Если мы не преуспеем — вы достаточно скоро увидите всю Германию под каблуком прусского сапога.

— И это еще не самое плохое, — прошептала Ребекка. Ее отец так и не набрался мужества закончить чтение книги Морриса Рота о Холокосте. Она смогла.

Майк встряхнул головой, как лошадь стряхивает мух.

— Только через мой труп, — пробормотал он. — Нам необходимо политическое решение.

Он кинул проницательный взгляд на Маккея.

— Полагаю, в ближайшее время ты будешь отчитываться перед Густавом Адольфом?

Офицер шотландцев кивнул.

— Да. Правда, когда точно, не знаю. Не вижу смысла метаться по окрестностям в поисках места, где королю вздумается разбить лагерь. Но вскоре, да.

— Замолви за нас доброе словечко, Алекс, если не сложно. Я бы предпочел избежать неприятностей ещё и со шведами.

Макей улыбнулся.

— Сделаю, — ответил он твердо. — Самое доброе слово, какое только смогу. — Его губы шевельнулись, как будто язык пробежал по зубам. — У меня просто нет выбора, — усмехнулся он. — У вас есть единственный известный мне стоматолог.

Эд Пьяцца показался в дверях.

— Сейчас начнется заседание, — заявил он.

Маккей отвернулся. Хотя он часто присутствовал на этих заседаниях, сегодня он туда не пойдет. Американцы, как он понимал, приближались к моменту истины. Как и любая семья, они нуждались сейчас в уединении.

— Всего вам доброго, — сказал он.

* * *

— О чем это он? — спросила Ребекка, когда она и Майк шли по коридору в зал заседаний комитета. — У Алекса что, какие-то проблемы с зубами?

Она поморщилась. Собственные зубы Ребекки были в прекрасном состоянии, по меркам ее времени. Но она все же провела несколько часов в этой стоматологической камере пыток. К счастью, она озаботилась этим вопросом почти сразу — ещё до того, как были исчерпаны запасы лекарств для анестезии.

— Бедняга, — посочувствовала она.

Майк рассмеялся.

— Бедняга, как бы не так! У него нет проблем с зубами, Бекки, кроме разве что чисто косметических. Все проблемы с его сердцем.

Испугавшись, она взглянула на него. Майк широко ухмылялся.

— О, да. Шотландец поражен в сердце. Я-то знаю. — Он обнял её за талию и привлек ее к себе. — Мне знакомы эти симптомы.

Ребекка потратила не более двух секунд, чтобы правильно понять ответ. Она обвила рукой талию Майка и ухмыльнулась вслед за ним.

— Бедняга, — согласилась она. — Знаешь, я немного удивлена. Я думала, что он сдаст назад, когда начнет думать о чем-то еще, кроме тех великолепных колен.

Майк покачал головой.

— Только не Алекс. Он весьма основательный мужик.

— Так ты думаешь…

— Кто знает? Ее дядя весьма высокого мнения о нем. И, кажется, даже ее отец. Но не дай Бог, если вдруг девушка прислушается к гласу мудрости и зрелости.

Ребекка фыркнула.

— Какая женщина в здравом уме будет к этому прислушиватся? — Она лукаво улыбнулась. — Этот вопрос требует женского хитроумия.

Они подошли к дверям и разомкнули объятия. Ребекка остановилась перед входом.

— Я потолкую с дамой, о которой идёт речь, — объявила она.

Майк посмотрел на нее скептически.

— И что ты ей скажешь? Сама будешь выступать в роли гласа мудрости и зрелости?

— Чепуха, — ответила она. Ее пальцы рассеянно играли с обрамляющими её лицо локонами. — Я ничего не сказала о мудрости. Только о хитроумии.

Она устремилась в дверь. И добавила через плечо: — Ты не поймешь, Майкл, ты недостаточно много читал поэзию.

— Точнее, вовсе не читал, — пробурчал ее жених. Таким образом, совершенно того не желая, подтверждая её мнение.

* * *

Войдя в комнату, Майк придвинул стул и занял место во главе стола. Оглянувшись, он увидел, что весь комитет был уже в сборе, кроме Фрэнка Джексона.

— Фрэнк будет попозже, — пояснил он остальным. — Как и Гретхен Хиггинс. Они занимаются новыми пленными. — Он повернулся к Ребекке, которая заняла свое обычное место рядом с Мелиссой. — Я хотел бы начать заседание с доклада о передвижении шведов.

Ребекка сложила руки на столе, как всегда, когда она делала отчет, и начала:

— Густав Адольф оставил гарнизон в Эрфурте — после того, как очистил городскую казну от имеющихся там денег — и устремился прямо на юг. Он прошел через Арнштадт седьмого. Вчера. Однако, и там не остановился. По сообщениям местных охотников, он гонит своее войско с максимальной интенсивностью. К настоящему времени они должны быть к югу от Тюрингенвальда.

Лицо Ребекки исказилось от волнения.

— Шведы очистили всю центральную часть провинции от запасов провианта. Причем платили за это, точно. Не грабили. — Она жестко расссмеялась. — За исключением золота архиепископа в Эрфурте, разумеется, которое они собственно и использовали, чтобы заплатить за провиант.

Вилли Рэй Хадсон фыркнул.

— Просто великолепно! Получается, что все в центральной Тюрингии сейчас с полными карманами денег и пустыми закромами. Кроме нас и Баденбурга. Мы, по-видимому, слишком далеко к востоку для шведских интендантов, чтобы они могли успеть добраться до нас за это время.

А зима уже на носу… — пробормотал Нат Дэвис.

Майк поднял руку.

— Об этом позже. В первую очередь, я хочу получить информацию о политической ситуации. Кого Густав поставил во главе Тюрингии?

— Ну, большинство этих земель официально принадлежит братьям Саксен-Веймар, — проговорила Ребекка. — Но Бернард, согласно последним сообщениям, остался со шведской армией. — Опять тот же жесткий смех. — Похоже, он зарабатывает себе что-то вроде репутации профессионального военного, и считает, что это занятие интереснее, чем забота о тех, кем он якобы правит.

— Какой сюрприз, — издевательски прокомментировал Андервуд. — Чертовы дворяне!

Майк улыбнулся.

— Эй, Квентин — а по мне, так все нормально. Чем меньше дворян болтается в окрестности, тем лучше, насколько я понимаю.

Ребекка откашлялась.

— С другой стороны, Вильгельм — старший брат — остался тут. Он разбил свою штаб-квартиру в Веймаре. Но, по слухам, задерживаться здесь не собирается. Предполагается, что он наберет одиннадцать тысяч новобранцев. Фельдмаршал Банер должен навербовать такое же количество в Эрфурте. Вместе с теми силам, что уже есть у Банера, по мнению шведов, этого должно быть достаточно, чтобы выступить против Паппенхайма, в то время, как сам король продолжает преследовать Тилли на юге. Паппенхайм, по-видимому, сейчас действует независимо.

Майк не давил на Ребекку требованиями раскрыть источники ее информации. Ему это было не нужно. Ее отец и дядя были опытными шпионами — и к настоящему моменту они создали разведсеть по всей центральной Германии. На самом деле, их сеть покрывала ещё более обширную территорию. Действуя через евреев, разбросанных по всей Европе, два брата располагали информаторами, проникшими в значительную часть всей Священной Римской империи.

Он постучал пальцами по столу.

— Действительно, всё выглядит так, будто Вильгельм вскоре тоже покинет эти места.

Ребекка кивнула. Легкое постукивание пальцев Майка превратилось в решительную барабанную дробь.

— Итак. Из всего этого вырисовывается следующий расклад.

Его глаза медленно сканировали комнату, в то время как он сжал кулак и начал разгибать пальцы по одному.

— Первое. Война теперь двинулись на юг Тюрингии, на другую сторону Тюрингенвальда. Второе. Официальный 'порядок' только-только был восстановлен в Тюрингии — и вот-вот снова исчезнет. Третье. Большинство дворян в окрестностях — по крайней мере, те из них, кто принимал активное участие в местной политической жизни — либо убрались отсюда, либо собираются это сделать. Католикам точно придется бежать, а протестанты ищут славы и известности в рядах шведской армии. Четвертое. Экономическое положение провинции станет просто отчаянным в течение ближайших нескольких недель. Пятое. С другой стороны, окрестности наводнены деньгами.

Он повернулся к Ребекке.

— Таково краткое описание ситуации, на мой взгляд.

Она опять кивнула.

Майк неожиданно хлопнул ладонью по столешнице. Громкий резкий звук подчеркнул его голос.

— Великолепно! Я не мог бы и пожелать ничего лучшего!

Все сидящие вокруг стола недоуменно воззрились на него. Майк весело засмеялся.

— Если бы вы только могли себя видеть сейчас! — заметил он. — Проблемы, одни проблемы — вот и всё, что вы видите.

Он сжал кулак и приподнял его.

— Сейчас самое подходящее время, — заявил он твердо. — Кот ушел — мышам раздолье. Война прошла по этим краям и ушла, как минимум, до следующей весны. Вероятнее, до лета следующего года. С этой минуты и до того момента — от шести до восьми месяцев — единственное, что будет иметь значение — кто может сохранить в живых население провинции. Живыми и, клянусь Богом, здоровыми!

Квентин Андервуд был первым, кто осознал идею Майка. Это было неудивительно. После многих столкновений между ними, произошедших на заседаниях комитета, Майк обнаружил, что бывший управляющий шахтой, как правило, осознавал экономические реалии быстрее кого бы то ни было другого. Более того, здравый смысл Квентина хранил его, в отличие от большинства американцев, от полетов фантазии по поводу американского военного превосходства. Прослужив молодым парнем на борту авианосца в Южно-Китайском море, он получил хороший урок, касающийся ограниченности технического превосходства. Технологический разрыв между самолетами, совершавшими налеты с борта авианосца, и людьми, которых они бомбили в лесу, не так уж существенно отличался от разрыва между американцами из Грантвилля и германцами семнадцатого века. Однажды, в другой вселенной, Квентин Андервуд видел, как машины потерпели поражение от людей. В этом новом мире, он намеревался быть на другой стороне этого уравнения.

— Ты прав! — воскликнул он возбужденно. — И время самое подходящее, с нашей точки зрения. И мы готовы.

Андервуд начал загибать свои собственные пальцы.

— Во-первых, мы полноценно запустили электростанцию. Уголь начал поступать на прошлой неделе.

Билл Портер кивнул.

— Во всяком случае, в количестве, достаточном на ближайшее время. Как только паровоз будет достроен, мы сможем получать столько угля, сколько требуется. Мы не должны ожидать особых проблем до следующего лета, когда критические части механизмов могут начать отказывать. А к тому времени наша новая электростанция должна быть готова к вводу в эксплуатацию.

Андервуд продолжал.

— Во-вторых, к нам поступает больше провианта, чем может понадобится нам самим. — Он сухо засмеялся. — Это что-то удивительное, как много маленьких ферм было спрятано во всех этих холмах и лесах. Каждая из которых, в настоящее время, стремится продавать свою продукцию, так как мы восстановили некоторую безопасность и стабильность в юго-восточной Тюрингии.

Вилли Рей фыркнул.

— Что в этом удивительного? Думаете, фермеры идиоты?

Квентин проигнорировал шутливое замечание.

— В-третьих, механические мастерские вкалывают на полную мощность. Три смены круглосуточно, семь дней в неделю.

Нэт Дэвид ухмыльнулся.

— Я хотел было начать найм немецких подмастерьев и чернорабочих. Обучение их всему, что должен знать современный станочник, заняло бы чертову уйму времени. Но теперь я нанимаю только людей с опытом работы по металлу, и их немало оказалось в этих краях. Так что моя самая большая проблема — нехватка металла.

Эд Пьяцца перехватил нить разговора.

— Потерпи ещё немного, Нэт, недолго осталось. Уриэль Абрабанель только что сказал мне, что у него есть по крайней мере четыре поставщика, готовых начать поставки сырья, как только мы сможем найти деньги для оплаты. — Он сухо рассмеялся. — В этот исторический период кредит не очень-то развит в Германии.

— Мы это исправим, — проворчал Андервуд. Он вопросительно взглянул на Майка.

Майк улыбнулся и лениво посмотрел на Ребекку. Она выпрямилась в кресле и тихо сказала:

— Таким образом, экономическая ситуация выглядит многообещающе. С учетом гарантированного электроснабжения и запущенных на полную мощность промышленных производств города, нашей единственной проблемой остается нехватка твердой валюты и первобытное состояние банковского и кредитного дела в Европе в это время. Что касается этого…

Она села очень прямо.

— Моя семья обсудила этот вопрос — весь наш семейный клан — и они пришли к решению. Мой дядя Уриэль останется в Баденбурге, так как он там хорошо устроился. Ну и, некоторые из моих родственников в ближайшее время появятся здесь, в том числе три моих кузена дальней степени родства. Их зовут Самуил, Моисей и Франциско. Отец Самуила — видный банкир в Италии. Отец Моисея — финансовый советник императора Фердинанда в Вене. А дед Франциско, Дон Иосиф Наси, был раньше…

Майк рассмеялся.

— Неофициальным, но полновластным министром иностранных дел Османской Империи! И он — племянник донны Грации Мендес, которая перевела свой бизнес — крупнейший банковский и ювелирный концерн Европы — из Португалии в Турцию после изгнания марранов. Вполне успешно, как я понимаю.

Все, кроме Ребекка, выпученными глазами уставились на Майка. Он пожал плечами.

— Я весьма прислушиваюсь к моему советнику по национальной безопасности, дамы и господа. Вот почему я провожу так много времени с ней.

Ребекка скромно сложила руки.

— Он ещё и хороший ученик. — Она улыбнулась. — Очень внимательный.

При виде последовавших смешков улыбка Ребекки заледенела.

— Когда испанцы изгнали евреев, большинство из них отправилось в Стамбул. Османы приветствовали их в своих владениях, тем более, что многие из новоприбывших евреев были экспертами в области науки и техники. В производстве огнестрельного оружия тоже, кроме всего прочего. Султан Баязид, по рассказам очевидцев, сказал: — И вы еще называете Фердинанда мудрым царем? Того, кто ведет к обнищанию своей страны и обогащает мою собственную?

— Это должно стать для понимающих уроком, — пробормотал Пьяцца.

Ребекка перевела на него взгляд.

— Но, как вы понимаете, есть условия…

Пиацца фыркнул.

— Надеюсь, понимаю! Гражданство, права, свободы, и так далее, и тому подобное.

— Больше, чем это, — проговорила Ребекка твердо. — Мы, евреи, должны иметь возможность вырваться из экономического гетто, в которое нас загнала Европа. Ростовщики могут богатеть, но живут они лишь по милости владык.

— Не проблема, — проворчал Андервуд. — На самом-то деле, если у кого-нибудь из ваших родственников найдется некий стартовый капитал, за который они получат акции и партнерство в бизнесе — если они хотят этого — то имейте в виду, что я, и Олли Рирдон, и Грег Феррара уже думали о…

Билл Портер встревоженно посмотрел на него.

— Квентин, в первую очередь нам нужен уголь.

— Расслабься! — отрезал Андервуд. — Сам я мало что из этого буду делать. У меня тоже есть родственники, знаете ли. Например, мой зять…

Тут его прервал Феррара.

— Я тоже буду мало что делать, кроме предоставления консультаций по технологическим вопросам. Но нам действительно нужно начинать строительство химического завода. Серная кислота почти такая же основа современной промышленности, как и сталь — на какой-то момент его лицо выразило глубочайшую скорбь — даже если большинство людей этого не понимают, и…

Майк постучал по столу пальцами, как учитель первого класса. Мелисса ухмылнулась.

— Обо всем этом позже! — сказал он. — Хватит!

Гомон затих.

— Боже, если мы позволим всем вам, шустрикам, начать работу над вашими любимыми проектами, мы никогда ничего не сможем завершить!

Его улыбка смягчила остроту слов. По правде говоря, Майк поддерживал большинство этих предложений. Но, в то же время, он свято веровал в старую мудрость: "Есть первоочередные дела, и самые первоочередные дела".

— Первоочередной и, на самом деле, ключевой момент, — сказал он решительно, — это решение политических вопросов. Я думаю, что сейчас самое подходящее время для созыва учредительного собрания, а затем для еще одних выборы. Эта наша 'временная чрезвычайная комиссия' уже прожила отведенное ей время.

Комнату окутала тишина. Нэт Дэвис надул щеки.

— Готовы ли мы к этому? — спросил он неуверенно. — Я, честно говоря, не очень много времени об этом размышлял.

Мелисса фыркнула. Но саркастическое замечание, готовое сорваться с ее губ, было прервано Джеймсом Николсом.

— Мы готовы, Нэт. — Джеймс посмотрел на Мелиссу, Эда и Вилли Рея. — На самом деле, подкомитет закончил составление проекта еще на прошлой неделе. Всё это было приостановлено из-за кризиса в Йене. Но — да, мы готовы.

Хадсон кивнул. Пьяцца полез в портфель и начал вытаскивать подшитые вместе листы бумаги. Он вопросительно посмотрел на Майка.

— Раздай им, Эд. Пора.

* * *

Шум начался задолго до того, как кто-либо дочитал проект до конца. Майк не был удивлен — помяни чёрта, и он тут как тут — тем, что Андервуд возглавил атаку.

— Мне не нравится все это дерьмо! — сорвался Квентин. — Ни на грамм! Зачем вы тратите наше время на эту тупорылую хрень о пропорциональной избирательной системе? Почему бы, черт возьми, нам не…

Как всегда, Мелисса бросилась в драку — так же охотно, как Андервуд, и так же прямо.

— Шел бы ты знаешь куда! Пропорциональная избирательная система эффективнее, чем мажоритарная — в нижней палате, по крайней мере.

Майк вмешался до того, как обычный скандал между Мелиссой и Квентином получил шанс достичь термоядерных пропорций.

— Угомонитесь! Оба!

Угрюмое молчание воцарилось в комнате. Майк подавил вздох. Каждый по-своему, Квентин и Мелисса были бесценны, но иногда…

Он решил начать с Мелиссы, так как, хоть он в основном и соглашался с ней, это могло помочь целенаправленно обсудить предмет разногласий. Конкретно, а не вообще говоря.

— Вопрос о том, лучше ли пропорциональная избирательная система мажоритарной, для нас, по большому счету, несущественен. Это не конституция для тринадцати колоний, разбросанных на половине континента. Это конституция для одного, географически ограниченного поселения, примерно так же плотно набитого людьми, как Голландия. Или Калькутта. И мы не в той ситуации, в которой были отцы-основатели США в 1789 году. Мы пока еще в 1776 году. Наша революция только начинается.

Итак, это по поводу теорий и абстракций. Теперь пора перейти к реальной проблеме, которую поставил Андервуд.

— Квентин, вы позволяете сентиментам мешать практичности. Я, в значительной степени, реагировал так же, когда впервые услышал об этой идее. Но чем больше я думал о ней потом, тем больше она мне нравилась. Мы сейчас находимся в подвешенном состоянии. Люди постоянно перемещаются с одного места на другое. Вы знаете это так же хорошо, как и я. Как вы можете регистрировать кого-то голосовать в центре для беженцев? Когда, возможно, они будут через несколько недель жить где-то еще? Вот тогда-то и проявляется большое преимущество пропорциональной избирательной системы…

Не тут-то было. В эту самую минуту Нэт Дэвис и Грег Феррара вломились в разговор, выкрикивая доводы в пользу того того, что Майк назвал "сентиментами". Попытка Майка оставаться утонченным вашингтонским политиком продлилась около трех минут. После этого уже орали все, и он вместе с ними.

* * *

Все, кроме Ребекки, разумеется. Занятую ей позицию можно было бы назвать шекспировской. Или оксфордской. По крайней мере, такой вывод можно было сделать, интерпретируя её приглушенные ремарки:

Завтра, завтра и завтра. последний слог протокола. шум и ярость, не значащие ничего.

— Вы все выговорились?" — спросила она примерно через полчаса. Неприветливость ее тона — что было неслыханно со стороны Ребекки — заставила всех замолчать на полуслове.

— Дети! — отрезала она. — Ссорящиеся из-за игрушек!

Она обвела взглядом комнату.

— Какая разница, в конце концов? У вас есть этот ваш Билль о правах — никто с этим не спорит. У вас есть критерии получения гражданства — и тут все согласны. У вас есть выборы и все другие атрибуты демократии — никто не хочет поспорить?

Тишина.

— Так о чем же тогда этот разговор? — И передразнила, немного нараспев: — Я думаю, мы должны регистрировать избирателей в поселении в целом. А я думаю, мы должны регистрировать их по месту жительства…

Она сделала глубокий вдох и вдруг выпалила:

— Вам не насрать?

Мертвая тишина. Ребекка никогда не использовала такие слова…

— Ха! Я же уже сказала, дети.

В этот момент дверь открылась, и в комнату вошел Фрэнк Джексон. За ним шла Гретхен.

Ребекка резко указала на вновь прибывших.

— Спросите еще их! — скомандовала она. — Ну, давайте же!

* * *

После того, как обсуждаемый вопрос был разъяснен новоприбывшим, Фрэнк заговорил первым.

— Мне по барабану, — сказал он, пожимая плечами. — Что в лоб, что по лбу. Так что я полагаю, раз уж Майк управляет нашим цирком — и в любом случае он может рассчитывать на мой голос — пусть решает сам.

Гретхен была ещё лаконичнее.

— Я согласный, что он сказал, — заявила она, указывая на Фрэнка.

Заявления Гретхен и Фрэнка, в сочетании с неожиданной грубостью Ребекки, сломали напряженность, царившую в комнате. Члены комиссии несколько мгновений смотрели друг на друга. Затем, все вместе, они вздохнули и расслабились.

Майк откашлялся.

— Послушайте, я не пытаюсь проповедовать абстрактные политические принципы. Я просто пытаюсь выстроить политическую систему, которая наилучшим образом работает в нашей текущей ситуации. Мы всегда можем провести еще один конституционный конвент позже, когда изменятся обстоятельства. Помните, что я сказал. Мы находимся в эквиваленте 1776, не 1789 года. Конституция, принятая нашими старыми Соединенными Штатами, родилась из многолетнего опыта и многолетних же обсуждений. После революции, а не в начале ее. Так что не надо гнать пургу, лучше остановиться и подумать. А сейчас я хочу обратить ваше внимание на то, что нам предстоит уже вскоре. Сегодня. Прямо сейчас.

Майк кивнул в сторону Гретхен. Подчиняясь негромким настояниям Фрэнка, молодая немка заняла место за столом.

— Я попросил Гретхен присоединиться сегодня к нам — и, между прочим, я намерен добиваться включения её в комиссию на постоянной основе — потому что хочу, чтобы мы, чуть позже по ходу заседания, заслушали её доклад. Насколько я могу судить, в долгосрочной перспективе то, что делает Гретхен, будет намного важнее любых побед, одержанных нами на поле битвы. Или того, будут ли избиратели голосовать по пропорциональной или мажоритарной системе.

Он чуть не рассмеялся, увидев, как выражение дискомфорта одновременно появилось на лицах Мелиссы и Квентина. Каждый по-своему, они были ошеломлены тем, как Майк и Ребекка переформулировали первоначальное предложение Мелиссы. Мелисса была расстроена, потому что практика, на поверку, оказалась гораздо грязнее, чем теория. И она уже поняла, что практика будет и много кровавее. Ее романтический идеализм о "подполье" был теперь в твердом хвате женщины, которая относилась к этому совершенно неромантически. Она просто-напросто была полна решимости победить и обладала железной волей.

Квентину, разумеется, идея Мелиссы не нравилась изначально. Силой обстоятельств он оказался среди ближайших помощников лидера революции — той задачи, которой он, по своим убеждениям, совершенно не сочувствовал. По происхождению и привычкам Квентин Андервуд был представителем истеблишмента.

Майк посмотрел на него. Квентин и Мелисса образовывали противоположные полюса комитета. Оба они часто были недовольны тем, как Майк пропихивал быстрые решения сквозь комиссию. Но поддержка Мелиссы, по крайней мере на данный момент, была чем-то гарантированным. Как минимум, потому, что у нее нет альтернативы Майку Стирнсу. Квентин, с другой стороны…

Андервуд вздохнул.

— О, черт. Ладно, Майк. Я смиряюсь с идеей пропорциональной избирательной системы, какой бы извращенной она мне не казалась.

Победа была победой лишь наполовину. Майк бросил внимательный взгляд на Андервуда.

— Этого недостаточно, Квентин. Меня такой ответ совершенно не устраивает. 'Я смиряюсь' — это одно, а 'я поддерживаю это предложение' — совсем другое. Мы уже приняли решение объявить о новых выборах делегатов на учредительное собрание, так как предыдущие 'открытые выборы' на собрании через несколько дней после Огненного Кольца были слишком поспешными, и ситуация с тех пор поменялась слишком сильно. Вы обречены быть избранным одним из делегатов, Квентин. Но на какой платформе вы собираетесь выдвигаться? — Майк указал на проект конституции перед ним. — Основываясь на этом проекте? Или чьем-то еще?

Он не стал указывать, "чьём еще". В этом не было необходимости.

Андервуд ответил на пронзительный взгляд Майка своим таким же собственным. Все остальные, присутствовавшие в комнате, затаили дыхание. Вот она, поворотная точка, вдруг поняли они, а ведь никто, кроме Майка и, возможно, Ребекки, не предвидели такого поворота событий. В течение нескольких месяцев группа людей в этой комнате работала вместе, как одна команда. И вдруг…

Во вселенной, оставленной ими позади, Квентин Андервуд — способный, умный, упорный, энергичный, но жесткий и ограниченный менеджер — был бы естественным союзником Джона Симпсона. Истэблишмент. Принципиальный консерватор до мозга костей. Взбунтуется ли он сейчас?

* * *

— Кончай подкалывать, Майк, — проворчал Андервуд. — Разве я похож на идиота? Если бы Симпсон управлял этим цирком, мы бы все уже давно подохли.

Вдруг он хмыльнулся. Веселое выражение было редким гостем на лице Квентина.

— Скажи лучше. Вы уже придумали название?

Лицо Майка выразило непонимание. Ухмылка Квентина стала шире.

— Для нашей политической партии, тупица. Необходимо название партии, если ты собираешься предводительствовать свершающейся революцией. Пресловутая позиция 'над схваткой', которую занимал Вашингтон — не для вас, молодой человек!

Лицо Майка оставалось растерянным.

— Беда с этими гениями, — усмехнулся Андервуд. — Вот и доверь что-то ра-ди-ка-лу из профсоюзов. — Хихиканье перешло в мягкий смех. — Тут нужны навыки профессионального менеджера. Я думаю, что мы должны назвать себя Партией Четвертого Июля.

— Движением Четвертого Июля, — немедленно нанесла ответный удар Мелисса.

И это, конечно, вызвало новый залп пререканий. Но, в данном случае, Ребекка не ограничивалась цитированием Шекспира себе под нос. Спор был резким, коротким и завершился сокрушительной победой. Всех против Мелиссы.

Название "Партия Четвертого Июля" было утверждено. Об этом было объявлено на следующее утро, вместе с декларацией о начале кампании по выборам в конституционное собрание.

* * *

Симпсон немедленно начал протестовать, несмотря на то, что многие недели выступал за немедленный созыв Учредительного Собрания.

— Чтобы обуздать военную диктатуру Стирнса, — как он часто выражался.

Неважно. Железная пята демократии опустилась на шею Грантвилля. Жертва этой тирании отреагировала так, как и можно было ожидать.

Политиканство! Уррряяя!

Глава 41

— Чудной народ эти американцы — заявил Леннокс. Щегольски отпил из кружки и таким же выверенным движением поставил её на стол. — Однако, не настолько все же тупые, чтобы продолжать варить ту жалкую бурду, которую они называли "пивом".

Сидящий напротив него человек — Моисей Абрабанель — не обратил на это наблюдение особого внимания. Он осматривал главный зал недавно открывшихся и набитых сверх всякой меры "Садов Тюрингии", а в его взгляде проглядывала мечтательность. Сидящий рядом с ним, его дальний родственник Самуил, занимался тем же. При всей их относительной молодости — им обоим не было и тридцати — они были опытными дипломатами и дельцами, привыкшими лавировать в коридорах власти Вены и Италии. Но в этот момент они, тем не менее, выглядели простой деревенщиной.

Улыбнувшись, Леннокс глянул влево. Бальтазар улыбнулся ему в ответ. Было ясно — два "уже тертых американских калача" наслаждались дискомфортом новичков. Моисей и Самуил приехали всего несколько дней назад, и до сих пор пребывали в оторопи.

* * *

Оторопь частично вызывало и поведение их собственного народа — небольшое количество евреев, обосновавшихся в Грантвилле за последние месяцы, акклиматизировались на всю катушку. В какой-то степени, этого и следовало ожидать — они были сефарды у которых, в отличии от восточноевропейских ашкенази, была давняя традиция космополитизма. Присказка "Когда в Риме…" возможно была придумана именно ими.

Тем не менее…

Трудно сказать, что именно пугало Самуила и Моисея больше всего. Возможно — то, как верующие евреи Грантвилля в открытую наблюдали за строительством своей новой синагоги. Храм перестраивался из заброшенного здания прямо в центре города. Возможно. Но…

Предшествующей ночью, Майкл Стирнс провёл несколько часов в гостиной Бальтазара, участвуя в живом и непринуждённом разговоре с двумя представителями Абрабанелей и самим Бальтазаром. Именно так, конечно, и должно было быть. Но и Ребекка провела с ними несколько часов — и участвовала на равных правах со всеми.

Этого уже было бы вполне достаточно. Но! Когда разговор в конце концов завершился, отец Ребекки удалился на ночь, уводя с собой своих родственников мужского пола. Ребекка, напротив, осталась там.

Без сопровождения? Возмутительно! Как её отец это позволяет? С гоем! Какой ужас!

Вспомнив выражения лиц своих родственников, Бальтазар быстренько приложился к своей кружке — скорее чтобы подавить смех, чем жажду. Он знал, что Моисей и Самуил были бы ещё больше поражены, если бы зашли в гостиную парой минут спустя и обнаружили бы Ребекку сидящей у Майкла на коленях и предающейся самой непристойной форме американского поведения. При всей своей космополитичности, Бальтазар и сам был поражён, когда случайно наткнулся на свою дочь занимающуюся этим. Он не стал вмешиваться, но решил серьёзно поговорить с Ребеккой на следующий день. Но она так решительно отстаивала свою правоту, что, учитывая обстоятельства, Бальтазар решил спустить дело на тормозах. Он даже подумал что есть в этом американском слове какая-то суровая красота. Как они там говорят — "обнимание"?

* * *

Но, в основном, дискомфорт Моисея и Самуэля был вызван самими американцами.

Первое и главное — манера американских женщин одеваться, достаточно ярко представленная в этот момент в "Садах Тюрингии".

Самуил пытался не пялиться на девушку стоявшую у барной стойки неподалёку. Та общалась с Ребеккой, и казалось, разговор нравится обеим. Учитывая её фигуру, бесстыдно выставленную напоказ в облегающей блузке и штанах, задача требовала от молодого человека чрезвычайного напряжения силы воли.

На помощь пришёл Леннокс:

— Эта не для тебя, парень — сказал он, упрекающее покачав головой. Самуил покраснел и отвёл взгляд.

— Она замужем? Обручена?

— Ни то ни другое, в сию минуту. — Последовала небольшая пауза, пока одна из официанток ставила на стол новый кувшин с пивом.

— Бесплатно, — сказала она по-английски с сильным акцентом. — За счет кандидата — и ушла, бороздя толпу. Женщина была полной и молодость её давно минула. Как и большинство официанток, её наняли за упорство и решимость в той же мере, что и за опыт — раньше она сама держала таверну, привыкла лавировать в шумной толпе и была рада делать это снова, зарабатывая больше, чем когда-либо мечтала.

— В сию минуту, — повторил Леннокс и быстро окинул взглядом девушку. — Но, похоже, скоро сменит свой статус, хотя до её бывшего это ещё не вполне дошло, так что ему пришлось дать некуртуазного пинка.

Он заметил как Ребекка, взглянув на дверь, легонько толкнула девушку локтём. Тонко улыбнувшись Леннокс обернулся к компании и вновь наполнил кружки.

— Но, зуб даю, скоро у неё будет новый… — боковым зрением он уловил движение в свою сторону. — Помяни дьявола…

Маккей отодвинул стул рядом с Самуилом и упал на него. Он выглядел измождённым.

— Пивка? — спросил Леннокс и подвинул ему кружку.

— Ага, — почти прошептал тот. — Пожалуйста!

Чувствовалось что говорить ему трудно. Рот его казался одеревеневшим, но не настолько, чтобы он был не способен осушить кружку в один присест. Он молча подвинул кружку за следующей порцией. Леннокс повиновался и добавка разделила участь предшественницы.

Маккей опустил кружку, легкая дрожь пробежала по его плечам.

— Этот человек никогда не будет страдать от от недостатка работы, — хмуро изрёк он. — Плохое тянется к плохому. Инквизиция оценила бы его талант.

Леннокс проворчал:

— Опять плохо, да? — И, увидев, как пожал в ответ плечами Маккей, покачал головой. — Уму не постижимо, на что только не идут люди. Думаешь, это того стоит, парень?

— Не мог бы ты найти ещё стул? — пробормотал Самуил Бальтазар. — Думается мне, юная леди собирается порадовать нас своим обществом.

Леннокс повернул голову. И точно, Джули Симс гарцевала к ним своей неподражаемой походкой. Заметив, что Ребекка удаляется сквозь толпу, он удивился — та была похожа на змею, ускользающую сквозь траву после укуса. Змея — искусительница Евы!

— Привет, Алекс! — поздоровалась Джули. Самуил поспешно поднялся и предложил ей свой стул, она с улыбкой приняла предложение, а Самуил отправился поискать себе ещё один.

Когда она посмотрела на Маккея, ее улыбка стала ещё шире.

— Папа сказал, что ты заходил его повидать, — сказал она без всякой преамбулы. — Так что дай глянуть.

После секундного раздумья, Маккей слегка приоткрыл рот, на что Джули решительно покачала головой.

— Да ладно, Алекс. Покажи как следует.

Он открыл рот пошире. Она продолжала мотать головой. Ещё шире. Она не переставала. Алекс вздохнул и раскрыл рот так, как будто зевал.

Джули привстала и принялась изучать зубы вблизи. В этом не было ничего легкомысленного — чего ещё ждать от дочери стоматолога.

— Выглядят хорошо, — сообщила она, усевшись обратно. Улыбка ужалась, а любопытство во взгляде сменилось чем-то более тёплым. — Наверное, было ужасно больно, — сказала она вежливо, хотя в её словах не чувствовалось ни капли соболезнования — скорее это было оценкой. Сопровождавший слова взгляд вполне мог принадлежать кому-то сильно старше восемнадцати лет.

— Здесь слишком людно, — неожиданно сообщила она. — Пойдём прогуляемся?

— Ага, — ответил Алекс. — Давай.

После того, как они ушли, Моисей неуверенно сказал:

— Она кажется слегка наглой.

Леннокс хмыкнул.

— У неё консультантов с советчиками больше чем у хренова императора Фердинанда. И не то чтобы она в них нуждалась. — Он пристально посмотрел на Моисея, в глазах мелькнул огонёк. — Ты бы тоже был наглым, парень, если бы мог снять человека с четырёхсот шагов одним выстрелом. — Он задумчиво сделал маленький глоток пива. — Так уж вышло, я недавно видел, как она это сделала. Примерно дюжину раз подряд.

* * *

Кроме того, был и ещё один повод для изумления. Хотя ни Моисей, ни Самуил не были близко знакомы с огнестрельным оружием — да и вообще в те времена мало кто из евреев был знаком, ведь законы большинства стран запрещали евреям ношение оружия — но они вполне были знакомы с владеющими этим оружием людьми. Моисей и Самуил были избраны для этого задания, за свой опыт ведения дел с наёмными армиями, ну и за владение английским. Им потребовалась пара дней на то, чтобы кардинально пересмотреть данную семьёй Абрабанелей оптимистичную оценку американской военной силы.

Пересмотреть — и повысить. Сильно повысить. Моисей и Самуил быстро осознали, что ударная мощь американцев, опирающаяся на эти удивительные моторные повозки, ограничена в радиусе действия. Но у них не вызывало сомнения: в пределах быстро расширяющейся вокруг Грантвилля дорожной сети, американцы могут сокрушить кого угодно, кроме уж крупнейших армий Европы.

Правда, считали Самуил и Моисей, американцы оставались уязвимыми к кавалерийским набегам. Ни имперские хорваты, ни финны шведского короля, не полезут напролом под огонь американцев. Но рейды — это другое дело. В общем, если семья Абрабанелей решит — тут подходит еще одно американское словечко — инвестировать в Грантвилль, их средства будут достаточно хорошо защищены.

* * *

— Смертоносные фэйри, — пробормотал Леннокс, и хотел что-то добавить, но его прервал выкрик со сцены, расположенной на другой стороне зала. Сцена предназначалась для музыкантов, но сейчас её занимали члены избирательного штаба, угощавшие на этом празднике.

Партия Четвёртого Июля начинала свою первую избирательную кампанию. Майк Стирнс вышел на сцену и подошёл к микрофону.

И это стало источником изумления вновь прибывших родственников. И снова, тёртые американские калачи, Леннокс и Бальтазар, обменялись понимающими взглядами.

Леннокс наполнил кружки.

— Подкрепитесь, ребята. Вы в жизни не видели, чтобы толпу так заводили речами.

Он уселся обратно на стул.

— Чудной они народ.

Глава 42

С первых же слов Майк сразу перешел к делу.

— В этой избирательной кампании только одна главная проблема. Забудьте всю эту лабуду о пропорциональных выборов. И почему это Симпсон так нервничает по поводу того, что он называет 'принципом' выборов по месту жительства, кстати говоря? В старые времена, до Огненного Кольца, он, я уверен, ни разу не голосовал без помощи открепительного талона. С его-то бесконечными разъездами по всему миру, виллой в Испании и пентхаузом в Лондоне.

Собравшаяся в "Саду" толпа рассмеялась. Майк махнул рукой, как бы отгоняя муху.

— Да потому, что это все — ложные цели, отвлекающие ваше внимание. Единственное, что действительно заботит Симпсона — это то же самое, что заботит и меня. Избирательное право. — Он повторил тот же жест, как будто отметая в сторону шелуху. — О, конечно, есть и другие вопросы. Множество. Наша политика в отношении беженцев, наша экономическая политика, наша внешняя политика — да упомяните что угодно, и Симпсон и я окажемся на противоположных сторонах политического спектра. Но все это — на потом. Эти выборы — выборы делегатов конституционной конвенции. Конвенция не будет решать политические вопросы. Она должна будет установить что-то гораздо более простое, но и гораздо более основополагающее. Кто здесь будет за хозяина? Какая бы политическая линия не восторжествовала, любой партии или любого лидера — кто решает, в руках какого лидера или партии находится власть? Решает избирательное право, а значит, избирательное право — и есть власть. И это — наиглавнейший вопрос. Единственная проблема, которая должна быть решена этими выборами.

Майк отвернулся от микрофона и посмотрел на Ребекку, стоящую с края сцены. Та вышла вперед, держа в руке два документа, и передала их Майку.

Первый документ, который Майк поднял над головой, состоял из несколько страниц, скрепленных скрепкой.

— Это наш проект конституции. — Он кивнул в сторону группы, сидящей за соседним столиком. — Эд, Мелисса, Джеймс и Вилли Рэй написали черновик, а чрезвычайный комитет в целом одобрил его.

— И Андервуд тоже? — раздался выкрик от одного из столиков в дальнем конце зала.

Майк кивнул.

— Да. Квентин баллотируется в делегаты на платформе поддержки этого проекта.

В толпе послышалось слабое ворчание. На самом деле негромкое, и недолгое. Новость о приверженности Андервуда проекту, составленному комитетом, была весьма важной, и все это сознавали. В прежние, минувшие уже дни, как менеджер крупнейшей находящейся в эксплуатации шахты в окрестностях, Квентин был пресловутым "боссом города." Самым крупным боссом, на самом-то деле. В отличие от многих мелких бизнесменов города, Андервуд не был независимым собственником. Но его реальная власть и влияние были намного больше. Никто из владельцев малого бизнеса в Грантвилле не имел ничего хотя бы отдаленно схожего с фондом заработной платы шахты или покупательной способностью её управляющего.

Некоторые из членов СГА в таверне не были в восторге от такой новости. Они больше привыкли видеть Андервуда на противоположной стороне стола переговоров или линии пикетирования. Но среди них не было упертых глупцов, и все они привыкли мыслить тактически. За неимением гербовой — пишем на простой. Лучше местный менеджер, кровь от крови города и плоть от плоти, если так уж разобраться — чем приезжий олигарх, вонючий сукин сын.

Гарри Леффертс подвел итог: — Бьюсь об заклад, хрен Симпсона превратится в редьку, когда он услышит об этом.

Теснившиеся вокруг его столика люди разразились смехом.

— Впрочем, это оставляет ему старушек и торговцев подержанными автомобилями. — Смех усилился. — О, да, чуть не забыл. Я слышал, что члены общества трезвости тоже на сто процентов поддерживают его.

Смех перешел в хохот. Уровень потребления алкоголя в городе, никогда не бывший особо низким, после Огненного Кольца достиг эпических пропорций, обусловленных массовым притоком германских беженцев. Понятие "трезвость", для германцев семнадцатого века, означало "не пить пиво на завтрак".

Оставаясь на сцене, Майк продолжил. Он поднял другой документ, который дала ему Ребекка. Это была очень толстая пачка бумаги.

— А это поправки, требуемые Симпсоном и его бандой. — Выражение его лица источало сарказм. — Если можно, конечно, использовать слово 'поправки' для обозначения чего-то в четыре раза более длинного, чем то, что они якобы поправляют. Их делегаты баллотируются на этой платформе, потому что это уже, в целом, совсем другая конституция. Вы хотите знать, что там такое? Действительно хотите? Это конституция оголтелого расизма, вот что она такое.

Он начал листать распечатку, зачитывая часть поправок.

— …Абсолютное знание английского языка, удостоверенное специально назначенной языковой инспекцией, включая удовлетворительную грамотность, установленную проверкой в той же инспекции. — Майк пробежал глазами по листку и усмехнулся. — А вот вообще прелесть: Претенденты на право голоса должны продемонстрировать глубокое знание американской истории, удовлетворяющее…

Он швырнул листы на пол, как если бы боялся испачкаться.

— Уверен, что и я не мог бы пройти эти тесты, по крайней мере, не с теми 'инспекциями', которые имеет в виду Симпсон. Те будут ничем иным, как сборищем расистов, только и всего. — Он усмехнулся. — Не исключаю, что они могли бы завалить даже Ребекку.

— Вот как? — вопросил Леффертс громко. Молодой шахтер встал — вернее, поднялся на ноги, изрядно шатаясь. — Ну так позовите Симпсона на ток-шоу Бекки! Давайте нам полюбоватся, как она начистит этому проклятому хитрожопнику его гребаный чайник!

Таверна разразилась смехом и аплодисментами. В течение последних нескольких недель проводимый три раза в неделю круглый стол Ребекки был самым популярным из всех ТВ-шоу. Безоговорочно.

— Она предлагала! — послышался женский голос. Толпа вытянула шеи. Дженис Эмблер встала из-за стола сбоку от сцены. — Она предлагала восемь раз — повторила менеджер телекомпании. — И каждый раз Симпсон трусливо отклонял её предложение.

Стоя у самого края сцены, Ребекка опустила было голову в смущении. Затем, услышав громкое "ура", снова и снова прокатывавшееся по таверне, она заставила себя поднять голову. Она постепенно училась не прикрываться маской скромности и смирения всякий раз, когда кто-то публично отмечал её выдающийся интеллект. Но она все еще не привыкла к таким похвалам, даже спустя столько месяцев. Так что она была не в состоянии контролировать появившийся на щеках румянец. К счастью, с ее смуглой кожей, мало кто заметил, как покраснело её лицо.

* * *

Леннокс-то углядел, конечно, впрочем, как и родственники Ребекки. Ее отец удовлетворенно отхлебнул пива. Леннокс хмыкнул.

— Я уже говорил, что они все того? Публично хвалить мозги женщины! — Он тоже отхлебнул добрую порцию пива. — Это все плохо кончится, попомните мои слова.

Майк продолжал говорить, но слова Леннокса заглушили эту речь за его столом.

— Дальше можете не слушать, приятели. Это будет всего лишь болтовня о великой традиции западновирджинцев, как они отделились от гнусной толпы аристократов-сепаратистов, когда владеющие рабами сволочи пытались пытались подорвать волю честных и трудолюбивых граждан Америки…

Для сидящих за столом еврейских дипломатов его резюме имело не больше смысла, чем, собственно, и сама речь Майка. Но, если они и не поняли детали, то не могли не осознать суть.

— Этот человек серьезно относится к тому, о чем говорит, — пробормотал Моисей. Его глаза так и шныряли по огромной комнате, сканируя людей, набившихся в каждый уголок. Несмотря на смешанный состав толпы в таверне, Моисей мог легко отличить германцев от американцев, а тех и других — от шотландцев. Ещё одна группа была ему непонятна. Та группа мужчин за одним из столов, что очень неумело изображала непринужденность.

— Меннониты, — шепнул ему Бальтазар. — Несколько сотен этих протестанских пацифистов прибыло всего две недели назад. Американцы дали им участок неиспользующейся земли в холмах. А это их старейшины.

— Все смертельно серьезно, — заявил Леннокс. Он вытер пивную пену с усов. Жест, несомненно, означал удовлетворение. — Этот мужик тоже весьма того, приятели, но не вздумайте ошибиться по его поводу. Он настоящий истинный фэйри, не от мира сего.

— Сможет он победить в этом противостоянии? — спросил Самуил.

Леннокс ответил ему холодным взглядом.

— Вы что-ли не слышали меня? Я же сказал — фэйри.

* * *

В тот же момент, хоть и немного другим путем, Андервуд и Генри Дрисон пришли к аналогичному выводу.

Покидая заседание Коммерческой Палаты, Андервуд заметил: — Все прошло лучше, чем я мог бы ожидать.

Дрисон улыбнулся.

— В отличии от меня, Квентин.

Бывший и нынешний менеджер шахты скептически посмотрел на него.

— Я знаю эту публику, Генри. Они консервативны, как динозавры. Черт, да на их фоне даже я выгляжу радикалом с горящими глазами.

Мэр города покачал головой.

— Некорректное сравнение, Квентин. Динозавры вымерли, а как раз этого та публика делать не собирается.

Они вышли на улицу и остановились на минуту, чтобы застегнуть куртки на все застежки. Наступивший ноябрь оказался прохладнее, чем они привыкли.

Дрисон окинул взором видимую часть улицы от начала до конца.

— Гляньте только, Квентин. Вы не замечаете ничего необычного?

— Вижу, конечно! На улице полно народу. Значит, бизнес у нас на подъеме.

Андервуд взглянул на ряд старых двух- и трехэтажных зданий, обрамляющих обе стороны того, что сходило за "главную улицу" такого городка, как Грантвиль.

— Я помню, когда половина этих зданий еще была не занята, — размышлял он вслух. И тут же нахмурился. — Вместе с тем, здесь стало и не так спокойно. Дэн и его заместители действительно теперь не на шутку отрабатывают свое содержание. Он сказал мне на днях, что начинает понимать, что именно чувствовали Эрп и Бат Мастерсон, стараясь поддерживать порядок в охваченных экономическим бумом городках Дикого Запада.

Но взгляд Дрисона был устремлен в другую сторону. Он наблюдал за группой детей, катящейся по улице. Улицы Грантвилля снова стали пешеходными аллеями, лишь нечасто проходящие автобусы покушались на этот статус.

— Я подумал о детях, — сказал он тихо. — Это всегда разбивало мне сердце, Квентин. Все эти годы, в этом городе, где я родился, вырос, и который я так люблю. В котором планирую умереть. Видеть, как множество молодых людей уезжает — то есть уезжали — по всем Аппалаччам.

Пожилой мэр глубоко вдохнул. Холодный осенний воздух, казалось, взбодрил его.

— К черту это сотрясение воздуха Симпсоном. Тоже мне, плач Кассандры. — Дрисон кивнул в сторону здания, из которого они только что вышли. — Понятное дело, они нервничают. Дьявольски нервничают. Но они поддержат нас. Бизнес на подъеме, пусть в основе и сырьевой пока. И в город прибывают дети. В огромном количестве.

* * *

Еще двое, шедших по другой улице, также находили бодрящей осеннюю прохладу. Или, может быть, такой эффект на них оказывало общество друг друга.

— Это будет нелегко, Алекс, — сказала Джулия. Она остановилась на углу и повернулась к нему. Ее руки были засунуты в карманы куртки, которую она надела, как только они покинули трактир. Выражение лица Джулии было непреклонным, как у девушки, которая пытается выглядеть взрослой женщиной. — Мне не нужен еще один ревнивый, постоянно нервничающий кавалер.

Веснушчатое лицом шотландца исказила сухая усмешка.

— Я надеюсь, ты позволишь мне нарушать это правило время от времени?

Принимая хихиканье Джулии за утвердительный знак, улыбка стала гораздо менее сухой.

— Я не мальчик, Джули, несмотря на внешнюю молодость. Я видел гораздо больше разорения и смерти в своей жизни, чем хотел бы. Думаю, такое дает человеку — мне, по крайней мере — реалистический взгляд на жизнь.

Улыбка исчезла, сменившись, в свою очередь, весьма строгим выражением.

— В свою очередь, ты должна понимать, что я присягнул служить королю Швеции. Неважно, что вы там наслушались о наемниках — я отношусь к этой присяге серьезно. Так что…

Джулия вытащила правую руку из кармана и приложила ладошку к его губам.

Хватит болтовни. Я все понимаю. Тебе не нужна постоянно нервничающая жена. Ты будешь часто уезжать от меня, а, однажды, можешь и не вернуться.

Он взял ее руку в свою и поцеловал кончики пальцев. Затем мягко отвел их в сторону.

— Уезжать неохотно. И да, моя профессия достаточно рискована, бессмысленно было бы это отрицать…

Они снова зашагали, теперь идя рука об руку. Джулия, как всегда, слегка подпрыгивала на ходу. Сегодня, возможно, более, чем обычно.

— Я надеюсь, ты позволишь мне нарушать это правило время от времени? — спросила она.

* * *

Ее первое же нарушение этих правил произошло менее чем через две минуты.

— Завтра??? — воскликнула она.

Маккей покачал головой. В его глазах читались сожаление, извинение и упрямство.

— Я должен, Джули. Я был в Йене, когда король проезжал через Тюрингию, так что не смог подать рапорт. Но больше оттягивать не могу. Густав-Адольф разбил штаб-квартиру в Вюрцбурге. Но я не знаю, как долго он будет там. Он очень быстро маневрирует, пока имперцы все еще не очнулись. Так что я должен буду исчезнуть…

— Завтра! — взвыла она.

* * *

Если орава детей, через некоторое время выплеснувшаяся из-за угла и промчавшаяся мимо них, и подумала, что есть нечто странное при виде двух людей, обнимающихся на виду у всех, они не подали виду. В последние дни они видели много подобных парочек.

Глава 43

Ноябрь был месяцем ураганов.

Первый такой был воспринят, скорее, как небольшая помеха. Никто в Грантвилле и окрестностях более не беспокоился о выживании зимой. Даже с учетом притока новых военнопленных — быстро ставших иммигрантами — после битвы при Йене, там было более чем достаточно пищи и жилья.

