Келли Хармс

Полосатая жизнь Эми Байлер

Всем матерям-одиночкам посвящается

© Kelly Harms, 2019

© Хатуева С., перевод, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2020

Дорогая мама,

я заранее знаю, что ты раздуешь это все до невозможности, потому что ты – мама, и не просто мама, а сумасшедшая мама, и иначе ты не можешь. Не удивлюсь, если ты превратишь мое письмо в фейсбучный[1] мем, а потом булавкой прицепишь его к подушке. А все потому, что ты ненормальная. Но не суть.

В общем, ты была права. Это я сейчас не про чтение. Мам, я читаю только потому, что я тебя люблю и хочу поступить в университет. Книжки, которые ты мне дала, не такие скучные, как школьные, но они все равно скучные! Кстати, ты в курсе, что по половине этих книг сняли фильмы? А все потому, что фильмы лучше, и люди, читая книги, всегда думают: «Боже, было бы настолько лучше, если бы это была не книга, а фильм».

Ну ладно. В общем, ты была права насчет папы. Я бы даже не хотела, чтобы ты оказалась настолько права. Я бы хотела, чтобы ты была счастлива – это да. Но пусть бы относительно него ты ошибалась. Вот бы все было или черным, или белым! Потому что так гораздо легче во всем разобраться. Было очень просто думать, что с нашей семьей все так случилось из-за того, что папа – ужасный человек. Но только теперь-то я знаю, что он не ужасный человек. Он просто очень, очень непростой. Даже сейчас, спустя эти три месяца, если бы ты спросила меня, как наша семья дошла до этой точки, я бы не знала, с чего начать. Я бы, наверное, ответила: «Ммм, это ты мне скажи».

А насчет больницы… мам, я ведь прекрасно понимаю, как я здесь оказалась. Я совершила глупость, и не одну, и осознаю их все. Это из-за своих неправильных решений я сейчас лежу в этой палате, где пищит оборудование, а из меня торчат трубки. Если бы я могла повернуть время вспять, я бы все сделала иначе.

Получается, я сожалею о прошлом, да? Ты от этого чувства хотела избавить меня и Джо, когда папа вернулся весной, и ты просила нас дать ему шанс? Сожаление… Я в нем тону сейчас, и, может, мне больше не представится возможность все исправить. Поэтому, знаешь… Я теперь поняла, что чувствует папа. И я никому не пожелаю так себя чувствовать.

Что бы ты ни решила на его счет, мама, это твое решение. Я не буду реагировать на него, как избалованный ребенок. У меня свои желания. У Джо – свои. И хотя бы раз за всю свою занудную жизнь прими решение, которое сделает тебя счастливой. Это то, чего мы больше всего хотим. А если это оно и есть, что ж… тогда вперед.

С любовью,

твоя любимая дочь (Кори)

Глава 1

Тремя месяцами ранее

Есть множество людей, которых ну никак не встретить в провинциальном городке в штате Пенсильвания. При этом ничуть не меньше тех, кого встретить очень даже можно. Свою лучшую подругу Лину я встречаю почти ежедневно – она преподает в той же школе, что и я, поэтому, даже если мы не договариваемся о встрече специально, мы все равно друг друга видим – в коридорах, в учительской и на парковке, где счищаем снег со своих машин чуть ли не до апреля.

А еще я постоянно встречаю Тринити, лучшую подругу моей дочери. Если день прошел, а я ее не видела, это что-то из ряда вон. Мы видимся в школе, у нас дома, у бассейна, где занимается моя дочь, а Тринити ждет ее в машине, а потом они едут в центр пялиться на мальчиков.

А еще стоматолога, к которой я хожу на гигиену зубов. Каждое воскресенье я вижу ее на фермерском рынке, где она продает мыло и свечи ручной работы с женщинами из церкви. И если я пройду мимо их палатки и не поздороваюсь, она пишет мне короткое письмо и отправляет его почтой. А поскольку она скупа до ужаса, я точно знаю, насколько это ей нелегко. Пишет она там обычно вот что: «Дорогая Эми, я переживаю за тебя. Пожалуйста, дай знать, что с тобой и детьми все нормально. В любви о Господе, Мириам».

А есть люди, кого совершенно не ожидаешь встретить на улицах нашего городка. Например, Джейми из сериала «Чужестранка»[2]. Я очень сильно стараюсь его увидеть, но что толку! Мы не пересеклись ни разу – ни на рынке, ни в школе, ни на олимпиаде «Одиссея разума»[3], в которой участвовал мой сын. Или Опру[4] – как же я мечтаю случайно столкнуться с Опрой! Мне кажется, с ней было бы интересно поговорить про книги.

Или моего мужа. Но вот и он, собственной персоной! Муж, с которым я прожила восемнадцать лет и которого в последний раз видела три года назад, когда нашей дочери было двенадцать, а сыну – восемь. Он тогда упаковал небольшой чемодан на колесиках, который обычно пропускают в ручную кладь, – с рубашками, которые я выгладила, галстуками, которые я подобрала, сменным костюмом, беговой одеждой, набором для бритья и шестью видами успокоительных средств, – и улетел в командировку в Гонконг, откуда больше не вернулся.

Или все-таки вернулся? Это точно он – стоит около витрины нашей аптеки с лейкопластырями и смотрит на меня, силится улыбнуться. И в этот момент, которого я страшилась все эти годы, я с болью в сердце понимаю, зачем он здесь. Это был лишь вопрос времени. Он хочет вернуть свою жизнь.

Как поступила бы на моем месте любая самодостаточная, успешная взрослая женщина, я прячусь за ватными палочками. Бесполезно. Джон в трех метрах от меня и явно меня видел. Более того, он только что виновато улыбнулся, а эту улыбку я узнаю при любых обстоятельствах. Ее обычно сопровождает пожимание плечами и взгляд, говорящий примерно такое: «Прости, я забыл зайти за молоком по дороге. Но я же уже дома и жутко устал, на работе был тяжелый день, и уже слишком поздно отсылать меня обратно, так что пусть дети утром просто погрызут кукурузные хлопья, ладно?» Мои ученики примерно так же улыбаются на уроках, когда надеются получить пятерку за старание.

Проблема только одна: Джон не только молоко забыл купить по дороге домой – он вообще забыл дорогу домой. Точка. Он в последние три года забывал приходить домой, воспитывать детей, платить по счетам, хранить верность жене, и как ни крути – должно же быть для подобной ситуации какое-то другое выражение лица! На мой взгляд, он должен выглядеть, как мужчина, которого бывшая жена вот-вот ударит по голове тупым тяжелым предметом. Сидя на корточках в торце стеллажа с товарами для оказания первой помощи, я оглядываюсь в поиске тяжелого предмета, но вокруг только ярко-розовые обручи хула-хуп. Сложновато будет избить мужчину до беспамятства пластиковым блестящим обручем, но какое-то – весьма приятное – время я серьезно об этом размышляю.

– Эми? – Я слышу голос Джона. – Это ты?

Он прекрасно знает, что это я. И я знаю, что это он. Я его узнаю везде. Почти год после его ухода я садилась за руль, и мне казалось, что это он едет в соседней машине, и у меня замирало сердце, но потом я присматривалась, и сердце разбивалось снова и снова. И я чувствовала безмерную усталость после каждой такой ложной тревоги. Один раз, всего через несколько недель после его ухода, я поворачивала на нашу улицу и увидела его на заднем сиденье машины с логотипом сервиса поездок с попутчиком. Я была железобетонно уверена, что это он, я это знала точно. Я чувствовала, как в венах пульсирует кровь, и ощущала себя беспомощно лежащей на дне каньона без воды и еды, и вот ко мне приближается спасатель с веревочной лестницей. Я прижалась к обочине и стала ждать, когда машина подъедет к нашему дому. Этого не произошло. Она, не сбавляя скорости, проехала мимо, пока я, не отрывая глаз, наблюдала за ее передвижением в зеркало заднего вида. Я была настолько раздавлена, что двадцать минут сидела, не в силах двинуться с места.

Но сейчас все иначе. Это не учебная тревога. Он на самом деле вернулся, только я предпочту умереть от жажды, лишь бы не хвататься за канат, который он подаст.

– Джон… – Я откликаюсь, зачем-то притворяясь, что только что его заметила, и выхожу из-за стеллажа. На расстоянии протянутой руки лежат упаковки со льдом, марли и тюбики «Неоспорина». Все это будет очень к месту, когда я сокрушу его модными детскими игрушками и гигантскими бутылями витамина D.

– Глазам своим не верю, – говорит он, а я в изумлении таращусь на него. Он глазам своим не верит, что я здесь, в городе, где мы прожили вместе почти два десятка лет? Где наши дети произнесли первые слова и сделали первые шаги, а сейчас ждут меня дома? Я заглядываю к себе в корзинку и пытаюсь вспомнить, зачем я вообще сюда пришла – за попкорном, тампонами и «Клерасилом»? – Я имею в виду, что думал, что мне придется прийти в дом, чтобы поговорить с тобой, и я не знал, как ты к этому отнесешься. Думал как-нибудь улучить момент наедине с тобой, до встречи с детьми, но так, как сейчас, даже лучше, да? Так я не нарушаю твое личное пространство?

Я по-прежнему смотрю на него и хочу закричать, заплакать. Я хочу сейчас быть женщиной, способной вцепиться когтями в лицо другому человеку. Но я не такой человек и мы в аптеке. Поэтому я просто смотрю на него.

– Эми? Эми, ты в порядке?

– Уходи, – сглотнув, произношу я. – Я не знаю, зачем ты сюда пришел, но ты нам не нужен. Уходи. Сейчас.

Я ставлю на пол вдруг потяжелевшую корзинку и машу рукой куда-то от себя, словно он птичка, которая слишком близко подлетела ко мне в парке.

– Прости, – говорит он. – Прости, но я никуда не пойду.

Вдруг меня осеняет: здесь же продают трости для ходьбы. Тростью можно нанести реальный удар, особенно если взять ту, что с треногой внизу для дополнительной опоры.

– Эми? – снова обращается ко мне он. Я что, улыбаюсь? Или даже смеюсь? Видимо, пришел тот день, когда я окончательно схожу с ума. Мне хочется смеяться, только я совершенно не понимаю, почему. – Тебе нужно присесть?

А потом он пытается проделать нечто совершенно неприемлемое, выходящее за все рамки. И я почти что решаю наплевать на свидетелей, на последующие сплетни и просто заорать во все горло, лишь бы остановить его. Он пытается взять меня за руку! Я резко отмахиваюсь.

– О нет, – протестую я, и в этот момент ко мне возвращается присутствие духа, и наконец – как долго я ждала этой секунды – я снова обретаю контакт с реальностью и начинаю дышать. – Я без понятия, как ты здесь оказался, Джон, но последний раз я тебя видела три года назад, а с тех пор ты не жил со мной и детьми, не спал в моей постели, не сидел с нами за столом и не делил с нами жизнь. Три года, день за днем, – это больше тысячи дней. И ты не можешь просто так вернуться, и зайти в мою аптеку, и купить здесь лейкопластыри, которые я покупаю, и держать меня за руку, как будто я инвалид. После всех этих дней и ночей, ипотечных выплат, оплат счетов, походов к треклятому стоматологу… Ты не можешь. Не можешь.

Лицо Джона приобретает виноватый вид. Робкая улыбка сменяется выражением боли, столь же глубокой и всеобъемлющей, как моя собственная. Я начинаю понимать, что он тоже побывал на дне того каньона и он считает, что спасатель с веревкой – это я.

Он качает головой и начинает говорить, а говорит он вещи, которые я мечтала от него услышать годы назад, когда он ушел и когда мой мир развалился на части. Но сейчас они все звучат как резкий и болезненный звон в ушах.

– Ты права. Я совершил ужасный поступок, и мне очень, очень жаль. Но я сюда пришел не для того, чтобы снова тебя ранить. Я хочу все исправить.

– Я не думаю, что у тебя получится, – без обиняков отвечаю я.

– Это не твоя проблема, а моя, – возражает он, и его слова настолько обезоруживающие, что я теряю дар речи. – И я здесь именно за тем, чтобы ее решить. Я хочу стать мужчиной, которым не был тогда, стать настоящим отцом нашим детям. Отцом, которого они заслуживают. Я хочу все исправить. – И он поднимает с пола мою корзинку.

Чего-чего он хочет?

Моя дочь Корин, сын Джозеф и лучшая подруга Лина сидят у меня – у нас – дома. Наш дом – красивый, правильной квадратной архитектуры – расположен в непосредственной близи от школы, в которой я работаю. Как и большинство красивых вещей, дом требует к себе много внимания. Он делает так, чтобы у меня никогда не оставалось лишних денег. Если вдруг дом замечает, что я припрятала где-то сто долларов или пытаюсь вывезти детей в национальный парк на недельку, дом что-то в себе ломает. Мне кажется, у нашего дома комплекс брошенности.

Когда здесь жил Джон, это не было ощутимой проблемой. Он был мастер на все руки и любил слоняться по дому и чинить все, что нуждалось в починке. Он был готов целыми днями смотреть видео на YouTube на тему домашнего ремонта. И даже когда он сдавался и нанимал соответствующую контору, его солидная зарплата юриста в крупной пищевой производственной компании покрывала счет.

И вообще, наш дом – это отдельная тема. Когда мы въехали, ему уже было сто лет, и с тех пор он не молодеет. Но все проблемы оказывались решаемы, просто по очереди. Сначала мы довели до ума электропроводку, потом сняли гниль со стен, сделали новую гидроизоляцию подвала, заменили деревянный сайдинг на более подходящий с эстетической точки зрения. Все делалось постепенно, без спешки. Джон вырос в поселении амишей[5], вне доступа к современным строительным супермаркетам, и мог своими собственными руками починить буквально все.

Кроме, как я поняла, самого себя. Поломку в своей собственной жизни он решил устранить в два хода: первый – держать свои чувства под замком, чтобы никто из нас не догадался, что что-то не так, и второй – сбежать от жены и семьи.

– Он хочет… – Я пытаюсь подыскать подходящее слово. Ни за что на свете я не допущу, чтобы теперь дети решили, что их отец – козел. Только не после того, как я три долгих одиноких года защищала его репутацию и их воспоминания. – Он хочет проводить время с вами. Любит вас безмерно и всегда любил. Его не было рядом последнее время, о чем он очень сожалеет.

Кори издает какой-то хрюкающий звук, свойственный исключительно подросткам, который еще с пещерных времен означает: «Что за бред, ты ничего не понимаешь в этой жизни/ Я сейчас разложу ситуацию по полочкам/ Прочь с дороги, старушка». Такой же звук она издаст, если пощекотать ее, когда она чихает. А если я сейчас попробую так фыркнуть, то рискую пострадать от недержания – это все из-за двух долгих и тяжелых родов.

– Давайте его выслушаем. Соберемся на семейный совет и выслушаем, – предлагаю я. А потом я притворяюсь, что у меня не сводит желудок от одной мысли о его идее, и говорю им то, что он сказал мне у полки с лейкопластырями, когда я достаточно успокоилась и уже могла концентрироваться на его словах: – Скоро летние каникулы, и он хочет провести первую неделю с вами.

– Что? – переспрашивает Кори. – Нет. Точно нет. Я пас.

У меня была точно такая же реакция, когда он это предложил: точно нет.

– Мне кажется, я понимаю, что ты чувствуешь, – говорю я и тут же осознаю свою ошибку.

– Ты понятия не имеешь, что я чувствую. Твой отец не оставлял тебя за несколько дней до двенадцатого дня рождения.

– Это правда, – боже, сколько же терпения нужно для общения с этой девушкой, – но меня оставил муж с двумя прекрасными детьми и чудесным, дорогим домом, когда у меня не было ни работы, ни денег. И через эту ситуацию я могу соприкоснуться с твоими чувствами.

Она закатывает глаза:

– Но тебя-то он вернуть не хочет.

Вот он – особый дар всех подростков. Она не хотела меня ранить, но ее слова попали мне прямо в сердце. Думала ли я, что он вернулся ради меня? В ту первую секунду, когда он позвал меня по имени, когда попытался обнять при прощании, когда посмотрел на меня и в его взгляде я увидела что-то похожее на желание – как было не подумать? Я стискиваю зубы.

– Думаю, лучше не драматизировать ситуацию. Никто не собирается вас похищать. Мы примем решение совместно, вчетвером.

– Я уже решила. Нет.

Что ж, яблоко от яблони… Ровно эти же слова я сказала Джону в ответ на его просьбу провести неделю с детьми. Неделю, чтобы компенсировать трехлетнее отсутствие. Нет! Этого недостаточно.

– Давайте соберемся на семейный совет, а потом решим, – предлагаю я с притворным равнодушием. – Я хочу посмотреть, чему вы можете научиться, получив опыт встречи с человеком, который доставил вам неприятности.

– Соображение номер один, – включается мой прилежный до учебы сын. – Он не может прийти на семейный совет. Семейный совет – только для членов семьи.

Кори выразительно кивает и складывает руки на груди.

– Для членов семьи! – повторяет она.

Очень смешно. Когда дети были маленькими и мне до отупения надоедали их нескончаемые препирания, я иногда произносила угрожающим тоном: «Не забывайте, через два часа придет папа», – и они тут же начинали ходить по струнке, превращаясь в лучших друзей. И даже сейчас одна лишь перспектива прихода Джона заставляет их выступить единым фронтом.

– Соображение номер два, – продолжает Джо. – Мне нечему учиться у папы. Или ты хочешь, чтобы я научился, как заработать себе нервный срыв, уехать в Гонконг и потом поднимать свою самооценку с помощью молодых глупых женщин, пожертвовав собственной семьей?

Я снова стискиваю зубы. Не знаю, радоваться мне или огорчаться, что психотерапевт Джо настолько хорош, что он может озвучить все эти вещи в нежном двенадцатилетнем возрасте.

