Дети войны

Редактор Ада Дихтярь

Редактор Зоя Криминская

Дизайнер обложки Зоя Криминская

© Зоя Криминская, дизайн обложки, 2020

ISBN 978-5-4498-4538-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

1941—1945

МЫ БЫЛИ ДЕТЬМИ…

МОСКВА, 2020

Дети войны сегодня

Этот сборник посвящён 75-летней годовщине Победы нашей страны в Великой отечественной войне 1941—1945 годов с немецким фашизмом.

В нём собраны воспоминания людей, переживших войну детьми или подростками. Да, современники тех далёких лет — они и наши современники. По сути дела, это последние живые свидетели войны, где бы они ни жили: близ фронта по ту или по эту его сторону; далеко от фронта, хоть за Уралом; многие — в эвакуации — в больших ли городах, в селах или и малых деревнях.

Вторая мировая — всеобщее бедствие. Тем более, если она катится по твоей земле, через твой дом… И даже если не через сам дом, так заглядывает туда голодом или холодом, а чаще — и тем, и другим… И продолжается это не день, не месяц, а год за годом без перерыва. Для детей и подростков четыре года — это целая жизнь. Даже если ты родился после начала войны, то в свои 3—4 годика ты уже её свидетель. Родные и близкие не могли не дать тебе почувствовать, как связаны твои ощущения, твои желания со всем, что творится вокруг. Да и сам ты — и видел… и слышал… чувствовал. А потом — и понимал…

Что может быть ярче и крепче детской памяти? Она накрепко слита с телесными и душевными впечатлениями, тем более, если впаяна в тебя такими жестокими ощущениями как голод, когда и сегодня, и завтра, и так изо дня в день — нечего есть; как холод, от которого не спрячешься.

Один мой давний друг в возрасте 6—7 лет оказался в эвакуации в городе Казани. Город был переполнен эвакуированными, жилья не хватало. Они с мамой нашли приют на чердаке двухэтажного деревянного дома. Света нет — затемнение. Одно окно светится от полной луны заиндевевшими, будто засахаренными, стёклами. Голодному мальчику хочется хоть полизать эти яркие «сахарные» стёкла. …И полизал…

Вот как отлилась память об этом в стихотворении, написанном уже взрослым человеком, Всеволодом Некрасовым, ставшим поэтом.

И я про космическое

Полечу или нет не знаю

До луны или до звезды

Но луну я пробовал на язык

В сорок первом году в Казани

Затемнение

Война

Тем не менее

Луна

Белый

Свет

Белый

Снег

Белый хлеб

Которого нет

Никакого нет

Я давным-давно вернулся в Москву

Я почти каждый день обедаю

А на вид луна была вкусная

А на вкус луна была белая[1]

Отчего же на вкус луна была белая? Оттого, что язык ребенка прилип к мёрзлому стёклу, причинив боль. «Белую» боль — от мороза.

По краткости и резкости эта картина — поистине плакат: образ голодного и безжалостно холодного пустого мира, в центре которого ребёнок. Вот что такое война.

Она враждебна самой жизни на Земле. Как космос. Недаром автор и назвал так свою стихо-фреску: «…про космическое». Удары той войны по всему живому поистине космической силы: десятки миллионов убитых! А ведь каждый человек — это отдельный особенный мир — тоже космос…

Разорены целые территории с городами и деревнями. Даже сами последствия войны потрясают.

Да. Мы победили. Больше никого не убивают. Смолкли залпы орудий. И оставшиеся жить, оплакивают погибших:

Галина, Елена, Марина

Давно уж одни:

Мужья не вернулись,

Война никого не вернула…[2]

Не вернулись и женихи. Не забыть мне эти белоснежные нарядные комнаты в женских общежитиях при фабриках и заводах, (приходилось бывать в них, собирая материал для журнала «Работница»). Здесь жили человек по восемь и больше девушки-работницы пятидесяти и более лет…

«Эта комната нам на всю жизнь. Это и есть наш дом», — говорили они кто с печалью, кто с вызовом. И объясняли, что квартиры на их заводе не дают одиноким, они нужнее «замужним и детным». Разговор тот был, помню, в 1972 году в общежитии Полоцкого завода стекловолокна. И работали там мои собеседницы со своих 16- 18 лет…

Вечные невесты и молодые вдовы век вековали. А демографы неустанно считали, объясняя, отчего это каждые 20 — 25 лет после войны наблюдается спад рождаемости в стране победителей. С такой периодичностью мы оступаемся в очередную демографическую «яму» все эти 75 лет. Без четверти столетие демографы подсчитывают «нерожденных» детей поколений, выбитых войной. Вот он — космически гигантский её след.

Конечно, время лечит. Народ живёт: влюбляется, женится, родятся и подрастают дети. И следы войны — эти «ямы», отраженные демографическими картами, постепенно мелеют. Так же, как и окопы, и рвы страшных боев на полях войны, полнятся и землёй, и травой.

Проходя через наш парк над рекой Яузой, радуюсь, глядя на юных мамочек и молодых бабушек с колясками. Они так естественны здесь на фоне тенистых от зелени, чистых, ровно уложенных аллей и просто тропинок, над живописной речкой, полной утиных флотилий. А уже ходящие и говорящие малыши так и рвутся от своих мам: покормить, рассмотреть поближе этих уточек. Благодать! Детки, уточки, синее небо в белых облачках. Радость для глаз и сердца…

Но вот ведь: всё чаще в последнее время ловлю себя на каких-то, кажется, несвоевременных мыслях, тревожных, беспокойных: думаю, чем же всё это обернётся, если вдруг война… Куда денутся мамочки и молодые бабушки… Пойдут на сверхурочные работы? Малыши останутся на попечении своих старших сестрёнок и братиков? Всвоевременных мыслях тропинок, над живопис ной речкой. место упорядоченного, ласкового парка, подстриженных газонов, вместо клумб и цветников — среди пожухлой травы появятся квадратики картофельных грядок: каждый квадратик — одному хозяину. Желающих посадить картошку много — парковых «гектаров» на всех не хватит… Так было, помню, в ту войну в больших городах.

Досадую на эти непрошенные видения… Что вызывает их …Обычно май — радостный месяц нашей Победы, всегда освежал воспоминания. Но они не были тревожными! Помню, мы с моим внуком ходили 9 мая на Театральную площадь, где собирались, встречались фронтовики — однополчане, друзья. Мы поздравляли их с праздником, дарили тюльпаны. Они так ласково смотрели на детей. На сердце становилось тепло, благодарно: как хорошо, что они вернулись о т т у д а. Но год за годом, май за маем — ветеранов становилось все меньше, и «радость со слезами на глазах» в дни Победы всё надёжнее заглушалась «громом победы», грохотом гусениц по брусчатке на военных парадах в честь Победы. Наверное, пока ещё жили среди нас ветераны, это как-то умеряло хвастовство и кичливость «нового племени» патриотов, не ведающих сомнений, что это он «самые крутые», «круче всех». И, наконец, оформилось это «победное чувство» в оскорбительный для России клич: «Можем повторить!»

Сыновья и дочери всех народов, живущих в стране, принимали смерть и муки, сражаясь за неё в течение бесконечных четырёх лет огненной — поистине космической битвы. И победили, — «смертию смерть поправ…» Своею смертию, ради живущих ныне. Потому не грешно, не кощунственно повторить о них слова Евангелия, сказанные о Христе.

Кощунственно, бесстыдно, безбожно кричать: «Можем повторить!» Это похоже на сыновнее предательство своих отцов.

Думается: неужели забыты бедствия войны под эти хвастливые неумные крики? Или в семьях этих людей нет погибших, искалеченных, пропавших без вести на той войне? Или 75 лет достаточно, чтобы забыть жертвы? — Видимо, так.

Именно в такие праздничные дни наблюдаешь какие-то, прямо скажу, пугающие формы памяти о Победе. Эта «мода» надевать на малышей детсадовского возраста солдатскую форму времён войны, и пилотки цвета хаки с красной звёздочкой. Их целые артели шьют и продают. И мамы рады, что можно купить. А тебя вчуже мороз пробирает, когда видишь чистых ясноглазых малышей в этой фронтовой экипировке: они словно жертвы Богу Войны, уже готовые к закланию… Но у молодых мам и пап совсем, видимо, нет мистически-тревожного чувства за детей, они своими живыми малышами словно «в солдатики» играют. Они видят в этих «солдатиках» победителей. В их жизни был только праздник Победы, а войны будто и не было. откуда им знать, что такое война? Прочитать бы им солдатскую эпопею Виктора Астафьева «Убиты и прокляты». Поопасались бы «играть в солдатики» своими малышами… Но главная-то причина — скорее всего, в самом общественном сознании. Ведь подыгрывают мамам сами педагоги — воспитательницы детских садиков. Не все пока. И не везде. Но есть практика, когда учат детей старших групп ходить строевым шагом, держать равнение… Эдакий «Малыш-югенд», так, да?!

Эстетику тихой печали, благодарных воспоминаний заглушает военная мода. Странная это мода… Лет десять назад, помнится, ещё звучали песни, которые сегодня уже не услышишь. «Солнечный круг, небо вокруг…» там такой зовущий ликующий припев: «Пусть всегда будет небо! Пусть всегда будет солнце! Пусть всегда будет мама! Пусть всегда буду я!» И ещё была любимая песня — и гордая, и скорбная — на слова Евгения Евтушенко: «Хотят ли русские войны…» Там есть такие строчки:

«Да, мы умеем воевать,

Но не хотим, чтобы опять

Солдаты падали в бою

За землю милую свою…

Спросите вы у тех солдат,

Что под берёзами лежат,

И вам ответят их сыны,

Хотят ли русские, хотят ли русские, хотят ли русские войны…»

Этой песни, её торжественных слов давно не слышно… Эстетика времени изменилась…

И потом — далеко не у всех солдат, «что под березами лежат», остались сыновья или дочки…

Но вы, читатель нашего сборника, услышите решительный ответ на этот старый вопрос в рассказах — ДЕТЕЙ ВОЙНЫ. Последних живых свидетелей и войны, и Победы.

Татьяна Поликарпова.

Татьяна Поликарпова

Два утра и один день

22 июня

Хорошее лето стояло. Мне и моим друзьям было тогда по девять — десять лет. Мы играли, ходили в «путешествия». Однажды даже в дальнюю от нашего совхоза деревню — за десять километров. И нас с тех пор родители долго звали «путешественники».

Таня, 1940 г.

Я тут сказала — «долго», но вообще-то только до войны. А сколько, в самом деле, времени прошло? Неделя? Может, три дня? А, может, всего один день… Сколько бы ни прошло, но всего один день лёг между тем временем, которое сразу стало называться «до войны», и тем, которое стало войной. И всё, что осталось за этим днём, вдруг уменьшилось, враз отлетев далеко-далеко, и теперь мерцало и светило издали, как звезда, уже недосягаемое. Потому я и сказала — «долго».

А солнце было всё то же. Продолжались летние дни. И росла трава, и блестели белыми стволами берёзы, и порхал в воздухе и путался в волосах тополиный пух. И у меня было новое платье: бабушка сшила… Такого красивого у меня ещё не было. Ярко-красное в мелкий белый горошек, широконькое с оборкой по короткому подолу. С воланами-крылышками вместо рукавов…

В то утро все наши с утра ушли в клуб и братика Колю взяли, и бабуся пошла. В совхозе был праздник — День животновода. В клубе всех поздравляли с хорошей работой. Потом должны были награждать подарками. Папа рассказывал, что для дяди Камиля купили охотничье ружьё, а свинаркам — красивой материи на новые платья или на пальто. А потом все сядут на машины, а кто, как дядя Камиль, — он же конюх! — на лошадей, и поедут в лес. Туда, на большую поляну, уже с вечера уехала кухня и повара, чтобы приготовить на всех угощение. Это было здорово придумано!

А я опаздывала — с посудой провозилась! И торопилась одеться. Сначала и не заметила, как оборвалась то ли музыка, то ли речь нашего радиоприёмника и зазвучали чистые, отдельно падающие, словно хрустальные шарики, позывные. Наверное, они долго уже звучали: я вдруг поняла, что сама в лад с ними напеваю: «Ши-ро-ка… стра-на мо-я род-на-я-а-а…» И опять: «Ши-ро-ка… стра- на мо-я…»

Мне хотелось петь дальше, а сигналы приёмника не давали, возвращаясь к началу: «Ши-ро-ка-а…» Я с досадой тряхнула головой: когда же это кончится? И стала прислушиваться, одеваясь. Успела нырнуть в платье, оно прохладной волной скользнуло по рукам, легло на плечи, шелковисто коснулось ног; от удовольствия я крутанулась на одной ножке так, что платье стало вокруг меня красным колоколом, и в этот момент необычный торжественный голос властно сказал: «Внимание, внимание! Говорят все радиостанции Советского Союза… через несколько минут будет передано важное правительственное сообщение…» И снова хрустальные звуки позывных…

«Вот это да! — сказала я себе. «Я самая первая услышу важное правительственное сообщение!» Во всём совхозе приёмник был только у нас, а радио ещё не было, так же, как и электричества. Папа привозил «питание» для приёмника — такие тяжёлые свинцовые коробочки — из города, когда ездил в командировки. Я заторопилась, чтоб быть совсем готовой и сразу ринуться в клуб, как только узнаю сообщение. Но и тугие неподатливые носки успела натянуть, а голос всё только предупреждал, чтобы приготовились слушать

Таня и братик Коля, 1940 г.

.

— Да я готова! Готова! — шептала я приёмнику. Вся наша по воскресному прибранная комната была готова и выглядела торжественно. Прохладные и тёмные от тополёвой зелени стёкла южных окон ещё не освещены солнцем, но восточные — как солнечные паруса: кажется, дом не выдержит натиска лучей и, как корабль, тихо заскользит на запад к лесу.

Да, мы все готовы! И вот, наконец, голос предупредил, что сейчас выступит товарищ Молотов. И Молотов сказал то, что, конечно же, с самого начала знал голос, потому и был такой необычный… «Вероломно… фашистская Германия… бомбили Киев…» Я выслушала всё до конца, до слов: «Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами!»

Как я неслась к клубу! Война! Сердце колотилось от какого-то непонятного восторга: то ли ужас, то ли радость — ведь первая узнала! Сейчас, сейчас скажу! Ещё издали у клубного крыльца узнала по белому платью маму. Нагнувшись, она помогала Коле делать очень важное дело. И я, не добежав до них, закричала:

— Мама! Война! Молотов сказал! Бомбили Киев! И ещё…

Мама испуганно подхватила Колю на руки, будто кто собирался его укусить, прижалась к нему лицом.

— Дочка! Фашисты, да?

— Ага! Германия!

— Господи! Всё-таки… Всё-таки… — бормотала мама, скоро-скоро, почти бегом, всходя на крыльцо клуба.

Я бежала за ней. В открытую дверь бильярдной увидела папу и, обгоняя маму с Толиком, кинулась к нему, повисла на руке, держащий нацеленный на шар кий.

— Пап, война! Молотов сказал! С фашистами! По радио!

Папа крепко, как мама Толика, свободной рукой прижал меня к себе и заговорил громко, властно, точно, как тот голос в приёмнике:

— Товарищи! Дочка принесла известие. Она слушала по радио сообщение Молотова: фашисты развязали войну! Нужно быть готовыми…

Я не дослушала, к чему надо быть готовыми, и побежала искать своих: Шурку-подружку, Кольку Зайкина. Они ещё не знают! Я их нашла тут же, но они уже откуда-то знали!

А народ быстро расходился из клуба. Шума не было, стоял какой-то глухой гул, будто из-под земли.

Почувствовав, что сейчас взрослым не до нас и что нам ничего не будет, мы побежали на сцену за кулисы, куда нас обычно не пускали. А нам туда хотелось. Но смотреть там оказалось нечего — в узком проходе между кулисами и стеной валялись поломанные стулья, стояло разбитое трюмо, несколько пустых бочек. Мы вышли на сцену и остолбенели: в зале пустота! Бросились к дверям — заперты. Мы залезли на высокие подоконники, глянули в окна: возле клуба ни души. Мы отчаянно стучали в рамы и двери, пока Колька не догадался вынуть одно квадратное стекло в окне, отогнув маленькие гвоздики, державшие стекло в раме.

Когда мы, наконец, очутились на воле, что-то странное поразило нас всех. Что-то было не так в привычном виде посёлка. И мы притихли, озираясь по сторонам, пытаясь понять, что же, что же случилось? А-а-а…

— Тишина-а-а! Тишина — вот что случилось. Такая тишина, будто при солнце, при синем небе стоит ночь. Дома блестят окнами молча, как ночью. Во дворах перед домами — никого. Никого возле конторы. Никого возле конного двора. Тихо на железном механическом. Только куры кое-где бродят или лежат в пыли, да гуси, как всегда, возле ключа воду цедят. Мы, только что кричавшие, стучавшие в клубе, молча, с какой-то робостью побрели по пустым улицам домой. Сначала шли тихо, потом всё быстрей, а потом уж мчались…

…Страшно на пустых, солнечных, молчаливых улицах. Война…

Поле Победы

Сразу после первого Мая директор нашей семилетки, Мелентий Фомич, собрал все три старших класса и объявил, что мы должны помочь колхозу. После уроков всю неделю будем вскапывать поле на бугре что слева от дороги на деревню Камышлы. Камышловские тоже ходили в нашу школу, и трое из них: Тоня, Галия и Нурулла, — в наш шестой. Они были старше всех нас по годам, — так получилось в их жизни — и потому самыми сильными и умелыми. Мы их уважали. Директор и учителя — тоже.

— Нас пятьдесят шесть человек, — размышлял директор, — ну, пусть выйдут пятьдесят. Взять гон по метру на брата, подымем в день метров по десять-пятнадцать? Да шесть дней гнать, — вот тебе и сорок пять соток! Шутка? А мы — шутя!

Кто-то из наших, местных, засомневался:

— Навряд ли, Мелентий Фомич… Деревенским домой надобно, всё ж… Это ежели б заместо уроков… Чтоб смена так смена…

— Нет, — погрозил пальцем директор, — не туда ты клонишь! Учиться мы будем. Но один-два урока… последних… снимем. Ну, часа-то три поработаем, али как? — вытянул он шею к стоящим впереди Тоне и Галие.

— Это можно, — ответила Тоня. — И домой успеем.

На том и порешили. Так и пошло… метр влево идёшь, метр — вправо. В метре лопата по своей ширине укладывается пять раз. Берёшь шесть, чтоб не ошибиться. Глину с лопаты лаптем сдавливаешь: наступишь на целый глиняный бруствер, наросший до самого черенка, и всей силой давишь вниз. Упорная глина…

Мы начали работу, идя ровной линейкой, шеренгой, но скоро линейка стала извилистой змейкой, и самую высокую её извилину тянули наши Тоня, Галия и Нурулла.

В подножии бугра уже пролегла поднятая нами чистая полоска земли. А выше нас — неряшливая тусклая залежь, притоптанная снегом и дождями. И нам надо её вскопать, сделать чистой и красивой.

Проработав всего час, чувствуешь, что лопата стала пудовой, а ладони горят. Пригляделась: многие в варежках копают. Надела и я, да поздновато… Горят ладошки. Ну, ничего!

— Давайте, давайте, ребятки, — приговаривает Мелентий Фомич, — на этом поле будет уже победный урожай, это уж наверняка!

— Урра! Поле победы! — закричал кто-то из мальчишек.

— У-р-р-ра! — подхватили все.

— У-р-р-ра! Поле победы!

Стало быть, разогнулись, выпрямились и отдохнули чуток.

И снова — шесть лопат влево, шесть — вправо. Значит, два шага вверх, к вершине.

За три часа наши передовые подняли полосы длиной в двенадцать метров. А мы только по шесть. Другие и того меньше. Устали здорово. Но директор нас утешил:

— Работали отлично, рук-ног не жалели. Сколько сделали, за то и спасибо.

И поклонился всем в пояс.

— Мелентию Фомичу! — полушутя, полусерьёзно нашёлся Лёшка Никонов и, выступив на два шага вперёд, шапкой своей повёл у земли, низко склонившись. Прямо как боярин!

Во вторник восьмого мая нам сказали, что работаем последний день. Значит, шёл шестой день нашего труда. Мы сделали, что хотели: дошли до вершины бугра!

— «Не высок бугорок», — так говаривали мы, выходя против него с лопатами.

Не высок бугорок, да в наших краях и нет высоких — полого, мягко идут волны земли. Только овраги их режут.

Не высок бугорок, нечего сказать, а и у него своя вершинка. И вот мы на ней… А под ногами у нас ручная наша пашня. Красноватый, дышащий освобождено, чуть курясь под низким солнцем и местами тускло поблескивая (следы лопат), лежал перед нами кусок земли — пусть бедной, глинистой, но совсем нашей! Обихоженной своими руками. И влево, и вправо, и во все-то стороны тянулась наша земля до горизонта — до самого неба. И везде над ней шла, курилась весна. Везде была пашня. По пашне ходили грачи.

Нас стояло немало на вершине бугра — около пятидесяти человек. Но сейчас мы не кричали «ура», не шумели: наработались. Просто смотрели, примечали… как оно всё вокруг нашего труда…

«Поле победы», — думала я.

Наш труд и впрямь был как знамя: красноватое полотнище поднятой залежи раскинулось по всему южному склону. Даже не верится, что всё это лопатами подняли, и с нами вместе даже пятиклассники. Мы-то уже большие…

Мы с Зульфиёй стояли обнявшись, вдвоем опираясь на черенок моей лопаты. И я знала, что сзади и чуть сбоку от нас стоит Лёшка. В мире был полный порядок. И наши войска уже в Берлине.

Ты ждешь, Лизавета,

От друга привета,

Ты не спишь до рассвета,

Всё грустишь обо мне…

Тонкий вибрирующий мальчишеский голос показался тонкой былинкой, проросшей первой на огромном пространстве земли. Не поддержи её, и поникнет одна-то, пропадёт, — загасит её ветер! Потому каждый из нас постарался поддержать запевшего, и взошла, поднялась вокруг него целая весёлая полянка перепутанных голосов и голосков:

Одержим победу,

К тебе я приеду

На горячем вороном коне.

Приеду весною,

Ворота открою,

Я с тобой, ты со мною

Неразлучны вовек.

………………………

Эх, как бы дожить бы

До свадьбы женитьбы

И обнять любимую свою!

Мы допели эту странную песню до конца. Странную, потому что она была совсем не школьная, и к смыслу нашего дела и труда не подходила…

А, может, подходила? Потому что была в ней такая напряжённая тоска ожидания, да и не просто тоска, а с отчаянной надеждой на то, что всё сбудется! Будет встреча, вернусь я! И победа будет — это уж точно!

Но ведь и мы ждём победу! И мы копали своё поле и с отчаянием от усталости, от бесконечности работы, и с надеждой: одолеем! И нашему полю теперь ждать, когда его засеют или засадят, и надеяться: зазеленеть.

Нет, песня была самая подходящая, потому что такое было кругом настроение. И это понимали наши учителя. И не только не остановили нас, но и сами пели с весёлой отчаянной тоской сбывающегося ожидания.

Песня была спета до конца. Мелентий Фомич, отвернув лицо от ветра, сказал негромко:

— Мы, все учителя, рады, как хорошо вы работали. Вы молодцы. Мо-лод-цы!

— Уж если не хорошо, так лучше не работать! — ответила за всех наша Галия.

— Вот правильные слова! — поднял к небу свой вещий палец директор. — А теперь пойдём да проводим камышлинских!

— Урра! — закричали мы обрадовано. И наконец-то тронулись, побежали к дороге.

И наступило ЗАВТРА — 9 МАЯ…

С 8 мая, со вчерашнего дня, в Берлине не стреляли. Все понимали: вот-вот… И всё же это случилось неожиданно. Да! Хоть и ждали.

Мы с моей подружкой Зульфиёй, жили в этом колхозе, где была семилетка, а в нашем, совхозном, посёлке — всего четыре класса.

С сентября 1943 года мы здесь на квартире у тёти Ени. Спим в одной кровати «валетом», а тётя Еня — на печке. Второй кровати у неё нет — домик её очень маленький. С вечера мы с подружкой загружаем наши чугунки картошкой, немного лука туда и морковки, а наша хозяйка ставит их вместе со своими чугунами в большую русскую печь. Она топит её очень ранним утром, когда мы ещё спим.

И в это утро я услышала сквозь сон медленную и мягкую поступь тёти Ени, входящей в избу с полными вёдрами. И уже очнувшись, слушала, как звонко упала дужка ведра, сброшенная с крючка коромысла, как звучно всплеснулась вода, и я словно сама увидела хрустальную глубину ключевой воды в ведре, глубину, промеренную светлым зайчиком, метнувшимся на дно от всплеска. И вместе с этими звуками и сонным видением воды, всплеснувшей в ведре, возник голос тёти Ени. Негромко, прерывисто от усилия — ставила второе ведро на скамью — она выговорила:

— Счас… сказывают… война кончилась.

— Правда?! — мы обе с Зульфиёй уже сидели в постели. — Тётя Еня-а-а! Правда?!

— Говорят… Вроде бы из района звонили…

(В деревне здесь не было радио, все особой важности новости передавали в сельсовет по телефону. Простые новости даже и не передавали.)

…Мы мчались к школе, не помня ног. Мы неслись по замуравленной уже улице деревни, и теневая её сторона была широкой, а светлая жалась к завалинкам — такое низкое ещё было солнце.

Хлопали калитки, раздавались редкие и какие-то болезненные вскрики.

Мы перегнали нескольких ребят, двух—трёх женщин, спешивших к школе, но не узнали их. И нас никто не окликнул.

Ближе к церковной ограде — там за оградой и была наша школа — услышали голоса, крики. Плач.

За оградой было пестро от народа. Взрослых не меньше, чем школьников, изумилась я. Хотя, чего ж изумляться? Куда ещё идти, как не к школе? Тут празднично от деревьев, от красной кирпичной кладки церкви и ограды. Тут дети… Носятся. Снуют юркими мальками: «Победа! Победа!…»

Я ничего не ждала заранее, но, видно, так уж было заведено: если праздник, торжество, то все собираются и есть какой-то порядок: или строятся, или садятся и кто-то что-то говорит — митинг делается, собрание.

А здесь мы растерялись. Мы ворвались на школьный двор с криком: «Победа! Победили!!» Присоединиться же было не к кому, хотя, повторяю, народу было много. Люди ходили, словно искали своих, не находили и шли дальше. Группы образовывались и распадались. Будто все внезапно ослепли. Я сама плохо видела: то ли слёзы стояли в глазах, то ли какое-то предельное возбуждение не давало взгляду сосредоточиться… Вон чей-то красный платок машет в воздухе под припев: «Ой-ля-Люшеньки! Люшеньки-ле-люшеньки!» Платок машет? Сам собой? Но я не всматриваюсь, кто им машет. Мне почему-то важнее узнать, кто там в ярко-белой кофте. Атласная, блестящая кофта… Но ведь холодно как!

Хочу узнать, кто, а сама бегу к группе ребят: может, наши? Нет, совсем незнакомые, не знаю их! И глаза этих мальчишек и девчат смотрят на меня безлично-радостно, они просто кричат: «Урра! Победа!» Не мне кричат, вообще — всему вокруг!

Да-да, вот откуда это ощущение, что все вокруг как внезапно ослепшие: эти невнятно счастливые, расширенные — от счастья, от боли — глаза, у взрослых ещё и полные слёз…

Я боюсь потерять Зульфию, наверное, и она меня. Мы держимся за руки. Она меня дёргает: гляди, Нинка Иванова! Ага! Но тут же мы остановились: Нина была не одна. Её притиснула, прижала к стволу старой берёзы мать. Уткнувшись в шею дочки, она рыдала. Нинкины тонкие руки лежали у неё на спине, — мать была ниже ростом — а невидящее лицо, совсем мокрое от слёз, обращено к нам. Рядом стояли малыши — мальчик и девочка лет пяти-шести, близнецы, наверное. Они дергали мать за подол и ныли: «Ну, мамка!»

И мы поняли, что для них значит день Победы: те, кто погиб, погибли для своих ещё раз. Погибли навсегда.

Ах, больше никого не убивали! Кто жив сегодня — вернётся! А эти — нет.

Вон ещё женщина: руки на плечах двух маленьких мальчишек — одному, видно, лет семь, другой — постарше. Идёт, лицо закинула вверх, а глаза крепко зажмурены. Видно, не хочет плакать, а терпеть нет сил. И видно, как тяжело опирается она о своих ребятишек: они гнуться, пошатываются и обеими руками держат руки матери на своих плечах. Вдруг она прислонилась к красной кирпичной стене ограды, осела, сгребла мальчишек в охапку и заговорила глухо: «Сироты вы мои! Нет у нас папки!»

Но там, за деревьями, в глубине у самой церкви и плясали: женщины кружились у одной блестела в руке поллитровка, а в другой — стакан, и она постукивала стаканом о бутылку, будто чокалась сама с собой, и вскрикивала:

— Ох, бабы! Ох, бедные! Ох, дождалися!

И другие тоже что-то приговаривали, и подпрыгивали, и обнимались.

Это слепое блуждание по двору, и слёзы, и пляски, и вскрики, — будто это всё сон, а не реальность. Возникали и исчезали знакомые лица. Вот вроде Душка… Нет, не она… Кажется, это девчонка из седьмого класса, но её глаза не узнают нас…

Наконец, мы столкнулись с нашими, совхозными: Шура, моя соседка по дому, и Вера Зозуля:

— Мы спали! Мы не знали! Нам в окна стучат! Нам орут!

Потом увидели Степана Садова:

— Девчатки! — заорал он. Будто он, потерянный, нашёлся и, наконец, поверил в своё спасение. — Девчата! Победа ведь! Победа!

Мы, все пятеро, обнялись, взялись за руки как в хороводе, но не закружились, а сошлись тесно-тесно, лицом к лицу, щека к щеке. Мы, наконец, обрели почву под ногами и сразу поняли, что нам делать.

— Домой! Прямо отсюда — домой!

И побежали бегом…

Алла Зубова

Девочка среди войны

1941-й год. Мне десять лет. 22-ое июня. Воскресенье. Утро солнечное, тихое. Я прыгаю по классикам, передвигая через чёрточки квадратов плоский камушек. Сейчас выйдет мама и мы пойдем в кондитерскую палатку покупать гостинцы для моих деревенских друзей. Родителям отпуск ещё не положен, и они решили не томить хилого ребёнка в пыльной Москве, а отправить в деревню на Тамбовщину к бабушке вместе с её знакомым односельчанином.

Алла в 1946 г.

Вышла мама в нарядном маркизетовом платье с плетёной сумкой, и мы направились в магазин. Меня переполняло счастье. Папа и мама весь день будут со мной, а вечером мы пойдём на вокзал, загудит паровоз, стукнут колёса и побегут за окном телеграфные столбы, а я буду смотреть на убегающие дома, деревья, леса и поля…

Улица Домниковская — узкая, длинная — соединяет Садовое кольцо и Комсомольскую площадь, площадь трёх вокзалов. Обычно возле палаток и в магазинах толпятся шумные мешочники, сейчас везде малолюдно. Мы покупаем большие пакеты печений — прямоугольных, с рубчиками, которые называются «Комбайн», сливочные тянучки и кисленькие карамельки «лимончики».

Вдруг показывается колонна машин. На открытых грузовиках сидят солдаты с ружьями, со скатками через плечо. Лица строгие. Доехав до Садового кольца, часть машин поворачивает налево — к Курскому вокзалу, другие направо — к Белорусскому. Стоящие в очереди переговариваются: «Едут на учения».

Дома — сборы в дорогу, наказы, наставления. И вдруг по радио: «В 12 часов будет передано важное сообщение».

Пошли последние минуты моего счастливого детства. И грянуло: «Граждане и гражданки Советского Союза! Сегодня в 4 часа утра…» Война!

Папа, собрав какие-то документы, не надев пиджака, в белой шелковой рубашке идет в военкомат. Мама, военнообязанная медсестра, понимая, что мы расстаемся надолго, начала быстро перекладывать мой чемодан, стараясь уложить в него теплые вещи: фуфайки, шапки, рейтузы.

Как это ни странно, на вокзале не было никакой сутолоки. Мой попутчик занёс вещи в вагон, остался при них, а мы с мамой ждали папу. Осталось минут пять до отправления. И вот я вижу: по перрону бежит мой папка — высокий, красивый, рукава шелковой рубашки трепещут на ветру и он похож на большую белую птицу. Схватив меня, крепко обнял, поцеловал. «Дочка, я ухожу на фронт. Запомни хорошо мой приказ. Ты уже взрослая. Ты тоже на войне. Учись хорошо. Помогай бабуле. Пиши мне чаще письма и жди меня».

Паровоз засвистел. Все трое крепко прижались друг к другу. Стукнули колеса. Папа поставил меня на подножку вагона, обнял маму, и они долго махали руками вслед своему единственному дорогому дитятке, которого отнимала у них война.

Моего двоюродного брата Лёньку Хорошева любила не только вся наша большая родня, но и деревня, в которой он жил, и вся округа. Был он веселой души человек, знал все песни и пел их высоким чистым голосом, неутомимый танцор и плясун, играл на всякой музыке — от гармони до деревянного гребня. У кого какой праздник — он там самый желанный гость. Однажды увидел он в кино, как артист играет на губной гармошке и очень она ему понравилась. Только где ж в глухой деревне её раздобыть?

Сговорились московские дядья и тетушки сделать Лёньке к 20-тилетию подарок. Собрали деньги. Папа мой съездил в музыкальный магазин и купил губную гармонику, которая лежала в бархатной коробочке на белой атласной подушечке. И этот подарок я везла Лёньке.

Немногим более суток прошло с объявления войны, а как всё изменилось! Всегда тихая, малолюдная станция Инжавино кишела народом. Мы стояли возле вещей, оглядываясь по сторонам, но никого ни встречающих, ни просто знакомых не видим. Вдруг слышу звонкий голос брата: «Алька»! Он проталкивается сквозь толпу, грабастает меня в охапку. Я вырываюсь, бросаюсь к чемодану, достаю бархатную коробочку и протягиваю Лёньке: «Вот! От всей родни»! Он осторожно приподнимает крышку и ахает, бережно берёт гармонику, подносит к губам. Слышится нежный, серебряный звук, сливаясь в мелодию руслановской песни «Ах, Самара-городок».

Лёньку громко позвали: «Хорошев! В строй! На посадку»! Брат, смеясь, махнул мне рукой: «До скорого! Все ребята говорят, с немчурой быстро управимся. К уборочной вернёмся»!

Нет, не довелось ни Лёньке, ни его товарищам убирать хлеб с полей 41-го года. Все погибли, не доехав до передовой. Их состав попал под обстрел вражеской авиации всего-то через две недели после нашей встречи.

Теперь, когда я слышу окуджавовского «Лёньку Королёва», с горечью думаю, что эта песня именно о нём… «Не для Лёньки сырая земля».

Из всего деревенского стада наша коровка Малинка была самая красивая. Каштановой масти с белой звёздочкой на лбу, белым нагрудником и белыми носочками над копытцами, рога небольшие, словно короной украшали её голову. Когда ранним утром бабуля провожала её, я ещё спала, но вечером всегда встречала, держа в руке кусочек присоленного хлеба. Малинка останавливалась, лакомилась гостинцем и благодарно облизывало моё лицо тёплым шершавым языком. Я вела её в маленький хлевушок. Там уже стояло ведёрко с тёплым пойлом — остатками еды и разными очистками. Бабуля, усевшись на скамеечку, мыла Малинке вымечко и, насухо вытерев его, начинала дойку. Струйки молока звонко вжикали, а я гладила коровку по шелковой шее и рассказывала, как мы прожили день, какие появились новости.

Наверное, у ребёнка, который живёт среди взрослых без сверстников, родительский инстинкт зарождается в общении с добрыми и ласковыми домашними животными, нашими младшими братьями. Я очень любила Малинку.

И вдруг грянула беда, откуда её не ждали. Мы с бабулей работали на нижнем огороде. Носили воду из речки и поливали капусту. Видя, что я притомилась, бабуля подбадривала меня: «У зимы рот большой, да и Малинка обрадуется капустному листу».

Закончив поливать, медленно пошли по тропинке к улице. И тут я увидела, что клубы пыли, вздыбленные прошедшим стадом, уже далеко, бросилась бежать. Малинки нигде не было. Заглянула в хлев. Там, низко опустив голову, стояла моя коровка. На спине у неё зияла глубокая рана, виднелась белая кость, по бокам текла кровь. Пришёл ветеринар, осмотрел вздрагивающую Малинку и сказал:

— Кончилась твоя коровка, Кузьминична. На крестце кость никогда не срастётся. Зачахнет животина. Пока не поздно, сдавай её на мясо.

Я уговорила бабулю оставить Малинку. В стадо её гонять перестали. Лечили, чем только могли. Коровка наша плохо ела, давала все меньше молока. Наконец, рано утром бабуля разбудила меня: «Алечка, иди попрощайся с Малинкой».

Моя милая красавица стояла, низко опустив голову, рога были опутаны веревкой. Малинка всё понимала. Я крепко обняла ее за шею и зарыдала. Из глаз страдалицы градом катились крупные, как стеклянные бусы, слёзы. В фиолетовых глазах застыла невыразимая тоска. Бабуля потянула веревку. Коровка жалобно замычала и, нехотя переступая ногами в белых носочках, поплелась следом за ней.

Я плакала навзрыд весь день. Бабуля пришла к вечеру. Тяжело села на лавку, положила на стол тряпочку, в ней, трубочкой скатанные, лежали деньги. Это было всё, что осталось от Малинки. Я уткнулась в старушечьи колени и ещё пуще зарыдала. Бабуля гладила меня по голове и тихо приговаривала: «Ничего, внученька, надо пережить и эту беду. Ведь господь не даёт креста выше наших сил. Как-нибудь выдюжим».

Не знала бабуля, не ведала, что не успеет закрыться дверь за одним горем, как тут же обрушится на нас другое.

Обессилев от слёз, я уснула зыбким тревожным сном. И вот снится мне, будто плыву я над омутом. Вдруг чья-то большая тяжелая рука ложится мне на голову и со всей силой опускает на дно. Не могу дышать. В страхе просыпаюсь, и… мне не хватает воздуха… Его нет совсем. Сейчас разорвётся грудь. Всё. Конец. Кидаюсь к бабуле с отчаянным криком: — Я умираю!

Так началась моя тяжёлая, непонятная болезнь, которая изнуряла меня по ночам: я задыхалась, сердце бешено колотилось, всё тело билось, как в лихорадке, леденели руки, ноги. Бабуля кропила меня святой водой, читала молитвы, поила отварами трав, но ничто не помогало. Засыпали к утру. Измождённые, днем мы были бессильными работниками. Огород зарастал бурьяном, нам грозила голодная зима. Отчаявшись самой справиться с горем, бабуля попросила почтальоншу отправить маме телеграмму, что я болею.

Нашу почтарку недаром звали Зинка-Востроумка.

Шагая в райцентр, она, трезво оценив ситуацию военного времени и нашей семьи, и отбила категорический текст: «Аля умирает. Срочно выезжай». Случилось чудо: у бойкой Зинки приняли, не заверенную никакой медициной, телеграмму, а маму отпустили с работы. Поезда уже ходили плохо, и она кое-как, кое на чем, почти без вещей к началу августа добралась до нас.

Болезнь моя продолжалась. В деревню стали приходить похоронки. От папы писем не было.

Какой злодей погубил нашу Малинку? — мучились мы в догадках. Спросили всех соседей. Нет, никто ничего не видел. Пошли к пастуху деду Степану, который жил на краю деревни. Шли с тяжелым сердцем: ему первому принесли похоронку на сына. Дед сидел на лавке возле избы. Бабуля ему в пояс поклонилась:

— Прими наше душевное сочувствие твоему горю, Степан Иваныч.

Дед сокрушенно покачал головой:

— Какой хороший, работящий был сын, а теперь вот остались четверо его сирот. Ума не приложу, как жить… И про твою беду знаю, Кузьминична.

— Степан Иваныч, может ты кого видел?

— Нет, от пыли дорожной и слёз ничего не приметил.

Выбежал его внук Витюшка, мой ровесник, с дедом в подпасках всё лето ходит. Я к нему с расспросами. Витюшка задумался:

— А чё? Тебя возле избы не было, Малинка постояла у калитки и пошла в проулок по меже. Да-а… А ей навстречу Митюня Самохин шкандыбал. Тяпка у него в руках была.

— Он её тяпкой ударил?

— Не знаю. Не видел.

Теперь нам всё стало понятно. Митюня Самохин. Злобный мужичонка. Лодырь, горлопан, всем указчик.

В детстве ему телегой переехало ногу. Стал он хромым, на весь мир обиженным человеком и лютым завистником. А что с него теперь возьмешь? Вина негодяя не доказана. Моё сердце разрывалось от такой несправедливости.

На деньги, полученные за Малинку, бабуля хотела купить на базаре козу. Но моя болезнь отняла у неё последние силы. А когда приехала мама, деньги уже превратились в пустые бумажки.

Внезапность войны не ввела людей нашей деревни в ступор. Чего они только на своём веку не повидали! Жили ещё старики, помнившие японскую войну; было много тех, кто участвовал в империалистической; народ пережил гражданскую, страшный голод 1921-го года, антоновщину, жестоко глупое раскулачивание, безграмотную коллективизацию. Сразу же во всей округе с прилавков исчезли самое необходимое: соль, спички, мыло, свечи, керосин, продукты. Кто-то сообразил сделать припасы, но свалившиеся на нашу семью несчастья оттеснили скороспешные заботы, а когда очнулись, было уже поздно. Бабуля сокрушенно повторяла: «Яко наг, яко благ, яко нет ничего».

Прибывали эвакуированные из Белоруссии, Смоленской, Брянской, Калужской областей. Их расселяли в избах, которые были посправнее, попросторнее, малолюднее. Напротив нас, через улицу, жила Федосья Ильинична Лобкова, маленькая, сухонькая, верткая старушка, все звали ее Фенечкой. Домик у хозяюшки крохотный, но всегда будто вчера побелен, славился он и чудо-печкой: топки она требовала мало, а тепла давала много. К ней-то и попросились на постой две молодые женщины, две сестры — Ляля и Лёля, по фамилии Лебедевы. Скоро соседи узнали их интересную историю. Девочки-погодки росли в профессорской семье, мать и отец преподавали в Смоленском инженерно-строительном институте. Сестры были очень дружны и вместе пошли учиться на инженеров. Однажды на студенческом вечере познакомились с двумя лётчиками, братьями-близнецами Лебедевыми. Вскоре в один день сыграли две свадьбы. А тут — война. Братья получили назначение в боевую летную часть. Фронт стремительно приближался к Смоленску. Братья получили назначение в боевую летную часть. Ляля и Лёля решили эвакуироваться, но не в дальние края: все Лебедевы были уверены, что скоро фронт откатится на запад, и они вернутся домой.

Зима в 41-м году настала очень рано. Уже в ноябре вовсю бушевали метели, трещали морозы. У меня не было никакой теплой одежды. Разворошив сундуки, мама умудрилась на руках сшить какое-то подобие пальтишка и стёганные матерчатые сапожки. Сверху я надевала старый дедушкин шубный пиджак, влезала в его же валенки 45-го размера, укрывалась вязаным платком и становилась похожей на забавное пугало, которое медленно двигалось на негнущихся ногах. До школы путь неблизкий, из дому приходилось выходить рано. Горячего морковного чая с картофельной оладьей хватало ненадолго. Но чтобы кто-то брал с собой в тряпочке кусок хлеба или сухарь, перекусить на переменке, такого и в помине не было.

Из школы изо всех сил торопилась домой, успеть застать теплые щи. Вот двигаю ногами в огромных валенках, как в снегоступах, а сама во все глаза гляжу на дорогу. Не обронил ли кто кусочек хлеба? О! Вон впереди явно горбушка, облепленная снегом. Спешу, пыхчу, наклоняюсь, беру в руки… Лошадиный котях! И дальше всё то же. Теперь-то уж точно знаю, что котях, но голод искушает: а вдруг!

Дома меня ждут. Бабуля ставит чугунок с варевом, кладёт в миску тёплую картошку. Пусть всё несолёное, пусть без масла, а всё равно вкуснота.

Уроки делаю при коптилке. Тетрадкой служит толстая книга «Речи Плеханова» (на собраниях сочинений Ленина и Сталина писать не разрешалось). Чернила сотворялись из сажи.

Закончив с уроками, коптилку сразу же гасила — даже такую «электроэнергию» приходилось экономить. Укладывались по своим лежанкам, но не спали, слушали, как бабуля рассказывала про старые времена. А рассказывать она была большая мастерица. То до смеху доведёт, то до слёз. Под её голос я засыпала… И спала крепко до самого утра, давая спать и маме, и бабуле.

А моя тяжелая болезнь? Она потихоньку отступала. Помог случай. Однажды бабуля вспомнила, что жил когда-то в Карай-Салтыках (деревня от нас в двенадцати верстах) знаменитый земский врач Дамир, человек дара божьего. К нему даже из Тамбова приезжали. Хворобу любую, как рукой, снимал. Он был и терапевт, и хирург, и владел необыкновенной силой внушения.

Стала мама у всех про него расспрашивать. Кто говорил, что и не слыхал о таком, а кто — будто он уж давно умер. Вдруг на базаре, услыхав такой разговор, проходившая мимо женщина удивилась: «Почему это он умер? Живёт при нашей больнице, только уж очень старенький».

На другой же день отправились мы с мамой в Карай-Салтыки, разыскали необыкновенного доктора. Он поставил меня перед собой, деревянной трубочкой послушал сердце, спину, постукал по локтям и коленкам. Внимательно вгляделся в глаза, своими цыплячьими сухими пальчиками погладил меня по голове и сказал: «Дитятко дорогое, нет в тебе никакой болезни». Представляю, какие удивленные были у меня глаза. «Да, да! Ты здоровая девочка. Только тебя запугал страх смерти. А ты его не бойся. Смотри вокруг себя и примечай всё хорошее, всё красивое, а на плохое не обращай внимания. Лекарства я тебе никакого не пропишу. Лечить ты будешь себя сама. Как только почувствуешь, что страх тебя душить начинает, сразу найди себе интересное занятие, он и уйдёт. Но строго-настрого на всю жизнь запомни одно: тебе никогда нельзя ни сильно радоваться, ни сильно горевать. Ну, иди с Богом»!

Так я стала учиться быть здоровой.

23 ноября. Мой день рождения. Мама ещё затемно разбудила меня, поздравила, вручила подарки от себя и от бабули: блокнот из настоящей белой бумаги, карандаш, два кусочка сахара, пестренькие шерстяные варежки и носочки. Я чувствовала себя принцессой на большом празднике, хотя внешне всё было обычно: понедельник, дорога в школу и домой в дедовых валенках по сугробам. Однако моё королевское высочество было встречено столом, накрытым расшитой скатертью, горницу освещала керосиновая лампа, на торжественный обед подана пшённая каша. Перебирая подарки, вкушая угощение, сидя рядом с дорогими мне людьми, я понимала: что вот это и есть счастье.

Ночью долго не могла уснуть, переживая вновь события этого дня, горько сожалея, что папа не видит, какая я стала большая. С мыслями о папе задремала и сквозь зыбкий сон увидела себя в нашем московском дворе возле забора, который отгораживал соседний двор. Несколько досок в заборе сломаны и сквозь широкий пролом видно низкое строение с большим окном, забранным тяжёлой решеткой. Я осторожно подхожу к окну и вижу: там, за решеткой, сидит папа в нательной солдатской рубашке, сложив на коленях руки. Лицо его очень красивое, но грустное и, как мел, белое. Забор мешает мне близко подойти к нему, тогда я протягиваю руку и зову его домой. Папа слабым голосом отвечает: «Нет, дочка, я сейчас не могу выйти отсюда, не моя воля». Спрашиваю: «Папа, когда же ты придешь»? Отвечает: «Приду, когда ты пойдешь в школу». На этих папиных словах я очнулась. И не пойму, что это было, ведь я будто въявь разговаривала с папой.

Тихонько разбудив маму и бабулю, рассказала им, как я видела папу. Проговорили до утра, решив, что через вещий сон даёт знак, что он в плену, но вернётся. Только когда? Это оставалось тайной.

Теперь, нарушая хронологию событий, переношусь в 1945-й год. Москва. 15 сентября. Воскресенье. Мы с мамой в нашей маленькой комнате на Домниковской. Я читаю вслух гоголевские «Вечера на хуторе близ Диканьки», мама вяжет на спицах платок-паутинку. Раздаётся стук в дверь. На наш голос дверь открывается, и входит папа. На нём просторная куртка, поношенная шляпа, за спиной котомка. Немая сцена оцепенения длится недолго. Я с криком, мама со слезами бросаемся к папе и, крепко обнявшись, все вместе плачем навзрыд.