"Жильё", конечно, довольно часто было убогим. Район, прилегающий к электростанции, стал чем-то вроде отдельного самостоятельного городка. Отработанный пар электростанции был готовым источником тепла для беспорядочного скопления спешно возведенных срубов, так тесно примыкающих друг к другу, что вместе они были чем-то вроде версии "проекта" для малоимущих, адаптированной к условиям семнадцатого века. Но, при всей своей примитивности, это жилье без проблем приютит и обогреет своих обитателей во время зимы. И убожество жилищных условий превратилось в еще один стимул — не то, чтобы германцы того времени в этом нуждались — быстро искать работу, которая может предоставить необходимые средства, чтобы перебраться в лучшее жилье.

Проблемой, собственно говоря, была именно нехватка жилья, а не недостаток прилично оплачиваемых рабочих мест. Грантвилль превратился в классический бум-таун, город, переживающий резкий экономический рост. К настоящему моменту угольная шахта работала на полную мощность, благодаря ордам вооруженных кирками и лопатами шахтеров вместо отсутствующего современного технического оборудование. То же самое творилось и на других промышленных предприятиях, особенно в механических цехах. Даже школьные мастерские превратились в производственные мощности и учащиеся, большинство которых в настоящее время составляла германская молодежь, вследствие этого только быстрее изучали новые для них специальности.

Новые предприятия и отрасли возникали, как грибы. Большинство из них были вполне себе традиционного характера. Строительство, конечно же, занимало почетное место. Но у "Садов Тюрингии" вскоре появились конкуренты, и немало, хотя это все еще была самая большая таверна в городе.

Провиант, в конце концов, оказался гораздо меньшей проблемой, чем опасались Майк и его сподвижники. В дополнение к зерну, закупленному в течение осени, неожиданно объявились два новых источника провизии.

Во-первых, торговля. Совершенно загадочным образом — как это обычно и бывает — слухи, расходясь среди простолюдинов, но вместе с тем оставаясь вне внимания правящей элиты, распространились по всей Германии. Типа, есть такое место…

Рынок сбыта продуктов питания, текстиля, металла, полезных ископаемых. В общем, практически всего. Оплата в твердой валюте, золоте и серебре, если продавец того пожелает. Или, если он был поумнее, в обмен на чудесные новые товары. Металлические изделия невероятного качества, странная шелковистая одежда; и, прежде всего, невероятные игрушки и куклы, и штучки из какого-то неизвестного вещества, называемого "пластик". Предметы роскоши! Аптеки и лавчонки Грантвилля, как ни странно, оказались крупнейшим торговым активом города. В немногие недели они избавились от половины игрушек и разных полубесполезных предметов обихода, загромождавших их полки в течение долгих месяцев.

Некоторые из германских торговцев — опять же, те, кто поумнее — перенесли штаб-квартиры своих операций в Грантвилль. И достаточно скоро обнаружили, что инвестиции в производство еще более выгодны, чем торговля. Первым был Георг Кляйншмидт, купец, который привез первую партию гвоздей и костылей для деревянного строительства. Видя огромное количество деревянных конструкций, сооружающихся в городе, он без раздумий отказался от торговли и вложил всю немалую прибыль от последних операций в строительство заводика по производству гвоздей. Его партнером был Кит Трамбл, американский торговец автомобилями. Американец, сознавая, что бизнес, которым он занимался раньше, малоперспективен в новых реалиях, предоставил офисные и складские помещения в качестве первоначального взноса в новую компанию. В то время, как другие его коллеги-автодилеры стонали, жаловались и сбегались, как стадо, на митинги Симпсона и компании. Трамбл же приветствовал новую реальность в хорошем настроении. Хотя производство гвоздей и было более грязной и трудной работой, чем его старый бизнес, но, по крайней мере, у него не было больше необходимости пудрить мозги и торговаться со своими клиентами. Каждое утро у дверей его конторы стояла очередь из покупателей.

* * *

Другой источник пищи принес чистую и незамутненную радость западновирджинским обывателям. Осень была сезоном охоты на оленей. А уж в Тюрингии семнадцатого века…

Лицензия? А что это такое?

Ограничения? Нет. За исключением, конечно, строгого запрещения охоты на землях, принадлежащих аристократии, которые включают в себя большую часть леса…

Так и нахер гребаную аристократию. Если им это не нравится, пускай попробуют арестовать нас.

Тюрингенвальд изобиловал дичью. И олени были совершенно непривычны к винтовкам, которые могли поражать цель на нескольких сотнях ярдах.

Только Джулия Симс добыла дичи достаточно, чтобы прокормить сотни людей. Но этот подвиг — по крайней мере, в ее глазах — затмили достижения ее нового бойфренда. На следующий день после того, как Алекс вернулся из Вюрцбурга, Джули взяла его на охоту. Она вооружилась своим излюбленным Ремингтоном-308, но Алекс удовлетворился двустволкой, заряженной пулями.

Джулия издевались над его выбором оружия. Но Маккею было наплевать. У него не было шансов, так или иначе, сравняться с ней в точности стрельбы. И, по правде говоря, олени мало его волновали. Маккей, в отличие от Джулии, был прилично знаком с лесами своего времени. Он носил ружье на тот случай…

Когда кабан выломился из чащи, Джулия не ударилась в бегство. Но она потратила недопустимо много времени, пытаясь прицелиться из дальнобойной винтовки. В общем, неважно. Маккей абсолютно невозмутимо завалил зверюгу на пяти ярдах. Бах, бах. Это было круто. Джулия не переставала говорить об этом в течение недели.

* * *

Ее хвастовство спровоцировало первую дуэль в современной истории Грантвилля. Ее бывший бойфренд, Чип, до сих пор дувшийся и лелеявший свои сердечные раны — по правде говоря, главным образом, свою уязвленную гордость, так как в нем было столько же романтических чувств, сколько в жабе — в общем, он окончательно обиделся.

Подогретый излишним количеством пива, употребленного за один вечер, Чип посмел бросить вызов Маккею прямо в "Садах Тюрингии". Шотландец — джентльмен, даже если и был незаконнорожденным — естественно, принял вызов. Он, наверное, поступил бы так же, даже если бы не употребил больше, чем следовала, фирменного напитка, подававшегося в таверне.

Неразбериха началась сразу же. Чип, футболист взращенный на американской диете двадцатого века, был гораздо крупнее, чем небольшой шотландец. Итак, смело бросаясь в бой, он могучим ударом кулака снес Маккея с ног.

Даже не потрудившись осведомиться у оскорбленной стороны о выборе оружия!

Маккей, возмущенный нецивилизованным поведением американца, сразу сделал свой выбор оружия. Он вскочил с пола (ударить в лицо? человека, который только что был у дантиста?), выхватил саблю и начал гонять Чипа по залу.

Прогресс был медленным, как для преследователя, так и для преследоваемого. Чип, разумеется, бросился в толпу, как если бы он был находился на поле для игры в американский футбол. Это потребовало немалых усилий, поскольку толпа быстро росла по мере того, как слухи распространялись на окрестных улицах. Драка! Драка!

Маккей, к счастью, не использовал саблю для того, чтобы расчистить себе путь. Неизменно вежливый, несмотря на опьянение и снедающую его страсть к смертоубийству, он просил заядлых зрителей отойти в сторону. Когда это наконец-то случилось, примерно через две минуты, он загнал Чипа в угол зала, отведенный под бильярдные столы.

Чип, конечно, теперь тоже был вооружен. Он бросился на Маккея, размахивая бильярдным кием. Увы, он быстро обнаружил, что кий — поистине жалкое оружие против вооруженного саблей опытного кавалериста, даже сражающегося, стоя на твердой земле. Кий в считанные секунды превратился в охапку лучины.

Казалось, конец близок.

К счастью, в происходящее вмешался один из подручных Дэна Фроста. К сожалению, этим подручным оказался Фред Джордан, который, как выяснилось, впитал, пожалуй, слишком много взглядов на жизнь, характерных для его шотландских друзей (и не меньше немецкого пива, так как он был в тот момент вне службы). Он громогласно объявил сделанный Маккеем выбор оружия законным и легитимным и приказал продолжать поединок. С той оговоркой, конечно, что Чипу тоже должна быть предоставлена сабля.

Неразбериха все росла. Чип не имел сабли. Десяток шотландских кавалеристов тут же предложил ему свои собственные во временное пользованище. Неразбериха свирепствовала уже зимним штормом, усиливаемая издаваемыми Чипом криками возмущения и негодования. Как выяснилось, юный храбрец ещё и не умел пользоваться саблей.

Маккей, как истинный джентльмен, сразу изменил выбор оружия в пользу пистолетов. Подсыпая соль на рану, он предложил, что выступит с колесцовым пистолетом против любого современного пистолета по выбору Чипа. На любой дистанции, избранной американцем.

К этому моменту участники начали постепенно трезветь. К этому моменту Алекс был уже в холодной ярости. А Чип нет. Юный Чип, с опозданием, понял, что бахвальство бывшего капитана футбольной команды средней школы не могло сравниться с обдуманным намерением профессионального солдата.

Колесцовый пистоль против современного пистолета? На любой дистанции? Принимая во внимание характер участников, исход был бы предрешен.

— Он хочет меня убить! — завопил Чип.

В огромной толпе, заполнявшей заведение к этому моменту, тут и там раздались недоброжелательные комментарии. Многие из них — сыпя соль на раны оскорбленного самолюбия — исходили от американцев, находившихся в толпе. "Скатертью дорожка" был особенно популярен. Наряду с "не можешь — не выдрючивайся" и "семь раз отмерь".

К моменту появления Дэна Фроста, в толпе принимали ставки в пользу шотландца. Но Дэн немедленно прекратил все это. Городские законы, пояснил он, запрещают дуэли.

Макей, будучи неизменно законопослушным человеком, сразу же предложил перенести поединок в лес, за пределы городской черты. Ставки в ещё большей степени склонялись в его пользу.

Но тут появился Майкл и внес поправку в закон. Запрет дуэлей, и точка. На всей американской территории.

— Как скажете, мой господин, — был ответ Маккея. Сухо поклонившись, он вышел вон, так и не взглянув на своего бывшего противника.

Противник, со своей стороны, провел следующие несколько дней в попытках добыть честь (если не славу) из своего участия в этой истории. Безуспешно. Даже его ближайшие друзья по футбольной команде не поддержали его.

— Хорош херню пороть, — сказал Кенни Уошоу, бывший нападающий школьной команды. — И, заодно, повзрослей уж, наконец. Иначе быть тебе говночерпием до конца твоих дней.

— Сколько уж их у тебя осталось, — добавил бывший защитник по имени Стив Эрли. И немилосердно добавил: — А осталось их совсем немного, если ты продолжишь наезжать на парней, которые носят сабли и проводят часы в зубоврачебном кресле без обезболивания. И неважно, какой у них рост и телосложение.

* * *

Симпсон, тот, конечно, постарался создать проблему из "дуэли". Ещё один пример беззакония, спровоцированного режимом Стирнса!

Но попытка провалилась. В конце концов, никто не пострадал, если исключить синяк под глазом Маккея. И, опять-таки, Симпсон недооценил свою аудиторию. Местный обыватель имел свое понятие о справедливости — юмористическое, но вместе с тем мрачное — и их симпатии явно склонялись на сторону того забияки, который показал местному хулигану, кто есть кто и что к чему.

* * *

Кроме того, этот скандальчик померк перед новостью о прибытии представителя клана Абрабанелей из экзотического и далекого Стамбула. Половина города вышла на улицы, чтобы приветствовать его. Ну, американская половина.

Некоторые из них, конечно, присутствовали там в качестве официальных лиц. Но большей части толпы, вообще говоря, были до лампочки высокие вопросы финансов и внешней политики. Один, и только однин вопрос, занимал их умы.

Запасы кофе в супермаркетах Грантвилля были исчерпаны еще две недели назад. К ужасу американцев выяснилось, что здесь и сейчас кофе был почти неизвестен. По сути, он мог быть приобретен только в одном месте.

Турция.

Так, несколько растерянный дон Франсиско Наси обнаружил, что первым, чем ему пришлось заняться по приезде, стали переговоры об организации торговли кофе.

* * *

Не то, чтобы его это сильно сбило с толку. Франциско был моложе других недавно прибывших в Грантвилль представителей семейства Абрабанель. Ему только что исполнилось двадцать шесть. Однако вскоре стало ясно, что он в полной мере унаследовал таланты не только своего деда, но и прославленного матриарха семьи, доньи Грасии Мендес, создательницы состояния этой ветви Абрабанелей.

В течение недели после его прибытия, в ходе почти непрерывных переговоров с Майком и комитетом, Франсиско твердой рукой направлял делегацию представителей семейства Абрабанелей. Возможно, из-за того, что он был воспитан в мусульманской Турции, Франциско гораздо меньше, чем Моисей или Самуилм опешил от несомненно диковинного характера американцев и их нового общества.

— Кого это волнует? — вопросил он. Худощавый симпатичный молодой человек изучал лица других евреев, собравшихся в гостиной Ротов. Сами Роты отсутствовали. Они решили, что вежливость требует дать Абрабанелям возможность обсудить семейные дела в узком кругу.

Какое-то мгновение Франциско смотрел на Ребекку. Можно даже сказать, что в его взгляде мелькнула слабая тень. Даже в далеком Стамбуле прослышали о красоте и интеллекте дочери доктора Бальтазара. Кроме всего прочего, семья ещё и предписала Франциско найти себе в этом путешествии невесту.

Но, если эта тень и была на самом деле, она мгновенно исчезла. Несмотря на свою молодость, Франциско был уже опытным дипломатом и подающим надежды политиком, а не влюбленным пастушком. Он никогда испытывал проблем с тем, чтобы посмотреть правде в глаза. И сидящий в нем хладнокровный ученик Макиавелли видел и другую сторону вопроса. Американцы скоро будут связаны с ними кровными узами, в дополнение к торговым и дипломатическим контактам. Франциско верил в узы крови так же непоколебимо, как он верил в восход солнца. В конце концов, они столетиями поддерживали его семью на плаву.

— Посмотрите в лицо реальности, — сурово сказал он. — Где еще, после династии Альморавидов в Сефараде, нам делали такое предложение?

Он потянулся к своей чашке и отхлебнул драгоценный кофе, который он привез с собой.

И после паузы: — Нигде. Даже в Османской Империи. Как вы знаете, наши дела во владениях Оттоманов идут хорошо. Очень хорошо. Но даже там мы до сих пор живем только по милости султана. — Он щелкнул пальцами. — Новый же султан…

Он оставил предложение незаконченным. Продолжать не было необходимости.

— Есть же время и для смелости, — заявил он. — Сейчас и наступило такое время.

Он обратился к Моисею, который оказался самым нерешительным из всех представителей разных ветвей семьи. Это было неудивительно. Его ветвь семья жила в логове Габсбургского зверя.

— Вы можете оставаться в тени, — заявил Франциско. — Американцы, в любом случае, не пытаются получить товары из католических областей. Только кредит — который вы легко можете предоставить и втайне от всех.

— Они настаивают на абсурдно низком проценте по кредиту, — проворчал Моисей.

Ребекка начала было говорить, но ее отец заставил её замолчать быстрым касанием ее руки и предостерегающим взглядом. Позволь Франциско самому разобраться с этим. Ты не беспристрастна в этом вопросе, и все это понимают.

Франциско допил кофе и пожал плечами.

— Ну и что? Примите их предложение, раз такое дело. Инвестируйте. Я и сам намерен сделать это. Мы достаточно долго были только ростовщиками.

Моисей и Самуил обменялись нерешительными взглядами.

— Это все… так не принято, — пожаловался Самуил.

— Да, так не принято, — ответил Франциско. И резко: — Принято, когда евреи одалживают деньги владыкам или выступают в роли откупщиков налогов или арендаторов для аристократов-христиан. А затем, когда князья покончили с их войнами или крестьяне восстали — евреев делают козлами отпущения.

Он поставил чашку на стол с такой силой, что чуть не разбил блюдце.

— Хватит, скажу я вам! Я располагаю полной поддержкой турецких Абрабанелей. — Он был достаточно вежлив, чтобы не добавить "могущественнейшей и богатейшей ветви семьи". — Независимо от вашего решения, я свое уже принял. Конечно, мы предпримем все необходимые меры предосторожности. Нет смысла публично дразнить христианских правителей. Но мы предоставим американцам поддержку, о которой они просят. Твердая валюта, кредиты, торговля, инвестиции.

Франциско сделал паузу, и принял собственное окончательное решение.

— Более того. Мы начнем иммигрировать сюда. Я сам останусь здесь.

Это заявление заставило всех замереть. Франциско был восходящей звездой на небосводе Абрабанелей. Если бы он остался в Стамбуле, ему была бы гарантирована жизнь, полная власти, роскоши и великолепия.

Возможно, он читал их мысли. Он улыбнулся.

— До очередного султана…

Улыбка исчезла, сменившись настолько суровым выражением, что оно казалось совершенно неуместным на его молодом лице. Его взгляд опять обратился на Ребекку.

— Есть ещё одно условие, — заявил он сухо.

Ребекка вдохнула так резко, что почти зашипела. Она прекрасно знала о матримониальной цели визита Франциско в Тюрингию. Не нужно было быть гением, чтобы догадаться об этом, даже если бы ее отец не был уведомлен заранее.

Она вдруг поняла, что отчаянно борется сама с собой, пытаясь не дать испытываемому ею гневу отразиться на лице. Она была шокирована пониманием того, насколько сильно она усвоили американский взгляд на вещи. Если этот человек думает, что он может потребовать…

Франциско, как будто читая ее мысли, покачал головой.

— Когда должен быть заключен твой брак с Майклом Стирнсом? — спросил он.

Вопрос застал Ребекку врасплох.

— Я… мы… — забормотала она. Затем, спокойно: — Мы еще не выбрали дату.

— Ну так выберите — приказал Франциско. — Это и есть мое условие.

Ребекка уставилась на него. Это был один из немногих случаев в ее жизни, когда она не могла произнести ни слова.

Строгое выражение лица Франциско смягчилось.

— Прошу тебя, Ребекка. Сделай это сейчас. Для всех нас. — Он развел руками, как бы объясняя очевидное. — Я верю лишь в кровные узы.

* * *

Моисей и Самуил, в полной соответствии со своей природной осторожностью, усиленной воспитанием, так и не приняли решения в этот вечер. Но всем было очевидно, что заявление Франциско как бы закрыло вопрос.

Встреча закончилась вскоре после этого. Ребекке пришлось уйти. Ее дискуссионное телешоу опять было в эфире этим вечером. Франциско проводил её к дверям и и предложил сопровождать ее в школу.

Ребекка колебалась. У нее не было ни малейшего желания обидеть Франциско. Или оскорбить его самолюбие. Так что какое-то мгновение она бормотала объяснения, что её обычно всегда провожает Майкл…

И снова Франциско проявил свой талант чтеца мыслей.

— Он производит впечатление великолепного образчика человеческой породы, — сказал он мягко. — Мы, турецкие сефарды, знаешь ли, вполне привыкли к межконфессиональным бракам.

Улыбка Ребекки потеряла застенчивую нерешительность.

— Спасибо, Франциско. Можешь верить, можешь не верить, но если бы обстоятельства сложились бы по-другому, я была бы более чем счастлива стать твоей женой. Я думаю, что ты не менее великолепный образчик человеческой породы.

Он кивнул, со всем апломбом придворного, воспитанного в обычаях султанского двора.

— Я благодарю вас за ваши слова, Ребекка Абрабанель.

Ребекка отбросила в сторону сомнения.

— Но у меня есть кузина в Амстердаме. Она очень красива, очень умна, и ее зовут…

Франциско поднял руку.

— Пожалуйста! Дайте мне хоть день-другой погоревать.

Усмешка убрала остроту из его фразы. Потом задумчивое выражение вернулось на его лицо.

— Кроме того, — размышлял он вслух, — на данный момент было бы правильнее отложить все эти вопросы в сторону. Я приехал сюда, чтобы остаться здесь навсегда. Возможно, мне следует подумать о том, не будет ли более рациональным последовать вашему собственному примеру. Узы крови.

Колебания? К черту!

— Так даже лучше! — воскликнула Ребекка. — У меня есть знакомая школьная учительница, Джина Мастроянни, из очень хорошей семьи, как американцы оценивают такие вещи. Она стала моей доброй подругой, она еще красивее, чем моя кузина, да и умнее, если честно говорить, и…

Франциско к этому моменту хохотал во весь голос.

— Отвяжись! — скомандовал он. — Позже!

Ребекка послушно зацокала вниз по ступенькам. Но, к тому времени она достигла нижней ступени, её настиг новый приступ энтузиазма. Она обернулась.

— Не пропусти шоу сегодня вечером, Франциско! Там будет обсуждаться прекрасная возможность инвестировать! Непременно посмотри!

* * *

— Как ей это удается? — привычно ворчал Пьяцца. Как обычно, он участвовал в круглом столе, проходившем в прямом эфире в студии звукозаписи.

Сидя рядом с ним, Майк усмехнулся.

— А что? — прошептал он. — Думаешь, телевизионные боссы, которых мы оставили в старом мире — не говоря уж о спонсорах — офигели бы от такого шоу? Сочли бы его неподходящим для широкой аудитории?

Пьяцца насмешливо фыркнул. Он начал было отвечать, но тут же замолк. Шоу начиналось.

— Приветствуем вас на сегодняшней дискуссии за круглым столом, — начала Ребекка. Она практически подпрыгивала на стуле от восторга. — Сегодняшнее вечернее шоу, я думаю, будет просто великолепным!

Она представила участников, быстро указывая на них пальцем.

— Большинство из вас, конечно, уже знает многократного участника нашей программы, Грега Феррару. Рядом с ним Олли Рирдон, владелец одной из металлообрабатывающих мастерских Грантвилля. А рядом с ним Джерри Трэйнер. Джерри — зять Квентина Андервуда и учился в университете по специальности 'химическое машиностроение' до того, как Огненное кольцо, э-э, прервало его образование.

Раздался смех аудитории.

— Но он успел достаточно много изучить, я уверена! — сказала Ребекка твердо. Затем, моментально перейдя на немецкий, повторила то же самое вступление. Когда она снова заговорила по-английски, ее энтузиазм, казалось, усилился ещё более.

— Сегодня вечером мы собрались здесь, чтобы обсудить их предложение по строительству химического завода, и они объяснят важность этого предприятия для нашего будущего. — И, по-щенячьи подпрыгивая от возбуждения: — Особенно, серной кислоты! Разве это не великолепно?

— Как ей это удается? — в который раз вопросил Пиацца. — Скучнее темы быть не может — бьюсь об заклад! — а она, как магнитом, держит всю эту чертову аудиторию у чертовых телевизоров.

* * *

И, действительно, так и произошло. По крайней мере, если говорить о германоязычной части аудитории. Некоторые американцы заскучали и отвернулись от телевизоров. Но ни один из германцев.

Через полчаса после начала шоу, наблюдая Грега Феррару, рисующего на доске диаграммы, поясняющие решающее значение серной кислоты в практически всех промышленных химических процессах, немецкий фермер повернулся к человеку, сидящему рядом с ним в "Садах Тюрингии". Взгляд его соседа по столу, немецкого шахтера, был прикован к одному из подвешенных на специальных кронштейнах телевизоров, разбросанных по всему огромному залу.

— Это опасно, — отметил фермер.

Шахтер фыркнул.

— Опаснее угольной шахты? Да ещё и с учетом такой заработной платы, как они говорят? — Он опустошил кувшин в свою кружку и огляделся в поисках официантки. — Кроме того…

И увидел женщину, которую искал.

— Гезина, bitte!! — Он помахал пустым кувшином. — Und телефон!

Не прошло и минуты, как Гезина появилась с кувшином свежего пива в одной руке и беспроводным телефоном в другой. Шахтер подхватил второй так же привычно, как и первый. К настоящему моменту он уже был "американским старожилом". Телефоны были просты в обращении.

Когда начались ответы на звонки телезрителей, шахтер был первым, прорвавшимся через диспетчеров. Сидя в студии, Ребекка внимательно выслушала его вопрос, разносившийся через громкоговорители. Так как большая часть вопроса была по-немецки, она перевела.

— Он хочет знать, предлагаете ли вы сотрудникам возможность покупки акций?

— О, конечно, — немедленного отреагировал Олли Рирдон. — Последнее время вы не найдете себе работников, если не будете предлагать возможность приобретения акций. — Владелец мастерской заметил Майка в аудитории и усмехнулся. — И мы даже не собираемся пытаться удержать СГА от организации профсоюза на заводе. Нам не нужно войн ещё и по этому вопросу.

Аудитория разразилась хохотом.

— И опять ей это удалось, — пробормотал Пьяцца. Но он тоже смеялся.

* * *

Вечером того же дня Майк ни в малейшей степени не обрадовался услышанному.

— Ребекка, ты никому не должна позволять говорить, что тебе делать, — прорычал он. Сидя на кресле напротив нее, он начал сжимать кулаки. — И уж, конечно, не об этом.

Сидя на диване, Ребекка покачала головой.

— Меня не это волнует, Майкл. Меня волнуешь ты. Что ты чувствуешь — ты сам?

Он отвел взгляд. Несколько мгновений взгляд скользил по интерьеру гостиной дома его семьи. После окончания шоу, по просьбе Ребекки, они пришли сюда, а не в дом Ротов. Мать Майка, его сестра и зять уже легли спать. Как и германская семья, которая жила в комнате, когда-то бывшей спальней Майка. Не нуждаясь в обширном помещении, Майк поселился в маленькой комнате, где когда-то его мать хранила шитьё.

— Ты сам, что ты чувствуешь, — настаивала она.

Полусжатые кулаки расслабились.

— О, черт, — прошептал он. — Я бы не ждал и дня.

Она улыбнулась.

— Хорошо. Тогда будем считать, что это решено. Мы поженимся как можно скорее. — И, наполовину с нетерпением, наполовину с робостью: — Завтра?

Он все еще хмурился. Ребекка легкомысленно отмахнулась.

— Прошло достаточно времени! — Она чуть не захихикала. — Даже для меня! — Потом, серьезно: — И Франциско прав, Майкл. На мне тоже лежит ответственность за свою семью. Они будут многим рисковать. Я знаю, вам зачастую трудно это понять. Но мы выжили, в том числе и потому, что мы можем быть прагматичными и хладнокровными, когда это необходимо.

Термин "хладнокровными" очень плохо сочетался с теплотой ее голоса.

— Завтра, — прошептала она.

Майк тяжко и глубоко вдохнул, с трудом удерживаясь от того, чтобы снова сжать кулаки. Он ограничился тем, что крепко сжал подлокотники.

— Нет, — сказал он решительно. — Только после выборов. Конституционная Конвенция вот-вот должна голосовать, и мы хотим победить с разгромным счетом. Я призову к немедленным выборам по новому закону. Плюс, скажем, месяц для предвыборной агитации. Нет, шесть недель будет лучше. После этого мы сможем пожениться.

— Почему? — потребовала Ребекка. Она скользнула вперед к краю дивана, ее поза выражала мольбу. — Почему так долго?

Выражение лица Майка, несмотря на отчетливо видимую любовь, было каменным.

— Потому, дорогая, что я наконец-то увижу тебя избранной под твоим собственным именем. До того, как ты примешь мое.

Ребекка судорожно искала логику в его словах. Когда она поняла, что он имел в виду, она разрыдалась.

Майк пересел на диван, сжимая её в объятиях.

— Не так уж и долго, — прошептал он. — Всего шесть недель. В крайнем случае, два месяца.

Но Ребекка уже вытирала слезы. Она повернулась к нему лицом и прижалась губами к его полуоткрытым губам.

— Я люблю тебя, — прошептала она. — И мы не будем ждать два месяца. В этом, ждать не будем.

Она встала и протянула ему руку.

— Я никогда не видела твою спальню. Покажи мне её.

Глава 44

Сплошные метели.

В эту зиму рождалась новая нация. Через три дня собрание ратифицирует новую конституцию, оставив проект без изменений семьюдесятью восемью процентами голосов. С тем же ударом молотка, которым он закрывал собрание, Майк объявит новые выборы. Сезон выборов будет длиться до декабря, но он будет больше напоминать триумфальное шествие, чем конкуренцию. С избирательным правом, распространенным на большинство германского населения Грантвилля, такой итог был предрешен. После грязных способов, которыми он вел компанию против новой конституции, Симпсон оттолкнул от себя всех немцев, кроме, разве что, круглых идиотов. А теперь он потерял и большинство своих американских сторонников. Ощущая направление потока событий, они склонились перед неизбежностью.

Решение Майка отвести на избирательную кампанию неделю оказалось мудрым. Итого был неизбежен и предрешен с первого дня. Но Майк понимал разницу между победой на выборах и дальнейшим выстраиванием политической структуры.

Неделя проведения избирательной компании позволила Майку и его сторонникам пустить серьезные корни в процессе становления новой нации.

Процесс оказался сложным и противоречивым, как и все в реальном мире.

Партия Четвертого Июля превратилась в нечто большее, чем просто в политическую коалицию. За неделю у различных фракций была возможность определиться и вычистить ряды. Что, с точки зрения Майка было только к лучшему. Единство — отличное слово, но только не тогда, когда оно является синонимом скрытой диктатуры. То, что разные политические фракции будут в и новых Соединенных Штатах, как они были в оставшихся в другой Вселенной, было столь же очевидным, как восход Солнца. Лучше иметь их на свету, перед глазами, где публика сможет оценить их программы, чем прячущимися в тени.

Его собственная позиция была отстраненной и казалась со стороны несколько некрасивой.

Майк теперь пользовался личной преданностью, особенно со стороны 'новых американцев', которые позволили бы ему протолкнуть в жизнь любое его решение, если бы он так захотел. В чем бы другом ни спорили признанные лидеры левой и правой фракций Партии Четвертого Июля Мелисса Мэйли и Квентин Андервуд — но оба они не раз во всеуслышание жаловались на 'бонапартизм'. Но даже Мелисса с Квентином не использовали этот термин серьезно. Никто не знал, что Майка действительно беспокоит возможность 'картечного залпа пушек на паперти св. Роха' (Наполеон с помощью картечи из пушек, установленных на паперти церкви св. Роха, подавил народное возмущение в Париже). Так же, как и Джордж Вашингтон до него, Майк пытался как можно дальше держаться от фракционной борьбы. И как возможный президент он смирился с тем, что подчиненные будут над ним насмешничать.

Один раз за кампанию, ему пришлось серьезно столкнуться с собственными сторонниками. СГА, Союз горняков Америки, как и всегда, оставалась стержнем поддержки Майка. В начале компании, профсоюз единогласно проголосовал за то, чтобы профсоюзные нормы закон распространил на все предприятия, использующие труд больше чем десяти рабочих, а таких было достаточно много и, видимо, в будущем станет еще больше.

Майк изначально был склонен согласиться, но Ребекка убедила его не делать этого.

— Большинство наших сограждан сейчас это германцы, — утверждала она, — а они не понимают, что такое 'профсоюз'. Они думают, что это что-то вроде гильдии. А гильдия — это совсем, совсем другое дело. Это очень деспотично.

Она была права, и Майкл быстро уловил ее логику. Он и сам заметил, хотя это было не просто, что поддержка СГА исходила от старых, уже состоявшихся немцев-мастеров. Молодые ребята, не говоря уж о молодых девушках, были откровенно враждебны к профсоюзу.

Он попытался изложить свои соображения на собрании СГА.

— Ребята, наши новички считают это способом установить господство мастеров-ремесленников над учениками. Вот почему так мало молодых стучится к нам в дверь. Они хотят оставаться снаружи. Они не разделяют такой точки зрения.

Никакого смысла. Фрэнк поддержал его. Также, к его удивлению, поступили Гарри Леффертс и большинство младших шахтеров. Но это и не должно было его удивлять. В отличие от шахтеров среднего возраста, составлявших большинство в СГА, Гарри и другие молодые шахтеры обзавелись множеством друзей среди молодых немецких шахтеров и поняли их точку зрения. Но местный профсоюз был непреклонен и отказ Майка поддержать их предложение привел к значительному напряжению в их отношениях.

Напряжение продолжалось несколько месяцев, пока дальнейшие события не доказали правоты Майка. Достаточно скоро высокомерие некоторых из новых 'капитанов индустрии' спровоцировало быстрое изменение отношения к профсоюзам среди молодых немцев. СГА 'со всею фурией' вернулась с сумасшедшей энергией к организации новых предприятий, на сей раз с полной поддержкой Майка. Что, конечно же, привело его к столкновению с Андервудом и его фракцией.

* * *

Так все и вертелось. Таков вихрь, переносящий новые нации на следующий исторический этап. Выковывание народов не проводится в пробирке. Это происходит в реальном мире, выносящем реальных людей на политическую арену впервые вместе с накопленным веками багажом. Вихри, хаос, грязь.

Так все и вертелось. Майка это не смущало. Ни в малейшей мере. Корзина со щенками тоже не отличается чистотой. Просто есть естественный способ сообщить — я жив и здоров.

* * *

Новая политическая структура была еще сыроватой. Наполовину сформировавшееся существо с огромными ушами, огромными лапами и с очень маленьким количеством настоящей плоти. Новая конституция устанавливала две палаты — Сенат и Палату Представителей. Как и в настоящем Сенате в верхней палате были представлены интересы штата в целом, независимо от численности его населения. Единственным отличием было то, что был всего один сенатор от штата вместо двух. Но 'верхняя палата' являлась больше фикцией, чем реалией. 'Соединенные штаты' все еще состояли только из одного штата — Грантвилля. Так что на этих выборах было всего одно вакантное место в Сенате, хотя, в дальнейшем, все надеялись на его расширение. Если ничего не случится, была почти полная уверенность, что Баденбург добавит еще одну звезду на флаг. И студенты в Йене, при явной, хоть и молчаливой поддержке городской бедноты, уже устраивали демонстрации на улицах. Студенты даже распевали имя своего будущего сенатора: Джеффф Хиггинс. Тот факт, что технически Джеффф находился не в Йене, при частоте его с Гретхен визитов сюда, волновал их в последнюю очередь.

Но в этом не было необходимости. Собрание решило, что ценз оседлости в столь небольшой и плотно заселенной местности как Грантвилль и южная Тюрингия будет в настоящий момент абсурдом. Так что выборы для всех мест были проведены 'в целом'.

Майк прошел в президенты с восемьюдесятью семью процентами голосов. За исключением Ребекки, все члены чрезвычайного комитета были избраны с аналогичным перевесом. К своему удивлению и огорчению Мелисса получила голосов больше, чем многие-другие.

— Так много при моей репутации бунтаря, — слышно было ее бормотание. Ее утешало только то, что Квентин получил на полпроцента больше. Так что можно было сказать, что она все же проиграла. А Ребекка? Конкуренции практически не было. Симпсон и его последователи даже не пытались выступать против нее. Она единогласно была избрана единственным сенатором Соединенных Штатов.

* * *

Но той ночью, несколькими неделями раньше, Майк был подхвачен совсем другим вихрем. За месяцы постоянно возрастающей физической близости они с Ребеккой довольно хорошо изучили тела друг друга. Так что открытий и поводов для удивления, кроме как от собственно сексуальной близости для них было немного. Которая даже для девственницы Ребекки не составляла особой тайны и не вызывала страха. Но их первая ночь в одной постели все равно была ураганной. Вихрем, по меньшей мере. Начавшись, как торнадо, может быть через час она подуспокоилась во что то типа ровного пассата.

Когда рассвет прокрался через занавеси в его окно, Майк подумал, что в конце концов его дед был прав.

— Ожидание, — пробормотал он, — Господи, как же это было здорово!

Он прижал к себе обнаженное тело Ребекки, наслаждаясь ощущением.

— Хмм? — сонно пробормотала она. Никто из них так и не заснул. Ее глаза были полузакрыты, Ребекка поцеловала его. Упиваясь ощущением, не столько потому, что оно было удивительным для нее, сколько от того, что это теперь на всю жизнь.

— Что ты сказал?

— Ожидание, — счастливо повторил Майк.

Глаза Ребекки открылись во всю ширину.

— Что за чушь? — воскликнула она. — Ты вообще ничего не предвидел!

Она приподнялась на локте, улыбаясь ему сверху вниз.

— Было так забавно наблюдать, как ты бешено роешься в своем комоде!

Ответная улыбка Майка была чуть смущенной.

— Так ведь, — оправдываясь: — Я же не ожидал, ты меня не предупредила. Я думал, что тут всякое старье постелено.

— Тоже мне чудеса, воскликнула она, игриво похлопав себя по груди, — я видела такое постельное белье, оно выглядит достаточно нелепо, даже когда новое.

Майк застенчиво пожал плечами.

— Я просто пытался уберечь тебя от…

Она заставила замолчать его страстным поцелуем. Они совсем не чувствовали усталости. Из одного сразу последовало и другое.

* * *

В любом случае это не имеет значения, — прошептала она чуть позже. — Если даже… — Счастливый смешок. — Через два месяца еще ничего не будет видно. А если и будет, то я уверена, что буду не первой такой невестой в Грантвилле. Переваливающейся по проходу церкви в распоротом свадебном платье.

Она рассмеялась счастливым смехом:

— Деревенские парни! Нет у вас никакого воспитания…

Часть пятая

And what shoulder, and what art,

Could twist the sinews of thy heart?

Уильям Блейк, "Тигр"

Что за мастер, полный силы,

Свил твои тугие жилы?

перевод Маршака

Кто скрутил и для чего

Нервы сердца твоего?

перевод Бальмонта

Чьих же сил смогло хватить

Твое сердце закалить?

перевод Vakloch

Глава 45

Выскочив из Шлосса, огромного дворца архиепископа-курфюрста Майнца, который он занимал в последние несколько зимних месяцев, Густав II Адольф увидел Рейн. Созерцание течения реки — чистой, прозрачной, честно прямолинейной — принесло некоторое облегчение его душе.

Он резко остановился, залюбовавшись этим зрелищем. Так же резко остановилась сопровождавшая его небольшая свита. К счастью для них, ни один из советников не столкнулся с королем. Разумеется, это не стало бы поводом для процесса об оскорблении величия. Густав был не из той породы монархов. Но, учитывая габариты и вес короля — а он еще набрал немало фунтов за эти месяцы ничегонеделания и дипломатических пиров — результат был бы похож на столкновение с буйволом. Недоумевающий король; покрытый синяками советник, сидящий задницей на земле. Неплохая иилюстрация тщетности попыток сдвинуть короля Швеции с занятой им позиции.

— Нет, Аксель, — сказал Густав твердо. Не спуская глаз с Рейна. — Пусть Бернард и Вильгельм Саксен-Веймар разглагольствуют и фантазируют сколько хотят. Я не отправлю войска в Тюрингию.

— Вильгельм не 'разглагольствует и фантазирует', - возразил Оксеншерн. — Он просто выражает озабоченность по поводу ситуации в его герцогстве. Вряд ли можно винить его за это.

Густав нахмурился.

— Меня не волнует, насколько он был вежлив при этом! К тому же его брат был определенно невежлив. Ответ остается отрицательным.

Король энергично потирал руки. Снег уже сошел, но была только середина марта. Погода была прохладной.

— Я стал мягкотелым и разнеженным, — ворчал Густав. — А всё эта лёгкая жизнь на юге!

Так же энергично он повернулся лицом к своим советникам. Все они были шведами, за исключением сэра Джеймса Спенса.

Акселю: — Нет, нет и нет. В этом вопросе герцоги Саксен-Веймар оказались столь же мелочными, как и любые другие немецкие аристократы. В их отсутствии — длительном отсутствии, позвольте вам напомнить — их подданные сочли нужным самоорганизоваться, чтобы пережить зиму и бесчинства войны. — Наполовину сердито: — Что же они должны были делать, Аксель? Тихо помирать с голоду, чтобы не нарушить спокойствие владык?

Оксеншерн вздохнул. Его давняя, наполовину шутливая, распря с королем Швеции по вопросу роли аристократии усилилось за прошедший год. И канцлер Швеции проигрывал спор. Мгновение, стараясь не скрипеть зубами от расстройства, Аксель молча проклинал своих германских собратьев по классу. С такими друзьями, кому нужны враги? По правде говоря, канцлер не был так уж несогласен со своим монархом по данному конкретному вопросу. Аксель не допустил бы германское дворянство близко даже к своей псарне, разве что в качестве корма для собак. Тем не менее…

— Густав, — твердо сказал он. — Это не какой-то мелкий вопрос. И мы не можем просто отмахнуться от него, как от еще одного примера аристократической бессмыслицы. Фактически, власть в южной Тюрингии была захвачена республиканцами. Все донесения сходятся на этом, даже если они расходятся по поводу всего остального. — Его губы поджались. — Они даже назвали себя в честь голландских Соединенных Провинций. 'Соединенные Штаты', фу-ты, ну-ты!

Король начал было говорить, но Аксель протестующе поднял руку. Его жест был не безаппеляционным — в конце концов, есть определенные границы фамильярности с королями, даже с Густавом II Адольфом — но, несмотря на это, весьма решительным. Монарх вежливо удовлетворил желание своего канцлера, придержав на какое-то время язык.

— Этот вопрос носит более общий, принципиальный характер, — продолжал Оксеншерна. Он щелкнул пальцами. — Меня вот ни настолько не волнует южная Тюрингия. Но что, если пример окажется заразительным? Или просто начнет волну паники среди властителей окружающих территорий? У нас и без этого достаточно проблем с нервозными германскими союзниками. Если позволить протестантским владыкам начать волноваться по поводу революции, то иго империи Габсбургов может показаться им безопасным убежищем, а не тяжким ярмом.

Стоящий в нескольких футах от них Торстенссон фыркнул.

— Как будто саксонцам или пруссакам нужны оправдания для предательского поведения!

Оксеншерна бросил тяжелый взгляд на генерала-артиллериста, но Торстенссон стоял на своем. Более того, он бросился в контратаку. Молодой генерал сам щелкнул пальцами.

— А меня вот ни настолько не волнует уязвленная гордость немецкой аристократии. Любой из этих графов, курфюрстов и герцогов… — К этому моменту он прожигал взглядом окружающих не хуже Оксеншерна. — И я не исключаю из этого списка Саксен-Веймаров или Гессен-Касселей — они мгновенно изменят нам при подходящей возможности.

Негромкий ропот протеста раздался со стороны других генералов.

— Это несправедливо, Леннарт, — проговорил Банер. Казалось, это был день нахмуренных физиономий. Великолепный образчик этой гримасы теперь украшал лицо фельдмаршала. — Бернард, конечно же, высокомерный осёл. Но Вильгельм — это уже другая история.

Король вмешался до того, как страсти чересчур накалились. Позволить обсуждению характера Бернарда Саксен-Веймара стать главной темой дискуссии, и та гарантированно превратится в свару. Несмотря на несомненный полководческий талант, продемонстрированный юным герцогом в течение последнего года, большинство шведских генералов считало его абсолютно невыносимым. 'Высокомерный осёл' было самым мягким из эпитетов, которые Густав слышал от своих офицеров в его адрес.

— Все это не относится к делу, — заявил король. И, поворачиваясь к Банеру: — Юхан, я разделяю вашу личную оценку Вильгельма. Я и сам, так уж получилось, довольно высокого мнения о нем. — Густав бросил быстрый полушутливый взгляд на Акселя. — Вильгельм — одно из немногих исключений из моей оценки немецкой аристократии в целом. Если бы я не знал его родословную, я был бы готов поклясться, что он из шведских дворян.

Раздались громкие смешки. За исключением шотландца, все члены этой маленькой группы, стоявшей вблизи Рейна, принадлежали к шведской аристократии и гордились этим.

Кроме того, это был, по-видимому, и день щелкания пальцами. Теперь король добавил свою версию жеста к коллекции.

— Меня вот ни настолько не волнует этот спор. — Он опять воззрился на Оксеншерна. И на этот раз, без юмора. — Меня волнует Тюрингия, Аксель. По двум причинам.

Неторопливо, солидно: — Во-первых, потому, что я прежде всего христианин. Мой титул, родословная, все эти знаки земной власти — всё это по воле Божией, и никакой другой. Я не забыл, даже если другие монархи запамятовали, что Господь дал нам власть с определенной целью. Пусть другие игнорируют свои обязанности владыки, а я не буду. Если король, князь или барон не заботится о потребностях своих подданных, он не подходит на роль правителя. На самом деле, это очень просто. Страницы истории полны описаний кар Божьих, которые обрушивались на таких владык. Где теперь римские императоры?

В голосе короля не было никаких эмоций, когда он произносил эти слова, благочестивые и искренние. Это была просто констатация факта. Следующая же фраза Густава II Адольфа прозвучала из уст выпрямившегося во весь рост короля, его бледно-голубые глаза горели огнем, унаследованным от предков. В этот момент высокомерно глядевший на своих подданных огромный человек изучал величие владыки каждым дюймом своего тела.

— Во-вторых, потому что я — Ваза.

Имя правящей династии Швеции прокатилась по плитам террасы. На мгновение присутствующим показалось, будто Рейн содрогнулся в ответ.

— Ваза! — повторил он. В этом имени было напоминание и вызов. Напоминание самому себе, и вызов себе же…

Густав смотрел на своих подданных. Во взгляде не было огня. В нем было слишком много ледникового холода, пламени не оставалось места. Ледник не сияет, он просто есть.

— Не забывайте этого, — сказал он тихо.

Его подданные не дрогнули, стоя под этим взглядом. Но они, казалось, слегка уменьшились в размерах. Династия Ваза установила свое господство над Швецией многими способами. Включая, конечно, политические и полководческие таланты. Но, кроме этого, среди них была снова и снова проверенная временем мгновенная готовность сломать аристократию, подчинив её своей воле.

Густав Адольф был назван в честь своего деда, великого Густава Вазы, который основал династию и создал современное государство, называемое Швецией. Презрение его деда по отношению к дворянству было зафиксировано в исторических документах, как и результаты этого презрения. Шведская аристократия была сломана, объезжена, приучена к дисциплине. Дворяне возвращались из опалы только после того, как демонстрировали свою готовность работать в рамках нового мироустройства. Во владениях Густава Вазы прислушивались ко всем четырем сословиям — к крестьянам и горожанам столько же, сколько к дворянству и духовенству. Если уж говорить о предпочтениях, Густав Ваза покровительствовал росту среднего класса и был вознагражден, в свою очередь, государственной казной, полной серебра, мощным флотом и армией, и лучшей, если и не крупнейшей в Европе, военной промышленностью.

Ваза. После своего вступления на престол в формально незаконном возрасте семнадцати лет — это стало возможным благодаря специальному постановлению риксдага, парламента Швеции, разработанному и пролоббированному Оксеншерном — Густав II Адольф согласился на компромисс, в рамках которого были восстановлены некоторые привилегии аристократии. И он сдержал свое обещание. В отличие от своего деда, который поддерживал простолюдинов, Густав II Адольф обычно назначал на высокие посты только дворян. Тем не менее, несмотря на внешние уступки, реальность осталась прежней. Власть династии опирались на народ Швеции, а не ее аристократию, и первый знал это так же хорошо, как и вторая.

Ваза…

— Решено, — заявил король. — Тюрингия будет оставлена в покое. Пусть сами управляют своими собственными делами. Если Вильгельм и — ха-ха! — Бернард смогут с ними договориться, отлично. Но это их дела, а не наши. Я не пошлю ни одного солдата для того, чтобы обеспечить возвращение Саксен-Веймарам их владений.

— У нас уже есть войска в тех местах, — отметил Торстенссон мягко.

Густав вскинул на него взгляд.

— Маккей? — он пожал плечами. — Несколько сотен кавалеристов.

Спенс начал было говорить. Король бросил на него быстрый взгляд, и шотландский генерал закрыл рот.

Взгляд короля упал на Оксеншерна. Озвучив свое решение, Густав решил подсластить пилюлю.

— Я лично поговорю с Вильгельмом, Аксель, — сказал он. — Я дам ему мои заверения, что, независимо от того, что происходит в Тюрингии, я не отрину семью Саксен-Веймар. — Он жестко усмехнулся. — Кто знает? Вильгельм, в отличие от своего младшего братца, достаточно прозорлив, чтобы понять, что, в конце концов, титул герцога крохотного герцогства — не самая высокая цель, к которой человек может стремиться в этом мире.

Он хлопнул в ладоши, объявив, что меняет тему разговора. Хлопок превратился в ещё одно потирание ладоней. Чтобы защититься от холода, конечно. Но это движение ещё и выразило большое удовлетворение. Так потирает руки мастер, созерцающий только что созданный им новый шедевр.

— А теперь, господа — Тилли! В последнем донесении упоминается, что старик снова зашевелился. Он вышел из Нордлингена и движется в сторону Горна, расквартировавшегося в Бамберге. Валленштейн, тем временем, также вернулся в дело.

Торстенссон засмеялся.

И дело крупное! Когда ещё в истории наемный генерал получал такой контракт? Интересно, кто теперь император, а кто лакей?

Остальные генералы вторили его смеху. Совсем недавно до них дошли новости об условиях, который поставил Валленштейн, когда откликнулся на исходящую от императора мольбу о помощи. После Брейтенфельда Габсбурги были в отчаяннии, и Валленштейн сполна это использовал, торгуясь с имперским двором. Чешский генерал получил официальный указ императора, что он является верховным главнокомандующим всех вооруженных сил Империи. Валленштейну было также предоставлено право властвовать над всеми имперскими территориями, которыми правили враги Фердинанда, в том числе право конфисковать земли и поступать с ними по своему усмотрению. Это означало добычу в невиданном доселе масштабе для всех его офицеров. В случае победы, наемники и авантюристы могут в одночасье превратиться в дворян. И почему бы и нет? Кто, как не сам Валленштейн, подал тому пример, в первые годы войны?

Густав продолжал.

— Все донесения сходятся на том, что Валленштейн собирает новую огромную армию. Вы можете себе представить, что за волки собираются под его знамя!

Генерал Тотт хмыкнул.

— По сравнению с ними головорезы Тилли будут смотреться сборищем невинных ягнят.

Король кивнул.

— Когда эта армия наконец-то сдвинется с места, они будут разорять все на своем пути. Но они никуда не двинутся ещё несколько недель. Я предлагаю в первую очередь разобраться с Тилли.

Он начал отдавать распоряжения, переводя взгляд по очереди на каждого из своих подчиненных.

— Аксель. Я хочу, чтобы ты вернулся в Эльзас. У нас там достаточно сил, чтобы испанские Габсбурги не вообразили невесть что. И возьми Бернарда с собой. — Он засмеялся, увидев гримасу отвращения на лице Оксеншерны. — Прошу тебя! В конце концов, он действительно очень способный военачальник. И я бы предпочел, чтобы он был там, а не нудил бы здесь о своей драгоценной Тюрингии.

— Которую он вообще не удосужился посетить за многие годы, — пробормотал Торстенссон.

Король повернулся к Торстенссону, как будто низкий голос того послужил ему сигналом.

— Леннарт, ты остаешься со мной на протяжении этой кампании. Тилли будет пытаться задержать меня на переправах через притоки Майна, чтобы замедлить мое наступление вверх по течению. Ариллеристам будет много работы по расчистке подходов к переправам.

Молодой артиллерийский генерал нахмурился.

— Мои орудия уже довольно сильно изношены, Ваше Величество, — недовольно сказал он. — А арсеналы и пушечные мастерские в этих благословенных Рейнских архиепископствах — просто насмешка над здравым смыслом.