– Можно мне сказать? – подключается Лина. Мы все киваем. Лина каким-то странным образом тоже член нашей семьи. Или стала им в последние три года. Пережила бы я уход Джона без поддержки лучшей подруги? Не представляю себе этого. Она помогала с детьми, выбила мне работу, готовила еду, держала меня за руку, когда я плакала. – Я думаю, что если мы выносим судебный запрет, пользуясь юридическим лексиконом вашего отца, нам нужно подумать, как мы в суде докажем целесообразность прекращения всех связей с ним навсегда. По итогам моего внимательнейшего просмотра сериала «Хорошая жена»[6] скажу одно: нам придется доказать, что своим уходом от вас он нанес ощутимый и непоправимый ущерб. – Кори, сумасшедшая фанатка всех судебных шоу, внимательно слушает. Джо, ценитель логики, но лишенный какого бы то ни было интереса к телевидению в общем, а к шоу в частности, терпеливо ждет продолжения. – Нанес ли он вам реальный, ощутимый ущерб, ребята? – спрашивает Лина и сразу же отвечает: – Спорный вопрос, я бы так не сказала. Потому что мама у вас – замечательная. Она чуть ли не за тридцать секунд превратилась из домохозяйки с детьми в сотрудника школьной библиотеки, чтобы вы могли продолжать учиться в вашей модной частной школе. Вы ни дня занятий не пропустили! Она в мгновение ока оформила рефинансирование на дом, чтобы покупать ваши любимые вафли Ego, конструкторы Lego и форму Speedo – и это при том, что алименты ваш папа не платил. С точки зрения качества жизни вы совершенно ничего не потеряли после ухода отца.

Я смотрю на нее. Замысел у нее добрый, но из этой речи очевидно – я пострадала так, что мало не покажется. Я идеальное лицо для иллюстрации вялотекущего хронического страдания. Если бы рекламное агентство захотело сделать 30-секундный ролик о страдании, они могли бы использовать нарезку моего дня. Вот я в трехцветных учительских штанах на резинке в пять утра расчищаю двадцать сантиметров снега, чтобы дети вовремя попали на утренние занятия. Потом на занятиях я объясняю 250 мажорным детям, что нельзя по десять часов смотреть порно на компьютере, а вечером отключаюсь под «Чужестранку», не имея никаких сил на поиск, не говоря уже об использовании, вибратора. Мрачный бы получился ролик. Но Лина, оказывается, на этом не успокаивается:

– Теперь взглянем на нематериальный ущерб. Мы можем доказать эмоциональную боль и страдание, так? Когда он ушел, вам очевидно было больно. Но действительно ли это непоправимый ущерб? Вот на этот вопрос он и хочет сейчас получить ответ. Он хочет знать, может ли он компенсировать потерянное время.

– Какая разница, чего он хочет знать, – перебивает Кори. – Главное, чего хотим мы.

– Хорошо, чего вы хотите? Может ли оказаться, что прощение и приятно проведенное совместное время улучшит ваше эмоциональное состояние по сравнению с перспективой до конца жизни носить в себе обиду? Другими словами: вы уверены, что предел ваших мечтаний – наказать его?

– Лина! – застонала Корин. – Тебя послушать, так ненависть к нему до конца жизни оказывается совсем не вариант!

Кого угодно ненавидеть до конца жизни – не вариант, – говорю я себе. – Лина, как обычно, права.

Она пожимает плечами и довольно хмыкает.

– Что тут скажешь…

– Я совершенно не восхищаюсь вашим отцом, – говорю я детям. – Более того, если говорить совершенно честно, он сделал мне очень больно, когда ушел.

А если уж быть еще более честной, сегодня, когда я увидела его после всех этих лет, мое сердце снова чуть не остановилось.

– Понятное дело, – кивает Кори.

– И как бы мне ни хотелось его наказать, повинуясь первому импульсу, я должна помнить о том, чего мне больше всего хочется в этой жизни. А больше всего мне хочется, чтобы вы были счастливы. Хотя, – задумываюсь я, – это неправда. Больше всего на свете я хочу, чтобы вы закончили университет и не сели в тюрьму. Следом за этим идет ваше счастье. Я думаю, что время с отцом и попытка простить его прошлые ошибки может привести к умножению вашего счастья, а не к уменьшению.

Верю ли я в то, что говорю? Так ли уж сильно я верю в счастье? Настолько ли, чтобы однажды простить Джона? Переступить через то, что он сделал, принять его в свою жизнь, как будто ничего не произошло? Скорее всего, нет. Но разве я не хочу, чтобы мои дети верили в возможность счастья?

– И потом, вы же знаете, что папа оставил нас не без причины, хотя в то время нам так казалось. Он ушел от нас, потому что искренне верил, что без него нам будет лучше. Он ушел, потому что его настолько захватила тоска и он был так расстроен, что решил: он плохо на вас влияет и его уход это исправит. А однажды он надеялся вернуться и все исправить, – говоря это, я пытаюсь не морщиться. Сколько бы он ни уверял меня, что в случившемся нет ничего личного, как это возможно, что человек, которого ты любишь, должен уехать от тебя подальше в надежде снова обрести счастье? – И вы знаете, что он никогда вас не забывал. Помните его открытки? – напоминаю я им про привычку Джона посылать на дни рождения детей, на праздники, а в один год – и на День труда – открытки и чеки с огромными суммами. – Это показывает, что хоть его поступок и не назвать правильным, но он пытался что-то делать для нас.

Джо надел маску мыслителя. Лина, Кори и я смотрим на него. То, что он сейчас скажет, скорее всего, будет принято всеми. Такой вот он ребенок, Джо. Разумный. По самые уши. Я немного жертва, Кори немного паникер, а Джон всегда был немного эгоистом. Джо взял лучшие стороны от всех нас – щедрость, развитую интуицию, целеустремленность – и помимо этих качеств он еще очень, очень умен. Я его не понимаю, но люблю за это еще больше.

– Тетя Лина, – изрекает он, и я понимаю, что за этим последует философский вопрос, потому что перед тем, как стать учителем, Лина была монахиней, – как вы думаете, прощение – это навык, который можно обрести с практикой, как умение хорошо играть в шахматы, или талант, который дается при рождении, как способность чисто петь?

– Некоторые люди должны учиться прощать, и это никогда не станет их свойством. Они либо будут работать над этим и достигнут больших высот, но им всегда придется делать это сознательно, либо они не будут работать над этим, и тогда умрут, неся на спине мешок обид размером со слона. Я это знаю, потому что как раз, забываясь, рискую оказаться в числе этих людей. Некоторые люди, как, например, твоя мать, – кивает она на меня, – прощают настолько естественно, что даже не замечают, что это произошло. И их будут ранить в два раза чаще, потому что они так быстро прощают, но и замечать они будут ровно половину от этих ран благодаря своей способности отпускать.

Я кривлю рот. Не уверена, что согласна, но я благодарна Лине за то, что с ее слов я гораздо хладнокровнее, чем думают обо мне дети. Кори вздыхает:

– Меня все еще очень бесит, что Тринити купила помаду такого же цвета, что и у меня. Я хотела, чтобы это был мой фирменный цвет. – Я впиваюсь зубами в язык, чтобы не сказать что-нибудь плохое о Тринити, которая точно не моя любимица. – А то, что сделал папа, гораздо, гораздо хуже, чем это. Я хочу злиться на него еще хотя бы года два. Можно?

– Конечно, можно, – соглашаюсь я. – Думаю, ты многое упустишь, но ладно. А ты что скажешь, Джо?

– Я поступлю так, как решит Кори, – в своей взвешенной, продуманной манере отвечает он. – Если она не захочет проводить с ним ни одной недели, значит, мы не будем проводить с ним время. Ни одной недели.

Лина улыбается и откидывается на спинку стула. Она прекрасно понимает, что только что произошло, причем гораздо раньше меня. Кори театрально вздыхает:

– Ну отлично. Сволочь! – это она про Джо. – Неделя. Я согласна на одну неделю.

Джо улыбается краем губ, думая, что мы этого не замечаем. Лина и я обмениваемся понимающим взглядом, который, мы думаем, они не замечают.

– Неделя в начале лета, – решаю я. – Всего неделя. Похоже, для всех она будет прекрасной. А если нет – я буду недалеко, – обещаю я. – Приеду и соберу вас по кусочкам.

В этот момент я еще не знаю, что это не их, а меня совсем скоро надо будет собирать по кусочкам.

Глава 2

Дорогая мама,

я понимаю, что ты не увидишь этот так называемый дневник читателя до конца лета, но я все равно хочу направить тебе ряд официальных претензий:

1. Каникулы еще даже не начались. С какой стати я должна сейчас читать книги, заданные на лето?

2. Почему я вообще должна летом читать книги, если весь смысл каникул состоит в том, чтобы не читать?

3. Других детей, родители которых не работают в библиотеке, тоже заставляют делать то, что делают родители? Ну правда. Задай себе этот вопрос. Разве детей стоматологов обязывают летом устанавливать особый режим чистки зубов нитью три раза в день и так до осени? А детей военных – их что, обязывают ежедневно посещать тир?

Имей в виду: я готова не моргнув глазом поменяться с ними местами – чистить зубы и ходить в тир.

4. Комментарий по поводу выбранных тобой книг: в книге «Загадочное ночное убийство собаки» говорится о мальчике-аутисте из Англии, у которого есть крыса. И вот что лично мне отзывается в этой книге: НИЧЕГО, МАМА!

Я заглядываю в список книг и вижу, что мне предстоит читать о людях, которые жили сто лет назад или воевали с нацистами, или они живут в будущем или в воображаемом царстве из диснеевского фильма.

Мама, ты когда-нибудь слышала про Джона Грина или Стефани Майер? Неужели немного экшена в стиле «Голодных игр»[7] меня убьет? Или это мне просто в наказание за то, что я родилась в семье книгопочитателей и эйнштейнов?

Мне только кажется или это несправедливо? Это несправедливо, мама! Я надеюсь, что, когда ты умрешь, тебя заставят провести целое лето в бассейне с Тринити.

С любовью,

твоя наитупейшая дочь Кори.

Неделя в начале лета! По-настоящему до меня дошло только на следующий день в школе. Целая неделя – без детей, без работы, без ничего!

В библиотеке случайно подслушиваю, как школьница рассказывает подруге, что летом поедет в хоровой лагерь. Заглядываю в календарь и понимаю: лето – это не что-то абстрактно-далекое, вроде коммерческого полета в космос или восковой эпиляции бикини. Это реальность, которая наступит через три недели. Через три недели мой муж – то есть мой бывший муж – заберет детей, и с ними не будет меня – эксперта, который знает, почему Джо не ест чаудер[8] из морских моллюсков и как сделать так, чтобы от хлорки у Кори не позеленели волосы. Когда Джон ушел от нас, дети были еще маленькие, а теперь от них только и жди опасностей. Под силу ли ему будет пасти подростков? Сможет ли он сказать им «нет» или будет прогибаться под каждое желание? В последний раз он видел их, когда они были где-то на тридцать сантиметров ниже и гораздо послушнее. А вдруг он снова сделает им больно? Подпустят ли они его к себе? Будут ли чувствовать себя в безопасности?

И вот, уже в третий раз на этой неделе между уроками я пробираюсь в учительскую и звоню Джону.

– Привет, Эми, – без каких-либо эмоций говорит он. В его голосе нет ни раздражения, ни удивления.

– Что ты будешь делать, если Джо укусит пчела? – строго вопрошаю я, опустив приветствие.

– Это вопрос на засыпку. У Джо нет аллергии на пчел, – отвечает он после короткой паузы.

Я хмурюсь. Хорошо это или плохо, но мне было бы приятнее, если бы он ответил неправильно.

– Но ему все равно при этом будет больно, – говорю я, не скрывая раздражения.

– Хорошо. Я приложу к месту укуса соду, а затем лед.

– Да… – Кивнув, говорю я и мучительно соображаю, что же поставит его в тупик. Спросить номер страховки Кори? Но я и сама вряд ли его вспомню. Там куча семерок.

– Все будет в порядке, Эми. Я готов к любым фокусам, которые они могут выкинуть.

– Они очень злы на тебя, – сообщаю я и понимаю, что это я на него зла. – И могут устроить тебе ад.

– Да. Я и сам какое-то время прятался за этой мыслью. Но это я построил стену между нами и только я могу ее разрушить.

– Возможно, ее уже не разрушить.

– Моя задача – попробовать. И кто знает… Может, в итоге всем будет хорошо.

Звенит звонок. Мой желудок издает громкое урчание. Я торопливо прощаюсь и бегу на следующий урок. Там меня пробивает пот, что само по себе настоящее чудо – школьная система кондиционирования, мне кажется, была разработана с единственной целью – заморозить подростков намертво, чтобы не допустить выделения у них даже минимальной дозы феромонов. Поздоровавшись с детьми и показав им задание, я делаю то, что, скорее всего, делают все библиотекари, когда подступает тревога: я составляю список.

Вот что случится с моими детьми, пока они будут находиться с безответственным и не заслуживающим доверия отцом:

• они начнут пить, курить и заниматься сексом;

• Кори забеременеет, а Джо подхватит герпес;

• Джон сделает всем, включая себя, одинаковые татуировки. Пока не придумала, какие;

• татуировки будут на шее;

• они поедут в какой-нибудь старый и раздолбанный парк развлечений, как фильме «Большой», дети там потеряются и останутся ночевать в картонных коробках с бездомными кошками и использованными героиновыми шприцами, пока я не приеду и не заберу их.

Вышеуказанное вполне может произойти, но гораздо хуже будет, если вместо этого у них все будет прекрасно. А у меня при этом – нет.

Лина – у которой, замечу, детей нет совсем – убеждает меня, что это «чудесная возможность», но я совсем не хочу оставаться без детей так надолго. Я не хочу неделю кататься по Европе на поезде, даже если бы удалось наскрести деньги на поездку. Я не хочу «открывать в себе» художника или гончара. Как у любой матери, у меня накопилась усталость, и я могла бы проспать два дня подряд. Но что делать потом? Пить три дня перед теликом? Заказывать пиццу и вино в картонной коробке? Неторопливо гулять по гипермаркету без списка покупок?

Я пытаюсь представить себе наш дом без детей и свой календарь без дел – это тошнотворная смесь чувств облегчения и одиночества. Вспоминаю прошлогодние длинные выходные, когда мои родители забрали детей на три дня и повезли их в Вашингтон смотреть музеи и памятники. День первый: я включила «Девочек Гилмор»[9], сделала двадцать циклов стирки, вычистила все поверхности в доме, собрала книжный шкаф из IKEA, прослушала пять часов подкастов для библиотекарей и связала шапочку для младенца. День два: проплакала перед холодильником. День третий: устроила «сюрприз», приехав к ним в Балтимор на день раньше запланированного срока. Стыдно вспомнить.

«У меня не просмотрено несколько серий любимых сериалов, – думаю я. – И, может, успею покрасить стены в кухне».

Я оглядываю класс – все заняты выполнением задания. Урок посвящен планированию, и ученики, уткнувшись в планшеты, составляют собственные планы. А, скорее всего, переписываются с кем-нибудь и параллельно делают школьный проект, цель которого – хоть как-то занять детей долгосрочной и запутанной задачей с весенних каникул и до лета. Его суть в том, что ученики с десятого по двенадцатый класс выбирают себе специализацию и первые полчаса каждого учебного дня посвящают ей. Это может быть все что угодно – от составления воображаемого учебного расписания по аналогии с университетским до написания «диплома» по выбранному профилю или участия в учебно-практических программах в городе. Если кто-то выбирает медицинский профиль, они должны разработать план, как оплатить обучение, как сбалансировать в своем учебном расписании все необходимые для получения квалификации предметы и не переборщить с нагрузкой в семестрах. Узнать, какие лабораторные занятия им потребуется посетить, сколько будут стоить учебники и в какие учебные секции они должны записаться. Потом они пишут курсовую объемом минимум десять страниц, посвященную вступительным экзаменам в мединститут, и, наконец, за неделю до начала лета начинают ходить тенью за каким-нибудь специалистом в выбранной сфере, чтобы тот дал им хорошую рекомендацию. От нее будет зависеть их оценка, на которую также влияют диплом и то, насколько качественно они составили расписание занятий и финансовый план. А оценивать их будут преподаватели, не занятые оценкой обычных выпускных экзаменов. Другими словами – я. А также школьные кураторы, преподаватели по спецдисциплинам, тренеры и даже медсестры. Свистать всех наверх!

На моем уроке ученики как раз сейчас делают нечто подобное, и некоторым из них оценки буду ставить я. А я хочу, чтобы они все получили пятерки и я могла гордиться собой. Поэтому я демонстративно медленно подхожу к доске, на которой написано количество дней до срока сдачи их работ. В классе повисает тревожная тишина, я стираю 15 и пишу 14. Осталось 14 дней до дедлайна. Затем с серьезным видом я пишу под этой цифрой:

Расписание занятий?

Финансовый план?

Диплом?

Рекомендация?

Многозначительно взглянув на класс, я оставляю этот грозный перечень говорить сам за себя. А сама достаю планшет и пишу Лине.

Эми: Я буду жить с тобой, когда дети уедут.

Лина: Нет.

Эми: Я серьезно.

Лина: Нет.

Эми: Будет классно. Я буду готовить нам ужины, мы можем пересмотреть все фильмы с Даниэлем Крейгом.

Лина: Мы это и так делаем каждую субботу.

Эми: Так зачем же нарушать традицию?

Лина: Тебе нужно начать жить своей жизнью.

Эми: Разве монахини не должны быть добрыми?

Лина: Не знаю, с чего ты это взяла.

Так. Значит, провести неделю с Линой не получится. Тогда поеду во Флориду к родителям. Проведу неделю под обжигающим солнцем Тампы и подумаю о том, бывает ли так, что ребенка подменили в роддоме, а он все равно выглядит, как родители, которые бесконечно смотрят новости по Fox News[10] на громкости, сопоставимой с отбойным молотком.

Мне нужно чем-то занять себя в предстоящую мне одинокую неделю. Кроме стирки. Чем-то значимым. У меня не было ни одной свободной недели с тех самых пор, как родились дети. Конечно, за последние пятнадцать лет во мне накопились неудовлетворенные желания. Или, другими словами, накопились долги перед собой. Я много чего откладывала на потом. Например, собственное образование.

Ага! Я могу продолжить обучение. Это уже что-то. Преподавательский состав, занятый на школьном проекте, получает ежегодно образовательные бонусы. Я могу использовать их и за неделю освоить новую компьютерную или учебную программу. Это позволит мне вернуться домой во всеоружии и, к примеру, отслеживать телефонную активность Кори и заставить Джо ежедневно до конца лета проводить время на улице.