Уже после, немного придя в себя, папа рассказал, какое невероятное явление спасло его от гибели. В плену, в концлагере, он был членом подпольного комитета, работа которого состояла в том, чтобы помочь людям выжить в тех тяжелейших условиях, не уронить честь советского человека. 22 ноября 41-го года кто-то донес на него, что он вёл антинемецкую пропаганду, говорил, будто Москву не сдали. На другой день утром его поставили перед строем, громко объявили: этот русский — агитатор против немецкой армии и заслуживает наказания. К нему подошли два охранника и стали зверски избивать, пока не решили, что пленному капут. Безжизненное тело оттащили в конец лагерного двора и сбросили в ров, присыпав землёй. Там он пролежал до ночи и вдруг услышал мой голос: «Папа, папа, где ты? Пойдем домой. У меня сегодня день рождения». То ли в бреду, то ли в зыбком сознании он прохрипел, что не может, нет у него сил. Но мой голос настойчиво звал: «Пойдем, пойдем! Я помогу тебе! Давай руку»! Собрав все силы, папа выкарабкался из рва, прополз несколько метров и потерял сознание.

Утром, когда колонна пленных подходила к лагерным воротам, кто-то увидел лежащего человека. Догадались. Подошли. Признали. «С возвращением тебя, Василий Иванович». И отнесли в барак.

До конца войны папу переводили из одного концлагеря в другой, пока не оказался он в Западной Германии. Здесь его освободили американцы. Долог и труден был путь домой. Проверки, комиссии, допросы… Очные ставки… Вот и опоздал он в свою семью к Дню Победы, а пришел только к началу учебного года, когда я пошла в восьмой класс.

Зима 41-го — 42-го года была не только лютая, но и вьюжная. За ночь избы заметало до крыш. Встав рано утром, мама брала лопату и, слава богу, что дверь открывалась в сенцы, начинала прорывать тоннель к улице. Выбравшись на дорогу, смотрела, где вьётся дымок. Увидев его, с железной баночкой, по пояс в снегу, добиралась за угольками. Потом такое же путешествие совершалось к колодцу, из которого надо было исхитриться достать ведро воды и донести его до избы.

Наша Коноплянка — село большое, да не где-нибудь в тьмутаракани, куда ворон костей не заносит, а в пяти километрах от райцентра, в десяти — от железной дороги, но люди жили там, как наши предки в XVII-м веке — ни электричества, ни телефона, ни радио, ни медпункта, ни почты, ни бани, ни избы-читальни. Была церковь, и ту сломали. Вечерами собирались соседи в теплой Фенечкиной избенке. Ляля и Лёля заботливо рассаживали гостей по сундукам и лавкам. Как эвакуированным, им выдавали керосин. Висевшая под потолком десятилинейная лампа ярко освещала горницу. Почтальонша Зина приносила им «Правду», самые главные новости из которой зачитывались громким голосом и с выражением. Потом переходили к обсуждению сельских событий.

Однажды в начале декабря на второй странице газеты мы увидели большой снимок совсем юной девушки, лежащей раздетой на снегу. Её сняли с виселицы. Голова с коротко остриженными тёмными волосами откинута назад. Прекрасное, спокойное лицо. Над статьей крупный заголовок — «Таня». В ней военный корреспондент Лидов рассказывал о том, как в селе Петрищево под Москвой немцы схватили юную партизанку, зверски, огнём и штыком пытали её, в одной рубашке, босую, выводили на сорокаградусный мороз. Но девушка стойко держалась на допросах, не выдав своих товарищей. Утром согнали жителей села смотреть её казнь. Партизанка бесстрашно взошла на помост. Она обратилась к народу с призывом уничтожать врагов, верить в победу, которая скоро придет.

В ту ночь я не могла уснуть. Меня переполняло горячее желание выразить потрясшую всё моё существо силу мужества и трагичную красоту человеческого подвига. Я искала особенные слова. Как-то сами собой они стали складываться в стихи. От сильного волнения начался приступ удушья, сердце бешено колотилось. Никогда не забуду того момента, когда я грозным шёпотом приказала болезни отступить, уйти совсем, ведь сейчас я была рядом с Таней и шла вместе с ней её крестным путем. Моё дыхание успокоилось, и я продолжала выстраивать строчки:

Глухая ночь. Деревня спит

Тяжелым сном порабощенья.

В засаде девушка стоит,

Ждет роковой минуты мщенья

За разоренную страну,

За гибель мирного народа

Она готова жизнь отдать

Лишь бы скорей пришла свобода.

Через некоторое время «Правда» напечатала целую полосу о подвиге партизанки. В статье «Кто была Таня»? рассказывалось о московской школьнице Зое Космодемьянской, о том, как она училась, каким была честным, бескомпромиссным человеком, как любила русскую литературу. Уже в 18 лет она была личностью.

Статью читали во всех классах на уроках. Я выучила её почти наизусть. Зоя стала моей героиней, которой я старалась подражать во всём. И писала о ней поэму.

Наше село находится на южной границе Тамбовской области. Вдоль чистой и быстрой реки Вороны растут густые леса — последняя зеленая полоса. Дальше на много-много верст расстилается необъятная степь, которая переходит в Саратовскую область. Спокон века степняки жили справно: земли у них немереные — бери, сколько можешь обработать; держали много разной скотины. Однако было плохо с одеждой — нигде не купишь. Поэтому жители окрестных сёл во все трудные времена ходили в степь обменивать носильные вещи на продукты.

Как-то, сидя вечером у Фенечки, пожаловались маме сестры Ляля и Лёля, что приближается Новый год, а встретить его нечем. Рассказала мама, что в селе Красное Колено живет её родная тетя Ганя, добрая и гостеприимная. Одна беда — дорога дальняя, верст 30, но, как линейка, прямая. Если выйти затемно, к вечеру можно добраться до места. И сёстры решились отправиться в путешествие. Перетряхнули все свои наряды, уложили в санки — пошли. Ко всеобщему удивлению их поход оказался удачным. К Новому году были сестры Лебедевы и с блинами, и с салом, и с куриной лапшой. Но запасы скоро кончились. Приближался другой большой праздник — День Красной Армии, уж его-то жены военных летчиков не могли не отметить. Снова стали собираться в степь. Всё складывалось, как нельзя лучше: дни прибавлялись, даже солнце проглядывало, снег уплотнился. Вдруг, перед самым выходом у Лёли началась ангина с высокой температурой. Сестра категорически заявила, что пойдет одна. Чего ей бояться?

Как ни уговаривали Лялю отложить путешествие, она всё-таки пошла. Её ждали на третий день. Ляля не вернулась. Поиски ничего не дали. Она пропала среди пути, не дойдя до степного села. Сбилась ли с дороги? Напали ли на неё волки? Встретился ли злой человек? Всё осталось тайной.

Недели через две на имя Ляли пришло письмо от друзей её мужа, в котором они сообщали, что Михаил Лебедев не вернулся с задания. Так война унесла жизни двух красивых молодых людей.

Печальную историю Ромео и Джульетты знала и Коноплянка. Только произошла она в русской деревне, и действующих лиц звали Иван и Вера. В начале 20-х годов из Красной Армии вернулся домой Ваня Храмов. Когда уходил на службу, Верочка была совсем ещё девчонка, а теперь стала первой красавицей, в округе которой увивалось много кавалеров. Ваня — высокий, кареглазый, улыбчивый — был настойчивее всех. Верочка выбрала его, и стали они готовиться к свадьбе. Соперники не раз угрожали Ивану, требовали отступиться, но он в ответ улыбался. И вот перед самым сговором, когда жених в расшитой рубашке сидел у окна Верочкиной избы, грянул выстрел. Рана оказалась не смертельной, но очень тяжелой. Невеста выхаживала жениха. Молодые люди ещё крепче полюбили друг друга, и как только Ваня стал выздоравливать, сразу же повел невесту под венец.

Зажили Храмовы своим домом. Один за другим рождались дети. И всё девочки. Четыре дочери! Перед самой войной родился долгожданный сын, как две капли воды похожий на отца. Иван Константинович не помнил себя от счастья. Вовочка только-только начал сидеть, обложенный подушками, как началась война и сорокачетырехлетнего отца пятерых детей отправили на фронт, где вскоре он и погиб.

Трудно было бы выжить семье Храмовых, если бы не молоканистая корова Буланка. Но от неё же пришло и несчастье. Первые дни после отёла корова даёт не молоко, а молозиво, жирное и, как холодец, густое. Наголодавшиеся и истощенные две младшие девочки шести и четырех лет, Любочка и Симочка, тайком от матери залезли в погреб, достали молозиво и наелись досыта. Ночью у обеих начались сильные боли в животе. Мать знала, чем это грозит и кинулась искать подводу. Пока будила председателя, пока запрягали лошадь, в путь тронулись утром по талому снегу. Симочка умерла дорогой, Любочка дожила до больницы, но не выдержала сложной операции.

Хоронили их вместе. Два гробика провожала до кладбища вся деревня.

Да! Коноплянка утопала в горе, как зимой утопала в снегу. Не было дома, где бы не оплакивали мужа, отца, сына, брата. А похоронки всё приходили и приходили. Но уже возвращались отвоевавшиеся калеки, привыкая к своему безручью, безножью, с застрявшими в теле осколками и пулями. Исподволь начинала собираться «улица» — вечерняя сходка молодежи на кругу возле клуба. Только теперь там верховодили девчата да пацаны-подростки, которые лихо бренчали на гитарах, мандолинах, балалайках. Наработавшиеся за день девушки бойко отбивали дроби, пересыпая их звонкими задорными частушками. Бурлила в молодом теле радость жизни и вера в победу. Несмотря ни на что.

Однако лето 42-го года оказалось для наших мест очень тревожным. Войска стягивались к Сталинграду. Как-то раз среди июльского дня, когда мы, школьники, работали на табачной плантации, увидели большую колонну военных. Это был полк на марше. Все бросились к дороге. Нам навстречу шли бойцы в выгоревших добела гимнастерках и пилотках, на ногах обмотки и грубые башмаки. Впереди трое командиров и солдат с зачехленным знаменем. Бойцы были в пыли такой густой, что волосы у всех казались седыми, лица — серыми, морщинистыми, уставшими. Никаких разговоров, только топот шагов. Колонна двигалась очень долго. Её головная часть уже скрылась в степи, а обоз ещё не вступил в село. И это только один полк… Тогда я воочию представила себе, какая же силища наших людей будет сражаться с врагом! И сколько их погибнет.

Фронт приближался к нам. Бомбили Котовск, Шехмань, Кочетовку. Тайно (но в деревне ничего не бывает тайного) организовывалось партизанское подполье.

Однажды, когда я шла вдоль огородной межи, навстречу из-за дома вынырнул Митюня Самохин. Скособоченный, корявый, он воровски огляделся по сторонам, приблизился вплотную, схватил меня за ворот, больно сжал горло, впился змеиными глазами и прошипел: «Вот так мы скоро будем душить вас, пионерчиков, а ваши колхозики развеем по чистому полю.» Митюня грязно выругался, резко отшвырнул меня и зашкандыбал прочь.

Но моя бабуля не слыла бы на всю Коноплянку грозной Кузьминичной, если бы, услышав рассказ своей внучки, стерпела такую обиду. Высокая, тучная, она, как танк, двинулась к митюниной избе. За шкирку выволокла мужичонку на улицу, мертвой хваткой схватила ему за грудки и, тряся, как тряпичную куклу, обрушила на мерзавца отборные перлы деревенской брани, а напоследок ещё и отхлестала по морде своей большой тяжелой ладонью. Митюня уполз, в слезах и соплях, глотая угрозы.

Село не решалось покидать родные места. Как оставить дом, нажитое не одним поколением хозяйство, куда девать скотину? Некоторые из эвакуированных семей, собрав жалкие пожитки, намеревались двигаться на восток, в пензенские края. Мы тоже держали свой маленький совет. Как нам быть? Остаться при немцах — верная гибель. Уходить? Как? Куда? У бабули больные ноги. Она не ходок. Обсудив всё, бабуля сказала:

— Я остаюсь. Здесь прошла моя жизнь. Здесь, на кладбище, похоронены шесть моих ребятишек, здесь упокоился дорогой мой Иван Степанович. Здесь и моё место. А вы собирайтесь.

Мама была уверена, что лучше всего идти в степь. Там нас никто, кроме тети Гани, не знает. Она приютит. Потом двинемся дальше. Дедушка Мажаров сделал из моего двухколесного велосипеда и короба тележку, пристроил лёгкие оглобельки. Уложили пшено, вареную картошку, морковь, кое-какую одежонку, подстилку, на чем лечь, одеялку, чем укрыться. Простившись с бабулей, рано-рано на зорьке тронулись мы в путь. Мама шла в оглобельках, я сзади подпирала тележку. Июльский день в выгоревшей от солнца степи — адское пекло. Ни кустика, ни деревца… И ни одной живой души. Растрескавшаяся земля, как раскаленная сковородка.

Уже половину пути прошли, когда вдруг услышали конский топот. Испугались. Остановились. Издалека узнали отчаянную Зинку-Востроумку. Скачет, кричит. Думаем, с бабулей беда случилась. А Зинка подскакала, ругает нас:

— Вы что? С ума сошли, в одиночку по степи? Мало вам Лялиной погибели?! Вертайтесь назад! Сегодня в газете сообщение — фронт развернулся от нас, все силы стягиваются к Сталинграду!

Зинка дёрнула поводья, лошадь махнула хвостом нам по лицам, и всадница скрылась в дорожной пыли.

Откуда только взялись силы? Без отдыха мы прочесали жаркую степь почти до самого дома, когда на небе стали появляться темные облака. Потом они собрались в тяжелую свинцовую тучу, вдалеке загрохотал гром. На последнем издыхании мы тащили тележку. Гроза обрушилась на нас ливнем. Дверь избы, не запертая на щеколду, отворилась, и мы вместе с тележкой рухнули в сенцах. Бабуля несла нам сухую одежду.

Ночью, тесно прижавшись к теплому родному плечу, я тихо сказала:

— Мамочка, какие же мы счастливые.

Дошёл до нас слух, что в Москву начинают возвращаться нужные городу люди. По вызовам. Тут же вскоре получаем письмо от нашей соседки. Пишет, что дворник, которому мама оставила ключи от комнаты (на случай, если кто из родных по военным делам будет ехать через Москву), надумал кого-то в ней прописать. Мы загорюнились, не зная, что делать. Удача пришла от Лёли, тяжелораненый муж которой, находился в московском госпитале и шел на поправку. Он просил жену приехать к нему, нужные документы уже выслал. Лёля, не раздумывая, собралась в путь. Зная нашу ситуацию, предложила взять меня с собой. Двенадцатилетняя худенькая девчонка спрячется за мешками и чемоданами и, бог даст, доберёмся до Москвы.

Сказать по правде, мне не хотелось расставаться с мамой и бабулей. Я ведь уже стала сельской жительницей: умела косить, жать серпом, молотить цепом, толочь в ступе пестом, прясть из кудельки пряжу, а потом веретеном скручивать нитки, умела вязать на спицах и крючком, только вот доить корову так и не научилась.

В товарном вагоне, прячась по углам, пять суток ехали мы до Москвы. И надо же такому случиться, что вышли мы на площадь перед Казанским вокзалом как раз в тот момент, когда начался первый за всю историю войны победный салют за освобождение Орла и Белгорода. Народ ликовал, люди плакали от радости. Плакали и мы с Лёлей, забыв, что вокзальная шпана может умыкнуть наши пожитки.

До дома рукой подать. Ключ в кармане. Представляла, как вместо грязного, затхлого товарняка окажемся с моей гостьей в уютной красивой комнате. Открыли замок, щелкнул выключатель. Нашим глазам предстал каземат с голыми стенами и висящей на шнуре тусклой лампочкой. Я, будто оправдываясь, стала объяснять Лёле, что на стене висел большой голубой ковёр, кровать была покрыта плюшевым одеялом. Вот здесь стоял нарядный туалетный столик из красного дерева, над ним — часы с мелодичным боем, рядом — этажерка с замечательными книгами, а здесь был черный кожаный диван с резными деревянными полочками, тут — горка с красивой посудой. Теперь же, всей-то мебели в комнате был ободранный тяжелый стол, два стула и пустой чужой гардероб с разбитым зеркалом.

Лёля обняла меня: «Не расстраивайся! Есть в квартире вода и туалет — это главное. Остальное приложится».

Утром я побежала к дворнику за ключом. Не удержалась, с укором спросила:

— Дядя Егор, а где же все наши вещи?

Он помолчал, покряхтел, потом злобно закричал:

— Вы там жировали-пировали, как сыр в масле катались, а мы тут голодали. Что же я ваше добро за здорово живешь должон был сохранять? Скажи спасибо, что стены целы.

Лёля с утра до позднего вечера находилась при муже. Я бегала в домоуправление, получила продовольственные карточки, записалась в школу, которая теперь находилась далеко — в трех трамвайных остановках. Наведалась и в свою родную тургеневскую библиотеку-читальню, там мне обрадовались.

Уставшая, настрадавшаяся Лёля засыпала мгновенно, а я, набегавшаяся, голодная, не могла уснуть. Меня одолевали мысли. Война, думала я, взрывает душу человека. В мирной жизни все кажутся нормальными, ровными, как прочный гладкий лед, под которым скрывается и кристально чистая вода, и тухлые, гнилые стоки. Но вдруг стихия ломает ледяной панцирь, и является настоящая суть: каков ты есть человек — благородная личность или подлец. Ведь вот хорошо помню, как незадолго перед войной утром открывается дверь, и в нашу тринадцатиметровую комнату входят шесть человек с мешками. Это папин односельчанин дядя Егор, его жена тетя Дуня, их взрослая дочь Нюрка и ещё трое ребятишек. Погорельцы. Просят папу их пристроить.

Сначала живут у нас. Потом папа дяде Егору и тете Дуне находит места дворников, Нюрку устраивает уборщицей, временно размещает семью в красном уголке, наконец, им дают жилье. Со слезами благодарности дядя Егор заверяет папу, что почитает его, как Бога, а тетя Дуня целует маме руки… Что же война с такими людьми сделала? Как она превратила затаённого завистника Митюню Самохина в открытого изверга? Как некоторые колхозники, имеющие власть на селе, мешками тащили с токов и из амбаров собранное зерно, не оставляя сиротам и вдовам ни по горсти на заработанные трудодни?

Я часто спрашиваю себя: почему из прожитых мною восьмидесяти пяти лет (благополучных, интересных) годы войны — голодные, холодные, бедственные — всё же самые счастливые, самые благодатные? Наверное потому, что вся атмосфера, аура, окружавшие нас, были озоном, питавшим нас заботой, лаской, сопереживанием, доброжелательством. Не почувствовать унижения от нищеты, хоть как-то умалить голод, поверить в радостный завтрашний день — к этому стремились все, кто общался с детьми. Чистая вода смывала всю грязь.

Зима 1943-го. В Ростокинском доме пионеров открывается не что-нибудь, а студия бальных танцев. Ведет её великолепная Анна Ричардовна Бомзе, в далёком прошлом репетитор балетной группы Большого театра. Высокая, сухонькая, с седыми букольками, в черном бархатном, по моде Серебряного века, платье с белоснежным кружевным жабо, украшенном камеей. И мы — кто в залатанном, кто в заштопанном, кто с чужого плеча «туалете», разучиваем танец «Па-де-патинер». Анна Ричардовна показывает, как нужно изящно тянуть кончик ноги, как изогнуть спину, как ладонь свободной руки должна напоминать нежный взмах крыла летящей птицы. Звучит аккорд пианино. Пары начинают шаркать ногами в валенках под одобрительные возгласы Анны Ричардовны: «Bien! Avance!

Charman! А сейчас мы с вами будем разучивать полонез — главный танец королевских балов»!

Звучит торжественная музыка. Путаясь в фигурах, но не смущаясь, мы душой парим под высокими сводами прекрасного зала и со стороны гордо видим себя нарядными дамами и кавалерами. А то, что мы голодны и в обносках — это всё улетучивается под звуки помпезного полонеза.

Однажды писателя Виктора Астафьева спросили, чего бы ему больше всего хотелось во время войны? Он ответил: «Есть и спать». Наверное, для тех, кто жил в тылу, недосып не составлял большого бедствия, а вот голод донимал сильно, особенно подростков. Москва старалась делать всё, чтобы поддержать нас: в школе на большой перемене нам выдавали по бублику или ломтику хлеба с кусочком сахара, особенно истощенным давали УДП — талоны на дополнительное питание, которые мы расшифровывали по-своему — «умрешь днем позже». Летом бесхозных детей собирали в городские пионерские лагеря. Мы сдавали свои продовольственные карточки, и нас кормили баландой на первое и тушеными овощами на второе. 250 граммов хлеба выдавалось на весь день. Утром и вечером в титане был кипяток, и у каждого — своя кружка. У многих ребят не хватало силы воли делить кусок на порции, и весь хлеб они съедали в обед.

Спали мы на матрасах прямо на полу. Чтобы не разносили грязь, нас после подъема выпроваживали во двор. Заняться кроме чтения было нечем, голодные мальчишки вяло перебрасывали футбольный мяч. Но как только трубил горн, подавая сигнал на обед, все оживлялись, подтягивались, надевали на головы склеенные из плотной красной бумаги пилотки, выстраивались в колонну по три человека. Впереди горнист, за ним — развернутое красное знамя, справа и слева — барабанщики. Мы выходили на середину

Ярославского шоссе, звонкий мальчишеский голос запевал:

Там, где пехота не пройдет,

Где бронепоезд не промчится,

Тяжелый танк не проползет,

Там пролетит стальная птица.

Громко, задорно вся колонна подхватывала припев. Мы с гордостью шагали мимо прохожих, а те с улыбкой смотрели нам вслед. Рабочая столовая, где нас кормили, была далековато. Мы успевали спеть и «Махорочку», и «Вася-Василёк», и «Марш артиллеристов». На обратном пути пелось с ещё большим азартом, хотя сытости едва хватало, чтобы дотянуть до лагеря.

Не могу не рассказать случая, который впечатался в память на всю жизнь. Однажды, нарушив запрет, я побежала зачем-то в свою спальню, открыла дверь и увидела… На матрасе сидит девочка, в одной руке у неё белая булка, а в другой — поллитровая бутылка молока. Мама девочки стоит у окна. Девочка кусает булку и запивает её молоком.

Увидев это, я превратилась в соляной столб. Опомнилась с трудом. Закрыла дверь и медленно пошла по коридору, стараясь не спугнуть, сохранить перед своими глазами увиденное чудо.

Москва 80-х. Фирма «Рур-Газ» отмечает грандиозным банкетом в ресторане «Метрополь» своё 10-летие. Всё: декор зала, угощение — на грани вообразимого. У стен по периметру столы. На столах — тушки лососины, головки и бруски всевозможных заморских сыров, горки экзотических фруктов; бармены при разных напитках, баристы — при любых сортах кофе. Я ходила мимо всей этой фантастики, удивлялась, но никакой изысканный продукт не мог затмить в моей памяти белой булки, запиваемой молоком из бутылки.

Я пришла в больницу, где работала мама, и рассказала, что меня в домоуправлении грозятся сдать в детдом, как беспризорную. Главврач тут же написал бумагу, наставили на ней штемпелей и печатей, санитарка сбегала на почту и отправила заказное письмо. К концу августа мама была уже в Москве и сразу же стала работать.

Встречались мы с ней поздно вечером. У нас обеих было много дел. Я оказалась незаменимой помощницей старшей пионервожатой. Организовывали тимуровские отряды, дежурства в «Склифе», где был развернут большой госпиталь. Меня «распределили» в конференц-зал, вплотную заставленный койками Отдельно, у самой сцены стояли две кровати, похожие на кибитки, затянутые белой материей. Внутри на железных дугах светили электрические лампочки. Улучив момент, я заглянула внутрь и увидела совсем голого человека, густо обмазанного лекарством, похожим на дёготь. Потом мне рассказали, что это два танкиста. Они горели в танке. За их жизнь сейчас борются врачи.

Самая главная моя работа — писать письма под диктовку раненых. Почерк у меня четкий, грамматику я знала на «отлично», и скоро стала нарасхват, не всегда ко всем успевала. Так родилась идея «Пионерской почты». Из семиклассниц я отобрала самых грамотных, с хорошим почерком и привела в мой конференц-зал. Потом девочки стали ходить во все палаты. За часы дежурства скапливалась целая гора треугольников, которые мы потом опускали в почтовые ящики. Нас все хвалили и даже написали в газете. Я выступала по радио в «Пионерской зорьке».

Только два бойца никогда не звали нас к себе. Из белых кибиток слышались лишь стоны. Сначала исчезла из зала одна кибитка, потом другая. Мы знали: на родину этих бойцов придут не наши письма с четко написанными адресами, а военкоматские похоронки.

Пионерская почта продолжала оперативно работать. Освобождались города и сёла, мы узнавали новые места на карте нашей Родины, делая успехи в изучении географии.

Осень 1944-го года. Крым только недавно освобождён от немцев. Всё в развалинах. Но ЦК комсомола на весь мир сообщает, что знаменитая пионерская здравница «Артек» вновь живет, и в скором времени здесь соберутся дети — посланцы областей и краев нашей страны: юные участники войны, отличники учебы, герои трудового фронта.

Как хотелось осознать, что близится мирное время, скоро придет победа. Пускай сейчас на южном берегу Крыма дуют холодные ветра, пусть бушуют на море штормы, пусть нет ни яркого солнца, ни золотых пляжей, нет абсолютно ничего, что составляло всемирную славу этого кусочка земли, и всё же есть теперь слово «Артек» и вера в то, что всё будет, как прежде.

Нас было 25 счастливчиков, награжденных путевками в «Артек». Вагон прицеплен к воинскому эшелону. Всю дорогу, с утра до позднего вечера, мы стояли у окон и смотрели, что сталось с нашей землей. В полях — искореженные танки и пушки, вместо деревень черные печные трубы, вокзалы в руинах. Ни людей, ни скотины, только горластые вороны.

В Симферополе нас посадили в грузовик, накрыли брезентом, шофер сказал: «Чтобы от серпантинной езды не закружилась голова — пойте». И мы всю извилистую дорогу драли глотки. Замолчали только, когда из-за поворота вдруг открылось огромное море. Оно было свинцово серым, с него дул леденящий ветер. Я видела море впервые.

Мальчиков поселили в Нижнем лагере, девочек — в Верхнем, в Суук-Су. Никаких торжественных построений, горнов, поднятий флагов, рапортов. По берегу даже в тихую погоду гулять не разрешалось. В следующую за нами смену две девочки нарушили запрет и погибли, подорвавшись на мине, которую вместе с тиной выбросило море.

Режим нашей жизни был однообразным: утром — завтрак жиденькой постной кашей, потом — учеба — нестрогая, кое-какая. Обедали в подвале разбомбленного клуба. Иногда из-за плохой дороги или поломки машина с кастрюлями застревала, и обед получался вместе с ужином. Но и в этом случае обилия еды никто не замечал. Всё остальное время мы работали на расчистке территории, орудуя лопатами, метлами, таская носилки и ведра. Мы, первопроходцы, жили мечтой: каким красивым увидят «Артек» ребята, которые приедут сюда после Победы!

Вечером, в палате, усевшись в углу прямо на пол и тесно прижавшись друг к другу, мы рассказывали разные истории. Особенно любили слушать Наташу Музыкину из Белоруссии. Все жители их села ушли к партизанам. Десятилетняя Наташа вместе со своим дедушкой Прокопом входила в разведгруппу. Дедушка прикидывался дряхлым, глухим и полуслепым старичком-побирушкой. Наташа в рваной одежонке была его поводырем. Ходили по поселкам, всё высматривали, все слушали, передавали важные сообщения. Самым страшным было выбраться из леса, пройти незамеченными через открытое поле и войти в поселок; так же и обратно. А вдруг слежка? Хвост? И обнаружится местонахождение лагеря. Тогда всем гибель. Наташу наградили медалью «За отвагу».

23 ноября 1944 года мне исполнилось 14 лет. За обедом все встали, поздравили меня аплодисментами, а повар подарил горячий початок кукурузы, щедро посыпанной солью. Мы прибежали в палату, забились в угол и склевали кукурузу до последнего зернышка. А потом стали петь.

Километрах в двух от нас находился Дом отдыха для выздоравливающих бойцов. Там мы и встретили Новый 1945-ый год. Веточки сосны, бантики из бинтов, цветные бумажки, танцы под баян, пляски… Во всем чувствовалось наступление победного времени. Очень понравился молоденький морячок Саша. Под гитару он спел сердечную, незнакомую нам фронтовую песню. В ней говорилось о том, как один парнишка и девушка Нина полюбили друг друга, но война разлучила их. Нина стала медсестрой. И однажды в раненом морячке узнала своего друга. Припев мы сразу выучили все:

Ах, Нина-Ниночка, моя блондиночка

Родная девушка, ты помнишь обо мне.

Моя любимая, незаменимая.

Подруга юности, товарищ по войне.

На обратном пути перед нами за окном плыла всё та же печальная пустынная земля, покрытая снегом. Я неотрывно смотрела на черно-белую картину, пытаясь представить себе, какой ад был здесь совсем недавно и сколько нужно положить труда, чтобы возродить города и сёла. Недавняя девочка, ребенок, обожженный войною подранок, я теперь была уже совсем взрослым человеком, ответственным за себя и за всё, что мне предстояло в жизни.

Геннадий Сердитов

A blast from the past» — вспышка из прошлого

Мальчишество заковано в рассудок

Хвоинкой в светлый камень янтаря

Олжас Сулейменов

Я родился в Кронштадте в семье флотского офицера, как тогда говорили, командира Красного Флота. Отец был родом из Прилузского (по реке Луза) района в Коми. Он хорошо стрелял и бегал на лыжах (таёжная закваска!), кажется, даже был чемпионом Кронштадта по бегу патрулей (что-то вроде нынешнего биатлона).

Мать родилась в Боровичах Новгородской области. С детства отличалась боевым мальчишеским характером. Рано (по нынешним меркам) вышла замуж и к 19 годам родила дочь Галю, а через пять лет появился на свет и я.

Переехав из Кронштадта в Ленинград, мы поселились на окраине города, в Старой Деревне, в двухэтажном дощатом доме. Помню отдельные эпизоды начала войны. Вот мама и сестра мажут клейстером газетные полоски и наклеивают их крест-накрест на оконные стёкла. Вот в ста метрах от нашего дома за железной дорогой разбивается самолёт, сестра Галя и ватага дворовых пацанов бегут на него посмотреть, оставив меня, ревущего от обиды, возле дома.

Но ярче всего я запомнил отъезд в эвакуацию. Раздался стук в дверь, вошёл матрос, сказал, что командир приказал отвезти нас на вокзал, машина ждёт во дворе.

Эшелон в тыл

Мама в спешке схватила два чемодана, побросала туда кое-какие вещи из одежды, не трогая зимних, думая, что до зимы мы вернёмся. На Московском вокзале мы сидели на чемоданах в большой толпе, когда к нам пробился папа в синем морском кителе и фуражке с крабом. Он расцеловал нас всех и исчез. Больше я его никогда не видел.

Наш эшелон состоял из товарных вагонов, так называемых теплушек. В нашу теплушку матросы занесли высокий мешок флотских сухарей и эшелон тронулся. По словам мамы нас несколько раз бомбили, особенно сильный налёт был в районе Волховстроя, но обошлось. На следующей остановке я видел, как мимо нашего вагона матросы провели человека с заложенными за спину руками. Мама говорила, что это был начальник эшелона, арестованный за остановку поезда на мосту под бомбёжкой, якобы его там же и расстреляли. А что, вполне могли без суда и следствия. Война.

На каком-то полустанке нас высадили без вещей, сказали, что эшелон понадобился для переброски войск. Старинный пакгауз из красного кирпича был забит людьми: до нас тут высадили москвичей. Ленинградцев «разместили» в болоте за железнодорожными путями. Это нас и спасло.

Мама расстелила какую-то тряпицу, мы на неё легли втроём, и мне было велено поджать ноги, чтобы не мочить их в холодной воде. Мама достала из сумочки и выложила на кочку перед нами бинты и йод. На всякий случай. Над нами шёл воздушный бой, но я ничего не видел, кроме белых облаков в голубом небе. Мамин младший брат Витя, мой дядька, в это время учился в лётной школе, поэтому мама воспринимала все наши самолёты как Витин. Когда же один из них загорелся и рухнул, она заплакала: «Витеньку сбили!»

Ещё запомнилось, как на соседней кочке какого-то малыша заворачивают в полотенце, а на этом полотенце в районе его живота проступает большое кровавое пятно. Сестра Галя с чайником побежала на станцию за кипятком, и тут начался очередной налёт. Какие-то люди, стоявшие под навесом пакгауза, схватили её за руку и поставили рядом с собой. Помню, как мама, стоя на коленях, надрывно кричит:

— Галя, беги сюда, умирать будем вместе!

Меня эти слова очень удивили потому, что я воспринимал всё происходящее, как игру, и не хотел, чтобы кто-то умирал. Сестра прибежала к нам, и в это время в злосчастный пакгауз угодила бомба. Потом мы куда-то побежали в орущей толпе, я сидел на маминых руках и слышал, как поют птички. Я поделился этим открытием с мамой, она поддакнула — да, сынок, это птички поют. На самом деле это нас расстреливали самолёты, и так «весело чирикали» пули, врезаясь в насыпь. Ещё меня удивило, что сбоку от насыпи горела трава, и какая-то женщина бросила туда ребёнка. Вот тут-то я и испугался — уж очень не хотелось, чтобы меня бросили в огонь. Много позже мама сказала, что та женщина сошла с ума. И ещё мама говорила, что, когда нас вернули в теплушки, многих наших вещей там не оказалось. Жаль, что при жизни мамы я не спросил, как назывался тот полустанок, какого числа мы покинули Ленинград. Судя по всему, это было в начале сентября 1941 года, за несколько дней (или часов) до смыкания блокадного кольца. Оно сомкнулось буквально за нашими спинами. А мы проскочили. Хотя и не все.

Не знаю, куда шёл наш эшелон, мы не собирались ехать в нём до конца. Отец велел нам пробиваться к его родне в Коми. Помню ночной автобус, голос, сказавший: «Мураши», раскисшую дорогу, ночную деревню и людей с фонарями.

Жизнь в деревне я не помню, разве что большую, в пол-избы, печь да горячие шаньги — такие чёрные ватрушки с картошкой. И фразу на коми «Вай менем нянь» — дай мне хлеба. В деревне мы не задержались. Маме нужна была работа, а Гале школа. Мы отправились в Сыктывкар.

Сыктывкар

Первое время мы ютились в комнатушке на Заводской улице у папиной сестры Нюры. Я целыми днями сидел дома один. Однажды ко мне зашёл, кутаясь в одеяло, странный человек и жестами попросил поесть. Потом схватил со шкафа красную резиновую губку и попытался её съесть. Как потом оказалось, это был польский солдат. Их тогда много было в Сыктывкаре, так же, как и польских евреев, бежавших от немцев и торговавших на улицах всякой всячиной.

Какое-то время мама работала в столовой ремесленного училища, мы с сестрой ходили туда поесть. Помню зал с длинными столами, заваленными грязной посудой, стаи снующих под ногами крыс. И среди этого бедлама — аккуратно одетый белый старичок, который достал из кармана складную ложечку и стал выскребать объедки из грязной посуды. Через много лет, когда в альбоме польского карикатуриста Збигнева Ленгрена я увидел комиксы с профессором Филютеком, я сразу узнал его — это он выскребал объедки.

Меня устроили в детский сад, я туда ходил без провожатых. Напротив детского сада, через дорогу, стояла тюрьма. Туда часто приводили колонны заключённых. Прежде чем завести в ворота, их подолгу держали на улице, сидящими на корточках в строю. А мы, дети, стояли у низкого заборчика и глазели на них. Ещё помню, что в садике мы разучивали гимн Советского Союза. Я до сих пор могу без запинки его спеть. Тот, старый.

Какие-то шефы подарили детскому саду тушу тюленя. Из него было приготовлено чёрное, мерзко пахнущее, густое варево. Нам объявили, что «это» можно есть без ограничения, так что, весь детский сад тогда наелся досыта.

Под Новый год, кажется, 1943-й во дворе детского сада свалили кучу ёлок и нам разрешили растащить их по домам. Я выбрал самую красивую и тащил её домой, сняв варежки. Мороз, говорят, был за тридцать, и я обморозил кисти рук. Помню жуткую боль, когда мои руки отходили в миске с холодной водой. Как я тогда плакал, вернее орал… Когда лет через двадцать я занялся альпинизмом, то в высокогорье кисти рук у меня замерзали в первую очередь. А кожа на костяшках кистей ещё долгие годы была красной.

Отец

Отец оставался в блокадном Ленинграде. У меня хранится удостоверение, выданное ему 31 декабря 1941 года и подписанное начальником ленинградского гарнизона генерал-лейтенантом Кабановым.

Ещё хранятся письма отца, расскажу из них два эпизода.

Отец, чтобы не мотаться каждый день на край города в Старую Деревню, получил комнату на улице Гоголя (ныне снова Малая Морская). Так вот, он пишет, что пока шёл от своей квартиры на службу по Невскому до Садовой улицы, видел вдали всего одного человека — какая-то фигура пересекла Невский проспект в районе Фонтанки. Кстати, отец начинал свой путь по Невскому в районе знаменитой теперь надписи на стене «Граждане! При артобстреле…».

Второй эпизод. В условиях блокады у отца развился туберкулёз. Его положили на некоторое время в госпиталь в Михайловском замке. Во время очередного артобстрела снаряд угодил в операционную. Погибли врачи, медсёстры и раненые, начался пожар, всех раненых из палат, включая отца, спустили в подвал. При тушении пожара подвал залило водой и к утру лежащие на полу люди к нему примёрзли. После этого отец оказался в Морском госпитале, а затем был эвакуирован в город Киров. Мама ездила к нему из Сыктывкара. Говорила, что отец скоро выпишется из госпиталя и приедет к нам. Но 18 марта 1943 года папы не стало.

Помню, что маму посылали на лесозаготовки, где ей приходилось работать по пояс в холодной воде. В результате её тело покрылось крупными красными чирьями, и её дома лечили, прикладывая к чирьям печёный лук. Ещё помню какой-то столярный цех, где никто не работал, наверное, все ушли на фронт, потому что это не были выходные — во время войны выходных не было. Пол этого цеха был покрыт древесной стружкой, в которой копались десятки ребятишек с окрестных улиц, выкапывая иногда шахматные фигурки и ружейные приклады. Посреди цеха были уложены рельсы, и стояла вагонетка. Бесплатный аттракцион доставлял массу радости ватагам пацанов, которые по очереди катали на ней друг друга. Радостный крик стоял такой, что его, наверное, было слышно за версту. В этом бедламе и крике не сразу поняли, что один пацан кричит от боли — колесо вагонетки переехало кисть его руки.

Лёнька

В какой-то момент мы переехали жить в двухэтажный бревенчатый дом, помню до сих пор его адрес: Интернациональная улица, 19. Улица была горбатая, мощёная булыжником.

Году в 1980-м летел я в командировку в Северодвинск. Аэропорт Архангельска нас не принял из-за сильной метели, и наш лайнер вынужден был сесть в Сыктывкаре. Пассажиров завели в зал ожидания и велели слушать объявления. Я вышел в город и спросил у таксистов, далеко ли находится улица Интернациональная.

— Да вы на ней как раз и стоите, — ответили мне.

Был по северному чёрный морозный вечер, его рвали в лоскутья лучи фар и прожекторов. Ревели двигатели самолётов, кричали репродукторы, клочья пара поднимались от людей и моторов, насколько хватало глаз, всё двигалось, работало, шумело. И понял я, что это огромное аэродромное хозяйство навсегда поглотило и улицу моего детства, и детский сад, и тюрьму… Боясь отстать от самолёта, я ещё несколько часов толкался в аэропорту. Это был современный индустриальный мир, ни чем не похожий на солнечный тыловой провинциальный Сыктывкар моего далёкого детства.

На Интернациональной улице в нашей с сестрой компании появился Лёнька. Был он на год или два старше моей сестры Гали и приходился внуком хозяевам дома, где мы заняли каморку под лестницей. Мать у Лёньки умерла рано, а отец, дядя Толя, художник, вернулся с фронта с прострелянной кистью правой руки. По этой причине он не писал картин, а малевал левой рукой на клеёнке лебедей и продавал их на рынке. Дядя Толя был по совместительству ещё и запойным алкоголиком. И буйным во хмелю, помню, как его, бьющегося на полу, всем миром связывали полотенцами.

Лёнька же оказался на редкость активным пацаном. У него была книга Перельмана «Занимательная физика», и он постоянно пытался проделать описанные в ней опыты. Кроме того, он учился играть на виолончели. И таскал нас с Галей по своим любимым местам в Сыктывкаре. То мы лезем на парашютную вышку, на лестнице и площадках которой почти все доски выломаны, то ползём по ржавому железнодорожному мосту, где досок никогда и не было, то переправляемся на большой лодке на другой берег Вычегды, где я не запомнил ничего, кроме валявшегося в песке белого зубастого черепа какого-то крупного животного. Запомнилась такая сценка: мы сидим на высоком берегу Вычегды, по реке буксир тянет баржу, а на барже полыхает пожар. Какой-то человечек ползёт по канату с баржи на буксир. Было очень смешно, хотя вполне возможно, что этого человечка потом судили. И даже расстреляли. Или отправили на фронт. В штрафбат.

Вести с фронта слушали все. Радио было включено постоянно. Левитановское «От советского Информбюро» завораживало, заставляло всех замолчать и повернуться к чёрной тарелке в комнате или к серому фанерному раструбу на уличном столбе. В остальное время звучали песни — Лемешев пел «Три деревни, два села» или мужской хор затягивал «Распрягайте хлопцы, коней». Ходили мы и в кино. «Она защищает Родину», «Неуловимый Ян», «Антоша Рыбкин» — эти фильмы мы смотрели по несколько раз.

Боровичи

В 1944 году, когда война откатилась на Запад, мама засобиралась в Ленинград, мол, блокада снята, нечего нам тут сидеть. Мне в ту пору шёл седьмой год, Гале — двенадцатый, маме было 31.

От Сыктывкара до Котласа мы добирались по реке Вычегда в трюме баржи, лишь иногда нам с сестрой позволялось подняться по трапу наверх, «подышать свежим воздухом». Навсегда запомнил серое небо холодных белых ночей, высокие тёмные избы с крохотными оконцами на пустынных скучных берегах и нависающие над рекой скалы. Всё это накатилось на меня из далёкого детства, когда я смотрел фильм «Холодное лето 53-го».

В Котласе мы должны были ночью сесть на поезд. Мы бежим с билетами вдоль поезда к нашему литерному вагону. Подбегаем, на ступеньках сидит проводник и какой-то пьяный офицер в галифе с подтяжками и в белой нижней рубахе. Мама протягивает билеты, офицер сапогом в лицо отпихивает её и ругается матом. Я очень испугался, а тут ещё стоящий рядом паровоз выпустил на нас пар с громким свистом. Такого страха и такой обиды я не испытывал в жизни ни до, ни после. Хотя жизнь моя и не была безоблачной, пережитое в детстве иногда напоминало мне, что «бывает и хуже». А тот офицер… Может быть, он был на войне героем, может быть, выжил на фронте и дожил до преклонных лет, рассказывая о своих подвигах. Мне это неведомо.

И всё же мы уехали из Котласа, правда, не в Ленинград, а в Москву. Помню, что в Ярославле наш вагон остановился рядом с огромным штабелем дырявых солдатских касок. А ведь в каждой из них когда-то была чья-то живая голова…

В Москве выяснилось, что в Ленинград нам билеты не продадут, так как ещё идёт война, и город пока закрыт. Мама решила, что мы поедем к бабушке Вассе в Боровичи, это уже на полпути к Ленинграду, и мы с сестрой успели покататься на московском метро. Мне всё казалось, что я вот-вот увижу Сталина, но что-то не сложилось, и я его так и не увидел. Иначе, мои воспоминания были бы намного богаче.

Остатки 1944 года мы провели в Боровичах. Мама устроилась на работу диспетчером в гараж. Сестра пошла в школу, меня решили отправить в школу на следующий год уже в Ленинграде — война шла к концу.

Вскоре в Боровичах к моей великой радости появились Лёнька с дядей Толей из Сыктывкара. Видимо, дядя Толя всерьёз решил жениться на нашей маме, но его неодолимая тяга к спиртному и наша строгая бабушка Васса не позволили ему стать нашим отчимом. Он устроился художником в местный театр, где выступали эвакуированные из Ленинграда артисты. Видимо, он с Лёнькой там же и поселился. Лёнька всё свободное время проводил с нами, он быстро освоился в Боровичах, как будто всю жизнь лазал по местным парашютным вышкам и железнодорожным мостам. Естественно, и мы с сестрой старались от него не отставать.

Помню эпизод, когда в театре во время утреннего представления для детей мы втроём залезли на балки, на которых висели декорации. Под нами какой-то клоун учил детей, сидящих в зале, как надо быстро одеваться, чтобы не опоздать в школу. Зал по его команде дружно считал: «Раз… Два… Три!», клоун убегал за ширму, и мы сверху видели, как сидящие там две женщины дёргают за шнурки на его одежде, одежда с него спадает, а под ней оказывается такая же, но совсем другого цвета. При счёте «три» клоун выскакивал на сцену и вскидывал руки «Вуаля!». Зал неистово аплодировал. И тут со мной случился конфуз — я описался прямо на голову этого «мага и волшебника». А не надо обманывать детей! Внизу началась подозрительная суета, и нашей компании пришлось срочно с театральных колосников слезать и убегать прочь.

Потом мама с Галей уехали в Ленинград, а я остался с бабушкой Вассой. И в одночасье превратился из любимого сыночка и младшего братика в неуклюжего и ненасытного иждивенца и нахлебника, вечно путающегося под ногами. Лёньку я больше никогда не видел, хотя вспоминал часто. Проводя большую часть времени в компании сестры и мамы, а потом ещё и бабушки, я, естественно, тянулся к мужчинам. Иметь такого старшего брата как Лёнька, никогда не унывающего, предприимчивого и смелого — вот неосознанная тогда и неосуществлённая никогда моя мальчишеская мечта. Интересно, как сложилась судьба этого, безусловно, незаурядного человечка. Я был слишком мал, да и не знал его фамилии, чтобы спустя годы его разыскать. А потом я подрос и, как поётся в песне, закружился «в вихре лет».

Бабушка Васса

Бабушка Васса в ту пору жила одна. Большую семью, заполнявшую когда-то весь дом шумом и смехом, время и война безжалостно сократили, а выживших разметали по свету.

Я уже не помню хронологию моей жизни в Боровичах, мама частенько отвозила меня к бабушке на каникулы, а полгода, кажется, в четвёртом классе, я даже ходил там в школу. Во всяком случае, я на правах своего входил в ватагу огольцов Порожской улицы, вернее, того её конца, что протянулся от улицы Боровой до Тинской. Дальше домов не было, начинался спуск к небольшому болоту. С местными огольцами я играл в футбол и лапту, стоял в очередях за хлебом и сахаром, купался в речках Мста и Вельгия, прыгал на лыжах с самодельного трамплина зимой и в песчаный карьер летом, участвовал в набегах на совхозные поля с горохом и т. д.

Как-то бабушка Васса затеяла чистку печной трубы и потащила меня на чердак — я должен был выносить на двор ведро с сажей. На чердаке между двумя печными трубами, от круглой печки в бабушкиной комнате и от плиты на кухне, лежал так называемый «боров» — горизонтальная кирпичная труба, так что от двух печек сквозь крышу проходила только одна общая труба. Бабушка, открыв на борове маленькую дверцу, выгребала сажу и приговаривала:

— Моя ты печечка, тебе не хочется курить, а я, старая, тебя заставляю. Вот и забились твои лёгкие сажей.

Передавая мне полное ведро сажи, она говорила:

— Гляди, гляди, вот вырастешь большой, будешь курить, твои лёгкие так же забьются сажей, да никак их будет не почистить.

— Не буду курить, — обижался я.

— Будешь, будешь, — настаивала бабушка, — все мужики курят.

Её урок подействовал, я не стал курить, хотя много раз и пытался начать. Слишком жутко выглядела та жирная сажа в ведре. Вспоминал я эту сажу, когда карабкался по высокогорным стенам и когда работал в железном чреве подводной лодки. Мне, некурящему, было там намного легче, чем моим курящим товарищам.