Спенс прочистил горло. Король, казалось бы, проигнорировал звук, если не считать того, что его следующие слова были произнесены чуть более торопливо.

— Не волнуйся об этом. Кажется, я нашел нового поставщика артиллерийских орудий. И надеюсь получить новые пушки в течение ближайшего месяца-двух. Те, что у вас сейчас есть, не должны прийти в негодность за это время.

Торстенссон кивнул. Следом король обратился к генералу Тотту.

— Возвращайтесь на Везер. Следите за Паппенхаймом. Наши саксонские союзники помогут вам с этим без излишних напоминаний.

Ещё один утвердительный кивок. Затем Банеру:

— Юхан, я хочу, чтобы ты вернулся обратно на Эльбу. Кроме всего прочего, это предохранит наших прусских друзей от откровенной измены. Но ты мне там нужен ещё и на случай, если поляки решат половить`рыбку в мутной воде, или Валленштейн решит пойти прямиком на Саксонию.

Отдав не терпящие отлагательства приказы, король вернулся к потиранию рук.

— Вот пока и все. — Поворачиваясь в сторону Спенса: — Не могли бы вы задержаться на минуту, Джеймс?

Сигнал был достаточно ясен. В течение нескольких секунд все шведские офицеры разошлись, торопясь приступить к исполнению новых приказов.

Густав молча смотрел на сэра Джеймса Спенса. Шотландец занимал особое положение в армии короля. Он был, одновременно, послом Швеции в Англии, английским послом в Швеции и, в дополнение к этому, одним из высших военначальников Густава. Множество должностей, занимаемых шотландцем по совместительству, указывали на большое уважение короля к этому человеку, но главной из этих функций были обязанности военачальника. По правде говоря, дипломатические контакты между Швецией и Англией были не такими уж активными. Остров, несмотря на официальный протестантизм, придерживался отстраненной и нейтральной позиции по отношение к войне, бушевавшей на континенте.

В конце концов, сэр Джеймс Спенс был человеком Густава Адольфа. Как и у большинства шотландцев на шведской службе, игравших большую роль в королевской армии, верность Спенса была очень личной. В отличие от шведских офицеров, Спенс не имел семейных или классовых связей, которые могли бы повлиять на его лояльность по отношению к шведской короне. По этой причине, Густав часто поручал ему задания, носившие деликатный политический характер.

— Я обеспокоен продолжающими поступать обвинениями в колдовстве, — заявил Густав настойчиво. И отмахнулся. — Да, да, Джеймс, я понимаю, что сообщения поступают из ненадежных источников. По большей части. Но я по-прежнему обеспокоен. Слишком уж много таких сообщений.

Сэр Джеймс пожал плечами.

— А чего вы ожидали, Ваша Милость? Не думаете же вы, что католические наемники, разбитые горсткой шотландцев и их американских союзников, будут рассыпаться в похвалах доблести своих противников, проявленной теми на поле битвы? Обвинить их в колдовстве проще всего. И такое обвинение труднее всего опровергнуть.

Густав потер свой массивный нос, размышляя.

— Я это прекрасно понимаю, Джеймс. Тем не менее, это очень необычная история.

Шотландский генерал усмехнулся.

— Необычная? Скажите лучше — фантастическая. Колония англичан из Америки будущего оказываются в центре Тюрингии? Это событие из тех, о которых слагают легенды! Трактаты Рабле и сэра Томаса Мора вдруг воплотились в жизнь.

Всё ещё поглаживая нос, Густав пробормотал: — То есть, вы всё ещё верите Маккею?

Спенс твердо кивнул.

— Абсолютно. Я знавал его, когда он был ещё пятилетным пацаненком. Но я взял его к себе на службу больше в силу моего собственного высокого мнения о нем, чем из-за того, что его отец — мой старый друг.

Он в течение нескольких мгновений внимательно смотрел на короля. после этого: — Вы же лично присутствовали, когда он докладывал в Вюрцбурге, Ваше Величество, не больше трех месяцев тому назад. Показался ли он вам лжецом или шутником тогда?

— Ни то, ни другое, — последовал мгновенный ответ. — В прошлом году я назвал его 'необычайно перспективным молодым офицером'. Аксель весьма саркастически отозвался тогда об этом, учитывая, что я почти совсем не знал этого молодого человека. Но это было мое тогдашнее впечатление, и с тех пор не произошло ничего, что бы убедило меня в обратном.

Он тяжело вздохнул.

— Но меня беспокоит всё это, Джеймс. У меня и так более чем достаточно проблем. Контакты с таинственными колонистами из будущего — легендарное событие, как вы сами сказали — это уж слишком. Варево получается слишком крутым.

Его голос постепенно переходил в еле слышное бормотание.

Шотландец ничего не сказал. По многолетнему опыту службы Густаву он знал, что сейчас король разговаривал сам с собой. Густав II Адольф был не более свободен от колебаний и неопределенности, чем любой другой человека. Он просто гораздо лучше мог справиться с ними, чем кто-либо ещё, кого когда-либо встречал Спенс.

Как всегда, размышления был недолгими. Через минуту король перестал поглаживать нос и встал прямо.

— Да будет так. Воля Божия, это ясно. Может ли Сатана быть настолько всемогущим, чтобы перенести целое поселение из будущего? Полагаю, что нет! — Он опять начал потирать руки. — Кроме того, нельзя зацикливаться на одних и тех же проблемах. Надо размышлять и о новых возможностях.

Спенс воспользовался моментом, чтобы укрепить решимость короля.

— Corpus Evangelicorum, — пробормотал он.

Густав слегка улыбнулся.

— Вы единственный известный мне человек, Джеймс, кроме меня самого, который может произнести эту фразу без сарказма.

Спенс ответил улыбкой на улыбку.

— Почему бы и нет? Я думаю, североевропейская протестантская конфедерация под руководством Швеции будет великолепным решением проблем, которые и привели к этой войне. Как и многих других. Швеция получает долгожданное доминирование на Балтийском море, Священная Римская империя получает мир, а северные германцы наконец-то получат шанс построить настоящее национальное государство, а не лоскутное одеяло феодальных владений.

Король поднял на него насмешливый взгляд.

Вы ведь не разделяете общее предположение, что результатом будет шведская тирания?

— Что за чушь! Простите мне резкие слова, ваше величество, но в Господней вселенной просто нет способа, с помощью которого полтора миллиона шведов могли бы поддерживать подлинную тиранию над в десять раз более многочисленными немцами. Во всяком случае, сколько-нибудь продолжительное время.

Он покачал головой.

— Я долго жил в Швеции. Вы — весьма практичное племя, если разобраться. И я полагаю, что Североевропейская Конфедерация со шведским доминированием достаточно скоро будет напоминать саму Швецию. Которая, по моему скромному мнению, является наилучше управляемым королевством в мире.

— По моему мнению — тоже! — воскликнул Густав весело. — И не такому уж скромному. -

Он хлопнул Спенса по плечу. — Хорошо, Джеймс. Мы будем придерживаться избранного курса. Кто знает? Возможно, Тюрингии суждено сыграть роль во всем этом. Но вы должны немедленно послать ещё одного курьера к Маккею. Вы слышали Леннарта. Эти новые пушки понадобятся нам раньше, чем мы предполагали. Интересно будет посмотреть, оправдана ли похвальба Маккея по поводу индустриальных талантов его новых приятелей.

Спенс кивнул. Король продолжал: — И не забудьте передать ему мои поздравления. Голландских деньги поступают без перебоя, и они весьма к месту. Это еще одна причина оставить Тюрингию в покое, а?

— Ну ещё бы, — легко согласился Спенс. Он прочистил горло. — Если вы позволите мне некоторое нахальство, Ваше Величество, то я полагаю, что повышение в чине было бы весьма нелишней добавкой к поздравлениям. Под командованием Маккея теперь находится минимум тысяча кавалеристов, носящих ваши цвета.

— Так много? — Густав в изумлении покачал головой. — Ну, тогда конечно. С этого момента он — полковник Маккей! Никак не меньше!

Король и Спенс одновременно рассмеялись. Пока они выходили из дворца, король добавил: — Да, ещё передайте ему, чтобы он доставил мне новое оружие как можно скорее. Лично. Я хочу поговорить с ним…" — Густав заколебался было, потом твердо, почти яростно покачал головой. — Нет, я хочу большего. — Он протянул руки, как бы ощупывая что-то в темноте. — Я хочу чего-то более ощутимого, чем просто личный доклад. Я хочу…

Он продолжал делать движения, как будто что-то нащупывая.

— Американца?

— Именно! — воскликнул король. — Я хочу видеть одно из этих сказочных созданий!

Глава 46

Олли Рирдон, владелец механической мастерской, не был уверен, раздражает или развлекает его происходящее. И то, и другое, решил он.

— Почему он тратит время на обработку внешней поверхности пушечного ствола? — спрашивал Маккей. Шотландский офицер практически пританцовывал от нетерпения. — У нас нет времени на лоск или украшательство!

Внимательно наблюдая за работой токарного станка, Олли поджал губы. Стаж токаря, Джека Литтла, превосходил количество лет, проведенных Маккеем на этом свете.

Угадайте, кто из них знает, что надо делать? Но, несмотря на раздраженные мысли, Олли решил объяснить. Вежливо.

Он указал на большую отливку. Казенная часть будущей пушки была зажата в шпинделе токарного станка; передняя часть, с уже высверленной заготовкой ствола, опиралась на конус, закрепленный в задней бабке. Две цапфы вращались так быстро, что был виден только размытый контур. Мягкая бронза может обрабатываться на гораздо более высоких оборотах, чем сталь. Джек стачивал тонкий слой бронзы в нескольких дюймах от обреза ствола; этот прием назывался ошкуриванием.

— В том, что он делает, нет абсолютно ничего украшательского. Ему нужна ровно обработанная поверхность, чтобы жестко и ровно закрепить заготовку. Если мы не обеспечим жесткую фиксацию с этой стороны заготовки, процесс расточки внутренней поверхности ствола до нужного калибра займет вечность. Если мы просто закрепим один край отливки, обрабатываемую заготовку будет неимоверно болтать.

Маккей нахмурился.

— Что такое 'жесткая фиксация'?

Олли подавил тяжкий вздох. Он указал на устройство, закрепленное в суппорте, стоящем на краю салазок токарного станка. Устройство, верхняя половина которого могла откидываться на шарнире, образовывало кольцо около десяти дюймов в диаметре. На кольце было закреплено три регулируемых стержня, на конце каждого из которых был шарикоподшипник. Все они смотрели в центр кольца, находясь под углом 120 градусов друг к другу. Два из них будут поддерживать заготовку снизу; третий, фиксировать сверху.

— Вот это оно и есть, — прорычал он. — Эта штука жестко устанавливается на салазках в нескольких дюймах от дальнего конца отливки, регулируется вылет стержней, а затем подшипники могут свободно катиться по ровной поверхности, которую вот прямо сейчас обтачивает Джек. Таким образом мы фиксируем заготовку и обеспечиваем её стабильность и для следующей операции. Которой, в свою очередь, для этих трехфунтовых стволов, является высверливание внутренней поверхности ствола до нужного калибра.

Душа помешанного на точности специалиста-металлообработчика не выдержала. Нахмурившись, Олли продолжал: — Мы, на самом деле, должны были бы использовать развертку, или, в крайнем случае, зенкер, для окончательной обработки, то есть использовать специальные точильные головки для шестифунтовых пушек — но эти чугунные ядра настолько небрежно и неравномерно изготовлены, что нет смысла так стараться. Это как метать бисер перед свиньями.

Маккей покраснел.

— Поняятно… — с явным смущением протянул он, подергивая свою коротенькую бороденку. — Поняятно.

Стоящая рядом с ним Джулия усмехнулась.

— Есть еще вопросы, о биг бвана? — она повернулась к Олли и пожала плечами. — Ты не должен воспринимать всё это чересчур серьёзно. Он все еще пытается освоиться со своим великолепным новым званием.

Ее улыбка стала шире.

— Полковник Маккей, никак не меньше. А ему едва исполнилось двадцать три!

— Перестань, девчонка, — проворчал Алекс. — Это было только…

Олли похлопал его по плечу.

— Кстати, поздравляю с повышением. Извиняюсь, что не мог присоединиться к обмыванию нового звания в "Садаз Тюрингии" вчера вечером, но…

Он подсыпал немного соли на раны.

— Я проторчал здесь до полуночи, чтобы убедиться, что мы готовы обрабатывать вновь прибывшие отливки. У меня просто не было времени кутить всю ночь.

Смущение Маккея усилилось. Он таки кутил всю ночь. Его ворчливость этим утром отчасти обуславливалась последствиями кутежа.

— Я сожалею, — пробормотал он. Затем, собрав в кулак всё, что осталось от его чувства собственного достоинства: — Ну, так как тут все, очевидно, под контролем, я думаю, что я пойду.

Олли постарался не показать своего облегчения. По правде говоря, ему нравился шотландец, и он был готов простить ему изредка проявлявшееся чересчур мелочное рвение. Кроме того, Олли понимал не хуже Маккея, как много зависело от этой первой партии пушек, отправлявшейся королю Швеции. Так что он вежливо и даже приветливо, проводил шотландца и его спутницу к дверям.

В этот момент он вспомнил услышанное им этим утром.

— О! И примите поздравления по случаю вашей помолвки!.

Джулия радостно засияла и продемонстрировала новое кольцо на пальце.

— Красивое, да? Алекс отыскал его в Айзенахе, когда он был там на прошлой неделе.

Упоминание Айзенаха заставило Олли вопросительно поднять бровь. Он запнулся, подумал, может ли он поинтересоваться…

— В этом нет большого секрета, Олли, — сказал Маккей. — Айзенах почти наверняка присоединится к нам. Они просто тянут время, ожидая, что решит Гота. — Шотландец фыркнул. — А Гота тянет время, ожидая, что решит Эрфурт, а Эрфурт тянет время в ожидании решения Веймара. Но всё это должно достаточно скоро разрешиться.

— Тогда у нас будет сколько? Шесть звезд на флаге, а не две?

Джулия вмешалась прежде, чем Алекс мог заговорить. — Я думаю, восемь! По слухам поездка Майка и Бекки в Заальфельд и Зуль тоже была очень успешной!

Олли задумчиво сказал: — Я и не знал, что они вернулись. Заальфельд, да? Это будет неслабым пинком для нашей химической, с вашего позволения, 'промышленности', учитывая шахты в тех краях. И…

Маккей полным удовлетворения тоном завершил его мысль: — И в результате к нам почти наверняка присоединится Гера. В составе Соединенных Штатов окажутся все крупные города Тюрингии. По крайней мере, её южной части. Все до одного.

Но Олли уже переключился на новую мысль: — Я вот думаю о Зуле. Этот город дает нам контроль над всем Тюрингенвальдом. И, что ещё более важно, мы сможем стабилизировать наше оружейное производство. Сто лет назад, как вы знаете, Зуль был крупнейшим центром оружейного производства в Германии. Там ещё остались немалые производственные мощности. — Он указал через плечо большим пальцем. — Не знаю, в курсе ли вы, но мы получили эти отливки из Зуля. Будет приятно видеть их в составе нашей новой семейки.

Меньше года назад шотландского дворянина Александра Маккея удивил бы вид хозяина мастерской и недавней школьницы, обсуждающих вопросы внешней политики. Сегодня он даже не заметил этого. На этой счастливой заключительной ноте Алекс и Джулия вышли из мастерской на улицу.

Немедленно завязалась ещё одна внешнеполитическая дискуссия. Маккей нанес превентивный удар прежде, чем Джулия смогла снова поднять вопрос.

— Ты не едешь, и это не предмет для обсуждения.

— Ха! Мы еще посмотрим! Вы не имеета права принять это решение, полковник, сэр!

Двое влюбленных жгли друг друга взглядами, идя по улице. Они шли довольно медленно, отчасти потому, что были заняты спором, но, главным образом, потому, что на улице было очень многолюдно. К апрелю 1632 года плотность населения Грантвилля была характерна скорее для Калькутты, чем для маленького городка в Западной Вирджинии, которым он когда-то был.

Поняв безрезультатность первого натиска, Маккей нанес следующий залп.

— Невозможно, — заявил он. — Твой отец будет настаивать на том, чтобы тебя кто-то сопровождал. Если уж на то пошло, и я настаиваю на том, чтобы тебя кто-то сопровождал…

Он запнулся на мгновение, пытаясь вставить слово в поток саркастических замечаний Джулии о резком изменении его отношений к дуэньям и компаньонкам. Которых он, разумеется, абсолютно не жаждал видеть около неё буквально накануне. Совсем даже наоборот! Разве не он нашел тот заброшенный дом… Вперед, Шотландия!

— И… больше ведь никто из женщин не планирует ехать, — закончил он.

Джули самодовольно взглянула на него. Маккей почувствовал, как у его ног открылись врата преисподней.

* * *

— Мне это не нравится, — проворчал Майк. — Абсолютно.

Ребекка ничего не сказала. Она просто сидела на диване, расслабившись, сложив руки на коленях, и ответила на хмурый взгляд мужа терпеливой улыбкой. Три месяца брака принесли в их отношения интимность и глубокое взаимопонимание. В том числе и более полное знание о привычках и слабостях друг друга.

Потому там, где невеста бы спорила, жена просто позволила мужу спорить с самим собой.

В сущности, спорить-то было не о чем. Преимущества, обеспечиваемые ее предложением, были абсолютно очевидны.

— Мне это не нравится, — повторил он. — Ты беременна, и на дворе война. Бог знает, с чем вы можете столкнуться.

Ребекка беспечно проигнорировала тему своей беременности, лишь проведя руками по талии, чтобы показать, что она по-прежнему такая же стройная, как и была. Но она сочла остальные затронутые вопросы заслуживающими ответа.

— Майкл, все донесения сходятся на том, что Тилли отступил на Дунай. Нижний Пфальц и Франкония твердо в руках шведов, как и львиная доля Вюртемберга. На пути к лагерю Густава Адольфа мы вряд ли натолкнемся на что-то более серьезное, чем случайная шайка дезертиров или отставших от армии. Ничто из этого, как тебе хорошо известно, не представляет никакой угрозы для поездки. Особенно, учитывая то, что наш эскорт будет включать кавалерию Маккея и драгун Тома.

Тишина. Ребекка решила подсластить пилюлю.

— А так как твоя сестра настаивает на том, чтобы отправиться вместе с Томом, — добавила она, улыбаясь, — я буду под присмотром. Так что тебе даже не придется беспокоиться о моей супружеской верности.

Несмотря на снедавшее его беспокойство, Майк не смог сдержать смех.

— Какое облегчение! Ну да, это точно поможет мне спокойно спать по ночам.

Юмор сломил появившуюся было напряженность.

— Ладно, — вздохнул он. — Я согласен, что это лучшее, чем мы можем ответить. Я, конечно, предпочел бы поехать сам, но…

Ребекка покачала головой.

— Это невозможно. Я знаю, тебе не нравится эта тема, Майкл, но факт остается фактом. Твой личный авторитет имеет решающее значение в наших переговорах с другими городами Тюрингии. Мы должны быстро сплотить их в новое государство — еще до того, как война примет другой оборот. Возможно, к худшему. Ты сам снова и снова подчеркиваешь необходимость этого. Здесь и сейчас дипломатия — это вопрос контактов между конкретными лицами, а не абстрактными политическими образованиями. Без твоего присутствия здесь ни один из городов не будет уверен в незыблемости результатов переговоров.

Страхи Майка предприняли последнюю слабую вылазку.

— Точно так же можно сказать, что если я не буду там, чтобы встретить…

Опять же, Ребекка отрицательно качнула головой прежде, чем он закончил фразу.

— Мы не будем вести переговоры с королем Швеции, Майкл. Мы просто наносим визит, позволяя им посмотреть на нас. — Она улыбнулась. — Я подозреваю, что Густав Адольф просто хочет убедиться, что мы — существа из плоти и крови, а не плод воображения невменяемого шотландца.

Майк улыбнулся.

— Или он просто хочет убедиться, что мы не ведьмы.

Его глаза, рассматривающие жену, были полны любви и, по правде говоря, огромного удовлетворение. "Ведьмы", в семнадцатом веке в Европе, не были персонажами из фильмов Диснея. Не были красавицы-мачехи. Отвратительные старухи. Каковой Ребекка, безусловно, не была!

Безошибочно расшифровав взгляд мужа, Ребекка решила, что это подходящий момент, чтобы затронуть ещё один вопрос.

— В связи с этим я полагаю, что мы должны добавить в нашу группу еще одного человека. Эд Пьяцца будет воплощением прозорливости и стабильности, столь характерной для образованного мужчины средних лет. Том Симпсон — особенно в сопровождении своей симпатичной молодой жены-американки — добавит нашей делегации впечатление — да и не только впечатление, как ты понимаешь — воинственности и энергии. — И скромно: — Я буду делать то, что могу. — Затем, подняв глаза к потолку, как будто мысль только что пришла ей на ум: — Но я вот вспомнила о кое-ком ещё…

Майк усмехнулся.

— Кончай притворяться, интриганка.

Ребекка опустила глаза и бросила взгляд на мужа. Майкл часто настаивал, что она умнее его. Ребекка полагала, что он был неправ. Абсолютно неправ. Разумеется, не было никакого сравнения между их интеллектами, если мерить тем, что можно было бы назвать "книжные знания". Но Ребекка не была воспитана на ядовитой доктрине "тестов IQ". Она измеряла интеллект человека конкретными мерками своего времени — в этом отношении, по крайней мере, она не восприняла американские стандарты. Ум человека не может быть отделен от самого человека.

— Я так тебя люблю, — прошептала она. Затем, с покаянным видом пропуская свои густые черные волосы сквозь пальцы, она покаялась в своих грехах.

* * *

— Маккей задохнется от возмущения, — предсказал Майк. Он почесал подбородок. — Но да, ты права. Если и есть человек в этом мире, который смог бы убедить Густава Адольфа в том, что мы не сборище ведьм и ведьмаков, так это чирлидерша средней школы. Особенно эта.

Но легкомыслие мгновенно уступило место более серьезным мыслям.

— Пока он не увидит, как она стреляет. И как мы собираемся добиться того, чтобы она не потащила эту проклятую винтовку с тобой?

Любящий муж хмуро посмотрел на гениальную жену.

— Итак, всезнайка. У тебя есть блестящие идеи по этому поводу?

Молчание.

— Ха!

Глава 47

Через пять минут после начала аудиенции король был твердо убежден в одной вещи. Как бы он ни старался — а он старался изо всех сил, потому что был добросовестным и глубоко верующим человеком — Густава II Адольф просто не мог себе представить девушку по имени Джулия Симс ведьмой.

— Невозможно, — бормотал он себе под нос. Взгляд короля перепрыгнул с Джулии на двух других женщин, сидящих за столом. Даже в слабом свете, который давали масляные лампадки и свечи, их лица были хорошо видны. Заброшенный дом был наскоро переоборудован под временную штаб-квартиру, и его скромный интерьер был очень хорошо освещен. Густав обычно удовлетворялся не более ярким освещением, чем было необходимо для того, чтобы читать и писать штабные документы — и, возможно еще, читать его излюбленных Гуго Гроция и Ксенофонта, если оставалось время. Но когда он услышал, что американская делегация уже прибыла, он спешно приказал реквизировать по окрестностям столько ламп и свечей, сколько возможно.

Он хотел видеть этих людей.

Перестав рассматривать Джулию, он, прищурясь, осмотрел стройную блондинку, сидящую рядом с ней. Сестру их предводителя, по их словам. Но он не потратил много времени на осмотр. Из той же породы, что и Джулия, это очевидно. Тоже красива, и тоже — не ведьма.

Его глаза задержались на мгновение на ее муже, стоящем рядом с ней. Этот человек не сидел по той простой причине, что его невероятную тушу не выдержал бы ни один из имевшихся в доме шатких стульев.

— И на этом теле практически нет жира, — подумал он. Это был один из немногих случаев в его жизни, когда Густав встретил человека, который был явно больше и сильнее, чем он сам. Это немного сбивало его его с толку. Что было само по себе комично. Реакция короля на человека по имени Томас Симпсон, когда он разобрался в своих мыслях, чуть было не заставила его рассмеяться. Так мог бы реагировать крупный и сильный самец тюленя, впервые повстречав моржа.

Он твердо задавил эту мысль. Они не звери, сейчас не период течки — и этот человек, во всяком случае, в настоящее время, был образцом приличия и хороших манер. Его взгляд перескочил на ещё одного человека, сидящего за столом. Точнее, на другого американца. Александр Маккей также сидел за столом, как и человек по имени Генрих. Но эти двое были знакомы Густаву. Маккей лично, Генрих — как типичный представитель определенного типа людей — наемников.

Король потратил не более, чем несколько секунд, оценивая американца. Его звали Эд Пьяцца, и этот тип людей тоже был хорошо известен Густаву. Высокопоставленный советник, консультант, доверенное лицо. Из той же породы, что и Аксель, решил Густав, независимо от разницы в их происхождении.

Наконец, его глаза остановились на центральной фигуре американской делегации. Король ни на минуту не сомневался, что именно она была центральной фигурой. Густав II Адольф был столь же опытным дипломатом и политиком, сколь и блестящим военачальником. С одиннадцати лет он, по повелению своего отца, Карла IX, присутствовал при обсуждении государственных вопросов. Он давно научился замечать признаки, указывающие на обладающих властью и положением в обществе.

И он был очарован ею. Частично его интерес, разумеется, был обусловлен яркой красотой этой женщины. Но лишь в малой степени. Густав отнюдь не был невосприимчив к таким вещам. Его собственный незаконнорожденный сын, плод страстного романа с юной голландкой во время его буйной молодости, служил офицером в его армии и сейчас находился в этом самом лагере. Но если судить по стандартам поведения королей его времени, Густав II Адольф вовсе не был привержен разврату.

Отчасти, его очарованность была обусловлена тем, что эта женщина, несоменно, была еврейкой. Густав был, до некоторой степени, знаком с евреями, хотя в Швеции они были редкостью. Но его интересовало не столько ее вероисповедание, сколько ее положение в обществе. Еврейский советник владыки — да, это было знакомо, хотя эта разновидность придворных евреев неизменно была мужского пола. Но еврейская соправительница?

Вот это было действительно интересно! Маккей объяснил ему это в одном из писем. Но ум Густава, на самом деле, не осознал эту реальность до сих пор. Свобода религии….

— Я скептически отношусь к этому, — произнес он. — Я против инквизиции и ее деяний, имейте в виду. И не забывайте, что я не наложил какого-либо дополнительного бремени на католиков в завоеванных мной землях — за исключением того, что я выжал досуха казну тамошних епископов. Не затронул и евреев, если уж на то пошло. Но я не верю, что стабильное государство может существовать без государственной религии.

Женщина по имени Ребекка Стирнс ответила: — Ну так поэкспериментируйте с этим, Ваше Величество. Используйте нас в качестве лаборатории. Мы готовы принять любые религиозные меньшинства, возню с которыми вы сочтете чересчур хлопотными.

Увидев удивление на лице короля, Ребекка улыбнулась.

— Американский подход противоположен Вашей точке зрения, Ваше Величество. Мы считаем, что стабильность достигается постоянным движением. Что более долговечно, скалы или море?

Он смотрел на нее… И вдруг спросил: — Вы считаете себя американкой. Но вы не родились там, я совершенно уверен. Англия или Голландия, судя по акценту?

Ребекка кивнула. Они говорили по-немецки, так как разговорный английский короля было беден.

— И то, и другое, — ответила она. — Я родилась в Лондоне, но провела большую часть детства и юности в Амстердаме.`- Она указала на своих спутников. — Я только недавно столкнулась с этим народом, всего год назад, когда они — прежде всего мой муж — спасли моего отца и меня. Сейчас я считаю себя американкой.

— Ааа…

Улыбка появилась на её губах.

— По крайней мере, в основном. Не во всём, — улыбка стала шире. — Но это верно в отношении многих американцев, большинство из которых в настоящее время составляют люди, родившиеся и выросшие в этом времени.

— Ааа…

Маккей и об этом ему упоминал. И, опять-таки, король не совсем тогда поверил его донесениям. Но теперь, видя спокойную уверенность сефардской женщины в ее новой самоидентификации, Густав понял, что его шотландский офицер говорил абсолютную правду.

— Неужели такое вообще возможно? — удивился он. И какое-то мгновение размышлял над более ранним высказыванием женщины. — Что более долговечно, скалы или море?

Густав был родом из Скандинавии. Он знал ответ.

Теперь его взгляд обратился на Маккея. Офицер-шотландец занял стул рядом с красивой девушкой по имени Джулия Симс, которая ну никак не могла быть ведьмой. От короля не ускользнули собственнические намеки, сквозившие в отношении молодых людей друг к другу, и он вдруг понял, что широко улыбается.

— Включая и тебя, Александр, как я погляжу.

Возможно, легкий румянец и появился на веснушчатом лице шотландца, но глаза офицера не дрогнули.

— Я присягнул служить Вам, Густав II Адольф, владыка Швеции.

Слова эти были произнесены отрывисто, почти враждебно. Нет, не враждебно — просто офицер бросал ему вызов в связи с его высказыванием. Король понимал понятие о чести, которое было в основе этого вызова. Очень хорошо понимал. Отлично, на самом деле.

Он поднял руку в жесте, который выглядел не столь умиротворяюще, сколь обнадеживающие.

— Я рад это слышать, Александр. Не то, чтобы я сомневался в тебе, знаешь ли. — Он провел рукой по коротко остриженным светлым волосам. — Но, с течением времени, лояльность может измениться. Все, о чем я прошу, это о том, чтобы ты уведомил меня о своей отставке, если вдруг это произойдет. До этого момента я не буду задавать вопросов.

Маккей натянуто кивнул.

Следующие несколько минут были заняты обсуждением Огненного Кольца. Густав уже получили его описание от Маккея — более, чем в одном письме, но он хотел расспросить самих американцев. Так что он, используя Ребекку в качестве переводчика, задал множество вопросов. И очень внимательно выслушивал ответы.

Вопросы были прямы и однозначны, ответы не были — и именно это больше, чем что бы то ни было другое, окончательно убедило короля. Очень скоро Густав был уверен, что американцы, несмотря на все их волшебства в механике, были так же озадачены своим положением, как и все остальные.

Он почувствовал безмерное облегчение. Ушли все его самые потаенные страхи. Их начали заменять первые прикидки на будущее.

Не колдовство. Маккей был прав. Что же касается всего остального…

Густав повернулся в кресле и взглянул на двух мужчин, стоявших в глубине дома. Они оставались там по его просьбе. Густав хотел составить свое собственное впечатление об американцах до того, как он начнет думать о следующих шагах. Но это заняло гораздо меньше времени, чем он ожидал, и он был удовлетворен тем, что мог продолжать. То, что, как он полагал, будет загадкой, ей не оказалось. Или, скорее, оказалось знакомой тайной Промысла Божьего.

Скупым жестом он подозвал обоих, стоявших доселе в тени. Что же касается всего остального…

Кто мы такие, чтобы обсуждать Волю Божью? А кто еще мог создать такое Кольцо Огня?

Да, именно так всё и обстояло. Густав почувствовал прилив симпатии по отношению к американцам, сидящим за столом напротив него. Они тоже — даже они, самый диковинный народ, о котором он когда-либо знал — были созданьями Божьими, в конце концов. Способные любоваться на дело рук Его, но не понять его.

— Как и должно быть… — пробормотал он.

Двое мужчин подошли к столу.

— Садитесь, — приказал он. Указывая на них пальцем, он представил их. — Вильгельм Саксен-Веймар, старший из герцогов. И Леннарт Торстенссон, мой командующий артиллерией.

Торстенссон явно с трудом удерживался от того, чтобы что-то сказать, но Густав остановил его острым взглядом. Первым делом — о первоочередных делах.

— Вы создали мне сложную ситуацию в Тюрингии, — резко сказал король, обращаясь к американцам. — Сидящий перед вами Вильгельм — один из моих немногих надежных союзников в Германии, а вы, получается, экспроприировали у него его герцогство. Это всё… как-то очень неудобно.

Еврейка бросила быстрый взгляд на Саксен-Веймара. Затем, расправив плечи, она заговорила. Но Вильгельм прервал ее прежде, чем она смогла произнести хотя бы несколько слов.

— Погодите! Я не хочу добавлять проблем королю Швеции. — Вильгельм махнул головой в сторону двери дома. — Армия Тилли стоит лагерем менее чем в двух милях отсюда, на противоположном берегу Леха. Король намерен завтра с боем форсировать реку. Сейчас — не время для политических распрей среди его союзников.

Последняя его фраза породила внезапную паузу. Тишину. Затем, через нескольких секунд, напряженность за столом переговоров явно ослабла. Герцог Саксен-Веймар открыто заявил о том, что до сих пор не обсуждалось. Тот факт, что никто — ни король, ни американцы — не бросился оспаривать это заявление, доказывал, что оно соответствовало действительности. Новый американский режим был с этого момента признан — как на словах, так и на деле — союзником Густава Адольфа. Характер этого союза, конечно, еще предстоит определить…

Вильгельм продолжал.

— Вследствие этого, я предлагаю отложить любое обсуждение будущего статуса провинции до лучших времен. — Он расправил узкие плечи и посмотрел прямо на Ребекку. — У меня есть только две просьбы. Первое…

Он на мгновение запнулся. Его лицо исказилось в неопределенной гримасе. Огорчение? Нет, стыд…

— Я слышал, что в последнюю зиму провинция не голодала. Это правда?

Выслушав перевод Ребекки, пожилой американец откашлялся. Он заговорил на спотыкающемся немецком. Еврейка помогала ему с наиболее сложными оборотами.

— Никто не голодал. На самом деле — по нашим приблизительным оценкам, признаюсь, очень сырым — население южной Тюрингии увеличилось в четыре раза. С момента нашего появления год назад.

Услышав это заявление, Вильгельм и оба сидящих за столом шведа в упор уставились на Эда широко раскрытыми глазами. В четыре раза? В центральной Германии? Во время этой войны?

Поспешно, как бы извиняясь, Пьяцца добавил: — Я не имею в виду естественный прирост, разумеется. Он тоже имел место, но, по большей части, население увеличилось за счет беженцев из окружающих регионов.

Плечи Вильгельма опали. Он вытер лицо.

— Слава Богу, — прошептал он. — По крайней мере, хоть этот камень упал с моей души.

И поднял голову.

— Это была моя первая просьба. Пожалуйста, продолжайте прилагать все возможные усилия в плане предоставления крова и убежища. Что же касается второго…

Ему даже удалось улыбнуться. Улыбка была слабой, это правда, но, тем не менее, искренней.

— Я был бы признателен, если бы вы не делали ничего — не делали бы никаких громогласных заявлений — что вынудило бы меня публично выступить в защиту моих прав. Как уже сказал король, это может породить весьма… неудобную ситуацию.

Американцы переглянулись. Для Густава было очевидно, что они ищут ответ. И столь же очевидно, ушло не более пяти секунд, прежде чем они определились, кто же даст ответ. Скоро все они смотрели на Ребекку, ожидая ее слов.

Густав опять испытал удовлетворение от сознания, что его чутьё политика верно послужило ему и на этот раз. Но гораздо большее удовлетворение, даже внутреннего спокойствия, принес ему тот факт, что член делегации, к которому они обратились в поиске ответа, не был урожденным американцем. Да, они великие мастера по части механики. Но они не маги и не ведьмаки.

Ребекка тихо заговорила.

— Прямо сейчас я не могу сказать ничего конкретного, герцог. У меня недостаточно полномочий, чтобы отвечать на подобные вопросы. Но вот что я могу сказать: основополагающие документы Соединенных Штатов — мы называем их Конституция и Билль о Правах — не… — Она помолчала и продолжила: — Пожалуй, я могу сформулировать это следующим образом. Они обращают больше внимания на позитивные, а не негативные стороны. Они устанавливают права и обязанности, а не ограничивают их. Если вы понимаете, что я имею в виду….

Вильгельм и Густав одновременно улыбнулись.

— Как дипломатично, — пробормотал король завороженно. — А как красиво построена фраза.

Он повернул голову к Саксен-Веймару.

— Вильгельм?

Герцог неопределенно повел рукой, крутя пальцами, что вполне органично смотрелось в сочетании с кривой усмешкой, застывшей на его губах. Во всем этом был отчетливый иронический оттенок.

— Как вам угодно, ваше величество. Действительно, хорошо построенная фраза. Я думаю, мы могли бы потратить довольно много времени, препарируя каждый её поворот. — Он взглянул на дверь. — Дольше, чем время, которое нам нужно на то, чтобы покончить с Тилли и Валленштейном. — Он опять посмотрел на Ребекку. — А после этого…

— Будет и после этого, — твердо сказал король. — И меня это вполне устраивает!

Теперь он повернулся к Торстенссону.

— Ну, Леннарт, — прорычал он, — говори.

Леннарт даже не дождался, пока король закончит фразу. В отличие от Густава, он свободно говорил по-английски.

— Как вам это удалось? — требовательно вопросил он. — Диаметр всех пушечных стволов абсолютно одинаков. Идеально одинаков! — Хмурясь: — Это невозможно, даже абсурдно — да у меня даже нет ядер, отлитых с соответствующей точностью.

Пьяцца улыбнулся и, наклонившись, стал копаться в сумке, стоявшей у его ног. Он достал какой-то странный инструмент.

— Олли так и думал, что вас может это заинтересовать, — он протянул инструмент Торстенссону. Этот предмет, несмотря на очевидную для присутствующих точность изготовления, смутно напоминал своего рода зажим. Генерал-артиллерист нерешительно, взял его в руки.

— Это называется микрометр, — сказала Ребекка. Основываясь на краткой лекции, которую дал ей Олли, она быстро объясняла основы работы этого устройства. — С особой точностью изготовленный винт — каждый полный оборот винта соответствует одной четверти дюйма — или, как предпочитают говорить металлисты, двадцать пять сотых дюйма. Каждая маленькая риска, видите здесь? и как она совпадает с вот с этой риской? — точно отмеряет одну тысячную дюйма.

— Одну тысячную? — аж задохнулся Торстенссон. Он крутил винт микрометра в разные стороны, глядя на совпадающие риски. — Как вы могли изготовить что-то с такой точностью?

— Мы и не можем, — ответила Ребекка. — По крайней мере, нам это будет нелегко, хотя наши эксперты считают, что мы могли бы со временем сделать что-то подобное.

Теперь настала ее очередь с трудом подбирать слова.

— Для этого потребуется машины, которых у нас нет. И машины, чтобы сделать эти машины, которых у нас тоже нет. Кольцо Огня перенесло только те предметы, которые находились в городе Грантвилль. Рано или поздно, многие из наших машин и инструментов износятся. Они не смогут быть заменены напрямую. Производство компьютеров, например, предполагают существование такой отрасли, как 'электроника'.

Она замолчала, понимая, что многие использованные ей термины были бессмысленны для собеседников, и вернулась к сути разговора.

— Мы называем это технический регресс. Она указала на микрометр в руках Торстенсона. — С помощью этого приспособления — которое весьма долговечно, если не пытаться его намеренно сломать — мы можем сделать привычные вам пушки, которые, однако, будут гораздо точнее оружия, сделанного в любом другом месте. Мы можем сделать и многие другие весьма полезные вещи.

Том Симпсон прервал её. Его немецкий, хотя и не дотягивал до стандартов Ребекки, был гораздо лучше, чем у Пьяццы.

— Нарезные мушкеты, например, стреляющие пулей Минье. Возможно, даже простые казнозарядки. — Он усмехнулся. — Хотя наши оружейные маньяки до сих пор собачатся между собой. Некоторые защищают Фергюсон, а некоторые…

Он прервался, увидев выражение непонимания на лицах собеседников. Произносимые им слова были для них бессмысленны.

— Ну, неважно, — сказал он. — Суть заключается в следующем. Мы не можем воссоздать мир, который мы оставили позади. Но мы можем изготавливать вещи, которые заметно превосходят что-либо, изготавливаемое здесь и сейчас.

Ребекка плавно перехватила нить разговора.

— Это лишь часть наших возможностей, Ваше Величество. — И, наполовину извиняющимся тоном. — Я не хочу, разумеется, ругать вашу собственную военную промышленность в Швеции, но мы можем обеспечить поставки боеприпасов из гораздо менее удаленного источника. И, по правде говоря, боеприпасов гораздо более высокого качества.

Все следы извинения исчезли из её голоса. — Кроме того, деньги.

После этих — действительно волшебных слов! — в комнате воцарилась мертвая тишина. Деньги были кровью войны, гораздо болеее важной, чем пики, лошади, оружие и порох — или даже солдаты. Особенно для шведов, самой большой проблемой которых всегда была хроническая нехватка наличности.

И каким же образом? — потребовал король. Он скептически склонил голову набок. — Я полагаю, вы не предлагаете безвозвратные субсидии?

Ребекка тихо засмеялась.

— Извините, Ваше Величество! Разве я похожа на Ришелье?

— Ни в малейшей степени, — пробормотал Торстенссон. Молодой артиллерийский офицер испытывал куда большие, чем его монарх, проблемы с тем, чтобы сосредоточиться лишь на интеллекте Ребекки.

Ребекка проигнорировала хвалебное замечание. Она продолжала, не отклоняясь от темы: — Субсидии — нет. Но мы можем быть вам полезными в двух других аспектах. Во-первых, южная Тюрингия быстро становится экономическим центром Германии. Очень быстро, учитывая хаос, воцарившийся в большей части Священной Римской империи. Строительство, производство, торговля — всё это растет не по дням, а по часам. Конечным результатом этого процесса, среди прочего, является то, что мы можем обеспечить поставки вашей армии — большей части необходимого ей оружия и снаряжения…

— И провианта тоже? — спросил Торстенссон. — А как насчет лошадей и волов?

Ум профессионального солдата вернулся к анализу профессиональных вопросов.

Ребекка кивнула.

— Да. И того, и другого. Я бы упомянула, что американские семена и скот лучше, чем германские, и они начали специальную селекционную программу, с тем, чтобы сохранить чистые штаммы. И мы можем предложить вам всё это по гораздо лучшим ценам, чем кто-либо еще, особенно, что касается боеприпасов.

Она указала на микрометр, по-прежнему бывший в руках Торстенсонна.

— Наши методы металлообработки не просто точнее, они также намного быстрее и эффективнее, чем все, что вы можете увидеть где бы то ни было в Европе. Или в любой точке мира, раз уж об этом зашел разговор.

Она запнулась на мгновение, размышляя, и продолжила: — На данный момент мы не можем поставлять порох напрямую, и то же самое можно сказать о текстиле в сколько-нибудь заметных количествах, но из-за стабильности, которую мы привнесли в регион… — Она бросила быстрый полуизвиняющийся-полуупрямый взгляд на Вильгельма. — Купцы и торговцы просто нахлынули к нам. Мы не можем поставить порох или ткани, но мы определенно можем служить каналом их поставки и, опять же — по лучшей цене, чем можно было бы найти в другом месте.

Густав потер нос.

— То есть вы предлагаете, по сути, превратить Тюрингию — по крайней мере, контролируемую вами её часть — в мой стратегический тыл и базу снабжения. Арсенал Швеции в центральной Германии.

— Да, — заявила Ребекка твердо. Король бросил на нее проницательный взгляд. Она пожала плечами. — Мы понимаем, что это может привести к тому, что гнев Габсбургов падет на наши головы.

Том Симпсон усмехнулся.

— Они будут весьма удивлены, если попытаются нас затоптать.

Маккей нахмурился.

— Все не так просто, Том. Кавалерийский рейд может наделать массу бед и разрушений, даже если он просто пройдет через этот район. И его намного труднее остановить.

Лицо огромного американца было олицетворением несокрушимого упрямства. Челюсти Маккея напряглись.

— Послушай меня, Том! Если бы вашим противником был я, уверяю тебя, что со мной было бы намного труднее справиться, чем с одной из неуклюжих терций Тилли.

Ребекка резким жестом прервала начинавшийся спор. Наблюдавший за всем этим Густав был поражен тем, как моментально повиновались этому жесту спорщики. Власть этой женщины, понял он, основывалась на чем-то более значительном, чем тот факт, что она была женой предводителя американцев. Гораздо более значительном, оценил он.

Король снова заговорил.

— Вы упомянули о второй разновидности финансовой помощи.

Голова Ребекки снова повернулась в его сторону. На мгновение её темные глаза уставились на него. Густав понял, что сейчас она оценивала его.

Когда она заговорила, ее тон был сух и резок: — Слышали ли вы о семействе Абрабанель?

Густав кивнул.

— Разумеется. Мой помощник, сэр Джеймс Спенс, в последние годы несколько раз проводил с ними разные сделки.

— Сэр Джеймс? — воскликнула Ребекка. — Я знаю его! Лично, не очень близко. Но мой отец весьма высокого мнения о нем.

Глаза Густава расширились.

— Ваш отец?

С опозданием, он понял, что не поинтересовался девичьей фамилией этой женщины.

— Абрабанель. Мой отец — Бальтазар Абрабанель.

Король засмеялся и захлопал мясистыми ладонями.

— Дааа, не удивительно, что вы такое чудо! Дочь Бальтазара и племянница Уриэля — он улыбнулся ей. — И каково вам было, воспитываться в атмосфере хитростей и интриг?

Она усмехнулся в ответ.

— На самом деле, Ваше Величество, очень здорово. Вы знаете моих отца и дядю?

Густав покачал головой.

— Лично — нет. Только по репутации.

Он посмотрел на нее с ещё большим уважением и пониманием.

— Правильно ли я понимаю, что вся семья Абрабанель решила связать свою судьбу с американцами?

Ребекка кивнула.

— Даже турки. Особенно турецкие Абрабанели, на самом деле. Дон Франсиско Наси последние несколько недель уже проживает в Грантвилле. Он объявил, что планирует поселиться там навсегда.

Тишина опять наполнила дом, пока собеседники переваривали эту новость. Европейцы в комнате — и швед, и немец, и шотландец — мгновенно осознали последствия. Они не были темными крестьянами, несмотря на то, что разделяли некоторые из их предубеждений против евреев. Эти люди, особенно король, были достаточно знакомы с банковским делом, чтобы понять, что именно предоставило Соединенным Штатам решение Абрабанелей. Грубо говоря, лучшую финансово-банковскую сеть в мире.

— Кредиииты… — мечтательно протянул Густав. Его взгляд заострился. — Под какой процент?

Ответ Ребекка сопровождался настолько широкой улыбкой, что это выражение можно было бы назвать ухмылкой.

— Пять процентов годовых. Для военного займа. Четыре процента для займов на другие цели.

Король чуть не задохнулся.

— Пять процентов? — его бледно-голубые глаза практически выскакивали из орбит. — Го-до-вых?

Ребекка пожала плечами.

— Американцы, — она запнулась, а затем, с усмешкой, продолжила. — Мы, американцы, должна была бы я сказать, убедили Абрабанелей, что большой и стабильный бизнес предпочтительнее случайного однократного куша. — Она очень твердо повторила: — Пять процентов. Для вас, то есть для Густава II Адольфа. Другие обнаружат, что ставка выше…

Она отвела взгляд, пропуская свои густые локоны сквозь пальцы, и скромно добавила: — Подозреваю, что существенно выше.

Внезапно король захохотал.

— Пять процентов! — завопил он, поднимаясь, почти вскакивая на ноги и грозя небесам огромным кулаком.

— Вот это для Ришелье!

Густав опустил кулак. Его собственная ухмылка отразилась на лицах Торстенссона и Маккея. Даже Вильгельм, увидел он, широко улыбался. Король Швеции позволил себе потратить минуту на то, чтобы полюбоваться силой духа и интеллектом этого человека. Если отбросить пустые разглагольствования, герцог Саксен-Веймар только что услышал смертный приговор, вынесенный наследственным правам на владение Тюрингией, и он был достаточно умен, чтобы понять это. Только позвольте республике в Тюрингии устанавливать своё финансовое и коммерческое доминирования — и для провинциальной аристократии будет большой удачей, если они сумеют сохранить столько же власти и влияния, сколько их было у голландского дворянства. Даже могучие испанские Габсбурги ломались об эту скалу в течение последних без малого ста лет. И все же этот человек был достаточно воодушевлен, чтобы не горевать от такой перспективы.

И почему бы и нет? Вильгельм Саксен-Веймар тоже принял присягу на службу королю Швеции. Монарху, который, как известно, не был скуп по отношению к своим доверенным подчиненным, и монарху, перспективы которого только что получили могучую поддержку.

Густав повернул голову в сторону Торстенссона, как если бы он наводил пушку на самого командующего артиллерией.

— Corpus Evangelicorum, — вызывающе заявил король. — И что ты скажешь теперь, скептик Леннарт?

Глава 48

Ребекка с Эдом остались на следующий день дома, в то время как Густав-Адольф готовился двинуться против Тилли. Им предстояло провести этот и следующий дни в работе с интендантами короля, готовя новую шведскую материально-техническую базу.

Остальная делегация отправилась со шведской армией. Том с Ритой и Генрих, который провел предыдущую неделю в работе с механическими цехами, изготавливая пушки, отправились с Торстенссоном. Насколько у Соединенных Штатов было что-либо напоминающее офицеров-артиллеристов, настолько эти трое к ним относились.

Майк с Фрэнком убедили их воспользоваться всеми имеющимися возможностями, чтобы ознакомиться с методами артиллерии этого времени, по всеобщему признанию лучше всего воплощенными шведами Торстенссона.

— Ключевым вопросом являются столько же конюхи, сколько и артиллеристы, — сообщил им Торстенссон, когда они наблюдали за шведскими орудиями, доставлявшимися на позиции, — мои лошади и повозки постоянно закреплены за артиллерией.

Информация ничего не значила для Тома и Джулии, а вот Генрих сразу врубился. В отличие от двух американцев, он был хорошо знаком с практикой того времени.

— Вы имеете в виду… — он указал на конюхов, выводящих лошадей, отпряженных от орудий.

Торстенссон кивнул.

— Все военные. Мои до последнего человека. — его губы изогнулись в великолепной усмешке. Ни одного наемника среди этих нищих ублюдков. Остальное утонуло в ругательствах.

Генрих захихикал. Он повернулся к Тому и Джулии и объяснил:

— Все остальные армии для ухода за лошадьми и обслуживания повозок используют в артиллерийском парке гражданских наемных рабочих.

Глаза Тома расширились.

— Это безумие! — буркнул он.

Как всегда в поле, когда это возможно, Том говорил по-немецки. Торстенссон, услышав слова, усмехнулся. Но его юмор тут же испарился, как только он увидел американские орудия поднятые на редуты. Мгновением позже он уже орал новые приказы, следя за тем, чтобы новые пушки были правильно размещены. Прямо в центре линии, под его бдительным оком. Торстенссон собирался сегодня испытать эти орудия. С рассветом он отправил своих людей сортировать пушечные ядра. Он хотел использовать эти превосходно высверленные отверстия с лучшими пушечными ядрами из своего арсенала, единственными идеально круглыми, и максимально возможно их подогнать.

— Снова полдистанции, — сказал он тихо, глядя на укрепления врага через реку.

* * *

Густав Адольф изучал позиции противника выше по реке. Пытался, во всяком случае. Его близорукость делала это занятие достаточно бессмысленным. Телохранитель Андерс Юнссон стоял справа от него. Одним из неофициальных его занятий было служить глазами короля.