Открываю сайт Американской библиотечной образовательной ассоциации и иду в раздел конференций и дополнительного образования. Она размечена характерным для библиотекаря способом: зеленым помечены образовательные мероприятия, а голубым – книги. Уже не в первый раз мне захотелось, чтобы эти две категории смешались на экране и обрели цвет морской волны.

Календарь загружается очень медленно. Если повезет, я смогу найти мероприятие недалеко, в Скрэнтоне, куда можно метнуться одним днем. Или еще лучше – онлайн-курс. Я смогу остаться дома, есть суп и учиться прямо в пижаме. Пожалуйста, пусть найдется дистанционный курс, который я еще не проходила.

Что я вижу:

Нью-Йорк, 1–4 июня, курс Колумбийского университета

Школьная библиотека будущего: в рамках нашего курса вы узнаете, как самые передовые школы Америки – государственные и частные – внедряют новые решения. Принесите в вашу школу будущее, сохранив при этом лучшее из прошлого. Что станет нормой для школьников через 10 лет? Планшет с несколькими экранами? Часы-проектор? Складной телефон? Будущее наступит в Нью-Йорке уже в июне! 10 квалификационных единиц. ИЩЕМ СПИКЕРОВ!

О! Нью-Йорк.

Да! Достаточно близко, чтобы рвануть домой, если Джон с чем-то напортачит, и достаточно далеко, чтобы было похоже на настоящий отпуск. И в Нью-Йорке я не была с… с тех пор, как познакомилась с Джоном. Раньше я любила Нью-Йорк. Мы с Талией, соседкой по комнате в общежитии, при любой возможности садились в поезд и ночевали на диванах в непонятных отелях, а один раз, протанцевав где-то до четырех утра, – на бархатных креслах в лобби отеля St.Regis, наврав что-то только что заступившему на смену администратору.

Что мы только не делали в Нью-Йорке! Я и Джону-то не рассказывала о большей части своих приключений, не говоря уже о детях. При этом за последние пятнадцать лет я почти не вспоминала этот город. C тех пор, как я забеременела и родилась Корин. С тех пор, как мне до ужаса захотелось спокойной жизни в большом доме с красивой кухней, как у меня сейчас. Конечно, я не мечтала о том, чтобы мой муж вдруг исчез на три года и мне не хватало денег на детей, но в общем и целом такую жизнь я и хотела. Но не всегда. Много-много лет назад я жила громко, бурно, весело. Тогда я была другим человеком.

Захожу в сообщения. Сколько уже лет я не писала Талии? Последний раз – через год после ухода Джона, сразу после ее последнего повышения в журнале? В любом случае, это было очень давно. Даже стыдно.

Но я знаю, что она поймет. Когда мы вновь окажемся в одной комнате, все будет так, словно мы и не расставались. И так было всегда. Вдруг мне жутко захотелось снова ее увидеть. Посмотреть, какова она – жизнь без детей, мужей и одежды, купленной в гипермаркете заодно с зубной пастой и ежедневными прокладками. Пишу ей:

Привет, подруга. Буду в НЙ в первую неделю июня. По кофе или чего покрепче?

В ответ тишина. Потом точки, означающие, что она набирает сообщение. Потом снова тишина. Я начинаю нервничать. Она обиделась, что я так долго ей не писала? Или, может, она уже давно стерла мой номер? Пишу:

Это Эми. Эми Байлер.

Снова эти точки. Так. Она прочитала сообщение…

Талия: Эми… ЭМИ!

Так, вроде это хороший знак.

Талия: ЭМИ БАЙЛЕР ТЫ КУДА ПРОПАЛА?

Я начинаю набивать извинение – была занята, жизнь, как у белки в колесе, и я потеряла ее с радаров…

Талия: Жить будешь со мной.

Я стерла все, что написала:

Эми: Правда?!?!??! У тебя точно хватит места?

Талия: Не могу говорить. На встрече. Позвони, как выдвинешься.

Осчастливленная, я пялюсь в планшет. Что ж, теперь мне не придется жить с какой-нибудь странной библиотекаршей из Айдахо, да еще и платить за это удовольствие двести долларов за ночь. Я смогу использовать суточные, если мне их выдадут, на еду. Или на напитки!

Эми: Здорово! Спасибо! Позвоню тебе.

Талия: Не пиши мне, я работаю.

Эми: Прости. Просто обрадовалась.

В ответ – ничего, ни точек, ни смайликов, ничего. Конец разговора. Я откладываю планшет, и меня начинает трясти от радости. Неужели все так просто устроилось? Может же моя жизнь хотя бы иногда складываться удачно? Короткая поездка в большой город, где я смогу пообщаться с коллегами – книжными фанатиками и увидеться с оторвой-подругой, свободной от семейных хлопот. И все это – вполне подъемно по деньгам. А мои дети при этом будут с бросившим их когда-то отцом. Это все правда или Вселенная подготовила для меня коварную ловушку?

Планшет мне подмигнул. Я разблокировала его и вижу новое сообщение от Талии. Ссылка на карту. Иду по ней и попадаю на здание в невероятно модном районе Бруклина. Там она живет. Вся карта истыкана флажками с названиями популярных мест. Бары, рестораны, про которые я читала в журналах, магазины, в том числе фермерских субпродуктов. Вот это да! Талия очень крута!

Планшет снова замигал, и я возвращаюсь в мессенджер. Талия в своей лаконичной манере решила парой слов сделать контрольный выстрел:

Оторвемся по полной

Я была бы не я, если бы не настояла, чтобы в рамках подготовки к первой неделе каникул Джон пришел к нам на семейный ужин. А поскольку я – это по-прежнему я, разве возможно обойтись без повестки предстоящего мероприятия?

Повестка семейной встречи. Вторник, 9 мая, 17.30—?

Протокол предыдущей встречи: отсутствует

План на первую неделю лета:

Обсудить примерный распорядок дня, обязанности на неделю

Ожидания по поведению: Джо

Ожидания по поведению: Кори

Ожидания от родителя: Джон

Основные правила

Правила ежедневного общения

Практическое упражнение: использование эпипена[11], если случайно подавился арахисом

Вопросы, обсуждение которых откладывается на неопределенный срок:

Почему Джон оставил Эми?

Почему Джон вдруг решил вернуться?

Джон все еще любит Эми?

Когда у Эми снова будет секс?

Совершенно очевидно, я не планирую знакомить с этой повесткой остальных участников встречи.

Джон пришел на пятнадцать минут раньше, к чему я оказалась эмоционально не готова, но он уже стоит в дверях с ожидающим выражением лица. Я тоже смотрю на него. Он все еще красив – большой, широкий и уверенный. Меня захватывают воспоминания – его шутки на семейных ужинах, охота на покемонов в округе, игры в детский американский футбол, во время которого Кори каждый раз визжала, когда он делал вид, что перепутал Джо с мячиком. Его безукоризненная имитация выражения лица Даффи Дака.

– Где дети? – спросил он не голосом Даффи Дака.

– Вернутся домой где-то через полчаса, – отвечаю я. – Кори заканчивает писать курсовую, а Джо – на дебатах. Кори дождется его в школе и приведет домой.

– Я думал, дети уже будут дома.

– Ну, – говорю я, не испытывая никакой вины, – у детей напряженный график.

– Да, конечно. Я ушел с работы пораньше, хотел их увидеть.

– Это очень неожиданное желание.

Он ничего не говорит, но выглядит обиженно. Я пытаюсь проглотить гнев, но его присутствие в этом доме заводит меня, как звезду перед взрывом.

– Не поможешь мне? – спрашиваю я его тоном, максимально напоминающим нормальный. – Сейчас у нас стол служит временной подставкой для учебников. А нужно снова вернуть ему свое предназначение.

В дни, когда у детей нет кружков после школы, они приходят домой и делают уроки на противоположных сторонах обеденного стола на шесть персон. А поскольку Кори, устав от нудной алгебры, достигла высот в мастерстве отвлечения от уроков брата, мы соорудили между ними маленькую перегородку из двух склеенных картонок, которые когда-то служили им для презентации на школьной научной ярмарке. Поверх презентации на тему «Проводит ли картошка электричество?» Джо сделал визуальную карту своих школьных достижений, университетов, в которые он хочет поступить, и специальностей, про которые хочет разузнать побольше. Напоминаю: бедному ребенку всего двенадцать лет.

А поверх презентации на тему «Как измерить температуру разных цветов?» Кори приклеила фотографии актера из сериала «Стрела»[12] и Бенедикта Камбербэтча[13]. Мы зовем его просто Бэтч. И я не сильно против, чтобы с кухни, где я чаще всего бываю в это время суток, мне был виден только профиль Кори.

Джон смотрит на это все, удивленно подняв брови.

– Очень надеюсь, что это сторона Кори, – показывает он на полуобнаженное фото Стивена Амелла[14]. И хотя можно уверенно предположить, что Джо сохнет по Мейси Фезерс, которая немного старше и частенько обыгрывает его в шахматы, я позволяю себе поиздеваться над узостью мышления Джона.

– О! Ты волнуешься, что я позволяю твоему сыну гейские проявления? Ты что, его отвергнешь, если он станет геем? – насмешливо спрашиваю я.

Он краснеет, как и следовало ожидать.

– Прости. Ты права. Мне это неважно. Я просто нервничаю и говорю не то.

– И правильно нервничаешь. Ты поступил ужасно. И с кем? Со всеми нами. – Я обвожу жестом стол с перегородкой так, словно Бэтч – часть нашей семьи.

Джон вздыхает. Через какое-то время после его ухода мы стали общаться получше, но первые месяцы я ему регулярно звонила и оставляла на голосовой почте сообщения про то, какое он ничтожество, жалкий червяк, и даже говорила некоторые слова, которые слышала только в сериалах. Поэтому мой гнев вряд ли стал для него откровением.

– Видимо, ты заморозилась во времени.

– Не заморозилась! – негодующе возражаю я из оборонительной позиции. – Если заморозилась, то не во времени, а в месте. Я работала, заботилась о двух детях и жертвовала всем, что мне хотелось или было нужно, чтобы они могли ходить в хорошую школу, хорошо питаться и иметь хороший дом. Я научилась выживать на школьную зарплату, самостоятельно чинить унитаз, не вызывая сантехника, шить костюмы елизаветинской эпохи из отделочной тесьмы и одежды из секонд-хенда. Я научилась жить на кофе, покупать только на скидках и спать на работе. Я была вечно занята! – выпаливаю я и понимаю, что слишком завелась. – Вряд ли я заморозилась во времени, – добавляю уже более спокойно. Но уже осознаю, что слишком увлеклась.

Судя по виду Джона, он балансирует между чувством вины и раздражением. Каждый раз, когда я вижу у него такое выражение лица, я сдаюсь – оно словно говорит мне, что ему уже и так плохо и больше не надо подливать масла в огонь.

– Ну что же мне делать? – устало произносит он. – Я уже десять раз извинился перед тобой.

Конструктивного ответа у меня нет.

– «Вернись в прошлое, не оставляй нас на мели, не исчезай в Гонконге». Может, так? Не думал об этом? – говорю я, а сама продолжаю кипеть, но уже про себя: «А можешь вернуться еще дальше – за два года до этого. А потом, когда у тебя наступит кризис, проживи его со мной.

Он устало вздыхает. Он всегда в конце концов оказывается пострадавшей стороной, и сегодня все идет по проторенному пути.

– Я уже здесь, Эми. Может, пока мы ждем детей, не будем топтать друг другу мозоли?

Я игнорирую вопрос:

– Убери со стола, пожалуйста.

Он убирает. Я готовлю. За пять минут мы успели превратиться в подобие семейной пары с натянутыми отношениями. Это такое знакомое мне чувство! При этом мне очень грустно. Именно эти моменты совместной жизни я потеряла с уходом Джона. Три года я пыталась убедить себя, что они мне не нужны.

Режу базилик и чеснок для соуса песто. Салат осталось только заправить винным уксусом. Не самая высокая кухня, но и не привычный понедельничный замороженный ужин – жареный рис с овощами и китайские пельмени. Краем глаза вижу, что он накрывает на стол, без проблем обнаруживая в шкафу все, что нужно. Все осталось на своих местах. Кроме меня.

И зачем я хочу его впечатлить готовкой? Про что это все? – спрашиваю сама себя.

Пока закипает вода для спагетти, а в блендере шумно перемалывается песто, я вспоминаю, о чем мне нужно было поговорить с Джоном до того, как вернутся дети: о границах, которые они не должны нарушать. О правилах и параметрах.

– Джон?! – кричу я в направлении столовой. – Может, нам лучше сейчас обсудить с тобой правила на время вашего отдыха?

Только Джона в столовой больше нет. Я его нигде не вижу. Выключаю блендер и иду к входной двери. Он сидит на старом сером диване, обхватив руками голову. Рядом с ним лежит фотоальбом, который дети подарили мне на последнее Рождество, назвав «Хватит звать нас двойняшками». В нем – их снимки за целый год, в течение которого они занимались разными активностями – ныряли, выступали на публике, праздновали Хэллоуин, делали наши обычные воскресные буррито на завтрак в поварских колпаках.

Я встаю как вкопанная. За все годы нашего брака Джон плакал не больше трех или четырех раз. Он вырос в семье с жесткими ожиданиями по поводу мужских и женских ролей. Однажды он сказал мне, что ни разу не видел слез отца. Джон же плакал, когда родились наши дети, плакал по телефону, когда позвонил из Гонконга и сказал, что никогда не вернется. Тот разговор… Мы оба так сильно плакали, что с трудом произносили какие-то слова. Смысл их было не понять, да они и не были похожи на слова.

«Прости, – раз за разом повторял он. – Прости. Я должен. Я умираю».

Мозг так странно устроен, что во время кризиса он как бы отключается и выбирает из окружающего только то, что сможет перенести. И вот мой мозг выбрал слова «я умираю», и я тогда подумала: А, так вот в чем дело! Если умирает, то ладно. Он не уходит от меня, он просто умирает. Слава Богу. А то я уж было решила, что он от меня уходит.

А потом, конечно, мозг включается ровно настолько, чтобы внутрь пробралась одна рациональная мысль. Вообще-то он не умирает. Козел.

«Ты умираешь? Это жизнь со мной тебя убивает?» – спросила его я тогда.

«Что? – переспрашивал он раза три, потому что я слишком часто шмыгала носом. А то, что он никак не мог понять меня из-за всхлипываний, еще больше меня злило. А потом я миновала стадию гнева и погрузилась в боль и просто бесконечно твердила одно и то же. – Ты ужасный человек. Это ужасный поступок. Ты совершаешь ужасный, ужасный поступок».

В какой-то момент он повесил трубку, но я повторяла это заклинание месяцами – всем друзьям, кто соглашался слушать, моим родителям, его родителям, всем, за исключением двоих людей: Кори и Джо.

Я делаю глубокий, глубокий вдох и сажусь рядом с ним на диван.

– Джон, – тихо зову я и кладу руку ему на спину. Это привычное движение, которое осталось на уровне мышечной памяти. У меня не было намерения делать это. Дотронувшись до него, я уже сожалею об этом. – Все можно поправить. – Я имею в виду его отношения с детьми. Но перед глазами у меня в этот момент стоит обручальное кольцо, которое лежит сейчас в самом дальнем углу шкатулки с драгоценностями наверху, в моей спальне. Я так и не избавилась от него. Сказала себе, что оставлю на черный день. Который и так наступает каждый день последние три года.

Он смотрит на меня:

– Прошли годы. Четверть жизни Джо.

Я киваю. Боль меняет восприятие времени, превращает его в изнурительный путь, и мне кажется, что прошла половина моей.

– Но они не настроены ненавидеть тебя. Да, они озлоблены и, скорее всего, будут задавать реально трудные вопросы. Но они также хотят – отчаянно хотят, – чтобы ты все исправил.

Я говорю от имени детей, конечно. Я не говорю за себя. Ну, мне так кажется.

Он сокрушенно качает головой. Вечно у него нет никаких идей. Вечно он готов сдаться. Чувствую, как снова подступает гнев.

– Не иди на поводу у лени, Джон. Если ты не собираешься вложиться сейчас, не собираешься вкладываться в отношения, то просто уходи. Я не позволю тебе здесь остаться ни минуты. Если у тебя цель снова их разочаровать…

Или меня. Он качает головой:

– Конечно нет. Я просто… ужаснулся.

– Конечно. И я тоже. Но эти дети гораздо умнее нас. Они сразу поймут, что мы притворяемся. Если ты хочешь провести с ними неделю, а потом исчезнуть на три года, они враз это поймут. Они будут тебя мучить, подвергать проверкам. Раз за разом, пока не удостоверятся, что ты на самом деле хочешь быть с ними. Если не готов, просто не трать время.

– Я готов. Я хочу этого больше всего на свете. Не хочу тебя пугать, но мне нужны настоящие отношения с детьми. Я сейчас вице-президент и могу все лето работать дистанционно. Если будет что-то срочное, лететь до Чикаго совсем недалеко. В Гонконге я не нужен до сентября. И с годами у меня будет все больше свободы и автономии. Неделя с детьми может стать лишь началом… если ты не будешь возражать.

– Что? – От удивления я бледнею. Я начинаю трястись и паниковать. Он что, претендует на детей? Он хочет их похитить?

– Подожди, подожди, – останавливает он меня, увидев выражение моего лица. – Ты только что спросила меня, готов ли я к долгосрочной перспективе. Я отвечаю тебе, что готов. Не надо сейчас мысленно нанимать адвокатов и писать сценарий всей жизни.

Я делаю глубокий вдох и киваю. Конечно, он прав. Как же это возможно, что человек, с которым я уже столько лет не живу, все равно знает меня лучше всех в мире? И как же страшно знать ответ на этот вопрос.

– Они будут жить со мной, – говорю я больше для собственного спокойствия.

– Они будут жить с тобой, – кивает Джон. – Ты их мать. Я просто хочу… быть для них чуть лучшим отцом, чем был. – Я удивленно поднимаю брови. – Я просто хочу быть для них отцом, – поправляется Джон.