Где-то я прочитал, что английские огородники для защиты своих растений от холода накрывают их на ночь специальными «стеклянными колоколами». Бабушка Васса для этой цели использовала простые стеклянные банки, которые на день складывала под крыльцо. И вот однажды, покорённый своеобразной красотой зелёных лягушек, которые в великом множестве водились в болоте под нашей горой, я наловил их и сложил в эти банки. Откуда мне было знать, что бабушка очень боялась лягушек, и что эти банки ей понадобятся в тот же вечер… Короче, был я бит, что по бабушкиным понятиям было самой эффективной воспитательной процедурой. Я же битья не любил. Особенно, когда это касалось персонально меня. Ну не нравилось мне, когда меня порют!

Коза Милка

У бабушки была коза Милка и я, чтобы отработать свой хлеб, должен был её пасти. Однажды, когда мы с Милкой паслись на болоте рядом с песчаным карьером, я воткнул в сырую болотистую почву палку, привязал к ней Милку, а сам отправился на карьер прыгать с кручи в песок. В один из прыжков я угодил босой ногой на острую кость и здорово поранился. Чтобы унять бьющую из раны кровь, я, хромая, отправился обратно на болото, где рядом с Милкой оставил китель, доставшийся мне в наследство от отца. К моему удивлению, козы на месте не было. А китель лежал. Я оторвал от него подкладку и кое-как перевязал ногу. За этим занятием меня и застала разъярённая бабушка Васса. Оказывается, Милка по дороге домой забежала в чужой огород и накинулась на капусту. Помню, что дома били тогда меня кочергой, а я инстинктивно прятал голову под табуретку, чтобы остаться живым. Я очень жалел, что у меня больше нет папы, большого, сильного и очень доброго папы. Он бы меня в обиду не дал.

После битья, бабушка промыла рану на моей ноге, приложила к ней листья подорожника и перевязала. Потом умыла меня, переодела и накормила вкуснейшим картофельным пюре на козьем молоке с кусочками американской тушёнки, что обычно делала только по праздникам. В тот день я гулять на улицу не ходил, отлёживался.

Да, а нога моя заживала дольше, чем побои на теле, и я ещё полгода боялся ставить ногу на всю ступню, так и ходил, ступая на носок.

«Заготзерно»

И ещё один памятный эпизод из боровичского детства. Сильные морозы. К бабушке Вассе заезжают дальние родственники из деревни. На гнедой лошади, запряжённой в сани-розвальни, они едут в «Заготзерно». Я увязался с ними. Ещё бы, когда снова выпадет счастье прокатиться в санях, в которые запряжена живая лошадь! На площадке перед конторой «Заготзерно» на укатанном и унавоженном снегу скопилось множество людей и подвод. До сих пор помню эту картинку — десятки, а то и сотни румяных людей, одетых в овчинные тулупы, прыгают и толкаются, чтобы не замёрзнуть, галдят, хохочут. Вполне можно было снимать массовку для какого-нибудь исторического фильма, всё было, как и сотни лет назад — лошади, сани, овчинные тулупы и мороз… Этот мороз и подвёл меня. Мне в моей скудной городской одежонке не захотелось вылезать из саней, и я начал засыпать. Очнулся уже в доме на Порожской улице — голенький, лежащий на бабушкиной плите-лежанке. Несколько пар сильных рук растирают меня водкой, боль пронизывает всё моё тело, а бабушкин голос на чём свет стоит костит наших деревенских гостей. Подвёл я их. Но выжил.

Победа

Весной 1945 года бабушка вдруг получила письмо от пропавшего без вести сына Вити, лётчика, его как раз освободили из концлагеря Освенцим. Моя строгая и всегда сдержанная на эмоции бабушка Васса носилась по соседям с этим письмом в руках и в одной туфле на ноге: «Витенька жив!»

9 мая 1945 года в Боровичах стояла прекрасная солнечная погода. Гремели маршами репродукторы, на улицах было полно народа, люди кричали «ура», обнимались и плакали. Победа! Из госпиталя высыпали раненые в бинтах и гипсе, многие на костылях. Всех людей в военной форме толпа «качала» — в безудержной радости люди десятками рук подкидывали военных вверх.

На нашей улице стали появляться демобилизованные парни и девчата. Они бродили в гимнастёрках со споротыми погонами, поблескивали медалями, шумели, смеялись, пели под гармошку. Однажды кто-то из них бросил с конца улицы в болото под горой гранату. Я сбегал вниз, увидел массу зелёных лягушек, лежащих на воде кверху светлым брюшком. Мне было жаль этих беззащитных красавиц, ведь они погибли от гранаты, которую делали для уничтожения фашистов, а не зелёных боровичских лягушек.

Появился и Витя — высокий, худой (при освобождении из концлагеря он весил всего сорок восемь килограммов), в какой-то невероятной шинели — то ли американской, то ли голландской. Была она необычного травяного цвета и с очень красивыми выпуклыми бронзовыми пуговицами.

Война закончилась, мы победили. Но мой папа так и не вернулся, хотя долгие годы я надеялся на чудо. Но чуда не случилось.

Татьяна Копылова

1943 год: поездка в Товарково

О том, что поедем в деревню Товарково — на родину отца — папа объявил весенним утром сорок третьего перед тем, как пошел на работу. Еще не веря, что мне — именно мне — выпала такая удача, я осторожно спросила:

— Пап, а кто едет?

— Пропуск выписан на майора Федосеева Алексея Петровича с дочерью Татьяной Алексеевной, 1933года рождения, — папа ничего не добавил, но мы, близкие, знали, что отпуск — это награда за его действия грозной военной осенью 1941 года.

Отец был направлен в Химки в 1939 году старшим военным представителем на авиационный завод №301. Во время войны химкинские военные заводы стали эвакуировать в Новосибирск еще в сентябре. Отец руководил этой отправкой. К 16 октября 1941года (ко дню всеобщей паники) был сформирован последний эшелон. Кстати, семьи военпредов, были погружены в теплушку именно этого состава. Отец должен был вылететь в Новосибирск наутро.

В ответ на доклад о завершении эвакуации он услышал: «Оставаться на заводе, действовать по обстановке, вся ответственность на вас».

Отец и после войны не вдавался в особенности броска фашистов на Москву. Военная тайна! Единственное, что он спустя десятилетия себе позволил, две фразы: «Наверное, Гитлер не мог предположить, что дорога на главном — Ленинградском — направлении по существу свободна, там противостоит ему только одно подразделение — военная приемка из семи человек. Вот и двинули фашисты по Волоколамке, а не по Ленинградскому шоссе». О своей роли не упоминал. Не пояснил, что 16 октября им был отдан приказ: никому не покидать завод, никого не впускать, никакого общения ни с кем! Полная изоляция! Что творится на заводе, вовне стало неведомо. Люди видели лишь глухие заводские заборы, за которыми высились огромные, темные, неизвестно какую угрозу таящие корпуса цехов.

Бои обошли Химки стороной; заводы, дороги были сохранены. Умелая оборона и готовность к сопротивлению были отмечены командованием на одном из итоговых совещаний в конце 1941 года, отец и его подчиненные поощрены двухдневным отпуском «в срок, определенный военными обстоятельствами». Эти обстоятельства разрешили подать рапорт только после победы нашей армии под Сталинградом.

…Сразу после папиного сообщения в семье закипела работа по подготовке к поездке. У каждого была своя задача. Нам с бабушкой (маминой мамой) достался, как мы считали, самый ответственный участок: мы производили гвозди. «Производили», конечно, не совсем точно сказано. Это ж вам не в магазине купить, выбрав нужный размер! Во время войны даже магазинов, где продавались всяческие строительные железки, вовсе не было. Отец, выписав на заводе доски, организовал их подвоз. В защитных ящиках из этих досок доставлялись с фронта на завод для ремонта искореженные самолеты, после разборки упаковка превращалась в дрова, в горючий подсобный материал, из которого обильно торчали шляпки гвоздей: «ковыряй — не хочу». Мама и бабушка перетаскивали доски с улицы на площадку третьего этажа, где мы с бабушкой двуручной пилой их распиливали, а потом гвоздодером извлекали гвозди, подцепив за шляпку. Распрямляли их на кувалдочке, раскладывали в ящички-коробочки, которые заранее предусмотрительно заготавливал отец. И вот только тогда этот ценнейший строительный материал бывал готов. Сделан. Произведен.

Для нас работа была не внове. Два предыдущих года наша «гвоздодельня» неустанно работала. Созданный ценный строительный материал выменивался на съестное, когда мама и ее однокурсницы ездили на восток от Москвы, чтобы кое-что (и гвозди в первую очередь) обменять на продукты.

И вот настало то утро, когда мы с отцом двинулись. Выехали в темноте, Москву проехали «наощупь». Навстречу попадались осторожно фырчащие машины, высвечивающие перед собой один-два метра пути. Да и мы следовали в расплывчатом луче света, который падал на дорогу через узкие прорези фар.

На Калужскую дорогу выбрались, когда забрезжил рассвет. Была поздняя весна, дороги чуть-чуть подсохли, но порой встречались громадные промоины. Я с отцом ничего никогда не боялась, хотя водитель он был тогда начинающий, неопытный. Только однажды робко спросила: «Пап, а если застрянем?» Но он твердо ответил: «Тань! У нас в машине лебедка!» И объяснил, что коли машину засосет, накинем на какой-либо пень, камень, ствол цепь, которая была намотана на большую катушку, укрепленную между фарами, и сами себя вытащим. (Ну, прямо по барону Мюнхгаузену, про которого мне еще суждено было прочитать).

Лебедкой в ту поездку нам воспользоваться не пришлось.

Дороги были пустынны, но останавливались мы довольно часто: проверки документов. Патрульные стояли в огромных валенках с галошами. Козырнув, представлялись, а потом, положив флажки под левую руку, брали у отца документы. Читали очень внимательно, вскидывая глаза на лицо отца, один или два раза спросили про девочку. На меня тоже была своя запись.

С окружающими пейзажами — загадка: порой кажется, что по сторонам мне виделись разрушенные, сожженные деревни, с узнаваемыми «памятниками войны» — торчащими трубами русских печей и кучей обгоревших кирпичей вокруг. Но, вспоминая годами позже нашу поездку, не могу ручаться: были то реальные картинки или кадры кинохроники. В до телевизионный век зрительные образы преподносило нам кино. Ходили в заводской клуб по субботам, воскресеньям, иногда еще разок среди недели. А там перед каждым сеансом шли документальные сюжеты «Хроники дня»).

Зато куски разбитой дороги помню отчётливо. Наверное, потому, что внимательно смотрела вперед, как заправский штурман, предупреждая отца о колдобинах. И все ждала, когда появится «разъезд», так именовали маленькую остановку на железной дороге. Думаю, надоела отцу своими вопросами.

— А что тебе «разъезд»?

— Туда баба Дуня приезжала за нами на лошади.

— Помнишь? — И добавил: — Сейчас на лошади не приедет.

Мое довоенное воспоминание ему было приятно. Последние годы перед войной нас — меня, двоюродную сестру Галку, мамину маму, бабу Витю отправляли на лето в Товарково. И вот на разъезде нас встречала папина мама, баба Дуня. Она казалась основательной и осанистой. Наверное, потому, что была большеносая, толстоватая, с крестьянски заскорузлыми руками и неторопливо-округлыми движениями. Принимала вещи из вагона и шла впереди нашей колонны к столбику, где была привязана лошадь с телегой. Оглядывалась через плечо и говорила:

— Садись вперед! Рядом со мной!

И все знали, к кому обращены бабушкины слова. Отец поднимал меня и водружал туда, где были закреплены вожжи. Потом на телегу грузился весь скарб, рассаживались остальные. А баба Дуня, едва «вырулив» на прямую дорогу, давала мне в руки два широких мягких ремня, расходящихся вперед к оглоблям, хомуту и лошадиной морде. И устанавливалась незримая связь между тобой и этим замечательным животным… Так бы и сидела, ехала и ехала, проверяя степень послушания лошади движению моих вожжей. Это было каким-то волшебством, которое я страстно ожидала и которое греет до сих пор. «Пап, ну когда же «разъезд?»

Помню, как папины руки лежали на руле. У отца были красивые, крупные руки. Он молчал. Я тогда не понимала, как он волновался, приближаясь к деревне, где родился и жил до семнадцати лет. Только раз коротко бросил, когда дорога шла мимо кущи деревьев: «Уже погост». Я поняла, о чем речь, потому что до войны баба Дуня водила нас на это кладбище: «Тут лежит твой дедушка Петя, а вот маленькая могилка братика твоего папы, они родились в один день». Я знала историю, как родились близнецы. Первый был толстенький и сильный, а второй дрожал и едва дышал. Женщины обкладывали слабенького подушками, нагретыми на печи. Выжил этот маленький. Кстати, у отца никогда не мерзли руки и ноги, может, хранили то давнее тепло.

Дорога бежала и бежала, после погоста должна была показаться деревня. Но деревни не увиделось. Дорога шла по бесконечному полю. На ближнем горизонте маячила одинокая согбенная женская фигура. И тут «Додж» рванул. А потом отец затормозил, выскочил из машины, обнял эту женщину. Она уткнулась ему в плечо. А он гладил ее по голове, по плечам. Я не признала бабу Дуню в этой маленькой, худой, сгорбленной старушке. Даже боялась к ней подойти. А они вели свой разговор:

— Мама! Откуда узнала, что сегодня приедем?

— Да я, как письмо получила, так и встала.

— С тех пор и стоишь? Сколько дней?

— Семь. Все боялась пропустить.

— Мама!? — отец показывал вперед, туда, где раньше стояла наша деревня.

— Да, Лёнюшка, только дом Лысёнковых остался. Я ж писала. А нынче и я достроилась, наш дом подняла.

Новый дом меня разочаровал. Он совсем не был похож на довоенный. Тот был просторный, состоящий из двух половин: зимней и летней. В каждой по фасаду и торцам прорублено было по три окна.

Разделен дом был широкими сенями, которые выходили на улицу застекленным крыльцом. Задняя стена сеней заканчивалась большой, обитой дерматином дверью, что вела в крытый двор, где по отдельным загончикам стояла скотина: лошадь, корова с теленком, свиньи, овцы. Куриные полочки-насесты были закреплены по всему периметру скотного двора.

В главной, теплой половине, едва перешагнешь высокий порог (еще один заслон, кроме сеней и крыльца, зимнему морозу) — русская печь с глубоким подом, из зева которого торчали ручки многочисленных ухватов. Все тут было на своем месте: широкая и длинная скамья от двери до угла, на ней вёдра с чистой колодезной водой, рядком — несколько самоваров, неизменно сияющих, под скамьей — вёдра с запаркой для скотины. Над скамьей полка, закрытая вышитой занавеской, — там посуда. В самом углу высоко и уютно — иконостас, где мерцала икона Казанской Божьей Матери (это я позже узнала, как зовется икона). Перед ней всегда, сколько себя помнила, синенький огонек лампады.

В зимней половине было еще две комнаты. Дальняя, непроходная, примыкала к боковой стенке русской печи, на которой была широкая лежанка: бабушка днем отдыхала тут. В передней части этого печного выступа была устроена печурка для сиюминутных приготовлений. Летом печурка выделялась в пользование нашей бабе Вите для готовки приехавшим из города детям.

Мы, приезжие, жили в летней половине, где были выгорожены две комнатки с кроватями от стены до стены. Когда нас, детей, укладывали днем спать и занавешивали окна, я любила наблюдать за лучиком солнца. Он пробивался через дырочку в занавеске, в нем плясали золотые пылинки. И что удивляло: когда просыпались, лучик был уже в другом месте.

Больше всего мы любили играть на чердаке. Взбирались туда по лестнице, приставной, но очень надёжной. «Шаг» этой лестницы был предусмотрительно мелок, под силу даже четырехлетней Галке, не говоря уж обо мне — старшей. На чердаке были сложены деревянные ведра, какие-то палки с крючками, неизвестные всячины, но главное — прялки, штук десять. Были они в полном порядке, и мы с Галкой их с упоением крутили, переходя от одной к другой. Откуда такое количество? Один из дедушек отца по мужской линии был мастер по прялкам, и первую из новой «серии» оставлял дома. Это было и большим богатством, и памятью. Второй дед ходил по деревням с бригадой, они выделывали овечьи шкуры, шили романовские полушубки. От него в семье сохранилось понятие о хорошем заработке, когда привозили «кошку денег» — в буквальном смысле этого слова: выделанную шкурку животного, набитую деньгами, которые бригада делила уже в деревне.

Дом 1943 года меня поразил. Был он какой-то неаккуратный, можно сказать мохнатый: во все стороны между бревен торчали пучки жухлой травы. Позже я узнала, что вместо пакли, которой днем с огнем было не сыскать, бабушка утеплила сруб мхом. Дом оказался другого цвета, намного серее довоенного. Не сразу я поняла причину. Сложен он был из бревен сарая, рубленного из осиновых бревен, со временем основательно посеревших. Оттого-то и гляделся дом мрачновато. Угрюмости добавляли остовы мертвых деревьев, что были когда-то садом. Деревья не выдержали мороза, который накрыл центр России в зиму 1939/1940 годов. Односельчане через год-два повырубили коряги. А вот баба Дуня не спешила.

Немцы были в Калуге и ближайших районах с 16 октября по 30 декабря 1941года. Весной 1942 года баба Дуня начала свое строительство. В помощниках у нее был 13летний подросток Витёк. Он пришел в деревню, отступая с нашей армией осенью сорок первого. Сил у него хватило, чтобы добраться только до Товаркова. Баба Дуня пригрела его. Вместе они пережили оккупацию, вместе прятались в Лысёнковском доме, вместе смотрели, как горела деревня и наш большой дом, вместе горевали у тлеющих головешек. Витек думал, что баба Дуня после пожара откажется от него.

— Леша! Я ему сказала: где один прокормится, там и двое не помрут. Тогда он и перестал дрожью дрожать.

Пока баба Дуня рассказывала, Витёк в дом не входил, что-то делал во дворе по хозяйству. Когда пришёл, старался вести себя незаметно. Мне запомнилось его неуверенное, даже пришибленное выражение лица и черные передние зубы. Отец старался усадить его за стол, но Витек, робея, отказывался.

— Я его нахваливаю, говорю, что пропала бы без него, — пыталась успокоить паренька баба Дуня. — Не верит, еле отошел от страха. Сильно кем-то обижен был. Так-то он уже нормальный, но новых людей боится, расспросов опасается.

Витёк жил у бабы Дуни до своих восемнадцати. Бабушка выправила ему бумаги, назвав дальним родственником. Из деревни он уже после войны уходил в армию, к концу службы написал, что встретил девушку — свою судьбу. Более ничего не знаю о бабушкином помощнике, так как через несколько лет после войны баба Дуня заболела, и дочь перевезла ее в Москву.

…Так, начиная с первых месяцев сорок второго на пепелище деревни Товарково, как сейчас бы сказали, одна упертая старуха задумала построиться. Когда погода позволяла, разбирали они с Витьком прогоревшую крышу, накрывшую пожарище, выискивали крепкие куски железа, расклёпывали их, складывали в сооруженную сараюшку, ощупывали кирпичи фундамента и русской печки, выискивая те, что покрепче. Копались в углях, чтобы найти гвозди, скобы, пилы, топоры, чугуны, чугунки, самовары, ухваты, ведра, ложки, ножи, кружки. Поздней весной чинили инструменты, насаживали лопаты, разгибали гвозди, прилаживали ухваты, а едва теплело — ходили в лес, заготавливали мох, чтобы, высушив, утеплять дом. Так начали они свой многодневный рабочий подвиг.

А опасность войны? Которая — вот она, рядом, вокруг: артиллерийские обстрелы, бомбежки, мины. То, что бабушка и Витёк не подорвались, можно отнести только к одному обстоятельству: баба Дуня, уникальная сборщица грибов, обладала фантастической наблюдательностью и замечала любое отклонение от природной нормы, мину уж и подавно не пропустила бы.

Едва мы вошли и выгрузились, бабушка спросила о газетах, которые в письмах настойчиво наказывала привезти. Отец подбирал их тщательно по числам, считая, что новости в деревне почерпнуть более неоткуда. Бабушка сразу взяла пачку, от большого листа ловко оторвала квадратик, потом из-под столешницы достала чистый мешочек, набитый табаком. Подобные кисеты мы в школе шили для посылок на фронт. Бабушка отогнула один из уголков в заготовленном газетном квадрате, насыпала в него большую щепоть табака, свернула узкий, длиной сантиметров десять кулёк, верхний конец послюнявила, склеивая, затем перегнула так, чтобы табак остался в верхней толстенькой части, а нижняя превратилась в мундштук. Мы с отцом молча наблюдали, не могли отвести глаз от ее ловких манипуляций. Чтобы деревенская женщина курила — такое трудно было представить. Отец только и выдохнул:

— Мама!?

Она, как бы извиняясь, покачала головой:

— Ничем успокоиться не могу… О Петре ничего неизвестно… Уж два года.

Старший брат отца Петр Петрович Федосеев перед войной был директором школы на станции Тихонова Пустынь. В начале октября 1941-го, когда фронт приблизился к Калуге, в райкоме партии ему выдали винтовку, приказали собрать старшеклассников, которым до призыва оставалось год-два, и отправиться в определенный район. В какой, до сих пор неведомо. Уже после войны его жена тетя Рая, пытаясь вспомнить «военную тайну», которую шепнул ей муж, покидая дом, и в сомнении размышляла: «Может, нашу станцию защищать? А может, под Ельню? Отступающие красноармейцы много чего называли. Нет, до Ельни наши не дошли бы. Очень немцы стреляли. Да и одеты наши были абы как, а уж снег в том году был ранний.»

Ни во время войны, ни сразу после её окончания, ни позже — ничего не удалось узнать о судьбе дяди Пети и его учеников. Тела этих защитников в суматохе отступления не были найдены, не были захоронены, а значит и не зарегистрированы в соответствующем документе. В том была — по вывернутой наизнанку логике властей — их вина, вина людей пострадавших, брошенных на произвол судьбы. Людей, честно сложивших головы на поле брани! Но голову, оказывается, сложить было недостаточно! Необходимо было позаботиться о собственном захоронении, о регистрации в списках погибших. А иначе останутся припечатанными недоверием все родные, и не получат какого-либо пособия близкие, останутся без государственной поддержки их вдовы, дети, матери.

А баба Дуня все рассказывала и рассказывала. Как постепенно, но споро они с Витьком расчищали погреб, что был вырыт позади дома. Во время оккупации он помог сохранить запасы: баба Дуня перед немецким наступлением обрушила его крышу, завалив всю яму снегом, а зима сровняла и замаскировала укрытие. Но, достав по весне «посадочный материал», бабушка обнаружила, что всё померзло. С трудом удалось отобрать небольшую часть клубней, до которых не добрался мороз. Пригорюнилась, а потом решилась: стала резать клубни на столько частей, сколько было ростков.

— Да в золу окуну, да посажу… Урожай по осени был на всю деревню диковинный, — говорила она об открытым ею методе.

Не знаю, кто был первым: академик или бабушка, но — это уж точно — старая крестьянка самостоятельно дошла до открытия способа эффективной, экономной посадки картофеля.

Мне не терпелось сбегать к девочкам-сестрам Лысёнковым, с которыми до войны ходили в лес. Дом их был через дорогу. Вслед мне бабушка прокричала:

— Только по улице, только по тропке! И никуда в сторону!

Уже в дверях, краем уха я расслышала пояснение:

— Мины! Дети рвутся.

В доме Лысёнковых меня ждали, а я искала глазами Галю и Валю — моих довоенных подружек. Но бросилась ко мне их мама — тетя Таня, стала обнимать и гладить. И всё говорила и говорила, объясняя про устройство военного быта: полати, нары, несколько столов, сложенные один на один сундуки. «Все разместились! Это главное!» — приговаривала тетя Таня. Тут уж я увидела моих подружек. Они вытянулись и держались очень скованно. Подошли, только когда разрешила тетя Таня. Меня окружили и взрослые, посыпались вопросы:

— Москва стоит?,

— Много домов погорело?

— Ночью ходить можно?

— Машины ездят?»,

— А что есть в магазинах?»

…Пришли папа и баба Дуня. У бабы Дуни в руках — бутылка водки, у отца свёрток, аккуратно завернутый в газету.

И вот уже стол собран. Женщины, дети сидят вокруг, каждый со своей тарелкой, стопочкой, тетя Таня Лысёнкова вынимает из печи чугунок с картошкой, баба Дуня разливает взрослым водку, режет на маленькие кусочки хлеб, который привезли мы с папой, да раскладывает московские гостинцы. В сорок третьем оставленным в Москве офицерам стали изредка, наверное, по важным датам, выдавать праздничные заказы. Уже тогда я услышала название «Улыбка Рузвельта». Стало быть, были они из ленд-лиза — американской помощи. Привозил их отец из Военторга. Когда в первый раз поставил на стол большую коробку, вся семья собралась вокруг, и началось «действо»: острым ножом разрезали упаковочный картон, вынимали ранее невиданное: тушенку, сгущенку, а самое главное — небывалую банку. Она и сейчас стоит у меня перед глазами: примерно граммов в 800, вытянутая вверх, имеющая в разрезе прямоугольник с закругленными углами. Сбоку банки закреплен был ключик, в который пропущен кончик жестяной ленточки. Вскрывать надо было, накручивая ленточку на ключик. Когда крышечка отсоединялась, перед глазами появлялась ветчина необыкновенной красоты, умопомрачительного розово-съедобного цвета и манящего запаха.

Беседа за столом была невесёлой: тот мужик не вернулся, на этого пришла похоронка, кто-то из ребятишек подорвался на мине, другой остался без пальцев. Спрашивали отца о родных: не встречались ли. Не встречались: летчиков в деревне не было, а отец был авиатор. Отец стал расспрашивать, как, кто, когда сжег деревню. Этот вопрос поверг в полное смущение женщин за столом. Папа, видно, хотел немного разрядить обстановку, заметив, как удачно приключилось, что самый большой дом остался цел.

Помню, тетя Таня подвела черту:

— Так мы ж, Алексей, договорились… — потом повернулась к бабе Дуне: — Ты что ж, Боровчиха, ничего не сказала Алексею? — И все за столом замолчали. Боровчихой бабу Дуню обычно прозывали за глаза, а впрямую — в знак укора.

В тот день мы с подружками все-таки прошли по деревне, аж до Шани-реки, что текла от Полотняного Завода и впадала в Угру. Начиная наш путь, я лелеяла надежду, что какой-либо дом остался незатронутым огнем. Но нет! Чудес, оказывается, не бывает! Так мы и двигались по неезженой тропе, а гиды мои поясняли, указывая на кучи кирпичей, да развалы угля: «Хозяйство Ломтевых», «Усадьба Чернобровых», «Дом с липами». Но не было никакой усадьбы, хозяйства, дома. Слабо выраженная дорога — некому было утоптать ее — обрывалась на берегу Шани. Мы повернули назад и шли по деревне, если можно это было назвать деревней: землянки по сторонам, вырытые рядом с родными пепелищами. И прошлогодний бурьян, вплоть до небольших огородиков, что разбиты были на месте прежних. Чувствовалось, что сил обработать их у людей не было.

После обхода мы разошлись. Я вернулась домой, когда разговор у Федосеевых в их новом доме уже шел.

— Значит, повезло, что целым остался самый больший дом, — с какой-то необычайной осторожностью говорил отец.

— Почему — «повезло»? Мы все сами решили. А когда ОНИ жгли, стояли и плакали. Тушить-то не разрешалось.

— Так было везенье, мама?

— В других-то селах и об одном доме не смогли упросить. Жгли все подчистую.

— Да кто жёг-то? — я почувствовала в голосе отца невероятное напряжение.

— Как кто? Красноармейцы! Последние отступающие части. Говорили «приказ»! Говорили: нечем более фашистов остановить… А нам — то, как быть? Как было жить?

Мне послышались в голосе бабы Дуни не только боль, но и укор. А она все говорила:

— Люди, жители, стало быть, оставались на морозе. По освобождению наше военное начальство говорило, что политика была правильная. У немцев земля под ногами, мол, должна гореть. Но, Леша, наших людей в живых оставалась половина села. Женщины да дети. На морозе стояли. Мы кинутые были. Но, — и голос ее зазвенел, — и вправду: подкормиться немцам не дали.

Я специально шумно зашевелилась. Разговор прекратился. Даже я поняла, что баба Дуня сказала что-то необычное. Я стояла как оглоушенная. Слова старой колхозницы заставили меня, пионерку, воспитанную на преклонении перед «подвигом» Зои Космодемьянской, взглянуть на события шире. Может быть, именно тогда, в ту поездку 1943 года зародилось во мне какое-то новое понимание, может, именно тогда началось взросление.

Боюсь по прошествии стольких лет и с высоты накопленной информации перенести мои позднейшие выводы на ощущения ребенка. Но возраст «детей войны» не совпадал с биологическим. Во всяком случае, когда мне удалось познакомиться с требованием приказа Ставки Верховного Главного Командования №428, мне так и хотелось задать вопрос: «А как же наши люди? Те, кто попал в оккупацию?» Вспомним предписания этого приказа: лишить «германскую армию возможности располагаться в сёлах и городах, выгнать немецких захватчиков из всех населённых пунктов на холод в поле, выкурить их из всех помещений и тёплых убежищ и заставить мёрзнуть под открытым небом», с каковой целью «разрушать и сжигать дотла все населённые пункты в тылу немецких войск на расстоянии 40‒60 км в глубину от переднего края и на 20‒30 км вправо и влево от дорог».

На кладбище-погосте, куда мы, конечно, отправились, у родных могил было скорбно. Баба Дуня поясняла:

— Вот тут дедушка Петр Петрович покоится, рядом Прасковья Петровна, его сестра, она всех наших ребятишек крестила…

— А эта? — показал отец на свеженасыпанный холм.

— А это нашего Петра.

— Мама! Как это?

— А я надысь сходила под Тихонову Пустынь. Бои-то везде шли, может и у своего дома наши добровольцы свои головы сложили. Там земельки набрала, принесла, захоронила. Так в старину делали. Помолилась над могилкой.

— Как же ты добралась?

— Фотографию нашу семейную взяла. Патрули обходила, а не удавалось — фотографию показывала.

— Тебя же могли подстрелить!

— Не убили. Значит, Бог помог.

Раньше при отце, как и при иных коммунистах, о Боге не принято было говорить, но баба Дуня, наверное, иначе объяснить не могла. Так и шла она по Калужской земле, надеясь только на помощь Всевышнего. А на что ещё было уповать? Власть-то не снабдила её ничем. Даже бумажонки, хоть как-то удостоверяющей личность, в руках у крепостной советской власти не имелось. Не забудем, что колхозникам не выдавали паспортов, чтобы насильственно удержать их на земле. Через год баба Дуня написала в письме, что принесла ещё землю из-под Ельни, потому-де про бои под Тихоновой Пустынью известно неточно. Возможно, мол, погиб в другом месте, красноармейцы говорили: под Ельней сильные битвы были.

С погоста мы вернулись, когда в воздухе начинала сгущаться первая робкая темнота. Отец пошел на задний двор:

— Мама, где у тебя топор прячется?

— А зачем он тебе?

— Да хочу вымерзшие деревья вырубить.

— Не надо, отойдут!

— Мама, все соседи такие коряги уже выкорчевали. Сколько лет прошло с того страшного мороза?

— Четыре года! Не трогай! Они у меня отойдут!

Путь домой совершенно не помню. Но зато всплывает ощущение жгучего любопытства, с которым ожидали в классе моего отчета. Вопросы посыпались, едва я вошла.

— В дороге застревали? Лебедкой отец работал?

— В лес ходили?

— На месте боев что-нибудь нашли?

— Отца, тебя обыскивали?

— Твой отец отстреливался?

Вопросы были продиктованы военными фильмами. Мои отрицательные ответы мальчишек, видно, разочаровали. Но тут вступилась моя подружка Наташка Никитская, с которой мы уже успели поговорить. Она поведала об ужасах пожаров, о наступлении фашистов, о том, что в деревне не осталось ни одного мужчины, о гибели детей, да и взрослых на распаханных полях. Даже о судьбе Витька поведала. Промолчала только о тех, кто сжег деревню. Мы обе никак не могли в это поверить, хотя в правдивости рассказа жителей села не сомневались.

Кстати, чтобы поставить точку, сообщаю: бабушкин сад в сорок пятом зацвел, осенью дал урожай. Отец, оценивая агрономические достижения матери, любил повторять: «У нее особое умение в руках».

А вот сил, чтобы успокоить оставшегося в живых сына, бабе Дуне не хватило. Да и чем успокоить? Какие слова найти? После поездки в Товарково отец в военных застольях выпивал все до полной отключки. Не шумел, не буянил, не выяснял отношений. Добирался до кровати и ложился, отвернувшись к стене.

Война его долго не отпускала. Не один год прошел, прежде чем он вслух стал делиться своими выводами. Всего несколько человек было допущено им к «разбору полетов». Именно тогда они с военным писателем Михаилом Брагиным, автором книг о Суворове, Кутузове, Ватутине и, главное, другом юности, подробно разбирали московскую эпопею 1941-го года. И дядя Миша резюмировал:

— Тебе, Алексей, удалось поставить в свой строй грозного и сильного бойца — пугающую врага неизвестность. Ничем иным не объяснить остановку немцев перед Химками. Страх перед «подарком», который затаил завод, напрягал их и пугал. Решили пойти другим путем. Но и тут их ждал отпор…

Более семи десятков лет назад была закончена Великая Отечественная война. Но и до сих пор влечет к себе то время. Хочется разобраться поглубже, без обиняков, увидеть то или иное событие с разных точек зрения, чтобы полнее и справедливее оценить свершившееся.

Отец ушел из жизни сорок с лишним лет назад. Теперь вижу, как мало мне пришлось поговорить с ним, будучи уже взрослым человеком. С чего бы начала наш разговор? Да хотя бы с медалей «За оборону.». Их во время войны было учреждено семь: за оборону Ленинграда, Сталинграда, Одессы, Севастополя, Кавказа, Советского Заполярья, Москвы. И если первые шесть вручались вскоре после боев, схваток, побед, то последняя — «За оборону Москвы» — через 27 месяцев после окончания боевых действий: по Указу Президиума Верховного Совета от 1 мая 1944 года. Чем была вызвана такая задержка? О каком вопросе спорили? Почему не могли столь долго договориться?

Наверное, удалось бы проанализировать влияние «насморков Наполеона» и иных хворей и настроений «командующего состава» на конечный результат сражений. А затем сравнить с действиями всякого «человека из народа», его понимания своего места в строю защитников.

И ещё бы я спросила, не боялся ли он везти своего ребенка в то небезопасное путешествие? Война, путь в сторону фронта, всякий день грозит чем угодно, но только не спокойствием. Что бы он ответил? Не мог же он сказать «Значит, Бог уберег»! Но я благодарна отцу, что решился он на этот поступок и продемонстрировал мне еще одну сторону военного противостояния, показал, какие бывают бойцы. Не только в защитных гимнастерках, но и в пиджаках учителей, в старушечьих платках, телогрейках, в допотопных лаптях и валенках. Разные были бойцы. Разнообразны были их военные таланты и умения. Общее было одно — желание победы и невосполнимая плата за эту победу.

Ирина Сапожникова

Москва, война, детство

Вступление

Однажды в компании сверстников я высказалась в том духе, что самым счастливым временем в жизни считаю детство. Мгновенно, по затуханию шумной беседы почувствовала дружное несогласие, попыталась поправиться — раннее детство.

Судя по реакции друзей, по меньшей мере, половина из которых росла без отцов, мое счастливое военное детство — исключение. Однако, всякое исключение или случайность, возможно, есть лишь непознанная закономерность.

Ирина Сапожникова, 1944 г. Фото М. Рыба

Отец

Сколько себя помню, всегда жила вблизи Московской консерватории (МГК). Это было связано с работой моего отца, Сапожникова Николая Федоровича — инженера-энергетика, проработавшего в консерватории более полувека.

Поступив на работу в МГК в 1937 году в возрасте 27 лет, отец начал с того, что провел серьезную реконструкцию и усовершенствование электрооборудования консерваторских помещений. Он перевел энергообслуживание здания в полуавтоматический режим, введя при этом множество соответствующих тому времени технических новшеств и собственных рационализаций. В результате был заложен фундамент электротехнического обеспечения МГК на перспективу, что особенно стало очевидным и важным в трудные годы войны 1941 — 1945 г.г. при катастрофическом недостатке специалистов, средств и материалов.

В начале войны часть консерватории была эвакуирована в Саратов. В Москве были оставлены несколько десятков профессоров, студенты старших курсов, руководство, технические службы и мой отец в качестве единственного грамотного инженера. Свою семью — маму, меня и сестру, в эвакуацию отец не отправил, полагая, что без него мы погибнем.

Жизнь консерватории, даже в самые тяжелые для Москвы дни, когда немцы вплотную подошли к столице, не останавливалась ни на минуту. В неотапливаемом помещении Большого зала проходили концерты, и многие слушатели уходили на фронт прямо оттуда. Энергетическая сеть МГК во время войны была исправной и работала бесперебойно. Для консерватории это означало в тот период не только поддержание творческой потенции, но и обеспечение всей ее жизнедеятельности и сохранности, а для моего отца это было время беспримерного труда. Я была еще очень маленькой и сама помню только то, что отец приходил домой с работы, как правило, поздно ночью, а иногда — под утро.

Сохранился документ по предоставлению Сапожникова к медали «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941—1945 г.г.» В восьми пунктах неполного, как сказано, перечня его заслуг просматривается масштаб его деятельности. Вот выдержки из этого перечня:

«… В трудных условиях военного времени, при недостатке рабочей силы и почти полном отсутствии квалифицированных энергетиков Н. Ф. Сапожников обеспечивал нормальную работу всего электрохозяйства.… Н. Ф. Сапожниковым были оборудованы все бомбоубежища вентиляционными установками и энергопитанием, оборудована светомаскировка на всю осветительную арматуру. Во время налетов вражеской авиации была обеспечена телефонная связь всех чердаков здания Консерватории с дежурным помещением пожарной охраны, была создана новая противопожарная насосная установка с резервным мотором к пожарному насосу…». Последнее хочу пояснить.

Известно, что во время бомбежек, особенно в первые годы войны, на город опускались сотни зажигательных бомб, и люди поочередно дежурили на крышах своих домов и учреждений, чтобы вовремя собрать и загасить «зажигалки». Однажды на крышу МГК попало сразу 17 зажигательных бомб. Над Большим залом начался пожар, с которым пришлось долго бороться. Пожарные, сотрудники, в числе которых был и мой отец, героически тушили и пожар, и зажигалки. Были раненые. Этот случай заставил Николая Федоровича немедленно придумать и собрать противопожарную установку с автоматической подачей средств гашения непосредственно на крышу. Эта установка обеспечила быстроту и безопасность ликвидации последствий воздушных налетов противника, и ее успешно использовали до конца войны.

Впоследствии отец как-то сказал мне, что за долгие годы труда в МГК его руки прикоснулись практически ко всей поверхности этого здания. Отец работал много и результативно. «На Николае Федоровиче держится вся Консерватория» — этот слоган закрепился за ним на долгие годы.

Знания, творческие возможности и практическая умелость отца были востребованы и за пределами его родной консерватории. Так, для штаба обороны он занимался созданием высоковольтной установки, необходимой для питания радиоламп в аппаратах связи. Эту установку строили в подвале одного из домов в Архиповом переулке — туда он ежедневно отправлялся ночью пешком после всех дел в консерватории вплоть до завершения работы.

Во время войны, одновременно с профессиональной деятельностью, Н.Ф., как большинство москвичей, рыл окопы, строил оборонные укрепления и вынес на своих плечах многие другие тяготы тыла. Запомнился такой случай: в августе 1945 года на мой День рождения меня утешали: «Ничего, Иринушка, война закончилась, скоро будут пирожные». И я в ответ испуганно спросила: «А хлеб черный — будет?»

Мое счастливое детство

Интенсивные бомбежки в Москве начались практически сразу после объявления войны и продолжались до апреля 1942 года. В этот период немцы разбомбили сотни домов, много людей осталось без крова, тысячи погибли. Транспортная система оказалась частично парализованной.

Наша семья была вынуждена переселиться из своей квартиры в общежитие МГК, находившееся в Дмитровском переулке между улицами Пушкинской (Б. Дмитровкой) и Петровкой, чтобы отец в любое время мог пешком дойти до места работы. Мы заняли большую комнату, разделенную казенными шкафами на три части: кухню-переднюю, детскую на две кровати и собственно комнату, посреди которой стояли большой обеденный стол под оранжевым абажуром и поодаль — концертный рояль, принадлежащий консерватории. Мы прожили в этом, наполненном звуками и молодой энергией общежитии до конца сороковых годов, пока не переехали еще ближе к месту работы отца — в правый, тогда жилой корпус самой консерватории.

Война застала меня в младенчестве и закончилась за несколько месяцев до моего пятилетия. Интересно понять, когда ребенок начинает воспринимать окружающий мир и когда — осознавать себя внутри этого мира, с каких лет запечатлеваются в памяти события происходящего, как и когда приходит их понимание. Кто-то говорит, что помнит себя с трех лет, кто-то — с двух, кто-то — с рождения. Некоторые, как например, Сальвадор Дали, рассказывали, что помнили себя еще в утробе матери.

В моей памяти запечатлелись моменты бомбежки, начавшиеся, когда мне еще не было года. Они остались на «карте» памяти как всполохи света под грохот шума. Меня, закутанную в одеяло, кто-то неловко тащит подмышкой. Куда? Это потом стало известно — в метро, вместо бомбоубежища. Кто? Катя Чудова, моя няня еще с довоенных лет. Рядом бежит с чемоданами мама. Ее моя память рисует как черточку с двумя тонкими пластинами по бокам. И еще, я, завернутая, лежу на плоскости, а вокруг много чего-то или кого-то неразличимого. В метро мы ходили каждый день, но больше в моей памяти никаких картин нет. Остальное время я, наверное, спала.

Возможно, я спала еще долго (отсыпалась от бомбежки), поэтому многие картинки и сцены жизни дома, семейного быта, оставшиеся в памяти, не тянут за собой ни эмоциональных переживаний, ни логики последующих событий. Вглядываясь в то время, вижу булыжную мостовую, омытую дождем, проезжающую по ней телегу с лошадью, вижу мостовую, занесенную снегом, огромные сугробы на тротуаре, наваленные перед окнами дома. Вижу маму, стирающую белье в корыте в нашей прихожей. Вижу много людей, сидящих за большим столом. Яркое солнце освещает нашу комнату; горит лампа под оранжевым абажуром; на окнах спущенные черные бумажные шторы; мама моет меня; мама вытирает меня; мама надевает на меня рубашку; мама укладывает меня спать; причем последние четыре маминых действия не связаны последовательностью друг с другом.

Наконец я проснулась или очнулась из полумрака существования и мгновенно попала в очень светлый многозвучный и многоголосый Мир. Свой выход «в свет» я потом сравнила с пробуждением леса ранним весенним утром.

С этого момента, — наверное, он возник тогда, когда мне было около двух с половиной лет, — я лавинообразно осознаю себя в окружающем мире. Одновременно пришло ощущение времени.

Сразу после того, как я попала в новый для себя Мир, я заметила, что день сменяется ночью, и наш быт подчиняется этому движению. Когда наступает утро, черные бумажные шторы закатываются наверх под конец оконных стекол, открывая путь свету и солнцу, щедро проникающему в нашу комнату. С приходом сумерек, предвестников ночи, маскировочные шторы опускаются на стекла окон всего дома для того, чтобы пролетающие вражеские самолеты не заметили и не разбомбили его.

Затем время продолжает свое представление бытия, и на смену лету приходит долгая московская зима с томительным ожиданием весны и снова лета. Мне повезло, что я уловила одномоментность понимания пространства, времени и себя в них, и что я, таким образом, получила возможность на собственном опыте убедиться в справедливости идеи И. Канта в том, что пространство и время суть врожденные качества, необходимые человеческому разуму в качестве инструмента познания. Набор фактов в сознании человека без организующих форм остается только набором фактов, подобно тому, как песок в песочнице останется только песком без ведерок, стаканчиков и других формочек.

Дом, в котором мне довелось прожить в детстве, представляет собой два соединенных переходом здания: первое — трехэтажное, с входом со стороны Дмитровского переулка; второе — пятиэтажное, расположенное позади параллельно первому.

Пройдя через парадное, оказываешься в подъезде с выгороженной в углу будкой, где круглосуточно сидит дежурная, и где висит телефон, по которому можно звонить без монет. Дальше поднимаешься по широкой (как мне казалось) лестнице и выходишь в просторный холл с концертным роялем, за которым обязательно кто-то сидит и играет. Из холла через переход попадаешь на третий этаж другого корпуса, затем по лестнице поднимаешься на свой четвертый этаж. Здесь снова оказываешься в холле или передней, в которую выходят двери общей кухни, туалета и одной жилой комнаты; холл переходит в длинный и широкий коридор с окном в торце и комнатами по четыре на каждой стороне. Первая дверь на левой стороне ведет в нашу тридцатидвухметровую комнату под номером 43.

Мама не пользуется общей кухней — электрическая плитка для приготовления пищи стоит в нашей прихожей, отделенной от жилой комнаты несколькими канцелярскими шкафами. У нас с сестрой — маленькая своя, тоже выгороженная шкафами, комната с кроватями и тумбочкой для игрушек. Я не умею играть в игрушки. Да и игрушек-то никаких нет — небольшая коробка с довоенным добром — стальные шарики, тряпочки, фантики, оловянные солдатики. Сестра Леля играет вслух, а я слушаю ее фантазии. Она рисует на плотной бумаге неведомые мне фигуры (француженка, служанка, скрипачка, кавалер и другие подобные), вырезает их и рассказывает выдуманные на ходу истории. Леля старше меня на три с половиной года: она красивая, активная и умная, ее слушаются все дети, и девчонки, и мальчишки. Я всегда при ней, «как хвостик» — так она сама определила мое вечное присутствие рядом. Нам разрешено поиграть перед сном, иногда мы так и засыпаем с разбросанными по кроватям бумажными куклами. Если отец приходит домой пораньше, то заносит в наш уголок стул и успевает нам почитать. Читает он Гоголя («Вий», «Вечера на хуторе близ Диканьки»), которого сам очень любит, и нас подталкивает к восприятию оригинальности фантазий и красоты стиля автора.

Я — маленькая, неуклюжая, упрямая, замкнутая — из меня не вытянешь слова. Все говорят — «Бука». Наверное, маме со мной трудно. Она постоянно учит меня: не качайся на стуле, не клади локти на стол, выпрями спину, вынь руки из карманов. Мама требует от меня то, чего я не хочу или не умею: надевать платок под теплую шапку, галоши на валенки, шарф поверх пальто, не ронять на пол одежду или ложки. Не добившись своего, мама выходит из себя и вопрошает пространство:

— В кого она такая нескладная?

И сама отвечает:

— Наверное, в Катю, няньку, — добавляя тихо:

— Та всегда была пыльным мешком по голове ударенная.

Я надуваю щеки от обиды, замыкаюсь еще глубже и жду отца, может быть, он придет пообедать. Отец, в отличие от мамы, не имеет педагогического образования, но блестяще справляется с детскими капризами, используя только два подручных средства — юмор и ласку.

Отец иногда берет меня с собой на работу. Маршрут стандартный: наш переулок, проезд Художественного театра, Газетный переулок, консерватория. Поскольку его все знают, на пути мы останавливаемся не меньше трех раз. Внимание, как слепящий прожектор, направлено обычно на меня, и я слышу одно и то же по многу раз:

— Вылитая Николай Федорович! Глазки — как вишенки.

Или вопросы:

— Как тебя зовут? А где мама?

Мой рот на замке, и я не знаю силы, которая заставила бы его раскрыть. Моя мечта заключается в том, чтобы скорее пойти дальше.

Отец сажает меня в своем кабинете за письменный стол, дает листы бумаги, карандаши, ластик и уходит по делам. Периодически он заходит и обещает, что скоро освободится. Через несколько часов отец возвращает меня домой к маме.