Он наклонился и прошептал:

— Тилли отправил своих людей вон в тот лес за болотом, как Вы и предвидели. На том берегу никого не видно.

Густав кивнул. Жест выражал скорее расстройство, чем согласие. Он хотел видеть все сам.

Он услышал женский кашель. Американская девушка, Джулия Симс прочищала горло.

— Э-э-э, сир, э- э-э, я имею в виду, Ваше Величество, э-э-э…

Он повернулся и посмотрел на нее сверху вниз. Они с Маккеем стояли слева от него. Она — у правого локтя Маккея.

— Да?

Она снова откашлялась. Потом добавила на ломаном немецком:

— Почему вы не носите очки, сир? Я имею в виду, Ваше Величество?

Андерс зашипел. Стоявшие чуть сзади шотландские телохранители напряглись. Намечался взрыв королевского гнева.

На мгновение король ощутил как его заполняет и рвется наружу горячая злость. Но было что-то в невинном, открытом красивом лице, обезоруживающее его ярость.

— Невозможно! — рявкнул он. — Я пытался. Очки слетели с моего носа при первом же взмахе саблей!

Джулия попыталась заговорить снова. Но она, видимо, достигла предела в своем знании немецкого. Она поспешно зашептала что-то жениху. Лицо его немного побледнело, как и у всех солдат Густава. Маккей был хорошо осведомлен о чувствительности короля к этой теме. Шотландец перевел:

— Она говорит, что не имела в виду обычные очки, Ваше Величество. Она говорила о спортивных очках, которые… — здесь Маккей запнулся. Как объяснить, что такое баскетбольный матч?

Процесс описания королю вида специальных очков, которые носили молодые американские атлеты более или менее удался.

Глаза Густава расширились.

— Невозможно! — повторил он. — Абсурд!

Но настроение его поднялось. Он посмотрел на нахальную девчонку. Блики от своеобразного оружия в ее руках играли на чем то вроде телескопа, установленном на нем. Несмотря на свое раздражение, король признал превосходное мастерство, просматривающееся в этом огнестрельном оружии и в оптических деталях.

Девушка казалась совсем смущенной. Возможно в попытке утишить королевский гнев она подняла оружие:

— Хотите посмотреть? — спросила она.

Хмурясь, Густав взял оружие и поднял его для осмотра. Несмотря на необычность вещи, как ее использовать было достаточно понятно. Мгновение спустя он прижал сустав к плечу и посмотрел в 'телескоп'.

Его раздражение исчезло сразу.

— Потрясающе! — воскликнул он. Четкость изображения была гораздо лучше того, что он когда-либо видел в привычном ему телескопе. Он провел около минуты, размахивая винтовкой, прежде чем вернуться к серьезным делам.

Следующие несколько минут были посвящены внимательному обследованию позиций своего оппонента. Шведская и Баварская армия расположились на разных берегах реки Лех, чуть южнее впадения ее в Дунай. Здесь река проходила по заболоченным низинам, с обеих сторон окруженных возвышенностями. Тилли разместил свои силы в лесу на возвышенности, за болотом.

Очевидно, старый католический генерал был уверен, что заболоченная местность по берегам реки будет достаточно сильно препятствовать попыткам шведов переправиться. Его фланги были хорошо укреплены, а батареи сосредоточены в центре. Судя по всему, это была почти неприступная позиция.

Но король мрачно улыбался, изучая отдельные участки реки через 'телескоп'. Прямо напротив возвышенности, где Торстенссон расположил свои семьдесят два орудия, Лех широко разлился. Извилистое русло реки образовало косу, с противоположного берега выступавшую в сторону шведов.

Если большими силами переправиться через реку по этой узкой полоске, под прикрытием шведских орудий, то он получил бы плацдарм. Король опустил винтовку.

— Как финны и сообщали, — пробормотал он Андерсу с удовлетворением. Он повернулся к Джулии и отдал ей оружие.

— Замечательный телескоп, — сказал он, — Хотя я обнаружил, что некий странный недостаток немного отвлекает…

Маккей перевел. Джулия нахмурилась при оскорблении ее прицела и потребовала объяснений. Маккей переводил. Король объяснил:

— Эти две черных линии, перекрещивающихся прямо в центре окуляра.

Маккей перевел. Джулия:

— Черт бы побрал королевский нрав, скажи ему, для чего это, — был ее ответ. Маккей перевел.

Король снова вспылил.

— Чепуха! — рявкнул он, сердито размахивая рукой. — Здесь пять сотен ярдов!

Он властно указал рукой на Маккея и сказал Джулии:

— Дайте этому хвастуну это ружье! — И Маккею: — А теперь, сэр, попробуйте похвастаться на деле!

Маккей запнулся. Потом объяснил. Королевские глаза выпучились.

— Она?

Маккей кивнул. Изумленный взгляд обратился с него на эту нахальную девицу.

Джулии надоело. Она подняла винтовку.

— Скажите этому болвану, чтобы он указал цель, — буркнула она.

Маккей перевел более или менее точно. 'Болвана' он опустил.

Густав II Адольф впился глазами во врага за рекой, выбирая цель. Поскольку он не мог хорошо видеть, ему пришлось положиться на Юнссона.

— Там заметно выделяется командир, у рощи, Ваше Величество! Судя по позе, такой уж напыщенный тип.

Маккей начал переводить, но немецкий Джулии был достаточно хорош, чтобы понять суть. Винтовка уперлась в плечо, ее глаза в цель.

Король, наблюдая за этим, зашипел. При всем своем негодовании, Густав был слишком опытным солдатом, чтобы признать случайной опытность девушки. Бах! Негромкий, незнакомый звук поразил короля. Его голова повернулась к Андерсу. Лицо телохранителя казалось немного бледным.

— Ну? — потребовал Густав.

— Готов, Ваше Величество. Я думаю, прямо в сердце. На таком расстоянии трудно сказать, но то, что рухнул, это точно.

— Глупости. Просто везение. Еще!

Андерс назвал другую цель. Прошло несколько секунд. Бах!

— Еще!

Бах!

— Еще!

Бах!

— Ещ… — Густав прервался. Молчание длилось дольше минуты. В конце концов он вздохнул. Затем, внезапно, озарился улыбкой.

— Ну, Маккей!

Шотландец с очень бледным лицом уставился на своего сюзерена. Король, в свою очередь смотрел на Джулию. Все еще улыбаясь.

Джулия не улыбалась. Она смотрела на Густава с подчеркнутым пренебрежением ко всем правилам этикета по отношению к лицам королевской крови.

— Полагаю, что оскорбил Вашу невесту, — сказал он. — В этих условиях было бы лучше, если бы Вы объяснили ей положения дуэльного кодекса. Нельзя вызывать правящего монарха. Так просто не принято. Кроме того, — он усмехнулся. — Объясните ей, что как вызванный, я бы выбирал оружие. Для уверенности — саблю.

После перевода Маккея жесткий юмор Джулии мгновенно испарился. В какой-то момент они с королем Швеции обменялись усмешками. Глядя на них, Андерс представил себе бурундука и тигра, излучавших взаимное одобрение. Но он придержал свою мысль при себе. Ему даже удалось сдержать улыбку, при следующих словах короля.

— Колдовство — ерунда. Зачем женщине быть ведьмой, если она может так стрелять?

Через мгновение орудия Торстенссона открыли огонь и его развлечение закончилось. Андерс знал планы короля на предстоящее сражение. Никто не спрашивал его мнения. Разумеется, он был просто телохранителем, но тем не менее ветераном.

Густав II Адольф предложил форсировать реку прямо перед фронтом мощных укреплений противника в нарушение всех установлений военной науки своего времени. Безумец!

* * *

Слишком высоко! — ревел Торстенссон. — Все равно слишком высоко, черт бы вас побрал!

Артиллеристы у американской пушки сердито ругались. Они вновь возились с проклятой новомодной штучкой, которую американцы называли подъемными винтами. Они привыкли к корректировке возвышения, просто приподнимая казенную часть пушки и вставляя клинья. Правда новая система работала быстрее и, конечно, была намного легче. Наверное, и более точной тоже. Но артиллеристы никак не могли выбрать правильный угол возвышения и все время промахивались. Часть проблемы была связана с тем простым фактом, что американские пушки с идеально подогнанными по калибру ядрами имели большую дальность, чем они привыкли. По обыкновению этого времени 'наводка' заключалась в измерении расстояния и угла возвышения ствола.

Том повернулся к Генриху и прошептал:

— Напомни, когда вернемся, поговорить с Олли об установке своего рода прицелов и о градуировке возвышения.

Генрих кивнул. Он не нуждался в объяснении терминов. Немецкий наемник — бывший наемник — он теперь, как и Том, в чине капитана регулярной американской армии, провел большую часть прошлой зимы в механическом цеху. И ему стали хорошо знакомы, даже отлично, по американскими понятиям, проблемы точности и аккуратности.

Наконец, артиллеристы разобрались с наводкой. Следующий залп угодил прямо в земляные укрытия батарей Тилли. Эти земляные фортеции уже получали попадания от обычных орудий. Теперь, под мощными ядрами с настильной траекторией, вражеские укрепления начали разваливаться.

— Потребуется время, чтобы разбить их до конца, — заявил Торстенссон. Он мрачно улыбнулся. — Но уж стрелять они точно не смогут!

Он повернулся, приложил руки ко рту и закричал ординарцу, ожидавшему выше по склону. Мгновение спустя, тот погнал лошадь к ставке короля вверху по течению. Торстенссон вернулся к наблюдению за орудиями.

— Теперь финны! — бодро сказал он. — Эти угрюмые дикари сегодня не смогут пожаловаться на заградительный огонь!

Он одобрительно глянул на Тома и Генриха.

— Отлично сделано!

Затем его взгляд обратился на очень привлекательную американскую женщину, стоявшую недалеко от них. К нему в голову пришла мысль, оставленная им невысказанной. Леннарт Торстенссон уже пришел к такому же выводу, как раньше германские товарищи Тома Симпсона. Не очень хорошая идея, раздражать человека, который, вероятно, может поднять одну из этих чудесных пушек.

На ум ему пришел праздный вопрос. Он наклонился к Тому и прошептал:

— Интересно, каков был бы твой выбор оружия в поединке?

Муж очень привлекательной женщины ответил мгновенно.

— Десятифунтовая кувалда.

Не очень удачная идея.

* * *

— Сейчас, сейчас! — заорал король. На болоте внизу шведские инженеры спешно вели сотни солдат к речному берегу. 'Спешка', разумеется, была медленной и вялой. Местность была достаточно труднопроходимой, если бы солдаты не тащили с собой множество свежесрубленных бревен. Несмотря на болотистую почву, инженеры вскоре перебросили грубо сбитый мост через реку. Работа была не самоубийственной, конечно, в связи с мощным прикрытием огнем орудий Торстенссона, но все же была опасной. В течении пяти минут несколько инженеров были ранены или убиты. Густав нахмурился. Люди Тилли просто выставляли аркебузы над валами и стреляли вслепую. И случайные пули находили цель.

Король, услышал, как американская девушка, что то прошептала Маккею. Шотландец перевел.

— Ваше величество, Джулия говорит, что большинство ущерба причиняют несколько стрелков из леса.

Густав покосился на линию деревьев. Термин "снайпер" еще не был известен в те дни, но во всех армиях были отряды легко бронированных стрелков, практикующих охоту на отдельных солдат. Их оружие, поскольку они не вставали в линию и не были связаны темпом стрельбы, было нарезным. Их точность была еще не очень велика, но и не была уже смешной.

— Она уверена?

Маккей кивнул. Затем, после минутного колебания добавил:

— Она также предлагает, как она выражается 'прищучить' их.

Король тонко улыбнулся.

— Вы боитесь, что я обижусь на такое предложение? Что мое королевское достоинство оскорблено?

Маккей поджал губы. Улыбка короля стала шире.

Затем исчезла, сменившись свирепой хмуростью.

— Ну да, оскорблено! — Он встряхнулся, как очень большая собака. И не менее хмуро продолжил:

— Но и наполовину настолько же, как от вида моих убитых инженеров.

Хмурость исчезла. С королевским достоинством Густав обратился к Джулии отдал ей небольшой поклон:

— Если бы мисс Симс смогла, я был бы очень благодарен.

Джулия нагнулась, порылась в принесенном с собой рюкзаке и вытащила зрительную трубу и бинокль. Через мгновение, Маккей был украшен оптическим оборудованием.

— Алекс, называй цели, — скомандовала Джулия. Она настроила винтовку.

Наблюдая последовавшее затем избиение, король Швеции не мог решить, что его больше всего беспокоит. Зрелище непринужденной легкости, с которой молодая американская девушка из будущего поражала людей за треть мили или же непринужденной легкости, с которой ее шотландский жених помогал ей в выполнении этой задачи. Первое вело его в очень странный и довольно пугающий новый мир. Последнее открыло целую новую книгу.

— Бах!

— Влево пятьдесят шагов. У дерева. Красная шляпа с перьями.

— Бах!

Как страницы перелистывала.

* * *

К вечеру на почти завершенном мосту появились финны. Их было три сотни, добровольцев, в нетерпении ожидающих обещанные в качестве вознаграждения по десяти риксталлеров. Каждый нес связку мокрой соломы, которая при горении быстро скрыла конец моста от противоположного берега густым дымом. Под этим прикрытием работа на мосту была закончена, и финны пробрались на противоположный берег. Они спешно стали рыть землю, превращая полоску земли в крепость.

Тилли приказал своим орудиям начать отчаянную попытку уничтожить это новое укрепление. Отчаянную — потому что после часа контрбатарейного огня Торстенссона у католиков осталось не так и много артиллерии.

— Чертовы шведские пушки! — взревел он. — Они даже хуже, чем под Брейтенфельдом!

* * *

Всю ночь, под прикрытием темноты, дыма и батарей Торстенссона король вел свою армию через мост на косу.

Оттуда в течении дня 16 апреля шведы распространили свои силы, чтобы устроить прочные позиции по всей отмели. Густав Адольф успешно форсировал реку. У Тилли осталось два варианта — отступлении или последний штурм.

Он выбрал штурм и возглавил его сам. Вечером, с вершины на белом коне Тилли поскакал вниз по склону. Тысячи всадников и пехотинцев шли вслед за ним.

Последовавшая борьба, несмотря на краткость была непростой. Густав повел свою конницу во встречную атаку и шведская пехота во многих местах линии столкнулась лоб в лоб со своими баварскими коллегами. Если бы бой ограничился только этими силами, Тилли мог бы и выиграть. Но не тут-то было. Со всех своих позиций на противоположном берегу орудия Торстенссона вели огонь на поражение. Находившиеся на открытом месте люди Тилли подверглись мгновенному уничтожению.

— Чертовы шведские пушки! — снова прорычал Тилли. И предался горькому самобичеванию. — Мне следовало прислушаться к Валленштейну.

Это было последней мыслью старого генерала. Одно из пушечных ядер Торстенссона раздробило оба его бедра. Отважный боевой конь генерала пошатнулся под ударом, но устоял. Медленно, потеряв сознание от шока, Тилли соскользнул из седла. В последующие годы, люди которые видели это, говорили, что это было как падение крупного дерева. Большой корявый дуб, наконец, нашел свою гибель

* * *

Когда люди Тилли отнесли его в тыл, Олдрингер взял командование на себя. Но и сам Олдрингер упал через несколько минут, раненый в голову. К этому моменту войска имперцев потеряли уже четыре тысячи человек, и люди пали духом. К вечеру, пользуясь темнотой, они отступили обратно в свой укрепленный лагерь у Дуная. На следующий день под командой самого электора армия Тилли отступила в Ингольштадт. С Максимилиана Баварского было достаточно Густава II Адольфа.

— Пусть Валленштейн попытается с ним справиться, — прорычал он. — Пусть чешский ублюдок имеет дело со шведским ублюдком.

* * *

Когда Густав узнал о Тилли, он послал своего личного хирурга во вражеский лагерь.

— Сделайте для старика все, что сможете, — приказал он.

— Если и смогу, то немного, — проворчал хирург, — судя по описанию раны.

Но повиновался.

Торстенссон был не совсем доволен.

— Пусть палач Магдебурга истечет кровью до смерти, — прорычал он. Злобные выражения лиц других шведских офицеров, окружавших Густава, явно выражали согласие с артиллеристом.

Король просто сказал в ответ:

— Это последний из великой плеяды, при всех своих грехах.

Затем, будто пораженный какой-то мыслью, он повернулся к девушке, стоявшей в нескольких шагах.

— А что вы думаете? — требовательно спросил он. Девушка ответила с застенчивой улыбкой.

— Я думаю, что вы хороший человек, — последовал ее ответ.

Густав II Адольф был весьма озадачен.

— Хороший человек, пробормотал он, уходя. И покачал головой. — Хороший человек. Надо же такое сказать королю!

* * *

Тилли умер через две недели. Последний из плеяды ушел, а сменившая его плеяда сделала шаг вперед, чтобы бросить вызов королю Швеции.

Настала очередь Валленштейна. Валленштейна и его волков.

Часть шестая

тWhen the stars threw down their spears,

And water'd heaven with their tears

Уильям Блейк, "Тигр"

А когда весь купол звездный

Оросился влагой слезной

перевод Маршака

В тот великий час, когда

Воззвала к звезде звезда

перевод Бальмонта

А когда сиянье звезд

Скрыли слезы туч и гроз

перевод Vakloch

Глава 49

Кардинал Ришелье положил письмо на садовую скамейку. И присев рядом, несколько минут ненавидяще смотрел на него.

Со времени своего назначения главой Королевского Совета 13 августа 1624 года, кардинал проводил последовательную внешнюю политику. Оффициально, он, разумеется, выражал полную поддержку Контрреформации и наступлению на протестантизм. Это было необходимо, дабы сохранить поддержку католических фанатиков, как возглавляемых капуцином отцом Жозефом, так и тех что состояли в тайной организации — Обществе Святых Таинств. Но это лишь служило прикрытием для истинной цели Ришелье — усилить Францию. Что, означало — первое и главное — ослабить Габбсбургов, осбоенно испанскую ветвь семьи, правящую величайшей военной державой в Европе.

Всё пропало…

Не поднимая головы он спросил стоящего рядом человека

— Этьенн, это правда?

Этьенн Сервьен кивнул. Он являлся одним из интендантов кардинала — специальных агентов, которые поддерживали железное правление Ришелье во Франции. Официально, они являлись не более чем мелкими чиновниками, назначаемыми непосредственно короной. В действительности же, они были тайной армией доверенных лиц Ришелье — шпионами и не только. Сервьен только что вернулся с длительного задания — сначала Вена, затем Брюссель, а по дороге…

— Да, правда, — сказал он. — Я провел в Тюрингии неделю, монсеньор. Большую часть — в Грантвилле. Это всё — правда.

— Колдовство?

Сервьен пожал плечами.

— Если хотите знать мое мнение — то нет. По крайней мере, в мелочах. Я разговаривал со многими жителями-немцами, и никто из них не верит, что американское мастерство есть нечто большее чем просто великолепная механика. Некоторые из моих собеседников даже сами начали его осваивать. Что касается случившегося в целом — кто знает? Они называют это "Кольцо Огня", но похоже никто не понимает, что это было на самом деле. Общепринятое объяснение — божественное вмешательство.

Кардинал сместил взгляд на цветочную клумбу. Чудеса — чудеса. На краткий миг он задумался об очередном чуде Господнем.

Но не надолго. Ришелье мало во что верил, кроме Франции и её славы. Установление французского господства было делом его жизни, и его верования были привязаны к этой задаче. А всё что кроме…

— Чудо Господне, я и сам так считаю, — подумал кардинал.

— Колдовство! — решительно заявил он. — Явное и неприкрытое колдовство. Длань Сатаны простерлась над Тюрингией.

— Как скажете, монсеньор, — поклонился Сервьен.

Ришелье постучал пальцами по письму, его искушало желание смять бумагу в кулаке, но кардинал был не тем человеком чтобы игнорировать реальность, какой бы ненавистной она ни была.

— Хорошо, — сказал он, встал на ноги и оправил мантию. — Мы примем испанское предложение.

"Требование", — с сожалением подумал он.

— Доставьте серебро Бернарду Саксен-Веймарскому, Этьенн, и убедитесь, что он понял условия своей новой службы.

Лицо Сервьена исказила гримаса.

— Он горячая голова, монсеньор, и вообще неуправляем.

Ришелье нетерпеливо взмахнул рукой.

— Мы можем разобраться с недисциплинированностью Саксен-Веймарского позже. Сейчас мне нужно, чтобы он просто убрал свои войска в сторону, дабы испанцы могли совершить марш в Тюрингию. Это будет довольно просто сделать, даже учитывая наличие Окстенштерна неподалеку. В Германии сейчас такой хаос, что Бернард сможет найти сотню различных обоснований своим действиям.

Кардинал медленно двинулся по саду. Сервьен шел рядом с ним.

— Они никак не смогут скрыть свои терции, — заметил интендант. — Только не на протяжении всего марша из Испанских Нидерландов.

Ришелье пожал плечами.

— Это дела не меняет. Судя по донесениям, я полагаю, испанцев все равно разгромят. Пожалуй, будет даже лучше если их движение будет обнаружено — это отвлечет внимание от настоящего удара.

Сервиен распахнул глаза.

— Валленштейн тоже согласился?

— Да, я получил письмо три дня назад. Он вскоре завязнет в драке со шведами. Скорее всего — в Нюрнберге. Осада займет несколько месяцев — времени более чем достаточно, дабы задействовать его хорватскую конницу для этой цели.

Гримаса вернулась на лицо интенданта.

— Монсеньор, я видел эти их сооружения. В частности, объект, который они называют "силовая станция", построен подобно замку. Кавалерийское подразделение никак не сможет повредить такие сооружения. Лишь незначительно — и совершенно точно — не в набеге.

Ришелье бледно улыбнулся.

— Меня это не заботит. — И покачав головой добавил: — Ты слишком беспокоишься о военных машинах и фортификации. А это мелочи. Деньги, Этьенн — вот что существенно. Я могу спокойно смотреть на шведского короля, вооруженного новым причудливым оружием. Я даже могу стерпеть богатую новую республику — маленькую республику — в центральной Германии. В конце концов, мы ухитряемся сосуществовать с голландцами. Дайте срок, и если они останутся маленькими, я думаю, что мы вскоре проглотим их.

Прежде чем продолжить, он сделал несколько шагов.

— А вот чего я снести не могу, так это шведов, господствующих в центральной Европе, с прочным финансовым фундаментом. Нищие шведы никогда не будут опасны. Неприятными — будут, а опасными — нет. Богатые шведы — богатые из-за связи с этими странными Соединенными Штатами — это совсем другое дело. Лучше могущественные Габбсбурги, чем это. Как бы то ни было — Габбсбурги никогда не славились единством.

Он внезапно остановился и уставился на безобидный розовый куст.

— Я не могу достать Абрабанелей в Турции. И даже, как тебе известно — в Вене.

Сервьен кивнул, это было частью его задания — убедить Фердинанда Второго выгнать своих придворных евреев и казнить Абрабанелей, в частности. В этом, интендант не преуспел.

Тем не менее, в словах Ришелье не было упрека Сервьену. Он и не ожидал, что император Габбсбург, разгонит своих придворных евреев посреди войны — и уж явно не по подсказке своих французских противников.

Кардинал продолжил.

— Я, возможно, могу уничтожить итальянскую ветвь. Трудно сказать, особенно имея дело с венецианцами. Но, в любом случае, те не так важны. Ключевой момент — уничтожить их в Тюрингии.

Интендант опять попытался что-то сказать — еще одно возражение, судя по выражению его лица — но кардинал жестом остановил его.

— Да-да, — я знаю, что хорваты не смогут убить их всех за то время что у них будет. Это не важно. Зато они так разорят это место, что те Абрабанели, которые выживут, вскоре перенесут свои дела подальше. — Он поджал губы. — Это же евреи, ты понимаешь.

Сервьен кивнул.

— Половина жадных немцев тоже уедет. По меньшей мере половина. — Он опять поджал губы. — Торговцы. Фабриканты. Крысы в горящем амбаре.

— Да, — Ришелье наклонился и понюхал розы. — Точно.

— Но нам потом ещё придется разбираться и с испанцами, — пробормотал Сервьен. — Мы же сами пустим их в Германию.

— Умоляю, Этьенн! — кардинал продолжал нюхать розы. — Дай мне хоть минутку насладиться Божьим творением, прежде чем ты испортишь мне остаток дня.

* * *

Через несколько недель, в укрепленном лагере рядом с Нюрнбергом, Валленштейн смял письмо.

— Идиот. - прошептал он и бросил письмо в огонь. Ревущее пламя в огромном камине — Валленштейн, как обычно, занял крупнейший особняк в округе — мгновенно поглотило бумагу.

Высшие командиры имперской армии держались от камина подальше, насколько могли, чтобы еще оставаться в пределах досягаемости голоса Валленштейна. Они считали, что растопленный жарким июльским вечером камин угнетающ, даже абсурден. Но Валленштейн настаивал на огне вне зависимости от времени года.

Идиот! — повторил Валленштейн, сложил руки за спиной и посмотрел на офицеров. Затем он, явно пародируя голос сказал: — Убейте всех евреев в городе!

Пикколомини рассмеялся.

— Ха! Легко сказать — кардиналу-то. Этот придурок считает — мы с кем имеем дело? С безоружными обывателями в застенках инквизиции?

Рядом с ним усмехнулся генерал Шпарре.

— А как, во имя Господа Нашего, он думает хорваты будут их искать? — поинтересовался он. — Особенно в этом нелепом месте! Читать уличные указатели? Эти невежественные ублюдки грамоте-то не обучены.

— Да даже если бы и обучены были, — пробормотал генерал Галлас и повел массивными плечами, будто отгоняя назойливых насекомых. — Ришелье, серьезно думает, что вы можете хорватской коннице приказать убивать выборочно? — Он хмыкнул. — Они, может быть, пощадят собак, а может, и не пощадят. В конце концов, евреи — не собаки, спросите у любого хорвата.

Зал наполнился грубым хохотом. Огромные портреты на стенах, посредственные во всем, кроме размеров и дорогих рам, смотрели вниз неодобрительно. Наверное, это неодобрение, было странным. Блеклый род мелких баронов, который предоставил — вынужденно — своё родовое гнездо Валленштейну, мог похвастать лишь немногим, кроме неотесанности. Но такие люди, когда позируют для провинциального художника, практически всегда хмурятся. Возможно — в попытке выглядеть значительнее, или просто пытаясь совладать с ноющим мочевым пузырем.

Валленштейн подошел к столу в центе зала. Стол сильно выбивался из интерьера комнаты — это был большой, массивный кухонный стол, который приволокли в зал солдаты в тот день, когда Валленштейн завладел особняком. Вычурные и хрупкие стулья и диваны, привезенные из Вены, находились зале и раньше. Теперь они стали еще более хрупкими, хоть и менее роскошными — пребывание офицеров Валленштейна, задевавших их шпорами и проливавшими на них вино, не прошло для них даром.

А вот стол обладал достаточным запасом прочности, и спокойно сносил закинутые на него ноги в кавалерийских сапогах, бутылки с вином, а также огромную карту, занимавшую большую его часть.

Достигнув стола, Валленштейн оперся на него руками и склонился над картой. Офицеры собрались вокруг него. Где-то через минуту Валленштейн длинным костлявым пальцем указал точку на карте.

— Здесь! И лишь демонстрация.

Это будет задачей Пикколомини. Итальянский генерал наклонился и глянул на указанную местность.

— Ну если только демонстрация, пожалуй. А что-то большее…

Валленштейн кивнул.

— Умоляю. Я же не кардинал, и не думаю, что война просто может быть измерена монетой. Он может плевать на свидетелей, а я нет. Любая армия, которая пойдет в открытую на американцев, сломается как гнилая соломинка. И это мнение исходит от ветеранов Тилли, а не от кучки вонючих монахов и попов. — Он продолжил изучать карту. — Я не рассчитываю, что вы и впрямь возьмете Зуль. Это только отвлекающий маневр, чтобы оттянуть часть их сил.

Генералы вокруг стола расслабились. Не последней причиной, по которой Валленштейн стал крупнейшим деятелем в имперской армии было то, что его люди были ему преданы — по крайней мере за то, что он не требовал от наемников невозможного. Все офицеры лично слышали донесения. Непробиваемые стальные повозки, не имеющие лошадей, которых можно было бы убить, невероятная скорострельность, винтовки, безошибочно разящие на треть мили, даже какая-то пушка, извергающая целый ливень пуль.

— Просто демонстрация, — повторил Валленштейн и бросил короткий взгляд на Пикколомини. — Убедительная демонстрация, вы понимаете? Будет подозрительно, если они не вступят в соприкосновение. Должны быть умеренные потери.

Пикколомини пожал плечами.

— Я могу разменять пару сотен. Использую этих швабских мудаков, все равно от них ничего кроме геморроя, с тех пор как они здесь появились. Будет лучше если они сдохнут.

Валленштейн кивнул. Держа правый указательный палец на Зуле, он сдвинул второй на запад по карте, и остановил его на точке подписанной "Айзенах".

— Испанцы должны ухитриться взять Айзенах. Если они не преуспеют — пусть отходят в замок Вартбург.

Генерал Галлас шмыгнул носом.

— До сих пор поверить не могу, что американцы не разместили гарнизон там. Пусть и старый, но Вартбург до сих пор мощнейший замок в Тюрингии. Идиоты.

Валленштей покачал головой.

— Я не разделяю вашего мнения. Боюсь, что если Соединенные Штаты не разместили там гарнизон — в таком очевидном месте! — то этому есть причина. И я считаю глупым предполагать, что причиной является простая некомпетентность.

— Возможно, недостача войск, — задумался Пикколомини. — Все шпионы, которых мы туда посылали, сообщают, что они содержат только небольшую постоянную армию. — Он тоже втянул воздух. — Торговцы и банкиры — и спаси Господи, фабриканты. Вот они кто — и не более. Мне неважно, какое у них там оружие — они не думают как солдаты.

Валленштейн выпрямился во весь рост. Он был высоким, хоть и очень худым, К сорока пяти он слегка облысел ("вдовий пик"). Длинный, торчащий нос соседствовал с высокими скулами и обрамлялся тонкими усами и козлиной бородой. Рот, чья нижняя губа была изрядно мясистой и выступающей, вызывал слухи о том что его владелец — внебрачный сын кого-то из Габбсбургов. Вобщем, довольно неприглядное лицо, холодное и невыразительное. В сочетании с фигурой оно делело его довольно похожим, на общепринятое изображение Мефистофеля.

— Я тоже не думаю, как солдат, — сказал он и осмотрел своими темными глазами офицеров вокруг себя. — И поэтому вы работаете на меня, а не я на вас.

Офицеры не отреагировали на это резкое замечание. Частично, от того, что это была правда, но в основном — потому, что одергивать Валленштейна было себе дороже. Богемский генерал — хотя термин "военный подрядчик" подошел бы лучше — мог стерпеть дискуссию, спор, даже ссору, но с офицерами не уважавшими его главенство он был скор на расправу. И в том что касалось "скорой расправы", Валленштейн тоже не думал, как солдат — его душа была душой убийцы, а не дуэлянта.

— Неважно, — властно заявил он, — какой бы там ни была причина — некомпетентность, нехватка людей, или, как я подозреваю, то, что американцы знают что-то, чего мы не знаем — пусть это выясняют испанцы, а не мы.

Его офицеры кивнули в унисон. Этот коллективный жест вобрал в себя всё: удовлетворение наемников, собравшихся получить свои деньги, и пусть умирают другие.

Валленштейн снова склонился над столом и снова широко развел указательные пальцы.

— Испанцы, крупными силами, идут на Айзенах. Пикколомини, вы проводите убедительную демонстрацию на Зуль. Этого будет достаточно, чтобы оттянуть всё значительное сопротивление. И тогда…

Он отвел пальцы и хлопнул по карте ребром правой ладони.

— Хорваты — прямо через чащу леса. Охотники, которых мы наняли, заверили меня, что там есть хорошая тропа, идущая через ненаселенную местность. Хорваты выйдут на расстояние удара даже раньше, чем их обнаружат. И им не сможет преградить путь никто, кроме городских констеблей.

Он наклонился над столом, вытащил карту поменьше и положил ее поверх большой.

— Вот, — сказал он, указывая. И кивнул Галласу, которому подчинялась хорватская легкая кавалерия. — Убедитесь, что хорваты поняли. Главный удар должен прийтись сюда.

Галлас посмотрел на указанное место на карте. Это была очень хорошая, детальная карта городка — теперь уже небольшого города — называвшегося Грантвилль. Ее составили на основании дюжин шпионских докладов за последние несколько недель.

Галлас слегка нахмурился.

— Не сам город?

Валленштейн кивнул.

— Нет. О, разумеется — убедитесь чтобы порядочного размера конный отряд погромил и город — так хорошо, как только сможет. — Он коротко кашлянул. — Если они сумеют зарубить пару евреев — тем лучше. Но главный удар должен прийтись сюда.

Он подался назад и снова встал прямо.

— Кардинал Ришелье может нести чушь о деньгах, банкирах и еврейских финансовых чудотворцах. Но сердце Соединенных Штатов находится там. Я пришел к этому выводу на основании всех докладов. Именно там — это новое змеиное гнездо и именно там оно производит своих отпрысков.

Он снова наклонился и повторно указал своим дьявольским пальцем.

— Здесь. Сжечь всё дотла. Всех убить, всех зарезать. Даже собак если они там есть.

Когда раздался его собственный хохот, он был таким же грубым, как и смех его офицеров.

— Кто их знает? А вдруг это замаскированные евреи?

Глава 50

— Мне это не нравится, — проворчал Густав Адольф негромко. Он слегка помахал в воздухе письмом, которое сжимал в своих толстых пальцах. — Абсолютно не нравится.

Он поднял глаза и впился глазами в Торстенссона.

— Леннарт, ты можешь придумать хотя бы одно правдоподобное объяснение, почему Бернард начал такой маневр? Так далеко на юг?

Молодой генерал артиллерии хотел было начать какое-то саркастическое замечание типа "он хотел полюбоваться своим отражением в Женевском озере", но сдержался. Он чувствовал, что король был здорово обеспокоен. Леннарт кивнул в сторону письма в руке Густава.

— А у Акселя есть какие-то идеи по этому поводу?

Густав покачал головой.

— Нет, но он беспокоится, это очевидно.

Стоя на стенах земляного укрепления, которое шведы построили там, где речка Редниц втекает в Нюрнберг, Торстенссон повернулся и вгляделся на северо-запад. Король скопировал его движение. Оба мужчины напряженно пытались представить себе рельеф Рейнланда. О чем только думал Бернард Саксен-Веймар? У него не было никаких логических оснований для того, чтобы отвести войска так далеко на юг, до самого Кельна.

* * *

Их взгляды скользнули по огромному комплексу укреплений, окружавших город, но и король, и его генерал не остановились на этом зрелище. В большинстве своем там были грубо сооруженные земляные укрепления, и большинство из них были новыми. Как и тот редут, на валу которого они стояли — всё это было наспех построено за последний месяц.

Как только он вошел 3 июля в город, Густав мобилизовал жителей Нюрнберга на земляные работы для постройки этих укреплений. Горожане совершенно не жаловались на такое принуждение. Нюрнберг был в союзе с королем Швеции, и они были почти в экстазе от вида того, что король выполняет свое обещание: Нюрнберг не станет ещё одним Магдебургом.

Густав Адольф появился здесь в самый последний момент. Огромная армия, которую Валленштейн собрал в Богемии, была уже на подходе к городу. Насчитывающая примерно шестьдесят тысяч человек, его армия была крупнейшим войском, когда-либо выводимым в поле в ходе этой долгой и жестокой войны. Баварские войска Тилли, в настоящее время находившиеся под прямым командованием курфюрста Максимилиана, шедшие на соединение с Валленштейном, насчитывали ещё примерно двадцать тысяч человек. И Паппенхайм, Черные Кирасиры которого провели весну и раннее лето в Вестфалии, как сообщалось, тоже шел на соединение с ними. Маршрут Паппенхайма был неясен, но шведы предполагали, что он воспользуется уходом Густава в Нюрнберг для того, чтобы совершить марш по Франконии. Если это так, Нюрнбергу угрожали с трех сторон: Валленштейн с северо-востока, Максимилиан с юга, Паппенхайм с запада. Армия в сто тысяч человек вот-вот должна была подступить к Нюрнбергу, готовя ему участь, постигшую Магдебург.

В то время как горожане, под руководством шведского инженера Ханса Олафа, отчаянно строили укрепления, Густав снова вывел свою армию в поле. В течение нескольких дней шведы маневрировали вокруг приближавшегося противника, замедляя его продвижение и выигрывая время для Нюрнберга. Но 10 июля баварские и имперские войска, наконец, объединились в Ноймаркте.

Хоть у него и было вчетверо меньше сил, Густав продолжал посылать Валленштейну вызовы на бой в открытом поле. Валленштейн отказывался. Богемский военный подрядчик предпочитал более верные, пусть и более медленные, методы осадной войны. Неуклонно, уверенно, неизбежно, как подступающий ледник, его огромная армия заняла позиции, угрожающие городу. Но, к тому времени лихорадочная программа строительства укреплений привела к появлению новой оборонительной линии вокруг Нюрнберга, заменявшей старые внутренние стены города. Полоса обороны, сооруженная инженерами Густава, была спешно возведенной, но хорошо спроектированной. Она была слишком велика для того, чтобы даже Валленштейн мог окружить ее целиком.

Таким образом, богемец был вынужден "осадить" Нюрнберг, воздвигая то, что можно было бы назвать "контркрепостью". Остаток июля люди Валленштейна провели, сооружая гигантский укрепленный лагерь в нескольких километрах к юго-западу от города. Используя реку Биберт в качестве главного источника воды для армии, Валленштейн соорудил полевые укрепления протяженностью не менее дюжины миль. Ключевым пунктом укреплений Валленштейна был лесистый холм на севере, прямо напротив шведских позиций. Это холм назывался Бургшталь. Он возвышался над рекой Редниц, протекающей вдоль его восточноого склона, приблизительно на двести пятьдесят футов. По сути, Редниц служил рвом для лесистого холма, увенчанного развалинами древнего замка, называвшегося Альте Весте. Валленштейн превратил Альте Весте и весь Бургшталь в крепость. Палисады и рвы росли на холме, как грибы, а расположенные на склонах тяжелые орудия, могли стрелять в прямой видимости.

Потом наступила пауза. Раз за разом Густав совершал вылазки из Нюрнберга, бросая тем самым Валленштейну вызов на открый бой. Валленштейн не принимал вызов.

— Хватит сражений, — сказал он своим генералам. — Я покажу им, что есть и другие методы ведения войны.

Метод хладнокровного, безжалостного, как никакой другой представитель своего времени, Валленштейна был прост. Через короткое время после начала осады голод и болезни начнут бить по обеим армиям. Люди начнут умирать тысячами, а затем десятками тысяч. А у него было гораздо больше людей, чем у короля Швеции.

* * *

— Измена, — прошептал Густав. — Это может быть только измена.

Торстенссон нахмурился. Он терпеть не мог младшего герцога Саксен-Веймар, это правда. Но — измена?

— Я не вижу… — молодой генерал колебался. — Боюсь, что я не вижу логики в таком поступке, Ваше Величество. — Он указал на запад. — Это правда, что Бернард оставил дверь открытой для испанцев, если они захотят в неё войти. Но даже если в этом и была его цель, какой в этом смысл? Нижний Пфальц до сих пор заблокирован. Чтобы испанская армии могла угрожать нам, они должны…

Он запнулся, замолчал, его глаза расширились.

Король кивнул.

— Пройти по Тюрингии, — заключил он мрачно. — Что, конечно, было бы невероятно окольным путем для того, чтобы угрожать Нюрнбергу. Но что, если они и не намерены идти так далеко? Что делать, Леннарт, если их цель состоит не в походе через Тюрингию, а просто в том, чтобы напасть на именно на нее?"

Торстенссон повернул голову. Теперь он смотрел на север, а не на запад.

— Такое вполне допустимо, — размышлял он вслух. — Это, по крайней мере, делает маневр Бернарда понятным, если предположить, что он действительно совершает предательство. — Торстенссон прищурился. — Но, даже если это так, какой в этом смысл?

Плечи артиллерийского генерал дернулись. Жест выражал больше раздражение, чем недоумение.

— Я никогда не видел американцев на поле боя. Но, судя по всем полученным нами докладам и по личному отчету Маккея, который я слышал собственными ушами, они могут вдребезги разнести любую армию, наступающую на них в лоб. Особенно эти неуклюжие испанские терции.

Король фыркнул.

— Так, да. Но спроси себя, Леннарт — кто-нибудь сообщил испанцам об этом?

Теперь глаза Торстенссона были широко открыты. Как и весь высший шведский генералитет, Торстенссон был посвящен в сложные и извилистые дипломатические маневры, которыми был вынуждены заниматься их король в течение последних двух лет.

— Ришелье, — пробормотал он.

Густав кивнул.

— С большой долей вероятности. У Ришелье достаточно денег и влияния, чтобы предложить Бернарду эксклюзивную цену за предательство. Эльзас, возможно — в замену его драгоценной Тюрингии. Или Лотарингию. Дальше пара слов испанцам — которые в течении многих лет пытались найти любой предлог для того, чтобы вторгнуться в германские земли — и готово. Открытая дорога для испанской армии из Габсбургских Нидерландов для того, чтобы нанести удар по Тюрингии.

— Но Ришелье пытался не допустить появление испанцев в Германии с того самого момента, как занял свой пост, — запротестовал Торстенсон. Протест, однако, был слабым и неуверенным. Сообразительный артиллерийский генерал уже раскручивал логическую цепочку. Он начал, поглаживая бороду, размышлять вслух: — Враждебность по отношению к Испании была краеугольным камнем его внешней политики, это правда. Но теперь, когда ваши позиции в Центральной Европе стало настолько сильны, он не может не думать о противовесе.

— Совершенно верно. А спроси-ка себя, почему моя позиция стала настолько сильна? — Густав пренебрежительно махнул рукой. — Причина не в моей армии. Ришелье — делец и финансист, а не солдат. По его же словам, миром правит золото.

Торстенссон ещё энергичнее начал дергать себя за бороду.

— Да. Да. Тюрингия — ключ и к этому. Пока американцы прочно удерживают её, у нас есть надежная база снабжения и гарантированный источник денежных средств. Это сделало нас полностью независимым от любых иностранных спонсоров. — Он поджал губы. — По правде говоря, я должен был бы сказать 'сделает'. Для того, чтобы всё устоялось, понадобится несколько месяцев. Но Ришелье — это человек, привыкший думать на перспективу в гораздо большей степени, чем большинство живущих на этом свете.

Он опустил руку и посмотрел прямо на своего короля.

— Но я все еще не понимаю, чего же надеется достигнуть Ришелье. Если не предполагать, что он просто хочет увидеть испанскую армию избитой и окровавленной.

Густав невесело ухмыльнулся.

— Он наверняка не расстроится из-за этого. — Король пожал плечами. — Я и сам не понимаю логики происходящего, Леннарт. Но я что-то ощущаю. Какую-то возню.

Он замолк на несколько секунд. Затем, не спеша, хулиганистая улыбка начала расползаться по его лицу. Его голубые глаза, казалось, танцевали и искрились.

— Решено! — воскликнул король. Он упер руки в бока и, улыбаясь, сказал Торстенссону: — Я считаю, что мы должны отправить в Тюрингию небольшую экспедицию, чтобы разобраться во всём этом. И я знаю человека, который должен будет возглавить ее!

Торстенссон нахмурился.

— И кто же? Один из ваших шотландских полковников? Или, возможно… — смысл хитрого блеска глаз короля, наконец-то дошел до сознания генерала. Глаза Торстенссона почти выскочили из орбит. — Не хотите же вы сказать…

— Хочу! Именно он! — весело воскликнул король. — Капитан Гарс! — Он хлопнул в ладоши. — Он будет в восторге от такой перспективы, могу тебя в этом уверить. Капитану Гарсу ничуть не меньше, чем мне, надоела эта несчастная осада. И есть достаточно времени для того, чтобы он сходил в разведку и вернулся, прежде чем случится что-нибудь важное.

Король повернул голову и посмотрел на видневшийся вдали Бургшталь.

— Ты знаешь не хуже меня, Леннарт, что Валленштейн не намерен вызывать меня на открытый бой. Это паук намерен просто сидеть там ещё несколько месяцев, если понадобится, пока люди умирают вокруг него. Он ценит людей не больше, чем пьяный матрос — гроши. — И ещё раз хлопнул в ладоши. — Да! Вполне достаточно времени для того, чтобы капитан Гарс выполнил свою задачу и вернулся. Более, чем достаточно.

К этому моменту Торстенссон уже свирепо хмурился.

— Ваше Величество, — запротестовал он, — но вы ведь уже многие годы не использовали капитана Гарса для чего-либо подобного!

Король ответил еще более хмурым и свирепым взглядом.

И что? — потребовал он. — Ты смеешь утверждать, что не уверен в этом человеке?

Торстенссон, оправдываясь, залепетал: — Ну… нет. Конечно же нет!

Веселое настроение короля вернулось.

— Ну, значит, решено! — и он добродушно похлопал Торстенссона по плечу. — Значит, это будет капитан Гарс.

Приняв решение, Густав мгновенно перешел на другую тему. Он повернулся к своему телохранителю, Андерсу Юнссону.

— Ты слышал?

Юнссон солидно кивнул. Король продолжал: — Обеспечь капитану Гарсу отряд кавалеристов, Андерс. Наш добрый капитан неравнодушен к Вестготам, как все знают. И проверь, чтобы у него было достаточно и финнов и несколько саамов.

Густав весело ухмыльнулся.

— И я думаю, что приставлю и тебя к капитану, Андерс. — Он потыкал толстым пальцем в сторону Нюрнберга. — Там для меня явно не будет никакой опасности, в самом центре этих великолепных укреплений. Не так ли?

Юнссон солидно покачал головой.

— Вот и отлично, — сказал король. Он быстрым шагом направился к лестнице, ведущей вниз с вала. Казалось, он почти подпрыгивает от радости. И через плечо: — Капитан Гарс будет в восторге!

Когда он ушел, Юнссон и Торстенсон посмотрели друг на друга.

— Капитан Гарс, — пробормотал Юнссон. — Чудеса.

Лицо Торстенссона выражало смесь беспокойства и удивления от создавшейся ситуации.

— Присмотри там за ним, Андерс, ладно?

Ответ был предельно флегматичен.

— За этим сумасшедшим? Невозможно.

Глава 51

— Что, чёрт побери, они делают, Генрих? — потребовал ответа Том Симпсон. Величественно возвышаясь над всеми, капитан американцев смотрел поверх вала, возведённого поперёк дороги, ведущей к южной стороне города Зуль. Спешно выстроенные полевые укрепления были расположены у северного края большого луга. Луг был около двух сотен ярдов в длину, и чуть меньше в ширину. Маленький ручей бежал посреди луга, пересекая дорогу.

Его командир пожал плечами. Бинокль висел на шее Генриха, но он им не воспользовался. Приближающиеся наёмники уже выходили на луг, причём, на самое открытое место.

Том поднял бинокль и осмотрел луг. Через несколько секунд он поднял окуляры выше и начал медленно изучать лес, покрывавший холмы поодаль.

— Мне это не нравится, — проворчал он.

Генрих, рядом с ним, улыбнулся. Если он и имел какие-то критические соображения насчёт своего молодого и неопытного офицера, то они, вобщем, относились к тому, что Том настаивал на поисках сложностей там, где их не было. И куда чаще, чем наоборот.

— Слишком много футбола, — пробормотал он.

Том опустил бинокль и посмотрел на него с подозрением.

— Ты это о чем?

Хитрая улыбка Генрих стала шире.

— Это значит, мой друг, что ты все еще продолжаешь думать, будто ты на игровом поле. Вместе с врагами, которые прикрываются затейливыми правилами игры.

За исключением английских фраз 'игровое поле' и 'правила игры', Генрих произнёс последние две фразы по-немецки. На этой смеси языков английские спортивные термины звучали особенно нелепо, на что, собственно, Генрих и рассчитывал.

Том фыркнул.

— Да что ты знаешь о правилах игры? Каждый раз, когда я пытался растолковать вам про футбол, вы либо погружались в сон, либо в очередную кружку пива.

Как и Генрих, сейчас Том говорил по-немецки. Его владение языком улучшалось быстрее, чем у любого взрослого американца в Грантвилле. Это не значит, что Том уже говорил свободно — пока ещё не совсем — но он уже был способен поддержать любой разговор.

— Это потому, что игра слишком сложная, — возразил Генрих. Его руки изобразили зигзаг туда-сюда. — Этот бежит в ту сторону, тот бежит в эту сторону. — Он покрутил указательным пальцем. — Другой бегает кругами, запутывая противника — ха! Удивительно, как вы не падаете от головокружения.

Том усмехнулся: — Это не моя проблема. Я никуда не бегаю, кроме как прямо вперёд — прямиком в парня передо мной.

— Великолепно! — усмехнулся Генрих. Он хлопнул Тома по плечу левой рукой, одновременно показывая на луг правой. — Тогда у тебя не будет никаких трудностей с этим. Они сейчас подойдут прямо к нам — хорошие солдаты! — и мы их раскатаем. Что тут сложного?

Улыбка Тома исчезла, сменившись хмурым взглядом. — Чёрт возьми, Генрих это же не имеет смысла. Они уже должны знать…

Генрих перебил его.

— Нет, не знают! Том, послушай меня. У тебя нет опыта с наёмными войсками. Те люди, — он мотнул головой в сторону луга, — скорее всего, не имели связи с Тилли. А если и имели, то проигнорируют всё, что им сообщили тупые баварцы.

Он видел, что слова не убедили Тома. Генрих усмехнулся. Кивнув, он указал на лес за лугом.

— Что? Ты думаешь, в том лесу прячется кавалерия? Собирается довести до конца свой хитрый манёвр? И ожидает лишь подходящего момента для внезапной атаки?

Том заколебался. Генрих улыбнулся.

— Двойной обратный финт? Так вы это называете в футболе?

— Ладно, — проворчал американец. — Возможно, ты прав. — Он снова поднял голову над бруствером и мягко сказал: — Скоро мы всё узнаем. Они начали пересекать ручей.

Генрих лениво поднял свою голову и всмотрелся в порядки врага.

— Швабы, я думаю. Жалкие, невежественные ублюдки.

Губы Тома дрогнули.

— Все они?

— Каждый урождённый шваб, — пришёл твёрдый ответ. — Затем губы Генриха шевельнулись. Возможно, тоже дрогнули. — Я из Верхнего Пфальца, ты знаешь.

— Как будто ты не рассказал мне это уже достаточно много раз. Забавно, однако, — тяжёлые брови Тома нахмурились. — Я тут недавно говорил с вестфальцем, и он клянётся, что каждый из Пфальца, и Верхнего и Нижнего, причем в один голос утверждают это — все урождённые…

— Вестфальцы! — фыркнул Генрих, — ты не должен верить словам этих людей. Для начала, они все скотоложцы — любители позабавиться с козами. Короче, все ублюдки.

Том хотел было сказать в ответ какую-нибудь колкость, но промолчал. За всей расслабленной небрежностью позы и манер собеседника, Том осознал неожиданный прищур его глаз. Пока они трепались, немецкий ветеран ни разу не оторвал взгляд от врага. Том позавидовал его расслабленному самообладанию. Сам Том, лично, чувствовал себя натянутым, как барабан.