– Тогда я тебе помогу, – соглашаюсь я, хотя меня переполняет чувство несправедливости. Я помогу ему компенсировать ущерб, который он нанес детям. Хотя он нанес его и мне. – Но я не тебе помогу, – поясняю я. – Я помогу им.

А трусливая, надеющаяся, идиотская часть моего сердца шепчет сама себе, думая, что я не слышу: «А возможно, поможешь и себе».

Глава 3

Дорогая мама,

я уже знаю, что ты сейчас скажешь: мне нельзя использовать читательский дневник только для того, чтобы жаловаться на книги. Поняла. Я должна делиться своими глубинными чувствами о том, что я читаю на этой неделе, и нужно писать именно так – от руки, в большом красивом альбоме, чтобы я поняла, как жили люди в старые времена, когда машины не летали, а по земле бродили динозавры.

Но понимаешь, это же очень странно – написать шутку и не получить в ответ смайлик! Писать сообщения настолько естественнее! Это настоящая беседа. Ты знаешь, когда тебя поняли, а когда нет. А вот это писание от руки – неестественное. Оно безответно. Это все равно что кричать в пустоту. Прочитаешь ли ты этот текст? Когда? Ты сейчас смеешься? Или ты читаешь мою писанину по диагонали? Ты хочешь что-то мне ответить?

Я люблю тебя, мам, правда. Но мне кажется, ты совсем не понимаешь, каково это быть… кем?.. Молодым? Кем-то другим, новым. Я – такой человек. Я прожила пятнадцать лет, и сейчас самое время познавать мир, а не дряхлеть и занудствовать. И прежде чем ты начнешь занудствовать (видишь!) на предмет твоей мудрости и опыта, позволь мне сказать, что я знаю, что ты и папа на медовый месяц летали в Париж. Но что еще вы делали вместе с тех пор? Что ты вообще делаешь для себя, для собственного удовольствия? Я вижу только, как ты работаешь и достаешь меня и Джо.

Что вроде бы и ничего. Я уже поняла, написав последнее предложение, что твоя жизнь сейчас – не про удовольствие, и это не совсем твой выбор. Это был выбор папы. Думаю, это он виноват в том, что твоя жизнь свелась к работе и продуктовым магазинам. Если бы он не ушел, вы бы наверняка снова съездили в Париж. А мы бы тоже с вами поехали, если бы он не ушел?

На самом деле я просто хотела сказать, что после долгих раздумий я решила не читать «Загадочное ночное убийство собаки». Весьма вероятно, что эта книга «очень важная», но уж точно не «очень интересная». Вместо нее я прочитаю «Пять дней в Париже» Даниэлы Стил. Она увлекла меня с самого начала. Там идет речь про сенатора, жена которого влюбляется в богатого мужчину. Ну ты сама знаешь.

Ого. Ты не можешь со мной спорить, потому что это дневник, а не сообщение в мессенджере. Ого! Я покорена.

С любовью,

твоя неграмотная дочь Кори.

На следующий день, как только в школе звенит звонок после последнего урока, я гарцующей походкой вхожу к Лине.

– Лина, – шепчу я. – Лина! Бросай все дела и пойдем выпьем кофе.

– Не могу, – отвечает она, сгорбившись за монитором. – На сайте RealSteal нереальные скидки. – Лина, бывшая монахиня, учитель, несущая детям ценности и этику, духовный наставник не только мой, но и моих детей, умудряется при этом быть заядлой шмоточницей. – Мне нужна вот эта сумка.

Я ставлю рядом с ней еще один стул и смотрю на экран:

– Знаешь, первый шаг – признать, что у тебя проблема.

– Эта фраза вызывает у меня недоумение. Первый шаг – это поверить, что у тебя есть проблема, так? И только потом ее можно признать. Если ты признаешь проблему, прежде чем ты поверишь, что она у тебя есть, разве будет от этого хоть какая-то польза?

– У тебя проблема, – четче выражаюсь я. – Поверь.

– У меня есть увлечение, – поправляет меня она. – Посмотри на это. – Лина поворачивает монитор ко мне.

– Это очень красивая сумка. Конечно, она совершенно не в стиле Лины. От Longchamp[15]. Консервативная. Солидная. Почти что классически-скучная.

– Через десять минут цена снизится на десять процентов. В этот самый момент мне нужно успеть обновить страницу и купить ее первой.

– Мне кажется, твое время стоит этих десяти процентов, – говорю я, просто чтобы услышать ее контраргумент.

– А мне кажется, что первые десять минут после завершения уроков стоят ноль долларов. Если мы выйдем сейчас куда-нибудь за пределы школьных стен, везде будем натыкаться на учеников – на парковке, в кофейне, в парках, в лавках с мороженым, да даже в магазине батареек, потому что в 15.15, после уроков, они пойдут куда угодно, только не назад в школу. Хочешь со мной поговорить? Закрой дверь, сядь поудобнее, а я обновлю страницу, потому что здесь сейчас единственное место во всей округе, где нас не подслушает никто из учеников.

Я пожимаю плечами. Нужно отдать Лине должное, кресло у нее очень удобное – с низким сиденьем и высокой спинкой. Она нашла его чуть ли не на улице и сама перебила, купив строительный степлер и ткань с ярким цветочным принтом. По ее мнению, сидя в мягком кресле, люди раскрываются охотнее. Возможно, по той же самой причине сама она сидит в обычном учительском кресле из ближайшего гипермаркета.

– Вчера приходил Джон, – выпаливаю я, как только моя попа касается сиденья кресла.

После этих слов Лина наконец отрывает голову от экрана – впервые с тех пор, как я вошла.

– Ого, – удивленно тянет она, подняв брови.

– Он плакал!

– Вполне ожидаемо. – Она снова переводит взгляд на экран. – Что еще он делал?

– Хорошо отзывался об ужине, о том, как я воспитываю детей, об их оценках. Об их поведении за столом. Все время подлизывался. Это было невыносимо.

– Невыносимо плохо или невыносимо приятно?

Лина так хорошо меня знает!

– И то, и другое, наверное.

– А дети?

– Я с них глаз не свожу со вчерашнего вечера. Ищу симптомы стресса или расстройства. Но у них все отлично. Лучше, чем у меня, на самом деле.

– Дети могут демонстрировать редкую стойкость.

– Я знаю. Я то же самое сказала себе. Но после его ухода они еще долгое время оставались во власти эмоций.

Я вспоминаю, как Джо и Кори смотрели на Джона, вернувшись домой. Поначалу они держались вызывающе. Джон начал с извинений, но он и раньше перед ними извинялся.

– Три года, Лина, – снова возвращаюсь я в исповедальное кресло. – Как можно извиниться за трехлетнее отсутствие в жизни ребенка?

– Нельзя, – задумчиво произносит Лина. – Можно лишь доказать, что изменился, что стал лучше. У Джона есть какой-нибудь план?

Я молчу. Вчера вечером прозвучало много планов, но не все мне понравилось.

– Сейчас я тебе расскажу, что он вытворял.

Она кликает мышкой, смотрит на экран и откидывается на спинку кресла.

– Давай.

– Первые полчаса прошли очень напряженно. Джо и Кори смотрели на Джона так, будто он какой-то инопланетянин, прилетевший захватить наш дом. А я смотрела на детей так, будто они – хрупкие фигурки из стекла. А Джон старался изо всех сил – будто был готов и чечетку для них сплясать, и еле сдерживался. Кори то и дело грозила уйти в гости к Тринити, а Джо вжимался в стул так, словно хотел слиться с деревом. Я уже была готова тушить свет и распускать все это сборище, как вдруг Джон засовывает руку в карман и достает маленькую бутылку лавандового масла.

– Лавандового масла? – переспрашивает Лина.

– Спрей от монстров. Помнишь, у Джо была фобия монстров, которые живут в шкафах? Когда ему было четыре или пять лет, Джон и Кори нарисовали фальшивую этикетку с надписью «спрей от монстров», наклеили ее на баллончик с лавандовым маслом и убедили Джо, что одно нажатие на пульверизатор – и все монстры сразу же умрут. И вчера вечером он принес ту самую бутылочку, передал ее Кори и сказал, что они в любое время могут распылить ее на него, если действительно, по-настоящему захотят, чтобы он ушел. И тогда он уйдет. Сказал им, что любит их больше жизни и что хочет быть здесь, но если его присутствие приносит им боль, им просто нужно сказать одно слово.

– Ого!

– Да. И все сразу изменилось. Кори посмотрела на пузырек, открыла его и вдохнула. Аромат разнесся по всей комнате. Я впервые снова вдохнула его с тех самых пор, как Джо был маленький. А ты же знаешь, как работают запахи. – Лина кивает – Все вдруг снова вернулось – как мы бегали по дому и опрыскивали лавандой самые темные углы и места под мебелью. Смеялись и клялись, что видим, как монстры сжимаются и превращаются в пыль: «Вот, смотри, еще один! Ты не успел его увидеть!» А потом все смеялись на кровати у Джо и жаловались, что теперь нам потребуется целая вечность, чтобы убрать трупы этих монстров.

– Вы были настроены очень решительно. – Лина улыбается.

Я киваю.

– А потом Кори ставит пузырек перед Джо, а он кладет руку на пульверизатор и направляет на Джона. Мы все перестали дышать. Он ставит бутылку на стол и говорит: «Мам, я проголодался. У нас есть еда?». И на этом все.

– Ух ты, как чудесно!

Я задумываюсь. Да, это правда чудесно, если не обращать внимания на густой туман из сомнений и разочарований в отношении Джона, который застилает мне взгляд. Но если отвлечься от моих чувств – а разве не это я называю материнством? – то, что мои дети смогли встретиться, пусть настороженно, со своим отцом после его трехлетнего отсутствия – это действительно чудесно.

– А что он в итоге вытворил? – напоминает Лина.

Я выпадаю из забытья.

– Сейчас расскажу. Мы едим пасту, передаем друг другу песто, и атмосфера за столом все лучше и лучше. И, клянусь, Джон не сводит глаз с моего бокала с вином, ждет возможности снова его наполнить. Можно подумать, у меня не хватит мозгов, и я буду напиваться в его присутствии. В общем, все друг другом довольны, и все идет слишком хорошо. Дети очень на него похожи, знаешь, во многих отношениях.

– Да? – Лина с Джоном общалась хорошо, но не сказать, чтобы близко.

Я киваю.

– У Джо такое же задумчивое выражение лица, как и у него. И тот же инстинкт бежать от любой опасности, испаряться перед любой трудностью, а не биться с ней. Он как…

– Мудрец, а не оборотень?

– Да. Мудрец, а не оборотень, – соглашаюсь я. – А Кори… наполовину женщина, наполовину тигрица.

– Оборо-тигрица, – вставляет Лина.

– Нет, не то, – возражаю я, но Лина не обращает внимания.

– А она чем похожа на Джона?

– Чувством юмора. Он хоть и живет в Гонконге, но мне кажется, они смотрят одни и те же сериалы. То и дело вспоминали шутки Джимми Фэллона[16]. Если бы Джимми собственной персоной сидел с нами за столом, а потом ушел, никто бы и не заметил. К тому же они слушают одни и те же группы. Временами разговор был похож на первое свидание. «О, тебе нравятся те-то и те-то? Да я их сам люблю! Ходил на концерт, когда они приезжали к нам! Они играли «Вонючего психа». Вот это да, они же никогда его не играют на концертах!»

– А что за «Вонючий псих»? – перебивает Лина.

– Это я просто пыталась придумать прикольное название для песни, – поясняю я.

– У тебя не получилось, – замечает она и обновляет страничку.

– Да! – подхватываю я. – Если я не могу даже название придумать прикольное, это говорит о том, что я в целом неприкольная.

– В приколах ты не сильна.

– Это точно. В общем, чем дольше они были вместе, тем с большей радостью говорили про эту совместную неделю. А потом беседа переключилась с темы, сколько всего классного они будут делать вместе, на тему, что такого классного буду делать я, пока не будет детей. И сначала я ничего не говорила, а потом все же призналась, что, возможно, поеду в Нью-Йорк, и тут началось такое!..

– Ты, возможно, поедешь в Нью-Йорк? – чуть ли не кричит Лина. – Это же круто, очень круто!

Я отвожу взгляд в сторону.

– Может быть, поеду, но не факт, – говорю я, хотя уже подала заявку на выступление на конференции в качестве спикера. Чтобы школа заплатила за мою регистрацию, мне нужно выступить как минимум с одной презентацией, поэтому я решила рассказать об одной идее, которую я тестировала весной, о том, как привлекать детей к чтению. Для меня оказалось неожиданно интересным сформулировать свою концепцию, набить ее на клавиатуре и отправить на рассмотрение. – В Колумбийском университете пройдет библиотечная конференция. Я подумала – может, она окажется стоящей. Плюс я получу недостающие мне академчасы.

Лина морщит лоб и теряет интерес к теме.

– Я надеялась, что ты поедешь в Нью-Йорк гулять и заниматься сексом с незнакомцами.

– Да, ведь это мне так свойственно, – иронично замечаю я. – Может, даже татуху себе набью.

– Знак бесконечности на пояснице?

– 120.125, – подхватываю я.

Лина шутку не понимает.

– Это бесконечность в десятичной системе классификации Дьюи[17], – объясняю я. – Но мы ее больше не используем. Как оказалось, 120.125 на самом деле не бесконечность.

– Очень глубоко, – иронизирует Лина. – О! Получилось!

– Что получилось? – спрашиваю я, все еще думая о 120-й категории Дьюи. Это гносеология. Знание про знание. Одно из моих любимых увлечений.

– Сумка. Смотри! – Она снова поворачивает ко мне монитор. Рядом со страницей комиссионного магазина она открыла сайт бренда Longchamp, на котором продается та же самая сумка, только на 1000$ дороже.

– Вот это да! И что ты собираешься делать с сумкой за 1100$?

– Продам на Ebay, – невозмутимо отвечает она. – На 500$ дороже, чем купила.

– Ты шутишь? Люди столько заплатят за подержанную сумку?

Лина пожимает плечами:

– Я так уже несколько раз продавала. Может, они купят, а потом ее за 900$ продадут. Кто знает?

– Беру свои слова обратно. Это были правильно потраченные десять минут.

– Вот видишь? – Она улыбается.

– А что ты будешь потом делать с этими лишними 500$? – Я никогда не замечала, чтобы у Лины было много денег. Их отсутствие я объясняла невысокой зарплатой учителя и ее страстью к сумкам.

– Куплю новый беспроводной микрофон и подставку под него. – Я недоуменно смотрю на нее. – Для лагеря ЖДН. Там будет вечер талантов.

Я понимаю, что она имеет в виду проект помощи жертвам домашнего насилия. Лина давно и увлеченно является его волонтером.

– О, Лина. Я тебя люблю.

– А себе я куплю вот это, – говорит она, кликнув на симпатичную, слегка поношенную холщовую сумку-мешок за 43$.

– Это уже больше на тебя похоже, – киваю я.

– Можешь позаимствовать ее в любое время. Например, взять с собой в Нью-Йорк.

– Если я вообще поеду в Нью-Йорк.

– Пожалуйста, езжай. И хоть как-то развлекись, пока ты там.

– Примерно то же самое сказал Джон. Прямо перед детьми. Как будто это не по его вине я не купаюсь в шампанском.

– Он сказал, что тебе стоит немного развлечься? Что в этом плохого?

– Он попытался дать мне свою кредитку, – выпаливаю я.

Лина отталкивается от стола и удивленно смотрит на меня.

– Что?

– Хочет побаловать меня, пока он с детьми. Так и сказал. Меня чуть не вырвало.

– Мужчина хочет позаботиться о твоих детях и дает тебе денег, а тебя от этого тошнит?

Я закатываю глаза.

– Я могу сама о себе позаботиться. Не хочу, чтобы от меня откупались.

– Наверное, на эту ситуацию можно посмотреть и с этой стороны.

– Я не возьму у него денег, Лина. Это грязные деньги. Когда он за ними побежал, то меня оставил просто ни с чем. Мы привыкли к его уровню доходов, я сидела дома с детьми, по специальности не работала сколько – двенадцать лет? Если бы не подвернулась эта работа, благодаря которой у меня есть скидка на оплату обучения детей, их жизнь пошла бы под откос. Ужасный был период. Оставить жену-библиотекаря совершенно одну с двумя детьми – это вообще не айс.

– Нет. И ты замечательно справилась – подпрыгнула и побежала. То, что ты позволишь Джону оплатить свои расходы на этой неделе, не отменяет прошлое.

Я сжимаю зубы и качаю головой:

– А кажется, что отменяет.

– Значит, ты сказала «нет»?

– Да. Я сказала спасибо, но не надо, спасибо. И тут дети начали прессовать меня, чтобы я взяла карту.

– Не удивляюсь. Они на твоей стороне. Как и я.

Я не хочу этого слышать.

– Просто они любят тратить чужие деньги. Кори говорила про нью-йоркские рестораны, которые видела в сериалах. Джо твердил про сокровища музея естественной истории, музея транспорта, музея иммиграции. Сколько же у него знаний! Господи, пожалуйста, пусть он не потратит свои способности на научную карьеру историка.

Лина смеется:

– Теперь ты не хочешь, чтобы Джо получил специальность историка?

– Я хочу, чтобы он сделал карьеру в области счастья до конца жизни. Думаю, лучше всего его отражает слово «юриспруденция».

– А я думаю, эти две области диаметрально противоположны. Хотя что я, учитель этики, об этом знаю?

Я смеюсь над ней и качаю головой.

– Я знаю, что не могу выбирать будущее для детей, но это так неимоверно тяжело – понимать, что для них будет лучше, и отказывать себе в праве направить их в эту сторону. У Джо такое доброе сердце! Я боюсь, что он выберет себе не очень статусную работу, типа социальной сферы или преподавание в государственной школе, и просто сломается.

– Я слышу тебя. Могу только представить себе, как сложно позволить детям совершить свои собственные ошибки, – говорит Лина, напоминая мне, что и для матери, и для учителя этот навык, скорее всего, самый важный из всех. Но это тяжело – видеть наперед их потенциальные ошибки и просто держать за руку, когда они их делают. Конечно, речь не про ситуации смертельной опасности.

– Я поняла. Думаю, моя проблема с Джо в том, что он всегда принимает очень правильные решения. Мне даже не приходилось позволять ему ошибаться.