Летом какое-то время я жила в Малоярославце у бабушки и папиных сестер. У них была кошка Мурка, большой огород и уютный дом (взятый внаем, поскольку их собственный большой каменный забрала новая власть в 1918-ом году). Тетя Надя любила меня как свою дочку. Я всегда была при ней, и чем бы она ни была занята, постоянно со мной разговаривала: «Надо сходить в огород, пойдем, найдем свеколку и будем пить чай». Думаю, понятно, что сахара не было. Она научила меня различать свекольную ботву среди других овощей, просила вытащить за нее свеклу, помогала мне и хвалила за старания. Вытащенный плод она очищала, отрезала хвостик и мазала мне щеки. Затем вела в дом, подводила к зеркалу, восторгалась мною, — какая красивая! — и мы вместе смеялись. У тети Нади был отличный слух (как у всех в семье отца) и красивый голос. Она пела мне приглушенным голосом, чтобы никому в доме не мешать, русские старинные романсы и украинские народные песни. «Дывлюсь я на нэбо, тай думку гадаю, чиму я ни сокил, чиму ны летаю…» (транскрипция моя от тех детских лет). Или «Солнце низэнько, вичор близэнько, виды до мене, мое сердэнько…». Вернувшись в Москву, я приникала ухом к репродуктору, когда слышала по радио украинские песни в исполнении Ивана Семеновича Козловского, и чувственная поэзия, вынутая певцом для слушателей из этих песен, находила во мне своего адресата.

Бабушка говорила со мной о Боге, о том, что он всемогущественный и всемилостивый, и учила молиться ему. Я сказала бабушке, что дома я не смогу молиться, так как у нас нет икон. Иконы не обязательно, отвечала бабушка, подойди к окну и помолись, глядя на небо. А как я должна молиться, что я Ему должна говорить? Проси за себя, за сестру, за родителей.

Я вернулась домой, подросшая, окрепшая и не такая замкнутая. Я молилась на окно, как учила бабушка, но не находя поддержки своим стараниям и сама толком не понимая, что и у кого я прошу, постепенно забыла учебу. По правде сказать, просить мне было нечего. Обо мне заботились любящие родители. В нашей комнате было всегда тепло и уютно, и мы с сестрой, в общем, не голодали. Об этом я могу судить определенно, так как знаю, что такое голод. Я испытала его в 1947 году в Ялте, куда мы с мамой поехали отдыхать, воспользовавшись приглашением маминой подруги Л. Крамской. В середине лета вдруг наступил момент, когда никакие продукты во всем Крыму достать стало невозможно. Я заболела и в бреду постоянно спрашивала:

— Мама, ты уже сварила манную кашу?

Не знаю, возможно, родители недоедали, отдавая нам еду от себя, но мне об этом ничего не известно. В «меню» нашего дома самым несъедобным был суп с клецками. Тогда я готова была вообще не поесть, лишь бы «не брать в рот» слепленные куски манки, плавающие в подсоленной воде. Самое вкусное, что мне было предложено во время войны — это черный хлеб с солью, пропитанный подсолнечным маслом. Остальной еды не помню: что мама давала, то и ели, ничего не прося взамен. Еще, не было игрушек, но лично я от этого не страдала, так как с интересом слушала истории бумажных героев старшей сестры. Однажды маме кто-то отдал для меня куклу, старую грязную, но большую и красивую, с закрывающимися глазами — Алку. Мама отмыла ее, продезинфицировала, и я ее полюбила. Я играла с Алкой лет до восьми-девяти и другой куклы иметь не хотела.

В общежитии жили студенты, будущие певцы, пианисты, скрипачи, виолончелисты, флейтисты, арфисты и многие другие инструменталисты. Звуки музыки были слышны повсюду: то кларнет выводит пассажи на лестничной площадке, то скрипач уединяется на кухне со своим инструментом, то вокалисты распеваются по дороге из одного корпуса в другой. Иногда звуки накладываются, и оба здания в своих коридорах звучат как настраивающийся перед концертом большой симфонический оркестр. Всюду молодые люди, и оттуда, где встретились хотя бы двое, слышится смех.

Мама и отец тоже молодые, жизнерадостные. Около нашей комнаты и в ней самой всегда толпится народ — студенты или их родители, приехавшие навестить своих вундеркиндов. В моей памяти осталась типичная картина в нашей комнате: за столом сидит кто-нибудь из студентов со стаканом чая и переписывает ноты для себя или дополнительного заработка, за роялем — будущие виртуозы. (Мама разрешала пользоваться «бесхозным» роялем, особенно перед экзаменами, когда студентам не хватало «фортепьянного» времени — они жили по 5—7 человек в комнате).

Самым младшим в общежитии был пианист Наум Штаркман, будущий знаменитый артист, тонкий виртуоз, музыкант с тяжелой судьбой. Очень хорошо помню его мать — она довольно часто приезжала к сыну и проводила много времени в беседах с моей мамой. Она сидит за нашим столом очень грустная, смотрит куда-то вдаль и говорит, будто сама с собой, покачивая головой:

— Мой Нема — гений, мой Нема — гений.

Грусть, с которой она произносит эти слова, не позволяют маме предположить стандартную гиперболу иудейской матери, скорее это — проницательная тревога за судьбу особенного ребенка. Мама понимает ее.

В то время, когда мы жили в общежитии, в нашем окружении было много талантов и знаменитостей. Рядом с нами, стенка в стенку, в комнате №44 живут Вадим Васильевич Борисовский, выдающийся альтист, профессор МГК, руководитель знаменитого квартета имени Бетховена, и его супруга Долли Александровна. У них два большущих кота — Пума и Фума, которых я долго не отличаю друг от друга. К Борисовским приходят музыканты, составляющие квартет — Дмитрий Цыганов (скрипка) и братья Василий (скрипка) и Сергей (виолончель) Ширинские; они ежедневно репетируют — иногда днем, иногда — вечером. Нас, детей, мама укладывает спать рано, часов в 9—10, и в наступившей тишине на протяжении всех лет, начиная с того момента, как я себя помню, и до того, как мы уехали из общежития, меня убаюкивает квартет им. Бетховена.

С Борисовскими родители тесно и дружески соседствовали, а когда разъехались, то, оказалось, навсегда сохранили теплые взаимные чувства.

Юрий Силантьев — выдающийся скрипач и в будущем знаменитый дирижер; Леонид Зюзин, широко известный, почти слепой концертирующий пианист — с ними и многими другими, живущими рядом прекрасными музыкантами, отец в дальнейшем легко сохранял дружеские и деловые отношения.

Здесь, в общежитии МГК наша семья приобрела близких на всю жизнь друзей. Это — пианистка Л. Г. Крамская, скрипач И. Н. Смолин, певица А. Ф. Мельничук.

Одновременно в общежитии жили люди, не имеющие к консерватории никакого отношения. Это так называемые «разбомбленные», чьи дома были разрушены при бомбежках столицы. Известно, что немцы готовились взять Москву уже к середине октября 1941-го года, и многие жители в панике покидали город. На это и был расчет немцев при массированных налетах — выдавить из столицы как можно больше людей. Но Москва выживала; семьи, потерявшие при бомбежках кров, расселяли по подвалам, общежитиям и другим свободным площадям. В консерваторском общежитии потеснили студентов, освобожденные комнаты делили пополам все теми же казенными шкафами и под одним потолком селили, как правило, по две семьи, каждую со своими детьми, бабушками и другими домочадцами. Вот почему в нашем доме было много детей — целая стайка — от трех-четырех до тринадцати-пятнадцати лет, придававшие общежитию домашнюю атмосферу, правда, со всеми вытекающими отсюда трудностями — дополнительным шумом от беготни, детскими выдумками и каверзами, направленными на студентов и занимавшими их внимание и время. Определенно мы мешали им, но если бы у них был выбор, мне кажется, что они проголосовали бы за наше присутствие.

Мне запомнились многие лица, имена, некоторые фамилии тех, с кем я играла в детстве.

Самым старшим среди нас был Генька (мягкий знак в произношении был обязательным). Генька считался хулиганом, потому что натягивал кепку на глаза и сплевывал сквозь зубы.

Наташа — немного старше меня. Она живет на пятом этаже с мамой и бабушкой под одним потолком с другой семьей. Однажды она заболела коклюшем, и с ней нельзя было играть долгое время, мне казалось, что целый год.

Белокурая Нина, симпатичная, веселая, с фамилией, забыть которую не представляется возможным никому и никогда — Лаунбраун. Меня удивила просьба ее мамы, обращенная к нам, уезжающим в Крым вскоре после войны: «Будете проезжать Украину, поклонитесь моим родным краям». Я честно вышла на полустанке и поклонилась — мне показалось, что это важно.

С нами в одной компании играет глухонемая Таня, дочка очень известного музыканта. Ей около семи лет, она смышленая, быстрая, понимает по губам и сама говорит, только медленно или не очень разборчиво, но мы внимательно вслушиваемся и легко договариваемся. До того, как Таня заболела менингитом, она уже умела читать и писать. У нее в кармашке лежит бумажка и огрызок карандаша, и если мы не понимаем, она быстро пишет слова или короткие фразы: «Мама ждет», «Обед». Таня очень активная и с ней интересно играть.

Вовке четырнадцать лет, он сын нашей дворничихи, тети Стеши. Он помогает ей чистить снег во внутреннем дворе. И мы помогаем, используя настоящие или, как я, детские лопаты.

Эмма — моя ровесница, ее брату Славке одиннадцать лет. Уже известно, что их папа погиб. Мама уходит на работу, оставляя Славку за старшего. Мы рады, что иногда им тоже удается влиться в команду.

Шумные, веселые, спортивные, затейливые и даже опасные игры — составная, если не главная, часть нашего детства. То и дело раздавалось: «Тук-тук-тук — Наташа выйдет? Таня выйдет? Леля с Ириной выйдут?», и нас выпускали на волю. А там — в зависимости от погоды, от времени года или суток открывался простор воображению. Сам дом с двумя корпусами, его местоположение в тихом переулке, идущем под уклон от Пушкинской до Петровки, его устройство с холлами, коридорами, лестницами и переходами, с внутренним, закрытым с четырех сторон, двором, как будто был создан для детского мира. Нам казалось, что так интересно, таинственно и запутано в устройстве дома исключительно для наших игр.

Зима в Москве снежная и долгая. За ночь снег засыпает весь переулок; дворники скребут тротуары с утра до вечера, оставляя высоченные сугробы под окнами первого корпуса. Булыжная мостовая утаптывается прохожими и редким транспортом — лошадью с телегой или полуторкой, проезжающими по разу или два в месяц. Нам нравится кататься на санках под горку по утрамбованной мостовой. Дети «высыпают» из всех домов переулка. Нас много, а санок мало, поэтому разбиваемся на группы и катаемся по очереди. Мы бежим с санями в конец переулка на Пушкинскую улицу. Оттуда делаем разбег на несколько шагов и бросаемся животом на деревянные планки. Санки летят вниз — у кого-то до ближайшего сугроба, у кого-то почти до самой Петровки; кто-то падает посреди переулка, со смехом наезжая на соседа. Пока встаешь, отряхиваешься, «очередник» уже на твоих санках с криком пролетает мимо. Переулок шумит, гудит, бурлит наподобие горной речки с порогами.

Иногда случается, что отец, шагая из консерватории, застает в переулке радостный детский гомон. Тогда он делает поезд из имеющихся саней, усаживает на них всех нас и несется под гору до Петровки, даря нам радость долгого полета. Мы не отпускаем его, и он проделывает такой трюк по три-четыре раза.

Закрытый кирпичными стенами двор — это наше общее достояние. Здесь интересно играть в любой сезон. Зимой можно кататься с горок, которыми служат сугробы, наваленные тетей Стешей до второго этажа — съезжать на санках, на досках, на собственных ногах или пальто. Но особенно вольготно здесь бегать с мячом, или играть в курки или в другие игры и не бояться потерять подручный инвентарь. В курки нас научил играть Генька. Курки — это небольшие деревяшки с заточенными концами. Он старательно выстругивал их для нас. При ударе битой по заостренному концу курок подскакивал, и в этот момент нужно было битой посылать его вдаль. По три удара каждому: у кого курок отлетит дальше, тот побеждает.

Одна игра сменяет другую. Играем в прятки, салочки, в штандр; мячик есть только у нас — старый теннисный, затертый. Им дорожат все ребята, стараясь не закатить или забросить в никуда. Веревка, чтобы прыгать, — только у Наташи, но все это имеет мало значения, инвентарь, в сущности, общий, и его берегут сообща. Мы все время в движении — прыгаем, бегаем за мячом, за курком, друг за другом, так что когда возвращаемся домой — к щекам можно подносить спичку. Как правило, в играх задействован весь коллектив — играем без скидок на возраст: не хочешь все время водить — учись бегать быстрее, вышибать ловчее, кидать дальше и т. д. и т. п. Я это помню потому, что была самой маленькой и неуклюжей, но мне нравились подвижные игры, и я тянулась изо всех сил не выпасть из команды.

Долгими зимними вечерами мы играем в зданиях, полностью заполняя собой шумовые пробелы Общежития. Бегаем друг за другом, прячемся по корпусам и коридорам, и по шороху и смеху «водящий» легко находит «спрятавшихся» на любом этаже.

В холле удобно прыгать через веревку или водить хороводы.

Делимся на команды, беремся за руки, выстраиваемся напротив друг друга и затеваем длинный распевный диалог: «Бояре, а мы к вам пришли, молодые, а мы к вам пришли»; «Бояре, а зачем, вы к нам пришли, молодые, а зачем, вы к нам пришли?». «Бояре, мы невесту выбирать, молодые, мы невесту выбирать»; «Бояре, а какая вам нужна, молодые, а какая вам нужна?». Идет долгий торг, после чего команда водящих должна вытянуть из шеренги выбранную невесту. Начинается смех и беготня друг за другом. Студентки вокалистки, которые живут за дверью в холле, не выдерживают, выходят и подстраиваются в шеренги. Их голоса в нашем хоре высоко поднимают эстетическую планку хороводов. Мы по-своему это понимаем, и иногда, набравшись храбрости, вызываем их на игры. «Как на наши именины испекли мы каравай…» — звучит на весь этаж сценой из оперы. Девушки, в свою очередь, просятся к нам попрыгать через веревку.

Среди вокалисток была Надежда Косицина, будущая солистка Большого театра. В дипломном спектакле она исполняла партию Татьяны в опере Чайковского «Евгений Онегин». Она пригласила всех ребят, несмотря на возраст, в Оперную студию. Все ожидают этого события с нетерпением, а я еще и с тревогой, поскольку сестра рассказала мне, что в этом спектакле Онегин становится на колени перед Татьяной и целует ей руку.

На спектакль нас повел отец. Мне четыре с половиной года — это первое мое посещение театра вообще и музыкального в частности. Театральный свет, музыка оркестра, декорации, костюмы, красивая Татьяна с длинной черной косой и тревожное ожидание неприличной (как мне тогда казалось) сцены — все это осталось со мной навсегда первым переживанием настоящего искусства.

Среди наших игр были такие, когда оставался только один проигравший. Ему давали «фант», т.е. какое-нибудь задание, например, «прокукарекать или прокуковать». Не помню, кому первому пришло в голову в качестве «фанта» постучаться в комнату студентов, но нам понравилась острота затеи, и мы стали развлекаться, уже без «фантов». Однако студенты нас раскусили быстро и практически не реагировали на стук. Единственным студентом, принимавшим вызов, был Нёма Штаркман. Он опасно выбегал из комнаты и гонялся за нами по всем корпусам и лестницам. Тогда требовалась быстрота реакции и спринтерская натренированность, чтобы быстро добежать до холла и дальше врассыпную по пространству зданий. Но почему-то ему никогда не удавалось нас поймать. Думаю, что мы напрасно испытывали страх, удирая изо всех сил — ему было пятнадцать или шестнадцать лет, и, как и нам, просто хотелось бегать, выбрасывая избыточную энергию.

Напротив нашей комнаты жили вокалисты, в том числе легендарный бас Михаил Рыба (с ударением на втором слоге). Комната была самой первой в коридоре после холла, и нам почти не страшно было всей стайкой одновременно забарабанить в дверь, даже ее приоткрыть, прокричать хором на весь коридор: «Дядя Миша, мы ваш жир пьем!» и скорее бежать прочь. Особенно не страшно было из-за того, что М. Рыба не выходил за пределы комнаты, а только высовывался из-за двери, рявкая во весь голос нам вслед что-то из басовых арий. Мы получали полное удовлетворение, скорее всего потому, что могли громко и эмоционально на весь коридор прокричать свое отношение к напитку, которым упрекали певца.

Будучи еще студентом, М. Рыба выезжал на фронт с концертами (о чем мы, дети, конечно, не знали, иначе были бы более снисходительны к его фамилии), а после войны успешно работал в Московской Филармонии. Низкий голос Михаила Рыба, так называемый, бас профундо, что в переводе означает «глубокий бас», назвали потом уникальным голосом ХХ века.

М. Рыба находился в дружеских отношениях с моей мамой и отцом и был благосклонен к нам с сестрой, так как знал нас хорошо. Он профессионально занимался фотографией и подрабатывал этим ремеслом. По заказу родителей он иногда фотографировал нас, и все наши хорошие детские фотографии военных лет сделаны им. Как и Рыба, многие студенты, учась в консерватории, старались подработать — перепиской нот, уроками музыки, шитьем или вязанием — для жизни и на одежду, особенно важную для артиста, выходящего на сцену.

Набегавшись и наигравшись, мы расходились по своим жилищам. Перед тем как заснуть, мы с сестрой немного болтали. Как-то сестра сказала мне, что когда-нибудь мы все умрем. Я спросила: «А что потом?» Она ответила, что это все, жизнь закончилась и больше никогда ее не будет. Эти слова легли на меня грузом непонятного знания. Я лежу в постели с закрытыми глазами и пытаюсь представить, как это после смерти меня никогда, никогда-никогда, никогда-никогда-никогда больше не будет. Чем большее количество раз я мысленно повторяла эти слова «никогда-никогда», тем ближе и ближе я приближалась к смыслу сказанных сестрой слов, и это бесконечное никогда-никогда наконец открылось в сознании как образ огромного пространства, уходящего в сужающийся туннель. Я заплакала. Сестра спросила, почему я плачу. Я ответила, что плачу оттого, что когда умру, меня больше никогда не будет. Сестра стала успокаивать меня, сказала, что зря плачу, что неправильно ее поняла. На самом деле — жизнь вечная, и после смерти начнется жизнь загробная. Праведники попадут в рай, где поют птицы, где вечная весна и много еды; грешников отправят в ад, где господствует болотный мрак и смрад, и черти заставляют лизать горячие сковородки. Я задумалась об аде как о наиболее реальном месте будущей жизни и заснула.

Первого сентября 1944-го года Леля пошла в школу. Мама с вечера кипятила чайник, заворачивала его в ватное одеяло и укладывала на постели в ногах у Лели. В школу до окончания войны она ходила в пальто, запомнившемся мне на всю жизнь. Когда-то это пальто было сшито из красного драпа, но о цвете исходного материала можно было догадываться только по оставшимся ниткам, чередующимися с белой ватой подложенного ватина. Зато теплое — говорила мама.

В школе детям выдавали по бублику и по две ириски. Леля приносила их домой и половину отдавала мне.

Надо сказать, что сестре, как потом и мне, было очень легко учиться. Однако я не помню, чтобы нас специально готовили к поступлению в первый класс. Вырастая в игровой среде, мы постоянно сталкивались с арифметикой, еще не зная такого слова. Сколько раз мы подсчитывали, какое количество ребят вышло во двор, затем делили его на две команды, т.е. пополам, и иногда в результате деления получалось «деление с остатком», когда один из нас не вписывался в команду. Сколько раз считали и сопоставляли количество выигрышей и проигрышей, количество заработанных и потерянных очков. Понятие больше — меньше не требовало объяснения. Вычисляли, когда следует вернуться домой, или когда выйдет тот или иной игрок, прибавляли и вычитали время.

Нас с сестрой учили игре на фортепьяно (глупо было этого не делать, когда и учителя, и инструмент рядом). К четырем годам я знакома была с «половинками», «четвертушками», «восьмушками», и дроби (доли) пришли ко мне не в виде цифр и знаков в тетради в клеточку, а необходимостью отсчета музыкальных тактов. Можно сказать, что мы постигали арифметику аналогично древним ее создателям — как жизненную необходимость.

По нотам, точнее по фамилиям авторов — А. Гедике, С. Майкапар, М. Глинка — я автоматически впервые запоминала буквы. Сестра к этому времени уже читала, научившись этому самостоятельно, по имевшимся в доме книгам.

Мы с сестрой любим свою квартиру (ком. 43). В ней спрятаны многочисленные укромные уголки, закоулки и одновременно раскидан простор вокруг большого стола и под огромным роялем. За столом удобно рисовать, вырезать кукольных героев и играть с ними. Под рояль мы постоянно пролезаем, догоняя друг друга, а с рояля — прыгаем, если взрослых нет дома.

Мама дружит со своей старшей сестрой, Марией Смиренской, муж которой на фронте, а мы дружим с их дочерьми — Мариной, расположившейся по возрасту между Лелей и мной, и ее сестрой Лидой, которая старше меня на восемь лет. У двоюродных сестер дома есть много интересных книг, и сами они большие любительницы чтения. Я радуюсь, когда сестры приезжают к нам и, особенно, когда остаются ночевать. Тогда домашние игры приобретают для меня новый, таинственный характер. Реальность и сказочные образы легко и насмешливо переплетаются в их начитанных головах. Лида смотрит исключительно с высоты своего возраста и называет нас «букашками», а Марина обращается ко всем не иначе, как «братцы кролики». Дом наполняется эльфами, гномами, привидениями, злыми и добрыми волшебниками. Все, кроме привидений, имеют в доме свое место: гномы живут под роялем, эльфы — на шкафах. В нашей с Лелей комнатке селится Урфин Джюс со своей армией и обороняет нас от привидений. Если родители уходят, оставляя нас одних, предварительно плотно закрыв маскировочные шторы, то мы устраиваем концерты. Лида наряжает меня в какие-нибудь длинные тряпки, украшает старыми рваными кружевами и усаживает за рояль. Детские пьесы, которые я к этому времени освоила, не требовались, — я со всей силой жму на клавиши, добывая громкие аккорды и пародии на глиссандо. Слушатели и зрители — в восторге, хлопают и кричат «бис, браво».

Мне весело вместе со всеми, но я, изображая какую-нибудь знаменитость, не мнила себя ею и не мечтала стать пианисткой. Я мысленно уже успела выбрать себе инструмент. В. В. Борисовский иногда играл на старинном инструменте «виола-дамур», предшественнице альта и виолончели. Этот инструмент отличался от последующих постановкой струн на грифе и, вследствие этого, особенной красотой звучания обертонов. Честно скажу, я долго не знала, как он называется, но выделила его среди других тотчас, как услышала в ночной тишине за стеной.

Весна 1945-го года. Мы опять носимся по мостовой переулка между Пушкинской и Петровкой за самодельными бумажными корабликами, гонимыми вдоль тротуаров бурными потоками талых вод и дождей. Когда снег сходит, умытая мостовая, покрытая круглыми разноцветными булыжниками, блестит на солнце и манит к подробному исследованию своей красоты. Мы начинаем искать «драгоценности» — мелкие отшлифованные стеклышки, застрявшие в расщелинах между булыжниками. Карманы моего пальто наполнены желтыми, прозрачными, зелеными и красными трофеями и я полагаю, что это важные находки, поскольку их собирают все дети, живущие в переулке.

Весной вдруг обнажаются развалины разрушенных домов. Оказывается, снаряды падали совсем близко: в дом восемь, рядом с нашим шестым, в дом семь (или девять) на противоположной стороне, на Петровку, через дорогу, как в продолжение переулка. Развалины на Петровке хорошо просматриваются от нашего подъезда: огромная груда кусков кирпичного дома образует манящие катакомбы. Там играют старшие дети; они пролезают через самые узкие щели, изображая санитаров, спасающих бойцов.

Скоро война закончится. Сюда придут пленные немцы, и я буду их бояться. Они уберут завалы и построят дом с колоннами в классическом стиле, где поселится СЭВ на какое-то время. А в семидесятые режиссер Э. Рязанов в фильме «Гараж» снимет сцены разбегающихся по лестнице перед фасадом дома с колоннами членов гаражного кооператива, воюющих между собой «за место под солнцем».

Тамара Александрова

Была война…

Памяти моей мамы

Александры Степановны Мальцевой

Я не помню, как началась война, как зазвучало это слово, — мне не было и четырех лет, хотя более ранние эпизоды сорок первого года остались в памяти. Новый год, елка в каком-то большом зале. Мне удается влезть на стул, вокруг которого толпилось много ребят, прочесть стихотворение «Маша варежку надела…» и получить в подарок мишку в юбке, стало быть, медведицу. Этот Мишка (все-таки Мишка) всю войну служил моей главной игрушкой.

Тамара, 1945 г.

Еще помню, как мы с мамой и братом ездили из Балашова, где мы жили, в Москву, где учился отец, на Первомай. Перед Москвой, в поезде, мама меня принарядила — белое пальтишко, белые носочки, а когда мы подъехали к вокзалу, то увидели на платформе снег…

Помню летнюю ночь, меня несет куда-то на руках Вася, младший мамин брат, мой любимый дядя, и я крепко-крепко обнимаю его за шею — боюсь, что в темноте он меня уронит. Видимо, в какой-то момент я перестала бояться и уснула. Проснулась в своей кроватке — в вагоне! И вокруг были все наши вещи: стол, комод.

Мы переезжаем в Рузаевку, маленький городок и крупный железнодорожный узел. Отца назначили редактором железнодорожной газеты, потому и выделили ведомственное «транспортное средство» для переезда — товарный вагон.

Вагон был, как маленькая комната. Его почему-то то прицепляли к поезду, то отцепляли.

Однажды мама пошла за продуктами, а мы вдруг поехали. Как же я испугалась! Но она потом нашла нас — в тупике.

На станциях к нашим открытым дверям подходили женщины с детьми, с узлами, с ночными горшками, привязанными к узлам. Может быть, они просили их подвезти, не знаю, но мама, всегда очень приветливая, им отказывала. Видимо, было строго запрещено подвозить посторонних — военное время. Это я потом, конечно, сообразила и про запрет и про то, что уже шла война, и что мне как раз в это время, в конце лета, исполнилось четыре года.

Первое мое рузаевское впечатление — огромная лужайка, поросшая мягкой муравой (это было так удивительно после маленького балашовского дворика с грушей), она начиналась у самого крыльца. Напротив, через лужайку — дом, похожий на наш, слева, на пригорке — двухэтажный кирпичный дом. В каждом из домов живут мои подружки, но я их пока не знаю и бегаю одна по мураве, кружусь, расставив руки в стороны. Это так упоительно — все дома вдруг начинают кружиться, сливаются в один круг, я останавливаюсь, стою на месте, а вокруг меня все несется, несется, падаю в траву, а все несется… Как это происходит? Полежав, встаю, иду, покачиваясь, в дом, к маме. Получаю кусок хлеба с вареньем и снова оказываюсь на лужайке.

Я даже не успела слизать варенье, как на меня наскочила маленькая девчонка, гораздо меньше меня, и выхватила мой хлеб. При моей попытке его отнять, она расцарапала мне лицо.

Так, с Гальки Жаровой, началось мое знакомство с обитателями нашего дома.

Дом был большой, деревянный, построенный буквой «П», только вытянутой по горизонтали, и имел два крыльца. С крыльца, и с левого, и с правого — все симметрично, попадаешь в прихожую, из которой две двери ведут в квартиры. Они тоже почти одинаковые: небольшая кухня и большая комната — «зал» или «зала», кто как называл, — с высоченными потолками и здоровенными окнами. В нашем «зале», кроме окна на улицу, было еще три, выходящих на террасу — сущее бедствие для военных зим. На просторной террасе с разбитыми стеклами (наверное, в те времена и речи не могло быть, чтобы их вставить) мама категорически запрещала нам играть, произнося зловещее слово «сквозняк!».

Наши ближайшие соседи, с которыми мы делили крыльцо и прихожую, — Басихины: тетя Лариса, Юра, подросток, Инна, на три года старше меня, ровесница моего брата Гены, и малышка Аля. Их отец был где-то в долгой командировке, приезжал раза два.

Басихины держали козу, страшную, рогатую Лидку. Зимой, в морозы, ее переселяли из сарайчика в прихожую, в закуток. Я ее очень боялась.

Второе крыльцо принадлежало Тарасовым и Жаровым. У Тарасовых было трое детей, я почему-то их плохо помню, видимо всех затмевала мать, тетя Дуся, шумная, веселая, все время бегала к маме за советами. А вот Жаровы все на памяти. Кроме Гальки, почему-то меня невзлюбившей и коршуном на меня налетавшей, была Шурка, моя ровесница, брат Валя, старшие сестры Лида и Люба, и еще два брата меньше Гальки — Генка и Славка. Славка родился уже при нас, через год или два. Мы с Шурой бегали в железнодорожную больницу (в Рузаевке все железнодорожное) под окно к тете Варе, надеясь, что она нам покажет маленького.

Сам Жаров работал диспетчером. Даже я почему-то знала, что это очень важная работа. После рождения Славки он исчез. «Ушел к другой», — просто объяснила мне Шура. Однажды мы с ней поджидали в канавке у деревянного тротуара эту «другую» — Шура, видимо, все вызнала про нее и про ее маршруты, — намеревались что-нибудь крикнуть вслед или камень запустить. Удалось ли исполнить задуманное, не помню, а вот женщина осталась в памяти: летящее шелковое платье, кудри, туфли на каблуках — каблуки быстро-быстро простучали по доскам мимо нас…

А тетя Варя казалась мне очень старой. Я не понимала, что это — усталость. «Семеро по лавкам» — буквально про Жаровых: семеро детей и лавки, правда, добротные, которые смастерил рукодельный диспетчер. Как их тянула тетя Варя, чем кормила? Как-то у них образовался большой арбуз (проводники кое-что завозили из дальних рейсов, продавали), и в кухню, кроме своих, просочились и соседские дети. Другая хозяйка под каким-нибудь предлогом выпроводила бы незваных, а тетя Варя резала и резала арбуз, и всем досталось по куску… Арбуз — редкий праздник, а тете Варе надо было кормить свою ораву каждый день, думать, во что одеть-обуть.

Как-то в весенний денек — снег тает, лужи замечательные — иду в ботиках мимо соседского крыльца, а на солнышке, на припеке сидят младшие Жаровы, все босиком, и Галька в том числе. Но я чувствую себя в полной безопасности — не побежит же она, босая, по снегу, чтоб толкнуть меня, — и показушно шлепаю по лужам, чтоб брызги летели во все стороны: вот я какая, вот как могу! И вдруг Галька срывается с места и несется на меня. От неожиданности я первая толкаю ее изо всех сил, и она вприпрыжку, по снегу, мчится назад, на крыльцо. С этого дня установились мир и лад.

Вскоре после нашего приезда отца призвали в армию, его газету закрыли. Однажды он пришел в военной форме, с рюкзаком за плечами. Мы пили чай с черными солдатскими сухарями, твердыми, как камень. Папа уехал в тот же вечер, и мы остались втроем, на пять лет. Его не взяли в действующую армию по здоровью, и он служил в прифронтовых газетах.

Отсутствующий папа стал трефовым королем: маме гадала на него одна из приятельниц. «Чем дело кончится…» «Чем сердце успокоится…» Я тоже смотрела на карты, боялась пиковую даму и не хотела, чтобы она оказывалась рядом с папой. «Опять ложится эта дама…», — сокрушалась «гадалка». А меня беспокоило еще и другое: «Здесь голова и здесь голова, а как же они ходят?» — спрашивала я про даму или валета. Мне объясняли: они не живые, они нарисованы. Да я и сама знала, что нарисованы, а как они ходят?

Жизнь быстро переменилась. Стало голодно. Хлеб, полученный по карточкам, мама делила на три части, и каждую часть разрезала пополам, чтоб хватило на два раза. Запомнилось, как она, заглянув в супницу, где хранилась крупа, — это было еще до наступления зимы — озабоченно сказала сама себе: «Последний рис», и высыпала остатки в кастрюлю на плите.

Многие тогда продавали вещи, чтобы купить еду, а нам нечего было продавать. Два-три отреза на платье быстро ушли, знала я из взрослых разговоров. Мама разрезала старые пододеяльники на носовые платочки, красиво обвязывала их мулине (она была большая рукодельница), несла на рынок. Возвращалась с картошкой или морковкой нам на радость, покупала соль, пшено… Как-то она вязала кружевные подзоры для «хлебной» продавщицы Нюрки. Просыпаясь ночью, я видела маму с крючком в руках, сидящую за столом у коптилки. Не знаю, скольких маминых ночей стоила буханка хлеба, но очки она надела очень рано.

Зимой мы жили в кухне. Переносили большую кровать — я спала вместе с мамой, а брат Гена на сундуке. Зал закрывали и даже подкладывали половик под дверь, чтобы не дуло. Запаса дров не было. Периодически выдавали какие-то кубометры то ли по ордерам, то ли еще как-то. В пять лет я знала эти слова — «ордер», «кубометр», «сотка», хотя не представляла себе, что это, как выглядит. Мама и брат пилили по вечерам очередное сырое полено, а я сидела на нем верхом, чтобы оно не елозило, и усваивала: осину пилить еще можно, а вот дуб очень трудно, он железный.

Гена заболел корью, и врач, которая его осматривала, сказала, что девочке (мне) необходимо срочно сделать прививку. «Завивку, завивку!» — заплясала я, и мы с мамой пошли в больницу. По дороге я мечтала встретить кого-нибудь из знакомых, чтобы сообщить, куда я иду. В больнице, к моему удивлению, с меня сняли платье — зачем?! — и вкатили под лопатку укол. Я рыдала не столько от боли, сколько от обиды — так обманули!

По вечерам, когда плита остывала, мама стелила на нее какое-нибудь одеяльце, и мы усаживались втроем на подстилку добирать последнее тепло. Она что-нибудь читала вслух: «Что я видел» Бориса Житкова, рассказы Зощенко… Я, наверное, не все понимала, но было очень смешно.

Пригревшись, расспрашивали маму, как все было до войны. Как это жили без карточек?

И можно было просто купить булку? И пять булок?

Может быть, именно в первую зиму мне несколько раз снился один и тот же сон: кто-то дает мне большой красивый кусок белого хлеба, и я кладу его под подушку, чтобы утром съесть. Просыпаясь, сразу же отбрасываю подушку, а под ней ничего нет… В следующий раз убеждаю себя во сне: это сон, сон, никакого хлеба утром не будет. И все-таки опять кладу кусок под подушку…

Часто слышала слово «тиф» и решила (как же правильно решила!), что это военная болезнь. Тиф валит людей в периоды войн и бед. Тифом заболела тетя Лариса Басихина. Ее увезли в «заразный барак», в квартиру явились женщины в халатах и масках и все обрызгали, залили страшно вонючей жидкостью. Дети были у нас, мама купала маленькую Альку и отмывала басихинскую квартиру после дезинфекции…

А потом случилось так, что мама и тетя Лариса перестали друг с другом разговаривать. Что произошло, неизвестно. До сих пор не пойму, почему я никогда не расспросила об этом маму, даже через несколько десятков лет, когда мы вспоминали с ней войну, Рузаевку, всех наших соседей. Нас, детей, это обстоятельство — молчание наших мам — не занимало, мы его и не замечали, потому что на нас это никак не отразилось. Когда мама уходила на целый день в поле или уезжала на лесозаготовки, тетя Лариса могла позвать меня и подкормить овсяным киселем — такой кислый-кислый кисель варили в войну во многих семьях. Так себя вела и наша мама. Она особенно любила Инну и жалела ее. Потому что тетя Лариса через какое-то время опять заболела, как говорили, неизлечимо. Она плохо ходила, началось дрожание рук… Видимо, это была медленно, но неуклонно развивающаяся болезнь Паркинсона. Много домашней работы легло на Инну, а ей было лет девять-десять…

Весной 1942-го — это первая военная весна — всю лужайку около дома разделили на участки — вскопали и посадили картошку. Мама одна поднимала целину, сажала, полола, окучивала… А еще было поле — десять соток земли. Там для вспашки нанимали кого-то с лошадью и сохой, но надо было посадить картошку, посеять просо, все обработать и собрать урожай, найти способ перевезти домой…

Самая трудная работа была в лесу. Мама ездила на лесозаготовки в компании женщин, с которыми познакомилась в военторговских очередях. (Мы были прикреплены к военторгу, где иногда выдавали талоны на какие-нибудь продукты, изредка ордера на детскую одежду или ботинки.) Они добирались на рабочем поезде к месту отведенной в лесу делянки. Валили деревья, освобождали от веток, распиливали на бревна и тащили к железной дороге… Мама уезжала с рассветом, возвращалась к ночи. Бывало, что ей не удавалось нам достучаться, и она ночевала на крыльце.

У нас с братом были свои заботы. Мы должны были набрать щепок, чтобы мама могла растопить плиту и что-нибудь сварить. Искали щепки во дворах, которые были знакомы по весенней охоте на стеклышки — черепки разбитых тарелок с сохранившимися «картинками», остатками росписи. Мы собирали их на помойках, отмывали, хвалились своими коллекциями, обменивались «раритетами»… Во дворах щепок было немного, и мы шли на железную дорогу, бродили по путям. Мы, конечно, не отвинчивали гайки, как чеховский злоумышленник, но обламывали подгнивающие шпалы.

Предоставленные сами себе, ходили на речку. Брат мне строго говорил: одна в воду не лезь. А я полезла вслед за ним… Открыла глаза — ничего не понимаю. Почему Генка так ругает меня, стоя надо мной на коленках? «Я говорил тебе… Не слушаешься! Вот и утонула!» — «Не утонула, не утонула!» — обиженно кричу я, не понимая, почему лежу на холодной траве, вся мокрая, с мокрой головой, в мокрых трусах. Оказывается, он увидел, как я скрылась под водой, и успел вытащить меня на берег…

Мы ходили одни в лес. Лес не совсем настоящий — без больших деревьев, сплошь лещина, но, вполне можно заблудиться. Однажды в жаркий день я сняла с себя платье и потеряла его. Платье, можно сказать, было единственное, сшитое из какой-то старой юбки, но хорошенькое, с красивыми пуговицами.

С одеждой было трудно, мамина изобретательность и ее умелые ручки не спасали — не осталось уже ничего старого, чтоб из него сделать новое, скомбинировав разные лоскутки. С обувью было еще хуже. Летом все дети вокруг бегали босиком. Деревянные тротуары на Трыновской, главной улице, обеспечивали занозами, нарывами. Но все как-то заживало. После дождя девчонки обычно делали себе «ботиночки» — обмазывали ноги густой грязью и привязывали к пяткам каблуки — катушки от ниток.

Так вот, о моей потере. Через год, наверное, едем с мамой в рабочем поезде в пионерский лагерь, и перед нами садится девчонка… в моем платье! Только пуговицы не мои, а железнодорожные — от кителя. Я возбужденно шепчу маме в ухо: «Скажи, скажи ей, что это мое платье!» А мама крепко, до боли, прижимает меня к себе, чтоб молчала.

Летом с нетерпением ждали первую картошку. Вот вылезли кустики из земли, вот зацвели… А мама все говорила: рано, рано. Наконец-то на столе целая миска молодой картошки с жареным луком!

Осенью привезли на телеге урожай с поля. Высушенную картошку мы втроем перетаскивали с террасы в подпол под большой комнатой. Такая гора! Не верилось, что это вообще можно съесть. Зимой мы уже не голодали, но к весне съели все, даже пришлось покупать картошку для посадки… Весной всегда бывало очень голодно, как в первую зиму.

Но мы были уверены, что живем хорошо, в тылу. А как тяжело людям там, где бомбят, где фашисты. Где страшный голод. Вести приносило радио — черная тарелка. При голосе Левитана все затихали… Слушали внимательно.

Дети, вроде меня, любили порассуждать о войне со знанием дела. Если в небе слышался гул самолета, начинали гадать и спорить: наш или немецкий? Ну, если это немец, наши ему покажут!

По воскресеньям мы с братом ходили в кино, в железнодорожный клуб, на детский сеанс. Вместе с мамой смотрели «В шесть часов вечера после войны» и «Жила была девочка». Такие замечательные фильмы!

Но я никак не могла понять, кончилась война или не кончилась? Ведь в кино и победа, и салют… Не могли же мы прозевать победу! Маме пришлось объяснять, что это такая сказка, как жизнь, и скоро все будет именно так, как в кино.

А фильм «Жила была девочка», про восьмилетнюю Настеньку и ее пятилетнюю подружку Катю, стал частью моей жизни. Так случилось. Я все время слышала: «Смотри, Жила была девочка!» — «Ой, правда…» Все считали, что я очень похожа на Катю. Однажды какой-то дядя военный в восторге даже на руки меня подхватил… Правда, никто не просил изобразить Сильву, сплясать и спеть, как Катя «Частица черта в нас…»

В 1944 году стали принимать в школу с семи лет. Как раз семь мне должно было исполниться 29 августа. Но меня в школу не записали, потому что было много детей восьми и восьми с половиной лет. Зато неожиданно дали путевку в пионерский лагерь в селе Хованщина, недалеко от Рузаевки. Когда мы с мамой приехали, на станцию, я увидела женщин в мордовских костюмах и была потрясена вышитыми рубахами, бусами, монистами… Роскошество завершали лапти.

Тот лагерь до сих пор вспоминаю с добрым чувством. Он был в лесу на большой поляне.

(Кстати, недавно туда заглянула, включив Интернет: вот Хованщина, вот лагерь имени Володи Дубинина, вот корпус нашего отряда, знакомые дорожки, пруд!..) Лес меня завораживал — настоящий, густой, с высоченными деревьями, с папоротниками. На опушке росла земляника.

В лагере, наверное, всем детям было хорошо, хотя бы потому, что кормили четыре раза в день. Бывали даже яйца, омлет… Все дети, как и я, такого давным-давно не видели. Однажды нам дали виноград. На моей кисточке оказалось всего три ягоды. Маленькие виноградины съела, а большую положила в карман сарафана, потом весь день рассматривала на солнышке, на просвет, и все удивлялась плавающему в зеленой прозрачной жидкости зернышку — как оно туда попало, как все это росло, выросло?

Спали мы на топчанах с тюфяками, набитыми сеном. Простыней не припомню. Вскакивали под горн, бежали босиком на росу…

Днем разучивали танцы, детские песенки. «У речки над водицей построен теремок…»

Но больше любили песни взрослые, военные. Обнимешься с кем-нибудь из подружек и идешь по территории, голося: «На позицию девушка провожала бойца…»

На открытии лагеря мальчики из старших отрядов несли меня на носилках, усыпанных цветами: я стояла в белых трусиках, с венком на голове и, картавя, кричала что есть мочи: «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство!»

Видимо, за такое активное участие в жизни лагеря меня оставили на следующую смену, а самое главное — записали в первый класс: директор лагеря оказалась и директором школы. Мама успела сшить мне холщовую школьную сумку и вышить на ней зайчика с морковкой.

В конце первого класса случилась Победа.

Накануне, по вечерам слушали Левитана и говорили: вот завтра точно — конец войне: мы ведь уже захватили «логово зверя». Так было несколько дней. И вдруг мама будит рано утром: «Вставай, вставай скорее — Победа!!» А сама плачет…

Перечитываю «военные» строчки — кажется, мне удалось передать, как и чем жила девочка, встретившая войну в неполные четыре года и праздновавшая Победу в неполные восемь. Я старалась не влезать в ее рассказ, не уточнять, не комментировать. И вдруг поймала себя на странном чувстве раздвоенности: имеет ли ко мне отношение та девочка?

Многое ее не коснулось, не зацепило. Детей щадили. Она не узнала, что ее любимый Вася пропал без вести. Мама мне рассказывала уже после войны, что он прислал только одно письмо после нашего приезда в Рузаевку, сообщил, что едет с эшелоном на фронт… И все. Быть может, и доехать не успел. Немцы так налетали, так бомбили поезда, движущиеся в сторону фронта! После долгого ожидания писем пришло извещение «…пропал…». Бабушка ждала сына тридцать лет, до конца своих дней. Собирала и пересказывала устные истории, что вот человека похоронили, прислали соболезнование, а он вернулся. А Васю и не хоронили… Жив он!

На экране моего компьютера страничка из архивной книги, найденной на Интернет-портале «Память народа», полустертая машинопись, в списке бойцов — Гуслянников Василий Матвеевич, красноармеец; 1923 г.р., призван в 1941 г., место призыва г. Балашов, училище фельдшеров; пропал без вести в мае 1942 г. Ручкой вписаны уточняющие документы 1943 года… Не сразу удавалось сосчитать «выбывших». Мурашки по спине… Бедный, бедный мальчик, ему же было всего восемнадцать!

Мама не сразу рассказала и про дядю Андрюшу, своего старшего брата. Он жил в Ленинграде, на фронт не попал: ему выдали бронь, как ценному специалисту, инженеру железнодорожного транспорта. Однажды, это уже было в блокаду он, как всегда, ушел утром на работу и не вернулся. И никаких, совсем никаких следов. Остались самые страшные предположения…

После войны, отец, демобилизовавшись, стал работать в газете «Красная Мордовия», получил квартиру, и мы переехали в Саранск. Но связи с Рузаевкой у нас не оборвались.

Многие приезжали к нам или забегали, когда оказывались по делам в Саранске.

Может быть, из-за таких связей осталось у меня от детских военных лет впечатление защищенности.

Мама рассказывала, когда отца призвали в армию, она растерялась: в Балашове, родном городе, у нас было много родни, и вдруг она оказалась в совершенно не знакомом месте, одна с детьми — ей же было всего 27 лет, — но как-то незаметно образовался круг людей, которые стали участвовать в нашей жизни. Наверное, в каждом доме Средней эстакады, так официально называлось наше место, наш квартал, появились добрые знакомые, друзья. Когда мне становилась плохо, неуютно без мамы, работавшей целый день в поле, я всегда могла пойти к тете Оле, эвакуированной из Белоруссии. Она жила с дочкой Клавой, портнихой, и у них я чувствовала себя, как дома — погладят, покормят. В одной квартире с ними жили Трунины.

Я дружила с Тамарой, а ее старшая сестра Валя, строгая такая девочка, ставшая потом доктором, дружила с моей мамой — помогала ей пилить дрова. У Труниных неподалеку имелись деревенские родственники, и тетя Нюра угощала нас то солеными огурцами, то капустой, чтоб ели мы не одну пустую картошку. Еще была мамина компания по лесо-полезаготовкам. Зимой компания занималась в кружке кройки и шитья и кружке бальных танцев, где были только женщины, за исключением танцмейстера. Когда он показывал па нового танца, всегда выбирал в партнерши маму. Я это знала и гордилась.

Не могу перечислить всех, кого вспоминаю с самым добрым чувством. Мою маму тоже, наверное, многие так вспоминают, она тоже всем помогала. Ее без конца просили что-то скроить, примерить, она учила, как шить без машинки, ибо машинки у нее не было.

Поступив в университет, я сразу разыскала в Москве Инну Басихину — она училась в Текстильном институте, а дома с тетей Ларисой, осталась Аля, младшая.

Однажды я ехала домой на каникулы — прямые фирменные поезда до Саранска тогда не ходили, в Рузаевке делали пересадку, — и мне надо было три часа ждать местного поезда. Я пошла на Среднюю эстакаду навестить тетю Ларису. Она уже не вставала и очень мне обрадовалась. Расспрашивала про маму, про Гену. Когда я уходила, она заплакала, взяла меня за руку и сказала: «Твоя мама — святая».

Иван Ларин

Война пришла в Гридино

Я родился и провёл детство в селе Гридине, в разные годы относившемся то к Московской, то к Рязанской областям. Там я прожил с рождения в 1931 году до отъезда на учёбу в Выксунский металлургический техникум в 1946. Тяготы детской жизни в деревне военного времени я описал в своих воспоминаниях, которые назвал «От плуга до ядерного реактора». Ядерный реактор — это не аллегория, а место моей работы с1950 по 1990 год. Плуг тоже упоминается не случайно — в детские колхозно-военные годы я пахал землю на быках, запряжённых в плуг-борону. Публикую фрагмент из этих воспоминаний.

Иван на родине в Гридине, 1947 г.

О начале войны я узнал днём 22 июня. Мы загорали и купались у реки, когда пришел кто-то из ребят-москвичей, которых летом наезжало много, и сказал, что началась война с Германией. На меня, десятилетнего, это сообщение особого впечатления не произвело.