— Семьдесят ярдов, — пробормотал Генрих. — Хорошо. Он поднёс к губам висевший на шее свисток. Но прежде, чем дунуть в него, он подарил Тому хитрую улыбку.

— Как ты там говорил? Ах, да — мяч в игру.

Раздался свисток. Мгновением спустя три сотни американских солдат привстали из-за бруствера и начали поливать швабов свинцом.

* * *

Пять минут спустя стрельба прекратилась. Генрих покрутил головой. Его хитрая улыбка вернулась к нему.

— Как ты там говорид? Ах, да, разгромный счёт, кажется.

Том ничего не ответил. Он оценил шутку, но не мог всерьёз разделить его веселье. В отличие от Генриха, Том не был ветераном дюжины сражений. Он не сводил сосредоточенного взгляда с отступающих и спотыкающихся вражеских солдат, чтобы не смотреть на трупы, раскиданные по невинному лугу. Или на прелестный ручей, внезапно ставший красным.

— Зачем они вот так? — прошептал он. Его глаза оценивали лес вдали. — Взяли бы кавалерию, попытались бы ударить с фланга или что-нибудь еще.

На что прозвучал ответ.

— Швабы, чего ты ожидал?

* * *

На самом деле, в том лесу всадники были. Но это не была кавалерия Валленштейна. Это были лопари на службе короля Швеции. Густав Адольф полагал, и вполне искренне, что саамы — лучшие разведчики в Европе.

И, возможно, он был совершенно прав.

Финн, командовавший разведотрядом саамов, осадил коня.

— Как интересно. Пошли, капитан Гарс захочет узнать подробности.

* * *

Капитан Гарс поднялся над седлом, встав на стременах. Он задрал голову кверху, пытаясь еще услышать звуки оружейной стрельбы, недавно доносившиеся с севера. Но теперь там было тихо. Пальба, которую он слышал, продолжалась не больше нескольких минут.

— Сколько? — спросил он сердито.

Разведчик-финн помахал рукой туда-сюда.

— Швабы, может тысячи две.

— А с другой стороны?

Он пожал плечами.

— Несколько сотен, не более. Трудно сказать точнее. Они ведут бой как настоящие охотники.

Последняя фраза, которую финн почти пролаял со своим сельским акцентом, была полна одобрения. Разведчик, подобно большинству финнов и всем лопарям, полагал, что цивилизованный метод ведения войны — палить из ружей, стоя во весь рост, почти глаза в глаза — был одним из верных признаков того, что цивилизация не столь хорошая штука, как кажется, и зря ее превозносят.

Он закончил с усмешкой: — Умные люди, эти американцы. Кем бы они не были.

Капитан Гарс хмыкнул: — Значит, всё кончено?

Финн фыркнул: — Это была кровавая баня. Если бы швабы не были так тупы, они бы драпанули уже через минуту.

— Нет ли шанса, что они захватили Зуль?

Единственным ответом разведчика стала презрительная усмешка.

Капитан Гарс кивнул: — Не наша проблема. Но все же…

Он скрутил своё огромное тело в седле и посмотрел на маленькую группу разведчиков-лопарей, сидящих на своих лошадях в нескольких футах от него.

— Пара тысяч, говоришь?

Как и финн-разведчик, капитан говорил по-фински. Всего несколько лопарей знали какой-либо ещё язык, кроме собственного.

Головной разведчик-лопарь поморщился: — Примерно, капитан. Они следовали по узкой тропе. Всю землю изрыли, должно быть две тысячи. Может больше.

— И ты уверен, что это хорваты?

Лопарь снова поморщился: — Предполагаем. Но кто ещё? Хорошие всадники.

Капитан Гарс посмотрел вдаль, глядя немного правее от севера. Тюрингский лес был в этом направлении весьма густым. В основном необитаемым, по оценкам лопарей. По такой местности хорошая лёгкая конница может двигаться совершенно незаметно столь долго, сколь у неё имеется с собой провианта. Лопари обнаружили след, менее, чем в двух милях впереди. Если их оценки были точны — а капитан Гарс тоже полагал лопарей лучшими разведчиками Европы — большая часть кавалерии держалась отдельно от армии, марширующей на Зуль, и двигалась по лесу к востоку от дороги.

Хорваты были хорошей лёгкой кавалерией. Лучшей в императорской армии. Капитан Гарс решил, что лопари правы. Кто ещё это мог быть?

Капитан не был знаком конкретно с этой частью Тюрингенвельда. Но даже с учётом неровности рельефа, кавалерия такой численности могла преодолеть перевал невысоких гор за два дня. Не более, чем за три. По прямой, отсюда до сердца юго-восточной Тюрингии — не более сорока миль.

Или, возможно, до Заальфельда, если хорваты свернули бы дальше к востоку. Но капитан не думал, что их целью был Заальфельд. К нему можно добраться куда легче с противоположной стороны, следуя за рекой Заале. Учитывая, что войско короля Швеции было сосредоточено в Нюрнберге, ничто не мешало Валленшейну направить армию на Заальфельд напрямую.

Была только одна логическая причина отправить большие кавалерийские силы таким маршрутом.

— Они планируют внезапную атаку на Грантвилль, — решил он. — Это крупный рейд основных сил конницы. Не победить, а просто уничтожить.

Сидя на коне рядом с капитаном, Андерс Юнссон вздохнул. Он уже пришёл к такому же выводу. И, что хуже всего, уже знал, что капитан Гарс решит предпринять.

— Мы следуем за ними.

Слова, казалось были высечены из гранита.

Андерс попробовал аппелировать к логике.

— Две тысячи, сказали лопари. А нас всего четыре сотни.

— Мы следуем за ними, — повторил капитан. Он свирепо посмотрел на Юнссона. Ты, конечно же, не собираешься со мной спорить?

Андерс ничего не ответил. Нет, разумеется.

Капитан Гарс пришпорил коня.

— И двигаемся быстро! Враг уже опережает нас на полдня пути.

Глава 52

Майкл решил в первую очередь разобраться с полевой артиллерией. Его уверенность в себе как в полевом командире выросла настолько, что он не стал советоваться с Фрэнком. Испанцы, как это было принято в семнадцатом веке, выдвинули артиллерию на позицию перед строем пехоты. Гладкоствольным пушкам, стреляющим круглыми ядрами, была необходима бесприпятственная линия огня для того, чтобы показать свою эффективность на поле битвы. Если перед ними стояла масса пехоты, это было невозможно. Майкл понимал логику данного решения, но все-таки находил такой принцип каким-то нелепым.

— К разговору о неприкрытых позициях… — пробормотал он, опуская бинокль.

— Какие будут приказы, шеф? — спросила его радиооператор.

Майкл усмехнулся.

— Никак не привыкну к этому выражению из твоих уст, Гейл.

Он протянул руку и взял микрофон.

— Гарри, это Майкл. Выдвигайте БТРы. Двигайтесь по дороге номер 4, а затем поворачивайте на юг, на 26-ю. Испанцы установили свои полевые орудия к востоку от дороги. Вы сможете врезаться прямо между артиллерией и пехотой.

Голос Гарри Леффертса, потрескивая, донесся из радио.

— Как насчет кавалерии?

— Мы позаботимся о ней позже. Фрэнк достаточно легко сможет удерживать свои позиции, даже если не будет использовать M-60. У нас есть шанс разобраться с их артиллерией прямо сейчас.

Ответ Леффертса, как и весь диалог, был, как это ни печально, весьма далек от стандартов военного протокола радиообмена.

— Понял. Сделаем, шеф.

Из отдаленной рощи, находящейся к северо-западу от этого участка стен Айзенаха, до Майкла донеслись звуки заводящихся двигателей БТРов.

На его лицо вернулась усмешка.

— И я чертовски уверен, что никогда не привыкну к этому обращению, исходящему из уст Гарри.

Гейл усмехнулась не менее широко.

— Почему бы и нет? Разве ты у нас не настоящий подающий надежды На-пу-ле-вон?

— Отвали, — фыркнул Майкл. — Я стану военным гением не раньше, чем рак на горе свистнет. — И отдал ей микрофон радио: — Свяжись с Фрэнком и сообщи ему об изменении планов. Я хочу поговорить с Алексом.

Гейл кивнула. Майкл отвернулся от стены редута и поспешил к лестнице, ведущей вниз с насыпи. К тому времени, как он, перепрыгивая через две широкие каменные ступени зараз, спустился во двор, где ждала конница, Маккей и Леннокс уже рысили к нему навстречу.

После того, как Майкл объяснил новую ситуацию, Алекс скривился. Леннокс нахмурился. Майкл с трудом удерживался от смеха. На лицах шотландцев отражалась смесь удивления и раздражения.

Лицо Леннокса, в основном, выражало раздражение.

— Ох, эти мягкосердечные американцы, — проворчал он. — Мы бы сделали лучше.

— Хватит, — скомандовал Маккей. — Здесь командует генерал Стирнс.

Леннокс смолк, но было достаточно очевидно, что он не был доволен. Майкл решил объясниться.

— Я понимаю, что у нас было бы больше шансов разгромить всю армию, если бы я подождал. Но наша первая обязанность состоит в обеспечении безопасности Айзенаха. Без этих пушек у испанцев вообще нет шансов пробить его стены.

Леннокс воздержался от очевидного возражения. У них в любом случае нет шансов. Алекс подергал свою бороду.

— Полагаю, ты хочешь, чтобы мы погнали ублюдков после того, как БТРы разорвут артиллерию в клочья?

Майк кивнул. Алекс стал ещё более энергично дергать бородку.

— И ты по-прежнему намерен…?

— Да! — ответ Майкла был мгновенным и недвусмысленным. — Гоните их к Вартбургу, Алекс. И не подвергайте своих людей большей опасности, чем нужно. Я хочу, чтобы наши потери были как можно меньше.

Выражение на лице молодого шотландского офицера достаточно ясно говорило, что он не испытывал восторга по поводу планов Майкла. Но он воздержался от спора. Александр Маккей определенно не считал Майкла Стирнса "военным гением", но он непоколебимо верил в субординацию и принцип единоначалия.

Мгновением спустя Маккей и Леннокс начали отдавать приказы кавалеристам. Через несколько секунд район сосредоточения конников бурлил лихорадочной активностью, как пчелиный улей в разгар летнего дня. Утрамбованная земля становилось ещё тверже под копытами тысяч топчущихся лошадиных ног.

Айзенахские ополченцы, охранявшие ворота, были тут единственными пехотинцами. Но они могли привести в движение механизм ворот, будучи под защитой каменных стен караульни. Майкл же был на открытом месте. Он прыгнул обратно к лестнице и побежал вверх, опять перепрыгивая через две ступеньки за раз. Он ни в малейшей степени не испытывал желания оставаться, будучи пешим, на площадке, где тысяча всадников выстраивала своих скакунов для атаки. Стук. Плюх. Ой, я извиняюсь. Сэр, я очень сожалею по поводу происшедшего.

Как только он вернулся на стену редута, Гейл снова протянула ему радио. Он искоса посмотрел на неё.

— Проблемы?

— Нет, — ответила Гейл. — Если не считать того, что Фрэнк приказал мне передать тебе, что ты мягкосердечный слабак.

Майкл улыбнулся. Он снова поднес бинокль к глазам.

— Да, я знаю, — пробормотал он. — Это грязная работа, но кто-то же должен ее делать.

Улыбка Майкла исчезала по мере того, как он изучал испанские терции за стенами Айзенаха. Вся армия включала шесть терций, примерно двенадцать тысяч человек, по его оценкам, плюс примерно две тысячи кирасир, расположенных на флангах строя. Это не являлось такой уж огромной армией, по меркам того времени, но это все же были достаточно значительные силы. Достаточно большие для того, чтобы обратить сельскохозяйственные земли, через которые они прошли, в бесплодные пустоши. Майкл мог видеть горящие фермы за их спинами. К счастью, сельские жители давно уже укрылись в стенах Айзенаха. Но разрушения были, тем не менее, достаточно сильными.

Испанская пехота была в примерно пятистах ярдах. Командир испанцев остановил свою пехоту, чуть не доходя до дороги, в то время как артиллерия начала занимать позиции по другую её сторону, чуть ближе к стенам. Было совершенно очевидно что, он намеревался начать свою атаку на Айзенах с артобстрела.

Дорога шла с севера на юг, к западу от города. Теперь она официально называлась Федеральная дорога номер 26. Дорога номер 4, по которой сейчас вел десять БТРов Гарри, пересекала вторую примерно в двух милях к северу. Американцы, следуя своим традициям, настаивали на нумерации для основных дорог в новых Соединенных Штатах, которые теперь включали всю южную Тюрингию от Айзенаха до Геры. Немцы полагали этот обычай странным, но смирились с ним без лишних жалоб. По сравнению со всеми остальными американскими странностями, нумерация дорог была такой мелочью. К тому же, немцы обратили внимание, что все дороги, которые получили "официальный" статус, были улучшены и снабжены водоотводными канавами вдоль обочин. Многие из них даже получили гравийное покрытие. Так что местные фермеры были вполне удовлетворены нововведением, снижавшим нагрузку на повозки и тягловых животных.

— Мягкосердечный… — прошипел Майк, обращаясь к самому себе. — Нет, Фрэнк, не совсем так. Просто я знаю, куда ведет иная дорога.

Он опустил бинокль и повернул голову на северо-восток. Меньше, чем через три секунды, он увидел первый из БТРов Гарри, с грохотом выскочивший из-за невысокого холма, скрывавшего их приближение.

— Господи, как же меня тошнит от того, что сейчас произойдет, — пробормотал он.

Гейл недослышала его реплику.

— Что-то не так с БТРами?

— Нет, Гейл, — мягко ответил Майк. — Всё в порядке. Гарри порвет испанцев на части. — Он бросил на нее быстрый взгляд: — Именно это меня и беспокоит.

Гейл, в свою очередь, недоуменно фыркнула. Было очевидно, что она его не поняла.

— И вот эта твоя реакция — именно то, что волнует меня больше всего, — подумал Майк. Он опять поднес бинокль к глазам, сосредоточившись на молниеносной атаке Гарри. Дай им несколько лет, и слава Кортеса и Писарро может и поблекнуть. Настоящие чистокровные идальго, черт бы их подрал.

* * *

— Огонь! — заорал Леффертс, сидящий в бронированной кабине переднего БТРа. Эффект его слов, донесенных до других БТРов установленными на машинах Си-Би радиостанциями, был подобен извержению вулкана. Ружья, выглядывавшие из бойниц, прорезанных по обоим бортам бронированных грузовиков-углевозов, открыли огонь. Большинство из них было перезаряжавшимися вручную помповками или магазинками со скобой, но хватало и самозарядок. Их скорострельность, разумеется, не дотягивала до стандартов автоматического оружия, но она, тем не менее, потрясла до глубины души испанских пехотинцев, в изумлении глазевших на БТРы.

Американские солдаты, стрелявшие по находившейся справа от грузовиков испанской пехоте, просто старались стрелять настолько быстро, насколько это было в их силах. Не было смысла тратить время на прицеливание. Передние шеренги испанцев были меньше чем в тридцати ярдах от дороги. Практически каждая пуля, выпущенная с такого расстояния в толпу стоящих плечом к плечу людей, находила свою цель.

Стрелки, сидевшие по левому борту броневиков, должны были тратить какое-то время на прицеливание перед каждым выстрелом. Им было поручено перебить орудийные расчеты, а каждый канонир или ездовой был индивидуальной целью, а не частью плотно сбитой толпы. Но дистанция была столь же минимальна — даже еще меньше, если говорить о крупнокалиберных пушках — так что прицельный огонь не был такой уж сложной задачей.

Голос радиста с последнего БТРа колонны раздался из динамика Си-Би станции внутри машины, в которой находился Гарри.

— Мы внутри их строя, — проорала она.

Гарри немедленно отдал новый приказ: — Остановить колонну!

Все десять БТРов остановились. Все броневики сейчас находились "в зоне" — внутри боевых порядков испанской армии, давая возможность стрелкам бесприпятственно вести огонь по врагу. Они стояли на 26-й дороге по направлению на юг, отделяя испанскую пехоту от артиллерии. После того, как колонна остановилась, темп огня стрелков вырос, как и процент попаданий.

Результатом стала кровавая бойня. Несколько терций умудрились ответить залпами аркебуз, но это был отчаянный и безнадёжный акт отчаяния. Стальные бока броневиков были непроницаемы для сравнительно низкоскоростных свинцовых шариков, выпускаемыех аркебузами. С тем же успехом испанцы могли кидать куски гальки.

Шины были несколько более уязвимы, но лишь самую малость. В любом случае, только несколько выпущенных испанцами пуль попало в шины, и то абсолютно случайно. Испанцы никогда раньше не встречались с диковинными американскими машинами — большинство солдат до сих пор глазело на них в недоумении — и им даже в голову не приходило стрелять по шинам. А те пули, которые попали в них, не принесли никакого вреда. Ведь шины угольных грузовиков не были, мягко говоря, тонкостенными и легко рвущимися; и, опять-таки, круглые пули аркебуз семнадцатого века с трудом могли пробить толстенную резину.

Американцы потеряли одного человека. Случайная пуля залетела в амбразуру одного из броневиков и убила стрелка. Тот умер мгновенно — свинцовый шарик двухсантиметрового диаметра разнес его голову вдребезги.

С другой стороны, урон, нанесенный американскими солдатами противнику, был воистину ужасен. Не прошло и минуты с начала боя, как те из артиллеристов, кто остались целыми и невредимыми, уже улепетывали от своих орудий, надеясь спрятаться от несущих смерть повозок в близлежащем лесу. Сразу после этого американцы, сидевшие у бойниц на этой стороне БТРов, прекратили огонь. У них просто не осталось целей.

Однако бой продолжал бушевать с другой стороны броневиков. По самой своей природе испанские терции были столь плотными построениями, что стоявшие в первых рядах просто не могли никуда деться. Задние ряды плотно подпирали их. Кроме того, это были не простые наемники, это были испанские пикинеры и аркебузиры. Испанская пехота, по общепринятому мнению, была лучшей в Европе. Даже по стандартам своего жестокого времени эти люди были свирепыми храбрецами. 'Удерживай позицию и не хнычь' было для них безусловным рефлексом.

Три терции даже умудрились атаковать. Спотыкаясь о трупы своих павших товарищей, испанцы ринулись к дороге со своими пятнадцатифутовыми пиками наперевес.

Разумеется, у атакующих не было шансов уничтожить БТРы. Для этого им нужны были бы гранаты, а испанские пехотинцы не были оснащены подобным оружием. Однако, у пикинеров был шанс заставить броневики замолчать, просто тыкая пиками в амбразуры в бортах и таким образом заставив американских стрелков прекратить огонь.

Однако они так и не смогли приблизиться достаточно близко к машинам, чтобы попытаться это сделать. Как только первые ряды атакующих достигли дороги, самодельные мины направленного поражения, прикрепленные перед боем к бортам американских грузовиков, были приведены в действие. Шквал шрапнели хлестнул по атакующим, сметая их с дороги. В одно мгновение сотни людей были убиты или ранены.

Шок, испытанный испанцами от нового оружия, был слишком велик даже для них. Выжившие в атаке повернули назад. К этому моменту пикинеры и аркебузиры в задних рядах тоже начали отступать, наконец-то позволив передним рядам сделать то же самое. В течении следующих двух минут отступление испанской пехоты под огнем американцев сделалось всеобщим и неудержимым.

К тому моменту, как конница Маккея вышла на вылазку из Айзенаха, отступление превратилось в бегство. Испанские кирасиры, не менее храбрые, чем пехотинцы, бросились в контратаку. Однако, это была отчаянная и безуспешная попытка. Как только испанская кавалерия показалась перед позициями его отряда, Фрэнк приказал открыть огонь. Его бойцы скрывались в окопах и за рогатками в сотне ярдов от стен Айзенаха. Они стреляли по всадникам, находившимся в открытом поле не далее двухсот ярдов от них. Ещё до того, как первые испанские кавалеристы сшиблись с атакующим отрядом Маккея, ряды испанцев изрядно поредели.

Маккей обрушился на них с силой и неумолимостью кузнечного молота. Хотя формально его отряд и был частью шведской королевской армии, в реальности они были кавалерийской частью армии Соединенных Штатов — и были соответственно снаряжены. Большинство всадников — к этому моменту в основном немцы, изрядно разбавившие первоначальное шотландское ядро полка — были вооружены американскими пистолетами или револьверами. Результат стычки с испанцами, вооруженными саблями и пистолями с колесцовыми замками, был предрешен. Испанские кирасиры были опрокинуты меньше чем через три минуты после начала стычки. Уцелевшие в бою бежали, подавленные небывалой огневой мощью, с которой им довелось столкнуться.

Маккей мог устремиться в погоню, что неминуемо привело бы к резне. Но он приказал своим людям остановиться. В глубине души он испытывал некие сомнения по поводу разработанного Майком плана битвы, но он был слишком дисциплинированным солдатом, чтобы нарушить приказ.

Через пятнадцать минут после того, как БТРы открыли огонь, битва у Айзенаха была окончена. Ошеломленные испанские пехотинцы и кавалеристы отступали в полном беспорядке. Пока Маккей и его люди загоняли их к видневшемуся вдали Вартбургу, выбравшиеся из БТРов стрелки захватили брошенные испанцами пушки. Ещё через пятнадцать минут ворота Айзенаха были широко открыты, и сотни окрестных фермеров, мобилизованных в городское ополчение, облепили орудийные лафеты, покатив трофеи в сторону города.

Тем временем командир испанского экспедиционного корпуса ухитрился привнести какое-то подобие дисциплины и порядка в ряды своих подчиненных. Ему не потребовалось много времени для того, чтобы сделать вполне очевидный в данной ситуации вывод. Они были наполовину разгромлены в сражении в открытом поле. Пора было искать убежища за стенами укреплений. Но где?

Где же ещё? Древний Вартбургский замок был в пределах прямой видимости, угнездившись на вершине холма к югу от них. Более того, испанцы уже осматривали его — ещё когда шли по направлению к Айзенаху. Посланный в разведку конный отряд обследовал замок и обнаружил, что он был покинут. Ещё тогда испанский генерал был поражен этой новостью. Безумны они, что ли — эти американцы — оставить без гарнизона сильнейшую крепость в округе? Но сейчас он был более, чем счастлив от того, что может использовать глупость врага.

* * *

Майк наблюдал в бинокль за отступлением испанцев до тех пор, пока не убедился, что те действительно спешат к Вартбургу. К тому моменту, когда он наконец-то опустил бинокль, Грег Сорбара и командиры его специального артиллерийского подразделения собрались вокруг Майка на стене редута.

— Ну что, мы в деле? — поинтересовался Сорбара.

Майк кивнул.

— К наступлению темноты они должны там окопаться. Мы начнем спецэффекты после полуночи. А с рассветом начнем обстрел бомбами.

Его слова вызвали недовольное фырканье трех молодых парней, уставившихся на него. Ларри Уайлд, Джимми Андерсен и Эдди Кантрелл, как было несложно заметить, не одобряли его решение.

В мире нет ничего страшнее гнева оскорбленного реконструктора.

— Нет, — сказал Майк. — Я не начну бомбардировку до наступления рассвета.

— Мы должны использовать преимущества, которые даст нам темнота, — протестующим тоном заявил Джимми. — Она усилит неразбериху.

Майк усилием воли стер оскал со своего лица. Но не смог удержать тяжелый вздох. Кто в этом мире кровожаднее невинных детей?

— Это именно то, чего я пытаюсь избежать, Джимми, — сказал он с напором. Он указал в сторону отступающей испанской армии, всё ещё держа в руке бинокль: — Вы, возможно, полагаете, что это просто оловянные солдатики, но я так не считаю. Они — тоже люди, черт возьми!

Трое юнцов поежились от нескрываемого гнева, прозвучавшего в голосе Майка. Тот решил довести свою мысль до конца: — Это и так будет кошмарное дело. По крайней мере, я хочу быть уверенным в том, что те из них, кто пожелает сдаться — будут иметь такую возможность. Я не хочу, чтобы они погибли просто потому, что в кромешной тьме не смогли найти дорогу из замка. Вы поняли?

Единственным ответом были угрюмые выражения их физиономий. Огорчение, смешанное с разочарованием.

— Пора идти, парни, — скомандовал Феррара. Троица юнцов с большим рвением устремилась прочь от форта.

Майк что-то пробормотал. Феррара повернулся ухом к нему.

— Что ты сказал?

Майк покачал головой.

— Не обращай внимания.

Феррара направился вслед за своими подчиненными. Майк смотрел на Вартбург. Мрачный замок, казалось, пялился в ответ своим собственным зловещим взглядом.

— Настоящие чистокровные идальго, — пробормотал он снова. — Нет уж, мы должны найти иной путь.

Глава 53

— Вы уверены? — пискнула Джулия. — Я имею в виду, вы, как бы, абсолютно уверены? — Следующую фразу она протараторила торопливой скороговоркой. — Я думала, это грипп или что-то в этом роде. Зараза сейчас свирепствует, вы же знаете. В тяжелой форме. Может быть, желудочный грипп, расстройство желудка, вот и все. Я отправилась бы в Айзенах, если бы Алекс не настаивал, чтобы я к вам сходила, а Майк поддержал его. Он не взял меня с собой.

Она смотрела на доктора, как бы говоря: Это все твоя вина!

Джеймсу Николсу удалось сохранить абсолютно каменное в своей невозмутимости выражение лица. Это было нелегко. Лицо молодой женщины, сидевшей на стуле в его кабинете, выражало целую гамму эмоций. Беспокойство, огорчение, понимание — смешанное с с возмущением и негодованием.

— Подразумевается, что эти штуки эффективны, — зарычала она.

Джеймс открыл рот. Джулия не дала ему вставить ни звука.

— Да, подразумевается!

Он снова попытался заговорить. И снова Джулия не дала ему вставить ни звука.

— Алекс меня убьёт, — простонала она. — Я обещала ему, что он может ни о чем не беспокоиться! — Она прижала руку ко рту и пробормотала: — Что же мне теперь делать?

Джеймс решил, что у него появился шанс вставить словечко.

— Джулия, нужно было использовать диафрагму только в сочетании с контрацептивами.

— Они кончились во всех магазинах и аптеках! — запротестовала она и властным тоном вопросила: — Что, по-вашему, я должна была делать?

Воздерживаться, пришел ему в голову очевидный, но легкомысленный ответ. И Джеймс подавил его. Вероятность того, что столь эмансипированная и брызжущая энергией девушка, как Джулия Симс, воздержится от секса с женихом до официальной даты свадьбы, была чуть ниже того, что рак из поговорки таки засвистит на лесистых холмах Тюрингенвальда. И Джеймс едва ли имел право критиковать её. Даже если не вспоминать события своей собственной бурной молодости, его нынешние отношения с Мелиссой не были ни платоническими, ни освященными узами Гименея.

С другой стороны, сухо возразил он самому себе, Мелиссе было пятьдесят семь лет. Для них обоих контрацепция была малоактуальным вопросом.

— О, Иисусе, он меня пришибет насмерть, — снова захныкала Джулия. Она прижимала обе руки ко рту, откуда периодически вырывались странные звуки, больше всего напоминающие полоскание горла.

Джеймс ухитрился придать своему лицу отеческую хмурость.

— Да почему? — Хрм, хрм. — Я думаю, это Алекс должен был бы беспокоиться. Твой отец — не говоря уже о Фрэнке! — явно не будут…

Джулия протестующе каркнула, продолжая прикрывать рот ладонями.

— Я что-то не совсем понял… — продолжал Джеймс.

Она отняла руки от губ и сложила их воронкой вокруг рта, как бы желая поведать ему страшную тайну.

— Это была моя идея, — прошипела она. Увидев выражение лица врача, Джули рассмеялась. Смех был, пожалуй, чуть истеричным. Ну, в крайнем случае, полуистеричным.

— Вы думаете, инициатором был Алекс? Ха! Этот вечно правильный сухарь? О, Боже! — Смех усиливался. Да, определенно полуистеричный. — Я потратила многие недели на то, чтобы уболтать его, взяла измором!

На мгновение ее взгляд стал мечтательным.

— Он такой классный парень, — прошептала она. — Это определенно было нечто лучшее, когда не приходится с самого начала отбиваться от потных лап.

Джулия упала в кресло.

— Он меня убьет.

Мрачная уверенность, звучащая в этой фразе, сделала бы честь и Кассандре.

Джеймс прочистил горло.

— У вас есть несколько вариантов. Первый — это аборт. И поспешно: — Я сам не делаю аборты, но вы можете обратиться к доктору Адамсу, да и доктор Абрабанель, если уж на то пошло, может вам помочь. На вашем сроке беременности — это несложная процедура.

Джули бросила на него острый взгляд.

— Если это так просто, почему вы не можете это сделать? — Потом, видя жесткое выражение на его лице, она захихикала. — Только не говорите мне… — Хихиканье, хихиканье… — Доктор, держу пари, что это была офигенная перепалка! Я имею в виду, когда вы сказали об этом Мелиссе.

Джеймс пожал плечами.

— И вовсе даже не перепалка. У нее есть свои принципы, у меня — свои.

Его собственный взгляд подернулся легкой мечтательностью.

— Мы очень хорошо ладим друг с другом, если принять во внимание все обстоятельства.

Внезапно Джулия покачала головой.

— Аборт в в любом случае не обсуждается. Я сама не одобряю их. А что насчет другого варианта?

— Это очевидно, не так ли? Выйти замуж.

Джулия снова ударилась в плач.

— Он убьет меня!

Она опять закрыла руками рот. Странные звуки продолжали вырываться оттуда.

Джеймс почесал в затылке.

— Я не понимаю. Если то, что я слышал, соответствует действительности, он пытается заставить тебя назначить дату свадьбы.

Закрывающие рот руки опять сложились ковшиком.

— Да, пытается! — прошипела она. Руки сомкнулись. Бормотание.

— Так в чем же проблема?

Джулия сделала глубокий вдох, втягивая воздух сквозь пальцы. Затем медленно выдохнула. Она отняла руки ото рта, положила их на колени, и, понурившись и сгорбив плечи, вздохнула достойно Кассандры. Опять меня не понимают…

— Вы не понимаете. Речь идёт о принципе. По вопросу времени…

Ее глаза сузились, пока она быстро вычисляла в уме.

— К тому времени, как мы сможем пожениться, а это не сможет случиться раньше, чем через месяц. Самое раннее, возможно, даже, в сентябре, потому что прямо сейчас он должен будеть поехать повидаться с королем Швеции. Как только он и Майк, наконец, вздрючат как следует этих испанских клоунов…

Расчеты, расчеты. Джеймс снова изо всех сил пытался сохранить серьезное выражение лица. Он не был уверен, что забавляло его больше: наглая уверенность Джулии, что испанцы будут, разумеется, побиты, или ее непринужденное упоминание о знакомстве её жениха с королями.

— Да, — заключила она. — Как я и думала. Мы сможем вступить в брак где-то в сентябре, самое раннее.

Она надула щеки и сложила руки кругом в добром футе от живота, пародируя беременную женщину.

— Ради Христа, Джулия! Вы же не всерьез, правда? Что, в начале второго триместра? Да совершенно ничего не будет заметно.

— Это будет через полгода! — отрезала она. — Так что ни у кого не будет никаких сомнений!

Джеймс пожал плечами.

— Ну и что? К тому моменту вы будете женаты. Так что, кого это будет волновать? Это не будет первое событие такого рода в…

— В это-то всё и дело! — Плач. — Вы же знаете, как чувствителен к этим делам Алекс — как раз по причине того, что он незаконнорожденный. Вы знаете, он мне тысячу раз говорил: — Ни один мой ребенок не родится ублюдком!

Даже будучи в отчаянии, она довольно удачно изобразила шотландский акцент Маккея.

К этому моменту логика Джулии совершенно ускользнула от Джеймса.

— Я не понимаю, — пробормотал он. — Если вы женаты в тот момент, когда родился ребенок, то он — или она — не считаются…

— Это же вопрос принципа! — причитала она. — Неужели вы не понимаете? А никто не может так зацикливаться на принципах, как проклятый шотландской кальвинист!

Она уже даже не сгорбилась в своем кресле. Она просто растеклась в нем, как желеобразная капля, состоящая из воплощенного отчаяния.

— Он убьет меня, — пискнула она. — Считайте, что я уже мертвая.

Последняя отчаянная попытка Джеймса сохранить на лице маску невозмутимого врачебного достоинства наконец-то рухнула. Он просто не мог сопротивляться соблазну.

— Ну тогда позаботься, чтобы он был в пятистах ядрах от тебя, когда ты ему будешь об этом рассказывать.

Тон последующих слов Джулии никто не назвал бы писком. Скорее, наоборот. Джеймс утешал себя мыслью, что он, как и полагалось обязанностью врача, вообще-то крепил дух своего пациента. Ну, по мере сил.

* * *

Вскоре после этого он пригласил Ребекку в ту же самую смотровую.

— Джулия, кажется, не в духе, — заметила она. — Что-то случилось?

Губы Джеймса дрогнули.

— Ничего серьезного.

Он помог ей устроиться в кресле.

— Уф! — вздохнула Ребекка. Она быстро улыбнулась врачу. — Спасибо. Я чувствую себя такой неловкой.

Она сверху вниз посмотрела на свой живота.

— Философски, я не одобряю этого, — произнесла она. — Это кажется таким глупым способом решения данной проблемы. К тому моменту, когда женщина наконец-то привыкает к своему новому состоянию, всё заканчивается. — Ее темные глаза потеплели: — Уже скоро.

Джеймс кивнул.

— От шести до восьми недель. Для первой беременности мы не можем уверенно говорить.

Ребекка подняла голову, улыбаясь.

— Мы не теряли времени, Майкл и я, не так ли? — Она замолчала, тихо смеясь. — Это будет такой скандал! Ребенок родится всего через семь месяцев после того как мы поженились.

Казалось, что эта мысль совершенно её не беспокоила. Ни в малейшей степени. Джеймс усмехнулся.

— Такое впечатление, что в последнее время происходит немало подобных событий.

Ребекка не понадобилось больше двух секунд, чтобы понять, что имел в виду доктор. И движением, имевшим сверхъестественное сходство с жестикуляцией Джулии, закрыла рот ладонью.

Она тихонько засмеялась. Забулькала.

— Бедный Алекс! — пробормотала она сквозь пальцы. И сложила ладони воронкой вокруг рта. — Джулия убьет его, — прошипела она.

Джеймс развел руками.

— О женщины! Я в принципе не могу понять вашу логику!

Он проковылял к своему собственном креслу и, тяжело рухнув в сиденье, уставился на Ребекку.

— Вас не затруднит объяснить логику ваших рассуждений?

Ребекка опустила руки на колени. Ее лоб наморщился.

— Разве это не очевидно? Джулия будет убеждена, что Алекс будет зол на нее. Я совершенно уверена, хоть и не в курсе деталей, имейте в виду, но я знаю Джулию — что это она убедила его не опасаться возможной беременности.

Пальцы Ребекки перебирали ее локоны, она размышляла.

— Да, несомненно, всё именно так и было. Алекс — слишком джентльмен, чтобы принуждать её к этому. Она была соблазнительницей, а не соблазненной. После этого…

Размышления, размышления.

— Конечно, это же очевидно. Она скажет Алексу, будучи уверена, что он выйдет из себя от этой новости. Вы же знаете Джулию! К тому моменту, когда она ему сообщит эту новость, она приведет себя в состояние ярости, потому что она будет убеждена, что Алекс будет зол на нее. Она будет подобна заряженному ружью с взведенным курком. Алекс, конечно, скажет что-то не то. В данной ситуации мы можем быть уверены в этом, так как все, что он скажет, будет неправильно, с точки зрения Джулии. И тогда…

Она сияла.

— Логика безупречна. Джули его убьет. Надеюсь, конечно, она ограничится словесным убийством. Потому что, опять же, надеюсь, она не станет сообщать ему эту новость с пятисот шагов.

Увидев выражение лица врача, Ребекка нахмурилась.

— Что-то случилось, Джеймс?

Николс покачал головой.

— Нет. Я просто рад, что вы на нашей стороне. — Он щелкнул пальцами. — Ну, натуральный Ришелье!

* * *

Гретхен наклонилась над кроватью и поцеловала Джефффа в лоб. Она чувствовала, что лоб под её губами просто пылал, но не была обеспокоена. Самое страшное было позади.

Джеффф открыл глаза. Улыбаясь, Гретхен села на кровать и склонила к нему голову. Ее губы раздвинулись.

Голова Джефффа дернулась в сторону.

— Не надо! — запротестовал он. — Ты рискуешь поймать…

— Ничего страшного, — прошептала она. Она взяла его лицо в свои сильные руки и повернула к себе. Последовавший за этим поцелуй был нежным. Но он был долгим, и ни в малейшей степени, не платоническим.

— Ничего, — прошептала она. — Ничего страшнее лихоратки. Я только што от токтор Николс. Он сказать мне, что у тебя есть ни один из симптомов чумы.

— И даже с учетом этого…

Джеффф пытался оттолкнуть ее. Он был слишком слаб, чтобы успешно решить эту задачу. Его жену нельзя было легко оттолкнуть.

— Грипп — это тоже достаточно плохо, Гретхен! У тебя нет иммунитета к нему, который есть у меня!

Она медленно поднялась и пожала плечами. Гретхен поняла медицинскую логику в словах мужа. Доктор Николс очень подробно ей объяснил. У людей ее времени не было иммунитета к штаммам заболеваний, принесенных теми, кто родился в будущем.

Она начала раздеваться. Гретхен поняла логику, но она не была с ней согласна. У нее были свой взгляд на такие вещи, который был гораздо более жестким и прагматичным. Намного более.

— Ну так, значит, лучше, если он у меня появится, — прошептала она. Обнаженная теперь, она скользнула под простыни и прижалась к мужу. Ее движения были нежными, осторожными. Но они были не более платоническими, чем предшествовавший поцелуй. С тех пор, как Джеффф подхватил грипп двумя днями ранее, она была вынуждена спать с детьми. Ее муж настаивал на этом. Теперь же она почти утонула в ощущении соприкосновения их тел.

Джеффф попытался возразить еще раз, слабо и нерешительно. Гретхен положила руку ему на рот.

— Молчи, — прошептала она. — Я подхватить эта болезнь рано или поздно, так или иначе. Почему бы не так?

Джеффф вздохнул и закрыл глаза. Его опасение за здоровье жены воевало с желанием близости с ней. Желание выиграло. Он обнял ее и привлек еще ближе.

— О, да, совсем забыть… — пробормотала Гретхен несколько минут спустя. — Я должна ещё кое-что сказать. Доктор Николс сказать мне, что я есть немножко беременна.

Глаза Джефффа выскочили из орбит.

— Ну что еще, муж? Ты снова беспокоиться? Такое бывает, знаешь ли. — Она прижалась к нему потеснее. — Я все быть в порядке, и ребенок тоже. И ещё одно — по крайней мере, это не будет скандал. Наш ребенок не родится в сомнительное время.

Она усмехнулась.

— В отличие от некоторых других, я подозреваю.

* * *

Капитан Гарс гнал своих людей ещё долго после захода солнца. Он смягчился не раньше того, как исчез последний проблеск света, и лес по-ночному почернел.

— Разбивайте бивуак, — прорычал он, слезая с коня. Его движения были скованными от одеревенения и усталости. Последние два дня были жестоким испытанием, принимая во внимание то, как настойчиво капитан подгонял погоню. И если его люди и думали, что погоня четырехсот кавалеристов за двумя тысячами выглядит несколько странно, то держали свои мысли при себе. Капитан Гарс был не из тех, кто прислушивается к голосу разума.

— Костры не разжигать, — приказал он. — Мы преследуем не кого-нибудь, а хорватов. Ешьте всухомятку.

Ни один из его солдат не жаловался. Капитан Гарс был, ко всему прочему, не из тех, кто выслушивает жалобы. И кроме того, он так же, как и они, ел всухомятку и спал на голой земле.

Когда его отряд расположился на ночлег, Андерс Юнссон подошел к нему. Капитан сидел на одеяле, глядя в пустоту.

— А завтра, капитан? Что тогда?

Капитан Гарс поднял голову.

— Завтра мы поднимемся до рассвета. Нельзя терять времени. Хорваты доберутся до Грантвилля к десяти утра, самое позднее.

Он остановился, раздумывая.

— К настоящему моменту я уверен, что разгадал вражеский план. Все части головоломки сложились воедино. Испанцы, пропущенные Саксен-Веймаром… Бессмысленное, казалось бы, нападение на Зуль… Всё это отвлекающие действия — диверсии, чтобы отвлечь внимание американской армии. Хорваты — вот главный элемент этого плана. Они ударят по городу, в котором остались только старики, женщины и дети. Их целью является сплошные убийства и разрушение.

Юнссон нахмурился.

— Но зачем?

Капитан пожал плечами.

— Спроси кого-нибудь другого. Но подобным образом рассуждают люди, подобные Валленштейну и Ришелье. Сам я скептически отношусь к таких рассуждениям. — Он слегка улыбнулся. — Но с другой стороны, чего ты ждешь от меня? Они вроде как нормальные. Я же сумасшедший. Это всем хорошо известно.

Глава 54

Ведьмачий шабаш на Вартбургском холме начался в полночь. Из динамиков, сгруппированных в пяти точках вокруг Вартбурга, вдруг загремела музыка. Лесистый холм в Тюрингии семнадцатого века потрясли звуки, соответствующие музыкальным вкусам намного более поздней эпохи.

Вкусу Гарри Леффертса, в данном случае. Каким-то образом — Майк так никогда и не разобрался, кто именно отдал приказ и каким образом это все произошло — Гарри назначил сам себя дискжокеем этой вечеринки.

Он начал, естественно, с Rolling Stones, бессмертной Sympathy for the Devil, и продолжил композициями Satisfaction и Street Fighting Man.

Пока все было в порядке. Споры по поводу музыкальных пристрастий начались позже. К глубокому отвращению молодежной части американской армии, Гарри, несмотря на свою собственную относительную молодость, оказался энтузиастом Классического Рока. После того, как отзвучали Rolling Stones, он продолжил программу композициями Creedence Clearwater Revival и Doors.

Потом…

— Просто не могу поверить, такое антикварное дерьмо, — прошипел Ларри Уайлд. Молодой "артиллерийский специалист" настраивал одну из катапульт, работая в свете, отбрасываемом подвесной электрической лампой. Грег Феррара руководил работой. Расчет катапульты, задачей которого было обслуживание импровизированного устройства после того, как оно будет окончательно собрано, стоял чуть в стороне, рядом с портативным генератором.

Голос Ларри был горек и полон страдания от происходящего предательства: "Боб Дилан?"

Наконец-то отзвучали последние аккорды Positively Fourth Street. Ларри испустил благодарный вздох, так же как и Эдди Кантрелл. Но третий член "специального артиллерийского подразделения" не разделял их умиротворенности.

— Дальше будет только хуже, — мрачно предсказал Джимми Андерсен.

И точно. В тот самый момент юго-запад Тюрингии сотрясся от звуков…

Ларри и Эдди заорали в унисон.

— Элвис Пресли? Вы что, совсем там охренели!?

Увы, Гарри оказался поклонником Короля, так что мучения специального артиллерийского подразделения были долгими. К тому времени, как первая катапульта была собрана и готова, их сотрясало благородное негодование оскорбленных в лучших чувствах рок-фанатиков.

Затем мучение превратилось в пытку. Гарри громко объявил через громкоговорители, что он принимает заявки на исполнение тех или иных композиций. Мгновенно, несмотря на все крики Грега Феррары о воинской дисциплине, трио исчезло в лесной темноте, единое в решимости вернуть разум и здравомыслие обратно в мир.

Никаких шансов у них не было. К тому моменту, как они достигли небольшой поляны, где Гарри основал импровизированную "музыкальную штаб-квартиру", на ней уже толпились другие солдаты, с нетерпением ожидавшие выполнения их заявок. Сержантами и старшинами американской армии, как и раньше, были в основном члены СГА, молодость которых была далеко позади — и Гарри весело склонился перед мудростью ветеранов.

Ларри и Эдди застонали. Джимми покачнулся и зашатался.

Риба Макинтайр?

Под звуки "The Heart Is a Lonely Hunter", эхом разносящихся над разрушенной войной Центральной Европой и добавлявших страдания в агонию этих несчастных мест, Ларри и его друзья отчаянно пытались заручиться поддержкой среди заполнявших поляну рядовых Армии Соединенных Штатов.

Безуспешно. Многие из солдат, конечно, были такими же американскими подростками, как они. Но, к августу 1632 года, ряды Армии Соединенных Штатов были, в основном, укомплектованы немцами, которые (и особенно это касалось молодежи), как оказалось, превратились во что-то вроде фанатов стиля кантри-вестерн. Риба Макинтайр их вполне устраивала, большое спасибо, мистер Дискжокей.

Феррара, наконец-то, ухитрился загнать своих подчиненных обратно на рабочие места. Они лихорадочно приступили к работе в поисках хоть какого-то средства от страданий, доставляемых им выбираемой Гарри музыкой, готовя к действию две другие катапульты. Но после того, как с этой задачей было покончено, молодежь не смогла более терпеть происходящее. Несмотря на все протестующие крики Феррары об "армейской дисциплине и субординации", они всей компанией направились в штаб экспедиционного корпуса, полные решимости высказать свои претензии высшему руководству.

И, опять же, их порыв разбился о каменные стены бюрократии.

— Извините, ребята, — сказал Майк. — Ничем не могу вам помочь. — Он взглянул на часы, поворачивая запястье таким образом, чтобы на них падал свет от висевшего на шесте у входа в палатку газового фонаря. — Примерно как я и ожидал. Около двух часов ночи. Увертюра окончена. Настало время основной части нашей программы.

Он покровительственно улыбнулся трем страдающим юнцам.

— Все, что вы слышали до этой минуты, — он махнул рукой, — была только разминка. Только теперь мы начинаем настоящую психологическую войну".

Они смотрели на него непонимающиме. Улыбка Майка стала ещё шире.

— Бекки подготовила программу, — пояснил он.

В тот момент ближайшие колонки разразились новыми, доселе неслыханными, звуками. Все трое подростков, стоявших перед ним, вздрогнули.

— Иисусе, — проскулил Джимми. — Что это?

Фрэнк Джексон, стоявший в нескольких футах от него, засмеялся.

— А вы думали, ваши музыкальные вкусы 'супер-пупер-крутые'? — Фрэнк покачал головой. — Забудьте об этом, юнцы. Бекки примерно в десять раз умнее вас, и она могла выбирать из всего многообразия музыки за последние столетия.

Он наклонил голову, прислушиваясь.

— Ужасная штука, не правда ли?

Майк поджал губы.

— На самом деле, вполне приличная музыка. Если слушать её в подходящем настроении.

Фрэнк усмехнулся.

— Слова подкаблучника, Майк. Я точно так же притворяюсь, что вьетнамский соус Nuoc Mam не воняет тухлой рыбой.

Джексон покачал головой.

Надеюсь, что запланировано не так много музыки такого рода. Грубое нарушение правил ведения войны — вот что это такое.

Майк улыбнулся.

— Всего несколько минут. Даже Бекки была вынуждена признать, что даже небольшой отрывок Wozzeck Берга — это уж слишком.

* * *

Испанским солдатам, запершимся в Вартбурге, казалось, что жуткая какофония Wozzeck длилась очень долго. Солдаты, набившиеся в замок, были в ужасе. Уже два часа они подвергались этой невероятной аудиобомбардировке. Для солдат же, стоявших на крепостных валах, последние часы были еще хуже. Ослепительные лучи прожекторов, которые Феррара и и его юные "воины эпохи хайтека" наскоро собрали из подвернувшихся под руку частей, непрерывно метались по стенам замка, добавляя визуальные эффекты, утомлявшие глаза.

Как всегда в испанской армии, войска сопровождали должностные лица канцелярии Святой инквизиции. Десять священников, всё это время стоявших на валах рядом с солдатами, просто шипели от ярости.

Ярости и страха. Испанский филиал инквизиции, который подчинялся только королевской власти этой страны, был на порядок более закоренелым и безудержным, чем папская инквизиция. Но они отнюдь не были нерассуждающими головорезами. Испанская инквизиция разработала настолько сложные методы работы тайной полиции, что они не были превзойдены до времен русской имперской охранки в конце девятнадцатого века. По стандартам семнадцатого века, они считались непревзойденными практиками в области, которую позднее назовут "психологической войной".

И вот эти подмастерья только что встретили настоящего мастера в данной области. Точнее, мастерицу. На самом деле, обидно было, что они были не в силах осознать исторической иронии этого момента. Молодая женщина, дочь проклятого народа, который инквизиция преследовала на протяжении двух последних веков, была готова отплатить им сполна. Ее собственный интеллект, дополнявшийся музыкальной традицией всего западного мира более поздних времен, завершил процедуру промывания мозгов, начатую рок-н-роллом и кантри.

Отрывок из Wozzeck закончился. Когда следующее произведение загремело в ночи, инквизиторы издали небольшой вздох облегчения. По крайней мере, эта музыка — чем бы она ни была — была несколько более логичной.

Их облегчение длилась не более минуты. В "Ночи на Лысой горе" Мусоргского есть некая внутренняя логика, по правде говоря. Но эта логика была им недоступна. Как и логика скрипучих, зловещих аккордов пьесы "Быдло" из "Картинок с выставки" того же самого композитора.

Ребекка усиливала музыкальную атаку. За Мусоргским последовали короткие острые громоподобные звуки "В пещере горного короля" Грига. По мере роста популярности этой части "Пера Гюнта", на протяжении многих лет после его написания, сам Григ стал ненавидеть свое произведение. "Наихудшая разновидность норвежской напыщенности", называл он этот отрывок. Но в эту ночь дикий Скандинавский триумфализм произведения достаточно хорошо служил целям Ребекки.

Трепещите, господа тюремщики! Тролли и викинги у дверей!

Далее последовала российская вариация той же темы. Героические хоровые аккорды "Вставайте, люди русские, на страшный бой, на смертный бой" из прокофьевской музыки к "Александру Невскому" заполнили пространство. Немедленно за ними последовала боевая ярость "Ледового побоища". Испанцы, новое воплощение завоевателей-тевтонов, стоя на возвышавшихся над окрестностями валах замка, мысленно переживали те бедствия, которые в реальности обрушились на палачей Пскова несколькими веками ранее на льду Чудского озера.

Инквизиторы пытались развеять свой растущий ужас, гоня испанских солдат в бой. Визжа и ревя, они гнали дрожащих испанских аркебузиров на крепостную стену. Таща их за шею в некоторых случаях, и приказывая им стрелять по сатанинской музыке и адским огням.

Учитывая неточность их аркебуз, этот приказ был несколько туповат. Учитывая точность оружия в руках дьяволов в темноте, он был чистым безумием.

— Вынести их! — скомандовал Майк, изучая крепостные валы через бинокль. Прожектора были теперь направлены на священников и солдат, выстроившихся вдоль зубцов крепостной стены, ярко освещая их.

— В первую очередь выцеливайте инквизиторов!

"Александр Невский" закончился, на смену ему немедленно последовал финал прокофьевского фортепианного концерта номер 3. Дикий энтузиазм, звучавший в этой музыке, послужил фоном для буйного энтузиазма американских снайперов. Среди них не было Джулии Симс, это правда. Но если Джулия и была лучшим снайпером армии Соединенных Штатов, в ней было немало и других прекрасных стрелков. Через две минуты все испанские солдаты отступили от стен. Они оставили там около двадцати своих мертвых товарищей по оружию — и семь инквизиторов.