– Значит, он примет правильное решение и насчет карьеры, когда придет время, – улыбается мне Лина. – Правильное решение для себя. На тот момент.

Я киваю и замечаю возможность для красивой аналогии.

– А то, что я отказываюсь взять карту Джона – правильное решение для меня, на данный момент. Но дети начали вести себя так, как будто я ломаю им весь кайф, и Джон начал настаивать, снова и снова повторять одно и то же, и в конце концов я согласилась взять его карту на всякий пожарный случай, если он вдруг наступит. Так что теперь я счастливый обладатель карты бывшего мужа. Но есть еще кое-что. Ты готова?

– Давай выкладывай, – кивает Лина.

– Я ему прямо за ужином сказала – в качестве аргумента, почему мне не стоит брать карту, – что это бессмысленно, поскольку на карте указано мужское имя, и при попытке ею воспользоваться у меня могут возникнуть серьезные проблемы. И знаешь, что он сказал? Что уже заказал карту на мое имя, и она будет готова через два дня. Я говорю: «Что? Они дадут тебе кредитную карту на имя бывшей жены?» А он прямо перед детьми говорит: «Ну, ты же на самом деле мне не бывшая жена».

Лина начинает ерзать на своем стуле.

– А это еще что значит?

– Дети то же самое сказали.

– Ты еще замужем за Джоном? Я думала, ты давным-давно подала на развод.

– Я точно подавала. Разве нет такого понятия, как развод по нормам общего права?

– Такого понятия нет, – уверенно произносит Лина. – Как ты прекрасно знаешь и сама. Не строй из себя дурочку.

– Он был в Гонконге, – пожимаю я плечами. – Адвоката нанимать дорого. Получать развод поначалу мне казалось очень болезненной процедурой, а потом, со временем, и ненужной.

– В каком смысле – ненужной? Разве тебе не присудили бы алименты?

– Как по мне, он должен платить по своему желанию, а не по настоянию судьи, – вздыхаю я. – Я не должна требовать эти деньги. Он должен был жить здесь и заботиться о детях, не ожидая судебного приговора.

Лина закатила глаза под самый потолок.

– То есть ты решила замучить себя, вместо того чтобы предъявить претензии Джону.

– Я стояла на своих двоих, – поправляю я ее. – И, скорее всего, все к лучшему. По большей части наши активы были – есть – в доме, и он перевел его на меня без единого слова. И… – Я боюсь даже произносить остальное, боюсь признаться в степени своего эгоизма даже самой себе.

– И?

– У меня есть дети.

Я боюсь признаться, что боялась добиваться развода. Вдруг бы он начал претендовать на детей? Обычно суд исходит из того, что родители имеют равные права на детей, и заяви он о своем желании проводить с ними время, мне пришлось бы приложить немало усилий, чтобы выбить себе право полноправной опеки над детьми. Когда он ушел, мне было очень больно и я не была готова добавлять к этой боли то, что дети будут жить со мной только две недели в месяц.

– Ты все еще замужем! – изумленно качает головой Лина.

– Я все еще замужем. За Джоном.

– После его трехлетнего отсутствия.

– Я не знаю, что тебе сказать. Развод стоял в моем списке дел.

– Видимо, твой список дел впечатляющей длины.

Я пытаюсь зайти с другой стороны:

– Понимаешь, аннуляция брака была для меня тогда какой-то мелочью. Чтобы выжить в том хаосе, я должна была отбросить все неважное. Как, например, я год не ходила на стрижку. А через какое-то время все успокоилось немного, и я уже была в состоянии заметить, что мне нужна стрижка. И я сходила в парикмахерскую. Ничего такого.

– Значит, теперь ты в состоянии заметить, что тебе нужен развод. И ты просто отправляешь документы и ничего такого?

Я моргаю. Настолько далеко в аналогии я еще не зашла.

– Ну, наверное, – пожимаю я плечами.

Но только это совсем не наверное. Я вдруг понимаю, что я совершенно не хочу разводиться. Сейчас не время переворачивать всю ситуацию вверх дном. Но только я не могу сказать об этом Лине. Если честно, я даже думать об этом не хочу.

– Может, Джон и подлец, – зачем-то говорю я, – но он хорошо соображает. Развод будет просто формальностью. Как стрижка. Ничего такого.

Я пытаюсь не замечать явный скептицизм на лице Лины.

Неделей позже я собираю чемоданы в своей спальне. До моего отъезда – еще одна неделя, и то, что я пакую вещи сейчас, просто смешно. Но следующие пять дней – последние в учебном году, и Кори будет безумно занята, да и я тоже, – мне нужно будет читать презентации и тезисы, не говоря уже о круговороте экзаменов, оценок и табелей. К тому же в кои-то веки в доме нет Тринити. Значит, если я хочу согласовать со своей пятнадцатилетней дочерью весь свой нью-йоркский гардероб до последней нитки, я должна это сделать сейчас. И я это сделаю. В отношении одежды она у нас непререкаемый авторитет.

У меня просторная спальня. Кори небрежно развалилась на мягкой прикроватной скамейке и перебирает ногами кучу обуви, пытаясь раскопать что-то, что не оскорбляет ее вкус. С восьми лет она как минимум раз в день ложится на эту скамью и рассказывает мне свои сердечные секреты или драмы из жизни ее друзей. Не в первый раз я благодарю свою счастливую звезду за то, что нам не пришлось никуда переезжать после ухода Джона.

У нас были отличные условия по ипотеке и достаточно другой собственности. Так сложилось благодаря ему – он настоял, чтобы мы внесли почти треть стоимости дома в качестве первого взноса, чтобы снизить ежемесячный платеж и расплатиться побыстрее. Джон терпеть не мог долги. Когда он ушел от нас, я переоформила ипотеку с пятнадцати на тридцать лет и совершенно на этот счет не расстроилась. Это позволило еще больше снизить ежемесячный платеж и остаться в нашем большом любимом доме, полном воспоминаний, а не арендовать что-то по соседству.

А дом у нас действительно прекрасный. У детей есть свои комнаты, в которых много места для хранения. Сначала шкафы были забиты конструкторами Lego и нарядными костюмами, которые затем уступили место сборникам комиксов (у Джо) и свитерами из торговых центров (у Кори). Моя дочь скупает все свитера, которые поступают в продажу. Некоторые – сразу в нескольких расцветках. Если мы идем в торговый центр, я могу гарантировать, что выйдем мы оттуда со свитером. Перед покупкой она размахивает передо мной двойными скидками, своими карточками постоянного покупателя и говорит, что цена у него всего $6.88 или еще смешнее, а я содрогаюсь от мысли о том, сколько их у нее уже скопилось. Носит она их по одному разу и бросает на пол, в кучу, чтобы больше никогда уже не надеть.

При этом выглядит она всегда хорошо – и не только благодаря молодости. У нее есть вкус, она хорошо видит сочетания цветов и форм, чем не может похвастаться мое поколение. Все, что я приношу домой из магазина, сначала проходит через нее, и только после контроля Кори я срезаю бирки. Нередко она смотрит на одежду, даже не доставая ее из пакета, закатывает глаза и говорит что-то вроде: «Это же невыносимо – любить человека, который никогда не научится хорошо одеваться» или «Ты с какой-то особой целью покупаешь уродливую одежду?».

И сегодня я как раз такой мешок одежды и принесла. Я пошла в дешевый Target[18], намереваясь потратить сто долларов – на вешалках со скидками с такой суммой можно совершенно ни в чем себе не отказывать. Я купила пачку блузок и брюк в средней секции магазина – там обычно висит что-то среднее между совершенно старомодными «рабочими» коллекциями, к которым я обычно и устремляюсь, и молодежным безумием в передней части магазина. В моей сумке оказались кофты трендовых цветов с умеренно глубоким вырезом, струящиеся блузки с кружевами и вышивкой и даже юбка чуть выше колена. По правде говоря, я не совсем понимаю, с чем носить юбки в конце мая. С сапогами и колготами? Вряд ли я могу себе позволить голые ноги. Есть ли социально одобренные ограничения возраста, до которого допустимы голые ноги?

Также я принесла домой две пары темных джинсов совершенно разной посадки. Я понимаю, что по крайней мере одна из этой пары совершенно ужасна, и рассчитываю, что Кори укажет мне, какая именно. В брюках я перестала разбираться совсем – это индикатор возраста. С какого-то момента теряется способность видеть, какие брюки сидят хорошо, а какие перешли в разряд старомодных. Словом, все это – доказательство, что я совершенно неспособна ходить по магазинам без посторонней помощи.

И вот я достаю все это из пакета и аккуратно раскладываю на постели, а Кори на меня внимательно смотрит.

– Я подумала, – осторожно начинаю я, – что этот верх подойдет к этим брюкам, а этот – к юбке, и тогда мне не нужно будет брать с собой много вещей.

– А туфли? – в ответ на все это вопрошает она.

– О, да. Конечно, я буду их надевать.

Она вздыхает.

– Смотри. В Нью-Йорке, если у тебя будут конференции, встречи, ужины, свидания, туфли должны составлять примерно половину веса твоего багажа.

Я изумленно моргаю:

– Это что, какая-то научно выведенная цифра? Ты могла бы мне дать ссылку, чтобы я сама изучила эти данные? И разве я что-то говорила про свидания?

– Мам. Перестань. Ты будешь ходить на свидания.

Я начинаю спорить, но останавливаю себя. Свидание – это хорошо, но только я понятия не имею, где я с кем-нибудь познакомлюсь.

– А что-нибудь из этого… подойдет для свидания?

Она внимательно рассматривает одежду.

– Ну… может…

Она достает блузку с самым глубоким вырезом с той стороны постели, где лежат джинсы, перекладывает ее на ту сторону, где лежат юбки, и кладет сверху длинное бренчащее ожерелье. Потом она дважды подворачивает юбку в талии, из-за чего та теряет значительную часть своей длины, и прикладывает к топу. Делает мне знак «подожди секунду» и идет в свою комнату. Оттуда она возвращается с парой туфель, которые я бы точно не разрешила ей купить, знай я, что они у нее есть. Она прикладывает их к наряду и говорит:

– Вот, одежда для свидания. Не самая нарядная, но ты и так не особенно наряжаешься.

Я смотрю на то, как она каким-то образом превратила полноразмерную мамскую одежду в костюм проститутки.

– Кори, я это не надену.

– Конечно, нет. Потому что никто и не заикался про свидания, – говорит она, многозначительно шевеля бровями.

На мгновение я погружаюсь в фантазии о том, что в Нью-Йорке я с кем-нибудь познакомлюсь.

– Очень красивые, – одобряю я, взяв в руки туфлю с открытой пяткой и радуясь, что мне повезло иметь дочь с прекрасным вкусом и одинаковым со мной размером обуви. Носок – с черно-золотым геометрическим рисунком, немного в стиле восьмидесятых – в моем стиле тридцатилетней давности. Ремешок из черной кожи с золотым замочком обхватывает лодыжку. Они одновременно женственны и статусны, сдержанны и сексуальны. Самые вдохновляющие туфли, которые я когда-либо видела. Я хочу быть женщиной, которая носит эти туфли.

– Можно мне их поносить?

– Конечно, мам. Я их все равно не собираюсь носить при папе. Если он хоть насколько-то папа, он не должен разрешить такое. У них низкий каблук, но при этом они страшно сексуальны, да?

– Ты права. Тебе их носить нельзя.

Кори смеется надо мной.

– Они еще и достались мне почти бесплатно, – начинает она рассказывать историю, что у нее был купон на пятнадцатипроцентную скидку, плюс они и так продавались с сорокапроцентной скидкой в торговом центре Macy’s, и так далее и тому подобное. Я на пару минут отключаюсь, представляя себе, как пойду весной по Манхэттену в короткой юбке, облегающей кофте и в этих туфлях. А я пойду, и это будет прекрасно.

– Я их у тебя куплю, – перебиваю ее рассказ. – Или куплю тебе другие туфли, не такие… взрослые.

Кори расплывается в улыбке.

– Договорились! Вот, – она передает мне смартфон с фотографией каких-то несуразных бирюзовых сандалий-гладиаторов, которые на скидке стоят меньше двадцати долларов. – Это вместо этих туфель.

Я смотрю на них. Они без каблука. Без каблука совсем.

– Они не на каблуке, – громко сообщаю я. – Значит… это Брайан?

Кори глубоко вздыхает и склоняет голову.

– Брайан. Он очень низкого роста.

– Но симпатичный, – замечаю я. – Ты выше него?

– Мы одного роста. Думаешь, у него есть комплекс неполноценности?

– Он еще растет, Кори. К тому же люди просто выдумали себе повод оценивать людей по росту.

– А Наполеон? У него же был комплекс?

– Сумасшедшие до власти люди бывают всех цветов и размеров, – поясняю я. – Чем волноваться о росте Брайана, лучше давай поймем, достоин ли он тебя.

Моя юная дочь снова вздыхает.

– Я не знаю, как это можно понять.

– Медленно. Не снимая кофты. – Кори поводит бровью. – Хорошо, не снимая штанов.

– Это я могу, – кивает она, и каждая клеточка моего материнского тела ликует. – На что мне смотреть, чтобы понять, достоин ли меня человек?

– Ну, что тебе больше всего нравится в людях? Включая тебя саму, – начинаю учить я.

Она задумывается.

– Мне нравятся добрые люди. А еще те, кто говорит правду. Кто действительно приходит, если обещал. О, а еще те, кто не считает себя лучше всех остальных.

Я киваю.

– Это прекрасный список качеств, которые ты можешь поискать у Брайана. Все это я вижу в тебе, так что ты заслуживаешь всего этого и даже больше. – Кори начинает кусать губы. – Что?

– Иногда я веду себя, как будто я лучше остальных. Знаешь, мальчикам нравятся уверенные девочки.

– Возможно, ты не просто так себя ведешь, а так и есть, – улыбаюсь я. – В конце концов, я считаю, что ты самая лучшая девушка из тех, кого я когда-либо знала.

– Ты моя мама. Ты должна так думать.

– Неправда, – качаю головой я. – Но в любом случае, ты – замечательная. И вокруг тебя много замечательных людей, поэтому не забывай об этом, если вдруг поймешь, что слишком сильно задрала нос.

– Я не забуду, если и ты не забудешь.

– Не забуду что?

– Что ты сноб. Что весь мужской пол недостоин тебя.

– Что? Откуда ты это взяла?

– Ну а по какой еще причине ты не можешь пойти на свидание раз в три года?

Я смотрю на нее, онемев от удивления. Что я могу ответить? Что я уверена, что Джон оставил меня, потому что меня невозможно любить? Потому что мне 40 лет, я библиотекарь, и у меня обычная фигура матери двоих детей, а не порнозвезды, я в очках, с длинными волосами в пучке. А еще у меня старомодная обувь и я не способна разобраться, какие брюки мне идут. Потому что мужчины, с которыми я общаюсь в жизни, – либо папы моих учеников, либо учителя моих детей. Потому что каким-то образом я по-прежнему замужем за бывшим мужем.

– Мам? Ты здесь? – Кори машет рукой у меня перед носом. – Прием! Вас вызывает земля!

– Прости, я выпала. Думала про… – Я обвожу глазами комнату и вижу часы. – Я думала про твоего брата. Я должна была купить сегодня апельсины. У нас они есть? Лучше заеду за ними в Wegmans. Ты что-нибудь хочешь оттуда?

Вот так все просто. Дочь обожает тамошние суши.

– Суши! – кричит она, и разговор о свиданиях мигом забыт.

– Суши так суши. Вернусь через полтора часа. Сможешь сложить в пакет ужасную одежду, а из того, что останется, сформировать комплекты?

– Естественно, мам. А что мне делать в остальной час и двадцать девять минут?

– Может, напишешь вступительное сочинение на тему упаковки обуви при существующих в авиакомпании ограничениях по весу?

– Прямо сейчас кинусь, – иронично отвечает она.

– Или попереписывайся с Брайаном. – Я направляюсь к двери, чтобы ей не пришлось изображать равнодушие. – Это просто идея.

Когда наступает момент моего отъезда, я чувствую себя ребенком: меня собственные дети отправляют в летний лагерь. Джон, Лина, моя соседка Джеки, которая согласилась присмотреть за домом и детьми в случае необходимости, – все собрались меня проводить, и у меня складывается явственное ощущение, что все мечтают поскорее спровадить меня из дома. И вот уже меня уверяют, что все будет хорошо, и что мне будут постоянно звонить, и Джеки присмотрит за садом и почтой, а Лина – за всем остальным. Джон подготовился основательно. Он принес много фотографий квартиры, которую снял, и она выглядит безупречно. В ней есть все необходимое, и он даже взял в аренду Volvo. Я вынуждена признать, что все в порядке и у них все под контролем. Но откуда-то из глубины подсознания кричит моя родительская часть: «Нет! Что ты творишь? Не оставляй детей!»

И эта часть настолько убедительна, что я на полном серьезе заставляю водителя такси развернуться и везти меня назад домой под предлогом, что я что-то забыла. На подъезде к дому я вижу, что дети сидят на ступеньках рядом с Джоном и вместе рассматривают его книгу, посвященную походам. Она лежит у него на коленях, развернута на странице с картой. Его тело расслаблено, он откинулся назад, на локти. Кори и Джо склонили головы к нему и над чем-то смеются.

Что мне сегодня утром сказала Кори? «Ты здесь все дела сделала, мам». Я смеюсь над этой мыслью. Я никогда не сделаю здесь все дела. Но на сегодня – это все, и пришло время ехать. Я говорю водителю, что это была ложная тревога, и мы снова разворачиваемся и едем на станцию. И вдруг я чувствую, что с моими плечами что-то происходит. Что-то, чего не случалось с ними лет пять или даже дольше. Они расслабились. Я чувствую незнакомое ощущение, когда они опускаются, и приятное чувство, что напряжение уходит – из шеи и основания головы. Сколько же времени я втягивала голову? Интересно. И зачем я это делала?

Я сразу вспомнила Рождество, когда я сдалась и купила детям игровую приставку. У нас и сейчас очень строгие правила касательно ее использования, но первым правилом всегда было то, что сначала я играю во все, во что они планируют играть. Никаких Call of Duty 17[19] даже близко не разрешалось в моем доме. Джо хотел играть в гонки, а для них требовалось купить руль. Он копил, копил и наконец купил руль и саму игру. Когда он принес домой новую игру, он знал, что первым делом должен будет сдать все это мне.