В нашей школе-семилетке некоторых параллельных классов было по два, оттого много было и преподавателей. В первые недели после начала войны в армию были призваны мужчины-учителя — человек восемь. Среди них Борис Можаев, будущий известный писатель. Летом ушли в армию все молодые колхозники. Уходили как-то тихо, незаметно. Были мобилизованы и колхозные лошади. Часть урожая в поле и нескошенные луга ушли под снег, то ли от растерянности, то ли от малолюдья,

Остались в памяти пришпиленные к толстому стволу липы у школы большие бумажные листы, на которых перечислялись оставленные советские города. Их было много, и в душу закрадывалась тревога. Добавляли тревоги и письма дяди Александра Егоровича, моего крёстного, который был призван в армию перед войной и служил в Прибалтике. Каждое его письмо приходило из нового города, из чего было понятно, что советские войска спешно отступают. В первое время военная цензура не была налажена, поэтому в письмах дядя называл города. Позднее такого рода сведения исчезли, на конвертах появились штампы: «Проверено военной цензурой», а некоторые строчки были замазаны черной тушью — цензоры вымарывали нежелательную информацию.

К осени 1941 года положение на фронте сильно ухудшилось. Немецкие войска подошли к Москве. Наше село Гридино находилось от неё в 300 километрах на восток. Тем не менее, в 10—20 километрах на запад и в районе речки Мокши присланные москвичи и местные жители рыли окопы и противотанковые рвы. В октябре-ноябре несколько недель колхозницы копали противотанковые рвы в районе села Азеева — километров 30 на восток от Гридина. Среди них — мать и старшая шестнадцатилетняя сестра Настя.

Сельское начальство заставляло жителей села рыть «щели» — что-то вроде окопов, в стороне и позади домов — на случай наступления немецких войск. В них предполагалось прятаться во время боев. Но я не помню, чтобы их кто-то рыл. Люди говорили, что они все равно не спасут. Нам казалось, что немецкие войска вот-вот придут и к нам.

А раньше, в июле-августе, через село куда-то на восток в течение нескольких недель гнали большие стада коров, табуны лошадей из Смоленской области. Пастухами были в основном женщины, а табунщиками при лошадях — мужчины. В один из дней к нам на ночной постой привели молодого, чёрного как смоль, красавца жеребца. Породистый, стройный, норовистый он нещадно грыз деревянный засов ворот.

Всё для фронта

В декабре сорок первого сестру Настю мобилизовали на торфодобычу под Орехово-Зуево. Перед этим, ещё в сороковом году, она была вынуждена бросить учёбу в 8 классе Потапьевской средней школы, поскольку долго лежала в больнице — в сорванную мозоль на ноге попала инфекция. Она и еще несколько таких же шестнадцатилетних девчонок, уехали на три года из дома добывать торф. И почти следом за ней на всю зиму мобилизовали мать — на заготовку дров куда-то в лес, километров за 60 от дома.

Настя возила по временным рельсам в вагонетках торф от болота к грузовым вагонам, а мама с другими колхозницами валила в зимнем лесу по глубокому снегу деревья, обрубала сучья, распиливала и складывала метровые стволы в штабеля. Толстые бревна они должны были раскалывать пополам. Какой же это был тяжелый, не женский труд, как она, небольшого росточка и тощенькая, это вынесла — непонятно. Раз в две-три недели их отпускали домой отмыться. Придя домой, она жарко топила баню, мылась и парилась на полках веником. На лето женщин отпускали с лесозаготовки домой — чтобы они работали в колхозе.

Уже с лета 1942 года нам, школьникам, тоже пришлось работать в колхозе. Кстати сказать, село было поделено на четыре колхоза, которые носили такие названия: «Имени Максима Горького», «Имени Крупской», «16 лет Октября», «Имени Ворошилова». Этот колхоз прежде был «Имени Косиора» — председателя комиссии советского контроля при Совнаркоме СССР, до того, как его признали врагом народа и расстреляли в 1937 году.

Мы, одиннадцати-тринадцатилетние мальчишки, бороновали вспаханное поле, подвозили к работающему трактору воду для охлаждения мотора. На следующее лето 1943 года я уже пахал и бороновал поле, во время посевной работал на сеялке, которую тянул трактор, участвовал в покосе — подвозил копны сена к стогу.

Многие полевые работы делались на кастрированных быках, так как почти все лошади были мобилизованы на фронт. Были у меня любимые животные — бык по кличке Серый и старая лошадь Катька, послушные и смирные.

«Закон о трёх колосках» — детям

При посеве зерновых и при их уборке колхозники старались украсть хоть немного, несколько горстей зерна, чтобы не умереть с голоду и как-то восстановить справедливость, так как в войну колхоз выдавал на один «трудодень», а это было два дня работы, 120—150 граммов зерна. За весну-лето я мог заработать всего-навсего примерно пуд ржи, и чтобы выжить, приходилось подворовывать. В СССР так было всегда с 1917 до 1991 года, и везде — от колхозного поля до «секретного» военного завода. Оказавшись у зерна, я старался насыпать его в карманы или в маленькие мешочки.

Помню, весной 1943 года меня поставили с одной колхозницей к сеялке — подсыпать зерно. Перед уходом на обед мы с ней незаметно для тракториста — боялись, что донесёт начальству, взяли из сеялки по два-три фунта ржи (это было килограмм-полтора). Мне бабушка Люба дала с собой специальный мешочек. Заполненного зерном, его можно было спрятать в штаны между ног, что я и сделал. Шел с поля и нервничал, особенно было страшно переходить улицу — вдруг встретится председатель колхоза или председатель сельсовета, или милиционер, или уполномоченный из района. Любой из них мог остановить и осмотреть. А если найдут — мать посадят в тюрьму. Бог миловал, и я, счастливый, с хлебом пришел домой — будет маленький запас.

Сестре Полине однажды в подобной ситуации не повезло. Шли они с подругой с работы домой на обед мимо горохового поля. Горох уже созревал, наливались стручки. Пятнадцатилетние девочки знали, что колхозное брать нельзя, но не устояли перед соблазном, зашли на гороховое поле и стали выбирать плети с хорошими стручками. Да увлеклись и не заметили подъехавшего на дрожках уполномоченного из района. Испугавшись, бросили плети, но было поздно. Уполномоченный записал их фамилии и имена. Сказал, что это хищение колхозного добра и за это их будут судить.

Полина пришла очень перепуганная, заплаканная. Я в это время собирался нести обед матери в дальнее поле, к лесу, где она косила колхозную рожь крюком — косой, оборудованной особым образом для косьбы ржи, пшеницы, овса, проса. Шел к матери расстроенный, и сразу рассказал ей о беде, случившейся с Полиной. Сказал, что уполномоченный грозил судом. И заплакал — жалко стало сестру, которую в тюрьму посадят. Но, слава Богу, все обошлось, до суда дело почему-то не дошло.

Как-то в 1943 году, уже по осени, когда зерновые были сжаты и обмолочены, случилась еще одна история, характеризующая суровые порядки колхозной жизни во время войны. Я и два моих приятеля пошли на уже опустевшее ржаное поле собирать упавшие на землю или не скошенные колосья — какое-то их количество всегда в поле оставалось, и они уходили под снег, пропадали. Делать это строго запрещалось — могли осудить и посадить в лагерь «за три колоска».

Насобирали мы по мешочку колосьев и направились домой. Вышли на деревенскую улицу и неожиданно столкнулись с председателем сельского совета Василием Ивановичем Нефедовым. Он несколько лет работал директором школы, преподавал математику и физику, был хорошим учителем. В армию или, как тогда говорили, — на фронт его не взяли по состоянию здоровья. Ходили слухи, что этого добилась нечестным образом его жена — фельдшер нашей сельской больницы, нашла у него какую-то болезнь. Став председателем сельсовета, он превратился в очень усердного начальника, выслуживался, грубо матерился, притеснял колхозников.

Увидев нас с мешочками, остановил, спросил, что несем. Мы по наивности не убежали, признались, что собирали в поле колосья. Председатель сказал, что мы воры, расхитители колхозной собственности и повел нас в правление колхоза, объявив, что вызовет милиционера, и на нас составят протокол. А за наше преступление посадят наших матерей. В то время действовал жесточайший карательный закон, который в простонародье назывался «восемь лет за три колоска». От этих слов мне стало очень страшно, ведь мне было только 12 лет! Мать в тюрьме… Мы долго сидели в правлении, но милиционер не появлялся.

В какой-то момент Нефедов вышел во двор и мы, оставив свои мешочки, рванули через окно наружу — мать. Но никто не приходил, и я стал успокаиваться. Таким образом в колхозниках, не взирая на возраст, поддерживали страх.

Года два председателем нашего колхоза «имени Максима Горького» был некто Скворцов, мужчина в годах, видимо больной, с землистым лицом. Он, кажется, был добрым человеком и умудрялся не замечать уловки колхозниц, воровавших по великой нужде колхозное зерно. И даже предупреждал быть осторожнее, когда приезжало районное начальство.

Деревенский быт

Вскоре я остался практически один с дедом и бабушкой. Старшая сестра Настя под Орехово-Зуевым работала на торфодобыче. Средняя сестра Полина в 1942 году закончила семь классов и поздней осенью уехала к отцу в Выксу. Мама летом моталась между Выксой и деревней — тут старики, огород, там муж, а каждую зиму колхозное начальство отправляло её на лесозаготовки.

Как же складывался наш быт? У деда Егора болели ноги, его мучило удушье, поэтому он далеко от дома не отлучался. Его работа в колхозе сводилась к ремонту телег, деревянных деталей комбайна, сеялок, он чинил сбрую, хомуты и прочее. По дому его заботой было зерно для хлеба, картофель, сено для домашней скотины, дрова, керосин для лампы. Он был главой дома. Бабушка Люба кормила, поила, обшивала и обстирывала нас, вела хозяйство.

Моей заботой было посильное участие во всех домашних делах. Вскапывать огород и усадьбу, сажать картофель, рыхлить мотыгой землю, подрубая корни сорняков, окучивать картофель, полоть просо — ничего более нудного не припомню… Кроме того, надо поливать огурцы, свеклу, капусту, табак, вечером встречать стадо и загонять во двор скотину — овец и коз. После Петрова дня (12 июля) — косить траву, ворошить её, чтобы быстрее высохла, а высохшую собирать в копны и стожки, потом на тележке перевозить с луга домой. Возить на тележке или на санках дрова из леса, который был в пяти километрах от села.

Дрова и сено домой доставляли, в основном, мы с мамой. Бабушке было за шестьдесят, и тяжёлая работа ей была не по силам. А еще мы ходили группками в лес за грибами — «приварок к столу» или драть лыко для лаптей. Два-три дня в неделю приходилось работать в колхозе. Работали практически без скидки на возраст. В военные годы так жил весь тыл, все дети. По крайней мере, большинство детей, особенно сельских.

Два лета мы с дедом точили серпы — сельскохозяйственной техники в колхозах практически не осталось, поэтому рожь и пшеницу колхозницы, как в старь, жали серпами. Серпы тупились, ржавели, их надо было затачивать и делать насечки, чем мы с дедом и занимались. Серпы привозили из разных деревень, и мы с дедом Егором по несколько часов в день сидели над ними: точили на ручном точиле, затем острым напильником нарезали насечки. Так мы кое-что подрабатывали, но нас часто обманывали и ничего не платили.

Большинство детей старались ходить в школу, но некоторые бросали учебу. Кто-то потому, что зимой не в чем было выйти из дома — ни обуться, ни одеться. Кто-то, чтобы помочь матери вести хозяйство, поднимать младших братьев и сестер. Учебников практически не было — учились по оставшимся с довоенный лет. Еще хуже дело обстояло с тетрадями — их вовсе не было. Приходилось писать на где-то и как-то добытых книгах, или на случайных обрывках бумаги. Чернила делали сами из каких-то красок, носили их в пузырьках. Зимой, пока идешь до школы, чернила замерзали, поэтому носили их поближе к телу. В классах не мерзли, школу отапливали вполне прилично.

Одним из предметов, который был в школьной программе — кажется с пятого класса, это военное дело. Вёл его пришедший с фронта после ранения Николай Родькин, любимое выражение которого было: что ты улыбаешься как майская роза? На уроках в классе изучали винтовку Мосина образца 1893—1930 года — так правильно надо было её называть, — которую мы разбирали и собирали. Кроме того, каждому было велено сделать из доски макет винтовки, с которой мы ходили строем (взводом) и отрабатывали строевую подготовку, а также ползали по-пластунски, бились в рукопашную и ходили в атаку. Зачем был этот предмет? Не знаю. Наверное, нас с двенадцати лет готовили к будущим войнам.

Война идёт через село

Году в 1942 примерно в трех километрах от нашего села на просторном веряевском поле был организован военный аэродром с самолетами-бомбардировщиками средней дальности. Это были двухмоторные американские самолеты конструкции Сикорского, которые производились в СССР по лицензии, и у нас назывались ЛИ. От женщин, которые там работали, доходили слухи, что, бывало, бомбардировщики с боевого задания не возвращались…

Через село часто стали проходить военные грузовики, возившее бензин и авиабомбы. Почти постоянно над нами барражировали самолеты то ли охраны аэродрома, то ли это были тренировочные полеты. Иногда в середине ночи над селом на восток пролетали на большой высоте немецкие бомбардировщики — бомбить город Горький. Звук моторов немецких самолетов был какой-то особенный, ноющий и все мы, кто в это время оказывались на улице, почему-то затихали, молча слушая этот зудящий гул.

Уже с лета 1942 года стали приходить похоронки на погибших односельчан. Извещения присылали в сельсовет и иногда приходилось слышать гнетущий душу женский вопль — это шла из сельсовета несчастная вдова, живущая в крайней бедности, мать трех-четырех детей, потерявшая надежду на возвращение кормильца. Стали в деревне появляться раненые солдаты. Кто с изувеченной рукой, кто без ноги. Один пришел с перебитым горлом. Говорил он с трудом, прижимая к отверстию какой-то металлический клапан.

Как-то приятель Коля Ефимов под большим секретом дал мне какой-то листок бумаги, размером с полстраницы школьной тетради. Это оказалась власовская листовка с призывом к красноармейцам сдаваться немцам в плен. На листовке был небольшой портрет военного в очках. Это был сам генерал Власов, перешедший на сторону немцев и формировавший армию из пленных советских солдат. Листовка к приятелю попала, видимо, от отца, пожилого ворчливого портного, натерпевшегося от советской власти. Наверняка Колька взял её без спроса. Держать дома такую листовку было очень опасно — за такое не только сажали в тюрьму, но и расстреливали «по законам военного времени». В войну с этим было очень сурово. Пару дней зачем-то я держал листовку у себя, пряча её во дворе в поленнице дров. Деду не сказал и не показал. Думаю, если бы он узнал, то выдрал меня, по ходячему выражению, как сидорову козу.

Жизнь впроголодь

От военных лет осталось неистребимое ощущение жизни впроголодь. Колхоз на трудодни давал крохи. Я хорошо помню, как мы ходили с дедом Егором к колхозному складу получать зерно «на трудодни». Ему дали четырнадцать килограммов, мне — три. Когда я бросился к ведомости расписываться за причитающийся заработок, дед Егор меня остановил и сказал, что я неправильно распишусь. Он все 17 килограммов, ссыпанные в один мешок, кинул на спину, и мы пошли домой. Потом я видел, как дед еще раз ходил к складу и еще раз получил эти 17 килограммов. Это всё, что колхоз нам выделил за год работы. А дело было в том, что заведующая складом хорошо относилась к деду, который иногда помогал ей по хозяйству.

Зерно, которое удавалось добыть «как Бог даст», дед прятал очень хитроумно. Если бы кого-то из нас поймали с зерном, то сразу обыск в доме, суд, тюрьма. Во дворе у нас был утеплённый хлев с деревянным полом для скотины. Дед Егор в тайне от меня — ребенок, может проболтаться — вырыл в углу этого хлева яму, положил туда мешок с зерном, закрыл её досками и закидал навозом. Мололи эти фунты зерна на жерновах, которые дед соорудил в амбаре. Про жернова не знали даже соседи, кроме самых близких. Иметь в хозяйстве жернова не разрешалось, за них тоже могли посадить. Логика простая — коль есть жернова, значит на них что-то мелят, значит имеют что-то неположенное.

Чтобы выжить, мы на сорока сотках усадьбы умудрялись сажать не только картофель, но еще засевали маленький клин (участочек) просом, а иногда и рожью. После — как в старину — урожай молотили цепами во дворе. Но основным, чуть ли не единственным продуктом питания, во время войны был картофель.

Его ели сами, им кормили скотину и кур, а основную часть урожая по осени сдавали государству. Поэтому весной в землю сажали не целые картофелины, а тоненькие срезы «с глазком». Картофель, вместе с лебедой, добавляли в тесто, из которого пекли хлеб, отчего он был очень невкусный. Его ели варёным, ели в супе, из него бабушку Люба пекла оладьи, пирожки.

Небольшим подспорьем было молоко козы, зимой — мясо овец и пшённая каша. И, кажется, всё. Правда, летом были огурцы, морковь, помидоры. В летнюю пору в качестве первого блюда часто была тюря — хлеб, накрошенный в воду или квас. Иногда пшенный суп. Зимой щи из капусты с небольшим количеством мяса, но это не каждый день — чаще щи были «пустые». Перекус во время работы — одно или два круто сваренных куриных яйца, кусок хлеба и бутылка воды. Ну, и огурцы.

Картофель, мясо, яйца приходилось сдавать государству. Сдавать мясо надо было в любом случае, даже если не было на дворе скотины — покупай, но сдавай. Государству не было дела, как колхозники будут выживать. К весне картофеля, как правило, не оставалось. Когда земля оттаивал, мы, мальчишки, шли на колхозные картофельные поля собирать оставшиеся с осени картофелины. Пролежав зиму под снегом, ранней весной они превращались в крахмальную вонючую, но съедобную массу, которую после промывки бабушка пускала в дело — пекла блинчики. Еда была, конечно, довольно противная, но все-таки еда.

Конец войне!

Утром 9 мая я пришел в школу почему-то так рано, что оказался единственным. Вскоре появилась одноклассница Аля Полюшкина и радостно говорит: по радио сообщили — война кончилась. Скоро вся школа гудела детскими голосами. Описать состояние сложно. Теперь не будут гибнуть люди, не будет каждодневного беспокойства за фронтовиков, скоро придут из армии близкие, начнется какая-то новая жизнь.

Все школьники вышли на улицу, а что делать дальше — непонятно. Вышла с красным флагом в руках директор школы Екатерина Алексеевна Антоновская. Осмотрела нас, поздравила с победой. Я попался ей на глаза. Говорит: поднимись на крышу школы и закрепи флаг на шток башенки. Я быстро залез на крышу, поднялся на башенку, которая возвышалась над коньком и бечевкой прикрутил к штоку флаг. С крыши посмотрел на толпу школьников, которые вразнобой кричали ура, на деревню. А к школе уже начали собираться люди. За речкой, в колхозе «имени Крупской», около сельсовета заиграла гармошка, послышалось пение. Появилась гармонь и около школы. Все двинулись к сельсовету, где на поляне начинались пляски.

Молодые женщины или как в деревне принято говорить — бабы, в круге по две или четыре плясали с припевками-частушками. Плясали и пели как-то исступленно, с надрывом. Сюжет частушек о беде — войне, о подлом Гитлере, о тоске, о встречи с «милёнком», с «хозяином». Запомнилась частушка, пропетая молодой колхозницей:

Вот и кончилась война

Вот и Гитлеру капут

Теперь временные жёны

Как коровы заревут.

На гармониках играли два моих одноклассника. А народ всё подходил. В основном молодежь, много женщин средних лет и вовсе отсутствовали мужчины, которых даже раненых было в селе очень мало. Пошли все в клуб, расположенный в церкви. Там какие-то начальники что-то говорили со сцены, а потом опять пляски и песни. Слёзы пожилых женщин, у которых не вернулись мужья, сыновья. И так весь день.

А в душе моей, тринадцатилетнего мальчишки, в голове, копошились какие-то неосознанные, недодуманные мысли: теперь не надо переживать за отца, которого могли в любой момент взять в армию и отправить на фронт. За дядю Саню, который вот уже четыре года на фронте, каждый день в опасности. Не будут посылать маму на всю зиму «на дрова» — в лес пилить деревья. Возможно, скоро вернется Настя с торфяного болота под Орехово-Зуевым. Бабушка Люба не будет, когда я читаю письма дяди Сани с фронта, утирать уголком платка слезы на глазах. А дедушка не будет отворачиваться, скручивая «козью ножку», чтобы я не видел слез на его глазах.

Теперь, возможно, начнется какая-то другая жизнь. Наверное, не голодная. А мать почему-то надеялась, что после войны распустят колхозы. Говорила: да разве мужики придут из армии, и согласятся работать за так, за «палочки». Она имела в виду неоплачиваемые «трудодни».

Живу в Выксе, учусь в техникуме

В мае 1945 года я сдал экзамены за 6 класс и начал просить мать, которая собиралась в Выксу, где после раскулачивания деда работал мой отец, взять меня с собой. Очень хотелось посмотреть город, Оку — настоящую, большую реку, пароход, на котором предстояло плыть. Уговорил, и вот завтра мы с ней идём в Починки. Это ближайшая, в тридцати верстах, пристань на Оке. Еще днем попросил у бабки Любы небольшой мешок, положил в него кое-какие вещички, вложил в углы по картофелине, обмотал их концами бечевки, середину которой петлей накинул и затянул в верхней части. Получился вещевой мешок с лямками — «сидор» как его называли в годы войны. Бросай за спину и в путь. Наутро встали с восходом солнца — путь к реке неблизкий. К пароходу надо было прийти к середине дня.

Иван с сестрой Полиной, Выкса, 1947 г.

Как только солнце поднялось и стало тепло, ботинки снял и пошел босым. Километров через 10—15 ноги стали уставать, плечи начали болеть от бечевок, несколько раз садились отдыхать. Вот уж видна река, скоро пристань, но вдруг над землей поплыл басистый звук пароходного гудка. Опоздали, следующий пароход через сутки. Мама была немного расстроена, а мне все внове: и ночевка на пристани, и якоря с толстыми канатами, и широкая-преширокая — на целый километр река, и проплывающие мимо в темноте с огнями баржи, нагруженные в Касимове гравием.

Наутро я искупался в Оке, мы позавтракали — съели по куриному яйцу с хлебом, по огурцу зелёному, запили всё это кипяченой водой из стоявшего в углу бачка. Часа в три дня к пристани, хрипло гудя, подвалил большой колесный, двухпалубный пароход «Максим Горький». У нас места были общие — на корме в трюме, но я практически до позднего вечера ходил по всему пароходу, всё рассматривал. Особенно меня поразила паровая машина с большими шатунами и до блеска начищенными деталями и топка, в которую кочегар бросал уголь. Машина натружено гудела. Очень хотелось подняться на верхнюю палубу, но там всё было начищено, блестело, и гуляли хорошо одетые люди. Туда с билетом третьего класса входить не разрешалось.

В середине ночи пароход пришвартовался к пристани в Досчатом, мы часа два-три подремали в вагоне узкоколейки рабочего поезда и вот я еду на поезде. Первый раз в жизни.

Выкса в то время представляла собой большую небедную деревню. Дома преимущественно деревянные, асфальта практически не было. Несколько десятков домов были кирпичные, большие — двух и трехэтажные. В городе было два или три госпиталя, и вокруг всегда было много находящихся на излечении раненных солдат. Одетые в белое исподнее бельё, они гуляли, сидели или лежали на траве в соседней сосновой посадке.

Очень огорчило, что жить пришлось в землянке, а не в городской квартире, как я мечтал. Дело в том, что отец задумал поставить дом перед самой войной, но не успел. На участке стоял посеревший сруб, простоявший там всю войну. А чтобы не слоняться по съёмным углам и комнатам, отец в склоне пригорка соорудил довольно просторную землянку площадью 8—10 квадратных метров со срубом внутри. В ней он сложил печь, поставил железную кровать, маленькую кухоньку, стол, вдоль стены широкую скамью, провел электричество. Он в землянке прожил всю войну, и я там зиму зимовал, когда начал учиться в техникуме. Но меня такое жилье смущало, мне было неловко перед знакомыми ребятами. На следующий год летом мы сняли комнату в большом частном доме на соседней улице.

Через две недели я вернулся в свое Гридино уже немного другим. Я увидел пароход, раздольную Оку, гремящий по рельсам паровоз, большие кирпичные дома, завод, рабочих, которые плавят металл, «городских» мальчишек. Я увидел иную жизнь, в которую мне предстояло внедряться.

Весной 1946 года, сдав восемь экзаменов, я закончил Гридинскую неполную среднюю школу-семилетку и получил аттестат. Оценки в нём были всякие, в том числе и несколько троек. Продолжать ли учёбу в школе или идти в техникум — так вопрос передо мной не стоял. Моя задача — скорее начать работать и не быть иждивенцем. Иной вариант в доме не обсуждался. Начал собирать документы для поступления в Выксунский металлургический техникум. Сходил за 12 километров в Пителино в милицию — получил свидетельство о рождении, попутно сфотографировался. С фотографии, которая сохранилась, смотрит тощенький, робкий мальчик. Сейчас внуки Серёжа и Саня, глядя на сохранившуюся фотографию, говорят, что мальчик на фотографии на пятнадцать лет «не тянет». Экзамены сдавал как-то неуверенно, сказывался комплекс деревенского жителя. Среди предметов, которые предстояло сдавать, была и Сталинская Конституция СССР.

Поступил и в сентябре начал учиться. Попал на отделение паросиловых установок, в группу 1 ПСУ. Кроме двух групп ПСУ были две группы прокатчиков металла и одна мартеновцев. Мне положили стипендию, кажется 220 рублей. Для сравнения зарплата отца, рабочего горячего цеха в заводе, составляла примерно 1.200 рублей. Получил я также продовольственные и промтоварные карточки.

Техникум размещался в двух корпусах бывшего Выксунского женского монастыря Иверской Божьей матери. Рядом в развалинах стояла громада Троицкого собора. Большевики пытались взорвать монастырское здание, но смогли только обрушить купол. Наверное, закончилась взрывчатка. Полуразрушенный огромный купол лежал внутри храма.

Учеба шла нормально, но я видел, что уровень моей грамотности был низким по сравнению со знаниями выксунских ребят. Во всем чувствовалась послевоенная скудность. Студенты ходили бедно одетые, кто в чём. Я одну зиму ходил в солдатских галифе, купленных отцом на базаре.

В стране действовала карточная система распределения всего — и съестного и так называемых промтоваров. Хлеба рабочим полагалось по 500 грамм на день, какое-то количество масла сливочного или растительного. Видимо, полагалось и мясо, но я помню только тушёнку. Когда садились обедать, сестра Полина каждому из нас — себе, отцу и мне, мамы за столом я почему-то не помню — к тарелке клала два кусочка хлеба. Стоило больших усилий не съесть их до того момента, когда будет налит суп. А ведь второй кусочек надо было сохранить ко второму блюду…

Иногда я ходил в завод получать по карточкам причитающийся отцу хлеб. Идти до дома минут сорок и не дотронуться до хлеба не хватало сил. Помню, как однажды я принес домой только корку — весь мякиш понемногу незаметно для себя съел. Отец ругал не сильно, но на обед я хлеба не получил. Сливочное масло на карточки часто давали прогорклое, но деваться было некуда — ели.

Особенно тяжелым был голодный 1947 год. Весной варили пустые щи из крапивы. Есть их было невозможно, в рот не шли. Бывало, ходишь по своей землянке, заглядываешь в стол, ящики, где обычно содержалось что-то из съедобного, на плиту — нигде нет даже крошки еды. Наваливалось состояние отчаяния и страха. Как-то дотянул до каникул и — в деревню, к деду и бабушке. Тут все-таки огород, лес, зелень, «приварок». А вот как отец с его тяжелой работой в трубопрокатном цеху дотянул до осени с таким питанием — не знаю. В памяти остался страх потерять продуктовые карточки — их не восстанавливали — выживай, как можешь.

В конце 1947 года отменили карточную систему и провели денежную реформу. В магазинах продуктов как-то не добавилось, а первое время стало даже хуже. Старые деньги нужно было поменять на новые — в пределах ограниченной суммы. «Лишние деньги», которые у многих накопились за войну, в спешке и суете тратились на самые неожиданные вещи, особенно при бывшем в то время тотальном дефиците. Помню пожилую деревенскую женщину, которая покупала в книжном ларьке несколько томов Бальзака и клала их в грязный мешок…

Голодное колхозное военное время заканчивалось. Впереди была новая самостоятельная жизнь.

Светлана Гужева

Детство под бомбами

22 июня — День Скорби и Печали в России

Уходят ветераны войны 1941 — 1945 года — живые свидетели трагических лет нашей Родины. Тихо уходят из жизни и их дети — Дети Войны. Я родилась в канун самой страшной войны. Моё детство связано с ней отрывочными, но яркими воспоминаниями. Оно прошло в Польше, на оккупированной немцами территории.

В начале войны мы жили в маленьком городке Бельске Белостокского воеводства. Сейчас я знаю, что он маленький, а тогда был для меня неведомым и безграничным. Вижу себя, стоящую за большим деревянным забором, в котором сломана одна доска. Через образованный ею просвет наблюдаю ставшее привычным движение за ним: строй шагающих немцев, тяжёлый топот их сапог по булыжной мостовой. Слышу их залихватский марш с непонятными гортанными звуками «хайли — хайлё». И мама, и пани Тиминска, у которой мама снимала комнату, не разрешали мне с маленьким братом выходить за ворота. Но однажды я нарушила запрет, потому что на той стороне улицы увидела грузовик туго набитый черноволосыми детьми. Грузовик стоял. Дети шумели, кричали. Увидев меня, замахали руками, звали «покататься». И я, робко оглядываясь на ворота, посеменила к машине. Покататься не удалось. Машина рванула и понеслась в безвестную даль.

Через тридцать лет с колотящимся сердцем я ворвалась в памятные ворота, влетела по трём старым каменным ступенькам в комнату детства, где плакала моя молодая мама, лёжа плашмя на диване, и где я просыпалась по ночам от глухих звуков стрельбы. (Выросла, узнала: каждую ночь за городом расстреливали евреев).

Семья из двух молодых поляков опешила, когда я, в великом волнении оглядывая комнату, зарыдала навзрыд. Они готовы были принять меня за сумасшедшую, но следом, торопясь, вошла пани Тиминска и объяснила ситуацию. Поляки всё поняли: эта русская женщина помнит войну, своё невозвратное детство в этих стенах. Они даже всплакнули вместе со мной и бывшей хозяйкой этого дома, пани Тиминской. Не плакала только моя дочь — подросток, с неловким удивлением наблюдая сцену. Но и у неё запрыгали губы, когда я коснулась воспоминаний о машине с цыганскими детьми. Позднее выяснилось, везли их убивать. Ведь с позиций фашизма они — генетический мусор.

Всё та же резная, белая облицовка старинной печи! И те же окна, из которых я ребёнком, стоя на табуретке, глядела на развилку дорог. По одной, булыжной, грохотали немецкие машины с награбленным добром. Она вела в Берлин. По ней маршировали немецкие солдаты. А другая дорога вела вглубь города и на пустыри за городом, где стреляли в живые человеческие мишени. Как забыть эту холодную, нетопленную комнату и маму, сидящую на столе с ногами в окружении каких-то тряпок? Что-то вроде валенок шила она мне из рукавов изношенного пальто пани Тиминской. Близилась зима 1943 года. Ничего не знала мама про масштабные военные действия Советской страны, про скорый прорыв Ленинградской блокады, про победоносную Сталинградскую битву в феврале. И судьба мужа, моего отца-партизана была ей неизвестна. И эта томительная, изнуряющая неизвестность, долгая тоска, мучащая её, передалась мне. Я не помню себя весёлой, беззаботно поющей, прыгающей с мячом или скакалкой. Печаль свила гнездо в моём сердце, на долгие годы поселившись в нём. Мама с шитьём на высоком столе, а я бегаю под стол и прошу маму сделать мне «куку Лялю», куклу. Мама складывает тряпки в маленький свёрток, перевязывает его с двух концов. С одной стороны рисует большие глаза, нос и широкий рот в улыбке. Вот и готова прекрасная игрушка! Однажды я поделилась этим воспоминанием с уже постаревшей мамой. Она долго глядела на меня, потом ушла в себя, погрузившись вглубь прошедших лет. И словно очнувшись, подняв высокие, не поседевшие брови, спросила:

— Неужели ты помнишь это? Тебе было три с половиной года.

Мама с интересом оглядела меня и потребовала описать обстановку комнаты. Немудрёную обстановку я помнила с фотографической точностью. Только теперь, через тридцать лет, старинная печь, окна в комнате детства, высокий дубовый стол и сад пани Тиминской, в который я выбежала, чтобы всласть выплакаться, оказались меньше, чем я помнила. Выросла девочка… В небольшой нише за печкой я обнаружила этажерку с книгами. Какая находка! Книги моих родителей, тихо притулившиеся здесь, в ожидании меня! «Стихотворения» П. А. Козлова с датой издания 1884 года, «Сочинения» Ф. М. Достоевского — 1895 года издания с пометками мамы, более поздние издания (1947—1948 годы) Л. Н. Толстого, Н. В. Гоголя. Всё это свалившееся на меня богатство я сгребла и перевезла через таможню в поезде «Москва — Берлин» в свой дом.

А тогда остро врезался в память противный рёв летящих над головой немецких самолетов. С неба валились бомбы. Мы с братом спасались от них в земляных ямах, вырытых в огороде пани Тиминской. Так велели взрослые, которые и сами запрыгивали в эти ямы во время бомбежки. Там же какое-то время спасалась фрау Марта, живущая по соседству. Она не смела поднять глаз на русскую семью, вжималась молча в общую для всех ласковую теплоту земли. Помню, как фрау Марта выходила на крыльцо, провожая мужа, и кричала, вытянув вперед худую руку: «Хайль Гитлер!». Толстый, короткий немец, крутанув на каблуках, проворно разворачивался в сторону своей фрау и, резко вскидывая руку, отвечал: «Хайль!» Фрау любила музыку Генделя, обожаемую Гитлером. Однажды она поманила нас с братом пальцем, привела к себе в квартиру, и я впервые увидела рояль. Откинув чёрную, блестящую крышку рояля, фрау Марта тронула клавиши, и мы услышали мощные, глубокие звуки. Они заполнили всё пространство, и казалось, вырвались из тесных пределов жилища. Довольная произведённым эффектом и своим влиянием на формирование культуры в диких заморышах, фрау сыграла ещё несколько тактов из Бетховена. Два имени композиторов, хоть и с чуждым произношением, запомнились. Запомнились и длинные конфеты, завёрнутые в яркие бумажки, которые, выпроваживая нас, торжественно вручила фрау. До самой конфеты-сосульки, добрались не сразу: долго развёртывали её серпантинную одёжку. Как рассказывала мама в своём «Дневнике», фрау в конце переломного 1943 года, заполняя ведро воды у колодца, отчаянно плакала. Она провожала мужа на восточный фронт, откуда он и не вернулся. Женщины двора, узнав об этом, не позволили себе злорадства. Слёзы по близким для всех женщин одинаково горьки. Мою молодую мать поляки прятали, чтобы её не увезли в Германию. Она была женой коммуниста. В начале июня 1941 года подвижная, не озабоченная семьёй тётушка Капа, решила навестить семью племянницы, предприняв далёкое путешествие. Домой, в Россию, в любимый ею Торжок, она вернулась через долгих пять лет. Бывшая учительница-атеистка стала нашим ангелом хранителем. Она ходила по миру в соседние деревни и приносила в дом хлеб и картошку. Часто ей приходилось работать в крестьянских полях, тогда в доме появлялось молоко для младшего брата. В 1944—1945 годах фашисты стали лютовать, жгли окрестные деревни, прочёсывали дома и забрали мою мать с братом. Пани Тиминска уже не чаяла встретить живой свою русскую подругу с несчастным двухлетним сыном. Решение удочерить сироту, так она меня называла, давно зрело в её любящем сердце. Сын Юрек подрос. Хотелось иметь девочку, помощницу в большом хозяйстве. Тем более, что она была моей крёстной матерью. Пани прятала меня в сундук, где я спала. Там было темно, через щели просачивался воздух и глухие звуки голосов. Я не знала, что есть другая жизнь, есть дети, которые спят мирно и спокойно в чистых кроватках и принимала невзгоды, как должное — со смирением и кротостью. Помню, как пани Тиминска привела меня в церковь и подвела к красивой картине с изображением бородатого дяди в дивных одеждах. «Молись за папу с мамой боженьке», — сказала она и показала на картину. В другой раз в церкви был выставлен маленький гробик, в пышных кружевах. В нём лежал, утопая в белых, мелких цветочках, хорошенький мальчик. Все взрослые подходили к гробику и целовали мальчика. Заставили и меня поцеловать холодный лоб. Я чувствовала невероятную зависть к этому мальчику, которого все так нежно целовали. Долго тайно вынашивала мечту о том, как буду лежать в белом красивом гробике, и все будут плакать и жалеть меня.

Маму с братом полицаи выпустили. У брата тело покрылось нарывами, а мама почернела. Оставаться в городке стало опасно и вот мы вместе с другими беженцами бредём в польскую деревню, где советских людей встречают сочувственно, ждут добрых известий с фронтов, кормят — поят нас, детей. Стоит жаркое лето. Мама с Капой днём работают в поле у крестьян, приютивших нас, а на ночь уходят в землянку. Я уже большая, как говорит мама, потому что мне пять лет. В доме живёт огромный, пушистый зверь. Это кот Томик. Брат его боится, а я глажу, и он мурлычет.

Эту ночь я помню всю жизнь. В тесную землянку набилось много народа. Грохотала канонада, гнали немцев. Люди тревожно перешёптывались, молились, скорбно всхлипывали. Я шепнула маме, что хочу «на двор». Когда вылезла из землянки, увидела яростно пылающий огнём горизонт. Такого огромного, кровавого неба с безумием мощных взрывов забыть невозможно. В эту ночь так хотелось спать! Но землянка содрогалась, сыпалась, и люди не выдержали — побежали, кто куда. Бросились из землянки и мама с Капой. Брата несли на руках. А я бежала и набегу спала. Утром на месте землянки оказалась вспаханная взрывами снарядов земля. Линия фронта проходила совсем рядом, в десяти километрах. Мы обосновались в другой землянке, прожили лето, опасаясь вернуться в Бельск, где фашисты две недели удерживали в погребе маму с братом. Мирились с немыслимой антисанитарией: вшами, блохами, гельминтами, которые буквально пожирали нас, детей. Слово «СМЕРТЬ» звучало очень привычно и обыденно. То и дело взрослые говорили про тех, кого убили или кто умер. Поэтому, когда в 1946 году нашелся мой отец- партизан и подарил мне первую настоящую куклу с розовыми щёчками, голубыми глазками в нарядном платье, я её к вечеру похоронила: вырыла ямку и засыпала куклу землей. Кто-то наблюдал траурный ритуал, совершаемый мной, и отрыл красавицу. Больше я эту куклу не видела. Уходя на военные учения, а оттуда на фронт, отец не знал, что оставил беременной маму. Маленький сын был подарком. Отец перевёз нас в белорусский городок Клецк, в котором оставались грубые следы войны — разбитые танки. На одном из них, ближе к нашему дому, мы с братом играли в войну. Для школы я была мала, потому целый день, пока родители работали, мы были предоставлены себе, что радовало, возбуждая «бродяжий дух». Однажды мы обнаружили военный госпиталь, где лежали наши раненые солдаты. Не забуду, как страшно было увидеть в стороне свалку из человеческих рук и ног.

Семья Гужевых в 1946 г.

Когда наша семья вернулась в Россию, я пошла в первый класс школы с ласковым названием «Ёлочки».

Дети смеются надо мной: я путаю русские слова с польскими и белорусскими, а от гула наших, советских самолетов, прячусь под парту. Уроки делаю при свете керосиновой лампы. Торжок немцы бомбили с воздуха, потому город живёт без света. До сих пор в памяти руины каменных домов по правому берегу реки Тверца. В одном из них на искорёженных перилах долго висела вверх ногами кукла. Вместо тетрадей нам раздают солдатские газеты, на полях которых мы учимся писать буквы. Они расплываются на серой газетной бумаге, причиняя мне страдания, ибо оказалась я добросовестным школяром. Ручки у нас — деревянные палочки с железными перьями, которые мы называем лягушками. Окунаем свои «лягушки» в жидкие чернила и пока несём к бумаге, увы, делаем на ней кляксы. Живу я с Капой, родной тётушкой мамы, в полуподвале старого двухэтажного дома. Из окошка вижу ноги прохожих, спешащих или ковыляющих по главной улице Торжка, знаменитой Дзержинке. На ней возвышается дом дворянина Пожарского, у которого неоднократно гостил Пушкин, нахваливая хозяина за котлеты из дичи. По этой улице холодными утренними часами водят на работы пленных немцев. Вот они, «доблестные» немецкие солдаты! Теперь они молча, без воинственной своей песенки «хайли — хайлё» шагают строем на работы. Мы с Капой ждём, когда они пройдут, чтобы пересечь улицу. Я помню, как Капа всё сильнее сжимает мою руку, будто, как прежде боится, что меня схватят. Но немецкие солдаты ни на кого не смотрят, тупо вперившись глазами в затылки впереди идущих по строю. Моросит дождь, по серой дороге серой сороконожкой движется бывший враг. Впереди наш молоденький, русский солдат с очень серьёзным лицом. Я ничего не испытываю, кроме болезненного любопытства: куда и зачем их ведут.

— Пленных немцев ведут восстанавливать Торжок… Мой-то дом они не восстановят…

Капа начинает подозрительно сморкаться. Плачет. Хорошо, что немцы прошли, не видят. Капа до последних лет не могла примириться со страшной бедой — разбомбленным своим домом. Осознать всю трагическую несправедливость её жизни детским зыбким умом я не умела. Её рассказы о чудесном яблоневом саде, весёлом гамаке между их стволами и упруго клокочущем ключе за огородом воспринимались туго, словно через тусклое стекло. Но с годами разительный контраст впечатлений от гогочущих немцев, колоннами двигающихся по Бельску (с лозунгом drang nach osten), и тихим их строем с одинаковым у всех выражением тупости стал вызывать горькую мстительную насмешку: так вам и надо за слёзы мамы и Капы, за страдания отца — партизана. И за моё детство.

В летние каникулы 1956 года я гостила у бабушки Фроси в селе Игнатовка Ульяновской области. Помню, как она оживилась, засуетилась, ожидая возвращения пропавшего без вести сына Петеньки. В это время из Германии стали возвращаться советские военнопленные. В село вернулся один искалеченный солдат. Это известие всколыхнуло всю деревню. Сразу помолодевшая, обретя упругие движения рук, ставила бабушка на ночь в жаркий зев печи чугунный котёл со щами. «Вернётся сынок, а у меня щи горячие. Уж больно любил он щи из печи!». Она отправила на фронт сразу четверых своих сыновей. На Коленьку, морского пехотинца, скоро пришла проклятая повестка с известием о его героической гибели. Возвращение моего тяжело раненого отца, Шуроньки, из небытия пяти лет было чудом. Вернулся весь в орденах сын Митенька, лётчик — североморец. А вот Петеньку, младшего из сыновей, бабушка горестно ждала до конца своих дней. «Грех это — детей от матери отымать на войны», — убеждённо говорила она, сжимая жилистые руки крестьянки. Такие же слова я вычитала у графа Л. Н. Толстого. «Война есть убийство. И сколько бы людей не собиралось вместе, чтобы совершить убийство, и как бы себя не называли, всё равно это самый худший грех»

Виктор Черняк

Эвакуация

Витя в 1943 г.

Если бы победили они, они бы меня убили. Когда они напали на СССР, мне было два c половиной года. Они кинули бы меня в огонь, проткнули бы штыком, вырезали бы из меня внутренние органы, закопали бы живого, а может быть, подняв за ногу, ударили головой о стену. Моих бабушек и дедушек, родителей моих родителей, и всех их соседей — стариков с маленькими, как я, детьми — они загнали в реку и там с хохотом расстреляли, как в тире, потешаясь и показывая пальцем на уносимые течением тела.

Если бы моя старшая сестра гостила у наших бабушек и дедушек, как гостила каждое лето, ее бы тоже убили. У нее там были друзья — девчонки, мальчишки. Бегали босиком по улицам городка, купались в реке, воровали в садах яблоки, а по вечерам сидели на лавочке, рассказывали страшные истории про чертей на мельнице и немецких шпионов. В то лето родители, занятые работой, просто не успели отвезти ее к родным в Белоруссию. Они подумывали, не отправить ли заодно и меня — большой уже. К тому же бабушки-дедушки еще не видели своего московского внука.

Папа хотел сказать что-то очень важное, поглядывал на каждого из нас — на маму, на меня, на мою сестру, потом на стрижей за окном, хитро помедлил — догадайтесь, мол, сами. И вдруг сказал, что завтра у нас что — завтра у нас воскресенье, а погода у нас завтра какая — погода завтра у нас, правильно, хорошая. Мы с сестрой почувствовали что-то важное, верней, первая почувствовала она, а я увидел, что она почувствовала, и тоже почувствовал приближающуюся радость. И тут папа не выдержал и заявил: завтра все пойдем — угадайте куда… В кино, в цирк, кататься на метро, — закричали мы с сестрой. Да какая разница, главное — вместе. И тут папа сказал: завтра пойдем в зоопарк! Полночи мы с сестрой бесились, носились по комнате, прыгали и орали от радости, изображая тигра, медведя, слона и других зверей, а папа сердился, говорил, что он передумал — зоопарк отменяется, а мы ему не верили, потому что папа сердился не по правде, а только делал вид, что сердится. И мама тоже радостно сердилась и весело ругала папу: детям спать надо!

В зоопарк мы действительно не пошли, потому что в воскресенье началась война.

— Слышал? Сказали, что мобилизации подлежат военнообязанные, родившиеся с 1905 по 1918 год включительно, — мама показала на радио. — Значит, ты не подлежишь, старый уже.

Папа был ровесник века

— Если не ошибаюсь, — сказал он, — ты у нас врач, и значит, военнообязанная. У тебя какое военное звание? Лейтенант медслужбы? Старший лейтенант?

Мама не могла вспомнить, сказала:

— Ты думаешь? Но у нас дети.

В тот же день папа помчался в свой институт. Мобилизация началась через два дня.

Взрослые говорили: война, как будто знали, что это значит. Они что, не слышали? Чего они боятся? Разве Молотов не сказал: враг будет разбит, победа будет за нами…

— Товарищи! Граждане! Братья и сестры!..

— Тише, тише, Сталин говорит.

— Войну с фашистской Германией нельзя считать войной обычной… — сказал Сталин.

Папа был начальником учебно-оперативного отдела экономического института. Вместе с двадцатью семью такими же совершенно невоенными преподавателями и сотрудниками экономического института он ушел на запад — с отрядом народного ополчения.

Вечером в небо Москвы поднимались аэростаты, привязанные канатами к машине — воздушное ограждение города. На рассвете они опускались на землю. С наступлением темноты снова всплывали к облакам.

Через месяц, 21 июля в 22 часа 7 минут москвичи услышали из черной «тарелки» щемящий душу голос Левитана: «Граждане, воздушная тревога!»

Фашистские самолеты прорвались к центру города. Зловещий свист, а затем глухой удар от разорвавшейся фугасной бомбы. Не смолкал гул истребителей, непрерывно патрулировавших над столицей. В школах разместились госпитали, на стадионах — зенитки и прожектора. Сигналы воздушной тревоги звучали и ночью, и днем. При каждом налете, а их бывало по четыре-пять в сутки, фашисты обстреливали город из пулеметов.

Рядом с нашим домом в скверике (его называли «Маленький парк», в отличие от «Большого парка», который был в двух шагах) выкопали бомбоубежище. Деревянная лестница вела глубоко вниз, а дальше коридор приводил в помещение, где стояли скамейки, как в кинотеатре, только экрана не было и фильмы не показывали. Люди просто сидели и ждали. Электрические лампочки свисали с проводов, раскачивались от взрывов наверху. Девушка с двумя сумками — противогаз с плоской железной банкой и санитарная с красным крестом — говорила, кому куда пройти, где находится титан с водой и вообще — где что, и приносила детям игрушки. Приближение линии фронта быстро сократило время, отводившееся для укрытия населения в убежищах, до 5—10 минут. Но иногда и этих минут не было, и бомбы начинали падать сразу за подачей сигнала тревоги. Случалось и такое, что после сигнала «Отбой» вновь звучала сирена, возвещавшая о новом воздушном налете.

По домам развозили черную плотную бумагу — маскировать окна. Хорошо, что у нас в комнате было только одно окно. На стекла наклеивали крест-накрест полоски белой бумаги — защита от воздушной волны, хоть какая-то. К домам на грузовиках подъезжала бригада стекольщиков, человек десять, в основном, женщины. Бомбежки были каждую ночь, профессия стекольщиков стала весьма востребованной.