* * *

— Вот тупой народ, — проворчал Леннокс. Он, вместе с Маккеем, пытался укрыться от какофонии в палатке штаб-квартиры. Без большого успеха, учитывая, с какой громкостью Гарри транслировал музыку. — Хорошо, что я уже поспал. Щас бы точно не удалось.

Алекс пожал плечами.

— Всё лучше, чем рэп.

Леннокс фыркнул.

— Всё что угодно лучше, чем это дерьмо!

Новое произведение загремело из динамиков. Леннокс вздрогнул.

Майк, краем глаза уловив движение, повернул голову и улыбнулся.

— Это отрывок из чего-то там под названием 'Весна священная', - пояснил он. — Бекке это очень нравится.

— Рад, что она не моя жена, — пробормотал Леннокс под нос. — Даже если деваха выглядит, как Клеопатра.

Маккей улыбнулся. Он вышел вперед, подойдя вместе с Майком ко входу в палатку.

— Мне вот интересно, — сказал он. — Ребекка была с вами, лунатиками, где-то год, не больше. — Алекс сделал жест подбородком в темноту за порогом палатки. — Так как же ей удалось узнать так много о вашей музыке?

Майк пожал плечами.

— А чтоб мне пусто было, если я понимаю. Ей отец помог, вроде. Бальтазар за это время стал фанатиком классической музыке. Он говорит, что тупорылые лютни надоели ему до тошноты.

Он колебался, разрываясь между гордостью и желанием не выглядеть влюбленным мужем. Но, так как он и гордился своей женой, и был влюбленным мужем, борьба была недолгой.

— Не знаю, Алекс. Как ей удается все это, наряду со всем этим ее чтением, и всем остальным? Просто не знаю. — Его грудь распирала гордость за неё. — Единственное, что я знаю наверняка, так это то, что Бекки — самый умный человек, которого я когда-либо встречал. Или когда-нибудь смогу встретить, как мне кажется.

Маккей кивнул.

— Это всё так. И тем не менее…

Он замер.

— А чтоэто?

Майк несколько мгновений вслушивался в звуки мощного сопрано Леонтайны Прайс. Затем рассмеялся.

— Неужели не нравится? Это называется Liebestod. Написано парнем по имени Вагнер.

Алекс поджал губы.

— Невероятный голос, с этим я согласен. — И поморщился. — Но её песня звучит так, как будто бедная женщина умирает.

— Она именно это и делает. — Майк повернул голову, глядя на зубцы над головой. — И весело: — И, позволь заметить, она сообщает об этом всему миру, ничуть не спеша, с самолюбованием.

* * *

Так продолжалось всю ночь. Подготовленная Ребеккой программа включала, после Liebestod, еще добрую дозу Вагнера. Если уж на то пошло, она ненавидела этого композитора, как за театральность его музыки, так и за его подлость и антисемитизм. Но она полагала, что эта музыка подходит к случаю. Так что воплощение Тевтонской напыщенности атаковало испанских солдат, запершихся в германском замке, поражая их уши не хуже чугунной кувалды. Там был и "Полет валькирий" и грандиозные оркестровые композиции из "Колец Нибелунгов": "Вход богов в Валгаллу", "Прощание Вотана", "Похоронный марш Зигфрида" и, последним ударом, "Самосожжение Богов".

Когда все это закончилось, Фрэнк Джексон вздохнул с облегчением.

— Хорошо, что они проиграли Вторую Мировую, — прорычал он. — Можешь ли ты представить, что тебя бы вечно заставляли слушать все это дерьмо?

Майк фыркнул.

Ты думаешь, что это — самое плохое из всего возможного? — Он взглянул на восточную сторону горизонта. Первый намек на рассвет появился в небе. — Попробуй как-нибудь послушать Парсифаля.

Он поднял бинокль к глазам и направил его в сторону крепости. Зубчатые стены по-прежнему утопали в темноте, кроме тех мест, куда падали лучи прожекторов. В поле его зрения не было ни одного испанского солдата.

— Бекки однажды заставила меня это прослушать от начала до конца. Все пять проклятых часов.

Джексон нахмурился.

— Зачем? Мне казалось, ты сказал, что она ненавидит Вагнера.

— Да, ненавидит. Она просто хотела доказать мне, что ее точка зрения имеет причины.

Музыка, разносящаяся из громкоговорителей, опять резко изменилась. Майк посмотрел на часы.

— Великолепный расчет по времени, — сказал он тихо. — То, что французы называют ''piece de resistance'.

Фрэнк навострил ухо.

— Что это такое?

— Если верить Бекки, это музыкальное произведение передает суть войны, как ни одно другое, написанное до или после.

Майк вышел из палатки и направился на поляну за ней. Увидев стоящего там Феррару, он махнул рукой. Бывший преподаватель естественных дисциплин кивнул и обратился к своим юным подчиненным. Правильнее сказать, партнерам по криминальному мероприятию.

— Время начинать фейерверк, ребята.

Улыбаясь, Ларри, Эдди и Джимми устремились прочь. Каждый из них направлялся в сторону одной из катапульт — и ракетных установок, стоявших рядом с ними.

Майк не спеша побрел назад, останавливаясь на каждом шагу. Он слушал музыку. К тому времени, как он вернулся в палатку, лицо Фрэнка показалось ему напряженным.

В этом не было ничего удивительного. Восьмая Симфония Шостаковича, транслировавшаяся сейчас на полную громкость, громыхала ужасом разоренной войной России будущего — над разоренной войной землей сегодняшней Германии. Сталин хотел, чтобы это было триумфальное произведение, чтобы отпраздновать перелом в войне и грядующую победу над нацизмом. Но Шостакович, хотя и был советским патриотом, дал диктатору совсем другое — величайшую симфонию ХХ века. И если произведение в целом передавало дух 1943 года, это не касалось третьей части. Там был чистый, беспримесный вопль, и ничто иное. Ужас, страдания и горе, воплощенные в музыке.

Первые ракеты сорвались с направляющих и устремились по направлению к крепостной стене. Заряды взрывчатки в их боеголовках были предназначены не столько для уничтожения, сколько для демонстрации серьезности намерений. Вместо того, чтобы обрушить на замок дождь осколков, они окутали Вартбург огненными шарами. Пылающий огнем аккомпанемент к Восьмой Симфонии — визуальное обещание в дополнение к музыкальному. Это то, что ждет вас, солдаты Испании.

* * *

Наступил рассвет, крик третьей части сменился неожиданным молчанием. Последняя из ракет вспыхнула в небе.

Тишина. Тишина, наконец. Майк ждал, глядя на часы. Он и Ребекка договорились о пяти минутах спокойствия. "Усилить напряженность предвкушения", назвала она это.

Когда пять минут истекли, Майк отдал приказ, и катапульты выстрелили в первый раз. Установки, сочетавшие древний дизайн с современными материалами, из которых они были сооружены, метнул снаряды за стены Вартбурга.

Эти боеголовки, хотя они и содержали небольшой заряд взрывчатки, всё ещё были частью психологической кампании. Они разорвались над замком, осыпая листовками тысячи солдат, ютившихся внутри стен. Листовки были написаны на испанском и немецком языках, призывая солдат сдаться и обещая хорошее отношение к тем, кто это сделает.

Испаноязычные солдаты армии Соединенных Штатов повторяли через громкоговорители те же условия капитуляции.

Еда. Вода. Медицинская помощь. Гуманное обращение. Вербовка — с хорошей оплатой — тех, кто решит присоединиться к армии Соединенных Штатов.

Когда обстрел из катапульт закончился, голоса, звучавшие в громкоговорителях, опять сменила музыка. И эти отрывки выбрала Ребекка, но, на этот раз, она преследовала иную цель. Испанцам показали один вариант. Теперь настало время показать другой.

Спокойные аккорды "Утреннего настроения" из "Пера Гюнта" Грига заполнили рассвет. Для Майка, Фрэнка, Маккея и Леннокса, как и для всех американских солдат, окружающих замок, эта музыка звучала, как бальзам на раны. Они вполне могли представить себе ее влияние и на испанцев.

"Утреннее настроение" стихло. На его место пришла ещё более спокойная музыка, разливавшаяся по округе одновременно с дневным светом. Как символ мира и надежды, приходящих после ночи ужаса.

Фрэнк, казалось замер. Увидев лицо своего друга, Майк осторожно заметил: — Бекки считает, что это самое красивое музыкальное произведение из когда-либо написанных. Хотя она и признает, что это дело вкуса.

— У нее хороший вкус, — прошептал Фрэнк. — Эта музыка заставляет меня думать о птичке, парящей в небесах.

Майк кивнул. Когда Ральф Воан-Уильямс писал "The Lark Ascending" ("Взлетающий жаворонок"), его вдохновляли возлюбленные им английские сельские пейзажи. Но его музыка заполнила воздух над центральной Германии так же органично, как если бы она была частью этих мест.

— Так оно и есть, — сказал Майк тихо. — Так оно и есть.

Он повернул голову, глядя на восток. Там, под лучами восходящего солнца, менее чем за сто миль отсюда, его жена должна была быть сейчас на кухне. Ребекка была ранней пташкой. Майк знал, что она уже приготовила завтрак для любимого отца, хотя в последнее время она стала и медлительнее из-за беременности. Немецкая семья, которая когда-то жила в доме Майка, нашла себе новую квартиру, и Бальтазар переехал к ним. Он и мать Майка, которая была на инвалидности, отлично поладили, и Бальтазар хотел провести остаток своих дней, наблюдая, как растут его внуки.

— Так оно и есть, — повторил Майк. Его голос был очень мягок и полон любви.

"The Lark Ascending" закончился. Фрэнк прочистил горло. Этот звук был, скорее, вздохом сожаления, а не чем бы то ни было другим.

— Они не сдадутся, — сказал он. — Пока нет.

Майк резко покачал головой, прогоняя мысли о любви и спокойствии.

— Да, они ещё пока не готовы сдаться, — сказал он сурово. И повернулся к замку. — Но я не думаю, что подготовка потребует много усилий. Мы просто немножко добавим жару.

* * *

На самом-то деле, Майк ошибался. В этот день Ребекка поднялась намного раньше, чем обычно. Мелисса попросила ее прийти в школу пораньше, чтобы обсудить кое-какие вопросы ещё до начала занятий.

Итак, в тот самый момент, когда Майк приказал расчетам катапульт возобновить обстрел, Ребекка шла по шоссе 250. Она только что миновала границу города и наслаждалась уединением и спокойствием раннего утра.

* * *

Некоторым другим это утро совсем не несло наслаждения.

Когда Джеффф проснулся, он понял, что горячка прошла. Но он все еще паршиво себя чувствовал. Все тело ломило.

Гретхен вошла в спальню, неся миску каши. Она была уже одета. Как всегда, в свои излюбленные синие джинсы и кроссовки.

— Ешь, — скомандовала она, заглушая протест мужа. — Тебе нужна будет твоя сила сегодня. — Она улыбнулась. — Ты должен будешь сам заботиться о себе до вечера. Я обещать Дэн Фрост помочь ему учить новая партия новобранцев.

Улыбка Гретхен искривилась, став слегка насмешливой.

— Немецкие девушки! Всё ещё не верят, что женщина может справиться с пистолет.

Джеффф на самом деле, уже озадачивался вопросом, почему на Гретхен был одет ее лиф и жилет. Она обычно предпочитала простую блузку, особенно в теплую погоду. Он осмотрел ее угловатые плотные одежды, ища взглядом пистолет и не находя его. Беременность Гретхен все еще не сказывалась на размере ее живота. Но Джефф думал, что она определенно оказала влияние на размер её, и без того весьма внушительного, бюста.

Он был счастлив от этой мысли. Гретхен, веселясь, дала ему подзатыльник: — И нечего пялиться на мой сиськи! Какой скандал!

* * *

Четыреста вестготов, финнов и саамов этим утром тоже не были особенно счастливы. Капитан Гарс разбудил свою маленькую армию задолго до рассвета, и с тех пор безостановочно их гнал. Темп, который он задавал верховым, продирающимся сквозь незнакомый лес, колебался от безрассудства и до чистого безумия.

Но они не издали ни одного протестующего звука. В этом не было никакого смысла. Капитан Гарс был не из тех, кто прислушивается к голосу осторожности, и он обладал железной волей.

Сумасшедший. Это всем было хорошо известно.

* * *

Машина остановилась рядом с Ребеккой. Джеймс высунулся из окна.

— Подвезти?

Улыбаясь, Ребекка обернулась.

— Доброе утро, Джеймс, Мелисса.

Когда она заметила и Джулию Симс, сидящую на заднем сиденье, ее улыбка стала ещё шире. Не слишком широкой, надеялась она.

— Доброе утро, Джулия. — Ребекка покачала головой. — Нет, спасибо. Я наслаждаюсь прогулкой.

Джеймс кивнул. Он ожидал подобный ответ. Как один из двух городских врачей, которые умели управлять автомобилем, Джеймс был освобожден от запрета на эксплуатацию транспортных средств в личных целях. Он всегда возил Мелиссу в школу и часто оставался там на всё утро, осматривая нуждающихся в медпомощи учащихся. Довольно часто он обгонял Ребекку, идущую вдоль дороги, все время предлагал её подвезти, и все время слышал отказ. Ребекка любила ходить пешком.

— Тогда увидимся позже.

Когда машина удалилась и скрылась за поворотом дороги, улыбка Ребекка превратилась в широкую ухмылку. Теперь, когда Джулия уже не могла ее видеть, она даже не пыталась скрыть, как её развлекала ситуация.

Бедная девочка! Так безумно нервничать, когда в этом нет никакой необходимости.

Джули, знала она, провела ночь дома у Мелиссы. В тревоге по поводу своей неожиданной беременности, Джули пришла к Мелиссе за советом и утешением, говорила с ней до поздней ночи, так что Мелисса вынуждена была предложить ей остаться на ночь.

В общем доме Мелиссы и Джеймса, в настоящее время. Врач открыто переехал к ней несколько месяцев назад. Чопорная учительница больше даже не пыталась скрывать их связь. И если эта нескромность и шокировала еще более чопорных горожан — не говоря уже о ханжах — то ее влияние на других было прямо противоположным. За последние месяцы статус Мелиссы Мэйли среди ее учеников и бывших учеников — особенно женского пола — претерпел кардинальные изменения. Она стала чем-то вроде их приемной матери. Или, возможно, любимой тетушки. Расслабленная, уверенная, спокойная — одним словом, своя в той степени, в какой не была грымза-училка прошлого. Ее дом стал пристанищем и убежищем для таких, как Джулия.

Ребекка возобновила свой утренний променад, все еще улыбаясь. Джеймс однажды ворчал, что иногда он чувствует, что живет в интернате для непослушных девочонок. Но от Ребекки не укрылись тепло и ласка, таящиеся под ворчливостью его слов. Джулия, знала она, была его любимицей. Прошлой ночью она отнюдь не впервые спала на диване в их гостиной.

Ребекка продолжала медленную прогулку вдоль обочине дороги, полная хорошего настроения. Даже ее переваливающаяся походка радовала ее. Она, конечно, будет рада, когда после родов вернется её прежняя стройная фигура. Но для всего в этом мире есть место и время. Она с нетерпением ждала того момента, когда станет матерью.

Она вдыхала чистый воздух. Ей на память пришла строчка из одной из любимых её отцом пьес. Она в совершенстве соответствовала ее настроению. Настолько соответствовала, что Ребекка весело закричала в сторону окружавших её холмов:

— О дивный новый мир, в котором есть такие люди!

* * *

После того как он покончил с завтраком, Джеффф окончательно встал с постели. Он чувствовал себя уже чуть более энергично, чем раньше. Ему надоело лежать больным, и он хотел сделать хоть что-то. Все, что угодно.

Глядя из окна кухоньки их трейлера, он заметил кроссовый мотоцикл, припаркованный снаружи, и призадумался.

Решение пришло к нему через несколько секунд. Он не настолько глуп, чтобы пытаться ехать по пересеченной местности, учитывая, как плохо он себя до сих пор чувствовал. Но небольшая прогулка ему отнюдь не повредит. Он заметался по трейлеру, одеваясь соответствующим случаю образом, не забыв о кожаной куртке.

К тому времени, как он вышел из двери, он уже решил, что именно станет местом его порездки. До школы было всего пара миль — быстрая и неутомительная поездка по самой лучшей дороге в этом мире. Джефф подумал, что будет неплохо зайти к мисс Мэйли. Просто для того, чтобы поздороваться, прежде чем он вернется в свою чертову постель. Почему бы и нет? По словам Гретхен, доктор Николс сказал, что он больше не заразен.

Он уже оседлал мотоцикл, когда вспомнил про кое-что ещё. Какое-то мгновение, оскалившись, он решил, что оставит это дома. Будь прокляты правила и дисциплина!

Однако, привычка умирает тяжело. Мотоцикл официально был теперь собственностью армии Соединенных Штатов. А Джеффф был солдатом этой армии, даже если он и проводил большую часть времени, выполняя особые задания, связанные с взаимодействием Гретхен и ее неформального подполья. Но он, тем не менее, обязан носить оружие, тем более если использует армейское транспортное средство.

В вопросах соблюдения устава кашу маслом не испортишь. Кто-нибудь чересчур глазастый и говорливый мог заметить его промашку и нажаловаться. Джеффф поспешил обратно в трейлер, схватил дробовик и воткнул его в седельную кобуру мотоцикла. Мгновением спустя он уже с ревом уносился, наслаждаясь бьющим в лицо ветром.

* * *

На крутом склоне над дорогой номер 250, скрывшись в деревьях, четверка хорватских конников смотрела на дорогу внизу. Это был разведывательный разъезд приближающейся имперской кавалерии, отправленный вперед, чтобы изучить подходы к городу. В начале рекогносцировки их было полдюжины. Но теперь, когда расположение города и школы было изучено, двое вернулось к главным силам с отчетом. Остальные вот-вот собирались последовать за ними. Но тут они заметили движение на дороге и задержались, чтобы получше рассмотреть происходящее.

Один из всадников отвел взгляд от женщины и изучил видимый им участок дороги.

— Она там одна, — пробормотал он.

Другой кивнул. Жест был быстр и исполнен энтузиазма.

— Ко всему ещё и жидовская сука, если судить по внешнему виду. — Его рука ласкала эфес сабли. — Двойная развлекуха сразу, — жестоко усмехнулся он. — Мы сможем вспороть её огромное брюхо после того, как закончим с ней развлекаться.

Глава 55

— Поджигай, — скомандовал Феррара. Его слова были переданы по рации на три катапульты. Почти одновременно, три ёмкости были запущены в воздух. Приведённые в движение относительно мягким толчком катапульты — по крайней мере, мягким, если сравнивать с пушкой — ёмкости взлетели в небо, описывая полупетлю (по баллистической траектории). Эти катапульты были специально сконструированы с учётом такой возможности. Хрупкие ёмкости не смогут выдержать взрыва чёрного пороха, и никто не хотел оказаться поблизости, когда их содержимое расплескается.

Ракеты расчистили стены замка без особых проблем. Запальные фитили догорели как раз перед приземлением ёмкостей. Каждая их них содержала 5 галлонов самодельного напалма. Адский огонь обрушился на укрепления — и среди тысяч солдат поднялась паника.

Греческий огонь вспыхнул снова, и вспыхнул с удвоенной силой.

— Стрелять по готовности! — крикнул Феррара. Следующий залп лёг чуть менее ровно. Три разных команды катапульт имели и разный опыт обращения со своими механизмами, хотя разница в квалификации была и незначительной. Дьявольское пламя снова устремилось по зубчатым стенам замка. К этому моменту, на верхних укреплениях бушевал ад.

Человек, появившийся на стене, пылал подобно факелу. С такого расстояния невозможно было сказать, упал он со стены случайно, или же от невыносимой муки сам бросился вниз.

Глядя на это, Майк передернулся. Он мог уже слышать нарастающие крики испанских солдат, заживо сгорающих внутри крепости.

— Ну и скверное же дерьмо, — проворчал Фрэнк. — Попадалось мне так давно, что я почти забыл, как такое бывает.

Новый голос, мгновенно узнаваемый, раздался по радио. Хильда была единственной немкой, которая до сих пор завербовалась в американскую армию, и прошла недавний отбор Фрэнка. Её английский был хорош, кроме сильного акцента, и она была назначена служить радистом.

— Главные ворота открываются! Главные ворота открываются!

Майк поднял бинокль. Достаточно чётко он мог видеть, как тяжёлые створки поползли в стороны. Мгновением позже, размахивая пиками и аркебузами, сквозь них устремилась толпа испанских солдат.

Эти ворота были единственным входом в крепость, который мог пропустить большое количество людей. Поэтому, Фрэнк разместил М-60 так, чтобы прикрыть их. Пулемётчики не ждали приказов. Приказы были им без надобности. Инструкции Фрэнка были кристально ясны: "Если они выйдут с оружием, убейте их".

М-60 застрекотал. Плотная толпа солдат была срезана, словно косой. Та-та-та-та-та. Та-та-та-та-та.

Майк опустил бинокль и огляделся. Менее чем за минуту работы пулемёта, образовались небольшие холмы из тел. Ворота оказались почти блокированы трупами. Испанцы, кто уцелел, спотыкаясь, вернулись в крепость.

Он видел, как очередная ёмкость напалма взорвалась над зубцами стены. Сейчас крепость больше напоминала костёр. Сходство было скорее иллюзией, чем реальностью. Вартбург был сложен из камня, а не дерева, и нижние этажи крепости могли быть не затронуты пламенем.

Иллюзия все не кончалась. Даже каменные замки будут гореть, если уметь поджигать. Не сами стены, конечно. Но все замки так или иначе полны горючих материалов. Деревянные балки, мебель, гобелены, тряпки — при достаточном количестве напалма огненная буря съела бы внутренности замка за час. Ничто не смогло бы уцелеть. Более 10 тысяч человек, думая, что найдут убежище, взамен обнаружили ужасную, смертельную ловушку.

Майк открыл было рот, чтобы дать команду прекратить огонь. Но, взглянув на холодные глаза Фрэнка, тут же и закрыл.

Выбора не было. Испанская армия, укрывшаяся в Вартбурге, всё ещё значительно превосходила американские силы в численности. До их капитуляции, то есть выхода без оружия, Майк не мог себе позволить ослабить натиск. Так что, сжав зубы, он молчал.

Жечь, жечь, и жечь. Первые люди начали появляться из крепости, ковыляя через множество выходов, и даже спускаясь по стенам. Большинство из них были не вооружены. Те немногие, кто всё ещё держал оружие, бросили его достаточно быстро, услышав голоса, кричавшие по-испански. У них не осталось мыслей ни о чём, кроме как выжить. Что угодно, лишь бы избежать полного уничтожения в бушующем костре, в который превратился Вартбург.

Теперь безоружные испанцы десятками повалили из главных ворот, своим напором сметая кучи из трупов в стороны. А затем и сотнями.

— Дело сделано, — сказал Фрэнк. Майк кивнул и махнул Ферраре. В следующее мгновение, Феррара передал приказ дальше. Катапульты прекратили стрельбу.

Майк смотрел на горящий замок. Теперь не было никакой возможности остановить пожар. На следующий день Вартбург превратится в сплошные развалины.

Он пытался найти в этой ситуации хоть что-нибудь не очень грустное. Или, хотя бы, странное. — Ты знаешь, — сказал он задумчиво. — А ведь это был знаменитый исторический памятник — в том мире, откуда мы пришли. Заставляет ли это тебя чувствовать слегка виноватым, нет?

— Меня точно нет, — сказал Фрэнк. — Крепость, как крепость. Что эта, что другая. Всего лишь очередное разбойничье логово, по моему мнению. Грабители хвалятся зверствами своих прадедов-разбойников. Ну и скатертью им всем дорога.

Майк не знал, смеяться или рыдать. В конце концов, он засмеялся.

— Что я могу сказать? Ты прав по большому счету.

* * *

Когда Ребекка обнаружила всадников, вываливающихся из-за деревьев, у неё отвисла челюсть. Её сковал резкий страх. Часть её сознания парализовало, но оставшаяся часть без труда поняла, что вскоре может произойти. Ухмыляющиеся дикари гнали лошадей вниз по склону, даже не потрудившись обнажить свои сабли. Они оставят её в живых, на некоторое время.

Ребекка Абрабанель, годом ранее незамужняя девица из Сефардов, всё ещё стояла посреди дороги, окаменев от ужаса, когда хорваты добрались до неё. Беки Стирнс, в настоящее время беременная, уже несколько секунд рылась в своей большой сумке, шепча слова благодарности своему суровому мужу.

Майк настаивал, чтобы она училась обращаться с ружьём. Ребекка послушно пыталась. Пыталась — и терпела неудачу. По крайней мере, неудачу в том, что касалось меткости. Вне зависимости от прочих качеств, даже её муж, наконец, признал, что она не смогла бы попасть даже в широкую стену сарая.

Пусть так. И для сарайки бывает ружбайка. Гарри Леффертс был рад предоставить ей одно такое ружьишко. С аппалачской галантностью, в лучших традициях предков, горцев-разбойников, он назвал его "подарком для прелестной дамы".

Когда первый хорват оказался в десяти ярдах, Ребекка вытащила обрез из сумки. На пяти ярдах, она разрядила один из стволов.

С пяти ярдов, из обреза двенадцатого калибра, заряженного картечью.

И промазала. Совершенно. Даже не поцарапала его.

С другой стороны, его лошадь была мгновенно убита. Небольшие свинцовые шарики разорвали глотку этого здорового монстра, оставив широкую дыру. Ноги лошади подогнулись, выбросив всадника из седла.

Животное, такое большое, как лошадь, двигающееся столь же быстро, имеет слишком большую инерцию, чтобы её остановил выстрел какого-либо ручного оружия. Закричав от страха и злости, Ребекке удалось увернуться от падающей лошади. Но её неуклюжая, в нынешнем состоянии, фигура не смогла избежать столкновения со всадником. Тот навалился на её плечо, сбив её на мостовую.

Удар её ошеломил, но удержать ружьё ей удалось. Полулёжа на дороге, она помотала головой. Её длинные чёрные волосы рассыпались, свободно и небрежно. На мгновение, ею овладел резкий страх за своего будущего ребёнка.

Боль изгнала этот страх. Она почувствовала руку, схватившую её за волосы. В следующее мгновение, злым рывком её подняло на ноги.

И оторвало от земли. Хорват был сильным человеком, полным ярости. Он не совсем понимал, что произошло с его боевым товарищем, но он не имел сомнений, кто именно был тому причиной. И потащил Ребекку в седло.

— Грёбаная еврейская сука! — пронзительно закричал он.

Ребекка не поняла его язык. В том не было нужды. Она всё ещё держала дробовик.

Затем бешенство хорвата испарилось. Сменилось, но не страхом, а простым удивлением. Он взглянул на твёрдый предмет, упёршийся ему в пах. У него было мгновение распознать огнестрельное оружие непонятного рода, прежде чем Ребекка нажала на спусковой крючок, и отстрелила ему яйца. Вместе с половым членом, нижней частью его кишечного тракта, а также его мочевым пузырем и куском позвоночника.

Её волосы освободились, Ребекка рухнула обратно на мостовую. Она приземлилась прямо на задницу. Падение её ошеломило, но лишь слегка, а затем она была моментально оглушена ногами понесшейся лошади своей жертвы. Её глаза пока оставались открытыми, и она могла видеть. Но её сознание не могло обработать информацию.

Она увидела, что всадник с другой стороны был ослеплён, его лицо забрызгало кровью и ошмётками. Хорват судорожно схватился за лицо, пытаясь очистить с него кровавое мессиво. На мгновение, он вне игры.

Первый всадник — тот, чью лошадь убила Ребекка, только начал шевелиться и стонать. Значит тоже, на время, выпал из событий.

Оставшийся хорват, последний из четвёрки, оставался в игре. Он, правда, был занят, пытаясь удержать своего полуиспуганного коня под контролем. Но его животное было боевым конём, в значительной степени привычным к грохоту и вспышкам выстрелов. Хорват сумел сдержать его в узде. Затем, рыча на Ребекку, извлёк из седельной кобуры колесцовый пистолет. Он больше не думал насиловать эту еврейскую сучку. Он собирался её просто убить.

Ребекка всё ещё держала в руках дробовик, но оба его ствола уже были пусты. Она крутилась на бёдрах, отчаянно обшаривая мостовую. В её сумке были ещё патроны. Когда она увидела свою сумку на обочине дороги, её охватило отчаяние.

Слишком далеко. Она могла слышать цоканье копыт лошади хорвата, когда он направил коня к ней. Он уже был почти готов выстрелить. Отчаяние поблёкло до тихой печали. Я так радовалась своей жизни.

Её сознание заполнила апатия, теперь не осталось никакой надежды. Адреналин перегорел, и её сотрясала сильная дрожь. Она просто ждала, подобно оглушённому быку, грохота финального выстрела.

Она была так ошеломлена, что не замечала никаких других звуков, разносящихся над дорогой. Однако, их замечал хорват. Он больше не думал про Ребекку. Он просто смотрел на странную повозку, несущуюся к нему.

Ярость вырвалась на волю. Кому-то суждено быть убитым.

Теперь настал черёд застыть на месте остолбеневшему всаднику. Его страх породила вовсе не сама странная повозка, осёдланная вместо верховой лошади, а человек, восседавший на ней сверху. Хорват никогда не сталкивался с убийцами, носившими очки.

Это чтобы лучше тебя видеть…

* * *

Когда Джефф услышал первый выстрел, он был просто озадачен. Озадачен и слегка встревожен. Там прогремел дробовик. Двенадцатого калибра, судя по звуку выстрела.

— Какой идиот стреляет из ружья возле дороги? — удивился он. — С минуты на минуту здесь пройдут школьные автобусы!

Второй выстрел прозвучал, едва он преодолел изгиб дороги — и всё стало совершенно ясно. Женщину, лежавшую на дороге, он не узнал, как не определил и всадников. Точно не шотландцы, но кто же это такие, он не знал.

Да какая разница. Нерешительный мальчик, каким он был не так давно, практически растворился на первом же поле боя. Сменившись человеком, более не чуравшимся схваток. И, что может быть более важно, женатым на женщине, чья воля была подобна закалённой стали. Правда, женатым недавно. Но более чем достаточно, чтобы Гретхен успела наложить на него свой отпечаток. К чёрту милосердие.

Он мчался на финишную прямую. И видел одного всадника, выстрелившего в него из своего доисторического пистолета. Джефф понятия не имел, куда улетела пуля.

В последнюю секунду, он почти положил мотоцикл на бок, тормозя с заносом. Лошади испуганные странным визгом и зрелищем, заржали и понесли. Два человека, до сих пор восседавшие на них, оказались целиком поглощены проблемой удержаться в седле.

Почти не торопясь, Джефф спешился и извлёк ружьё. Магазин был полон, патроны снаряжены пулями. Он глянул на женщину, и мгновенно её узнал. Он протянул руку ладонью вниз, и будто похлопал по воздуху.

— Лежи, и не высовывайся, Бекки!

Человек на земле поднимался на ноги. Джефф решил сперва разобраться с ним. Он загнал патрон в патронник и поднёс ружьё к плечу одним привычным движением.

Клиц-клац — бум! Хорват вернулся на мостовую, умерев раньше, чем коснулся земли.

Два человека всё ещё сидящие верхом, вернули лошадей под контроль. Один, только что стрелявший в Джеффа, вытащил второй пистолет. Другой всадник уже держал свой пистолет в руке.

Джефф усмехнулся так же свирепо, как мог Гарри Леффертс.

— Это называется скорострельностью, выблядки!

Клиц-клац — бум! Клиц-клац — бум!

Два тела с глухим шлепком упали на асфальт. Лошади разбежались. Джефф кинул взгляд на Ребекку — убедиться, что она невредима. Та слабо улыбнулась, затем опустила голову. Джефф решил — пусть она пока полежит, пока он проконтролирует противника.

Он шагнул к телам, лежавшим на автотрассе. Один из них был точно мёртв. Пуля изорвала грудную клетку на куски. Другой…

Джефф не был вполне уверен. Милосердие к чёрту. Клиц-клац — бум!

Он повернулся и поспешил к Ребекке. К тому времени, когда он достиг ее, она начала подниматься. Затем рухнула на колени.

Теперь, сильно обеспокоенный, Джеффф приподнял ее голову. Тёмные глаза Ребекки казались сильно расширенными. И сильно потрясёнными. Он подумал, что она в шоке. Она что-то бормотала, но он не мог разобрать слов.

Джеффф колебался, не зная, что делать. Ей нужна медицинская помощь, это совершенно ясно. Ближайшее место было школой, не более полумили отсюда. И доктор Николс уже должен быть там. Он и Мелисса всегда появлялись рано утром. Но как ему доставить туда Ребекку? Было очевидно, что она не в состоянии идти.

На мгновение Джефф кинул медленный взгляд на мотоцикл. Затем тряхнул головой. При шоковом состоянии Ребекки это чистое безумие. Она точно свалится — так же верно, как то, что ружьё стреляет.

Опять же, она что-то бормотала. На этот раз он понял, что именно.

— Останови автобусы!

Она сказала "Останови автобусы"!

Нерешительность Джеффа исчезла. Ну конечно! Школьные автобусы должны появиться с минуты на минуту. Они будут переполнены, конечно. Так много детей в эти дни в городе. Но место непременно найдется.

Он наполовину помогал, наполовину тащил ее на себе на обочину дороги. Она мотала головой, всё ещё бормоча: — Остановить автобусы, остановить автобусы.

Тогда, укрыв её своей курткой — если вы представляете, что делать с людьми в шоковом состоянии, то поймёте — Джефф снова заколебался. Что ещё ему нужно сделать, кроме как дожидаться автобуса?

Его взгляд упал на тела, раскиданные по дороге.

— Дети не должны этого видеть, — прошептал он. Он быстро подошёл к своему мотоциклу и откатил его в сторону. Затем вытащил тела с мостовой и перекатил их вниз по дальнему склону в сторону ручья. Пусть и не полностью убрав из поля зрения, но настолько хорошо, насколько могло получиться за имеющееся время.

Когда он заканчивал с последним телом, то услышал шум подъезжающего первого автобуса. Он вскарабкался на берег и бросился на дорогу, размахивая руками. Однако его усилия были потрачены впустую. Автобус уже сам останавливался. И водитель заметил Ребекку на обочине дороги.

Джефф торопливо поднял Ребекку и наполовину повёл, наполовину понёс к автобусу. Водитель открыл дверь и крикнул детям отодвинуться назад и освободить место. Как только Джефф потащил Ребекку к автобусу, она вытянула руку и слабо попыталась остановить его: — Нет, нет, — шептала она. — Останови автобусы.

Джефф покачал головой. В его движении слились беспокойство и усмешка. — Да ты, похоже, не в себе! Я остановил автобус, Ребекка. И прямо сейчас на этот автобус я тебя посажу.

Всё-равно, она попыталась его остановить. Но Джефф не обратил на это внимания.

— Ей нужно срочно показаться врачу, сейчас!

Преодолев сопротивление Ребекки, он втащил её в автобус и усадил на место, освобождённое водителем.

— Доставьте её к доктору Николсу, немедленно, — приказал Джефф, игнорируя вопросительный лепет водителя. — Я позже всё объясню.

Он выскочил из автобуса, обернулся и энергично махнул рукой. Гони же, черт тебя подери!

Водитель повиновался. Дверь с шипением захлопнулась, и автобус пришёл в движение. Джефф быстро обогнал его на своём мотоцикле. К моменту, как он тронулся с места, дорогой из города подошла колонна автобусов. Он ехал впереди в сторону школьной стоянки, и слегка походило, будто он возглавляет парад.

Когда сотни школьников хлынули из автобусов, Джефф нырнул в вестибюль. Почти бегом он проделал свой путь по коридорам. Он был в клинике, менее чем через минуту, как припарковал мотоцикл.

Ребекка была уже здесь, размещена на диагностическом столе, и Николс стоял перед ней. Кожаная куртка Джеффа висела на ближайшем стуле. Потянув её к себе, Джефф услышал кого-то позади. Оглянувшись, он увидел, как Эд Пьяцца и Лен Траут проходят через дверь. Их лица были полны беспокойства. Траут сменил Пьяццу на посту директора школы несколько месяцев назад, взвалив на себя основные обязанности Эдда. Но, по его настоянию, Пьяцца сохранил за собой свой прежний кабинет.

Водитель, понял Джефф, должен был заметить тела. Не говоря уже про кровь и ошмётки по всей дороге. Он должен был зайти в кабинет директора и всё рассказать.

Но в этот момент, Джефф беспокоился только за Ребекку. Он повернулся обратно. И к своему удивлению, обнаружил, что Ребекка смотрит на него. Он удивился ещё больше, поняв, что она больше не выглядит ошеломлённой. Вместо этого, её глаза наполнились слезами.

— Ох, Джефф, — сказала она тихо, — почему ты не остановил автобусы?

Его лицо, должно быть, отобразило его недоумение. Ребекка печально покачала головой: — Я хотела отправить их обратно в город, где они были бы в безопасности.

У Джеффа начала отвисать челюсть. Ребекка дрожащей рукой смахнула слёзы. Затем расправила плечи.

— Забудем, — твёрдо сказала она. Её глаза сосредоточенно потемнели. Ни малейшего следа от недавнего потрясения. — Что было, то было.

Встревоженный железными нотками в её голосе, Николс выпрямился. Ребекка взглянула на него, потом на Пьяццу, затем на Траута.

Её взгляд вернулся к Джеффу. На мгновение её глаза смягчились. — Спасибо, что спас мою жизнь, Джеффри Хиггинс. Но сейчас мы должны позаботиться о жизни детей.

— О, Господи, — прошептал Джефф.

Ребекка кивнула: — Да. Они скоро будут здесь.

* * *

Капитан Гарс на мгновение отвлёкся от тропы, взглянув на небо. Это был очень короткий взгляд. Движение верхом по такой дороге требовало внимательности.

— Сейчас, — прорычал он. — Они сейчас начнут атаку. Он поднял голову, крича следующим за ним людям.

— Быстрее!

Глава 56

Глядя на то, как энергично Джулия двигает стулья в классе, Мелисса Мэйли не смогла удержаться от смеха.

Джулия подняла голову.

— Что тут смешного? — требовательно вопросила она. Потом, видя, как Мелисса смотрит на нее: — Вы смеетесь надо мной!

Мелисса поднесла пальцы к губам и вынудила себя замолчать.

— Нет, совсем нет, — пробормотала она.

— Да, надо мной!

Изучая обиженное выражение на лице Джулии, Мелисса пыталась придумать наилучшее объяснение. Такое, которое имело бы смысл для восемнадцатилетней девушки, которая окончила школу всего лишь несколько месяцев назад. Это было нелегко. Мелисса вообще не была уверена, что человек в возрасте до пятидесяти мог это понять. Но она решила попробовать.

— Меня просто рассмешило то, с какой охотой ты мне помогаешь. Когда я вспомнила, как тяжело было заставить тебя — или хоть кого-то из вас — сделать то же самое, когда вы ещё учились в школе.

К удивлению Мелиссы, Джулия поняла мгновенно. Лицо молодой женщины расплылось в улыбке.

— Ах, это. Всё не так уж сложно. Тогда вы были Мисс Мэйли. Сегодня вы… — Улыбка стала неожиданно застенчивой. — Теперь вы Мелисса.

Мелисса Мэйли попыталась заглушить внезапный всплеск материнской любви к этой девочке. Но безуспешно. Ее глаза наполнились слезами. В какую-то долю секунды Джулия оказалась на другой стороне комнаты и уже обнимала её.

— Такой вы мне гораздо больше нравитесь, — прошептала Джулия.

Мелисса, в свою очередь, тоже обняла ещё.

— Мне тоже, — сказала она тихо. — Мне тоже, Джулия.

Несколько секунд Мелисса млела в объятиях. У нее не было собственных детей, и никогда не будет. Но, с тех пор, как Джеймс Николс появился в ее жизни, она поняла, что в её характере происходят изменения, которых она раньше не могла себе даже представить. Ее взгляд на мир был, в основе своей, все тем же, но он стал несколько менее… хрупким, что ли. Прожив полжизни среди западновирджинцев, Мелисса Мэйли, наконец-то, признала их за своих.

Мелисса гладила волосы Джулии.

— Не волнуйся об Алексе, — прошептала она. — Я все время говорю…

Она замолчала. Напряглась. Полуразличимые звуки множества голосов, в которых явно слышался испуг, доносились из коридора за стеной классной комнаты.

Джулия тоже услышала их. Она выпрямилась и повернула голову.

— Что происходит?

Джеймс Николс ворвался в комнату. Он на ходу улыбнулся Мелиссе, но взгляд его был устремлен на Джулию.

— Ты умеешь обращаться с самозарядкой калибра 30–06? — требовательно вопросил он. — У нас есть их две, но это единственные винтовки во всей долбанной школе.

Мелисса ахнула. Джулия эхом вторила ей. Но если вздох Мелиссы был порожден шоком, в тоне Джулии звучало чистое возмущение.

— Это что, шутка? Я могу стрелять из всего, что стреляет!

Джеймс Николс был, от природы, улыбчивым человеком. Это была одна из причин того, что Мелисса полюбила его. Но она никогда не видела такой невероятной улыбки на его лице.

— Несчастные ублюдки, — засмеялся он. — Ну и хреновый же день они выбрали для того, чтобы заставить разнервничаться беременную женщину!

* * *

Стальные трубы, подддерживающие козырек над главным входом в школу, не были предназначены для того, чтобы выдержать серьезную нагрузку. Автобус снёс их, как будто это были воткнутые в землю зубочистки. К тому моменту, как Джефф нажатием на тормоз остановил автобус, навес уже рухнул на крышу автобуса.

Джефф не дал себе труда извлечь ключи из замка зажигания. Даже если они и попадут в автобус, хорваты не будут знать, как им управлять. Он выскочил наружу и бросил беглый взгляд на результаты своих трудов. Несколько секунд придирчивого осмотра подтвердили, что главный вход был почти полностью перекрыт.

Вполне прилично. Они заплатят чертовски дорогую цену, если попытаются атаковать через школьный автобус.

Автобус тихонько вздрогнул. Водитель следующего автобуса решил принять все возможные меры, чтобы между автобусами не было зазоров. Он намеренно уткнулся своим автобусом в заднюю часть того, который Джефф сейчас пристраивал напротив школьных дверей.

Мгновение спустя, автобус вздрогнул снова. Потом ещё раз. Водители третьего и четвертого автобусов сделали то же самое. Затем пятый водитель, и шестой.

Но Джефф не тратил времени, глазея на результаты. Он бросился в школу через главный вход и помчался в сторону кабинета директора. Ребекка расположила там свою штаб-квартиру, несмотря на сравнительно небольшие размеры помещения, для того, чтобы иметь возможность использовать систему внутренней трансляции и другие средства связи, имевшиеся в школьной канцелярии.

Когда он ворвался в офис, Ребекка говорила по телефону.

— Один момент, Дэн, — сказала она спокойно. Ребекка подняла голову, вопоросительно глядя на Джеффа.

— Мы готовы! — сказал Джефф.

Ребекка кивнула и продолжила разговор.

— Мы уже перекрыли главный вход в школу автобусами. И сделаем то же самое с задним входом. Учащиеся и преподаватели технического центра уже двигают станки для того, чтобы блокировать ими вход в здание изнутри. В результате незащищенным останется только застекленный переход между самой школой и техническим центром. У нас нет возможности его защитить, но мы постараемся что-нибудь придумать внутри.

Она замолчала, прислушиваясь к словам начальника полиции. Потом: — Нет, мы полностью эвакуируем большие аудитории и будем пытаться собрать так много учеников, как сможем, в классах на втором этаже, но там не хватит места для всех, поэтому мы оставим старшеклассников в спортзале…

Опять же, она замолчала на несколько секунд, а затем продолжила: — Не так много, Дэн. Две винтовки. Одиннадцать пистолетов и револьверов, принадлежащих учителям, и дробовик Джеффа и к нему…

Она вопросительно взглянула на него. Джефф быстро показал на пальцах.

— Он говорит, что у него осталось четырнадцать зарядов.

Она замолчала, прислушиваясь к чему-то, что говорил Дэн. Джефф услышал громкий голос Дэна, доносящийся из трубки, прижатой к её уху. Бур-бур-бур! Бур-бур-бур! Бур-бур-бур!

Ребекка пожала плечами.

— Да, я знаю. Жалкий арсенал. Глупейшая оплошность с нашей стороны. В будущем мы, конечно, это исправим. Но на данный момент у нас нет ничего, кроме… — Ее губы скривились, — обширного ассортимента кухонной утвари и бейсбольных бит.

Вдруг Джефф увидел, как Ребекка напряглась.

— Нет! Дэн — вы не можете! Они, безусловно, атакуют и город. Пока мы не знаем, где будет атака главных сил, было бы чистым безумием для вас пытаться организовать спасательную экспедицию. Это хорваты, Дэн. Лучшая легкая кавалерия в имперской армии. Они не будут аккуратненько выстраиваться для вас на манер терций. Если они увидят, что вы идете, они устроят засаду. Они задавят количеством любой караван автомобилей на дороге. И у вас нет БТР. Они все с армией в Айзенахе. Колесцовые пистоли — вполне подходящее оружие, чтобы перебить людей, запертых в автомобиле. А если вы попробуете вылезти наружу, вы будете изрублены и переколоты. До тех пор, пока мы за стенами — в школе и в городе — у нас есть шанс.

Бур-бур-бур-бур-бур-бур-бур-бур-бур-бур!

— Дэн, это глупо! Подумайте. Что хорошего в спасательной экспедиции, которая не сможет достичь места назначения? Вы все умрете ни за что. Вы, в первую очередь, должны разбить хорватов, атакующих город. Только затем имеет смысл отправить спасательную экспедицию.

Бур-бур-бур-бур-бур-бур-бур-бур-бур-бур!

Губы Ребекки сжались.

— Дэн — послушайте меня! Они приближаются — прямо сейчас. Давайте закругляться с нашей беседой — прямо сейчас. Позаботьтесь о городе! Мы будем сдерживать их здесь до тех пор, пока это будет возможно. Не делайте никаких попыток спасти нас, пока вы не победили хорватов в городе!

Движением столь же решительным, как и ее голос, она положила телефонную трубку на аппарат. Сразу же после этого она обратилась к Джеффу.

— Самое опасное место будет в спортзале. Мы не будем в состоянии достаточно долго удерживать хорватов от проникновения на первый этаж. Автобусы замедлят их и сделают массовую атаку невозможной, но…

Джефф кивнул.

— Первым делом они выбьют окна в столовой. Между автобусами и стеной достаточно места, чтобы человек мог пролезть. Как только они окажутся в столовой, прогнозировать развитие ситуации станет невозможно.

Он взглянул на большой вестибюль за школьной канцелярией. Дверь в столовую выходила прямо в него. Оттуда враг сможет добраться и до спортзала, и до собственно канцелярии. Для того, чтобы добраться до классов на втором этаже, они должны будут использовать лестничные клетки. Джефф слышал звон и грохот столов и шкафов, передвигаемых к выходам на лестничную клетку в попытке забаррикадироваться. Конечно, барикаду можно растащить, но на втором этаже будет достаточно пистолетов и револьверов — плюс две самозарядки в руках Джеймса и Джулии — чтобы сделать это весьма смертельно опасным делом для кавалеристов, пытающихся пробиться вверх по лестнице.

Но не было никакой возможности заблокировать вход в спортзал, помимо запирания тяжелых входных дверей. Двери и замки были прочными и надежными — это верно. Их невозможно просто разбить плечами или сапогами. Но хорваты разнесут их в достаточно короткое время. Слишком много материала вокруг для изготовления импровизированного тарана.

Джефф печально скривился. Он сам дал им в руки тараны, понял он, снеся колонны, поддерживающие навес у входа в школу. И отогнал эту мысль в сторону. Туман войны, называл это Клаузевиц. Неразбериха на поле боя, где действия иногда приводят к непреднамеренным последствиям.

— Сделаю, — заявил он твердо. И взвесил ружье. — Это самое лучшее оружие для спортзала, как только они прорвутся внутрь.

Он устремил на Ребекку строгий взглядом.

— Ты уходишь наверх. Прямо сейчас.

Она кивнула.

— Да. Я думала было остаться здесь, где у нас есть связь…

— Ни в коем случае, Ребекка! Как только они прорвутся, это место превратится в смертельную ловушку!

Эд и Лен Траут ворвались в канцелярию. Оба держали в руках пистолеты.

— Они идут! — закричал Пиацца. — С севера, переваливают через гряду. Один из ребят только что увидел их.

— Их там сотни, — проворчал Траут. — Более тысячи, наверное.

Эд двинулся вперед и взял Ребекку за руку.

— Пойдем. Вы уходите наверх, барышня — сию же секунду!

Не сопротивляясь, Ребекка позволила себе быть уведенной наверх. Ее глаза остановились на Джеффе. Мягкие, темные, горящие печалью и извинением. Она осудила его на смерть, и знала это.

Он весело улыбнулся в ответ. Во всяком случае, попытался.

— Расслабьтесь, Бекки! Все будет в порядке.

Он упер приклад ружья в бедро и попытался исполнить самую лучшую имитацию в стиле Клинта Иствуда из спагетти-вестернов, какую только мог. Хороший, плохой и злой — всё в одном лице. Плюс очки.

Глаза Ребекки наполнились слезами.

— Истинный, чистокровный идальго, — бросила она ему, как бы благословляя.

* * *

Как только они вышли из кабинета, Пьяцца осторожно передал Ребекку Лену Трауту.

— Отведите ее наверх, Лен. Я останусь с Джеффом и детьми в спортзале.

— Нет.

Эд был поражен. Он смотрел на высокую, лысеющую фигуру бывшего заместителя директора школы. Траут сверлил его ответным взглядом сверху вниз.

— Я директор этой школы в настоящее время, Эд, а не вы. — Он мотнул головой в сторону лестницы. — Наверх. Там вы нужнее Бекке и учителям.

Джефф показался в дверях канцелярии. Траут пошел в его сторону. Через плечо, железным тголосом: — Наверх, мистер Пьяцца!

Эд смотрел на него с полуоткрытым от удивления ртом. Ребекка положила руки ему на плечи, повернула его, и подтолкнула в сторону лестницы.

— Пойдем, Эдуард. — Ей удалось выдавить из себя улыбку. — Мы находимся в школе, вы же знаете. Мы не смеем ослушаться ее директора.

Рот Пьяццы был все еще открыт, когда Джефф и Лен Траут скрылись в дверях спортзала. Через минуту, услышав звук тяжелых засовов, скользящих на свое место, он сжал губы.

— Господи Иисусе, — прошептал он. — Я знал Лена Траута двадцать лет.

Эта фраза прозвучала эпитафией.

* * *

— Мы вам покажем теперь Матеван, ублюдки, — зарычал Дэн. — Во всех цветах и красках!

Он указал на мост через Буффало Крик. Мост был теперь перекрыт одним из школьных автобусов, служившим в городе в качестве общественного транспорта.

— Гони новобранцев туда, Гретхен. Ты остаешься с ними, слышишь? До тех пор, пока ты там, они не дрогнут.