Я беру игру, мы открываем коробку, и Джо быстро инструктирует меня, что нужно делать: рули, никуда не врезайся, по возможности собирай летающие монетки, используй турбобонусы. Все было очень похоже на игры, в которые я играла у своих школьных друзей. Только сейчас графика и музыка стали на порядок качественнее. Я думала, что у меня не возникнет никаких проблем. Однако же ехала я ужасно – у меня не получалось рулить в турборежиме, я постоянно, как пьяная, врезалась в разные объекты. В конце концов Джо схватил меня за плечи, когда я отклонилась сильно вправо, пытаясь вывести машину из лужи, и сказал: «Мам, рули рулем, а не телом».

И сейчас, сидя на деревянной скамейке в ожидании поезда на Нью-Йорк, я понимаю, что всю жизнь рулю телом. Я несу свои заботы, печали и волнения на собственных плечах, как будто можно скомкать всю боль и страх после ухода Джона, сложить их в рюкзак и нести его по жизни. Каждый раз, когда я волновалась, сможет ли Джо найти себя в обществе, или лежала без сна, прислушиваясь, успеет ли Кори лечь до отбоя, или сводила свой доход и наши счета и решала, кому можно в этот раз не заплатить, – все это я складывала в рюкзак и несла с собой на своих плечах. Они болят, а я даже не замечала этого вплоть до этой самой минуты.

Я осознанно делаю глубокий-глубокий вдох. Направляю свой ум в несчастные напряженные мышцы, вены и сухожилия и говорю им: расслабьтесь. Я думаю о том, что дети находятся в безопасности с отцом, которого, если что, подменит Джеки, которую, если что, подменит Лина, и снова отдаю команду: расслабьтесь. Я думаю о том, что меня ждет гостевая комната в шикарной квартире Талии, занятия в Колумбийском университете, большие, красивые, свежие салаты на обед в кафе, белое вино, которое я буду без спешки пить. И вот я начинаю чувствовать, что впервые за очень долгое время я расслабляюсь. И это так приятно! И вот прибывает мой поезд, и приключение начинается.

Глава 4

Дорогая мама,

ты – в Нью-Йорке, наслаждаешься жизнью! Мам, я так тобой горжусь! Ты просто чудо и пример для всех нас. Это сарказм, если ты еще не поняла. Но я и в самом деле горжусь, что ты наконец поехала в отпуск, пусть даже это на самом деле и не отпуск, а, скорее, библиотечная командировка. Но нам пришлось ради нее принести в жертву целую неделю нашей жизни, потому что, если честно, время с папой для нас не приоритет. Мы сейчас с ним, и он изо всех сил работает аниматором. Из чувства вины он купит нам все, что мы попросим, и я предам себя и свою страну, если не выйду из всей этой истории с новой машиной. Это по крайней мере. А Джо клянчит поездку в космический лагерь. Представляешь? Я так им горжусь. Не знала, что в нем это есть. А тебе досталась какая-то жалкая неделя в Нью-Йорке, и остановилась ты, наверное, в каком-нибудь дешевом отеле в пригороде и ночи напролет читаешь книжки.

Тебе надо было взять меня с собой. Я бы научила тебя, как нужно проводить отпуск. Мы бы ходили в спа – не в маникюрный салон за $12, а в настоящий спа, куда ходят звезды. Мы преобразили бы твою внешность, потом отправились бы ужинать в «Бальтазар», а после – на мюзикл «Гамильтон»[20]. Мы бы ели пиццу на тонком тесте, которую можно сложить пополам, ходили бы по музеям, и ты разрешила бы мне пить белое вино.

А вместо всего этого чем я занимаюсь? Примерно тем же самым, что и в твоем присутствии. КТО-ТО передал папе список летних правил нашего тренера, и я соблюдаю режим дня и в каждый прием пищи ем салат. А еще, когда мы только вошли в его квартиру, везде стояла диетическая кола, и я очень обрадовалась. Но не успела я зайти в ванную причесаться, диетическая кола взяла и исчезла. Ты что, написала ему смс и сказала отовсюду ее убрать? Как ты можешь настолько ненавидеть диетическую колу, мама? Это же фундамент Америки! Почему ты так сильно ненавидишь нашу страну?

Папа сказал, что я могу пить колу один раз в первой половине дня, но только после тренировки. И что вместе с колой я должна буду выпивать порцию витграсса[21]. А я сказала: «И где мне брать сок витграсса? Может, из аппарата с газировкой в нашем бассейне? И где он там стоит – рядом с замороженными лимонадами?» Он спросил: «Что, у твоей команды нет соковыжималки?» Я не шучу, мам. (Правильнее было бы написать, что я офигела, но, чтобы не нарываться, я использую корректный лексикон и пишу, что я не шучу). Я ему, такая: «Эй, алло, на какой планете у школьной команды есть своя соковыжималка?» В ответ он показывает мне статью из «Harvard Business Review»[22], который он, типа, регулярно читает, про то, как производитель соков вывел тренировочный процесс команд Национальной футбольной лиги на рекордный уровень эффективности. А следом он идет прямиком в Amazon и – без дураков – покупает нашей команде соковыжималку для витграсса.

Он с другой планеты, мам. С планеты богачей. Но слушай, не все так плохо, потому что теперь у моей команды есть соковыжималка, а я стала обладателем подписки на «Harvard Business Review». Кроме того, я уверена, что правильно использовала в абзаце выше выражение «вывел на рекордный уровень эффективности», так что взаимная выгода налицо! Папа покупает нашу любовь, я наращиваю словарный запас, команда получает соковыжималку. Только вот ты опять остаешься ни с чем. Я должна напоминать тебе об этом, потому что так делают во всех фильмах для подростков.

Чтобы тебя немного утешить, скажу вот что: когда ты мне присылаешь сообщение и говоришь, чтобы я начинала читать следующую книгу, у меня такое чувство, что ты никуда не уехала. Не очень хорошее чувство. Спрячь ремень – я буду читать. Просто немного впитаю в себя историю любви жены сенатора и ее богатого женатого любовника.

Согласно твоим инструкциям я должна читать «Воровку книг». Я прочитала первую главу и должна тебе сказать – это МРАК! Вот тебе совет, мама: если один из главных действующих лиц – Смерть, это чтиво не для лета. Если ты когда-нибудь в каком-нибудь журнале в списке рекомендуемых на лето книг найдешь произведение про Смерть, покажи мне этот список. А пока этого не произошло, я буду снова перечитывать «Сумерки», потому что если уж мне и становиться мрачным готом, то хотя бы сексуальным.

А что? Зато я читаю!

С любовью,

твоя витаминизированная дочь Кори.

А Нью-Йорк – точно такой же, какой был много лет назад, и одновременно – совсем другой. Центральный вокзал – все та же смесь грязи и блеска. И устричная никуда не делась. И так же шумно, и та же постоянная движуха. Но одеваться стали иначе. Магазины – новые. Я начинаю ощущать, что теряюсь в знакомом месте.

Я иду по гулким переходам, ищу правильный выход на улицу и пытаюсь не выглядеть потерянной. Последней каплей для меня стал турникет, в котором я застряла вместе со своим чемоданом. В этой точке хладнокровие меня покинуло. Привет, Нью-Йорк! Давай разжуй и выплюнь очередную наивную деревенщину!

На прошлой неделе, когда я намекнула Талии, что приеду, она сказала мне, что от ее квартиры до Колумбийского университета – как до луны, и попыталась уговорить меня плюнуть на конференцию и употребить это время на «шатание по квартире с томным видом и бокалом вина». Даже во время голодовки я не смогла бы иметь томный вид, так что я решила придерживаться своего плана. В мире есть гораздо более страшные вещи, чем час на поезде в одну сторону. Я могу почитать по дороге и насладиться покоем.

Но сейчас час пик, и я с трудом втискиваюсь в поезд метро, идущий со всеми остановками, потому что первые два экспресса оказались такими набитыми, что туда даже мой чемодан бы не влез, не то что вся я. А дальше произошло то, что заставило меня забыть о покое. В вагоне так плотно, что необязательно даже держаться за поручень – упасть невозможно. Колеса моего чемодана, которые очень к месту, когда нужно бежать по аэропорту – а я этого никогда не делаю, кстати, в вагоне становятся смертельно опасными. На каждой остановке – а их не меньше четырехсот – чемодан иллюстрирует принцип «движущееся тело стремится продолжать движение» и упирается в моего соседа, ударяя ему в голень. Я пытаюсь держать чемодан ближе к себе, но на меня напирает качок, стоящий сзади меня. На плече у него висит огромная спортивная сумка с вещами, которая бьет меня по почкам каждый раз, когда он решает сместиться на сантиметр-два. И вот так мы едем. Мой чемодан бьется в чужие голени; спортивная сумка, набитая камнями, бьет меня, а совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки, на сиденьях сидят восемь мужчин среднего возраста в костюмах, расставив ноги так, словно они у себя дома в удобном кресле. В левой руке они держат идеально сложенные вчетверо газеты, а правой – изо всех сил сжимают телефоны. Вот такое маленькое чудо – ехать в метро сидя. И я уже начинаю горестно сожалеть, что мне это чудо недоступно, как вдруг в вагон входит беременная женщина с животом размером с маленькую нейтронную звезду. Толпа расступается. Она вся потная, широкая и совершенно не похожа на богиню плодородия, но сначала один, потом второй и вот уже третий мужчина встают со своих сидений в состоянии, похожем на панику. «Мэм, – зовет каждый из них, – не хотите присесть?» Она хочет, и тот мужчина, кому не повезло действительно пожертвовать своим местом, убирает телефон и держит ее огромную сумку до конца поездки.

Как же этот спектакль порадовал мое сердце! А ведь он повторяется по тысяче раз в день. Нью-Йорк – город, который никогда не сидит.

Когда мы наконец доезжаем до района Бруклин-Хайтс, я вылетаю из вагона, как пробка из шампанского. Несколько раз я поворачиваю не туда, оглядываюсь и в конце концов достаю телефон и на каждом углу сверяюсь с навигатором. К счастью, это Нью-Йорк и здесь невозможно кого-то чем-то удивить. По крайней мере, на меня внимания точно никто не обратит.

Наконец я нахожу дом Талии, и он совершенно не похож на то, что я ожидала. Судя по постам на Фейсбуке, ее редакторской колонке и моим воспоминаниями, Талия – очень гламурная. А здание совершенно не гламурное – из красного кирпича, далеко не монументальное, очень похоже на ведомственное. Это не каменный таунхаус с красивыми коваными оградами и не блестящий стеклянный небоскреб с лифтами, уходящими в стратосферу. В этом здании примерно десять этажей, и оно не похоже на жилое, и лобби не очень-то зазывающее. Тем не менее я берусь за ручку и дергаю. Дверь заперта. Я кручу головой и снова дергаю. Нет, она точно заперта. Я прислоняюсь к стеклу, прикладываю ладони к лицу, чтобы было лучше видно, и пытаюсь рассмотреть, что внутри. Внутри еще одна дверь, за которой небольшой холл со столом. Можно предположить, что это стойка консьержа – человека, который, будучи в своем уме, увидит, что я пытаюсь справиться с запертой дверью и багажом одновременно, выйдет и впустит меня.

Но за столом никого нет. В холле никого нет. Точка. Нет никаких признаков того, что кто-нибудь когда-нибудь бывал в этом холле и что это здание вообще является многоквартирным домом, а не заброшенным производством рубашек. А есть ли здесь почтовые ящики? В вестибюле я не вижу ни одного. Разве это возможно, чтобы в здании без консьержа не было почтовых ящиков?

С чего я вообще решила, что здесь должен быть консьерж? И что у Талии крутая квартира? Она мне, кстати, ответила на вопрос, есть ли у нее для меня место? Начинаю перечитывать нашу переписку. Она не ответила. Но мне тогда показалось, что она имела в виду «да». Может, она живет в студии и определит меня на диван? «Что ж, значит, придется ночевать на диване», – мрачно и разочарованно объявляю я себе. Я все же представляла, что буду спать на личной кровати.

С другой стороны, я взрослая женщина, и неделя на диване в метре от кухни – это, конечно, неприятное событие в моем возрасте, но гораздо менее неприятное, чем счет за номер в тысячу долларов. Кроме того, Талия очень веселая. Где бы она ни жила, будет весело. Сколько модных, шикарных мест я прошла по пути к ее дому, в конце концов. Магазин сладостей, в котором продается «Сникерс» ручной работы и мятный ликер. Кондитерская, в витрине которой стоял свадебный торт, сделанный из лимонно-желтых пирожных – макарони. Блестящий новенький бар, оформленный как старинный винный погреб. На вывеске мелом от руки написано винтажным почерком «Эко диво – мы пьем пиво». А следующая дверь – всем известный магазин хлопковой спортивной одежды, в котором продаются леопардовые трусы и недорогие футболки, сделанные в Америке и рассчитанные на детские тела ростом под метр восемьдесят.

Мне совершенно не обязательно иметь отдельную кровать, чтобы насладиться неделей в Бруклине среди молодых и красивых людей. Мы отлично проведем время. Пишу Талии: «Как мне зайти в квартиру?»

С ответом она не торопится. Что ж. Значит, пойду выпью чашечку кофе, сваренного в пуровере[23] из экологически чистых зерен ручной обжарки, смолотых вручную, и подожду дальнейших инструкций. Хорошо еще, у меня с собой только один маленький чемодан.

Через две чашки кофе по $7,50 каждая я все еще жду ответа от Талии. И все остальные, кому я написала, чтобы убить время, тоже не отвечают. Дети молчат, что объяснимо – сейчас они на сборах команды Кори. Джон прислал две эмодзи – большой палец вверх и пловца. Ничего не прислала Лина, у которой тоже есть дела поважнее, чем сидеть в телефоне и развлекать свою одинокую и временно бездомную подругу. Соседка Джеки в ответ на мой вопрос, как дела, пишет «Все отлично. Надеюсь, у тебя тоже». Вряд ли это можно счесть приглашением к разговору.

С собой у меня электронная книга, и я начинаю читать (и бросаю) сразу несколько книг, надеясь найти такую, от которой невозможно оторваться. Ее я предложу своим самым привередливым ученикам. Еще я пару сотен раз проверяю адрес, который дала мне Талия, смотрю погоду и информационную страницу конференции, и смотрю вообще все, что может помочь мне убить время. А оно идет, и уже через два часа начнется коктейльный вечер знакомств, предваряющий официальную часть конференции. Понимая, что только дорога туда может занять целый час, я начинаю нервничать.

Я снова пишу Талии, скопировав адрес, который она мне отправила: «У меня правильный адрес? Прости, я не подумала, что нужно было договориться про ключ. Я решила, что у тебя консьерж».

Тогда я жду пять минут и звоню ей. Она не отвечает. Я оставляю ей максимально спокойное сообщение на автоответчике, кладу трубку и вслух говорю: «Да. Дело плохо». Но я же в Нью-Йорке, и никто и глазом не моргнул.

Собираю вещи и возвращаюсь к зданию. Здесь по-прежнему – ни консьержа, ни почтового ящика, ни домофона, ни другой возможности попасть внутрь. Жду десять минут. Никто даже не ступает на эту сторону улицы, не говоря уже о том, чтобы открыть эту дверь.

Я снова начинаю искать домофон в надежде дозвониться до соседей. Но домофона нет. На какой планете бывают жилые дома без консьержа и домофона? Не может быть, чтобы это было то здание, где она живет. Я трижды сверяю цифры на двери с цифрами, которые прислала Талия. Все совпадает. Может ли человек неправильно написать собственный адрес? Может, она ошиблась улицей? Но разве такое бывает?

В десятый раз я просматриваю нашу лаконичную переписку. Она сказала написать перед прибытием. Я написала. Она ответила, чтобы я шла прямо к квартире и что она «скажет людям внизу, чтобы ждали» меня. Я так поняла, что речь идет о консьерже. Какие еще могут быть «люди внизу»? Может, хозяин помещения или ответственный? Но не похоже, чтобы здесь была такая подземная квартира, где мог бы жить хозяин, и входа с другой стороны здания я тоже не вижу. Есть запертая дверь сбоку без окошечка. Предполагаю, что это дверь к мусоропроводу.

Совершенно запутавшись, я перехожу на другую сторону улицы и смотрю на окна здания. Нью-Йорк – большой, удивительный город. Графики работы у людей самые разные. Кто-то должен быть дома. Но все окна темные. В них отражается город, и в этот солнечный, прекрасный день нет никакой возможности определить, кто дома. И живет ли здесь кто-то вообще. И что, черт возьми, происходит.

Я снова звоню Талии. Снова голосовая почта – на этот раз в моем сообщении слышится больше паники. Положив трубку, я понимаю, что пришло время поставить крест на этом доме и перейти к плану Б. А у меня есть план Б?

После ухода Джона был один момент – он длился недолго, но я ощутила его очень остро, – когда я думала, что умираю. Все случилось из-за денег. Из-за денег, сломанного зуба и мокрой постели.

Джо было восемь. Он всему учился позже, чем остальные дети, – в отличие от Кори. Она как-то провела один день на ферме у бабушки и играла с более старшими детьми с соседней фермы, в доме у которых не было канализации, и спросила их, зачем они ходят в маленький домик с прорезью в форме полумесяца на двери вместо ручки. Они объяснили ей – без обиняков, как я предполагаю, – что в памперс писают только малыши. С того дня она соглашалась писать только в маленький горшок, который мне пришлось вынести на улицу и завесить брезентом. Не знаю, что бы мы делали, случись это зимой. Через несколько недель она влезла на настоящий унитаз, покакала и потребовала печенье. Вот и весь процесс приучения к горшку.

С Джо было несколько иначе. С ним я испробовала все допустимые обществом методы, включая ходьбу по дому голышом по пояс, что привело к тому, что он описал все комнаты, кроме ванной. Подкуп игрушечными поездами можно было бы считать успехом, но ночью он спал в трусиках-подгузниках на год дольше, чем это дозволили бы большинство мам. А моя мама приходила от этого в такой ужас, что я помню, как плакала от обиды после каждого ее прихода. В итоге я дотерпела до стадии, когда он наконец надел «трусы для больших мальчиков» и приучился к горшку. Но если он заболевал, видел ночью кошмар или выпивал слишком много жидкости перед сном, то все равно просыпался мокрым, и это длилось почти до пятилетнего возраста.