Немецкие танки подошли к Волоколамскому шоссе, ждали, когда им подвезут горючее, чтобы мчатся дальше по Ленинградскому шоссе к улице Горького — к Кремлю, их самолеты пролетали над нашим домом, сбрасывали бомбы и фугасы где-то рядом — на Красной Пресне, на Боткинскую больницу. Немцы приближались, они были уже в 80—100 километрах от Москвы — час-полтора езды. В случае прорыва противника тысяча предприятий будут взорваны — списки уже подготовлены.

Эшелоны и машины, груженные скарбом и работниками правительственных учреждений, потянулись на Волгу. Москва больше не столица, теперь столица СССР город Куйбышев.

Почему они нам ничего не говорят? Почему не информируют население о событиях? Что за движение по Горьковскому шоссе? Говорят, рабочие напали на проезжавшие по шоссе Энтузиастов автомашины с эвакуировавшимися и начали захватывать их вещи, свалили в овраг шесть легковых машин, кричали: а то сбегут с награбленным добром.

— Ты кто? А ну показывай, что в машине? Продукты, гад? Бежишь, гад? Знакомая рожа: ты что ли помощник директора по кадрам Рыгин? — Рабочие избили его.

— Товарищи, немедленно прекратите панику.

Рыгина арестовали, зачинщиков — тоже. В городе начались погромы. Разбивали склады, грабили имущество, искали начальство. Работники Микояновского комбината растаскивали продукцию по домам, на обувной фабрике «Буревестник» снесли входные ворота. У ворот автозавода имени Сталина собралась большая толпа — около полутора тысяч человек — требовали зарплату. Охрана не пропускала. В ход пошло оружие пролетариата — вахтеру булыжником проломили голову, избили милиционеров.

По городу метались слухи:

— Говорят, задержали шпиона.

— Слышали, поймали мужчину — подавал сигналы фашистским летчикам.

— Будут новые продовольственные карточки.

— Около Каменного моста возвели сад.

— Сад? Как сад? Врут, конечно.

Но сад действительно был. Только нарисованный на асфальте. Для дезориентации немецких летчиков.

Город маскировали — «делали» новую планировку улиц и площадей. Площади около Кремля — Манежную, Красную, все Садовое кольцо «застроили» фанерными домами. На заводских заборах были нарисованы яблоневые деревья. На месте Мавзолея «вырос» двухэтажный дом с мезонином.

Осенью моя сестра должна была идти в четвертый класс. Стало ясно: занятий не будет. В классах и в школьном дворе проходили учения по противохимической обороне. С противогазами, носилками.

21 октября появился приказ о возведении на улицах и площадях города баррикад.

Мама работала детским врачом в районной поликлинике, в конце октября она схватила меня и мою сестру, и, как велел перед уходом на фронт папа, увезла на восток — на Урал, в Свердловск, в эвакуацию.

Трое суток ехали мы в теплушке, в вагоне было сорок человек — женщины, пожилые мужчины. Так что в дороге было тепло. Когда приехали, они удивились: разве с нами были дети?

Мама оставила меня с сестрой на вокзале — сторожить вещи, и куда-то ушла выяснять — что и как. Мамы не было долго, стало темнеть, мы замерзли, прыгали, сестра согревала мне ладони дыханием.

В деревянном одноэтажном доме на окраине Свердловска в поселке Челюскинцы мы жили два года и два месяца. Зимы в это время в Свердловске были холодные. Нас поселили в квартире Губайдуллина, рабочего железнодорожного депо, в дальней комнате. Сам Губайдуллин, его жена Анна и их четырнадцатилетняя дочь Виля, жили в проходной комнате с множеством вышитых салфеток на тумбочках, на комоде, буфете, на подушках — повсюду.

Не помню, чтобы там было лето. Мама одевала меня и, одетого, укутывала в одеяло, обвязывала шарфом и на санках отвозила в детский сад. Однажды по дороге я скатился с санок, лежал в снегу и молчал. Мама почувствовала пропажу не сразу — прохожие закричали.

В детском саду было очень светло и жарко, дети строили на ковре из кубиков дома, игрушек было много, а среди них маленький игрушечный самовар, который я хотел украсть, верней, унести к себе домой без спросу, но почему-то побоялся. Воспитательницы, усадив детей в круг, читали сказки. Дети пели песни. Потом игрушки убирали к стене, и в комнате расставляли столы и стулья — для обеда. Я плохо ел и мешал другим. Меня наказывали — ставили в угол носом в стену, чтобы подумал. После обеда в комнате расставляли раскладушки. Мне говорили: не хочешь спать — лежи тихо, не мешай другим. Я укрывался одеялом с головой, там было хорошо. К Новому году воспитатели поставили елку с игрушками, бусами и стеклянной звездой на макушке, мальчиков нарядили в военные гимнастерки и настоящие пилотки и сфотографировали. Беззубые четырехлетние солдаты с пухлыми губами.

Я не умел завязывать шнурки на ботинках. Прикладывал один конец шнурка к другому, но ни узел, ни бантик не получался. В детском саду мне помогала девочка по имени Клара, которая «у Карла украла кораллы». Воспитательницы смотрели и смеялись, их эта сценка умиляла, а дети — хором дразнили нас: «жених и невеста из соленого теста».

Детский сад я не любил. Наверно потому, что там надо было слушаться, а у меня «кнопка в одном месте», как сказала сестра. Меня отчитывали, ставили в угол и забывали там, а девочка Клара жалела меня, сама сказала об этом мне.

В Свердловске я часто болел: ангина, корь, свинка — весь набор. Болеть я любил: все жалеют, разговаривают со мной, а главное — оставляют дома. Перед сном я кричал: «Хочу девку!» Это вошло в семейные легенды, как и мое падение с санок. У нас был бархатный коврик с вышитой девочкой — вроде Красной шапочки, которая выходила по тропинке из леса. Она была моя первая любовь. Когда я болел, то весь день до вечера я был дома один, рассматривал морозные узоры на окне, строил из подушек крепость под столом, перевернув стул, стрелял из его ножек по врагам, рисовал танки и самолеты-истребители, называл их «ястребители», по имени хищной птицы. В доме было очень тихо. Играя или рассматривая фотографии в альбоме, который мама привезла с собой, я засыпал прямо на полу. Однажды я проснулся и посмотрел на окно. В тот день морозных узоров не было, — стояла оттепель, окно оттаяло. Вдруг надвинулась тень, за окном во всю его высоту возник человек. Это был страшный оборванный старик с черной бородой и мешком на плече. Старик прислонил ладони и нос к стеклу, чтобы разглядеть меня в доме, а, увидев, позвал ладонью к себе на улицу. Я забился под стол, сидел там до вечера, боялся выглянуть. Вечером я рассказал о старике. Мама сказала, чтобы я не подходил к окну. Сестра сказала, что это нищий, в районе все его знают, он не злой. Еще сестра рассказала, что в булочной у одной женщины украли хлебные карточки на целый месяц, она страшно ревела.

Мама работала в детской поликлинике на полторы ставки, до самой ночи, часто и ночью дежурила. Автобус не ходил, к темной окраине приходилось добираться пешком. Иногда маме удавалось забежать домой среди дня — накормить меня. Однажды утром мама довела меня до калитки детского сада и заспешила на работу. До дверей я дошел сам. Меня встретила повариха, она очень удивилась: в саду карантин, почему тебя привели? Мама не знала, я ведь болел и не ходил в садик две недели. Весь день повариха возилась с кастрюлями, мыла полы, а когда мы с ней ели суп с лапшой и компот из шиповника, рассказывала всякие истории из свой запутанной жизни, которые я не понимал. На дощатом полу лежала собака, тоже слушала истории и ела суп. Иногда она вздрагивала, потому что все понимала.

Сестра с утра до вечера пропадала в школе — там и обедала (школьникам выдавали талоны), готовилась к праздничным концертам, ходила с классом в госпиталь — читала раненным солдатам стихи Багрицкого. По воскресеньям она вышивала для солдат кисеты и варежки. Вечером мама возилась со мной — отмывала в тазу, осматривала (она же врач), кормила из ложечки, разговаривала. Самая счастливая минута — в глаза попадает мыло, щиплет, я ору, а мама ладонью вытирает мое лицо, и еще — мамина ладонь на моем лбу — не горячий ли? Сестра шумно рассказывала маме о своей школьной жизни, о каких-то девчонках, обижалась, что меня мама любит больше, чем ее. Тут я давал себе волю, проявлял характер. Капризничал, отталкивал тарелку, вопил, не хотел спать — делал, что хотел, меня все равно любили больше всех.

Неожиданно в Свердловск приехал папа. Из кемеровского госпиталя. Он возвращался на фронт после ранения осколком. Осколок удалили, но папа с трудом поворачивал шею, вокруг шеи была большая, как шарф, марлевая повязка. Папа вынул из вещмешка кусок сахара и банку тушенки. Он подсел к столу, даже шинель не успел снять. Мама спрашивала: «Болит?» Грузовик стоял у забора, сигналил, торопил.

Ночью я лежал с открытыми глазами, смотрел в потолок и думал о своем красном слоне, который сидит и ждет меня дома в Москве, думал о маме и папе, о сестре. Хорошо помню, что в самом раннем детстве ночью я думал, пока ни засыпал. Если бы я не думал, было бы очень скучно. Я слушал, как за дверью в комнате хозяев Виля шумно писает в таз.

Хозяйка дома Анна была немка. Как и все ее родственники — немцы Поволжья, живущие там с незапамятных времен. Губайдуллин и она познакомились в столице советских немцев в городе Покровске (с 1931 года — город Энгельс) недалеко от Саратова. В Доме культуры на вечере ударников соцтруда. Губайдуллин работал на заводском грузовике, Анна к тому времени окончила девятилетку, поступила в техникум, но ушла работать в библиотеку, потому что родители работали и сестры тоже. При ней в печку бросали учебные пособия, книги «врагов народа» и немецких историков.

Мама рассказала, что Анна и муж нежно любили друг друга, как в кино. Однако родственники не одобряли замужества Анны, хотя уже появилась Виля. Молодожены обиделись и уехали на Урал, на самые главные стройки социализма. Здесь и живут с тех пор. До войны по воскресеньям они втроем ходили в театр и в парк культуры, покупали пирожное и газированную воду с клубничным сиропом. Когда немцы перешли границы Советского Союза, всех родственников Анны, весь народ, переселили в Казахстан — в Караганду и Джезказган, (теперь Жезказган), где в шахтах добывали уголь и медь. В конце августа 41-го года вышел указ Президиума Верховного Совета «О переселении немцев, проживающих в районах Поволжья». В Указе говорилось о десяткх тысяч шпионов и диверсантов среди немецкого населения, население обвинялось в сокрытии врагов советской власти и советского народа. Республика немцев Поволжья была ликвидирована. Депортировали свыше 400 тысяч немцев. Говорили, что по сигналу из Германии они должны были произвести взрывы. Но ни одного шпиона так и не удалось обнаружить и ни одного взрыва не прогремело.

Анна сильно испугалась. Ходила по комнате, держа руки на груди, и твердила, что за ней сейчас придут, ее арестуют как немецкую шпионку. Прислушивалась к разговорам прохожих за окном, к каждой проезжающей машине. Работать она уже не могла, и когда ненадолго сознание возвращалось, она приходила в ужас, оттого что не на работе и что идет война с немцами. Ее уволили, отбирать продуктовые карточки не стали, но в конце месяца новых не выдали. Анна осталась сидеть дома. Глухой сумрачный страх не покидал, превращался в ужас, в кошмар. Она стонала во сне. Жила, как в тумане. И так изо дня в день. Пришла какая-то женщина с ее работы и долго о чем-то разговаривала с моей мамой. Анна сидела у стола, где раньше читала книги. Просто сидела, прижимая кулак к губам, глаза, наполненные ужасом, стали огромными и ничего не видели. Анна перестала узнавать людей, даже своего Губайдуллина и дочь Вилю. Она всех боялась, вжималась в стул, когда к ней приближался Губайдуллин. Про Вилю она совсем забыла. И со страхом смотрела на нас, чужих людей, когда мы проходили через их комнату.

Однажды за ней пришла машина. Два низкорослых санитара в белых халатах поверх пальто увели Анну под руки. Она покорно ушла с ними. Я смотрел в окно, видел, как они помогли ей сойти с крыльца по ледяным ступенькам и забраться в высокий закрытый брезентом кузов машины. Губайдуллин в это время был на работе, испуганная Виля сидела в нашей комнате и дрожащей рукой читала бумаги, которые ей оставили санитары.

Мама боялась оставлять меня одного дома. Но что поделать, приходилось. Вечерами Губайдуллин приходил домой и сразу ложился спать. Спал он на голом полу под кроватью. С тех пор, как в доме не было Анны — только под кроватью. Он перестал есть дома, а, может быть, вообще ничего не ел. Он плакал как-то внутри себя. На него страшно было смотреть — большой мужик беззвучно плачет и вдруг, как зверь, начинает выть — протяжно, глядя в потолок и сжимая черные кулаки. Без Анны он не мог жить. Мама усаживала меня к себе на колени, я прижимался к ней. Ужин, который мама оставляла для Вили, девушка вечером уносила отцу. Но он не прикасался к тарелке, еда остывала и ее съедала Виля. Губайдуллин сам стал как сумасшедший, все время думал о своей Анне, что-то бормотал. Вечером испуганная Виля сидела в нашей комнате, она переселилась к нам, делала уроки и со страхом уходила в свою комнату спать.

Потом в дом пришли какие-то люди и сказали, что Губайдуллин попал под поезд, а у них на работе всем кажется, будто он это сам — шел, шел и вдруг лег на рельсы перед самым паровозом. Виля получила паспорт и поехала в клинику к матери, Анна ее не узнала. И тогда Виля уложила одежду в вещмешок и исчезла, не пришла ночевать и больше дома не появлялась. Мама написала заявление в милицию. Дежурный спросил, сколько девушке лет, и они не стали ее разыскивать: война, не до того было.

Наша армия наступала. Я рисовал самолеты с большими флагами. Красного карандаша у меня не было, но и так ведь понятно. 9 июня 1943 года Юрий Левитан последний раз объявил воздушную тревогу. Мама ходила в какие-то учреждения, собирала нужные справки, чтобы мы уехали из Свердловска.

В Москву мы вернулись в январе 44-го, мне было пять лет. Еще шла война, но черные шторы с окон разрешили снять. У подъезда стояли сугробы. Мама с моей сестрой надели на меня валенки с галошами, пальто, подняли воротник, и под воротник повязали шарф. Шапка с завязками под подбородком, варежки на резинке — чтобы не потерял. В таком виде сестра вывела меня на улицу и поставила у подъезда. Там я и стоял, пока сестра бегала в другой подъезд к своим довоенным подружкам.

Мама открыла ключом дверь, и мы увидели нашу комнату с большим окном во всю стену, столом и печкой-буржуйкой, труба которой выходила в форточку. Пол был завален разодранными книгами. До нашего возвращения у нас в комнате жила семья истопника. Они топили буржуйку книгами и мебелью. Мама вместе с домоуправом пошла к истопнику в котельную, забрала нашу швейную машинку, чайник и еще кое-какие вещи. Жена истопника сказала:

— Может, зайду приберусь. Мы думали: вы не вернетесь.

Мама долго не могла переступить порог и войти в комнату, боялась наступить на истерзанные книги. Мы с сестрой тоже стояли у порога, смотрели в комнату.

— Война. Что поделаешь? — вздохнула мама.

Я заревел: если уж мама не знает, что делать…

Это оказалось то, что надо, — заплакать, чтобы старшие пришли в чувство.

S Я не видел в комнате красного слона, о котором думал по ночам в эвакуации. Резиновый слон с поднятым хоботом. Я думал: он меня ждет, а он не ждал. Я искал слона в пустой комнате. Я поднял с пола несколько цветных картинок — девушки прыгают через быка, синее ясное небо — такого не бывает.

Мама сказала:

— Придется начинать с начала. Только бы папа…

Зоя Морева

А война все шла и шла

Шанс

Середина сентября 1941 года. Наш эшелон едет на Восток. Харьковский завод эвакуирует на Урал семьи своих сотрудников, точнее, женщин и детей. Место назначения известно немногим. На платформах между товарными вагонами-теплушками едут укрытые брезентом станки завода. Четырнадцать суток пути. Бесконечно долгие и тревожные дни и ночи.

Под равномерный стук колес наш вагон раскачивается и поскрипывает. На двухъярусных нарах слева и справа от входа располагаются по две — три семьи. На один вагон — один мужчина. Он опекает всех: раздает еду, воду, снабжает нас полученными на остановках новостями. Самой черной завистью завидую я его детям: их папа рядом. Такой жгучей зависти я больше никогда в жизни не испытывала. Наш папа остался в Харькове с небольшой группой, которая взорвав завод, покинула город на грузовике, когда немцы уже входили в него со стороны Холодной Горы. Но это мы узнали позже. Отец рассказал нам то, что можно было рассказать.

А пока мы: моя мама, моя четырехлетняя сестренка Галочка и я, девяти лет, не знали, увидимся ли когда-нибудь с папой. Щемило сердце, когда он целовал нас при прощании.

— Береги детей, Олюська, — были его последние слова жене.

Мы не знали, доедем ли целыми и невредимыми до пункта нашего назначения: немцы каждую ночь бомбят железную дорогу и железнодорожные станции.

В те времена мы были атеистами, но казалось, что наш эшелон сопровождает Ангел-хранитель: то поезд останавливается посреди степи, не доезжая до станции, когда ее бомбят, и от содрогания земли вагон подпрыгивает на рельсах, то следующую станцию бомбят после того, как мы благополучно ее проскочили.

Моя мама — натура художественная — смотрела в расположенное под потолком крошечное окошко без стекла, как в ночном небе пролетают трассирующие пули, оставляя за собой зеленый свет.

— Посмотри, Зоечка, как красиво! — звала она меня к окошку. Но я боялась заглянуть в него и уговаривала маму отойти подальше вглубь вагона.

Наконец, опасная территория осталась позади, и нам объявили, что мы миновали Москву. Мы в безопасности! Ура! Всеобщее облегчение и радость на лицах взрослых и детей. Мы остались живы. Ясный, теплый, солнечный денек будто ликовал вместе с нами и обещал долгожданное спокойствие и уверенность в жизни. Как выяснилось позже, не все эшелоны дошли. Попали под бомбежку.

Поезд затормозил и остановился на огромной поляне, окруженной березовым лесом. Вся поляна была уставлена кучками заготовленных березовых поленьев. Красота кругом необыкновенная. Земля покрыта еще зеленой травой, вокруг белоснежные стволы берез с золотыми кронами на фоне безоблачного голубого неба. Сегодня, когда я пишу эти строки, я ничего не приукрашиваю: этот день запечатлелся в памяти навсегда, пока я жива, он во мне.

Раздалась команда: «Выходить! Стоять будем долго». Впервые за несколько дней пути двери теплушки раздвинулись до отказа, радостные дети и взрослые спрыгивали на землю. Звонкие голоса и смех разнеслись над поляной. Моя мама почему-то не решилась покинуть теплушку. Мы втроем, стоя в широком проеме вагона, грелись на солнышке и наслаждались мирной картиной.

Неожиданно раздался рокот мотора самолета, за ним и сам самолет вынырнул из-за леса. Он летит на бреющем полете, а на крыльях — кресты. Какой-то миг самолет прямо перед нашими глазами, мы видим под стеклянным колпаком летчика в шлеме и больших очках. Мы видим его жесткое лицо, казалось, он тоже смотрит на нас. Жуткая минута. Самолет летит к паровозу. Даже ребенку ясно, бомбят с головы поезда.

Все кто был на земле, бросились в сторону леса, кто-то полез под вагон. Мы же продолжали стоять в открытом проеме, только мама обняла нас покрепче. Я понимала, что спасения не будет. «Вот ты какая, Смерть, неизбежная, безжалостная», подумала я в эту долгую-предолгую минуту. Страха я не почувствовала, только было обидно, что прожила я на свете так мало, меньше десяти лет. Больше ни о чем не успела подумать.

Самолет быстро долетел до паровоза, пошел на вираж и… скрылся за лесом.

«Почему?», гадали мы тогда. «Почему?», задавали мы себе этот вопрос уже после войны.

Главное — нам дали шанс на жизнь.

Мое первое научное открытие

На дворе зима 1941 года, необычно холодная для Урала. Морозы стоят тридцатиградусные. Воздух холодный и плотный, кажется, вот-вот треснет, как стакан из тонкого стекла, недаром говорят «трескучие» морозы.

Снег под валенками скрипит. Много его навалило: все улицы в снегу, и никто его не убирает. Чуть расчистят от своего дома тропинку и всё, остальные тропинки прохожие сами протопчут. Не убирают снег не потому, что люди ленивые, а потому, что идёт война, и все работают для победы над врагом, а она будет, ой, как нескоро.

Бегу я по улице тёмным вечером к своей однокласснице за учебником русского языка. Она девочка местная, а мы эвакуированные: местные ребята делятся своими учебниками. На один учебник два-три ученика и уроки делаем по очереди.

Я передвигаюсь бегом, потому что мороз за нос и щеки так щиплет, ух!

Вокруг — ни огонька, ни фонарей, ни электрического света из окон. Всё электричество — для завода, делающего танки. А в тёмных окошках виден еле заметный огонёк от коптилок. Коптилка — это самодельный осветительный прибор, состоящий из маленькой бутылочки с керосином, у которой имеется металлическая насадка с фитилём или скрученной верёвочкой. Они намокают и загораются, когда поднесёшь к кончику лучинку из печки. Вот тебе свет, чтобы уроки делать, и тепло, чтобы руки погреть.

Бегу я, и света на улице мне не надо: всё бело кругом, а чёрное небо звёздами усеяно. Кажется, что они потрескивают, позванивают на морозе.

Вот и дом одноклассницы. Имя её сейчас уже не помню…

Прибежала, снег с валенок веником обмела, нельзя лужи на полу оставлять.

А девочка мне и говорит: «Посиди немного, я ещё упражнение не доделала.»

Ничего не поделаешь, села к столу, сижу, вокруг поглядываю. А смотреть не на что. Дом мне кажется пустым, так мало в нём вещей, а едой и вовсе не пахнет.

Рядом с коптилкой лежит учебник: «Немецкий язык для 5-го класса». Это не наш учебник, а другой девочки, тоже эвакуированной, как и я. Мы-то пока в третьем классе учимся.

Лежит этот учебник и словно меня к себе подманивает. Беру его в руки, открываю, листаю: тексты, картинки с подписями. Первую страницу занимает большущая картинка: озеро, а в нём две девочки купаются и подпись под ней. «Anna und Marta baden.» Что ж тут не понять? Купаются Анна и Марта.

Но я забежала вперёд, картинка меня заманила.

Конечно, в начале учебника был алфавит, столбик букв: слева — немецкие, справа — русские. Рассматриваю буквы. Оказывается, много одинаковых с русскими, есть слегка похожие, есть совсем иностранные.

Память у меня была хорошей, особенно зрительная: посмотрела, сфотографировала и спрятала фотографию в ящичек на долгие годы. И сейчас некоторые буквы сами в память запрыгнули.

— Готово, — сказала девочка, протягивая мне учебник. Я беру его, но не бегу домой, а иду в задумчивости: в голове у меня впечатление от учебника немецкого языка.

Только зашла в дом — сразу за карандаш и клочок бумаги, хочу проверить, какие буквы запомнила. Хочется написать что-нибудь по-немецки. Старательно вывожу слово: derewo. Читаю про себя. «Ух, ты! Как же здорово вышло!» потом читаю вслух.

Стоп! Стоп! Что же это такое получилось? Это же не немецкое слово, а русское, написанное немецкими буквами! Вот так незадача! Как же по-немецки сказать «дерево», не знаю. Знаю только «Hände hoch!» — «Руки вверх!» Это я слышала на улице от мальчишек.

И стало мне не по себе, будто в глазах потемнело. Только что мир вокруг был ясным, понятным, мир родного языка.

А тут вдруг — чёрный бархатный занавес, а за ним непонятный мир другого языка, наверное, такой же огромный. И, если я вдруг захочу его узнать, то надо этот мир высветить, чтобы можно было различать слова и многое другое, чего я ещё не понимаю. И тут мелькнула мысль: а что, если попробовать освоить это пространство, и жить в нем, все понимая?

Попробовала! И стал немецкий язык на долгие годы жизни моей профессией.

Елка

Скоро Новый Год, 1942-ой. День за днем приближается его приход, и хотя идет война, страшная, жестокая, приносящая людям много трудностей и горя, хочется праздника, особенно нам, детям. Хочется попеть, поплясать, поводить хоровод у новогодней елки и подарки хочется получить

Мы с сестрой Галочкой мечтаем о домашней елке. Будет ли она у нас, неизвестно. А если будет, то какая? Сегодня 30 декабря, а елки нет.

Неожиданно раздается стук в дверь, и на пороге появляется папин шофер с небольшой сосенкой.

Сразу запахло свежестью и сосновой смолой. Ох, и рады же мы были! Но, тут же призадумались: украшать елку чем будем? Мы не дома, в Харькове, мы в эвакуации, в Челябинске, и никаких елочных игрушек у нас нет. Нет ни Деда Мороза, ни Снегурочки. Все сверкающие, переливающиеся шары и бусы, золотые и серебряные канители и дождик, разноцветные картонные рыбки и зайчики, ватные яблоки и груши, бумажные гирлянды флажков, — все осталось там далеко, дома. Купить в магазине елочные украшения невозможно, нет таких отделов в магазинах — война!

Долго горевать не пришлось, голос мамы побуждает нас к действию: «Будем сами делать игрушки!» У моей мамы был художественный вкус, и она многое умела мастерить.

Быстренько беремся за дело. У нас есть цветные карандаши, бумага, ножницы, нитки и клей.

— Сначала сделаем цепь, длинную-предлинную, — говорю я. Мы соединяем кольца из тонких полосок бумаги, раскрашенных разным цветом, в длинную цепь и развешиваем на елку.

Мама показала нам, как делаются бонбоньерки. Лист бумаги складывается многократно так, что получаются четыре крошечных кармашка, а к их кончикам, снизу, пришивается бахрома из нарезанной бумаги.

Затем мы складываем бумажные кораблики. Это занятие нам давно знакомо. На борту каждого кораблика мы рисуем красные звезды. Бонбоньерки и кораблики равномерно развешиваем на ветках.

И тут кто-то вспоминает наши картонные и ватные зверюшки, балеринки и куколки.

— Сделаем, сделаем такие! — кричим мы с сестрой. Мама снимает с пузырька с микстурой гофрированный кружок белой бумаги — готовая юбочка для балерины! А нарисовать и вырезать туловище труда не составляет.

Наконец, игрушки готовы, елка наряжена. Мы смотрим на нее, любуемся.

— Ой, — воскликнула вдруг Галочка, — а снежинки забыли!

Бумаги на снежинки почти не осталось, но из маленьких обрезков нам удалось сделать несколько снежинок, непохожих друг на друга. Мы разложили их по веточкам, наколов их на иголочки. Вот теперь, действительно, все!

Поздно вечером пришел с работы папа и ахнул.

— Ай да молодцы! Красивая у нас елка! Такой второй нет на целом свете. А когда повесим на нее несколько яблочек и конфеток из подарка и маминых пряничков, тогда получится настоящая новогодняя елка.

Вот так мы сделали себе праздник.

Ябеда

Идет урок. Мы сидим по трое за партой. Голос учительницы Марии Владимировны слабо доносится до меня, да видно ее плохо из-за сидящих впереди учеников. Я не знаю всех, кто учится в нашем четвертом классе — появится новенький, проучится месяц-другой и куда-то исчезает, уезжает на новое место жительства. Класс напоминает мне вокзал.

Я тоже была новенькой, эвакуированной, «выковыренной», как называли нас местные дети. За моей партой кроме меня сидят еще две девочки: рядом Люда Гаврилова, а за ней — я не помню, как мы звали ту девочку, только слышу, как гордо она произнесла свое полное имя — Конкордия Константиновна Карблер. Она была крупной, высокой и казалась мне взрослой.

С Людой Гавриловой мы тихо разговаривали на уроках, сравнивали друг друга.

— Какие у тебя красивые пальчики, — говорила она мне, глядя на мою руку и показывая свою длинную узкую ладонь. Сама она была немножко нескладная, неуклюжая. Но у нее были изумительные глаза, темно-карие, бархатные, в пушистых черных ресницах. Она была тоже из эвакуированных.

С местными девочками я не дружила, а с мальчиками и подавно. Местные казались мне грубыми, они говорили «чо» вместо «что», а я — «шо». Так меня и дразнили.

Однажды слышу я на переменке, как шушукаются местные девчонки, и до меня доносятся слова:

— Давайте завтра после уроков побьем Людку Гаврилову!

Я не поверила своим ушам. За что? Она же им ничего плохого не сделала! Не была способна на дурные дела эта тихая добрая девочка.

Что делать? Как мне спасти Люду? Подойти к агрессивно настроенной ораве и сказать, чтобы они не делали этого? Но они меня слушать не станут, не было у меня тогда авторитета, для них я была «шо» и «выковыренная». Предупредить Люду об опасности? Но она и не сумеет постоять за себя.

Ябедой я до этого случая никогда не была, знала мамино наставление: «Доносчику — первый кнут». Но тут решилась на отчаянный шаг — рассказать все учительнице.

Обычно Мария Владимировна просила кого-нибудь из учеников проводить ее до дому и донести стопку наших тетрадей. Я вызвалась ей помочь. По дороге, испытывая мучительный стыд, я, набрав воздуху, выпалила: «Завтра девчонки собираются бить Люду Гаврилову». Ох, и стыдно мне было ябедничать! Но другого способа спасти Люду я придумать не смогла.

Мария Владимировна меня успокоила и даже похвалила. Но на душе у меня было скверно.

На следующее утро урок начался со строгого приказа учительницы: «Встаньте те, кто собирался бить Люду Гаврилову!» И почти все девочки встали, а я продолжала сидеть. Мария Владимировна говорила им что-то назидательное, я не слышала ее слов. Я понимала, что подружиться с местными девочками мне долго не удастся. И не ошиблась. Так и случилось, они объявили мне бойкот. На своей собственной шкуре я поняла значение этого иностранного слова.

Но время идет, и все проходит. Прошел и мой бойкот. Учеба и общие пионерские дела нас сдружили. А еще больше нас объединяла общая беда военного времени, когда приходилось делиться всем: учебниками, бумагой, карандашами, чернильницами.

Местные девочки стали на долгие годы моими хорошими подругами. Но я не забыла свой проступок, и даже сегодня, вспоминая, ощущаю себя как доносчицу, поступок как маленький донос, и на душе у меня нехорошо от того, что ничего другого я не сумела придумать. А, наверное, можно было.

Все для фронта, все для победы!

В дни войны этот лозунг можно было встретить повсюду: в кинотеатрах, в заводском клубе, продуктовых магазинах, на улице.

Невольно я задавала себе вопрос: а мы, школьники, что можем сделать для фронта? Однажды мы спросили нашу учительницу Марию Владимировну, и она сказала: «Ваш вклад в победу — хорошая учеба, старайтесь учиться на отлично». Мы пытались, но не очень хорошо это у нас получалось.

Сейчас я хочу рассказать не об учебе, а о том, что мы, дети, делали для фронта и победы.

Посылки бойцам

Фанерные ящички посылок на 2—3 килограмма мы наполняли с любовью. У кого были бабушки, умеющие вязать, те приносили шерстяные носки или варежки, остальные шили кисеты для табака и махорки. Помню свои кисеты. Мама застрачивала на машинке сшитый мною мешочек, на котором я вышивала стебельчатым швом дымящуюся трубку и мое пожелание: «Сядь, товарищ, закури!» Кисет, туго набитый табаком из папиного пайка, завязывался тесьмой или веревочкой.

К посылке прилагались письма личные и коллективные — от всего класса. В письмах мы просили фронтовиков бить фашистов и приближать победу. Мы рассказывали о наших школьных делах, о стенгазетах и «Боевых листках», в которых мы критиковали лентяев и драчунов. Письма содержали наши рисунки, раскрашенные моими цветными карандашами. У меня, единственной из эвакуированных, были цветные карандаши: мама придавала большое значение рисованию и цветные карандаши мы взяли с собой.

Концерт в госпитале

Заходит в класс пионервожатая и говорит командным голосом:

— Завтра даем концерт в госпитале. Готовьтесь!

А у нас программа давно готова: прежде всего национальные танцы — русский, гопак, лявониха, лезгинка и, конечно, матросский танец. Участников было мало, и каждый танцор, том числе и я, исполняли все танцы. Кроме танцев обязательным номером был хор, то есть любое число поющих, более трех. Пели все артисты без исключения, сменяя друг друга. Ни один концерт не обходился без декламации. Читали стихи о войне, о природе, о временах года. Я любила участвовать в концертах, а декламацию любила больше всего.

Но посещение госпиталя вызывало во мне определенное напряжение. Я как будто съёживалась, боясь впустить в себя атмосферу госпиталя.

Первое, что я ощущала, входя в госпиталь, — неприятный, тяжелый запах гноя, запекшейся крови, карболки и еще чего-то медицинского, чему я не знала названия.

Госпитали обычно располагались в школьных зданиях. Концерт проходил в широком светлом коридоре, в котором рядами стояли стулья, табуретки, низенькие скамеечки.

Ходячие раненые с перевязанными головами, руками и ногами в гипсе, с костылями и палками с грохотом рассаживались по местам. Рядом стояли или сидели одна-две медсестры или нянечки.

Раненые аплодировали нам от всего сердца. Некоторые номера вызывали овацию, например, когда трехлетняя дочь нашей учительницы без объявления номера забралась на стул и рассказала детский стишок.

Но бывало и так, что кто-то из раненых вставал и уходил во время концерта. Я думала: может быть, у него сильно разболелась рана, а, может быть, у него погибли дети, или он не знал, где они, живы ли они, и ему было больно смотреть на других детей. Это я уже тогда понимала, и не чувствовала обиды за то, что он не досмотрел до конца наш концерт.

Мое пионерское лето

Челябинский тракторный завод (ЧТЗ), в который влились эвакуированный Кировский завод из Ленинграда и 75-ый завод из Харькова, шефствовал над двумя школами района — мужской и женской. Завод был нашим зимним и летним Дедом Морозом. Во время учебного года нас бесплатно подкармливали в школе. На перемене в класс вносили поднос с маленькими булочками и горкой сахарного песка. Каждому полагалась одна чайная ложка сахара, насыпанная на разрезанную булочку. Иногда на булку накладывалось немножко мандаринового варения. А летом у нас был пионерский лагерь.

Родители получали бесплатные путевки от завода, но десять или четырнадцать дней надо было проработать в совхозе.

Совхоз находился недалеко от города Миас Челябинской области. Через дряхлый штакетник располагалась биостанция знаменитого «Зубра» — выдающегося биолога Н. В. Тимофеева-Ресовского. На расстоянии вытянутой руки мы видели «тётенек и дяденек» (так мы называли этих самоотверженных ученых), и нам никто не рассказал, с кем мы были рядом. Вот так иногда в жизни проходишь мимо, мимо, мимо…

Вернемся к жизни в совхозе. Жили мы в сарае, скорее всего это был сеновал без потолка. Высокая бревенчатая стена разделяла его на две части. За стеной жили мальчишки из какой-то школы, которые вечерами пели хулиганские песни. Было очень неприятно.

Спали мы на нарах, на которых лежали набитые соломой матрасы, а днем мы собирали черную смородину.

Агроном сказал нам: «Ешьте, сколько захотите, только не объедайтесь». Ягоды! В войну! Он рассказал нам, что в конце срока подсчитают собранное нами, и мы получим соответствующий заработок.

Я работала медленно, старательно, чисто. В моей корзинке лежала только спелая ягода и ни одного листика или веточки не было в ней. Домой я привезла в качестве заработка два килограмма черной смородины. А одна девочка, рослая, крепкая, заработала двенадцать килограммов.

Папа, мама и младшая сестренка были рады вкусной ягоде и моему первому заработку.

Работали мы, наверное, часа четыре, только до обеда, но все время ярко светило солнце, было жарко, и мне хотелось спрятаться в тень. Но тени не было, зато кормили нас вкусно и сытно.

А потом был пионерский лагерь. Он находился недалеко от города на берегу большого соленого озера Смолино. В березовой роще были живописно разбросаны небольшие, непохожие друг на друга деревянные дачи, в каждой из которых размещался один пионерский отряд.

В день приезда дети сбрасывали с себя жалкую одежонку и облачались в чистую форму, начиная от носков и кончая панамками. Все были равны, выглядели одинаково и вид у пионерского отряда был аккуратный. Ближе к концу войны лагерь получил от завода новые разноцветные формы, так что каждый отряд имел шорты и пилотки своего цвета.

Худеньких полуголодных детей в лагере откармливали, не отказывали в добавке. Некоторые ребята съедали по нескольку порций второго блюда, не на спор, а потому что никак не могли утолить чувство голода. Многие дети страдали от болезненных фурункулов.

Жизнь в лагере била ключом, мы были увлечены и делами и играми. Распорядок дня строго соблюдался: утром — зарядка на общей площадке под баян или аккордеон, потом линейка с поднятием флага. Три раза в день звучал горн: утром, в обед и вечером: играл отбой. В любую смену среди пионеров находились горнисты и барабанщики.

Соблюдался не только режим дня, но и расписание на каждый день недели: в один день в отряд приходил баянист для разучивания с нами хоровых песен, в другой — учительница биологии, которая рассказывала нам об растущих вокруг нас полезных и ядовитых растениях. Были встречи с композиторами и поэтами: Людмила Татьяничева читала стихи об Урале. Городской кукольный театр приезжал со своими спектаклями, развешивал на поляне кулисы, и начиналось представление.

Нашими вожатыми были молодые учителя или старшеклассники, которые сами с удовольствием играли с нами. Самой любимой была игра в «Пакет», длившаяся целый день. На утренней линейке отряд получал от начальника лагеря конверт с заданием, и начиналась азартная беготня от этапа к этапу с выполнением разнообразных промежуточных заданий, пока пакет не будет найден. Игра требовала полного участия каждого пионера, развивала чувство товарищества. Например, пока каждый не скажет безошибочно скороговорку, отряд не получит очередного задания.

Занимались мы и полезными делами: собирали лекарственные травы, сушили их на чердаках своих дач, а в конце смены сдавали их в госпитали. Вывозили нас также на колхозные поля, где мы выдергивали сорняки на морковных и свекольных грядках или собирали колоски, оставшиеся после жатвы. Все делалось без перчаток, голыми ручками.

А война все шла и шла. Мы пели много военных песен, особенно в строю, под них было легко держать шаг. Больше всех я любила «Песню защитников Москвы», особенно ее припев:

Мы не дрогнем в бою

За столицу свою,

Нам родная Москва дорога,

Нерушимой стеной,

Обороной стальной

Разгромим, уничтожим врага!

Несмотря на суровое время, мы оставались детьми, шалили, лазали по деревьям, ссорились, мирились, радовались, когда на полдник нам давали светлый, как какао, комочек горького американского шоколада. И мы безоглядно верили, что у нас счастливое детство.

Всю смену мы готовились к прощальному костру. Костер был кульминацией пионерской жизни. Место его проведения подготавливал дежурный отряд. На берегу озера чертилась большая звезда с большим кругом для костра в центре и пятью маленькими кругами для костерков в ее лучах. Для костра заготовляли большое количество хвороста, а чтобы звезда была красной, надо было из битого кирпича натереть немало порошка.

С наступлением сумерек отряды с теплыми вещами и одеялами тянулись к озеру, располагались вокруг красной звезды. Право разжечь костер предоставлялось лучшим пионерам, тем, кто больше всего сделал для своего отряда или лагеря. После приветствия и напутствия начальника лагеря начинался концерт.

Небо темнело, на нем загорались звезды, искры от большого костра взлетали ввысь, и казалось, что там, далеко зажигаются новые звезды. А у костра пели и плясали свои звездочки. Возвращались к своим дачам за полночь, утомленные, но счастливые.

И сегодня, через многие десятилетия я испытываю глубокую благодарность к людям, создавшим нам в годы войны беззаботный и светлый мир детства.

Григорий Рахутин

Что я скажу папе?

Памяти родителей

Лето 1941 года. Днепропетровск. Ночь. Объявлена воздушная тревога. Мама с трёхлетней сестрёнкой на руках и старшим десятилетним братом бросились в бомбоубежище. Я из любопытства вышел на балкон. В тёмном небе два прожектора высветили силуэт немецкого самолёта. Вокруг вспыхивали разрывы зенитных снарядов. Зрелище завораживающее. Мама отдала на лестнице соседям дочку, чтобы отнесли в бомбоубежище, и вернулась за мной. Оторвала меня от перил балкона, и быстро потащила вниз по лестнице.

Папа, как и другие призывники, заранее знал, куда явиться в случае объявления войны. И его с нами в тот момент уже не было.

Нашей семье, как семье фронтовика, предложили прийти на вокзал с пожитками к определённому времени. Там мы сели в товарный вагон, и отправились в эвакуацию на Южный Урал. Ехали несколько дней. Помню, на всех произвело впечатление сбывшееся пророчество цыганки. Она сказала одной старухе, что та умрёт в дороге. И швейная машинка, висевшая на вбитом в стенку вагона большом гвозде, упала ей на голову и убила. Возможно, цыганка увидела эту швейную машинку и поняла, что произойдет.

Ехали несколько дней. В Челябинске беженцев высадили и распределили по соседним деревням. Деревня Грачёвка в Челябинской области. Большая комната в деревенском доме тускло освещена светом из двух окон. В комнате две «полноразмерных» и две «укороченных» кровати, огромный шкаф, стол и четыре табуретки. Эту комнату выделила нам деревенская женщина, мужа и сына которой забрали на войну.

Я болел бронхиальной астмой, при которой нельзя делать уколы пенициллина. А мне сделали. И начался жесточайший приступ. Мне не хватало воздуха. Я задыхался. Наконец, поднялся во весь рост, упал на другую сторону кровати. И отключился.

Находящаяся рядом мама чуть не потеряла рассудок. Но вспомнила, что когда-то читала книгу, в которой человека спасли искусственным дыханием. Она стала поднимать и опускать мои руки и при этом непрерывно кричала:

— Гриша! Я тебе не дам умереть! Что я скажу папе? Гриша! Я тебе не дам умереть! Что я скажу папе?

Длилось это довольно долго.

Плохие вести, как известно, распространяются быстро. В комнату зашли женщины.

— Перестаньте мучить покойника, — сказала одна из них.

— Уйдите отсюда! — закричала мама. — Гриша, я тебе не дам умереть…

Наконец мама увидела или, может быть, почувствовала мой слабый вздох. Она поднесла нашатырь к носу. И чудо свершилось: я начал дышать. Потом открыл глаза, и увидел тётю Раю. Она сидела на табуретке и платочком вытирала глаза. Тётя Рая — жена дяди Иосифа — маминого брата, который тоже был на фронте, жила на другом конце деревни, (мы эвакуировались вместе) и ей уже успели сообщить, что Гриша умер. Я увидел тётю Раю, и, как мне казалось, произнёс: «Тётя Рая, не плачьте!». Мама уверяет, что я сказал: «Мама, не плачь!». Видимо хотел сказать «тётя Рая», но произнёс самое дорогое для меня имя «мама». Потом мне, как воскресшему из мёртвых, жители деревни приносили еду, пока я не выздоровел.

Мама работала машинисткой в отделе по учету эвакуированных. Зарплата была не высокой, и мы голодали. Помню, когда мама заболела тифом и тётя Рая для «усиленного питания мамы» дала нам три картошки, мы со старшим братом Володей бежали с этими картошками в руках к нашему дому с хворостинками между ног, изображавшими коней, и пели: «Кони сытые бьют копытами. Встретим мы по-Сталински врага».

Летом я с братом помогал дедушке пасти коров, за что мы получали два литра молока в день. Особенно трудно приходилось, когда на корову от жары и слепней нападал «бзык», и она, задрав хвост кверху, начинала носиться по полю. Однажды одна корова убежала в лес, и её искали два дня.

Мужчин призывного возраста в деревне не было — всех забрали на фронт. Дядя Лёва — муж младшей сестры мамы, носил широкий пояс, поддерживавший грыжу. Его из-за грыжи на фронт не брали, хотя с виду он был вполне здоровый мужчина. В 1942 году он пошел в районный центр Бузулук и записался на фронт добровольцем. Каждый день тётя Паша получала от него письма. А на 36-й день получила «похоронку».

В деревню приходил какой-то человек, который по фотографии определял, жив ли тот или иной фронтовик или нет. Ему дали три фотографии, и он угадал: дяди Лёвы нет в живых, а папа и дядя Иосиф живы.

Зимой 1944 года мама узнала, что с фронта на переформирование прибыла какая-то воинская часть, и находится недалеко от деревни Грачёвка. Она выпросила у председателя колхоза лошадь и поехала. Сердце её не обмануло: папа там был. Но она на один день опоздала: папу опять отправили на фронт. Его друг по каким-то причинам задержался. Он дал маме американскую тушенку и другие продукты. Для нас это был праздник.

В 1944 году после освобождения Днепропетровска мы вернулись в город. Мама вновь устроилась работать машинисткой.

С первых дней войны папа был на фронте. Вначале в артиллерийской разведке, а потом — командиром батареи гаубиц 203-го калибра. Как-то я спросил его, боялся ли он в бою? Отец рассказал, что в начале войны он с другом грузином (отец назвал его имя, но я не помню) стояли от передовой в нескольких километрах, курили, и вдруг его друг упал замертво. С тех пор папа считал себя убитым, и не боялся. Из первичного состава его сослуживцев в живых осталось только несколько человек. Перед взятием Берлина бойцы помылись, оделись в чистые рубашки, и попрощались друг с другом. Никто и не надеялся выжить. С боем приходилось брать каждый дом. От разорвавшегося фаустпатрона погибло рядом с папой шесть человек. Папу даже не ранило. «Сенька! Ты заколдованный!» — как всегда в подобных случаях сказал командир. Оставшиеся в живых подносили стокилограммовые снаряды, заряжали гаубицу, наводили и продолжали стрелять.

Папину воинскую часть собирались перебросить на восточный фронт, но Япония капитулировала раньше.

Демобилизовался отец 10 декабря 1945 года. На Украине — страшный голод. Буханка хлеба стоила 200 рублей, но и за эту цену хлеб купить было трудно. Помню сцену: длинная очередь в булочную. Человек шесть фронтовиков в орденах и медалях, сгруппировались и под крики недовольной толпы прорвались в начало очереди за хлебом.

Мы буханку хлеба аккуратно распределяли между членами семьи. Всем детям поровну. Но почему-то сестрёнке Ларисе казалось, что мне достался больший кусочек, и она ныла: «А у Гришки больше».

После войны на каждый орден можно было бесплатно проехать на поезде в любой конец страны. Папа поехал в Москву. Министерство угольной промышленности дало ему направление в Караганду и «подъемные». По дороге в Караганду, в Актюбинске, мама купила на перроне буханку хлеба всего за двадцать рублей, и была счастлива. С тех пор мы не голодали.

На работе папа был достаточно жёстким человеком. В Караганде телефон стоял на полу у папиной кровати. Ему часто звонили и ночью. И порой из комнаты доносился чисто мужской разговор с крутой лексикой. Вне работы или дома папа был добрейшим человеком.

Папа работал заместителем главного инженера, затем главным инженером и начальником шахты, заместителем директора Карагандинского научно-исследовательского института, защитил кандидатскую диссертацию. После переезда в Днепропетровск в 1964 году работал в техническом отделе на шахте в городе Павлограде.

Для меня 9-го мая — самый святой праздник. Когда живы были родители, я всегда ездил к ним поздравлять отца с Днём победы и отмечать этот великий праздник. Сейчас их нет с нами. Но я знаю, что 9 мая мне позвонит из Днепропетровск сестрёнка Марина. Скажет, что положила на могилу родителей цветы, и вспомнит папины слова: «Это вы счастливые, что я не был убит».

За месяц до смерти, а умер папа в 95 лет, он мало что помнил. Но о том, что воевал, помнил до последних дней. Я его спросил:

— Папа! Ты воевал?

— А как же! — сразу откликнулся он. — Я до рейхстага два квартала не дошел. Но я на нём расписался.

Папин портрет с орденами и медалями на пиджаке, и вставленная в ту же раму под стекло открытка с видом довоенного рейхстага, стоит у меня в комнате против изголовья. На обратной стороне открытки рукой отца написано: «В память о взятии Берлина. 7 июня 1945 года».

Лилит Козлова

Но вот вдруг — война!

Лилит в годы войны

В 1932 году после окончания Казанского вуза мама получила распределение в Москву на Химзавод N 1.