Гретхен кивнула и начала выкрикивать приказы. Через несколько секунд, держа в руке пистолет, она направилась на мост во главе группы молодых немцев, проходящих подготовку для того, чтобы поступить в городскую полицию. Их было восемнадцать человек, включая четырех женщины. Все они были вооружены ружьями и револьверами, и, как Дэн и Гретхен, были одеты в бронежилеты.

Мост и перекресток трех дорог рядом с ним находились в центре Грантвилля. Перекресток образовывал нечто вроде небольшой площади. Со всех сторон его окружали здания в два-три этажа. Люди всё ещё торопились в эти здания из всех домов и жилых трейлеров на северном берегу Буффало Крик. В руках у многих мужчины и некоторых женщин были винтовки или другое огнестрельное оружие.

К счастью, предупреждение Ребекки пришло вовремя для того, чтобы эвакуировать районы города, находящиеся прямо на пути вероятной атаки хорватов. Это также позволило полиции организовать граждан в импровизированные отряды самообороны. Конечно, большинство мужчин и женщин призывного возраста находились с армией в Айзенахе или Зуле, но в городе всё ещё оставалось немало людей, которые могли держать в руках оружие, особенно, если стрелять из зданий. План Ребекки всё еще царапал душу Дэна Фроста, но он подчинился железной логике её предложения.

Начальник полиции повернулся к Фреду Джордану, одному из своих заместителей. Фред ответил ещё до того, как Дэн задал вопрос.

— Они все на месте, Дэн. — Джордан описал вытянутой рукой полукруг, указывая на здания, обрамляющие перекресток. — В каждом доме есть дружинники. Они организовывают других вооруженных людей. Самая большая проблема у нас — удержать чересчур горячие головы от немедленной экспедиции в школу.

Дэн кивнул. Он изучал перекресток в течение нескольких секунд.

— Сойдёт. Все, что нам нужно сейчас — это что-то, чтобы привлечь их внимание и заманить их в засаду.

Он уже зашагал к перекрестку, не успев закончить фразу. На мгновение, Фред прирос к месту. Потом, понимая, что задумал начальник городской полиции, он заторопился было за Дэном.

Услышав его шаги, Дэн обернулся.

— Убирайся отсюда, Фред, — сказал он тихо. — Займи позицию в одном из зданий. Для этого нам не нужны два человека.

Фред протестующе вскрикнул, но Дэн нетерпеливо отмахнулся.

— Делай, что я говорю, черт возьми! — Его лицо исказилось в кривой усмешке. — Если уж этот город решил сделать меня своим Уайаттом Эрпом, я могу, как минимум, наслаждаться этой ролью.

* * *

Лицо Майка, опустившего микрофон, посерело и приобрело пепельный оттенок.

— О, Боже. Нас провели. Нет, нас просто трахнули!

Фрэнк Джексон, Гарри Леффертс и Алекс Маккей собрались вокруг него. Фрэнк повернул голову и посмотрел на пленных испанцев, сгоняемых в импровизированный "лагерь военнопленных". Лагерь был просто открытым полем ниже вартбургского холма. Заключенные удерживались на месте не заборами, а неприкрытой угрозой, исходящей от наведенных на них ружей конвойной команды. Но даже ружья не контролировали их полностью. Западная сторона поля не была прикрыта. Но три заряженные катапульты стояли, готовые метнуть адский огонь в их гущу в случае каких-либо беспорядков.

— Все это? — аж задохнулся Фрэнк. Его голос прервлся. — Они прислали целую гребаную армию только для того, чтобы попытать счастья в беззащитном теперь Грантвилле?

Майк вздохнул.

— Да, Фрэнк. Именно это они и сделали. Это, плюс армия, которая пошла на Зуль. Просто отвлекающий маневр, вот и все.

Майк в душе проклинал себя за дурость и некомпетентность. Он взглянул на Макеея.

— И ведь нельзя даже сказать, что ты не пытался предупредить меня, — пробормотал он.

Шотландский полковник покачал головой.

— Ты и теперь не понимаешь, что происходит, Майк. Проблема заключается не в том, что вы сделали ошибку. — Он указал на испанцев. — Это — армия, без всяких шуток. Если бы вы не пришли сюда, чтобы их встретить, это вовсе не была бы отвлекающая операция. Они бы разграбили Айзенах и устремились дальше в Тюрингию. И если бы Генрих и Том не сделали то же самое на юге, Зуль бы сейчас тоже пылал.

И полусердито: — Что еще вы могли сделать?

Майк ничего не сказал. Маккей снова покачал головой.

— Ты должен посмотреть в глаза реальности. Вас просто-напросто слишком мало, Майк. Половина Европы — нет, две трети её — сейчас выстроились против вас.

Он мотнул головой в сторону пленных.

— Испанские вооруженные силы, пожалуй, самые мощные в мире. На суше, по крайней мере. Если они когда-нибудь откажутся от своей идеи-фикс с покорением Голландии, только Господь сможет спасти остальную Европу. — Указывая на юго-восток. — А теперь ещё и Валленштейн собрал огромную армию под Нюрнбергом. К настоящему моменту под его знаменами должно быть порядка ста тысяч человек — сила, равная всему населению Тюрингии.

Он пожал плечами.

— И даже если вы победите их всех, что дальше? Можете ли вы вторгнуться в Испанию и Австрию и сокрушить Габсбургов в их логове? А как насчет Ришелье и могущества Франции? Они тоже явно превратились в ваших врагов, тут нет никаких сомнений.

Он ждал. Майк молчал. Маккей перевел взгляд на Фрэнка и Гарри. Те тоже молчали.

— Если вы не уничтожить династию Габсбургов — и французских Бурбонов, и папство, и поляков, и русских, если уж на то пошло — они будут оставаться постоянной угрозой. А у вас, так или иначе, нет возможности это сделать. В скором времени закончатся боеприпасы для М-60. В течение года, даже с учетом вашего умения перезаряжать гильзы, вам начнет не хватать боеприпасов и для современных винтовок. Задолго до того, как Габсбурги начнут испытывать нехватку денег и солдат. А что потом? Как долго вы можете держать Европу в страхе, даже с вашей технологией? Державы, объединившиеся против вас, будут технологически прогрессировать, пока вы технологически регрессируете, и они неизмеримо крупнее, чем вы.

Тишина.

Майк вздохнул.

— Да, Алекс, я знаю. В последнее время я много думал об этом. — Ему удалось печальной улыбнуться. — Я и сейчас только об этом и думаю, на самом-то деле.

— Ну ладно, подумай об этом позже, — отрезал Фрэнк. — Сегодня мы должны разобраться с нашими делами грешными. Какие планы?

Вопрос Фрэнка прервал паралич Майка. Он смотрел на испанских пленных в течение нескольких секунд, после чего начал отдавать приказы:

— Отпустите их. Всех, за исключением офицеров и священников. Мы можем держать шишек в замке под Айзенахом несколько недель. Отгони остальных прямо на запад, миль на десять примерно, и отпусти их там. Скажите им, что мы убьем любого, кто вернется.

Джексон начал протестовать, но Майк жестом приказал ему замолчать.

— У нас нет времени возиться с ними, Фрэнк!

Алекс кивнул в знак согласия.

— Я могу оставить вам Леннокса и несколько сотен всадников — конвоировать толпу по бокам. Сам же, с остальными людьми, немедленно начинаю марш к Грантвиллю.

Он оставил невысказанным очевидное: Навряд ли, конница может вернуться вовремя, чтобы принести хоть какую-нибудь пользу.

Поддержка, оказанная Маккеем, укрепила решимость Майка.

— Именно так. Фрэнк, ты с пехотинцами останешься здесь, пока вы не будете уверены, что испанцы ушли навсегда. Гарри, собери БТРы и набей в них настолько много людей, как только возможно. Мы возвращаемся прямо сейчас.

Он взглянул на часы.

— Даже по такой дороге БТР сможет добраться до города за три-четыре часа. Так что погнали!

Он оставил невысказанным очевидное: Навряд ли, "через три или четыре часа" будет "вовремя".

Глава 57

Большинство жилых кварталов Грантвилля располагалось к югу от Буффало Крик. Хорваты приближались к городу с той же стороне речки. Но их командиры, желая сделать нападение внезапным, заставили отряд пересечь ее в нескольких милях ниже по течению и сделать круг, заходя на город с севера. Там, в малонаселенных холмах между городом, школой и электростанцией, имперская кавалерия могла двигаться незаметно.

Почти незаметно. Они столкнулись с небольшой группой лесорубов, занимающихся подрезкой сучьев на деревьях, находившихся слишком близко к линии электропередач. Хорватские конники были превосходными лесовиками, поэтому лесорубы были застигнуты врасплох. Трое мужчин, входивших в лесорубную бригаду, были убиты в течение нескольких секунд. Кавалеристы были готовы задержаться, чтобы позабавиться с единственной женщиной бригады, но подъехавший командир потребовал продолжать путь. Несмотря на свою честно заслуженную репутацию жестоких дикарей, хорваты не были недисциплинированный бандой грабителей. Единственным проявлением протеста, которое они себе позволили, было то, что они обезглавили пленницу.

Как только они приблизились к северной окраине Грантвилля, командир конного отряда, посланного против города — около трети экспедиционного корпуса — приказал атаковать. С гиканьем и криками семьсот хорватов полетели по улочкам пригорода, коля и рубя…

Трех собак, кошку, а также миссис Фланнери. Упрямая и вспыльчивая, ничуть не смягчившаяся за восемьдесят один год своей жизни, вдова отказалась эвакуироваться. Когда появились хорваты, она стояла во дворе своего дома, выкрикивая те же проклятия в их адрес, которые она обрушивала на своих соседей на протяжении последних десятилетий. Кавалерист, который зарубил её, колебался не меньше пяти секунд — таково было его удивление этим зрелищем.

На несколько минут атака хорватов замедлилась, пока рассыпавшиеся по улицам кавалеристы врывались в брошенные дома в поисках жертвы. Убивать всех, приказали им. Особенно евреев.

Уточнение, как и предсказывали офицеры Валленштейна, было бессмысленым. У хорватов были весьма смутные представления о том, как отличать евреев от неевреев, и они в любом случае не были теми солдатами, что приучены к подобным тонким различиям. Впрочем, Это их это волновало мало. Приказ был прост: Убейте всех.

Но они не могли найти никого, кого можно было бы убить.

— Снова пусто! — рявкнул полусотник, выводя своих людей из еще одного дома. Его полковник ждал на улице, сидя на коне. Пока десятник делал торопливый доклад, его люди баловались вандализмом. Но даже вандализм получался мелочным — разбитые окна и изрубленная саблями мебель — так как у кавалеристов был приказ не задерживаться.

Полковник свирепо зарычал.

— Их предупредили! — Он указал на центр города, высокие здания которого были хорошо видны не дальше двухсот ярдов. — Но они не могли далеко уйти. Собирайте людей!

На это потребовалось еще несколько минут. Оторвать солдат от их бесполезного вредительства в домах и собрать их на улице было не так легко. К тому времени, как хорваты собрались вместе, несколько домов уже загорелось. Но даже поджоги были мелкими. Кавалеристы готовились к молниеносному удару на беззащитное селение, к обычной бойне. Они взяли с собой мало средств для поджога, и у них не хватало времени, чтобы устроить серьёзные пожары.

— В атаку! — взревел командир. Приказ передали отдельным отрядам, собравшимся на соседних улицах. Семь сотен хорватов с грохотом понеслись к центру Грантвилля, и в их криках слышалась ярость и жажда убийства.

* * *

Полторы тысячи хорватов, окруживших школу, тоже орали, но в их воплях было больше разочарования, чем ярости. Спустившись к школе с цепи холмов, лежавших к северу, они не обнаружили легкодоступных входов в здание. Впрочем, они и не ожидали найти входы с этой стороны. Их разведчики уже сообщили, что слабые места школы были с южной стороны.

Обогнув на скаку школу, хорваты обнаружили автобусы, заблокировавшие главный вход. В какой-то момент они растерянным водоворотом закружились на площадке перед школой. Сотни лошадей грохотали копытами по незнакомому им асфальту. Не прошло и минуты, как вся здоровенная автостоянка к югу от школы заполнилась солдатами, глазевшими на причудливые желтые штуки, преграждающие им путь.

Офицеры собрались в кучу вокруг генерала, командовавшего всем экспедиционным корпусом. Зло поглаживая усы, генерал рассматривал неожиданную баррикаду.

— Там должны быть зазоры! — прорычал он. — Между этими…. штуками и зданием. Спешивайтесь и…

* * *

Джеймс ждал, пока офицеры собирались вместе. Они с Джули расположились у открытого окна класса на втором этаже школы, выходящего на юг.

— Я сниму этого придурка, что посредине, — сказал он, прицеливаясь из своей самозарядки. — Ты уделай тех…

Джули начала стрелять. Трах-трах-трах-трах. К тому моменту, когда Джеймс снял генерала — прекрасный выстрел, прямо в середину снайперского треугольника — четверо из его офицеров были уже мертвы.

Джули отбросила опустошенный магазин и ладонью загнала другой. Трах-трах. Еще двое. Трах. Ещё один.

Единственный выживший офицер пришпорил коня, пытаясь пустить его в галоп. Это ему не сильно помогло. Джулия не более секунды сопровождала его движение ствола.

Трах.

— Господи Иисусе, — прошептал Джеймс. Он повернул голову и посмотрел на девушку рядом с ним.

Та ответила взглядом исподлобья. Перезаряжая винтовку, она продекламировала нараспев, на манер речевки: — Ты можешь управиться с самозарядкой, Джууу-лиии-я?

Николс усмехнулся. Он протянул ей свою винтовку.

— Знаешь что, Джули. Почему бы нам не разделить обязанности? Ты будешь стрелять, а я перезаряжать.

— Хорошая идея! — прорычала она.

* * *

Капитан Гарс услышал первые выстрелы непосредственно перед тем, как он добрался до дороги. Это была широкая дорога, замощенная каким-то странным веществом. Совершенно плоская. Лучшая дорога, которую он когда-либо видел в своей жизни.

Он повернул голову к северо-западу, прислушиваясь. Андерс Юнссон подъехал и замер в седле рядом с ним.

— Недалеко, — констатировал Андерс. Капитан Гарс кивнул. Он опустил огромную руку на эфес своей кавалерийской сабли. Андерс вздохнул. Капитан, это было очевидно, очевидно, абсолютно не собирался пускать в дело свои колесцовые пистолеты. Сабля, как всегда.

Шведская конница выплеснулась на дорогу. Капитан Гарс выхватил саблю и высоко поднял ее.

— С нами Бог! — проревел он и пришпорил коня, бросая его в галоп.

Меньше, чем через минуту, четыреста конников вестготов, финнов и саамов с грохотом неслись по тому, что когда-то было — и по-прежнему именовалась — дорогой США 250. На запад, вслед за безумцем.

— С нами Бог!

— Хаака пелле! Руби их!

* * *

Хорваты ударили по центру Грантвилля, как бревно ударяет по пиле лесопилки.

Как только скакун вынес его на главную улицу городка, командир хорватов увидел фигуру одинокого человека на площади, на востоке от него. Человек стоял неподвижно, глядя на них. В одной руке он держал какой-то предмет — оружие, скорее всего — упираясь другой рукой в бедро. Казалось, что он носит что-то вроде униформы, поверх которой была одета необычного вида кираса, и странную шляпу, тоже неуловимо говорящую об официальном статусе владельца.

Командир не смог сдержать соблазна — наконец-то, обрушиться на открывшуюся цель, после разочарования последней четверти часа. Командир выхватил колесцовый пистолет и поднял его.

— Вперед!

В то время, как он несся во главе конной лавы, какая-то часть подсознания полковника отметила, что все входы в стоящие вдоль улицы дома были перекрыты с помощью различных подручных средств. Это зрелище резко подняло его настроение. Заблокированные двери означали, что люди прятались внутри. Как куры в курятнике, ожидая бойни.

* * *

Дэн взвесил пистолет в руке, глядя на приближающихся кавалеристов. В какой-то момент его снедал соблазн достать второй пистолет из кобуры и стрелять с обеих рук. Соблюсти, так сказать, историческую достоверность. Сид Хатфилд, по свидетельствам современников, так сражался в Матеване. С двумя револьверами наперевес, он отстреливал головорезов из детективного агентства Болдуин-Фелтс, нанятых хозяевами местной шахты.

Но он решительно задавил этот соблазн. Правда, семейная легенда гласила, что Сид Хатфилд, шериф, возглавлявший шахтеров в перестрелке с компанейскими ублюдками в Матеване, был его дальним родственником. Но Дэн скептически относился к этой сказке. Практически каждый его знакомый утверждал, что связан родственными узами с кланом Хатфилдов, западновирджинской половиной знаменитой вендетты Хатфилдов и Маккоев.

И, тем не менее, искушение было велико. Был или не был Сид Хатфилд его кровным родственником, он был, безусловно, примером для подражания потомкам. Будь то компанейские головорезы или хорваты — его город был под угрозой.

Но это было в старые времена, когда полицейские не были еще настоящими профессионалами. Так что Дэн отбросил любительские фантазии и поднял автоматический пистолет сорокового калибра, держа его образцово-правильным двуручным хватом. До первого ряда всадников было сорок ярдов.

Первые колесцовые пистолеты выпалили в его сторону. Дэн игнорировал выстрелы. Учитывая грубость и примитивность оружия, а также то, что они стреляли с несущихся во весь дух лошадей, хорваты могли попасть в него только по нелепой случайности.

Нажимая на курок, Дэн усилием воли отогнал другие мысли. Это было гораздо более трудная борьба. Он не любил жестокость по отношению к животным, а он так любил лошадей. И тем не менее…

Профессионализм превыше всего.

Он опустошил двенадцатизарядный магазин, методично отстреливая лошадей в первом ряду атакующих всадников. Большинство выпущенных им пуль попало в грудь или в горло атакующим скакунам, убив нескольких из них наповал. Даже те лошади, что были только ранены, спотыкались и падали — и всадники летели на замлю вместе с ними. Почти сразу после этого лошади из глубины строя, не пострадавшие от пуль, начали спотыкаться о наваленные на дороге тела. В течение полуминуты атака захлебнулась, как поток воды, ударивший в плотину.

Однако, задолго до того, как прошли эти тридцать секунд, улица превратилась в огненную ловушку. Как только ударил первый выстрел Дэна, помощники шерифа и ополченцы, засевшие на в верхних этажах зданий, открыли огонь. Они практически в упор палили по улице, заполненной плотной массой конницы. И тем не менее, находящиеся под влиянием возбуждения и страха ополченцы — как впрочем и помощники шерифа — практически ни разу не попали по избранным ими целям. Но это было несущественно. Пули практически не могли пролететь мимо хоть какой-то цели.

Кричащие от ярости и ужаса хорваты попытались открыть ответный огонь из своих колесцовых пистолетов. Но состязание было безусловно неравным. Мало того, что пистолеты с колесцовыми замками были неточными, так ещё и стрелки вели огонь с беспорядочно двигавшихся лошадей. Только по чистой случайности их пули попадали в верхние этажи домов, где скрывались защитники города. Среди горожан было только восемь пострадавших. Ни одного смертельного случая, и только два пулевых ранения. Остальные повреждения были нанесены осколками разбитых пулями стекол и выщербленными кусками кирпича. И одно идиотское сотрясение мозга: тяжелый портрет Элвиса, обтянутый бархатом, сбитый пулей со своего подвеса на стене, обрушился на приютившуюся на полу женщину.

* * *

Дэн планировал отступить, как только он отстреляет первый магазин из пистолета. Но теперь, видя, что атака захлебнулась, он остался на улице. Осторожно, почти нежно, он положил опустошенный пистолет на асфальт у своих ног. Затем достал второй пистолет из кобуры и опять начал стрелять.

Один из хорватских офицеров, находившихся в первых рядах, начал подниматься на ноги, тряся головой. Он всё ещё не оправился после падения с лошади. Но споткнулся и упал на колени. Затем поднял голову, глядя на человека в униформе, который только что — невероятно, потрясающе — в одиночку остановил кавалерийскую лаву.

Дэн проигнорировал бы его, если бы тот умудрился потерять свою шляпу. Но хорваты дорожили своими головными уборами — особенно офицеры — и шляпа прочно держалась на шнурке, затянутом под подбородком. Это была очень модная шляпа, украшенная пышными перьями. Шляпа, которую явно мог носить только командир. Даже пуля, попавшая ему в переносицу и снесшая полчерепа сзади, не смогла сбить шляпу.

Опять же, методично, держа пистолет уставным двуручным хватом, Дэн продолжил убивать спешившихся всадников, находившихся в первых рядах. Он намеревался сберечь несколько зарядов для того, чтобы прикрыть свое отступление. Но к тому времени, как настала очередь последних патронов в магазине, он увидел, что отступление стало бы излишним. Центр Грантвилля, как Матеван удесятиренного размера, стал смертельной ловушкой для высокомерных чужаков. Он уже видел, что хорваты начали отступление.

Точнее, ударились в бегство. В толпе всадников, галопом уносившихся на восток, не было ни дисциплины, ни порядка. Только пятьсот охваченных паникой конников, оставивших позади двести убитых и раненых, несущихся, сломя голову, по дороге, ведущей неизвестно куда. Лишь бы подальше отсюда.

Дэн услышал, как заводится двигатель автобуса, блокировавшего мост. Он обернулся.

— Дьявол, Гретхен, подожди меня!

* * *

Гретхен расставила немецких новобранцев у окон автобуса, наготове для того, чтобы прикрыть отступление Дэна, если необходимо. Потом, увидев, как развивается бой, она приказала водителю заводить автобус.

Водитель был пожилым человеком, сбитым с толку и напуганным ситуацией. Видя, что он бесполезен, Гретхен схватила его за шиворот и вышвырнула из автобуса. Затем, шаря глазами по толпе, которая собралась к югу от моста, она рявкнула: — Мне нужен кто-нибудь, кто может управлять этой штукой!"

Она повторила эти слова по-немецки.

— Я могу, я!

Гретхен узнала голос своего младшего брата, ещё когда он продирался через толпу. Ганс улыбался от уха до уха.

— Я могу управлять всем, что движется! — крикнул он с гордостью, несясь к ней.

Гретхен колебалась. Ее брат любил водить, и был очень хорош в этом деле. По крайней мере, если измерять успех способностью добраться от одного места до другого за минимальное количество времени. Но абсолютно безответственно относился к тому, что американские инструкторы вождения называли "контраварийным вождением". Его девиз за рулем был: "никто не может жить вечно, так почему бы, по крайней мере, не попасть туда, куда надо, как можно быстрее".

Ее нерешительность была недолгой. Каждая секунда имела значение, и она не могла представить никого, кто бы добрался на автобусе в школу быстрее ее братца.

— Ладно, зарычала она. — Но будь осторожен.

Сами слова звучали абсурдно.

Ганс запрыгнул в автобус и с нетерпением бросился к сиденью водителя.

— Куда? — спросил он, запуская двигатель.

Ощерившись, Гретхен изучала перекресток. Разработанный Дэном план — преследовать хорватов по той дороге, по которой они отступали — был явно нецелесообразным. Улица была настолько завалена телами людей и лошадей, что потребуется четверть часа — как минимум — чтобы расчистить проезд. Уже сейчас она видела, что автобусы, которым Дэн приказал ожидать в нескольких кварталах отсюда, прибывали на место происшествия, готовые к погрузке ополченцев, до сих пор находившихся в домах. Но до того, как будет расчищена дорога, ее автобус был единственным, который мог быть использован немедленно.

Она была готова приказать Гансу ехать по дороге, проходившей к югу от Буффало Крик, параллельно улице, по которой отступали хорваты, когда заметила Дэна, торопящегося к ним. Начальник полиции должен был ехать в одном из других автобусов, но он, очевидно, пришел к тому же выводу, что и Гретхен.

На какое-то мгновение Гретхен была готова ехать, не дожидаясь его — так велика была ее яростная решимость наказать захватчиков и защитить школу. Но ей удалось удержаться. Во-первых, Дэн Фрост был лучшим стрелком из пистолета в городе. С другой стороны, он до конца жизни не устанет ей пенять, если сейчас она не дождется его.

— Подожди, — сказала она. Те несколько секунд, которые понадобились Дэну, чтобы достичь автобуса, Гретхен торопливо объясняла свой новый план боя Гансу и новобранцам.

Как только Дэн попал на борт, Ганс закрыл дверь и рванул автобус прямо вперед. Дэн схватился за вертикальный поручень у двери, чтобы не упасть.

Увидев Ганса за рулем, начальник полиции прошипел: — Вот дерьмо!

— Он может водить всё, что угодно, — заявила Гретхен твердо.

Автобус, кренясь, поворачивал за угол. Гретхен отчаянно схватилась за верхний поручень.

— Всё, что движется, — повторила она. Но уже не так твердо.

Ганс пошел на штурм следующего поворота на манер атакующего кирасира. Заднее правое колесо автобуса выскочило на бордюр, сбросив половину новобранцев с сидений.

— Вот дерьмо! — повторил начальник полиции. Теперь он держался за вертикальный поручень обеими руками, Костяшки его пальцев побледнели от напряжения.

На следующем повороте — Буммм! — Ганс напрочь снёс дорожный знак.

— Ради всего святого, — молящим тоном повторяла Гретхен. — Gott mit uns!

Глава 58

Гарри Лефертс так отвлекался на новости, приходящие по рации, что почти потерял контроль над машиной. Дорога, по которой мчалась возглавляемая им колонна БТР, была весьма далека от современного шоссе. Передние колеса грузовика ударились в огромную выбоину и Гарри поспешно вступил в борьбу с внезапным заносом.

Майк затаил дыхание, но ничего не сказал. Убедившись, что Гарри удерживает контроль над автомобилем, он наклонился вперед и вернул микрофон в кронштейн.

— Так, в городе все нормально, — вздохнул он с некоторым, но не очень сильным облегчением. И даже оно почти мгновенно исчезло. По правде говоря, ситуация с самим городом не слишком волновала Майка. С учетом Дэна и его полиции, а также того факта, что жители города хорошо вооружены, он ожидал, что враг будет отбит достаточно легко. Грантвилль стал немецкой версией XVII века, переживающего бум такого же городка на Диком Западе.

Хорваты обнаружили, что братья Далтон (знаменитые грабители поездов и банков в последнем десятилетии XIX века, бывшие вдобавок юристами) или любые другие американские преступники, могли бы им сказать легче произнести слово 'Город', чем его захватить.

Гарри высказал волновавшую Майка мысль:

— А что ты думаешь о школе?

Майк потер лицо.

— Не хочу об этом думать. У них не так много оружия. И даже, если они перекрыли подъезды, как нам сообщили, все равно им не удержать хорватов дольше нескольких минут.

Наступило молчание. На полпути между Айзенахом и Грантвиллем колонна БТР повернула на восток. Все мужчины и женщины в машинах, набитых битком, молчали. Говорить было не о чем. Судьба их детей была в чужих руках.

* * *

Орда хорватов толпилась вокруг парковки к югу от школы, как стадо разъяренных быков. Разъяренных и напуганных. Многих из них уже подстрелили, а остальные отчаянно пытались заставить своих лошадей оказаться подальше от этого проклятого окна.

Какое-то время они пытались вести ответный огонь. Но тщетно.

Дважды им удавалось, по чистой случайности, сосредоточенными пистолетными залпами подавлять огонь из школы. Но тот возобновлялся почти сразу. Магазин на четыре пули выстреливался так быстро, как Джеймс мог перезарядиться. И хотя в школе было всего лишь два ружья, боеприпасов было много.

Бах, бах, бах, бах. Бах, бах, бах, бах. Как неудержимая коса смерти, подрезающая людей с каждым взмахом, словно колосья. Некоторые из хорватов уже думали, что нарвались на демона.

Демона в образе девушки. Хорошенькой, что только усиливало ужас. Те из хорватов, кто были достаточно глупы, чтобы тратить время на изучение окна, умирали в течение нескольких секунд.

* * *

Продолжая перезаряжать винтовки одну за другой, Джеймс Николс ощущал почти восторг. Абстрактно, он осознавал, что видел. В конце концов, девушка занималась биатлоном. Акцент в этом виде спорта делался в стрельбе на дальние дистанции, а не на ближние. И особенно ценилось умение быстро переходить от цели к цели. Но врач знал, что происходит все же что-то особенное. Лицо Джулии Симс не выражало ничего, кроме сосредоточенности. Она была полностью занята делом. Натуральная машина убийства. С такого близкого расстояния, стреляя из винтовки практически не целясь, она ни разу не промахнулась. Ни разу. Для Джеймса Николса наблюдение за этим было почти религиозным. Ангел смерти материализовался и заявил, что каждый человек в пределах ста ярдов принадлежит ему по воле Божией. Коса взмахнула снова. Бах, бах, бах, бах. Неумолимый ангел продолжал свою жатву.

* * *

Выехав с проселочной дороги, автобус свернул на федеральное шоссе 250, как раз за последними драпающими хорватами. Они приближались к восточной границе города, школа была в двух милях от них.

Дэн разбил прикладом дробовика переднее окно на противоположной стороне от водителя.

— Поддай-ка! — скомандовал он. И поморщился.

— Аллооооооо! — закричал Ганс, вжимая педаль газа в пол. Автобус рванул вперед, быстро настигая хорватов.

— Помоги нам, Господи, — пробормотал начальник полиции. Он закрепился на автобусной лестнице и поднял ружье. Позади него Гретхен приготовила другое. За ее спиной, сидевшие на своих местах немецкие полицейские новобранцы держали свои ружья тоже наготове.

Секундой позже автобус вышел на дистанцию стрельбу и Дэн выстрелил. Еще один ангел смерти взмахнул косой.

* * *

Ганс вынужден был притормозить, объезжая и переезжая множество тел, заполнивших шоссе. Но потом он снова поднажал. Хорваты, в панике, теперь уже оставили шоссе и отчаянно пытались удрать от страшной машины за ними. Те, кто удрал по северной стороне дороги, оказались в безопасности.

Площадь была достаточно широкой, чтобы позволить им скрыться. Но те, кто гнал лошадей с южной набережной, оказались в смертельной ловушке. Буффало Крик протекал параллельно шоссе 250, не более, чем в тридцати метрах. Как только Ганс увидел, что дорога свободна от трупов, он снова газанул. Через минуту автобус ехал рядом с толпой имперских кавалеристов, скачущих по берегу ручья в поисках брода. К этому моменту Дэн и Гретхен разместили новобранцев в каждом окне с правой стороны автобуса. По команде Дэна они открыли огонь из своих дробовиков. Хорваты понукали лошадей скакать быстрее по предательской земле, даже не думая возобновить огонь из своих колесцовых пистолетов. Деваться было некуда.

Ганс снова притормозил. Автобус выкатился на проселок на тридцати милях в час, в то время как новобранцы посылали пули и картечь в хорватов, скакавших на спотыкающихся лошадях вдоль русла ручья. Дэн вспомнил виденную когда-то фотографию, изображавшую бизонов, убитых стрелявшими из поезда охотниками. Теперь же, в отчаянии, имперские кавалеристы загоняли коней в ручей и пытались пробиться через него в лесистые холмы на противоположном берегу. Но здесь не было брода. Правда, после 'Огненного Кольца' уровень воды значительно упал, но поток все еще был больше похож на речку, чем на ручеек. Множество хорватов утонуло в своей попытке, а еще больше утонуло лошадей. Дэн позволил им удрать. Было совершенно ясно, что убивать этих врагов бессмысленно — те не думали ни о чем, кроме бегства. Он был гораздо больше обеспокоен школой, до которой оставалась еще миля.

— Поднажми! — скомандовал он.

Ганс поднажал. Дэн отвернулся, бормоча молитвы.

* * *

Множество хорватов, наконец, пробились в узкое пространство между автобусами и передней стеной здания. Они набились там, как сельди в бочке, но по крайней мере, здесь они были в безопасности от той невероятной винтовки в верхнем окне.

Было секундным делом, разбить все окна в кафе пистолетами и саблями. Через мгновение хорваты хлынули в здание школы.

* * *

Капитан Гарс возглавил атаку вверх по склону к школе. Андерс Юнссон скакал рядом. Он видел сотни хорватских кавалеристов, толпившихся в очевидной растерянности.

— Не слишком еще поздно, — заметил капитан. И улыбнулся Андерсу. — Здорово, правда ведь?

Затем, размахивая саблей:

— Вперед, вперед!

За ним гремели боевые кличи:

— С нами Бог! Руби их!

* * *

Некоторые из имперских всадников впустую потратили время на поиски в кухне. Но большинство из них высыпало из столовой в вестибюль. Оттуда во главе с унтер-офицером, они начали расходиться.

Некоторые из них сунулись по коридору, ведущему к техническому центру. Но там они сразу же столкнулись с препятствием. Другие пробили себе дорогу в застекленный переход между школой и техническим центром. Через несколько секунд они попытались выставить дверь в сам центр. Попытка не удалась. Дверь была просто заблокирована поставленным за ней запасным вилочным погрузчиком. Имперские кавалеристы, в бессильной ярости, били плечами в дверь. Раздался крик:

— Ищите таран!

* * *

Другие хорваты ринулись по лестницам, ведущим к классам на верхнем этаже. Они могли слышать вопли и крики испуганных детей наверху и знали, что их цель, наконец, в пределах досягаемости. Но наверху они натолкнулись на баррикады и мужчин, вооруженных пистолетами и револьверами. Разразился шквал выстрелов — жалкий треск, по сравнению с буханьем колесцовых пистолетов.

Один из учителей был ранен в руку. Эд Пьяцца, стрелявший с баррикады из своего пистолета, тоже был ранен. Тяжелая пуля колесцового пистолета пролетела между двух шкафов и срикошетила ему в грудь, разбив ребра, и проникнув в легкие. Через мгновение Мелисса уже стояла на коленях радом с ним, отчаянно пытаясь остановить кровотечение. Шэрон Николс поднесла аптечку первой помощи. Они вдвоем боролись за жизнь Эда, в то время как еще один учитель, подхватив пистолет, вступил в кровавый бой на верху лестницы.

Бой был короток. Огневые возможности и тут были неравны. Хорваты внутри лестничной клетки были абсолютно не защищены, а разница в скорости стрельбы была непреодолимой.

Колесцовые пистолеты перезаряжались даже дольше аркебуз, а у учителей были автоматические пистолеты и револьверы. Очень скоро хорваты отхлынули в вестибюль, где выместили свое недовольство на чем только возможно. Десятки хорватов ворвались в библиотеку и начали громить мебель, компьютеры и разбрасывать книги. Другие устроили такой же разгром в административном центре. Третьи в вестибюле набросились на огромные витрины, покрывающие западную стену. Разбивая стекла вместо вражеских черепов, рубя спортивные призы вместо вражеских шей, разрезая фотографии, вместо лиц врагов. Еще одни кавалеристы тем временем били сапогами и плечами в широкие двери на северо-востоке вестибюля, ведшие в спортзал. Они могли видеть сквозь щели между дверьми и знали, что их жертвы ждут их там. Но двери были слишком прочны, их было невозможно разбить.

Снова поднялся крик:

— Ищите таран!

* * *

Джулия заметила движущихся ей навстречу новых кавалеристов в то же время, как услышала их крики. Что то в этих боевых кличах показалось ей знакомым и отличающимся от визга хорватов. Но ее мысли были сосредоточены исключительно на стрельбе. У нее был уже вставлен новый магазин в винтовку. Джулия прицелилась, в огромного мужчину и хотела было уже нажать на спусковой крючок. И остановилась. Что-то не то. Она подняла голову и осмотрелась. Зрение у Джулии, как и следовало ожидать от снайпера было феноменальным. Значительно лучше многих.

— Иисусе Христе! — прошептала она. — Не могу поверить в эту херню!

Краем глаза она уловила движение. Группа хорватов, порядка десяти человек, тоже заметили новую угрозу и двинулись к ней навстречу.

Джули подняла винтовку. Бах, бах, бах, бах.

— Магазин! — крикнула она. Джеймс сунул ей новый в течении секунды. Ангел смерти закосил с новой силой.

* * *

Андерс отчаянно пытался опередить капитана Гарса, чтобы уберечь его от надвигающихся хорватов. Безуспешно. Капитан всегда ездил на лучших лошадях в Европе.

— Безумец! — вскричал Юнссон.

Капитан Гарс поднял саблю, готовясь к сшибке.

— Gott mit uns!

Перезаряжавшая оружие первая шеренга хорватов неожиданно была разметана по сторонам и вышиблена из седел, как куклы. Ни капитан ни Юнссон не поняли, что произошло. Они услышали звук, похожий на треск рвущейся ткани, но не поняли, что это ружейный огонь.

Не до того. Другие хорваты устремились на них. Капитан Гарс парировал саблей саблю в своем обычном стиле.

С силой и яростью, он отбил в сторону оружие своего противника, а затем отрубил руку имперского кавалериста по плечо. Рука упала в одну сторону, хорват вывалился из седла в другую. Теперь он быстро истечет кровью и уже не оправится от шока.

Андерс, как всегда, начал с колесцового пистолета. У него их было четыре, по одному в каждой руке и два в седельных кобурах.

Он использовал их в первые несколько секунд, отчаянно пытаясь защитить капитана Гарс от окружавших его хорватов. Покончив с пистолетами, Андерс бросил их и взялся за саблю. В яростном ближнем кавалерийском бою не было времени еще раз взвести замки на этом неуклюжем оружии. Капитан Гарс поразил еще одного хорвата, затем другого. Его мощные удары падали, как удары топора. Но уже его почти окружили.

Сильный звук, казалось, разорвал небо. И опять несколько хорватов были выбиты из седел. Андерс увидел извергающуюся кровь и вдруг понял, что они убиты выстрелом в спину. Откуда-то сверху. Его глаза забегали вверх-вниз и он сразу увидел окно. Окно и стоящую в нем фигуру.

У Андерса в отличие от капитана было хорошее зрение. Когда он понял, что именно он видит, он не удержался от богохульства.

— Иисусе Христе! — прошептал он. — Не могу поверить в эту херню!

Рядом с ним, во внезапной наступившей передышке, капитан Гарс жестко усмехнулся. Его глаза обежали сцену, воспринимая все, что было возможно. Учитывая его близорукость, это было немногое.

— Все идет хорошо, да? — требовательно спросил он.

На лице Андерса Юнссона заиграла широкая улыбка:

— Очень хорошо, капитан Гарс! Полагаю, на нашей стороне ангел.

* * *

Наверху Джулия снова крикнула: — Магазин!

* * *

В последующие годы вестготы будут с благоговением рассказывать о последнем натиске капитана Гарса на хорватов. Как титан он разбросал дикарей, словно игрушки. Более суеверные финны утверждали, что его сабля стала волшебным мечом, повергающим врагов задолго до того, как они оказывались в пределах досягаемости.

Лопари сохранили свои мнения при себе. Они были лишь номинально христианами, и пришли к выводу, что было бы неразумно в присутствии набожных лютеран говорить слишком свободно о своих племенных духах. Один из которых, ясное дело, ехал на плече капитана в тот кровавый день.

Только Андерс Юханссон и сам капитан поняли истину. Андерс, потому что видел ангела сам, благочестивый капитан, потому что увидел дело рук ангела.

— Gott mit uns! — снова заорал он, перезаряжая оружие. И действительно, Бог шел сегодня с ними. Убивая каждого хорвата, стоявшего на пути капитана. Своей могучей рукой защищая его.

* * *

Вестибюль был так плотно забит, что кавалеристам понадобилась целая минута чтобы развернуть полотно для поддержки тарана. Затем раздались проклятия, новые команды — и еще целая минута ушла на очистку места для импровизированного тарана.

И, наконец, таран начал работу. Бумм… бумм… двери начали поддаваться.

* * *

Когда автобус был уже в ста метрах от дороги, ведущей в школу, хорватская кавалерия хлынула вниз по склону.

Подальше от школы. Вроде как в панике.

Дэн наклонился вперед.

— Что, черт возьми, за дела?

Мгновением спустя, он выкрикивал новые приказы. Гретхен следила за тем, чтобы они были выполнены. Новобранцы-полицейские снова сидели в окнах, с ружьями и револьверами в руках. С яростными криками, свойственными непрофессионалам, они затеяли новую бойню.

Когда они подъехали к дороге, Ганс чуть не опрокинул автобус на повороте. Но он никогда не терял бодрости. "Алоооооо!!! — закричал он, направляя автобус прямо через орды имперской кавалерии, выливающиеся из школы. Он раздавил нескольких хорватов колесами и почти опрокинул автобус снова, переезжая труп лошади. Но попадавшие новобранцы за секунду вернулись к окнам, стреляя с обеих сторон, сея хаос и смерть. Гретхен, яростно взревев, распахнула заднее окно и открыла огонь из автоматической винтовки в хорватов, убегавших в направлении шоссе 250 и Буффало Крик. Она только дважды промахнулась. Доехав до стоянки в верхней части склона, Ганс ударил по тормозам. Ошеломленный, он смотрел на открывшуюся сцену.

Столь же ошеломленный, Дэн смотрел вместе с ним. На всей площади перед зданием школы шел кавалерийский бой. Шеренги хорватов вели отчаянную борьбу с группами других солдат. Сабля против сабли, пистолеты против пистолетов.

Начальник полиции понятия не имел, кто такие эти другие солдаты. Но ему было все равно. Он видел одно — это союзники и они выигрывают бой.

— Стреляйте в хорватов! — взревел он.

Его голос как будто послужил сигналом. Хорваты вокруг школы, как будто сразу сломались. Они по-прежнему значительно превосходили своих шведских и финских противников в численности, но это уже не имело значения. Сокрушительный удар капитана Гарса с тыла, наряду с их собственным разочарованием сломил их дух. Через минуту, потеряв сотни убитых и раненых, имперская кавалерия была полностью разгромлена. Многие другие погибли или были покалечены, свалившись с лошадей, опрометчиво направленных вниз по склону.

Недолгое время их бегство подгонял также и огонь из автобуса.

Возглавляемые Дэном и идущей за ним Гретхен, полицейские новобранцы выскочили из автобуса и бросились ко входу в школу. По звукам, было очевидно, что внутри еще есть враги.

* * *

Капитан Гарс и Андерс, со спешившимися вестготами и следующими за ними финнами, влетели в узкое пространство между линиями автобусов и стеной школы. В столовой еще оставались десятки хорватов, но ни один из них не смотрел на разбитые окна. Все они столпились у двери в вестибюль, с нетерпением ожидая возможности пострелять в спортивный зал. Под звуки раскалывающего двери тарана готовилась резня.

* * *

Внутри спортзала Джефф стоял один посреди помещения. Он покачал в руке ружье, глядя на большие двустворчатые двери. Они уже начали раскалываться, и он не думал, что они продержатся дольше нескольких секунд.

Лен Траут заканчивал перевод школьников на верхние ряды скамеек. Внизу оставался только один ряд скамеек вдоль северной стены зала, самой удаленной от двери. Учитель отвел наверх столько школьников, сколько могло поместиться на верхних рядах. Линия из старших мальчиков, стоявших на страже за нижней скамейкой, не смогла вооружиться ничем лучшим, чем бейсбольные биты.

— Все, что мы можем сделать, — пробормотал Траут. Он повернулся и зашагал к центру спортзала, заняв позицию рядом с Джеффом. Он взвел затвор автоматического пистолета и быстро проверил, снят ли тот с предохранителя.

— Все, что мы можем сделать, — повторил он.

Джефф молчал. Он не мог придумать никаких слов, которые бы не звучали мелодраматически и банально. Поэтому решил провести эти последние минуты своей жизни просто в мыслях о своей жене, надеясь, что их будущий ребенок будет наслаждаться миром столько, сколько возможно.

Замок и засовы на двери поддались, и та с треском распахнулась. Убийцы вливались в зал с криками, неся смерть и разрушение.

* * *

— С нами Бог!

Боевой клич капитана Гарса послужил сигналом к атаке. С капитаном и Андерсом впереди, вестготы и финны ворвались через окна в кафетерий.

Хорваты в нем были застаны врасплох. Капитан Гарс ринулся на них, как свирепый гризли на добычу, вместе с напавшими с другой стороны, ревущими в ярости солдатами. Капитан и Андерс быстро проложили путь к двери. Хорваты падали от ударов сабель прямо под ноги солдат капитана.

— С нами Бог! Руби их!

* * *

— Вот и все, Джули, — сказал Николс, подавая ей винтовку. — У тебя полный магазин, и больше боеприпасов нет.

Джулия прислонила отстрелявшую винтовку к стене, схватила другую, заряженную, и выскочила за дверь. Когда она уже оказалась в коридоре, то издала свой свирепый клич:

— Дорогу! Дорогу! К черту-дьяволу — дайте дорогу!

Она с бешеной скоростью проскочила через толпу школьников и учителей в коридоре, хорошо хоть она не использовала приклад, чтобы проложить себе путь, несмотря на последовавшие жалобы школьников, сбитых ее напором. Сто сорок фунтов чирлидерши создали отличную имитацию футбольного защитника, в два раза большего, чем она.

Джеймс последовал за ней. При всем своем беспокойстве, а он понимал, что чертова девчонка рвется в бой, он не мог сдержать улыбки. Но когда он приблизился к концу коридора, где Джулия отчаянно карабкалась через баррикаду на лестницу, то увидел бледное лицо Мелиссы и его улыбка исчезла.

Она увидела его в тот же момент.

— О, Иисусе, Джеймс, скорей. Эда подстрелили.

* * *

— Уберите с дороги эти долбанные автобусы! — ревел Дэн Фрост.

Когда он увидел Ганса, лезущего на водительское место блокирующего автобуса через разбитое окно, то выругался. Это был тот автобус, который Джеймс поставил прямо напротив главного входа в школу.

— Не тот, Ганс! Мешает другой!

Он направился к автобусу, указывая пальцем дальше по линии

— Сначала нужно сдвинуть те, другие!

У Ганса, однако, были свои представления о том, как ездят на автобусах. Его теория опиралась в основном на кинетическую энергию и быстрый рывок — не столько даже рывок, сколько прикидка дальнейшей стоимости ремонта. Через полминуты — и груды обломков — автобус отъехал. Вход в школу был открыт.

Хорваты посыпались из школы, отчаянно пытаясь избежать яростного натиска шведов, проникших через кафетерий. Но к моменту их появления Дэн и Гретхен уже выстроили полицейских новобранцев в новую линию, стоящую в стороне с заряженными дробовиками и преграждающую хорватам явный путь к свободе и безопасности.

По сути, это был расстрел. Из почти сотни имперских кавалеристов, которым удалось выбраться из здания школы, прежде чем их изрубили шведы и финны, меньше половины смогло удрать со стоянки.

Когда стрельба прекратилась, Дэн и Гретхен повели полицейских новобранцев к школе. По крайней мере попытались. Но не было никакой возможности пробиться через вестибюль, сквозь заполнявших его людей. То были вестготы капитана Гарса, сопровождавшие этого безумца.

* * *

Спускаясь по лестнице, Джулия столкнулась с четырьмя поднимающимися вверх хорватами. Те даже не смотрели на нее. Они отступали по лестнице, отчаянно стараясь защититься от вдвое их превосходящих численностью финнов.

Коса взмахнула. Бах-бах-бах-бах — и ее путь был ясно виден.

Финны в нижней части лестницы, в изумлении просто отошли в сторону. Было что-то смертельно безжалостное в том, как молодая женщина спустилась по лестнице, ступая по телам, поверженных ею людей. Несмотря на номинальное христианство, финны все еще сохраняли воспоминания о своих языческих традициях.

Ни один человек в здравом уме не будет стоять на пути Ловиатар, Богини Зла, Девы Боли.

* * *

Джефф искрошил передних хорватов в кровавые клочья. Скорострельность. На таком расстоянии — менее пятнадцати ярдов — дробовые заряды пробивали легкую броню имперских кавалеристов, словно папиросную бумагу.

Отчаянно, он начал перезаряжать ружье. Лен Траут встал перед ним с автоматическим пистолетом. И, опять же, хорваты, ворвавшиеся в спортзал, столкнулись с невероятным темпом стрельбы.

Не то, чтобы Лен был таким уж хорошим стрелком. При всей своей смелости, он мало сталкивался с оружием. Половина его выстрелов ушла мимо.

Пять хорватов упало вниз, правда, трое из них были только ранены. Но ранены прилично, чтобы упасть. Менее чем через секунду после того, как он выпустил последний патрон обоймы, удар сабли отправил Лена Траута на пол. Рана на голове была кровавой, но не смертельной. Но следующий сабельный удар почти снес голову целиком, застряв на полпути в шее.

Убийца Траута умер тут же. Он, и все солдаты рядом с ним. Перезаряженное ружье Джеффа бешено заговорило. Скорострельность. Бах-бах, снова и снова. Так быстро, а звучало, как гром.

И снова ружье замолчало, ибо патроны закончились. Джефф было сунулся в левый карман, набитый патронами, но перезарядиться уже не успевал, увидев прямо перед собой хорватские сабли.

Вырвавшийся вперед хорват высоко занес саблю. Джефф ринулся ему навстречу. Хорват был поражен тем, как быстро этот великан предстал перед ним, и тут же приклад ружья развалил его челюсть.

Сабля скользнула по правому плечу Джеффа, повалив его на пол спортзала. Мгновенно, вся его рука и бок окрасились кровью. Мышца была перерублена до костей. Только жесткая кожаная куртка ослабила удар, что спасло от отсечения руки целиком.

Полуошеломленный от шока, Джефф взглянул на человека, который полоснул его. Изумленный хорват снова поднял саблю.

Затем, к удивлению Джеффа, голова хорвата взорвалась. Развалилась пополам, как от сабли. Или от удара молота древнего бога. Хорват рухнул на колени. Поворотом запястья мощный меч освободился от черепа, отбросив жертву в сторону.

Джефф обнаружил, что смотрит на огромного ухмыляющегося человека. Еще какого огромного. Высокого, широкоплечего, сильного, как бык. Его бледно-голубые глаза, над мощным носом, сверкали, как ледник.

* * *

Капитан Гарс возглавил в атаку в спортзал, все еще выкрикивая свой боевой клич. Андерс, с тем же кличем, двигался сбоку. На полшага сзади двигалось множество вестготов и финнов. Стены, когда-то звеневшие от слоганов чирлидерш, теперь дрожали от ярости Норманнов. С нами Бог!

Сам капитан зарубил хорвата, собиравшегося убить лежавшего на полу молодого американца. Потом, возвышаясь над ним, как оберегающее божество, он проревел команды своим солдатам. Понадобилось меньше пятнадцати секунд, чтобы оттеснить хорватов к задней стене спортзала. Возглавляемые Андерсом вестготы заполняли площадку перед ярусами скамеек, защищая школьников. По команде капитана его финны бросились вперед на врага. В конце концов выжившие имперские кавалеристы, наверное около двух десятков, попытались сдаться. Но им выдвинули традиционные финские условия.

Хаака пелле! Руби их!

* * *

В это же самое время Джулия и Гретхен достигли выбитых дверей спортзала. Дэн Фрост был в нескольких шагах сзади. Гретхен, увидев Джеффа, сразу помчалась к нему. К этому моменту несколько школьников, обучавшихся оказанию первой помощи толпились вокруг него, снимая куртку и обрабатывая рану. Гретхен пробилась к нему и уложила его голову себе на колени, как в колыбель. Плача, чего она не делала уже многие годы.

— Все в порядке, — пробормотал ее муж. Он даже сумел изобразить бледную улыбку. — Все в порядке — честно, любимая! Всего лишь царапина!

Тут его глаза закрылись, и он потерял сознание.