Через три года его папа исчез, и матрасу снова не повезло.

Я к тому моменту уже устала. Кори все время ходила раздраженной, обзывала меня, говорила, что я уродина и поэтому папа ушел, говорила, что она уродина и поэтому папа ушел, говорила, что хочет, чтобы он умер. После любой неприятности, типа потерявшейся туфли или тяжелого зачета, она сначала минут двадцать ругалась, потом позволяла мне ее обнять и начинала долго-долго плакать. Джо начал пробираться ко мне в постель около четырех утра, ворочаться, переворачиваться и брыкаться, если случайно стягивал с себя одеяло. Мне приходилось выбирать, где дожидаться восхода солнца – на его кроватке или на диване. У нас не было денег, но я отказывалась даже думать о том, чтобы продать дом, и платила по старым счетам из школьной зарплаты, а новые счета платила с новых кредиток, процент по которым в первые месяцы обслуживания был мизерным. Я взяла их три штуки, как только узнала, что так можно. Тогда я еще не понимала, как можно быть работающей матерью-одиночкой. У меня ни в чем не было порядка, я горевала после ухода Джона и отказывалась смириться с ситуацией. Я слишком держалась за мысль, что все это ненадолго, лишь вопрос времени, и Джон снова вернется в наши жизни. Поэтому мы выживали, но еле-еле.

А потом я простудилась. Банальная простуда, но ее хватило, чтобы разрушить наше хрупкое равновесие. Как-то вечером у меня не было сил готовить, и мы заказали пиццу – а это непредвиденные расходы – и достигли лимита по кредитной карте. Я весь день пила жаропонижающие, получила втык на работе, и Кори застала меня плачущей в машине. А потом я ее застала, когда она воровала в магазине помаду. А потом Джо начал опять писаться в постель, что означало необходимость просыпаться на полчаса раньше, менять простынь, укладывать его заново и часами волноваться в течение дня. В надежде справиться с энурезом мы пошли к детскому психологу, который был мне совсем не по карману, и в это самое время Кори упала с лонгборда подружки и сломала передний зуб. Ненормальная мать той девочки – вместо того, чтобы позвонить мне, – вызвала 911. И это при том, что они находились в десяти минутах езды от кабинета стоматолога, а теперь мне светил немалый счет от «Скорой».

К счастью, я успела перехватить их у входа в приемное отделение до того, как ее оформили. Я развернула Кори, проверила, нет ли на ней других повреждений, взяла буклетик по сотрясению мозга и вывела ее под руки до того, как у меня спросили данные кредитной карты. Зуб восстановили, детский психолог дал обнадеживающий прогноз, и я чудом избежала счета от «Скорой помощи». Кризис миновал. Но в два часа ночи у меня случилась паническая атака, во время которой я чувствовала себя так ужасно, как никогда раньше.

В тот момент я знала, что умираю – была абсолютно в этом уверена. Знала, что если сделаю еще хоть один шаг вперед в этой тяжелой жизни, я упаду. Мне нужно было поставить все на паузу. Хрипя, я села в кровати, и комната начала проваливаться в темноту. Я оказалась в тоннеле из света. Воздух перестал поступать. Я дышала, но до легких воздух не доходил. Я попыталась вдохнуть носом и почувствовала дурноту. Я умираю, – подумала я, но страха не было. Меня пугала перспектива прожить еще один такой же день, как сегодня. Я бы его просто не пережила. Все то время, что длилась паника – минуту или час, я строила всевозможные планы, как выйти из той ситуации. Дом можно продать за достойные деньги. Мама придет и присмотрит за детьми, до тех пор пока не вернется Джон. Может, у меня даже хватит смелости совершить самоубийство, чтобы они получили страховку – в той страшной панике этот выход казался наилучшим. А, может, мне просто убежать – так далеко, как смогу, и жить в одиночестве до конца дней своих и никогда больше не испытывать истинную радость.

В тот момент мне казалось, что у меня есть только два варианта. Я искренне в это верила. Я благодарю Бога за то, что в ту ночь у меня был такой сильный недосып, что крайнее изнеможение в конце концов победило смертельную панику, и я не смогла сообразить, какие таблетки пить и хватит ли их, чтобы добиться результата.

На следующее утро, очень рано, я позвонила Лине. Все я ей не рассказывала – этого и не понадобилось. Я просто сказала:

– Это перебор. Я больше не могу.

Она не сказала: «Ты можешь». И что еще важнее, она не сказала: «Но ты должна».

Она сказала: «Буду через десять минут». И она приехала, дала мне полтаблетки «Бенадрила» и уложила спать, сказав спать столько, сколько смогу. Я начала бормотать какие-то инструкции насчет детей, но она закрыла меня одеялом и твердо сказала: «Хватит». Я так устала, что вырубилась в ту же секунду, как она выключила свет.

Когда выбор встал между спать или умереть, я спала. Проснулась я через два дня. Детям было сказано, что я очень сильно устала. Что теперь у них новые обязанности, соответствующие их новому статусу равноправных членов семьи из трех человек, а не двух детей и двух взрослых. Встав перед флипчартом[24], Лина написала перечень задач, которые нужно выполнять для поддержания жизни обычной семьи, и попросила Джо и Кори поставить галочки напротив тех, которые они могли бы взять на себя. Первые две были «зарабатывать деньги» и «водить машину». Дети быстро поняли, что поскольку первые две жизненно важные задачи они выполнить не смогут, им лучше взять на себя побольше мелких заданий. Конечно, их приходилось просить, и они всегда приступали к делу в последний момент, но все же они вносили свой вклад в общее дело. Лина взяла валяющуюся где-то справку о моей заработной плате и подписала меня на социальный пакет – талоны на еду – и вынесла строгий выговор моей гордости. Так я начала ежемесячно получать от государства $350 на еду. Постепенно я погасила долги по счетам, сдала наш гараж человеку, которому нужно было зимой где-то хранить лодку, отменила ненужные подписки, продала что-то из своих вещей, собралась, закатила истерику и добилась того, чтобы страховая оплатила психотерапию Джо, и последовательно решала все наши проблемы до тех пор, пока кризис не остался за спиной. А когда это случилось, я сказала себе, что больше никогда не буду настолько зависима от другого человека. И я не буду. Так что пришло время подумать, где я буду ночевать в Нью-Йорке.

Приступив к реализации плана Б, я понимаю, что не помню, как вернуться к метро. И вот я снова волоку за собой чемодан на колесиках и слушаю команды навигатора на каждом повороте, шагая шесть кварталов по собственным следам, только в обратном направлении. На станции, где я наконец могу позволить себе убрать телефон и осмотреться, мне становится даже как-то обидно за подобревший и смягчившийся Нью-Йорк, в котором теперь не грабят такие идеальные медленно движущиеся мишени, как я. Жду поезда – десять, пятнадцать, двадцать минут. На платформу прибывает переполненный состав в сторону Манхэттена, и тут я понимаю, что стою не на той платформе и, что еще хуже, не на той станции, от которой можно доехать до университета. И даже если я туда доберусь, то буду выглядеть на конференции весьма странно – с чемоданом на колесиках и в эластичных брюках. Но как мне по пути переодеться в коктейльный вариант? Даже если я куплю кофе в «Старбаксе», у них не такой туалет, в котором можно спокойно снять туфли, не подцепив при этом сразу несколько видов грибка, а может, и тараканов.

Можно посмотреть адрес офиса Талии и попробовать найти ее там, но у меня нет никакого повода считать, что она там (и что она вообще жива). К тому же журнал, в котором она работает, входит в международный мультимедийный конгломерат и расположен в центре Манхэттена, и дальше лобби меня одну никто не пустит.

И тут я вспоминаю наши старые фокусы, которые мы проворачивали с Талией в отеле St.Regis. Интересно, а смогу ли я повторить? Что ж, не попробуешь – не узнаешь.

Мы с Джоном были в Нью-Йорке всего один раз и ночевали в трехзвездочном несетевом отеле в Верхнем Вест-Сайде, прямо по дороге к Колумбийскому университету. При нем находился прекрасный французский ресторанчик – невероятно красивый, чистый и солнечный. Вместо стен там были стеклянные двери, которые в теплые дни складывались, и столики оказывались на тротуаре, а бокалы с белым вином сияли на солнце.

Комната в том отеле стоила целое состояние – наверное, вдвое дороже, чем я когда-либо платила, и сейчас я, мать-одиночка, точно его не потяну. Но чтобы исполнить трюк, которому меня научила Талия в студенческие времена, мне и не нужно платить за комнату.

Пока я еду в метро в Верхний Вест-Сайд, я собираюсь с духом и пытаюсь придать себе вид человека, у которого все получится. Сделав две пересадки, я нахожу свободное место и достаю из чемодана помаду, тушь и очень дорогое золотое колье, которое мне подарил Джон после рождения Кори. Немного поправляю одежду и, неимоверно стесняясь, переобуваюсь в черные босоножки Кори, а свои сабо засовываю в сумку и наглухо ее застегиваю. И последний штрих: мой козырный туз в виде настоящей – клялась мне Лина – сумки «Celine»[25], которую она мне дала в поездку. Она очень красивая: из черной кожи, отделанной кожей ягненка, на золотой цепочке и с знаменитыми откидными клапанами и выбитым лого спереди и в центре, чтобы уж наверняка. Если у меня что-то и получится, то только из-за этой сумки.

На остановке «79-я улица» я выхожу. На улице все еще ярко и солнечно, хотя свет уже не так легко проходит сквозь небоскребы и плотно застроенные улицы, как это было в Бруклин Хайтс. Я надеваю дешевые темные очки, надеясь, что они выглядят дороже, чем есть, и иду два квартала до отеля, надеясь, что он по-прежнему там, где я его оставила много лет назад.

Он там. Ресторанчик тоже на месте, без каких-либо изменений. Двери открыты, и несколько человек уже сидят за столиками, выходящими на тротуар, и наслаждаются красками наступающего вечера. Здесь царит приятное оживление – люди входят и выходят из отеля. Как раз то, что мне нужно. Все, вперед.

Я делаю глубокий вдох и пытаюсь притвориться Джейми Ли Кертис из фильма «Рыбка по имени Ванда». Идеальный образ мошенницы. Толкаю дверь и пытаюсь с одного взгляда оценить обстановку.

Один человек за стойкой, перед ним – очередь. Все оказалось легче, чем я думала. Встаю в очередь, словно собираюсь достоять до конца, но такой задачи у меня нет. Смотрю на часы – хотя на руке у меня их нет, громко вздыхаю и осматриваюсь. Замечаю носильщика, который уже смотрит на меня. Что ж, мой выход!

– Desculpe, – извиняюсь я по-испански. – Мне нужна помощь.

Он отвечает на таком беглом испанском, что я почти ничего не понимаю. Видимо, он принял меня за испаноговорящую. Что ж, урок мне. Я робко улыбаюсь.

– Мне нужно оформиться в отель, но очередь длинная, а у меня через пять минут встреча с мужем. Можно мне оставить у вас багаж, а зарегистрироваться позже?

– Конечно, мэм, – отвечает он по-английски. – Как ваша фамилия?

Есть мизерный риск, что он попробует пробить фамилию по брони, и я говорю:

– Вообще-то, если можно, я бы сначала зашла в уборную, а потом отдала вам сумку. Покажете, в какую мне сторону?

И этот добрый человек показывает! Я бегу в санузел – красивый, чистый, со всеми необходимыми туалетными принадлежностями. Здесь я, не теряя времени, превращаю себя в максимально презентабельную версию, насколько это вообще возможно без душа, и выметаюсь. Теперь на мне юбка и красивая безрукавная блузка из искусственного шелка, которая не помялась бы даже под лавиной, и маленький легкий шерстяной блейзер. Я чувствую себя человеком. Человеком из библиотеки, но все же человеком. Я так, так рада, что побрила ноги утром.

Через пять минут я нахожу своего помощника, отдаю ему чемодан и делаю вид, что очень тороплюсь. Это легко, потому что я и в самом деле уже очень тороплюсь. Даю ему десять долларов, и когда он снова спрашивает у меня фамилию, я, уходя, кричу: «Просто напишите на нем Сондра! Грасиас!» – и пулей вылетаю за дверь, чтобы он не успел больше ничего сказать. Сондра – потому что это самое элегантное имя в мире. Женщина по имени Сондра всегда должна останавливаться в таких прекрасных отелях, как этот. И я снова оказываюсь на залитом солнцем тротуаре, мысленно даю себе пять и говорю этому городу: «Ну что, Нью-Йорк? Я все еще умею с тобой обращаться. Я отлично справилась!»

Глава 5

Дорогая мама,

у меня к тебе вопрос (если ты его вообще прочитаешь): вы с папой были когда-нибудь по-настоящему счастливы? Вот я оглядываюсь в прошлое и не могу вспомнить, чтобы вы с ним были очень счастливы или несчастны. Сейчас папа выглядит очень счастливым, но я не знаю, может, он притворяется, чтобы мы думали, что нам хорошо вместе. Или он просто такой человек, или что? И у меня вопрос – он был таким же, когда мы все жили вместе? Вы, например, танцевали на кухне, когда вместе готовили еду, или держались за руки в парке, когда Джо и я там играли, ну или что-то вроде этого? Да, знаю, что все это просто сцены из фильмов, но у меня нет перед глазами других супружеских пар. Мама Тринити снова разводится, я говорила? И каждый раз, когда я думаю, что папа – козел, мне достаточно лишь посмотреть на ее дом, и я думаю: «Все могло быть гораздо хуже». Извини, Тринити, но здесь идет хэштег «правда».

В общем, я пытаюсь спросить – папа делал тебя счастливой? Любовь делает тебя счастливой в принципе? Вы с папой вообще любили друг друга? Это все супер простые вопросы.

Брайан вроде бы делает меня счастливой. Он не высокий, как ты знаешь, но он очень симпатичный и говорит мне много приятных вещей. Мне это нравится. А в остальном, я уже не уверена, что это оно. Он пишет мне еще чаще, чем ты. И пишет какой-то бред, типа «каконо» и шлет какашку-эмодзи. И мне не хочется поощрять такое. Поэтому я ничего не пишу в ответ, и через десять минут приходит «обиделась?» и еще одна какашка.

И на этом этапе я уже готова читать ему лекции про то, как писать письма, но я этого не делаю, потому что я-то не сорокалетняя библиотекарша, как некоторые из нас.

Когда я только начала общаться с Брайаном, он казался интересным человеком и говорил много умных вещей про школу и наше будущее. Например, когда я задумывалась про университеты – в какие из них реально поступить и где какие финансовые условия, он сказал, что нам нужно строить планы исходя из того, каким мир будет в будущем, а не каким он был раньше. Сильно, да? А потом он рассказал про своего папу, который учился на репортера и взял очень много кредитов, чтобы закончить обучение, а когда закончил, оказалось, что и газет-то больше не выпускают, и теперь он ненавидит свою жизнь. То есть самое важное – не положить будущее на плаху прошлого.

Это же все интересно, да? Ты ведь любишь свою работу, в чем бесконечно нас уверяешь, но к тому моменту, когда я выпущусь из университета, останутся ли вообще библиотеки в этом мире? Мы часами говорили с ним о вымирающих профессиях, например писатель, водитель такси, почтальон, владелец магазина. Мы говорили о будущем, в котором мы будем читать только соцсети в самоуправляемых машинах, а если нам что-то понадобится, мы это распечатаем на 3D-принтере.

Возвращаясь к Брайану… Мы с ним несколько недель круто теоретизировали про будущее, а потом, как только я согласилась быть его девушкой, начались эмодзи-какашки. Сегодня я попыталась снова с ним завести интересный разговор про будущее, а он все время пытался меня поцеловать, а потом сказал: «Забудь про будущее. Мы должны жить в настоящем моменте». А я ему ответила: «Да отвали ты от меня».

Но что мне делать, мам? Я завела себе парня, и теперь мне до сентября его терпеть либо ходить с кем-то третьей лишней до конца лета. Я знаю, это звучит цинично, но я возлагала большие надежды на Брайана, и мне не хочется сидеть дома вечерами одной, в то время как все по парам. У Тринити сорвало крышу от Дэйна, так что можно даже не ожидать, что она захочет меня видеть до тех пор, пока ее не отпустит. Если они расстанутся, у меня появится одна подруга и мне не придется больше переживать, что я – изгой общества. А если не расстанутся – всегда приятно иметь кого-то рядом. Когда мы вместе, нам весело, несмотря на то, что его сообщения – отстой. Плюс – Брайан хорошо целуется. Еще один плюс: папа его возненавидит, это однозначно.

С любовью,

твоя бессердечная дочь Кори.

Холл главной библиотеки Колумбийского университета весьма впечатляющ. Ассоциация американских библиотекарей организует много более камерных мероприятий по всей стране, но это – одно из самых крупных и посещаемых. Во-первых, из-за привлекательного местоположения. Во-вторых, из-за грантов для учителей, которые и в больших городах, и в маленьких селениях хотят быть в курсе технических новшеств. Сюда приезжают и молодые аспиранты в области библиотечных наук, и седовласые ветераны, которые уже коллекционируют пенсии, но все не могут отвыкнуть от атрибутов прошлой жизни. Я ровно посередине – у меня достойное образование и теплое местечко в дорогой школе, но никаких научных достижений, в отличие от докторов наук, которые получают личные приглашения на подобные конференции.

Вечернее мероприятие спонсирует издательство детских материалов, и по всему помещению расставлены картонные фигуры знакомых героев. Многие учителя начальных классов позируют около Флэта Стенли[26]∗, предусмотрительно отставив пластиковые стаканчики с вином, чтобы впоследствии развесить фотографии в своих кабинетах. Для учителя чтения в начальных классах фотография с Флэтом Стенли – это чуть ли не гарантия всеобщего почитания.