И мы: я, мама и бабушка, а позднее отчим, прожили в Химгородке возле шоссе Энтузиастов до самой войны.

Дом — последний в Москве. Нет, первый. Дальше лес, дубки. Перед нами — за шоссе Энтузиастов — тоже лес, березовая роща, с подлеском, — непроходимая чаща, полная земляники, черники, цветов и грибов.

Дома стандартные по тем временам — 2 этажа, 8 квартир. Никаких удобств. Коридорная система: одна кухня, четыре комнаты. Голландские печки с топкой в коридоре.

Уборная высилась — одна на несколько домов — на отлете, и была видна из окошка.

С детства примитивный быт воспринимался нормой. Мебели не было, кроме необходимой, корзин и сундуков. У меня была всё же детская кроватка и ширма.

Слово, шипящее, змеящееся: «интеллигенция», полное презрения, как ругательство, а возможно и угроза — я слышала, сколько себя помню. Слово «антагонизм» тоже было одним из первых, мною усвоенных в Химгородке, — это вздыхала бабушка.

В чем-то мне не мешали быть серой, как все. Боялись за меня? Мыслить и чувствовать не учили. Поступков не было, их не замечали — только проступки. Никогда не хвалили, только ругали и требовали. Очерченный воспитанием круг был так узок и прочен, что у меня до взрослости сохранилось ощущение: «Всем можно, а мне нельзя» — и смирение с этим, хотя я и жила постоянным правонарушителем. Но какие это были мелочи! Например, пробежала из гостей со второго этажа лет в 12 по холодной лестнице неодетая. Бабушка сразу же: «Ну вот, тебе не будет коньков!»

Многих своих грехов я не помню, но на даче под Казанью, в Займище, меня частенько бабушка стегала веревкой — это я помню. Мне было10 лет. Конечно, я не молчала, ведь было больно…

В нашем рационе преобладала картошка. Суп, часто мясной (продукты давали по талонам), был только с картофелем без травяных приправ, жарилась картошка и на второе. Помню, как мама приходила поздно, затемно, бабуся очень беспокоилась и встречала ее перепуганным вопросом:

— За тобой гонятся?

На это мама сердилась, хотя на улице было уже давно темно, а места глухие и беспокойство бабушкино было понятно. После этого следовала вторая волна маминого недовольства:

— Картошка совсем сухая!

Бабушка, ожидая маму, разогревала ее на керосинке — и вот теперь это были жареные картофельные сухарики, об которые можно сломать зубы. Бабуся миролюбиво говорила:

— Поешь! А то ты сердишься, потому что голодная!

Праздником было воскресное утро (выходной день, как тогда называли): кофе и бутерброды с сыром. Это сочетание я настолько любила, что, как только стала жить самостоятельно, сделала это ежедневным завтраком. И по сей день сыр — едва ли не моя основная еда.

В школу меня в 7 лет не взяли — в ту пору дети начинали учиться с 8 лет. Но на следующий год я пошла во второй класс.

Мы жили на рабочей окраине Москвы, и все мальчишки в нашем классе были хулиганистыми. Сажали нас в начальной школе обязательно с мальчиком и, видимо, мне подбирали самых отпетых, чтобы я на них «хорошо влияла».

В шестом классе я училась уже в 443-ей вновь отстроенной школе.

Но вот вдруг — война!

В ту ночь мама из своей комнаты влетела к нам, спящим, и закричала: «Вставайте, война, война! Воздушная тревога!». Мы с бабушкой кое-как оделись и, полные страха, бросились в лес. Светало. В небе рвались снаряды, но на землю ничего не упало. Спрятаться было некуда, все канавы оказались мелкими. И тогда я поняла, что от войны никуда не уйти… Мне было 13 лет.

Летом же нас эвакуировали в Казань. Выступление Сталина 3 июля слушали по дороге — громкоговорители-тарелки не умолкали. Отчим слушал внимательно, помню его застывшую фигуру. Приехали ко второй дочери бабушки — Нале, литсотруднику газеты «Красная Татария», в её малюсенькую комнатку…

1941-й год самый неподготовленный, неустроенный для людей, снявшихся с места. Очень быстро у нас в Казани, с бабусей и Налей настал настоящий голод, уже элементы его в конце лета. Сначала систематическое недоедание, постоянное желание есть, а потом еще хуже.

Когда я начала рукодельничать, чтобы продавать и хоть как-то заработать, хоть немного? Видимо, осенью 41-го. Вначале я вязала ягодки-вишенки с парой зеленых листиков — и продавала их на рынке. Я готова была провалиться тут же на месте в этой роли от стыда, но мужественно преодолевала себя. Дожидалась, что кто-то купит мою поделку и тут же покупала картошки — килограмм, как сейчас помню, или молока.

Потом я шила куколок, нарядных, в платочках и передничках. Получилось очень хорошо, мы с бабусей насажали их полную корзинку и поехали в Займище (или Куземетьево?), под Казань, где до войны три года жили на даче. Прошли всю деревню, предлагая кукол в обмен на хлеб, — и ни одни не выменяли! Они были величиной с ладонь, нарядно одетые, в русском стиле. Куда их все дели потом? Не помню. Дома не осталось ни одной…

Зашли к какой-то деревенской бабусиной знакомой, и она нас накормила свежим деревенским ржаным хлебом такой вкусноты и аромата, какого я больше никогда не ела.

Помню, как хотелось есть и есть его, брать со стола кусок за куском, и как я себя в свои 13 лет сдерживала, понимая, что у всех теперь этого мало.

В эту полуголодную осень помню такое же чувство в гостях у бабусиных знакомых, где мы с братом брали конфетки: какие-то очень мелкие сосульки, но и бабуся нас, как могла, сдерживала.

Есть в конце лета 41-го хотелось постоянно. Иногда в Казани в разных местах в магазинах вдруг принимались что-то «давать», — так у нас называлась тогда продажа. Я мчалась, стояла в очереди и что-то добывала. Потом, к зиме, это кончилось и все стало жестко по карточкам. Иждивенцы получали по 200 г. хлеба…

Я пишу о своей невинной торговле, как о чем-то опасным, потому что торговать тогда запрещалось. Все делалось тайком, до первого милиционера, хотя бабуся продала все, что могла из одежды, чтобы мы совсем не вымерли с голода. То, что мы прочитали в последние годы, убеждает, что любой продающий мог загреметь в лагерь: примеров тому достаточно. Где-то я недавно встретила случай, когда мужчина был арестован, осужден и попал в лагерь за пару голенищ, которые он вынес на рынок.

А позже бывало и похуже. Уже в Москве, учась в 10-м классе, зимой 44—45 годов я продавала на Дангауэровском рынке яблоки, которые были получены по каким-то папиным литерным льготам и должны были съедаться нами, а не продаваться по рыночной цене. Это могло быть расценено как спекуляция. Но шла война, цены были бешеные, а мои родители получали фантастически мало…

Сейчас шёл октябрь 1941 года. Я с бабушкой жила в Казани, мама с семьей — в Дзержинске, немцы лезли к Москве.

Я училась в третью смену. Очень часто после уроков мы ходили в кино и возвращались домой в темноте. Улица Тельмана, бывшая Попова гора, где жила Наля, узенькая, вся застроенная маленькими домами, не больше двух этажей, была в это время безлюдной. Однажды, подходя к дому, я услышала сзади шаги и, почуяв опасность, вошла во двор перед нашим домом. Ведь в городе орудовала банда «Чёрная кошка».

Шаги повернули за мной. Вдруг я почувствовала какое-то странное прикосновение к спине — и мой преследователь повернул обратно. Я была рада добежать до дому, и там обнаружилось, что через верхнюю часть пальто проходит косой разрез, видимо, бритвой. Все порадовались, что пострадала одежда, а не я. С тех пор я старалась возвращаться с Левкой Эпштейном — он жил на той же улице. Шел 1942-й год.

Помню, как в 1941-м мы ели один раз в день, где-то в 3 часа дня, по 2 картошки на человека, и

как однажды у меня был голодный обморок — и невероятно упорный, на всю первую зиму- фурункулез, а к лету — гастрит. Периодически я из-за очередного фурункула не ходила в школу, особенно из-за тех, что вырастали на голове. Они долго не могли прорваться, невероятно болели, но мне их не вскрывали. Вылечилась я к весне пивными дрожжами.

Так голодно было не всегда, только до первого лета. Как-то Наля, поехав на фронт, привезла оттуда мешок гороха. С тех пор горох для меня — лакомство. А в 1943-м мы догадались есть беззубок, двухстворчатых моллюсков, которых в Волге полно… Но все-таки это был голод, с типичной для него психологией: с одной стороны подспудная главная, неотступная мысль о еде, а с другой — стремление скрыть эти муки, стыд за них.

Быт был самый непритязательный и в Москве и здесь. Было только самое главное, без чего нельзя. В 10-метровой Налиной комнатке нас жило четверо, но я не роптала, даже, пожалуй, просто не замечала никаких неудобств. Не помню, чтобы меня волновало то, что уроки мне приходится делать на гладильной доске, перекинутой от письменного стола до подоконника, что спала я на полукруглом диванчике, для меня коротком. Видимо, мысли мои были далеко, я жила и дышала не этим.

А вот что было мне не по душе, это отсутствие одежды, которая бы меня красила. В 13 лет я была неуклюжим подростком, еще не сформировавшимся и угловатым, с большими ногами и очень длинными руками, острые локти которых не давали мне жизни: я все время о них помнила. И еще у меня не было бедер и талии, и я стеснялась своего вида. Бабуся же, больше всего заботясь о моей скромности — чтобы она не дай Бог, не переросла в кокетство, одевала меня безобразно. Все, что шилось для меня в Казани, делалось на вырост.

Розовая блузка — единственная новая, которую я помню на себе в 8-м классе, сваливалась с плеч и толстила меня, юбка, перешитая из платья, была длинна и широка в талии.

Чувствовала я себя в такой одежде ужасно. Если это прибавить к тому, что я не умела общаться с детьми…

Зимой 41-го было сшито зимнее коричневое пальто из рогожки с коричневым же цигейковым воротником. Я почти закончила расти, мне шел 14-й год, но оно доходило мне до половины икр, и я ходила, путаясь в полах. А тогда носили короткие вещи.

Длинный подол мешал мне на строевых занятиях, когда отрабатывался шаг с высоко поднятой ногой. Воображаю, какой смешной у меня был в этот момент вид!

Сшили мне сарафан из обрезков, комбинированный (на который, кстати, бабушка отдала кусок из своего нарядного платья — так она похудела). На примерке она приговаривала:

— В талию брать не надо!

И все сшитое получалось жуткими балахонами.

Пальто я сама себе сузила, сделав вытачки на спине, но это уже в Москве.

И сквозь все это — непрерывное веселье, самые лучшие, самые полные два школьных года! Письма солдатам, шитьё меховых варежек, летом — работа в колхозе.

Я училась в прекрасной 19-й школе имени Белинского, в одном классе с большим количеством эвакуированных из Москвы и Украины. Заканчивала учебу я в Москве, в 1945-м, на Электрозаводской, 446-ю. Я попаду в нее после бурной, интереснейшей казанской жизни, после дружбы со Светланой Дубровиной, дочкой замдиректора ЦАГИ, (она умерла в 1993-м, мир душе ее!), и Алешей Абрикосовым, сыном знаменитого медика, вскрывавшего Ленина. (Мой одноклассник стал академиком и Нобелевским лауреатом, последние годы жил в Америке. Умер в 2016-м). Они сыграли большую роль в моей жизни. Без них не было бы ни горных лыж, ни альпинизма.

В Химгородке вокруг меня были дети рабочего поселка, и я не дружила с ними. Но первого сентября 1941 года многое в моей жизни и во мне меняется.

19 школа начала работать в старом деревянном здании, отдав свое, новое, под госпиталь. Примерно через два с половиной месяца обычной школьной повседневности заболевает наша классная руководительница и уходит из школы. Весь наш вполне добропорядочный класс ее провожает, а потом нас рассортировывают, и я попадаю в 7 «г», где учатся эвакуированные москвичи, дети отцов из Академии наук и ЦАГИ — их почти полкласса. Вот тут-то всё и начинается, прежде всего — новая я.

Класс отчаянный, неуправляемый. Пока я сижу с Олей Гинцбург, очень милой, но замкнутой девочкой, с которой я тщетно пытаюсь общаться, все тихо, я не в струе. Но вот на меня кладет глаз Светлана Дубровина, поначалу небескорыстно: я пишу грамотно, а она без конца делает ошибки.

Как-то мы ухитряемся сесть рядом — и тут я попадаю «в стрежень».

Скоро образуется четверка: Алешка Абрикосов, про которого я всегда говорила, что он будет академиком, Фаузей, — будущий видный хирург, Светка и я.

Алешка сидит перед нами и, в основном, к нам лицом. Класс без конца бузит, срывает уроки, хулиганит, игнорируя войну. Нам 13—14 лет, мозгов нет, один темперамент.

Благодаря Светлане начался период моего быстрого внутреннего роста. Она, видимо, и не подозревала, что я голодна. Мне однажды в их доме перепала жареная картошка, которую она не хотела есть. Она очень удивленно смотрела на меня. «Как можно есть такую дрянь?» — говорил весь её вид.

Мы с ней обе ходим недотрогами, вечерами собираемся у нее, организуя танцы под «Рио-Риту», и другие зарубежные фокстроты и танго. Учимся танцевать. Нас четверо, все довольны, шаркаем весь вечер.

В выходной идем кататься с гор, в так называемую «Швейцарию», без всего, с довольно больших гор. Просто садимся в снег, — и вниз вместе с ним. Бабушка, занятая голодным бытом, безуспешно пытается меня прижать к ногтю. Я ее обманываю, каждый выходной у нас «кросс», под этой маркой я успешно улетучиваюсь. Светка врет бесконечно, я бодро включаюсь в этот поток лжи. Чрезмерные запреты взрослых сами на это наталкивают…

Иногда мы пропускаем школу, это, оказывается, очень приятно, и проводим время у нее под прикрытием ее милой мягкой мамы, которую Светка тогда третирует — и так всю жизнь… И при всем этом учимся — и успешно. Мы — отличницы.

Начиная с этого времени во мне начало развиваться что-то доселе спавшее, вытесняя меня довоенную. К лету 42-го я прочитала Ростана, Гамсуна, Ибсена и Оскара Уайльда — все эти книги, приложение к «Ниве», были у Светки, и она тоже их прочитала, даже раньше меня. Она любила Майкова, и он тоже был с нами.

Мне кажется, не случайно я через год оказалась в Елабуге, сорвавшись добровольно в колхоз, хотя и имела от сельских работ освобождение. Не случайно первым был прочитан любимый Мариной Цветаевой Ростан, и я уже в 14 лет знала «Орленка». Может быть, не случайно позже и моя старшая дочь Маришка стала потом Мариной?

А я специалистом по Цветаевой.

И, оглядываясь на прожитое, я сейчас вижу, что абсолютно всё, что со мной произошло в жизни, и плохого и хорошего, сошлось в одну точку, даже в одну восходящую линию, и не было ничего ненужного. Все так и должно было быть.

Под влиянием Светы я страстно захотела на новый, 42-й, год быть на маскараде в костюме. Вначале, правда, дома мое желание встретило недоумение, отказ и печальное приговаривание: «Сейчас не время, не до этого. Потом…»

Но этот маскарад был единственным в моей жизни. Чудесный, веселый, несвоевременный…

В последний день спешно был сшит костюм Арлекина: была покрашена марля в розовый и чернильные цвета. Шила я сама, помогала баба Юлечка, бабушкина сестра. Были сделаны белое жабо, черный жилет и колпачок с наклеенными разноцветными кружками. А Светлана была Коломбиной. Как мы веселились!

И все счастье двух лет в Казани неразрывно связано со Светланой, с нашей дружбой.

В 43-м, после освобождения Орла, мы вернулись в Москву. В 10-м классе, в 1944-1945-м годах, я была как в монастыре: 446-я московская школа была женской, не смешанной. В 1943 гнали пленных — мы видели колонну из окна класса. Все так и прилипли к окнам…

Каждый летний месяц мы были куда-нибудь мобилизованы — или в колхоз, или на вязание кофточек в классе… Я вязала и вслух читала классу Майн Рида — «Всадник без головы»…

В 9-м классе помню себя в байроновском настроении — лирического одиночества и отчуждения.

В этом году, осенью, мама попала в больницу. Ей сделали операцию, но занесли инфекцию, и она долго лечилась. Поначалу она лежала в Лефортовской больнице, и к ней можно было ездить на трамвае, но короче было идти через Немецкое кладбище. Про него в те поры говорили, что там всякая шпана прячется. Но я неизменно вышагивала одна по пустой центральной аллее, об опасности не думая. Но один раз я поддалась предостережениям и вошла на кладбище с опаской. Я прошла около четверти пути, как вдруг нервы мои не выдержали, я стремглав — за спиной мнилось что-то ужасное — бросилась направо, добежала до какого-то надгробия, прижалась к нему спиной, оглянулась и убедилась, что никого вокруг нет. Успокоилась и без приключений дошла до выхода.

Этой же зимой, но после Нового года, пока мама скиталась по больницам, я заболела малярией. Началось с обычных приступов, через день: озноб, температура, а наутро ты совершенно здоров, хоть и слаб. Такие приступы у меня уже были в 39-м, но тогда я вылечилась хиной. А эти начались летом, перед девятым классом, когда я была в гостях у Светки в Отдыхе. Тогда не было города Жуковского, а стояли два стандартных дома, в одном из которых они жили летом, в обычной квартире городского типа. Мы купались, когда вдруг налетел ливень. Мне пришло в голову переждать его в воде: меньше намокнешь. Минут 10 мы сидели по шею в речке, избиваемые крепкими каплями, надувающимися перед нашими носами громадными пузырями. Через час меня зазнобило. Меня уложили, и Ольга Павловна вызвала мою маму — ей казалось естественным, что она немедленно примчится к дочке в беде. И мне захотелось почувствовать себя любимой дочкой, из-за которой нетрудно сделать получасовое путешествие на электричке. Я блаженно ждала маминого приезда, но она, появившись, сказала:

— Итак некогда, ты же знаешь! Оставайся здесь, приедешь завтра, — с тем и исчезла.

Приступы быстро закончились, малярия притихла, но оживилась зимой. Она была на редкость упорной, немного отступала под натиском хины и акрихина, а потом бросалась на меня, ослабленную недоеданием во время войны, снова.

Полез второй ряд приступов со сдвинутым периодом. Утром только оправишься от одного, как вечером начинается новый. Я понимала, что у меня две малярии.

Иногда приступы складывались, суммировались, и, были тяжелые вечера и ночи, которые вспоминаются сквозь туман жара. Я была в полузабытьи, в ночи стоял какой-то ужасный рев — у нас так случалось, — и казалось, что из этого рева складывается какое-то низко нависающее, давящее небо — черное. Папа водил меня в туалет, поддерживал — я сама не могла дойти, меня шатало. Хинные таблетки заменили уколами. Делали их упорно и систематически. Болезнь сдалась после 40 уколов. Навсегда.

Совсем недавно при обследовании выяснилось, что у меня была не только обыкновенная малярия, но и тропическая.

Мы жили уже в Новых домах, в 8-м корпусе. У нас была небольшая комната в коммунальной квартире, где мы прожили до конца моего второго курса. Помню, справа от окна из-за нехватки места стоял комод на комоде. Потом один из них, разваливающийся, получил название «недвижимость» и перекочевал позднее за мной на дачу.

Новые дома — это станция «Новая» по Казанской железной дороге. Мы ездили в центр только электричкой, это было удобно. Однажды я попала в ужасную толкучку, и меня помяли. На следующий день с сердцем творилось непонятное: в нем что-то жарко переливалось и булькало, боль такая, что невозможно сдвинуться с места. Дома никого не оказалось. Может быть, мама была в командировке. Помню, как я с большим трудом, плача, еле-еле передвигалась, держась за какой-то забор. Я добралась до заводской поликлиники и нашла того единственного врача, о которой знала от мамы — Ефанову. Потом мне мама говорила, что она гинеколог. Но тогда я этого не знала, мне было 16 лет, и я не могла двинуться от боли.

Врач, в лучших традициях советской медицины, меня выругала, пристыдив: «Такая молодая, как не стыдно!» В те времена считалось, что сердце имеет право болеть только в старости. Я ушла, не получив никакой помощи, даже словом. Через три дня все постепенно утихло, но что это было, я не поняла. Может быть, это была реакция на сильное давление в области сердца, когда меня помяли в электричке? От удара в область сердца умирают…

Но я не умерла, война закончилась, и жизнь постепенно налаживалась.

К прискорбию нашего Союза литераторов Лилит Николаевна Козлова уже не сможет вместе с нами встретить 75-ю годовщину Победы.

Кем стала строптивая девочка-подросток, рассказавшая нам о своём военном детстве? Писатель. Поэт. Доктор биологических наук. Профессор-физиолог. Её исследования психофизиологических особенностей человека легли в основу публикаций о творчестве Марины Цветаевой.

И ещё Лилит была спортсменкой: альпинист, слаломист, перворазрядник по сплаву по большим и малым рекам. 95 ярких, деятельных лет щедро отмерила жизнь этой замечательной женщине — матери четырёх дочерей.

Наталья Коноплева

Я помню себя очень рано

Воронеж

Помню себя очень-очень рано. Я запомнила в подробностях крыльцо дома и двор, где мы с мамой были в эвакуации в Ульяновске, когда мне было 9 месяцев. Папе, который перевез нас с мамой туда, вырвавшись на три дня из-под Сталинграда, я много лет спустя рассказывала про высокое деревянное крыльцо и пожилую хозяйку дома, и старую добрую собаку во дворе, и слово «Ульяновск» в моем сознании — и он все это с удивлением подтвердил!

Наташа и мама, 1943 г.

Потом мы вернулись в свой разоренный разграбленный дом в Москве. Какие-то дяденьки клали в комнате печь из кирпичей, чтобы нам не замерзнуть. Но эта печь требовала много дров, и тогда посередине комнаты поселилась железная печка-буржуйка, которую топили газетами и щепками. Она была на четырех тонких железных ногах, похожая на домашнее животное. У меня отношения с печкой были напряженные, несколько раз я обжигалась об ее железные бока…

Да, так про Воронеж. По пути из эвакуации мы в него и попали. В поезде я всю дорогу смотрела в окошко. Вдоль дороги рядами стояли печи. Большие русские печи с зияющими устьями и с каменными трубами в небо. Ничего я не спрашивала, может, еще и говорить-то не умела. Но эта картина так и стоит у меня перед глазами. Многие годы спустя я поняла, что деревянные избы сгорели, а каменные печи остались…

Мы подъезжали к Воронежу. Военная разруха была везде и выглядела обычной. Но здание вокзала было нарядного желтого цвета! Может быть, уцелело от разрушения, а может быть, успели отремонтировать. Здесь в первый раз мои черно-белые воспоминания детства стали цветными. Слово «Воронеж» всегда связано у меня с радостным желтым цветом. И еще одно яркое воспоминание: безумно вкусный пшенный суп, которым накормили нас на вокзале, тоже ярко-желтый. Как же я была голодна, если сваренная на воде пшенная крупа оказалась такой незабываемо вкусной! Я потом много лет любила пшенный суп и пшенную кашу, как счастливое воспоминание об утоленном детском голоде. И всегда при этом вспоминала Воронеж.

Ехали мы из эвакуации со многими пересадками, на перекладных, и всю дорогу мама несла наши пожитки, да еще меня на руках. В людском водовороте войны она оказалась одна с маленьким ребенком. Мама была здоровая и сильная. Но как же ей было трудно и страшно! Помню, в дороге мы ночевали с ней на полу в какой-то избе, накрытые тяжелым тулупом. И помню чей-то разговор, что дальше идти нельзя, там волки. Недавно женщину с девочкой загрызли…

После всех передряг, которые мы тогда перенесли в пути, Воронеж был раем. Я всегда буду чувствовать к этому городу любовь и благодарность.

Много лет спустя я была в Воронеже в редакционной командировке. Вышла из поезда на тот же красивый желтый вокзал. Была ранняя весна, и я шла по центральной улице Воронежа, откуда был виден Дон, и опять чувствовала теплую живую благодарность к этому городу и к его людям.

Наташа, 1944 г.

Черно-серо-белое

Я помню военное время. И только в черно-серо-белых красках.

Я так мала и легка, что мама предпочитает нести меня на руках, а не вести за руку. Поэтому я все вижу с высоты ее роста. И серые лица соседок, с которыми она встречается на улице, я тоже вижу совсем близко. Между ними и мамой часто повторяется один и тот же разговор, который я принимаю всерьез и пугаюсь:

— Ну, бабочки (мне так нравится это цветное слово), вот закончится война, мы тогда наедимся по сих пор (ладонью показывается под подбородком) и умрем!

И они весело смеются, молодые измученные женщины, давно не евшие досыта и одетые в старую убогую одежду, из-за которой окружающий мир видится, как черно-серо-белый…

Белый карандаш

Белый карандаш! Цветной карандаш с белым грифелем — невозможная мечта моего детства! Потому что я знала, что белых карандашей не бывает.

Сейчас никто не поверит, что в нищее послевоенное время цветные карандаши продавались по одному. На базаре на земле была расстелена тряпица, и на ней разложены разные сокровища: один простой и два цветных карандаша, вырезанные из книжки картинки, два кусочка колотого сахара…

Мама великодушно покупала мне время от времени карандаш за карандашом, пока не собрались все цвета, кроме белого.

Однажды мы с мамой пришли в магазин под названием «Мосторг» (в моем восприятии это звучало как «Восторг»), и где-то на третьем этаже продавщица показала мне белый карандаш. Я бы не поверила, но он был заточен! Продавщица почиркала им на обороте сине-зеленой квитанции. Карандаш оставлял белые следы!

Не помню, чтобы я им рисовала. Листы в моем рисовальном альбоме были белыми. Но какая-то законченность была в этом мире: у меня есть белый карандаш!

Я помню 9 мая 1945 года

Это одно из ранних воспоминаний жизни.

Мама нарядила меня в розовое платьице. Для этого она посадила меня на стол в нашем деревянном домике на окраине Москвы.

День был солнечный, радостный. Я знала, что это День Победы. Все вокруг было пронизано небывалой радостью.

Мой папа тогда еще не пришел с войны. Он пришел намного позже. Именно пришел. Пешком. В пыльных армейских сапогах, в запыленной гимнастерке. И его яркие белые волосы (которые я унаследовала) тоже как будто покрылись пылью. Пылью войны. Навсегда.

Нинель Добрянская

Крыска-лиска

Идёт война. Уже более года в Запорожье хозяйничают немцы, и мы живём в режиме оккупации. Постоянно патрули с собаками обходят наш район. Проходят и мимо нашего барака. На это время жизнь вокруг замирает, дети прекращают игры, прячутся в подвале и со страхом наблюдают через маленькие оконные проёмы за происходящим. Но моё внимание сосредоточено на другом. Впервые немецкие патрули проходят так близко от нашего укрытия. Я, пятилетняя девочка, не могу оторвать от их собак влюблённого взгляда. Какие эти овчарки красивые! Их серая с желтовато-серебристым отливом шерсть лоснится в лучах заходящего солнца. Как мне хочется дотронуться до неё! Но делать этого нельзя. А, собственно, почему? Зачем я должна прятаться, как мышь, и только взглядом провожать своих любимцев? Протискиваюсь через низкий оконный проём и вылезаю наружу, не обращая внимания на свою старшую подружку Зину, которая пытается меня остановить:

— Куда ты так торопишься? Они ещё не все прошли! Остановись, дурочка! Тебя же загрызут!

В этот момент последний патруль поравнялся с нашим бараком, и я во все глаза уставилась на овчарку.

— Какая же ты красавица! — вырвалось у меня. И в тот же миг я погладила собаку по мягкой шерсти, вложив в ладонь всю свою любовь к этому животному. Моё признание не осталось без ответа. Овчарка остановилась, посмотрела на меня добрым, ласковым взглядом, который говорил мне: «Спасибо!» При этом она дружелюбно виляла хвостом, всем своим поведением признавая во мне любящего друга.

Немец поначалу опешил, не ожидая от меня такой решительности. Но, видя, что его собака признала мою ласку, похлопал меня по плечу и сказал на прощанье: «Гут, гут! Карашо!» А я с тоской смотрела ему вслед, завидуя, что у него есть красивый, преданный друг, которого можно водить на поводке.

После этого случая во мне загорелось желание иметь такую же овчарку и всюду водить её за собой. Я обследовала весь наш квартал в надежде найти собаку, похожую на ту, которая теперь неотступно стояла перед моими глазами. Наконец, мне удалось найти, что я искала. В караульном отделении немецких казарм за проволочной сеткой, на траве возле своих будок расположились собаки. У забора лежала самая большая. Она кормила щенят, а потом, ласково покусывая, отогнала их от себя. Я стояла и наблюдала за ними, как зачарованная. На следующий день я привела туда наших ребят, чтобы и они могли полюбоваться на весёлую семейку. Это место стало нашим любимым. Мы приходили сюда и смотрели на пушистых, круглых, как колобки, щенят. Как они потешно резвились! Их игры не надоедали, и мы не отходили от сетки до тех пор, пока нас не отгонял патруль.

Неудивительно, что я страстно захотела иметь такого щенка. Но как сказать об этом маме? Я всё ходила вокруг неё и вздыхала, пока она не обратила на меня внимания:

— Ты, случаем, не заболела? — с тревогой спросила она, целуя меня в лоб.

— Нет, мамочка, я совершенно здорова и буду во всём послушной, только выполни мою единственную просьбу: я очень хочу щеночка. Он такой хорошенький! Я покажу тебе, где он живёт. Я сама выращу его, он станет нашим защитником и будет ходить со мной на поводке.

— Так вот в чём дело! Ты уже и туда добралась! — ответила мама. — Что за наказанье мне с тобой! — запричитала она. — Да вы у меня сами как щенята! С той лишь разницей, что те всегда сыты и здоровы, а о вас каждый раз думай, чем бы накормить? Как только тебе такая блажь пришла в голову? Мы не можем позволить себе такой роскоши, запомни это раз и навсегда!

Расстроенная тем, что моей мечте не суждено сбыться, я решила поделиться своей бедой с подружкой Полей. Её комната, крайняя в нашем бараке, очень пострадала от бомбёжки. Пол весь был изрешечен осколками, а на стенах и потолке остались следы от пробоин. Полина мама, тетя Тамила, старалась привести комнату в жилой вид, и ей помогали другие жильцы нашего барака. Все большие дыры заколотили, а поменьше, тётя Тамила, заткнула разным тряпьём.

Когда я пришла к Полине, она лежала со своим младшим братом Павликом в кровати.

— Что это за мёртвое царство? Валяешься до сих пор в постели, сонная какая-то… Не выспалась, что ли? — вместо приветствия обратилась я к подруге.

— Ты представляешь, — отвечает она — У нас ночью был такой концерт!

— Разве ночью концерты бывают? — удивляюсь я.

— Ещё как бывают! Его нам устроили крысы. Мама и Зина всю ночь с ними воевали. Мама заколотила большую дыру между стеной и полом, но они её снова прогрызли и всю ночь лезли в комнату, как тараканы. Одна, удирая от мамы, запрыгнула в кроватку к Павлику. Так я прогнала её туфлёй и весь остаток ночи охраняла брата. Но это был не весь концерт, а только половина. Не успели мы крыс выдворить, как они устроили под полом такую грызню, такой шум, что не уснуть! И чем мама только ни стучала, ни гремела, чтобы их остановить, ничего не помогало. Видимо, между ними шла настоящая война.

А под утро на полу возле дыры мы увидели большую рыжую крысу. Ей сильно досталось от сородичей, она лежала искусанная, в кровавых подтёках. Мама сказала, что это она воевала за свою территорию и победила. Теперь она не допустит к нам других крыс.

— А где же она сейчас?

— А вон, отлёживается под столом, оставив за собою кровавый след. Мама говорит, что жить будет, они живучи. Немного оклемается, и мы её прогоним. Пусть живёт себе под полом. А то, представь себе, какая она хитрая! Выпила молоко, которое твоя мама принесла для Павлика. И даже успела подобрать крошки хлеба со стола. Нет, не нужна нам такая воришка! — закончила Поля, зевая.

А мне почему-то стало жалко этого рыжего зверька, и я предложила подруге:

— Может, промыть ей ранки и перевязать, чтобы грязь не попала?

— Ещё чего придумала! Это тебе не кошка, а грызун, к тому же дикий.

— Кто бы она ни была, она ведь живая, и ей тоже больно. Она спасала вас, значит, и вы должны ей помочь

— Ничего с ней не станется! Они живучие. Их вон сколько развелось! И всё на нашу голову. Даже спать по ночам невозможно.

Может, Поля и права, глядя на её усталый вид, подумала я. Но как быть? Уж очень мне приглянулась эта смелая крыса! Если бы удалось её приручить, она, пожалуй, могла заменить мне собачку, и я бы водила её на поводке на зависть ребятам!

— Поля, пожалуйста, не прогоняй её! Подари её лучше мне! Только пусть жить она будет пока у вас. Если моя мама не захотела взять щенка, то крыску не согласится взять и подавно! Я буду приносить ей еду, отдавать ей всё, что у меня будет. Только пока об этом никому не говори, это будет наша тайна.

— Но мама не захочет, чтобы она жила с нами и прогонит её!

— А мы не скажем ей! Мы будем её прятать.

Много ещё доводов пришлось мне придумать, пока, наконец, Поля согласилась. Уходя, я попросила:

— Ты только что-нибудь ей подкинь из еды, чтобы она не умерла с голоду…

Не всё получалось с моей подопечной так, как мне хотелось. Поначалу, когда я подползала к ней под столом, протягивая кукурузные зёрнышки, она отодвигалась от меня и забивалась в дальний угол. Всё же мне удалось, постепенно сокращая расстояние, приблизиться к ней почти вплотную. Но в последнее мгновенье крыска юркнула в дырку, махнув на прощанье своим длинным ершистым хвостом.

— Крысуля, милая, не прячься! — упрашивала я, лёжа возле того места, где она скрылась. — Возьми зёрнышки! Я сама их пожарила для тебя! Не бойся меня!

Но рыжая хитрунья только раз-другой выглянет из своего убежища, зыркнет своими манюсенькими глазками-бусинками и снова скроется.

— Кончай играть в прятки! Ты же голодная! Лучше поешь! А затем мы тебя научим играть в нашу любимую игру!

Но на мои усердные приглашения она не реагировала.

— Поль, ну что делать? Теперь она даже не высовывается! — чуть не плача, говорю я подруге.

— Не расстраивайся. Что с неё взять? Она же дикая. Я думаю, вряд ли что получится из этой затеи. Плюнь ты на неё. Пусть себе подыхает с голоду.

— Ну, нет! Мне её жалко! Надо придумать что-нибудь. В конце концов, она поймёт, что мы ей добра желаем.

Тут меня осеняет мысль:

— А, знаешь, давай делать вид, что она нас больше не интересует! Сейчас я рассыплю зёрнышки возле этой дырки, а сам и спрячемся и будем наблюдать за ней.

Едва мы успели спрятаться, как наша рыжая гостья осторожно вылезла, осмотрелась и в момент всё подобрала.

— Вот хитрая! Точно лиса! Недаром такая же рыжая! Только хвост не пушистый, а ершистый.

— Да, ты права, Поля! Теперь мы так и будем её называть: «Крыска-лиска»! А знаешь что? Я верю, что она к нам привыкнет, поймёт, что мы её друзья. Просто на это нужно время.

Действительно, потихоньку наша Крыска-лиска переставала нас пугаться. Я больше не гонялась за ней, а оставляла ей еду возле норки. Рыжая все еще крутилась возле своего излюбленного места, но больше не дичилась, не пряталась при нашем появлении, а из своего угла наблюдала за нашими действиями. А мы играли, делая вид, что она нас не интересует, но не выпускали её из поля зрения.

Через какое-то время, когда наша Крыска-лиска освоилась, я стала её учить уму-разуму: объясняла, что воровать нельзя, при этом грозила ей пальчиком; что запрещено лазить по столу и подбирать с него крошки; кушать можно только возле своего угла и без дела по комнате не шастать, чтобы не нарваться на Полину маму. А моя крысуля в это время смирно сидела, внимательно слушала и быстро вращала своими глазками-бусинками, давая понять, что урок ею усвоен. Но, несмотря на все запреты, крысуля разгуливала по комнате, как будто в своём подвале, и Полиной маме не раз случалось наступать ей на хвост. В таких случаях она в сердцах грозилась выдворить её, но всё же соглашалась: пусть лучше будет она, чем свора её сородичей.

Как-то приношу еду своему рыжему грызуну, а Поля мне говорит:

— Ты знаешь, наша крыска так разыгралась с Павликом, что заскочила в его кроватку. Но он дал ей под зад и показал рыжей её место, куда она, поджав хвост, смирнёхонько и направилась.

— Да, надо серьёзно браться за её воспитание!

Изо дня в день я терпеливо объясняла своей незадачливой ученице, что можно делать, а что нельзя. В конце каждого урока я втолковывала ей:

— Надеюсь, ты все поняла? А если нет, тебя придётся наказывать! Так учат всех, в том числе и меня. И ты не должна на это обижаться. Зато скорее запомнишь!

— Поля, как ты думаешь: она поняла?

— Конечно! Она, хотя и дикая, но не дурочка, чтобы отказаться от такой сытой жизни!

Поля была права. Моя крысуля оценила мои старания, сообразила, что пора ей выходить из подполья и дружить с нами. Даже Зина, старшая сестра Полины, согласилась, чтобы Крыска-лиска играла с нами в прятки.

Подвал под бараком, где мы прятались, был родной стихией Крыски-лиски: ей там был знаком каждый уголок. Она вскоре стала самым быстрым и незаменимым участником игры. Я придумала отодвинуть пару незакреплённых половиц. Образовался ход из комнаты в полутёмный туннель под бараком. Здесь было жутковато, но, по моему мнению, это было самое подходящее место для игры в прятки. После того, как мы рассчитались и с криками начали разбегаться, я хотела первой спуститься в подвал. Но наша рыжая, то ли заразившись от ребячьих бурных эмоций, то ли от желания показать свою прыть, опережая меня, понеслась к лазу, но я успела схватить её за хвост и отшвырнуть в сторону. Впервые я столь бесцеремонно поступила со своей подопечной, и она окрысилась.

— Не показывай мне свои зубки! Я знаю, что они у тебя острые, но я их не боюсь! Так и быть, будешь спускаться за мной! Зина уступит тебе свой черёд, — назидательно толкую своей непослушной ученице.

Крыска-лиска вняла моим словам и больше не пыталась перехватить у меня «пальму первенства».

В игре, которая проходила в комнате Зины и Полины, принимал самое активное участие их четырёхлетний брат Павлик. Он был бессменным нашим водилой. Но в подвал под бараком, где мы в основном прятались, не лазил, потому что его длинные сухие ручки не выдерживали вес его худого хилого тела. Он поглубже просовывал свою голову в лаз, вглядывался в полутьму и его зоркие глазки почти всегда подмечали в лабиринте подвала кого-нибудь из спрятавшихся.

Из всех детей того времени он ярче остальных врезался в память. Его нехитрая одежда состояла из непонятного цвета коротких штанишек, державшихся на груди на одной наискось идущей шлейке, да большой серой рубашки, которая вылезала со всех сторон из штанишек. Казалось, что его с головой можно было упрятать в эту рубаху. Из штанин, одна из которых была короче другой, торчали сухие, как кулачки, коленки. Маленький, даже для своих четырёх с половиной лет, с большим животом, с желтоватым, похожим на старичка, сморщенным личиком, Павлик совершенно преображался, когда включался в игру. Его глазки словно зажигались изнутри. Он быстро нёсся, перебирая своими кривыми ножками, спеша застукать кого-нибудь из ребят. Его худенькое личико сияло. И мы, дети, специально делали всё, чтобы продлить эту радость, иногда поддавались ему.

Павлику удавалось застукать и меня, самую быструю и ловкую. В этом бывала виновата моя Крыска-лиска. Она держалась поблизости от меня, ожидая очередной порции еды, и активно размахивала ершистым хвостом, по которому глазастому Павлику было нетрудно нас обнаружить. Я пыталась подозвать её поближе:

— Крысуля, дружочек мой, стань рядом! — шепчу ей, и маню пальчиком. Но с её стороны никакой реакции.

— Ты что, совсем отупела? Или хочешь, чтобы из-за твоего хвоста Павлик опять нас вычислил? Ну, что вращаешь своими бусинками? Не будет тебе вкусненького!

Но, видя, что она не обращает на меня никакого внимания, ползу к ней, хватаю её за хвост и подтягиваю к себе:

— Теперь не окрысивайся, раз не хотела по хорошему! Лежи смирно! — Ставлю ногу на её туловище.

— Да не крутись ты, как вьюн! Потерпи всего несколько минут! Как только можно будет, я тебя сразу отпущу.

Дождавшись подходящего момента, я её отпускаю, и моя крыска стремглав несётся к выходу.

— Молодец! Мы с тобой самые первые проскочили, даже Павлик нас не заметил. Получай своё вознаграждение! — говорю я ей.

— А сейчас я очень надеюсь, что ты у меня умница, и заменишь мне собачку. Моргай-не моргай — это дело решённое.

Пока я вела этот разговор влетает, запыхавшись, подружка.

— Поля, а как ты думаешь? Не пора ли мне приучать Крыску-лиску к ошейнику? Я уже и верёвочку приготовила, завязала на ней маленькую петельку, чтобы накинуть на её головку. Давай сейчас попробуем!

Высыпаю из кармана любимые зёрнышки моей крысуле, и только она стала их подбирать, делаю знак Поле, чтобы она её схватила.

— Вот так! Теперь держи покрепче и не обращай внимания на то, что она выкручивается и пищит. Когда я завяжу узелок на шее, тогда отпустишь, — говорю я подруге.

— Ты только посмотри, с какой злостью она вращает головой! Вот дурочка! Не понимает, как это здорово — ходить на поводке!

Ловлю момент, чтобы накинуть петлю на голову, не обращая внимания на её злость.

— Ой, осторожно! — говорит мне подруга. — Смотри, как огрызается! Чуть тебя не укусила!

— Не огрызается, а окрысивается! Не забывай, что это крыса. Но я всё равно доведу дело до конца, иначе она не поймёт, чего я от неё хочу. Ну, давай, миленькая, суй сюда головку! — говорю я крыске, показывая ей на петельку.

— Теперь туда! Вот, наконец, получилось! Аж вспотела! Ну и шустрая она, однако. Всё! Поля, отпускай и беги скорее открывать дверь! Сейчас поймёт, как это здорово — ходить на поводке!»

Тяну её, что есть силы, к выходу. Но моя крысуля не уразумела своего счастья и как рак попятилась назад, отчаянно крутя головой. И в какой-то миг — я даже не заметила когда, она перегрызла верёвку и в ту же секунду скрылась в своём убежище, оставив в моих руках предмет, на который я возлагала большие надежды.

Мои неоднократные попытки приучить её к поводку, так и окончились неудачей. А я так старалась! Отдавала ей почти весь свой паёк, сама худела и даже падала в голодный обморок, чем до смерти испугала маму. Она, конечно, догадывалась о причине моего недомогания и частенько за это снимала с меня «стружку». Но я стойко выдерживала все испытания, и от Крыски-лиски не отказалась. Зато рыжая толстела прямо на глазах, становилась резвее и бойчее, а вот сунуть голову в петельку не хотела. Да и гулянье на поводке не пришлось ей по нраву. Все мои усилия оказались напрасными.

Но зато наша крыска была незаменимым чемпионом по бегу и лучшим проводником в подвальном лабиринте.

Всё пространство под бараком после взрывов представляло собой ряд полутёмных туннелей. Из низеньких оконных проёмов едва проникал свет. До войны здесь у каждого из жильцов был свой погреб, где держали овощи. Сейчас хранить было нечего и всей этой территорией ведали крысы. От издаваемого нами шума крысы старались поглубже спрятаться в норы, и только единственный их собрат, наша Крыска-лиска была нашим проводником, исключительно ориентируясь в этом пыльном и тёмном царстве.

Мне и сейчас нередко вспоминается этот страшноватый подвал под бараком. Не все ребята отваживались принимать участие в наших играх. Здесь нужна была ловкость и смелость. Всех этих качеств мне было не занимать. Сколько себя помню, во мне жил какой-то живчик, который не давал мне усидеть на месте. И за мной часто тянулись дети старше меня по возрасту, с удовольствием принимая участие в моих затеях. Мы все тогда были как инкубаторские: худые, с синюшными лицами, одеты кое-как — в широченные обноски на вырост, перешитые из родительских одежд. Но нас это не волновало, когда в азарте игры мы летели по подвалу. Наши глаза загорались, радость вселялась в наши сердца, непередаваемое чувство свободы овладевало нами! Мы были такие счастливые, нам не было равных, когда с восторженными криками: «Ура! Мы победили!» неслись на выход — к свету!

Бегу рядом с рыжей, не чувствуя земли под ногами. Бег для меня любимое занятие: будто за спиной вырастают крылья! Слышу, как сердце громко колотится в груди, вот-вот выскочит! Но я стараюсь не отстать от своей рыжей подружки, которую наверху ждёт вознаграждение, а вот меня, скорее всего, мамина взбучка. «Фу-ух!» Наконец мы почти одновременно выскакиваем наружу. Я лезу в карман за крошками, а крыска в ожидании лакомства вертится у ног.

В этот момент откуда-то появились два солдата, немецкий патруль. Один из них заметил мою крыску и указал на неё другому. И не успела я опомниться, как он направил автомат на моего рыжего друга. А мне показывает рукой: мол, отойди в сторону, и громко выкрикивает: «Вэк, вэк!» Тут я сообразила, что моей крыске-лиске пришёл конец.

— Не стреляйте, пожалуйста! Это наш друг! — со слезами на глазах прошу я, размахивая руками.

Но моя крыска не стала дожидаться, когда её помилуют, и нырнула в своё убежище. Скорее всего, немецкие солдаты не поняли, о чём я их прошу, и недоумённо переглянулись. Но тут один за другим стали вылезать из подвала ребята: оборванные, грязные, в пыли, с выпачканными лицами. Наверное, только тогда солдаты о чём-то догадались, принялись громко хохотать и всю дорогу, оглядываясь на нас, продолжали смеяться. Конечно же, для них это была дикость. А нам, детям из бараков, не было тогда лучшего развлечения, чем игры в подвале, которые были для нас своеобразной отдушиной, мы чувствовали себя там свободными и не боялись немецких патрулей.

Наши игры с крыской-лиской продолжались и после освобождения, вплоть до 46-го года. А в начале 47-го, спасаясь от голода, мы выехали на западную Украину. Там мама получила известие, что мои подружки, Поля и Зина, едва пережили этот тяжёлый год. А вот Павлик умер от истощения. Да и многие мои сверстники не дожили до лучших времён. Какая судьба постигла мою Крыску-лиску, остаётся только догадываться…

Григорий Дединский

Брат

Если выбежать на Невский, к Аничкову мосту, и попросить проходящего матроса приподнять тебя чуть выше его бескозырки, чтобы погладить бронзового коня, конь заржёт. Опустится на передние ноги, шевельнёт хвостом и лизнёт шершавым языком по самому уху. Значит узнал. Дяденька-укротитель отпустит поводья и разрешит нам побегать вдвоём, пригрозив, что засекает время по курантам городской Думы.

А мы оба уже несёмся к себе на родину, на маленькую улочку Достоевского, в дом без единой мемориальной доски. В нём мы родились, с небольшим промежутком в сто два года…

Со мной было просто. Я появился здесь в конце блокады на первом этаже с парадного входа. Когда «победа уже была за нами!»…

Конюшня, где родился мой бронзовый брат, располагались на заднем дворе. С высокими потолками, тёплыми, сухими стенами, крепкими дубовыми воротами…

А в нашей комнате солнышко появлялось только после обеда. И всегда впопыхах, всегда ему некогда. Чуток посидит и — к соседям…

Засовы на воротах конюшни крепкие, чугунные, такие один лишь раз приподнять, ого-го, сколько овсяной каши слопать надо. Но хозяин, Пётр Карлович Клодт, поднимал их играючи. Входил и останавливался. Дальше не нужно. Любоваться лучше издалека, как потом поэт скажет, большое видится на расстоянии. И представлял, как летят его любимцы, арабские скакуны по петровским просторам, как держатся в каретной упряжке, как огрызаются несправедливому кнуту с утра клюнувшего кучера. Всякое рисовалось, поскольку у настоящего художника, она, жизнь наша, вся в картинках…

…Однажды мама оставила меня, ещё грудного, одного в комнате. А кого еще попросить на полчаса в няньки? Баба с дедом в сорок втором в одноразье от голода померли, соседи тоже уже не помощники. Её вызвали по тревоге в типографию, где она работала в инструментальном цеху. В тот день с утра было тихо, немец после завтрака клевал носом, никакого обстрела. И побежала, да здесь рядом, за углом. А тут бомбёжка, как всегда не вовремя. В проходной типографии встретили криком:

— Лети обратно, Валя, бомбы, кажется, ухнули где-то там, возле ваших домов. Назад, из «Вечернего Ленинграда», мама прибежала уже седой, другого цвета волос я у неё никогда не видал. Потом, когда мамы не стало, я замерил ту беговую дорожку. Двести сорок три шага…

…Иногда Пётр Карлович садился на царский подарок, гордого Амалатбека, пускал того рысью, любуясь грацией и лёгкостью хода.