* * *

Джулия стояла в дверном проеме, уставившись на капитана Гарса. Ее глаза были похожи на блюдца. Капитану тоже обрабатывали рану. Ничего серьезного, в основном поверхностные ранения. Но по настоянию Юнссона, капитан снял свой любимый, бычьей кожи, камзол и сорочку. Его торс был обнажен и выставлен напоказ. Очень бледная кожа с ковром светлых волос на груди. Мощные мускулы выпирали из под слоев жира.

— Видишь? — проворчал он. Капитан сжал мощные мышцы на боку, выставляя порез, идущий вдоль ребер. Порез был мелким, около трех дюймов длиной. Очевидно, что очень скоро эта рана превратится в мелкий шрам на торсе, на котором уже неоднократно оставались гораздо более серьезные шрамы. Капитан Гарс, казалось, совершенно не обращал внимания на кровь, покрывающую его бедро.

— Это ерунда, — настаивал он. Андерс раздраженно вздохнул и вручил ему шарф. Капитан прижал ткань к ране.

Краем глаза он уловил движение. Капитан Гарс повернул голову и искоса посмотрел на подходившего к нему человека. Когда фигура, наконец, оказалась перед ним он усмехнулся.

Джулия порывисто покрыла последние несколько шагов. А мгновением спустя, также не обращая внимания на кровь, она отчаянно обняла огромное тело капитана. Примерно так же, как бурундук мог бы обнять тигра.

Капитан сначала был, казалось, поражен. Потом лицо жестокого воина смягчилось. Спустя несколько секунд он ответил своим объятием. Сначала очень осторожно. Возможно, опасаясь сломать девушку в своих руках. Но потом, ощутив под руками мускулы и припомнив чистую силу ее духа, король обнял ее тепло и сильно.

— Фсе в порядок, — прошептал он на своем грубом и неуклюжем английском. — Я не плохой больно!

Джулия подняла голову от его груди. Выпрямив шею, она посмотрела на капитана.

— Вас могли убить! — крикнула она. — Вы что, сумасшедший?

— Да, — мрачно заявил Андерс, — капитан сумасшедший. Это всем хорошо известно.

* * *

Когда Ребекка через минуту вошла в спортзал, Джулия все еще прижималась к капитану. И все еще громко и недвусмысленно порицала его за безрассудство и глупость. Капитан Гарс сам, похоже, не знал, как выйти из ситуации. Видимо он не привык к тому, что его ругают. Но Андерс Юнссон и все вестготы ухмылялись от уха до уха. Наконец-то. Кто-то осмелился назвать сумасшедшего сумасшедшим.

Ребекка тихо рассмеялась. Стоявший рядом с ней Дэн Фрост недоуменно хмурился.

— Я не понимаю, — прошипел он. Разве Джулия знает этого парня? Говорят его зовут капитан Гарс?

Ребекка захлебнулась смехом.

— О да! Они встречались и раньше!

Она посмотрела на громадного мужчину в центре комнаты. Ее взгляд смягчился.

— Что за безумец, — прошептала она. Он много лет, со времен своей молодости этого не делал, если верить книжной истории.

Она снова рассмеялась.

Дэн отчаянно хмурился: — Я все же не понимаю!

— Капитан Гарс, — сказала Ребекка, — насколько мне известно, единственный король в истории, кто действительно поступал так не в легендах. Я имею в виду путешествия под чужим именем, изображая простого солдата. Книги утверждают, что он таким образом разведал половину Европы. Глаза шефа полиции расширились, челюсть отвалилась.

— О да, — усмехнулась Ребекка, — капитан Гарс. Король Швеции Густав Адольф.

Часть седьмая

Tiger! Tiger! burning bright

In the forests of the night,

What immortal hand or eye,

Dare frame thy fearful symmetry?

Уильям Блейк, "Тигр"

Тигр, о тигр, светло горящий

В глубине полночной чащи!

Чьей бессмертною рукой

Создан грозный образ твой?

перевод Маршака

Он, создание любя,

Улыбнулся ль на тебя?

Тот же ль он тебя создал,

Кто рожденье агнцу дал?

перевод Бальмонта

Тигр! Тигр! Жар костров

Ты в тиши ночных лесов.

Нет пути уже назад,

Так вперед, мой старший брат!

перевод Vakloch

Глава 59

К тому моменту, как они достигли Гратвилля, Майк уже пришел к определенным умозаключениям. Он не был особо обеспокоен по многим причинам. Но сознавал, что в будущем это будет лучшим вариантом.

Ничто так не убеждало его в этом, как монолог Гарри Лефертса во время пути из Айзенаха. Как только они получили сообщение по радио, что набег имперцев отбит малой кровью, все смогли расслабиться. Бодро, с энтузиазмом и даже весельем, Гарри провел последние два часа, расписывая множество путей, которыми Соединенные Штаты могли бы обезопасить себя в будущем от вторжений и нападений.

— Колючая проволока. Мины. Укрепления в каждом проходе, изобилующие 'гатлингами' — говорю тебе Майк, мы все это можем сделать, есть же катапульты с напалмом. Грег говорит, мы можем сделать еще и фосфорные бомбы — это получше напалма! Как можно большую профессиональную армию, чертовски профессиональную, и крупное расширение военного колледжа, который уже решено основать. Ох, да много чего. Воздушные шары для наблюдений, разведывательные мотодельтапланы. Даже, может быть, отравляющий газ.

По отдельности, у Майка не было возражений против ни одной из идей Гарри, кроме, разве что, отравляющих газов. Но глядя на все в целом, он ощутил неумолимость применяемой логики.

Крепость Америка! Крепость Америка и все, что из этого последует.

Когда колонна освободителей достигла центра Грантвилля, медленно продвигаясь через приветствующую их толпу, Гарри остановил БТР. Широко улыбаясь, он повернулся к Майку.

— Ну что, командир, что думаешь-то?

Майк не вернул ему улыбку назад.

— Что я думаю, Гарри, так это то, что с этими предложениями ты вылитый Симпсон. Только еще больше.

Улыбка Гарри исчезла, сменившись выражением растерянности и возмущения. Молодой шахтер терпеть не мог Симпсона!

Майк не мог не улыбнуться. В этот момент Гарри напомнил ему маленького мальчика, которого дразнят симпатией к девочке.

— Подумай как следует, Гарри! — Майк не прислушивался к реву толпы. Звук легко пробивался даже сквозь стальной лист брони. Не то, чтобы этот звук Майку не нравился. В конце концов это был просто рев торжествующей нации, отдававшей почести своим солдатам. Пока ничего страшного, он быстро смолкнет. Но если он возникнет снова и снова…

Крепость Америка. Но для Америки было мало одной крепости. В общем-то, ей и Тюрингии маловато. С точки зрения Майка на Америку, конечно. Достаточно скоро крепости Америка потребуется расширение. Логика милитаризма неизбежно вела к экспансии. Жизненное пространство должно быть отнято у соседей. Все остальное будет следовать с неумолимостью наползающего ледника. Дранг нах Остен. Америка юбер аллес!

Было очевидно, что Гарри до сих пор не понимает. Майк раздраженно вздохнул, но заставил себя контролировать свое нетерпение.

Как учитель в школе, он объяснял суть проблемы снова. И снова. И снова. Столько, сколько требовалось. Этот образ вызвал у него на лице улыбку. Да!

Он улыбнулся Гарри.

— Тебя не заинтересовало, почему Валленштейн послал своих хорватов против школы, а не на город?

— Неа, не знаю. Он ублюдок и убийца — все так говорят.

Майк покачал головой.

Нет. Я читал о нем в книжках по истории. Не был он садистом, Гарри. Ну, в целом. Не лопал он детей на завтрак. Он просто абсолютно хладнокровный и самый умный мужик на той стороне. Даже поумнее Ришелье.

Кто-то начал стучать в дверь БТРа. Требуя появления солдат, чтобы толпа могла поприветствовать их должным образом. Беспокоиться пока не о чем. Во всяком случае, пока это все протекает мимолетно.

Майк начал открывать дверь.

— Подумай об этом, Гарри! Подумай подольше и посерьезней. Причина, по которой Валленштейн хотел уничтожить школу больше, чем что-нибудь еще — в том, что он понял нас, я думаю, лучше, чем мы сами себя понимаем. Он понял, где настоящая опасность.

Он повернул ручку. Дверь распахнулась наружу. Вокруг разливалось море радостных лиц, и аплодисменты стали оглушительными. Перед тем как выйти наружу, Майк еще раз посмотрел на Гарри. Молодой шахтер все еще не понимал. Но, видимо, Гарри это особо и не заботило. Понял он или нет, о чем шла речь, существовал тот, в ком он был абсолютно уверен.

— Так значит, шеф, — выпалил он, — ты придумал другой план?

Майк усмехнулся.

— Я думаю, что даже уже приступил к его выполнению.

Он повернулся и начал спускаться из грузовика. Прежде чем его ноги коснулись земли, множество рук подхватило его и в ликующем триумфе потащили вокруг перекрестка. Майк отвечал на аплодисменты взмахами руки и широкой улыбкой.

Как человек может этим наслаждаться, — думал он. Как змея, переваривающая добычу.

Он повернул голову и посмотрел на восток. Школа была там, недалеко. Он прямо-таки горел от нетерпения попасть туда. Увидеть жену, конечно. Он знал, что Ребекка была цела. Именно она послала последнее сообщение по радио, но ему хотелось обнять ее и так и обнимать, и так и обнимать…

Кроме того, мне нужно поговорить с капитаном. Ннадеюсь, он действительно каждой клеточкой настолько сумасшедший, как все говорят.

Глава 60

— Вы свихнулись! — проворчал Густав Адольф. Он обвел рукой стены библиотеки. — Ваши мысли в таком же беспорядке, как эта и комната.

Библиотека все еще представляла собой картину разрухи. Школьники еще не закончили расставлять книги, когда Майк прибыл в школу и потребовал личной встречи с 'Капитаном Гарсом'. В комнате находились только три человека: Майк, Густав и Ребекка. Они расположились в составленных полукругом креслах.

Король впился взглядом в сидящего напротив него высокого человека. Голубые глаза схватились с голубыми глазами.

— Сумасшедший!

Немецкого Майка хватило, чтобы понять. Он не стал ждать перевода Ребекки, чтобы ответить на королевскую вспышку своей.

— Я-то? — выдох был почти насмешлив. — Скорее точно сошел с ума король Швеции, думающий, что он сможет установить Corpus Evangelicorum (организация протестантских государств в рамках Священной Римской Империи Германской Нации) в центральной Европе? Протестантскую конфедерацию, которую отвергает даже большинство из его протестантских союзников, а основные завоеванные им земли являются католическими. После того, как Ребекка перевела, Майк протянул руку и провел ее с юга на запад. Тот факт, что его палец указывал на самом деле на книжные шкафы в библиотеке не помешал монарху понять этот жест.

— Что вы собираетесь делать с Франконией? — требовательно спросил Майк. — Чисто католическим населением?

Король хранил молчание. Майк нажал на него.

— Или с обоими Пфальцами — верхним и нижним.? Или со Швабией и Вюртембергом?

Густав двинул тяжелыми челюстями.

— Там должна быть установлена Евангелическая Церковь.

Майк снова не стал дожидаться перевода.

— Corpus Evangelicorum, прекрасно. Пока это ограничивается Северной Германией, Померанией и Мекленбургом, вы можете управлять ей непосредственно. Бранденбург, Пруссия и Саксония технически ваши союзники. Если вы сможете их убедить присоединиться к такому союзу, лютеранство не будет проблемой.

Майк дождался, пока Ребекка переведет. Короля рассердило использование слова 'технически', но он промолчал. А что тут возразишь?

Майк продолжил.

— Но как вы собираетесь установить лютеранство в качестве господствующей религии в Центральной Германии? Большая часть которой, кроме Гессен-Касселя и Тюрингии является католической?

Король уже пылал яростью. Майк не уступал.

— А в Тюрингии мы. А мы не примем господствующую церковь. Отделение церкви от государства есть один из наших фундаментальных принципов.

Яростный взгляд.

Два яростных взгляда.

* * *

Ребекке удалось не засмеяться. С трудом. Мелисса однажды объяснила ей современные представления об альфа-самцах. В тот момент Ребекка сочла логику аргументации в пользу этой теории некорректной. Но теперь, наблюдая за своим мужем и шведским королем, она сочла, что эта теория имеет определенное право на существование.

Помимо того факта, что они были более склонны к использованию силы, чем женщины, эти двое мужчин в библиотеке более всего напоминали ей двух самцов-моржей в брачный сезон.

Она решила внести в спор голос женского разума. Ребекка не знала, где черпает Майк свои аргументы, они едва успели обняться и обменяться несколькими словами, прежде чем Майк начал настаивать на личной встрече с 'капитаном Гарсом', но, как ей казалось, она понимала. Много-много раз Майк говорил ей о самых своих больших опасениях. Что новые Соединенные Штаты могут стать новым тираном Европы а не школой для людей будущего.

— Возможно, — она откашлялась. — Возможно компромисс все же возможен.

Две пары пронзительных голубых глаз теперь перенеслись на женщину в комнате. Ребекке удалось устоять под их давлением. Довольно таки легко.

— Да, мне так кажется. — Затем королю быстро на бархатном немецком: — Ваше величество, прошу помнить, что мой муж привык к ясности и простоте в политических переговорах.

И быстро Майклу на шипящем английском:

— Ну-ка перестань петушиться!

Ни один из мужчин не понял, что она сказала другому. Они, конечно, подозревали, но…

Ребекка ковала железо, пока оно горячо.

— Да, компромисс! В будущем в тех княжествах — назовем их сейчас условно Европейской Конфедерацией, которые будут находится непосредственно под властью династии Ваза, конечно лютеранство будет введено как государственная религия. Но в остальных княжествах…

И Майк и Густав отреагировали бурно. Майк громко фыркнул, король разразился речью.

— Ерунда! — заорал король. — Монархические принципы не могут быть нарушены! Это неприемлемо!

Ребекка вышла из бури гнева невредимой.

— Разумеется, нет. Но Ваше величество, вспомните, что монархия олицетворяется Густавом II Адольфом Ваза, королем Швеции. Но не… — она как ужалила, — персоной капитана Гарса.

Челюсти короля захлопнулись, Майкл вытаращил на нее глаза.

— Генерал-Капитана Гарса, то есть главнокомандующего я бы сказала, — продолжила Ребекка. — Этот титул естественно будет передаваться наследственно в династии шведских Ваза. Но именно как Генерал-Капитана, а не короля.

Она дала словам и таящемуся в них смыслу замереть в тишине. Майкл, не привыкший к тайной логике феодализма, был растерян. Однако король через некоторое время начал улыбаться. Ярость в голубых глазах исчезла, уступив место задумчивости. Он начал улавливать логику.

— Хм, — вымолвил он, — Интересно. Как чисто военная фигура Генерал-Капитан не имеет личной зависимости, связанной с какой-то конкретной церковью. Монарх же получает власть из рук Господних и обязан поддерживать законную Церковь. А вот Генерал-Капитан, говоря абстрактно, может в данное время оставить все чисто религиозные вопросы пасторам. — И чуть мрачнее: — И католическим священникам, конечно.

Майкл был в состоянии достаточно уверенно следить за беседой на немецком.

— И раввинам, — подчеркнул он.

Густав бросил на него еще один яростный взгляд, но это длилось недолго. Он помахал мощной рукой.

— Да, да, естественно. Как только установлен сам принцип, все остальное следует само собой.

Ребекка 'провернула лезвие'.

— И я думаю, уже давно пора капитану Гарсу получить продвижение по службе.

Густав разразился смехом:

— Ох уж эти мне женские интриги.

Одно мгновение он смотрел на нее с восхищением. Его глаза опустились на ее объемистый живот.

— Если будет девочка, — он усмехнулся, — я думаю, вы планируете назвать ее Цирцеей.

Ребекка рассмеялась. Через некоторое время к ней присоединился и Майкл.

Король начал почесывать свой большой нос.

— Хм… хм… — почесывание приостановилось. В глазах снова появился блеск.

— Но что насчет остальных глупостей? — рявкнул он. — Эта нелепая идея, что только нижняя палата, если хотите — палата общин, имеет исключительное право устанавливать налоги и контролировать государственную казну? — Его голос повысился до крика: — Абсурд! Абсолютная глупость!

Майкл огрызнулся:

— Мало того, что я готов дать вам вонючую палату лордов, чтобы поддержать ваших вшивых благородных союзников, так вы еще хотите, чтобы никчемушные паразиты сами решали, каким налогом им себя облагать? — Его рев не уступал королевскому. — Ни в коем случае! Власть должна оставаться в нижней палате. Пусть Ваши 'благородные' удовлетворятся своими кружевами!

Рев.

Два рева.

Король Швеции ревел, как лев, защищая божественное право королей и привилегии аристократии. Президент Соединенных Штатов рычал, как тигр, защищая примат воли народа. Короли должны править, а не просто царствовать. Миллионы на оборону и ни цента на дань!

Это длилось достаточно долго. Снова и снова. Несколько часов.

И в который раз голос Ребекки, подобно лезвию ножа между ребер, вклинивался в разговор.

Тогда рев и рычание постепенно сменялись хмыканьем и 'хорошоядолженобэтомподумать', с иногда возвращавшейся яростью.

Тем не менее, точки зрения постепенно сближались.

* * *

За пределами библиотеки вестибюль быстро наполнялся остальными членами правительства Соединенных Штатов. Не прошло и часа, как каждое из официально выбранных проживающих в Грантвилле должностных лиц достигло школы. Толпа стала настолько велика, что большинству пришлось собраться в кафетерии. Избранные лица, подслушивавшие бушевавшую в библиотеке ссору, периодически торопливо пересказывали ее содержание.

Сначала Мелисса со своими сторонниками собрались за одним столом, а Квентин со своими за другим. Но в конце концов оба, как бы по негласному соглашению, встретились лично в вестибюле.

— Я обеспокоена, Квентин, — призналась Мелисса. — Думаю, что понимаю, что пытается сделать Майк. Если Соединенные Штаты есть часть некоей большой Европейской Конфедерации, мы получаем передышку. Это позволит нам выиграть время для роста, — она попыталась подобрать слова, — и чтобы учить. В отличие от положения осажденного гарнизона.

Квентин кивнул.

— И если я сумел отследить все изгибы и повороты в дебатах, Майк только что получил половину Франконии и добавил ее к остальной Тюрингии. Я подозреваю, что охотился-то он за всей Франконией. — На мгновение в его глазах появилась мечтательность. — Один черт — расширение рынков сбыта грядет, уж будьте уверены. Любой бизнес у нас начнет расти как на дрожжах. Одни только железные дороги… — Он прервался, почесав подбородок. — Кроме того…

— Кроме того… — подхватила Мелисса. Она тяжело вздохнула: — Это выглядит так, как будто он торгует политическими принципами ради военной безопасности и расцвета экономики.

И снова вздохнула.

— Но так же нельзя. Он, разумеется, не сдвинулся ни на дюйм в Билле о Правах. Майк этим не поступится. Только не этим. Но я опасаюсь, чтобы он не поступился слишком многим в другом.

Квентин фыркнул:

— Майк? — он сухо рассмеялся. — Мелисса, я не раз раньше вел переговоры с этим свиноголовым сукиным сыном. Даже вспоминать не хочу о том миллионе головных болей.

Управляющий шахтой нахмурился:

— Об этом я не беспокоюсь. Майк ведет переговоры как питбуль. Он отпустит вашу ногу только когда будет уверен, что сожрал на ней все мясо. Дело в том… — Он снова тяжело вздохнул. — Черт, дело в том, что я консерватор и плохо принимаю радикальные изменения. А что до предложений Майка… — Он развел руками. — О чем мы говорим? Иисусе, да меня вообше не колышит, этот, как вы называете гребаный король.

На этот раз у них с Мелиссой оказался общий предмет для гнева и общее мнение. Затем они одновременно расхохотались.

— Хорошо, — усмехнулась Мелисса, — взгляните на это следующим образом, Квентин. Если уж мы с Вами как то умудряемся ладить, то возможно и эти двое тоже смогут.

Она посмотрела сквозь стеклянные двери библиотеки. Густав и Майк стояли нос к носу, ревя, рыча и дико размахивая руками.

— Тестостерон, — усмехнулась Мелисса. Ее глаза обратились на Ребекку. — Спасибо тебе, Господи, за женский разум!

Квентин фыркнул. Он собрался отпустить какое-то саркастическое замечание. Затем его глаза тоже упали на Ребекку, и замечание осталось при нем. Фырканье перешло в усмешку.

— Как бы там ни было, здесь я согласен с вами. — И сердито посмотрев, добавил: — Один единственный раз!

* * *

Переговоры завершились. По крайней мере, первый раунд.

Густав Адольф развалился в своем кресле, размякший и спокойный.

— Аксель будет в ярости на меня, — сказал он. — Он назовет меня полоумным крестьянином, которого обманули цыгане.

Майк посмотрел на двери библиотеки. Казалось каждый дюйм стекла был закрыт лицами людей.

— А я кажется обрек себя на ад при жизни, — признался он. — Они назовут меня новым Бенедиктом Арнольдом. Продавшим свою страну чужой короне.

Его взгляд вернулся, чтобы встретиться со взглядом короля. Никто из них двоих не выглядел особо огорченным.

— А, ерунда, — отрезал Майк. Если понадобится, я призову к новым выборам и начну все с начала. — И агрессивно добавил: — И снова одержу победу!

Король хмыкнул. Звук был полон удовлетворения.

— Говоришь, как Ваза!

Будущий Генерал-Капитан Соединеных Штатов и его Президент пристально посмотрели друг на друга.

У молчаливого обмена взглядами был большой подтекст. Осознание будущей жестокой ссоры, вернее достаточно частых ссор. Осознание взаимной необходимости. Понимание, что дорога в будущее будет полна ловушек и противоречий. Уважение и даже восхищение друг другом. И лежавшее в основе всего желание — как можно скорее прекратить долгие мучения континента и построить на его руинах лучший мир.

— Спасибо за спасение наших детей, капитан Гарс, — тихо сказал Майк.

Король тяжело кивнул. Его глаза, казалось, мерцали. Он повернулся к Ребекке.

— Вы знаете, ваш муж — настоящий негодяй! Он думает, я не понимаю его тактики. Он думает, что я буду так и продолжать охранять его потомство, и даже предоставлю им мир, достаточно большой, чтобы им было куда расти. И вырасти прямыми и сильными, настоящими гигантами.

Ребекка улыбнулась, но ничего не сказала. Король захихикал.

— Бедные Ваза будущего! Они будут трудиться вдалеке, в поте лица своего, охраняя монстра у себя под крылышком.

Ребекка улыбнулась, но опять промолчала. Король гримасничал, как актер на сцене.

— Оксеншерн ославит меня дураком! Он обвинит меня в подсаживании паразита Швеции и организуемой ей Конфедерации. Corpus Evangelicorum с глистом внутри! И я никогда не увижу этому конца!

Ребекка улыбнулась и снова ничего не ответила. Король вернул ей улыбку. И в этот раз в ней не было ничего театрального. Она была мягкой и уверенной.

— Да будет так! — произнес Густав II Адольф. — Будущего ребенка тоже можно считать паразитом, если кто-то так хочет видеть вещи. Но только не я.

Он упер огромные руки в колени и медленно поднялся на ноги. Теперь, выпрямившись, он, казалось, наполнял всю библиотеку. И подобно титану, он бросил свой вызов — и себе и всему миру:

— Ваза! Всегда Ваза!

Глава 61

Алекс Маккей и его кавалеристы добрались до Грантвилля на следующий день. Сразу же, как только он узнал, что его любимая невеста — сумасшедшая! — была в гуще боя во время обороны школы от хорватов, Алекс отправился на ее поиски. Отчаянно пытаясь уверить себя, что она точно цела и невредима.

Но его невеста скрывалась от него.

— Он убьет меня, когда он узнает, что я беременна, — стонала она. — Считайте, что я уже мертвая.

— Предоставьте мне разобраться с этим вопросом, — произнес ее новый покровитель. — Вас не постигнет никакая беда.

Так оно и случилось. Когда Алекс, наконец, нашел Джулию, спрятавшуюся в школьной библиотеке за огромной фигурой короля, король Швеции задал ему трёпку.

— Не собираюсь терпеть такое поведение со стороны одного из моих офицеров, — сердито рычал Густав, игнорируя собственное, не вполне безупречное в этом отношении прошлое. — Блуд есть стыд перед Богом!

По правде говоря, Алекс вообще не сердился на Джулию. Он был совершенно в восторге от новости, на самом-то деле. Но у него не было времени, чтобы успокоить свою невесту. Король отправил его напрямую к священнику и лично надзирал за остальными приготовлениями. Карен Ридинг была поражена его присутствием. Поражена — не то слово. Она была в восторге. Ее магазин свадебных принадлежностей и аксессуаров только что получил королевскую рекламу.

Они поженились на следующий день. Сам король был в свите жениха. Несмотря на импровизированный характер мероприятия, большинство горожан явилось на свадьбу. Джулия и Алекс были весьма популярны, чем частично и объяснялся такой размер толпы. Но большинство из них пришли, чтобы поглазеть на Густава Адольфа. Или капитан-генерала Гарса, если использовать титул, который в скором времени должен был стать официальным для тех случаев, когда король Швеции находился в Соединенных Штатах в качестве официального лица. Слухи о переговорах быстро распространялись, и каждый из горожан желал собственными глазами оценить эту загадочную новую фигуру в городском политическом пантеоне.

В целом, они были весьма впечатлены. Тем более, когда было объявлено, что капитан-генерал преподнес своего лучшего скакуна в дар жениху и настоящий дворянский титул невесте. Джулия Маккей, урожденная Симс, бывшая чирлидерша, снайпер в армии Соединенных Штатов, теперь стала ещё и баронессой небольшого домена в дальнем углу Лапландии, провинции на севере Швеции.

Король также обещал ей пару лыж.

— Вам они понадобятся, — заверил он ее, — если вы и на самом деле планируете посетить те места. Охота там отличная, кстати говоря. Но я не обещаю подарить вам новую винтовку. Кому угодно, но не вам. Ваша винтовка и так лучшая в мире.

* * *

Аксель Оксеншерн прибыл в Грантвилль через неделю после вышеописанных событий. Как и предполагал Густав II Адольф, его канцлер был в прединсультном состоянии, когда он услышал о новых политических прожектах короля. Аксель разглагольствовал и бушевал, отчаянно пытаясь убедить своего монарха, что Конфедерация Европы с республикой, сидящей в центре — Не думайте, что я обманут этим вздором о капитан-генерале! И вы дали им ещё и Франконию? — будет, совершенно очевидно, смертным приговором — Рано или поздно! — для аристократии Европы.

Но король отказался уступать. Через два дня он пригласил Оксеншерна посетить, вместе с ним, одно место в Тюрингии. Место, называемое Бухенвальд.

— В другой вселенной, Аксель, это будет место бойни. — Тяжелые челюсти Густава сжались. — И, на самом-то деле, далеко не самой худшей! — Он указал на восток. — По-настоящему массовые убийства будут в Польше и России. В местах, называемых Освенцим, Собибор и Треблинка.

Он посмотрел на своего канцлера.

— В той вселенной, дед моего нового президента будет вынужден с боями прокладывать себе путь в эти места, чтобы горстка людей могла выжить. И знаете, почему?

Теперь король указывал на северо-восток.

— Потому что в той вселенной, канцлер Швеции, я погибну. Менее, чем через три месяца, на поле боя, называемого Лютцен. — Его губы скривились. — Возглавляя кавалерийскую атаку, по обыкновению безрассудно-храбрую.

Мгновение юмора миновало. Густав глубоко вздохнул, положив руки на луку седла. Его взгляд рассеянно скользил по окрестному пейзажу, как будто он осматривал своим мысленным взором всю Европу.

— Моя смерть уничтожит всякие шансы спасти Германию из лап её принцев и герцогов. Вы будете пытаться, Аксель — пытаться с энергией и на совесть — спасти то, что вы сможете спасти. Но этого будет недостаточно. Германия будет обречена на века, и мир будет обречен на ту Германию.

Он выпрямился в седле.

— Но не сейчас! Нет! Не в этой вселенной!

Его следующие слова закрыли возможность любых обсуждений этой темы в будущем.

— Я понял Божью волю, Оксеншерн. Именно для этой цели, по Своей милости, Он сотворил Огненное Кольцо. Именно так, а не иначе. Только слепой или нечестивый человечишка может не понимать этого сейчас. Так что Я не желаю слышать дальнейших возражений на эту тему. Вы понимаете, канцлер Швеции? Я — Ваза!

Аксель поклонился. Повинуясь если не мудрости своего короля, то, по крайней мере, его воле.

* * *

Повиновение, конечно, не означало признания всех тонкостей. Таким образом, в течение нескольких следующих недель Аксель Оксеншерн — изощреннейший дипломат Швеции — погрузился в гущу переговоров об окончательном устройстве. И, в конце их, оказался в гораздо лучшем настроении, чем в начале. Естественно, он всё ещё не одобрял всю схему в принципе. Но Оксеншерн, в то же самое время, был практичным человеком. И он убедился в политической мудрости таких людей, как Эд Пьяцца — сейчас восстанавливающемся от ранений — и Франциско Наси и братья Абрабанель, а также Майкл Стирнс и особенно его жена. Все это было ценным приобретеним его короля.

Таким образом, хотя он и остался в сомнении относительно окончательного результата происходящего, Оксеншерн мог утешать себя уверенностью в одном непреложном факте.

Трепещите, князьки Германии. Новое поколение пришло в этот мир.

* * *

Через месяц после свадьбы Джулии пришлось воспользоваться лучшей винтовку в этом мире. В то время, как колонна бронетехники армии Соединенных Штатов прокладывала себе путь через укрепления, возведенные имперской армией под командой Валленштейна на холме Бургшталь, Джулия лично уложила самого Валленштейна.

Король Швеции, разумеется, не давал своего официального одобрения. По полуфеодальным законам ведения войны, действовавшим в эти времена, преднамеренное нападение на вражеского командира считалось низким и порочным. Но капитан-генерал Гарс уже начинал потихонечку принимать отношение к жизни, характерное для солдат армии Соединенных Штатов, находившихся под его командованием. Для них гораздо более здравым — не говоря уж о том, что более моральным — было пристрелить командира банды военных преступников, как бешеную собаку.

Таким образом, капитан-генерал не выразил протеста, когда Джулия и ее наблюдатель взялись за работу.

— Расстояние тут порядка тысячи ярдов, подруга, — пробормотала Карен. — Этот персонаж, Валленштейн, уж точно не верит в то, что командир в бою должен быть в первых рядах.

Карен, используя мощный снайперский телескоп, достаточно легко могла разглядеть фигуры людей, стоящих на стене Альте Весте.

— Ты уверена, что это он? — спросила Джулия.

— Да. Я видела его портрет в одной из книг в школьной библиотеке. Я потратила на изучение этой картинки не меньше часа, запоминая его харю. Это он, все в порядке.

Успокоившись, Джули изучала неприятелького командира в оптический прицел винтовки. Тот и вправду был уродливым ублюдком. Он напоминал ей дьявола, как его рисуют в диснеевских мультиках.

— Ветер? — поинтересовалась она.

— Трудно сказать, — пробормотала Карен. — Здесь сейчас штиль, а на вершине того холма или где-то по дороге? — Она пожала плечами. — Давай, для начала, считать, что ветра нет. Я постараюсь засечь, куда попадет первая пуля.

Наступило молчание. Джулия прикидывала параметры цели. Выстрел был на предельную дальность, доступную для её винтовки. Он потребует от нее максимально возможного мастерства и концентрации. Она заставила себя не обращать внимание на любые события, происходившие по соседству — рев БТРов, разносивших нижнюю полосу укреплений, вспышки напалма, очищавшего окопы и рогатки по сторонам от зоны прорыва — на всё вокруг, кроме стоявшего вдалеке дьявола.

Она плавно нажала на спусковой крючок. Как обычно, выстрел показался чуть неожиданным.

— Мимо на четыре фута! — воскликнула Карен. — Влево! Это ветер! Высоту угадала безошибочно!

Джули и сама видела. Один из офицеров, стоявших справа от Валленштейна, был поражен пулей в грудь. Сам Валленштейн, открыв от изумления рот, смотрел на поникшее тело своего офицера.

Джулия сделала поправку на ветер. Голова Валленштейна повернулась, теперь он глядел прямо на нее. Его рот был все еще открыт.

Снайперский треугольник. Ты мертв, грёбаный ублюдок.

Единственным, что спасло жизнь Валленштейна, была невероятная дистанция. Прицел был совершенен. Но, преодолевая отделявшее ее от цели расстояние, пуля замедлилась достаточно, чтобы начать кувыркаться. Она попала на несколько дюймов в стороне от точки прицела. Вместо того, чтобы поразить Валленштейна в горло, она попала в челюсть.

Голова имперского генерала резко повернулась, выплескивая зубы и кровь на его подчиненных. Он пошатнулся и рухнул на руки генерала Галласа.

— Черт, — проворчала Джулия. Она дослала ещё один заряд в патронник. Выстрелила снова.

Это выстрел раздробил плечо Валленштейна. Булькая от боли и страха, Валленштейн пытался докричаться до Галласа: — Отпусти меня, идиот!

Но он не мог протолкнуть слова через изуродованную челюсть, а Галлас был слишком растерян, чтобы понять, что происходит. Неистовые попытки Валленштейна заставить Галласа опуститься на землю привели к тому, что голова генерала оказалась на пути очередной пули. Теперь, находясь, наконец, в безопасности под защитой зубцов, Валленштейн посмотрел на остатки мозга Галласа, разбросанные по камням.

"Скатертью дорога" была его последняя мысль, прежде чем он потерял сознание от бола и шока.

В тысяче ярдов от него, Джулия опустила голову и пробормотала несколько проклятий. Капитан-генерал опустился на колени рядом с ней и утешал ее, поглаживая тяжелой рукой по плечу. Спортивные очки, которые были личным подарком Джулии, достаточно улучшили зрение Густава, чтобы он мог следить за происходящими событиями.

— Неважно, — сказал он. — Его не будет там, чтобы сплотить своих людей. Вот что важно.

Капитан-генерал поднял голову, изучая поле битвы. Колонна бронетехники Соединенных Штатов уже прорвала внешнюю полосу укреплений в нижней части склона Бургшталя. М-60 головного БТР рассеивал контратаку имперцев с вершины Альте Весте. Тысячи шведских кирасир и финских легких кавалеристов вливались в пробитую брешь. Шведские пикинеры и аркебузиры начинали массовую атаку по обе стороны от прорыва. Капитан-генерал улыбнулся, видя, что американские пехотинцы находятся в первых рядах атакующих. Даже на расстоянии он мог слышать их невероятно частую стрельбу.

— Это уже неважно, — повторил он. — Армия Валленштейна сломается — и в самом скором времени. Мы на волосок от еще более великой победы, чем Брейтенфельд. Поверьте мне, юная леди. У меня большой опыт по этой части.

Джулия подняла голову и уставилась на него.

— И я полагаю, вы собираетесь возглавить ещё одну идиотскую атаку конницы?

Густав II Адольф, король Швеции и Балтийских территорий, только что коронованный император Конфедерации Княжеств Европы, и капитан-генерал Соединенных Штатов, отрицательно покачал головой.

— Бога ради! Разве я похож на сумасшедшего?

* * *

Когда Майк в тот вечер вернулся из атаки на Альте Весте, капитан-генерал приказал ему вернуться домой. Он не терпел никаких возражений

— Я командую армией Соединенных Штатов в этом районе! — ревел он, подавляя протесты Майка. — Мы об этом договорились!

Он немного успокоился.

— Кроме того, — пробурчал он, — в вашем дальнейшем присутствии здесь нет необходимости. Битва выиграна, и выиграна решительно. А у вас дома осложнилась ситуация. Мы только что получили сообщение по радио.

Лицо Майка побледнело. Капитан-генерал усмехнулся.

— Расслабься, мужик! Бывает. Немного раньше, в данном конкретном случае, но это не так уж необычно для первого раза…

Остальные его слова были обращены к пустому месту. Майк с низкого старта рванулся из палатки, разыскивая свое транспортное средство и официального водителя.

Ганс доставил его обратно в Грантвиль в рекордно короткие сроки, несмотря на дороги. Пикапу, конечно, после этого понадобилось продолжительное пребывание в мастерской кузовного ремонта. Но они, несмотря на все усилия, опоздали. Ребенок родился за несколько часов до их прибытия.

— Угомонись, Бога ради, — сказал Джеймс, рыся рядом с Майком по коридору новой городской больницы, пытаясь не отстать от торопящегося новоиспеченного папаши. Это был длинный коридор. Строительство больницы было завершено всего два месяца назад, и его строители спланировали его на будущее побольше. На полпути Майк чуть не растоптал Джеффа, выходящего из одной из палат с рукой на перевязи. Гретхен, выйдя следом за мужем, выкрикнула приветствие. Но Майк ответил только неопределенным взмахом руки.

— Она в порядке, — настаивал на своем врач. — Абсолютно никаких осложнений. И с ребенком тоже. — В конце-концов, Джеймс сдался. — Между прочим, это девочка! — крикнул он в удаляющуюся спину Майка.

* * *

— Ну разве не красавица? — прошептала Ребекка, держа спящего ребенка на руках. — Кэйтлин, — добавила она.

Это было имя, о котором они уговорились на случай, если ребенок окажется девочкой. Но Майк уже думал об этом во время бесконечного путешествия назад из Нюрнберга со свирепой настойчивостью, стараясь направить свой ум на надежды будущего, а не на сегодняшние страхи.

— Нет, — сказал он, качая головой. Пораженная, Ребекка посмотрела на него.

Майк улыбнулся.

— Мы можем назвать нашу следующую дочку Кэйтлин. Но вот эту… — он осторожно погладил крошечную головку — Эту я хотел бы назвать в честь исполненного обещания. Так что давай назовем ее Сефарад.

Глаза Ребекки наполнились влагой.

О, Майкл, — прошептала она. — Я думаю, что это было бы замечательно.

Она свободной рукой притянула к себе голову Майка. Но посреди поцелуя вдруг начала смеяться.

— Что тут смешного? — вскинулся он.

— Сефарад! — воскликнула она. — Это такое великолепное имя. Но ты же знаешь, что не пройдет и двух месяцев, как все они будут называть ее Сефи.

Она опять рассмеялась.

— Эх, деревенщины! В вас нет никакого уважения.

Послесловие автора

Город Грантвилль и персонажи, которые его населяют, вымышлены. Но Грантвилль, наряду с изображенной средней школой, вдохновлен реальным городом Маннингтон, Западная Вирджиния, и его окрестностями.

Много лет назад я жил в северной части Западной Вирджинии (Моргантаун, если уж быть точным), и был вдохновлен им в рамках подготовки к этому роману. Я хотел бы поблагодарить многих людей там, которые предоставили мне свою помощь. Особенно хотел бы выделить Пола Донато и Дэйва Джеймса за часы общения, которые они подарили мне, как во время моего визита, так и во многих телефонных разговорах позже.

Пол является директором средней школы Северного Мэриена, которая явилась прообразом для школы, так заметно фигурирующей в 1632 году. Он нашел время, в день, когда школа была закрыта из-за зимнего шторма, чтобы провести со мной обширную экскурсию в школе и на ее объектах. Хотя я, признаюсь, и сделал необходимые изменения в книге, для соответствия местности, существующей в реальности, а также, что касается телевизионной станции и декора столовой. И да, Северомэриенская школа действительно выиграла футбольные чемпионаты штата Западная Вирджиния в 1980, 1981 и 1997 гг — наряду с рядом других спортивных и академических наград. И те призы, которые имперские кавалеристы разрушили в отчаянии к концу книги, действительно существуют, и они вправду такие заслуженные и впечатляющие, как упоминалось.

Сейчас, когда общественным учебным заведениям уже не предоставляется столько заботы и внимания, как раньше, позвольте мне напомнить всем вам, что подавляющее большинство их в Америке, все же живы и здоровы. В детстве, я посещал объединенную сельскую среднюю школу — Сьерра Джойнт Юнион, неподалеку от Толлхауса, штат Калифорния, и она очень была похожа на Северомэриенскую в Западной Вирджинии. Государственные школы и вузы, ко всему, остаются главными кузницами молодежи Америки. Пусть другие скулят об их недостатках и ошибках — я не буду. Вы можете хвастаться своими чертовыми игровыми площадками Итона, и другими тому подобными "элитными". Я же предпочитаю придерживаться демократических и плебейских методов, которые и построили американскую нацию, спасибо им.

Дэйв Джеймс является главой небольшого полицейского участка Маннингтона, и он принес мне много пользы в подготовке материала для романа. Главным образом, в обрисовке специфики местного отделение полиции. Он также был бесценным кладезем информации относительно города и его окрестностей.

Кроме того, я хотел бы поблагодарить Херба Томпсона, менеджера электростанции вблизи города Грант, за его объяснения по современным электростанциям. А также Билли Берка, директора западновирджинского отдела Министерства сельского хозяйства США; Дэвида Адамса и Эми Харрис, соответственно директора и фармацевта одной из крупнейших аптек в Маннингтоне; и Майка, рабочего, бывшего шахтера, в настоящее время являющегося профессором Университета Западной Вирджинии.

Кажется неуместным для писателя, благодарить своего издателя, не представляясь подхалимом. Но простая честность требует от меня поблагодарить Джима Баэна. Джим уделял пристальное внимание редактированию этого романа от начала и до конца, и многие его предложения и критические замечания помогли безмерно улучшить его. В частности, я приношу ему долг благодарности за удерживание меня, когда мои эмоции становились излишне высокими. Исторические злодеи этой истории были реально такими мерзкими, как я и изобразил их, но иногда было трудно не удержаться от слишком кровавых деталей, особенно в сценах с отсечением голов. Но тысяча шестьсот тридцать два все же остался светлой книгой, в конце-концов, в чем Джим изрядно помог мне.

Упоминание конкретных имен всех помогавших всегда затруднительно. Просто их очень много. Хотелось бы поблагодарить множество людей, которые участвуют в книжном форуме Баэна (www.baen.com/bar — Тусовки в баре Баэна) и которые ответили на мои потуги там. В частности, хочу поблагодарить Пэм ("Pogo") Поггиани за чтение рукописи и помощи в выявлении фактических или исторических ошибок, которые постоянно угрожают писателям альтернативной истории. Любые ошибки, которые остались, полностью на моей ответственности. Но по крайней мере дюжина точно ушла, благодаря орлиному взору Пэм.

* * *

Оставляя в стороне возможные ошибки с моей стороны, хотя я и сильно стремился их избежать — историческая канва этого романа является точной. Город Баденбург — это чисто мое изобретение, как и все немецкие образы, такие как Гретхен Рихтер, которых их социальный класс ставит вне досягаемости исторической достоверности. Остальные места реальны, как и все основные исторические деятели, такие, как Густав Адольф и его генералы, Оксеншерн, Тилли и Валленштейн и их генералы, Иоганн Георг Саксонский, кардинал Ришелье и император Фердинанд II. Шотландский офицер Александр Маккей является вымышленным лицом, но заметная роль шотландцев в армии Густава Адольфа была действительно такой, как я и изобразил ее. Точно так же вымысел относительно Ребекки и Бальтазара и всех других конкретных членов семьи, которые под именем Абрабанель фигурируют в моем романе. Сами Абрабанели, действительно были одним из великих семейств сефардских евреев Испании и Португалии.

* * *

В целом, американские персонажи, населяющих роман "1632", все являются продуктом моего воображения. Но я хотел бы полагать, что они все же верный портрет американского народа. Одной из причин, по которой я решил написать этот роман, это потому что я, больше чем немного, устал от тех двух особенностей современной фантастики, в том числе научной фантастики.

Во-первых, нет персонажей из народа, который построил эту страну и сохранил ее эффективной до сих пор — так называемых синих воротничков, рабочих, школьных учителей, фермеров и т. п. — и вряд ли когда еще появятся. Обычно им отводится роль серой массы, причем, скорее чаще, чем нет, они изображаются, как бастион невежества и фанатизма. Это особенно верно в отношении людей из таких сельских областей, как Западная Вирджиния. Устойчивый образ деревенщины: поголовной и без разбора темной.

Второй повсеместный цинизм, который, кажется, уже устоялся — это "сложные" мудрости так многих из сегодняшних писателей. (Не всех, к счастью.) Не хочу иметь со всем этим ничего общего. Из всех философий, цинизм является самым мелким и ребяческим. Люди могут, конечно, считать, что такой молодой человек, как Джефф Хиггинс никогда не примет такого решения о Гретхен, как в романе. Тем не менее, этот эпизод, как и многие в книге, вдохновлен реальной жизнью. Молодой американский пехотинец, который столкнулся с проституткой, заботящейся о своей семье во время итальянской кампании во Второй мировой войне, сделал точно такой же выбор, как и Джефф, и сделал это в течение нескольких часов. Не спрашивайте меня его имя, или откуда он родом, потому что я не помню. Я прочитал об этом в исторической книге еще подростком. Подробностей за давностью лет я не запомнил, но я никогда не забывал о сути случившегося. Он, возможно, был пареньком из Западной Вирджинии или Канзаса — но точно так же он мог быть и выходцем из средних улиц Нью-Йорка. Если есть такие люди, которые действительно не признают ни границ, ни 'благородства' от рождения, хвала их мужеству, они смотрят на жизнь прямо.

Что касается шахтеров, действительно оказывающих решающее влияние на историю, многие могут подумать, что такой портрет нереален. Это их проблема, не моя. Я никогда не имел чести быть членом Союза горняков Америки. Но будучи профсоюзным активистом, у меня было много поводов для работы с СГА и его членами. Я знаком с этим союзом и его традициями — и эти традиции живы и здоровы. Это верно, как для шахтеров Навахо на юго-западе, шахтеров в Вайоминге, так и Аппалачского ядра союза. Я начал эту книгу, посвятив ее своей матери, которая родом из Аппалач. Позвольте мне закончить ее признанием глубокого почтения профсоюзу горняков Шеридана, штат Вайоминг, и особенно Дэну Робертсу и Эрни Ройбалу; а также с благодарностью пожать руку Морису Мурлегену из района 12 в южном Иллинойсе.

Эрик Флинт, Восточный Чикаго, Индиана, август 1999.

КОНЕЦ

Стихи в эпиграфах:

Tyger! Tyger! burning bright

In the forests of the night,

What immortal hand or eye

Could frame thy fearful symmetry?

In what distant deeps or skies

Burnt the fire of thine eyes?

On what wings dare he aspire?

What the hand dare seize the Fire?

And what shoulder, and what art,

Could twist the sinews of thy heart?

And when thy heart began to beat,

What dread hand? and what dread feet?

What the hammer? what the chain?

In what furnace was thy brain?

What the anvil? what dread grasp

Dare its deadly terrors clasp?

When the stars threw down their spears,

And water'd heaven with their tears,

Did he smile his work to see?

Did he who made the Lamb make thee?

Tyger! Tyger! burning bright

In the forests of the night,

What immortal hand or eye,

Dare frame thy fearful symmetry?

"Тигр", Уильям Блейк

Тигр, тигр, жгучий страх,

Ты горишь в ночных лесах.

Чей бессмертный взор, любя,

Создал страшного тебя?

В небесах иль средь зыбей

Вспыхнул блеск твоих очей?

Как дерзал он так парить?

Кто посмел огонь схватить?

Кто скрутил и для чего

Нервы сердца твоего?

Чьею страшною рукой

Ты был выкован — такой?

Чей был молот, цепи чьи,

Чтоб скрепить мечты твои?

Кто взметнул твой быстрый взмах,

Ухватил смертельный страх?

В тот великий час, когда

Воззвала к звезде звезда,

В час, как небо все зажглось

Влажным блеском звездных слез, —

Он, создание любя,

Улыбнулся ль на тебя?

Тот же ль он тебя создал,

Кто рожденье агнцу дал?

Перевод К. Бальмонта

Тигр, о тигр, светло горящий

В глубине полночной чащи,

Кем задуман огневой

Соразмерный образ твой?

В небесах или глубинах

Тлел огонь очей звериных?

Где таился он века?

Чья нашла его рука?

Что за мастер, полный силы,

Свил твои тугие жилы

И почувствовал меж рук

Сердца первый тяжкий звук?

Что за горн пред ним пылал?

Что за млат тебя ковал?

Кто впервые сжал клещами

Гневный мозг, метавший пламя?

А когда весь купол звездный

Оросился влагой слезной, —

Улыбнулся ль наконец

Делу рук своих творец?

Неужели та же сила,

Та же мощная ладонь

И ягненка сотворила,

И тебя, ночной огонь?

Тигр, о тигр, светло горящий

В глубине полночной чащи!

Чьей бессмертною рукой

Создан грозный образ твой?

Перевод С. Маршака

Тигр! Тигр! Жар костров

Ты в тиши ночных лесов.

Чей бессмертный жест иль взгляд

Смог создать тебя, мой брат?

В глубине каких небес

Вдул в глаза огня он блеск?

Чьи он крылья ощутил?

Кто огонь ему вручил?

Чьих же сил смогло хватить

Твое сердце закалить?

Запустить — и в тот же миг

Грозный взгляд и грозный рык?

Молот, цепи, чьи же вы,

Плод безумной головы?

И увы, ужель готов

Ужас гибельных оков?

А когда сиянье звезд

Скрыли слезы туч и гроз,

Призадумался ль творец,

Что ж он сделал наконец?

Тигр! Тигр! Жар костров

Ты в тиши ночных лесов.

Нет пути уже назад,

Так вперед, мой старший брат!

перевод Vakloch

Примечания

1

частично перевел с английского Vakloch

(апрель-сентябрь 2015)

От переводчика: Я перевел 35 глав книги, и только потом обнаружил, что на Самиздате перевод уже есть.

http://samlib.ru/s/stepanow_k_e/

Так что, начиная с главы 36 здесь представлен перевод с СИ, правда в моей интерпретации.

2

прим. переводчика: Сенека-Фоллз — город в США, штат Нью-Йорк, где в 1848 году прошел Первый конгресс по правам женщин.

3

Гарриет Табмен — американская аболиционистка, борец против рабства и за социальные реформы в США.

4

Английский полководец Артур Уэлсли Веллингтон, в последующем герцог и премьер-министр Великобритании. При Саламанке Веллингтону удалось потрепать часть разъединённых французских сил, но, по мнению знаменитого английского военного историка Лиддела Гарта, решающего разгрома он не добился.

5

Ла Хэй Сент (святая защита) это крепкий дом c обнесённым стеной двором, у подножия откоса по дороге Шарлеруа-Брюссель. Сыграл важную роль в битве при Ватерлоо 18 июня 1815 года.

6

В Великобритании и бывших колониальных странах резиновые сапоги называют 'ботинки Веллингтона' или сапоги-веллингтоны (Wellington boot) в честь первого герцога Веллингтонского Артура Уэлсли, который поручил сапожнику провести модификацию армейских ботфортов образца XVIII века. Новый образец обуви производился из кожи, и лишь к концу XIX века, после покупки Хирамом Хатчинсоном у Чарльза Гудира патента на использование вулканизации, было налажено производство водонепроницаемых сапог из резины.

Content

Эрик Флинт
1632

Пролог

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Часть вторая

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Часть третья

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Часть четвертая

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Часть пятая

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Часть шестая

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Часть седьмая

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Послесловие автора

Стихи в эпиграфах:

Примечания