— Да полноте вам, инженеры-вольнодумцы, какого живого коня заменит ваша чудо-техника? Со своим смрадом и копотью. Живое не придумаешь и не рассчитаешь, его можно только подсмотреть!

И он подглядывал и подсматривал за природой. Из великого мэтра получился бы классный сексот — проворонило Четвёртое отделение, слава Богу. Потом, в мастерской, он брал в руки сырую глину, мял её до ломоты в пальцах и пытался лепить движение. Делил расстояние на время, в попытке получить красоту…

…В ту бомбежку наш дом от снарядов пронесло, только один из них упал по другую сторону улицы. Из-за чего меня лишь воздушной волной просто смело на пол. Вместе с подушками, к которым я всегда был привязан, как к парашюту. Седая девушка разревелась от счастья — сыночек невредим…

…Бронзовому красавцу было чуть легче пережить ту войну. Его закопали в саду Дворца пионеров, от врага подальше…

В отличие от меня, конь вечен. А с другой стороны, иной раз гляжу в его грустные глаза и слышу:

— Нет, брат, это не благодать, это — наказание, невозможность выпрыгнуть из жизни.

Лев Золотайкин

Детские картинки

В июне сорок первого мне было три года. И первое мое смутное видение очень мирное — я у бабушки в деревне играю около лавочки в песочек. А вот вторая картинка, оставшаяся в памяти, такая же мутная, как первая, уже военная — темно, мы сидим на огороде в большой яме, и в небе что-то гудит.

Позднее, из разговоров домашних стало ясно, что они выкопали бомбоубежище: над нами немецкие самолеты летали бомбить Москву (от нашей деревни до нее расстояние сто километров). Конечно, мы для них мишенью не были, но это были враги, и кто их знает, вдруг какая-то бомба сорвется и упадет. И мы укрывались в яме под яблонями.

Немцы, по слухам, очень энергично двигались в нашу сторону, а мы никак не могли выбираться из деревни. Поезда не ходили. Наконец, приехал на грузовике наш родственник, военнослужащий, муж маминой сестры, и увез свою маленькую дочь и всех остальных в Москву. Существует семейное предание, что по шоссе за нами какое-то время ехал танк — наш не наш не разберешь — главное, что он не стрельнул.

В Москве по вечерам выли сирены, по небу бегали лучи прожекторов и репродукторы громко повторяли: «Граждане! Воздушная тревога!».

Жильцы нашего двухэтажного дома на Трубной улице спускались в старинный подвал под домом. Теперь я представляю, этот подвал мог стать братской могилой, но над открытой лестницей, на кирпичной стене было крупно написано: « БОМБОУБЕЖИЩЕ», и стрелка указывала вниз. Внутри много людей, все знакомые, соседи, разговоры в полголоса и дети тихо играют. А когда я заболел корью, в подвале даже стояла моя кровать с сеточками по бокам.

Потом рассказывали, что кое-кто из взрослых, а с ними и старшие ребята из нашего двора, среди них мой брат, вылезали из чердака на крышу и тушили зажигалки.

Мы жили в центре Москвы и, как позднее было подсчитано, самолеты сюда прорывались редко. Один раз бомба все же упала довольно близко. Я не помню ни взрыва, ни испуга, просто моя кровать, все та же с сеточками, вместе со мной вдруг оказалась в коридоре. Такой получился зигзаг у воздушной волны.

А когда мы ездили к родственникам на трамвае через всю Москву, то можно было видеть следы бомбежек, особенно в их промышленной зоне: разрушенные дома и пожарных, разбирающие завалы. Строительство станции метро «Завод имени Сталина» было заброшено, осталась только большая яма и в ней разные конструкции. Мы с двоюродным братом по ним лазили, играли, собирали какие-то железки.

Вся мамина родня и бабушка отправились вместе с заводом на Урал. Мы же не эвакуировались из Москвы из-за моей болезни, хотя уже собрали узлы, и разрешение на выезд было получено от завода «Динамо», где работал один из маминых братьев. Отца в армию не призвали по возрасту, но он записался в ополчение, в боях под Москвой его контузило, и он долго лежал в госпитале. Наша семья осталась и, возможно, к счастью, потому что у возвратившихся из эвакуации случались проблемы с жильем. Остались мы не совсем одни, три сестры отца жили с нами в той же коммунальной квартире. Я ходил к ним в гости, в соседнюю дверь. Они ухитрились разместиться тремя семьями в двух смежных комнатах. Я был самый младший из двоюродных братьев и сестер и служил для них дополнительной игрушкой. И как-то раз веселый дядя Миша предложил: «А ты переселяйся к нам, только подушку принеси». Я тут же побежал к маме за подушкой, и всем было очень смешно.

День Победы я встретил в маленьком украинском городке Прилуки, где муж маминой сестры работал в военной комендатуре и куда меня взяли на лето подкормиться перед школой. Узнав о Победе, местная ребятня, и я в их куче, захваченная общей радостью, прыгала и бегала по улицам города. А к началу учебы я вернулся домой и пошел в первый класс.

И все мое сознательное детство — это послевоенные годы. Общая бедность была настолько беспросветной и всеохватывающей, что давно уже стала естественным состоянием, особенно для нас, детей. Взрослые помнили предвоенную жизнь и могли сравнивать. Бабушкины рассказы об ее молодости и мамины воспоминания о детстве звучали сказкой. Получалось, что тогда тоже много работали, но было весело и еды хватало.

В общем, я и мои сверстники очнулись после войны и другой жизни не знали. Усилиями массовых средств информации нам привили неосведомленность, наивность и скромные потребности. Жизнь после войны продолжалась такой же убогой, но, несмотря на это, мои воспоминания очень светлые, потому что счастье молодости было внутри меня и оно преображало любые обстоятельства.

Теодор Гальперин

Траектория судьбы

Не думал, не предполагал, что судьба вылепит из меня авиатора, и после окончания физического факультета я буду участвовать в разработках систем взлёта, навигации и посадки самолётов, вертолётов, космических аппаратов. Возможно, моя связь с авиацией с младенчества и на всю жизнь была предопределена где-то «свыше».

Бомбоубежище

Киев бомбят. Вой сирен, небо в чёрных клубах дыма, взрывы, грохочущие на скорости мессершмитты, чёрные кресты на их крыльях. Киев бомбят с первых дней войны. Бабушка бежит по нашей улице, завернув меня в одеяло. Я выпростал голову из-под одеяла, вижу чёрное небо, кресты на крыльях низколетящих мессершмиттов. Мне 3 года и 8 месяцев. Бабушка бежит в бомбоубежище. С моей ноги падает туфля.

— Бабушка, туфля! — кричу.

Бабушка возвращается, поднимает туфлю и бежит дальше.

Дальше бомбоубежище. Женщины и дети. Строганные, неокрашенные столы и скамейки. На столах — крынки с молоком и кружки. Это, наверное, не первый день войны, как-то подготовились, но я запомнил только такую картину бомбоубежища.

Мобилизация

А ведь ещё совсем недавно была мирная жизнь. Каждое утро, очень рано, пока все ещё спали, на скамеечке у дверей квартиры, на лестничной площадке, молочница оставляла молоко, сметану, творог. Проснувшись, бабушка вносила всё в квартиру.

Совсем недавно, в прихожей стояли чёрные сверкающие сапоги — отец вернулся на побывку со сборов военных переводчиков. Уже веяло грозой.

Киев бомбили в первый же день войны. На следующий день началась мобилизация. Мои дяди, совсем молодые — 20 и 25 лет, уходили на фронт.

Абрам Наумович прошёл войну в морском десанте. Десантники высаживались с катеров в укреплённых вражеских районах под непрерывным огнём и в большинстве погибали. Марк Давыдович воевал в танковых частях, горел в танке… Оба дяди перенесли тяжёлые ранения, выжили, но оба стали инвалидами. Их судьбы драматичны, нетривиальны и, если достанет сил, я ещё расскажу…

Моя судьба вела по прямой — 18 сентября немцы взяли Киев — да, по прямой в Бабий Яр. Но здесь-то моя судьба отклоняется от предполагаемой траектории, мне выпадает счастливый жребий.

Мамочка моя работала на киевском авиационном заводе. Передо мной её сохранившийся пропуск. Я его процитирую, опишу. На лицевой стороне обложки — герб СССР и золочёная надпись — «Народный комиссариат оборонной промышленности», а внутри справа — удостоверение №22. Слева — подпись мамы, утверждающая подпись, печать… и портрет. Она — красавица, округлое лицо, причёска с пробором посередине, обрамляющие голову косы. Похожа, пожалуй, больше на украинку, чем на еврейку. Но фото чёрно-белое, а глаза у неё были серые, глубокие, выразительные.

Мама родилась в семнадцатом, ей было всего 24 года. Энергичная, сообразительная, хорошо пела, читала вслух стихи, мечтала выступать в оперетте…

Эвакуация

Она случилась в августе.

Завод эвакуировался в Новосибирск. И отчётливо всплывает в памяти: товарный вагон, нары нижние и верхние, внизу — женщины и дети, наверху — мужчины. Долгие остановки. Успевали набрать на станции кипяток. Поезд наш длинный-длинный, а до заветного крана с кипятком порой не близко, да ещё очередь. Да, остановки долгие — на запад идут поезда к фронту, их надо пропускать в первую очередь. До Новосибирска добирались недели две. Казалось, вся страна состоит из бесконечных железных дорог, бесконечных поездов… В конце войны У. Черчилль скажет, что главное сражение было нами выиграно на железной дороге — грандиозной эвакуацией предприятий. Наркомом — Народным комиссаром железных дорог с 1935 года и почти до конца войны был Лазарь Каганович.

В Новосибирск были эвакуированы ещё Московский и Ленинградский авиационные заводы, все авиазаводы слились с ОКБ Александра Сергеевича Яковлева и под его руководством разрабатывали и поставляли в армию различные типы истребителей. К 1943 году только «Як-9» выпускалось в день 30 самолётов. Прилетали военные лётчики и уводили их на фронт. Каждый день. Сколько погибло самолётов! А наших молодых парней-лётчиков! К этой мысли я часто возвращаюсь. Война живёт во мне. И хочется ещё много рассказать из того, что отчётливо застыло в памяти, — как работал завод, как заботился о детях сотрудников и о детях из подшефного детского дома.

В 6 лет я, самый маленький в пионерском лагере завода, «принимал в пионеры» лётчика-аса, героя, в последствии, трижды героя СССР, маршала авиации, Александра Ивановича Покрышкина. Замирая от волнения и счастья, я дарил Александру Ивановичу красный пионерский галстук.

О маме, папе, бабушке

Мама работала секретарём главного инженера, полковника Артёма Тер-Маркаряна. Это была ответственная должность. Мама отслеживала график сотрудничества и поставок с заводами-смежниками, направлялась туда для решения оперативных вопросов Ей приходилось ездить туда в командировки для решения вопросов. Иногда она «забрасывала» меня в «Эмку» и везла с собой до соседнего небольшого города. Шофёр вёл машину энергично, но порой добирались только за два-три часа…

Приходили похоронки и сообщения о без вести пропавших родных, друзей. В бело-серых конвертиках на полупрозрачной папиросной бумаге. Без вести пропал мой дядя десантник, Абрам Наумович — родной брат мамы. Бабушка, Софья Марковна, получив такой конверт и клочок папиросной бумаги, зарыдала в голос. Но — бывало и такое! — в конце войны дядя нашёлся. Его «оживляли» в разных госпиталях, и следы затерялись. Бабушка, не успев дочитать письмо до конца, упала в обморок.

Бабушка жила с нами. Она растила меня в войну, ведь мама работала в день по 12—16 часов, обеспечивала связь дирекции с Москвой.

Мой отец, Борис Соломонович, был талантливом учёным в области радиотехники. Провинциальный мальчик из очень бедной семьи, он в 14 лет один приехал в Киев. Был рабочим, закончил ремесленное училище, техникум, вечерний институт. В Вузе стал любимым учеником, а потом и сотрудником заведующего кафедрой профессора Никитина. И тут не могу умолчать… Никитин сознательно остался в Киеве, активно сотрудничал с захватчиками, агитировал за самостийную Украину…

После войны у меня родился брат. Забот и беспокойства в семье прибавилось. Послевоенный быт, далёкий от сытости и самых простых удобств. Всё это особенно остро осознаёшь, когда у тебя самого появляются дети…

Сразу после Победы отца перевели на работу в Ленинград. Мы с мамой и бабушкой переехали туда только в мае 1947 года. И с этого мая стал я навсегда ленинградцем, петербуржцем…

…Авиация спасла меня. Вместе с мамой. Она изменила траекторию моей судьбы. Может быть, похоже, как это происходит нынче с самолётами, благодаря системам предупреждения столкновений. В создании таких систем участвовал и я…

Абстрактная живопись

Галине

Что абстрактные символы нам говорят,

из художника выпорхнув рук?

Вот я вижу — обстрела зловещий квадрат,

репродуктора траурный круг.

Репродуктора круг промерзал добела,

а квадрат занимался огнем,

и кирпичная кровь по кварталу текла…

Вы о чём, мой художник, о чём?

Я абстрактную живопись с детства постиг —

это жизнь у черты роковой.

Это детский голодный беспомощный крик

под оглохшей подвальной плитой.

Но когда выносили меня из огня,

о плиту ударяя плечом, —

тут уж видно, сам Бог хлопотал за меня…

Вы о чём, мой художник, о чём?

Как всё было давно! А за мной все спешат,

как в театре меняя цвета, —

круг печальный, да тесный до боли квадрат,

да прямая до дури черта.

Но в моей геометрии вышел пробел.

Он сверкает счастливой звездой:

треугольник любовный пока не задел,

пролетел, отведённый тобой.

Аккордеон

Памяти лейтенанта морской пехоты

Абрама Наумовича Хаскельмана

Отец пришёл с войны.

Победный блеск погон.

Один рукав пустой,

в руке — аккордеон.

Запричитала мать,

уткнувшись горячо

над планками наград

в отцовское плечо.

Отец пришёл живой!

И явь моя и сон.

Один рукав пустой,

в руке — аккордеон.

Сквозь госпитальный тыл

из дыма, из огня

трофейный инструмент

он вынес для меня.

Сказал: «Играй, сынок!

А мне уж не судьба.

Пусть с музыкой твоей

взойдёт твоя звезда!»

О, музыка моя!

Из тех далёких дат —

там новобранцев сбор,

где Горвоенкомат.

Гремит, гремит оркестр,

и песня всё слышна:

«…народная война,

священная война!»

На грозный голос труб

сбегалась детвора-

девчонки, пацаны

из каждого двора.

Под слёзы матерей,

рыдания невест

печатал строй шаги,

а впереди оркестр.

А впереди него

под детское «Ура!…»

девчонки, пацаны

из каждого двора.

О музыка моя!

Из тех военных лет —

там свастика горит

на кадрах кинолент,

и красный поднят флаг,

и вся поёт страна:

«…народная война,

священная война!…»

Отец пришёл с войны.

Победный блеск погон.

Один рукав пустой,

в руке — аккордеон.

На мне уж седина,

аккордеон со мной.

И кажется отец

ещё живой, живой!

И мать ещё жива —

уткнулась горячо

над планками наград

в отцовское плечо.

Звучит аккордеон.

А песни той войны,

и подпевают нам

девчонки, пацаны.

Отец пришёл с войны.

И явь моя и сон.

Один рукав пустой,

в руке — аккордеон.

Ада Дихтярь

В тылу

Ада, 1941 г. Последние мирные дни

Про четвероногих

Не дано было понять мне, девочке трёх с половиной лет, что рядом с Ворошиловградом, городом, где жила тогда наша семья, проходит прифронтовая полоса. И слова «война», «фронт», «воздушная тревога» хотя сразу вошли в нашу детскую речь, но ничего не значили. Не в пример трудному, но хорошо понятному слову «бомбоубежище». Именно с ним и связаны мои первые воспоминания о войне.

Большое удлиненное помещение с низким потолком. У белых стен широкие коричневые лавки. Блестят, как новенькие, должно быть, недавно покрашены. С потолка на скрученном проводе спускается неяркая лампа. Она не посередине, а ближе к тому месту, где сижу я. А совсем недалеко от меня, на той же лавке, — дух захватывает от счастья, — сидит собака. Большая, серая, красивая — не отвести глаз. Я и вправду ничего больше не вижу и не слышу. Даже маму с братом. В моём коротеньком умишке трепыхается только одна мысль: «собака сидит, как человек». То есть не на полу, а, как я, на лавке. Хвост прижат к туловищу. Ровно, как столбики, стоят передние лапы. Навострила уши. Нос приподнят. Глаз не вижу — голова собаки много выше меня, но догадываюсь: пёс смотрит в сторону двери — ждёт хозяина.

Много раз в жизни я вспоминала эту картину. Именно картину, как бы написанную маслом, застывшую навсегда, где память ничего не может убавить или прибавить. И сегодня, глядя на это «полотно», могу объяснить, что это была великолепная, хорошо выдрессированная овчарка, замершая в напряжении от того, что улавливала каждый разрыв пока ещё далёких снарядов и не ощущаемую людьми вибрацию стен.

Ещё помнится. И тоже про четвероногих. Брат вышел со мной на улицу и привёл в тот угол нашего двора, где бегали одни мальчишки раза в два-три старше меня. Они строили какую-то большую круглую ограду из крупных камней с неровными краями. Подошла ближе. Внутри этой ограды на траве лежала белая, в густых кудрях собачка и кормила таких же, без единого пятнышка, белых щенят. Конечно, собаку звали Белкой…

Я вообразить не могла, что через месяц-два станет с этими собачками, что будет с этими мальчиками, когда в город войдёт враг. А хозяин овчарки, я верила, уйдёт на фронт вместе со своим четвероногим бойцом.

Новый дом

Удивительна детская память. Больше запомнились щенки собачки Белки, а не то, как папа провожал нас в эвакуацию. Как наш поезд застрял на полдороге, когда бомба ударила в хвост состава.

Это было первым, о чём мама, волнуясь, со слезами, стала рассказывать деду и бабушке, как только мы переступили порог их дома в Челябинске. Но для меня жизнь в Челябинске началась не с этого. А с маленького яблочка, которое лежало в блюдце на подоконнике. Там не хватало четвертушки. Остальные три четверти сразу разделили между мной и братом.

Нас здесь ждали и всё приготовили к приезду. В комнате, где жили тётя Нюся и дядя Костя — бабушки-дедушкин сын и мамин брат, нам с мамой поставили кровать, а моему брату Вове дедушка заранее сколотил топчан. Комната, где стояли одни кровати, была какой-то скучной. А вот в кухне с печкой почти посередине было много интересного.

Как только мы вошли, дедушка открыл железную дверцу печи, взял в руки два небольших камня и бил их друг о друга, пока не загорелся обрывок газеты, лежащий в поленьях. А когда он взял в руки трубку с табаком, и также, только более мелкими камешками, стал высекать огонь и вскоре задымил, удивлению моему не было предела. Так экономили большую драгоценность военных лет — спички.

Мой лексикон пополнился двумя новыми словами: кресало и конфорка. Так бабушка называла тяжёлые железные круги на печке, часть которых сейчас ловко сдвинула в сторону, а на те, что остались, поставила большую кастрюлю с супом.

Мама всё ещё вела свой рассказ, а я с любопытством продолжала разглядывать кухню. Сразу увидела картину в раме на белой стене. Интересно, на ней изображалось, примерно, то же, что было и у нас. Похожая на нашу печь. Такие же горкой дрова. Дед с бородой невысокого роста, в валенках, нагнувшись к открытой дверце, закидывает в яркое пламя полено с корой. Рядом невысокая старушка, тоже в валенках, в тёплом платке, что-то такое делала, не запомнилось.

Моя бабушка тоже была маленького роста, худенькая с коротко стриженными, совершенно белыми — седыми волосами. Она сразу заметила, как я, задрав голову, рассматриваю картину, и объяснила, что там и в правду нарисована кухня. Только там деревенский дом, а у нас — городской. Она всё время что-то объясняла, показывала, рассказывала, потому, наверное, мне сразу понравилась и полюбилась.

Дедушка мой, как раз наоборот, был очень высокий, прямой, худощавый, с усами и небольшой клином бородкой. Он всё время был чем-то занят — не до разговоров. Я робела рядом с ним, и это чувство засело надолго.

Вскоре со старшими осталась я одна. Мама поступила на работу. Брат учился и пропадал в школе до темна. Как-то пришёл домой, сбросил пальто и показал, прикреплённые над карманом в три ряда новенькие блестящие значки. Объяснил, конечно, не мне, несмышлёной, а взрослым, что скоро будет соревнование, и кто победит, получит такой значок. Брат разрешил потрогать доверенные ему сокровища, и с такой гордостью повторял их название, что я навсегда запомнила — БГТО — Будь Готов к Труду и Обороне.

Володя, брат Ады, в годы войны

Разговор продолжился за обедом. И я поняла, что в этих соревнованиях наш Вова какой-то там организатор. Строгий дед похвалил внука. А бабушка вспомнила, что в далёкие годы её тоже куда-то (не запомнила) избирали и называли делегаткой. Это слово тоже уложилось в память, но я была слишком мала, чтобы понять его смысл.

Мама. Папа

Как и все в то время, мама работала с утра до вечера. Но, случалось, вставала ещё раньше, чем на работу, до рассвета. Складывала одежду, которую с вечера собирала с бабушкой, и уезжала далеко, за город, в деревни, и меняла всё на картошку.

Из части этого картофеля делали крахмал. Наверное, из самого дешёвого, негодного для еды. Картошку закладывали в мясорубку, и через дырочки вылезало красивое почему-то сине-фиолетовое месиво. Как из этого получался белоснежный порошок, загадка. А в нашем обеденном рационе появлялся кисель. Но вот что меня поражает до сих пор. Такое, время — не до красот, а у нас крахмалились короткие с полоской ришелье занавески с весёлым названием задергашки, кружевные воротнички, и ещё что-то интересное с тем же ришелье. Надо сказать, всё, во что одевались члены нашей семьи, шилось, перешивалось, перелицовывалось, вязалось иногда мамой, но больше всего бабушкой. А мне она однажды рассказала, что давным-давно работала модисткой и шила не только себе, но и другим людям красивые платья.

Мама же больше всего любила вышивать. Иногда в выходной день, ближе к вечеру, к ней приходили подруги. Располагались в комнате на топчане и кроватях, доставали пяльцы, разноцветные нитки-мулине. Меня отправляли на кухню к бабушке, закрывали дверь и разговаривали, разговаривали. Не слышала, чтоб смеялись. Уходили поздно. Тихо прощались. Обещали прийти ещё. И приходили.

Через какое-то время у мамы на куске тёмного атласа появился, совсем как настоящий, букет цветов в красивой вазе. Дедушка сделал раму под размер вышивки, и мамина работа украшала наш дом лет двадцать, переезжая с нами из города в город, пока не истлела атласная основа. Она ведь тоже была не новой, а вырезанной из какой-то старой подкладки.

Уже выпал снег, когда приехал папа. Усталый, невесёлый, не радостный, совсем не похожий на себя. Я подросла, но не настолько, чтобы понять: папа приехал не за нами. Он оставил наш прежний город, потому что его оккупировали фашисты.

Я с нетерпением ждала, когда папа откроет, наконец, вещмешок. Так он называл свою большую, тяжёлую, бесформенную поклажу с ремнями. Но вот развязана верёвка, и папа вынимает — неужели!? — моего любимого плюшевого мишку. Подарок, который я получила, когда мне исполнился всего один год. Несколько десятилетий этот мишка был неизменным участником каждого моего и, соответственного, своего дня рождения. Сейчас он постарел, полёживает в сторонке, облачившись в давний грудничковый комбинезон моей младшей внучки.

Мишка у меня в руках. Что ещё в этом не то зелёном, не то сером мешке с ремнями? Папа во всю ширину раздвигает бечёвку на горловине мешка и осторожно вытаскивает сначала пластинки, а потом и сам патефон. Вот и всё, что осталось от нашей прежней жизни.

Патефон мне обещали завести на следующий день, а пока разрешили посидеть за столом со всеми вместе. И вот тут папа рассказал что-то очень важное. Повторить это важное я могу только потому, что второй раз услышала тот же рассказ уже старшеклассницей.

Дело в том, что в последние дни перед приходом гитлеровцев, мой папа, инженер-металлург, и несколько таких же, как он, специалистов, получили приказ во всех литейных цехах заводов залить вагранки — (печи для плавки чугуна) — расплавленным металлом. Приказ был выполнен. Застывший металл парализовал работу топливных печей, и оккупантам не просто было снова запустить их в действие. Между тем, Ворошиловград интересовал немцев, прежде всего как крупный металлургический центр.

Меня же в тот момент интересовало больше всего, что папа с нами, что мы вместе и даже можем слушать патефон. Родители выполнили своё обещание. На следующий день завели патефон. С этим хорошо справлялся мой брат. Ручку крутил осторожно, медленно, чтобы не сорвать пружину. Он же был почти взрослым — на целых десять лет старше меня.

Как мы все вместе слушали пластинки! Больше всего любили Шаляпина. До сих пор не знаю, как правильно называется песня про блоху, но она меня очень веселила. А «Дубинушка». Слушала, и ничего, кроме этого голоса, уже не существовало. И сколько бы раз в будущем не слышала «Дубинушку», столько раз возвращалась в чистый бабушкин дом с тёмными тяжёлыми занавесями на окнах. Наклеек крест-накрест не помню. Наверное, их просто не было. Всё-таки тыл. Глубокий тыл.

С песней «Нищая» пришло и осталось навсегда имя поэта Беранже, из-за которого пролила столько тихих слёз. Их ещё надо было как-то утаить, иначе при мне больше не ставили бы эту пластинку. Меня маленькую покорили и до сих пор любимы цыганские романсы. Изабелла Юрьева, Ляля Чёрная — мои хорошие знакомые с детства.

А ещё среди этого патефонного богатства была моя, именно моя, пластинка «Снегирь». Стихи Агнии Барто, исполняет Рина Зелёная, — было написано в центре чёрного круга с бороздками. Скажу одно: эти стихи с моего голоса знали наизусть мои дочери. Старшая внучка исполняла их на каком-то доморощенном деревенском концерте. И вдруг за новогодним столом 2020 — (видно телепатически перехватила неотступные мысли, связанные с этой моей работой) — она стала читать «Снегиря» своему сыну, моему правнуку четырёх с половиной лет. Ему сейчас ровно столько, сколько было мне в середине той страшной войны…

Вскоре папа ушёл в армию. Часто писал. Мама нетерпеливо раскрывала почтовые треугольники, но никогда не читала письма вслух и при всех.

Уходила в комнату и почти всегда возвращалась заплаканная. Особенно, когда папа сообщил, что он в госпитале. Однажды вынула из письма и показала мне засушенный, маленький, не потерявший синего окраса цветок. Вот он, на моей ладошке, как будто это было вчера.

Папа вернётся домой в военной форме с погонами младшего лейтенанта только в начале осени победного года. Я приду из своего первого класса. И мы сразу побежим покупать мороженое… Но до этого ещё далеко.

Детский сад

Кажется это мне или на самом деле мы были спокойными и послушными. Не помню, чтобы кто-то из воспитателей кричал на нас или наказывал. Не помню, чтобы колотили друг друга ребята. Или обижали нас, девочек. И вдруг на фоне этой нормальной детской жизни произошла странная история. Именно со мной.

На обед дали тушёную капусту. Не любила её ужасно, знала — не смогу проглотить. Воспитательница уговаривала меня сначала негромко, мягко, потом построже. Почему-то сразу взволновались ребята, стали меня ругать, что-то неприятное говорить. После обеда — «мёртвый час», как тогда называли дневной сон, и нас отправили в спальню. Тесно друг к другу стояли деревянные кровати, похожие на нынешних для маленьких детей, но побольше, повыше и не с тонкими круглыми, а плоскими широковатыми рейками.

Только повесила на спинку кровати свою одежду, как один из мальчишек схватил мои чулки. Не успела отнять, как он кинул их другому, а тот третьему. Смотрю, как летают мои коричневые в рубчик чулочки, как мелькает светлая штопка на обеих пятках, но не могу вылезти и отнять их. Потому что стесняюсь. Мои ноги в ранках, в пятнах от йода и засохшего порошка стрептоцида. У меня — неправильный обмен веществ, по-нынешнему — аллергия. Мне очень обидно. Чтобы не заплакать, утыкаюсь лицом в подушку.

Почему-то я ни раз и без всякого повода вспоминала эту странную с горьким привкусом историю. И только сейчас, раздумывая о том времени, поняла ребят. Большинство из них из семей эвакуированных. Уезжали, а то и шли пешком, спасаясь от стремительного потока наступающих вражеских войск. Уходили ни с чем и ни в чём, со стариками и грудными детьми, с больными и здоровыми. И все прошли тяжелейшую пытку голодом. Горький, ещё не осмысленный опыт моих невольных обидчиков подсказал им, что я покусилась на главную ценность — еду. Прав Сократ: мы живём не для того, чтобы есть, но едим для того, чтобы жить. Но когда человек умирает от голода, еда становится для него главной ценностью. Такой же, как сама жизнь…

Я не припомню, какие у нас были игрушки, и были ли они вообще. Больше помнится, что мы часто репетировали танцы, разнообразные спортивные постановки, которые назывались «пирамида», разучивали стихи, рисовали огрызками красных карандашей кремлёвские звезды, а зелёными — танки. Особенно старательно готовились к Новому году. Последний «прогон» выступления уже в костюме снежинки — крепко накрахмаленном платье из марли, проходит дома. Я становлюсь на табурет:

— «Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя…»

Ада (справа), 1944 г. Праздник в детском саду.

Стих быстро кончается, нам его дали не весь, но остановиться уже трудно:

— «Однажды в студёную зимнюю пору я из лесу вышел…», — читаю я стихи, с которыми должен выступать на празднике мой лучший друг Костя. Все его звали Котя. Меня это ужасно смешило. Смешило и через много лет, когда у меня появился внук Константин, которого тут же стали называть Котя со всеми уменьшительно-ласкательными суффиксами, которые так и льнут к этому имени. Наверное, жизнь специально подбрасывает нам всевозможные совпадения, чтобы мы в её пестроте не потеряли что-то небезразличное для души.

Итак, я о мальчике в войну. Был он какой-то чересчур серьёзный. А может, это только казалось, потому что он каждый день ходил в костюме — брюках и пиджаке, как у взрослых. Причём, костюм был новым. Исключительный случай при бедности, в которой мы пребывали. Всё просто. Его семья тоже из эвакуированных. А уезжая, наши мамы брали с собой малую малость, но лучшее, новое, чтобы дольше носилось. Возможно, ничего другого, в чём можно было ходить в детский сад зимой, у мальчика просто не было.

Кроме праздников, у нас были дела самой важной важности. Как бы нам, а на самом деле — родителям, давалось задание помочь фронту: связать для бойцов носки или варежки, пошить кисеты для табака. Мои искусницы — мама с бабушкой делали всё это замечательно. Кисеты обязательно с вышивкой. Носки обязательно с цветной каёмкой у верхнего края. Я во всём участвовала. Помогала разматывать пряжу, приносила мастерицам ножницы, нитки, с готовностью бросалась искать упавший на пол напёрсток, а иногда даже вдёргивала нитку в бабушкину иглу. Старалась из всех сил. В указанный день мы принесли эти дары в детский сад. После завтрака нас построили в ряд, пригласили других воспитателей и благодарили за то, что мы помогаем фронту и бойцам нашей Красной армии. Гордости и радости не было предела.

Дядя Костя

Наша челябинская семья состояла из семи человек. Но обычно нас было пятеро. Дядя Костя и тётя Нюся лишь изредка появлялись в доме. Я не понимала, почему. А ответ получила много лет спустя. И пусть это не детские воспоминания, но без них мой рассказ будет не полным.

…В самом начале войны в тыл на промышленную площадку Челябинского тракторного завода (ЧТЗ) эвакуировались основные в стране производители танков: Харьковский моторостроительный и знаменитый Ленинградский Кировский заводы. Директор Кировского и возглавил всё это мощное предприятие, на котором в войну трудилось 75 тысяч человек.

Мой дядя — Константин Никитич работал на Челябинском тракторном с середины тридцатых годов. Был мастером сборки — высокой степени профессионал. Потому его и поставили на главный конвейер по сборке танков.

Два человека — начальник конвейера и его заместитель — мой дядя отвечали за координацию работы конвейера с цехами. За готовность цехов в чёткой последовательности и минута в минуту поставить на конвейер необходимые детали и узлы ходовой части танков. Сложность состояла в том, что не было запасных деталей. И если бы вдруг при сборке какой-то узел оказался некачественным, а заменить его нечем, конвейер пришлось бы остановить. Это рассматривалось как преступление. За это — не суд, не тюрьма, — расстрел. У конвейера круглые сутки дежурили чекисты — офицеры НКВД.

Сейчас я хорошо представляю, что было на душе у моего дяди. Он знал, что в случае чего отвечать будет первым. Чекисты быстро выяснят, что его родной брат Николай — один из руководителей на Смоленской железной дороге, в 1937 году был арестован как «враг народа» и «немецкий шпион». К тому же их мама — моя бабушка, была из семьи немцев-колонистов, которые чуть ли не при Екатерине Великой приехали в центральную Россию, а следующие их поколения работали в Томской губернии как специалисты горно-рудного дела. Какой была судьба российских немцев в годы Отечественной войны мы хорошо знаем.

Может быть, только сумасшедшей интенсивности работа спасала от этих мыслей. Ни он, ни его начальник даже ночью не уходили с работы. Урывками спали тут же в цехе, поочерёдно сменяя друг друга.

Рабочий день у всех длился 16—18 часов. Сокращённый был только у детей. А как, если не детьми, можно назвать 14 -16-летних парнишек из ФЗУ. В первое время после объединения заводов станки привозили и ставили прямо на улице. В их числе и те, на которых подростки — токари обрабатывали простейшие детали. Зимой, в мороз, самые младшие из того же ФЗУ около станков жгли костры. Спины у стоящих за станком грелись. А пальцы, держащие металлическую деталь, замерзали до дикой боли. Чтобы совсем не отморозились руки, их опускали в бочку с холодной водой…

В августе сорок второго года из сборочного корпуса вышли первые 100 «тридцатьчетверок» -легендарных Т — 34. В сентябре — 300. В октябре — 350. С главного конвейера — на испытания. На железнодорожные платформы. И на фронт.

Пройдёт немного времени, и на второй — новый — конвейер будет поставлен тяжёлый танк ИС-2, который противостоял мощным гитлеровским «Тиграм» и успешно атаковал любые оборонительные укрепления.

И всё это за счёт за счёт людской работы на износ.

Жена моего дяди, тётя Нюся, (я тогда и не знала, что её полное имя Анна) трудилась там же на ЧТЗ. Она тоже часто оставалась на заводе с ночевой. В некоторых цехах прямо рядом со станками стояли двухъярусные кровати. Дядя Костя приходил с завода домой только раз в неделю — помыться, сменить одежду, передать семье получку и продовольственные карточки.

Вот почему я помню только один случай, когда мы все вместе сидели за обеденным столом. Обед походил на праздничный. Сначала бабушка половником разлила всем неизменный борщ, а потом каждому в тарелку клала ложку заранее нарезанного маленькими кусочками мяса. Ели молча. Все разговоры откладывались на потом. Я старалась съесть всё так, чтобы в моей посуде не осталось ни крошки. Я и сейчас при случае всегда говорю хлебосольным хозяевам: «Не кладите мне много, я не справлюсь, а мой дедушка с детства приучил ничего не оставлять в тарелке.

Дедушка

Иногда, нет, не иногда, а довольно часто к нам заходили люди с разными просьбами к дедушке. Пришла соседка из нашего подъезда. С её сыном, чуть постарше меня, мы катались зимой на лыжах на горке за домом. Принесла растерзанный двуногий стул. Две другие ножки существовали отдельно.

— До чего добаловались, что натворили, — корила она своих ребят. — Без того только три стула на такую семью.

Я было занялась своими делами — стала вырезать фигурки из сложенных в несколько раз кусочков старой газеты, как учила меня бабушка, но быстро отвлеклась, потому что соседка вдруг заплакала. Неужели дедушка не согласился чинить стул, — испугалась я. Но напрасно. Стул уже стоял в дедовом строительном углу. Видно, для слёз была другая причина. Как бы сказал брат: ещё нос не дорос тебе это знать.

Я запомнила эту историю, потому что разволновалась. Мне очень хотелось сказать этой тёте, что, когда у нас собирается вся семья, мы ставим длинную доску на две табуретки, и всем хватает места. Дедушка делал это «сиденье» уже при нас. Я сама видела, как он начал разглаживать доску рубанком, как с её острых краёв полетели некрасивые грязные щепки, а потом посыпалась золотистая, вкусно пахнувшая стружка. И вся поверхность ровная, гладкая тоже становилась золотистой.

Дедушка всегда разрешал смотреть, как он работает. Поверил в мой нешуточный интерес. Он был бы рад узнать, что до сих пор мой самый желанный досуг — работа с деревом. Купленный четверть века назад дом-сруб в деревне с кучей досок, брошенных старым хозяином, позволил мне от души оторваться на тайном своём пристрастии. И в первый же раз, когда я поставила на доску рубанок, я увидела, что придерживаю её левой рукой тем же манером, что и дед, и очень похоже веду свой корабль. Результат был, конечно, иной, но со временем я могла кое-чем и похвастаться. А вот рукодельничать, как мама и бабушка, к сожалению, так и не научилась.

В нашем челябинском доме, казалось, почти всё сделано дедушкой: табуретки, маленькие скамейки, низенький с фигурными ножками стол, на котором красовалось нечто фантастическое — граммофон с широким ярким раструбом. Моя мечта услышать его не сбылась. Он не работал. Зато рядом нашлось место патефону. И моим книжкам. Сказкам Пушкина с иллюстрациями мастеров Палеха. Сказкам братьев Гримм, которых я немного побаивалась. Мне несколько раз снился один и тоже сон, что за плинтусом в углу у нас живут карлики с лицами и в одежде гитлеровских уродов, каких в избытке мы все видели на рисунках наших карикатуристов. И ещё одна книжка. Она способна была снять любые страхи, остановить любые слёзы — «Три поросёнка» 1936 года. На её обложке честно обозначены два автора: Уолт Дисней и Сергей Михалков. Она потрёпана, разрисована последующими читателями, но жива и стоит у меня в ряду раритетных книг.

Извините, отвлеклась от рассказа о дедушке. Незадолго до того, как идти в первый класс, он сделал мне настоящий портфель. Легкий фанерный каркас обтянул дерматином. Приделал застёжку, удобную ручку. Даже пенал с желобками внутри был его работы. Только карандаш и резинка из магазина…

Чаще всего к деду за помощью обращались женщины, такие же, как мы с мамой и братом, эвакуированные. Но мы-то приехали к родным, в семью, а они, голые и босые, в никуда. У иных — ни чашки, ни тарелки. И, представьте, они приносили жестяные банки из-под американской тушёнки или яичного порошка и просили сделать из них кружки.

И вот дедушка плоскогубцами аккуратно загибает острый верх банки и проверяет ладонью, режут края или нет. Потом длинными ножницами вырезает из другой банки полоски, тоже загибает их по всей длине, чтобы не резали, и припаивает к банке с боку. Получается настоящая ручка, с изгибом, как у бабушкиных чашек. Я сижу за столом в другом конце кухни и смотрю как заворожённая. Дедушка не прогоняет меня даже тогда, когда он паяет, и под руками его что-то шипит и пенится, а по дому растекается едкий противный запах.

Работа закончена. Теперь можно поесть. Бабушка ставит на стол краюшку хлеба, тарелку борща, обязательный красный стручок горького перца, который дед несколько раз обмакивает в борщ. Случается, рядом с тарелкой появляется маленькая рюмка с прозрачной, как стекло жидкостью, название которой мне пока не ведомо.

Дед становится разговорчивым. Как-то раз достал из выдвижного ящика своей тумбочки с инструментами нечто замысловатое медного цвета поднёс к губам и заиграл. Если можно назвать игрой ни на что не похожие вибрирующие и дрожащие звуки. Сказал, что у них, казаков, это народный инструмент, что-то вроде губной гармошки. Он действительно был родом из запорожских казаков. Совсем молодым уехал в Россию. И большую часть жизни, ещё с царских времён, водил паровозы по Транссибирской железнодорожной магистрали. И домом их с бабушкой, а потом и с детьми был отдельный вагон, прицепленный к поезду.

Казню себя: как не расспросить вовремя об их такой удивительной жизни. А ведь была возможность. В последние годы мы жили вместе. Но ярко, с подробностями, которые нет-нет и вспыхнут в памяти, я вижу их в том времени, когда шла война.

— Доброздоровье! — Слышу я голос деда. Так здоровался он со всеми при встрече.

Не могу ответить, — перехватывает горло.

Мой праздник

На улице ещё не стаял снег, а мне казалось, что уже наступила весна. Стало светло в доме. И настроение у всех было не таким пасмурным, как раньше. Давно сняли затемнение — серые некрасивые во всё окно занавеси. Вместо них повесили коротенькие с вышивкой — задергашки. Но самое главное, что везде — и дома, и в детском саду, и на улице — все говорили про успехи Красной Армии и про то, что скоро закончится война.

Однажды мама принесла с работы журнал «Крокодил» и показала всем очень весёлую картинку-карикатуру. Она была в самой середине журнала и занимала обе страницы. Там был нарисован огромный танк, а на его броне сидел маленький человечек в военном кителе с наградами. Мама объяснила — это директор завода Зальцман. И хотя журнал сатирический, здесь директора не высмеивают, а хвалят. А значит — хвалят наш завод и наши танки.

Эта фамилия (всегда без имени и отчества) на самом деле давно срослась с понятием «Тракторный завод», и её знали почти все. Мы, дети, которые никогда не голодали в детском саду, школьники и учителя, которые не мёрзли в классах, спортсмены, для которых были открыты стадионы, артисты, которые привезли на уральскую сцену свой московский репертуар, доктора, продавцы… Все, кто оказался под крылом танкового завода. Завод не только делал танки, он помогал людям жить и выжить…

В ожидании хороших вестей с фронта и папиных писем время побежало быстрей и быстрей. Добежало до конца лета, последнего военного лета. Мне уже исполнилось шесть лет, и меня отпускали во двор одну, без присмотра, но, конечно, с подружками. Мы с девчонками всё время играли на улице недалеко от своих домов. Девочки и научили меня вплетать в мои жиденькие косички как бы ленты, а на самом деле обрывки верёвок для белья. Наши «косы» удлинялись до самого пояса, и тогда мы приостанавливали беготню, чтобы вся эта краса не расплелась и не потерялась при беге. Мы чинно шли вдоль дороги, когда услышали грохот идущего танка. Это был привычный грохот. Дети Танкограда, мы знали, что иногда после ремонта лёгкие танки обкатывались на городских дорогах и даже проходили по широкому шоссе мимо нашего дома.

— Это не Т-34, — рассуждаем мы со знанием дела. — Это — лёгкие.

Танк двигался в нашу сторону и вдруг остановился совсем недалеко от нас. Мы кинулись к машине. Из люка, как кузнечик, выскочил совсем молодой танкист и спрыгнул на землю.

— Какие у тебя косоплёты, — засмеялся он, глядя на мои скрученные верёвочки. — Хочешь покататься?

Мы остолбенели. Танкист как пушинку подбросил меня, потом подружку на броню, и мы все трое очутились в люке. Раздался страшный грохот — люк не был закрыт. Нам, ошалелым, показалось, что мы ехали долго. Но когда машина встала, и нас, как кукол с негнущимися коленками по очереди извлекли из люка и спустили вниз, танк настигли ребята. Они как сумасшедшие мчались за нами в надежде испытать счастье, которое, по их словам, не по чину досталось девчонкам. А мы порадовались, увидев, как их вихры скрылись в люке.

Навсегда прописался в памяти этот день. Открою тайну. Он и стал для меня днём Победы. И ничего, что в моём празднике слово день пишется с маленькой буквы. Я ведь тоже тогда была маленькая. Ребёнку войны это простительно…

…Когда я взялась за эту работу, я догадывалась, какое у меня будет начало, но плохо знала, что ещё память вынесет из прошлого. Зато я с уверенностью могла сказать, что у меня будет в конце. Что я снова вспомню Ворошиловград, давно ставший Луганском, и Луганскую область, из которой привезли изрешечённую снарядами санитарную машину. Я видела её в Киеве, в музее Великой Отечественной войны. Рядом — фотография милой девушки лет восемнадцати и надпись: «Сабина Галицкая. Позывной „Красуня“. Старшая медсестра санитарной роты. 14 сентября 2017 года во время обстрела автомобиля эвакуировала тяжелораненого бойца в безопасную зону и спасла ему жизнь. Награждена орденом „За мужество“ III степени. Посмертно…» Её отец приходит в музей и ставит у машины ромашки, любимые цветы дочери…

…В соседней Донецкой области есть город Дебальцево, из которого за годы войны, — глупой, подлой, распалённой кучкой ничтожеств, — ушла половина жителей. В их числе — Татьяна Коростий. В этой войне она потеряла всё. Мужа. Работу. Дом, который от бомбёжки сгорел дотла. Она идёт по российской дороге в поисках пристанища. В сумке документ о пересечении российско-украинской границы и свидетельство о предоставлении временного убежища на территории РФ. На плече — небольшая с испуганными глазами собачонка. Единственная родная душа…

***

Победой завершилась та страшная война — Великая Отечественная Советского Союза. И вот снова тот мой Ворошиловград — ныне Донецк, снова Луганск, Дебальцево. Снова война! Как же так?! Правда, теперь говорят — «гибридная». Будто при гибридной всё легче: не убивают, не калечат, не разрушают города и сёла. И как бы ни называлась, война — это просто узаконенные убийства и разруха. Но и ещё есть одно общее свойство у многих войн — рано или поздно они заканчиваются договором О МИРЕ.

Так почему бы не договориться СНАЧАЛА? До того, как стрелять и бомбить.

Людмила Стасенко

Безумию, господь, не дай случиться

Страшней войны — лишь новая война.

Не дай ей, Бог, когда-нибудь случиться.

Пройдёт по миру пламенем она,

Огнём сожжёт испуганные лица.

Безжизненной пустыней обернутся

Зелёный сад, пшеничные поля,

А города, где бомбы разорвутся,

Уйдут в разлом, и стиснет их земля.

Безумию, Господь, не дай случиться

И сбереги планету от беды,

Чтоб жили люди, рыбы, звери, птицы,

Вставало солнце и цвели цветы.

Примечания

1

ОПУБЛИКОВАНО в «Синтаксисе», 1959г. Пунктуация авторская. Не подлежит правке.

2

Сергей Золотусский: «Четыре старухи живут в Дрожжино на Угре…»

Content

Дети войны

Дети войны сегодня

Татьяна Поликарпова

Два утра и один день

Алла Зубова

Девочка среди войны

Геннадий Сердитов

A blast from the past» — вспышка из прошлого

Татьяна Копылова

1943 год: поездка в Товарково

Ирина Сапожникова

Москва, война, детство

Тамара Александрова

Была война…

Иван Ларин

Война пришла в Гридино

Светлана Гужева

Детство под бомбами

Виктор Черняк

Эвакуация

Зоя Морева

А война все шла и шла

Григорий Рахутин

Что я скажу папе?

Лилит Козлова

Но вот вдруг — война!

Наталья Коноплева

Я помню себя очень рано

Нинель Добрянская

Крыска-лиска

Григорий Дединский

Брат

Лев Золотайкин

Детские картинки

Теодор Гальперин

Траектория судьбы

Абстрактная живопись

Аккордеон

Ада Дихтярь

В тылу

Людмила Стасенко

Безумию, господь, не дай случиться

Примечания