Мимо носят подносы с едой, и я встаю рядом с дверью, из которой выходят официанты, и стараюсь брать только малюсенькие пирожки, чтобы удержать еще и стакан с вином и не опрокинуть все на пол. Жадно заглатывая еду, я знакомлюсь с программой, которую молодая девушка положила в пакет, выданный мне при регистрации. При этом я не забываю постоянно проверять телефон. От Талии – ничего. Я начинаю представлять себе, что по дороге на работу ее сбило такси. Хотя это совершенно неправдоподобная фантазия – Талия фантастически рассеянна и неорганизованна и, скорее всего, просто куда-то положила телефон и до сих пор его не хватилась. Тем не менее мне необходимо придумать, что я буду делать, если от нее не будет вестей на момент завершения сегодняшнего мероприятия. Обзванивать больницы? Или набрать ее маму в Огайо? Понятия не имею, с чего начать поиски.

Пока я жонглирую телефоном, брошюрой и двумя – да, двумя – тарталетками с крабовым мясом, ко мне подходит женщина и громко говорит:

– Вы все делаете неправильно.

Я смотрю на нее и роняю брошюру и телефон. Тарталетки я, конечно же, спасаю как самое важное. Женщина эта высокого роста, внушительного вида и с лицом злодейки из диснеевского мультфильма. Острие ее носа меня почти пугает.

– Я вам мешаю? – спрашиваю я, потому что не знаю, что еще сказать. И потому что я перепугана.

Она смеется, и глаза у нее добреют.

– Вы ешьте, а я подержу, – предлагает она, забирая у меня телефон.

Я послушно засовываю в рот тарталетку и протягиваю освободившуюся руку, чтобы забрать у нее свой телефон.

– Сначала нужно выпить все бесплатное вино, пока оно не закончилось, и только потом накидываться на эти мизерные штуки, – советует мне незнакомка, кивая на свое красное вино. – И не надо смотреть в эту глупую брошюру. Там все равно нет никакой важной информации.

Я подозрительно смотрю на нее:

– А что за важная информация?

– Самая важная информация заключается в том, на какой минимум из этих скучных курсов можно сходить и получить нужные баллы. Ну, например, сейчас здесь присутствуют два спикера, и, несмотря на наличие бесплатной выпивки и еды, это мероприятие равняется целым двум завтрашним утренним сессиям, где будут давать только слабый кофе и бананы.

Я хмурюсь. Завтра утром как раз мое выступление.

– Ясно, – киваю я. – Теперь понятно, почему здесь столько народу.

– Только не говорите мне, что пришли послушать выступления. – В ее голосе слышится теплота и поддразнивание одновременно.

– Ну, я пропустила ужин из-за определенных логистических проблем, поэтому должна признать, что я пришла ради крабовых тарталеток, но как только у меня в желудке окажется еще немного еды, мой интерес переключится на спикеров, да.

– Вы просто образцово-показательная гражданка. Или вам просто нужно выпить вина. Я Кэтрин из Чикаго, из государственной школы, и я здесь никого не знаю. Но по большей части участники здесь выглядят так же весело, как дождливый день в Кливленде. Вы когда-нибудь видели в одном месте столько рубашек-поло с вышивкой? Вам белого или красного?

– Красного, пожалуйста. Приятно познакомиться. Я Эми. Байлер. Из Пенсильвании.

– Я сейчас, Эми Байлер.

Пока она пошла на поиски вина, я решаю в последний раз проверить телефон. Отправляю Талии смс и сообщение на Фейсбук и убираю его до конца вечера. Если она со мной так и не свяжется, я… что? Наверное, буду искать недорогой отель Days Inn. Даже в самом пафосном городе должен быть Days Inn. Он, скорее всего, будет стоить, как мой месячный продуктовый бюджет, но что еще мне делать? Попробую получить компенсацию проживания у школы, когда вернусь.

Кэтрин возвращается как раз, когда я убираю бесполезный телефон в сумку.

– Дети? – спрашивает она меня, передавая бокал с щедро налитым красным.

– Я преподаю в частной школе, у нас все классы от детсада до 12-го, – начинаю я. – Но я работаю с подростками.

– Нет, я имею в виду – у вас у самой есть дети? – перебивает она.

– О, да. Двое, оба уже в старшей школе. Девочка и мальчик. Девочка ходит…

– А у меня двое в памперсах, – снова перебивает Кэтрин. – Одному год, второму – почти три. Оба мальчика. Оба хулиганы. Я не выходила из дома так, чтобы кто-то из них не цеплялся за какую-нибудь часть моего тела, с момента зачатия первого ребенка и до сегодняшнего дня. Я за последние три часа сформулировала гораздо больше законченных мыслей, чем за последние три года. Знаете, сколько уже задниц я подтерла на конференции?

– Ммм…

– Ноль. И в следующие три дня я подотру столько же! Ну, то есть я, конечно же, несу ответственность за свою задницу – да и то если в отеле нет биде. Это нереально круто!

– Ммм…

– Даже одна задница – это треть от количества, которое мне обычно приходится подтирать, а значит, это лучшие выходные в моей жизни.

– Помню то время, да, – ностальгически произношу я.

– Скажите мне, что дальше будет легче. Вы же прошли через это и не бросились с обрыва.

– Да, будет гораздо, гораздо легче, – киваю я. – Мои подростки по крайней мере в туалет сами ходят.

Она смеется.

– А потом вы узнаете их как личностей, и они вам очень понравятся, – продолжаю я. – Это, конечно, займет время, но это будет. И чем дальше, тем меньше с ними хлопот. Они начинают сами одеваться, сами себя развлекать и кормить. А потом, глядишь, они уже в автошколе, и тут ты уже пугаешься не на шутку. И оставляют тебя ради бывшего мужа, – про себя добавляю я.

– Это очень обнадеживает.

– Вы просто сейчас в самом эпицентре.

– Прямо сейчас в самом эпицентре мой муж-идиот. Я ему сказала: «Ты засунул в меня этих детей – теперь следи, чтобы они были живы, пока я напиваюсь и объедаюсь всеми кухнями мира и сплю до девяти утра каждый день и смотрю повтор “Золотых девочек”[27] в отеле».

– Отличный план, – улыбаюсь я.

– Спасибо. А вы почему здесь?

– В смысле?

– Вы тоже от детей сбежали?

– О. Нет. То есть… нет, точно нет. Скорее, это они от меня сбежали, – наконец формулирую я.

– В смысле?

– Ну… – Я делаю глоток вина и решаю, сколько правды выложить этой живой, дружелюбной, но имеющей весьма злобный вид женщине. – Мой бывший муж давно живет за рубежом, и вот он вернулся и взял их к себе на наделю. И мне просто нечего больше было делать.

– Вот это да. Вы самая счастливая женщина в мире.

– Могу понять, почему вы так говорите, – смеюсь я.

– Значит, вы проведете всю неделю в Нью-Йорке без детей? Это… моя самая заветная мечта. А вы ее проживаете в реальности. Где вы остановились?

Я делаю вдох.

– Я еще не знаю. Я должна была ночевать у студенческой подруги, но сегодня мне не удалось с ней связаться. Поэтому, думаю, мне придется искать отель.

– И у вас не забронирован номер?

Я пожимаю плечами, делая вид, что мне совсем не страшно.

– Это Нью-Йорк. Здесь куча отелей.

– И куча туристов.

– Что-нибудь подвернется, – давлю я из себя уверенную улыбку.

– Отели здесь очень дорогие.

Я снова делаю глоток вина. На меня начинает накатывать страх. Мне что, придется до рассвета ежиться на скамейке в парке?

– Во сколько сегодня первый спикер? – спрашиваю я свою устрашающую новую подругу.

Она смотрит на красивые золотые часы, болтающиеся у нее на костлявом запястье.

– Еще полчаса до первого. Это авторша первых двадцати книг про Дурачину Дум-Дум. Что б ее…

Я от души соглашаюсь. Сегодня – тот вечер, когда издатель может выставить напоказ бриллианты своей литературной короны, но данный конкретный бриллиант больше похож на бельмо на глазу каждого первого учителя чтения.

– У нее получается прививать детям интерес к чтению, – великодушно вставляю я.

– Хмм. К чтению про пуканье.

Я поперхиваюсь вином.

– И козявки, – добавляю я, когда ко мне возвращается способность дышать. – А кто сегодня еще выступает? – спрашиваю я, потому что, несмотря на то, что всего пять минут назад я пялилась в эту глупую программку, у меня ничего не отложилось в памяти.

– Прошлогодний «Учитель года». Он красавчик! – с восхищением выдыхает она.

– Я и не знала, что такие бывают.

– Кроме нас с вами? – весело шутит она. – Да, это тот крутой чувак из неблагополучного района, который через фильм «Опасные мысли» замотивировал всех детей в четвертом классе читать Шекспира. Что-то в этом роде.

Я киваю, потому что что-то об этом слышала:

– Это был не Шекспир, а Брэдбери, и дети были в шестом классе, но они к концу семестра все вышли на новый уровень чтения, и это впечатляет.

– И он очень симпатичный, – кивает она. – Увидите. О! Вы же не замужем? Я так поняла. Тогда интересно, тот красавчик одинок? Как бы нам узнать?

– Может, скажут, когда будут его представлять? «Наш красавчик – “Учитель года” – закончил Калифорнийский Технологический институт, специализируется на раннем обучении чтению и любит долгие прогулки по побережью».

– О! Отлично. И нам останется только составить гороскоп вашей совместимости, и дело сделано.

– Кэтрин, могли бы вы занять для меня место на создательницу Дум-Дума? Что-то я начинаю обливаться потом в связи с отсутствием у меня ночлега.

Она любезно улыбается.

– Ну конечно. В конце концов, других подруг кроме вас у меня здесь нет, – улыбается она, и я смеюсь оттого, что женщина с внешностью стервы-начальницы из ТВ-шоу настолько просто себя держит.

– А больше и не надо, если эта единственная подруга стоит рядом с тарталетками, – добавляю я. – Пойду обзвоню отели и вернусь к вам до начала ее выступления. Надеюсь, у меня получится что-то найти.

– Если с отелем не сложится, всегда есть «Учитель года». Я уверена, – он с радостью подвинется.

Я позвонила в Days Inn в верхнем Манхэттене. Потом позвонила еще в три места поблизости от него такого же ценового диапазона. Все они оказались распроданы. В конце концов, сегодня пятница, и им очень жаль, но разве я не в курсе, что в городе проходит библиотечная конвенция?

Я стала обзванивать отели в нижнем Манхэттене, которые показались более-менее бюджетными, но и они оказались полностью заполнены. Конвенция блогеров. Конвенция медсестер. Конвенция участников конвенций. Наступают первые выходные лета в самом фантастическом городе мира, и все люди из США – да что там, со всего мира – у кого есть деньги, сейчас здесь. И они забронировали отели заранее. В моем ценовом диапазоне отелей не осталось.

Я пытаюсь забронировать что-то онлайн, но этот вариант не проходит – сайты не позволяют бронировать комнату день в день после 18 часов. Я смотрю расписание поездов – возможно, я смогу сегодня уехать домой. Нет, последний поезд отправляется через четыре минуты. Я снова отправляю смс Талии и на этот раз перестаю делать вид, что все отлично и я совершенно не хочу быть назойливой. Я пишу ей: «SOS, я бомж» – и две минуты таращусь на экран в надежде увидеть три точки, которые покажут, что она что-то пишет в ответ. Трех точек нет. Я звоню к ней в журнал, нахожу ее добавочный и попадаю на ее голосовую почту.

В отчаянии я звоню в «Отель Ля Прованс». В конце концов, мой багаж уже несколько часов наслаждается их гостеприимством. Может, я хотя бы одну ночь могу пожить, как белый человек. Всегда можно найти подработку или отсрочить платеж. Может, пришло время освоить специальность повара.

– Здравствуйте, – натянуто говорю я, услышав благодарность за звонок в «Отель Ля Прованс». – Я звоню узнать, есть ли у вас на сегодня свободные номера.

– О да, мы почти наверняка сможем вам что-то предложить, – любезно отвечает женский голос. – Две двуспальные или один кинг-сайз?

– Я… ну… – мне все равно, потому что мне не по карману ни один из этих вариантов, поэтому я просто спрашиваю: – А есть ли что-то по спецценам?

– По спецценам, мэм? Боюсь, нет. Я посмотрю, может быть, есть какие-то акции. Подождите минуту.

Я жду. Пытаюсь представить себе, какие цифры она назовет. Если это будет меньше $150, я возьму, потому что мне нужно где-то спать. Но вдруг цена будет выше? Мне все равно придется соглашаться, но будет больно.

Она возвращается.

– Прекрасные новости, мэм. У нас есть номер с кроватью кинг-сайз по самой низкой цене, с 30 % скидкой от обычной стоимости. Вы хотите забронировать?

– Мм, а за сколько?

Я слышу, что она что-то печатает на клавиатуре.

– Без налогов и сборов это… всего двести семьдесят долларов за ночь.

В моем мозгу происходит короткое замыкание, и я издаю стон. Если мне придется ночевать там все три дня, то это восемьсот долларов совершенно неожиданных расходов. Это очень-очень много вечеров с пиццей с детьми, много походов в магазин, целая неделя выездного лагеря для одного ребенка. Я не хочу тратить эти деньги на несчастный номер в несчастном Нью-Йорке. Я в этом отеле проведу несколько часов, и большую их часть – во сне. Вся эта ситуация меня крайне раздражает.

– Беру, – говорю я.

– Очень хорошо. А когда бы вы хотели выехать? – вежливо спрашивает она, как будто это не я только что выла в телефон, как сексуальный маньяк.

– Завтра, спасибо.

– Хорошо, значит, одна ночь. Какую кредитную карту вы бы хотели использовать для данного бронирования?

И тут до меня доходит. Кредитная карта. Кредитная карта Джона, которую он дал мне на всякий пожарный.

– А я в пожарной ситуации, – говорю я вслух.

– Простите, мэм. Вы сказали – в пожарной ситуации? Хотите, я свяжусь со службами?

– Нет-нет, простите, я просто… подождите минуту, я достану карту.

Я даю ей номер карты Джона, она сообщает мне общую сумму, я снова морщусь от боли, а потом пытаюсь заставить себя рассмеяться. Но разве не для этого он дал мне эту карту? Для крайних случаев. Джон сказал мне использовать ее. Конечно, он не ожидал, что я тут же потрачу $300, но что ж теперь? Пошел он к черту. Он должен мне намного, намного больше в форме морального вреда.

Но все же… а вдруг он разозлится? Мне придется извиняться, когда я вернусь, или – что еще хуже – возвращать деньги?

Но я не знаю ответов ни на один из этих вопросов, поэтому просто сообщаю всю необходимую информацию и надеюсь на лучшее. В самый последний момент я прошу ее оформить бронь на Сондру Сойер, потому что это имя сойдется с именем на багаже, а также, как я уже говорила, это самое элегантное имя в мире.

В конце концов, Эми Байлер не пристало останавливаться в «Отеле Ля Прованс». А Сондре Сойер – да, причем расплачиваясь картой бывшего мужа. А еще она, возможно, закажет завтрак в номер.

На следующее утро я просыпаюсь где угодно, но только не в реальной жизни. Это жизнь Сондры Сойер. Я лежу в роскошной кровати на красивом выглаженном хлопковом белье, на пуховых подушках, под покрывалом, которое приятно пахнет лавандой. Рядом на прикроватном столике с мраморной столешницей стоит бутылка Perrier[28]∗, а через несколько минут ко мне в дверь постучат и внесут горячий завтрак – о, вот и они! Я хватаю халат, попутно с удовольствием отмечая, что он идеально подходит к отельным тапочкам и ночной маске, надеваю его поверх своей поношенной футболки и пижамных штанов и открываю дверь.

Я чувствую себя принцессой из сказки. Еще вчера я оттирала плесень с плавательной шапочки дочери, а сегодня улыбчивый молодой человек принес мне завтрак и накрывает его прямо у меня на кровати. На подносе графин – целый графин – кофе, выпечка и свежевыжатый сок, фермерский бекон и идеальной формы яйца со стеблями спаржи, и я чувствую, что просто умерла и попала в рай. Через пару мгновений он уходит, и я остаюсь одна на этом пиру, не в силах поверить своему счастью. Я возвращаюсь на кровать, подтягиваю к себе поднос с едой и одним движением, за которое мои дети получили бы нравоучительную лекцию, включаю телевизор и завтракаю под успокаивающую бессмыслицу утреннего шоу.

Не знаю, что доставляет мне наибольшее наслаждение – еда, номер или отсутствие необходимости куда-то бежать. Я медленно пережевываю каждый кусочек, и мое тело последовательно вспоминает, что можно жевать, чувствовать вкус, дышать и есть. Я наливаю себе маленькие порции кофе, добавляю идеальное количество сливок и пью, пока он еще горячий. Мне не нужно никуда никого везти, не нужно искать потерянные вещи, не нужно готовить завтрак и слушать критику на него же, мне не нужно со стыдом узнавать, что ребенок обещал что-то принести в школу через двадцать минут, но еще не озаботился, где это самое что-то найти. Мне не нужно одновременно чистить зубы и делать дела на унитазе, потому что сейчас есть время сделать все по очереди, и никто не ждет меня под дверью ванной. Это настоящий рай. Единственная моя задача на ближайшие три часа – это вернуться в университет и сделать презентацию. «Электронная хрестоматия для нового поколения» – так я ее назвала. Не самое громкое название, и если Кэтрин окажется права, у меня будет приятная небольшая управляемая аудитория, и я просто изложу свою идею и проведу остаток дня, слушая чужие презентации, что позволит мне еще лучше выполнять любимую работу. На ланч я, возможно, схожу куда-то в тайское место. Поем одна, с книгой. Боже мой! Мир и покой! Почему я раньше этого не делала?

Из-за детей, конечно же. Но тогда зачем я рожала детей? Посмеявшись сама над собой, я беру телефон и отправляю Кори и Джо фотографию своего кофе.

«Завтрак в постель. Ваша мама может привыкнуть…»

«Даже не мечтай», – мигом отвечает Кори. Хорошо. Время семь, она уже не спит. Значит, соблюдает режим дня.

Я пишу Джону:

«Как дела?»

Он тоже сразу отвечает:

«Так же, как и вчера в десять вечера. Через десять минут Кори едет на хлорный завтрак, – так ее тренер называет летние тренировки на рассвете в открытом бассейне. А Джо и я будем смотреть, как она плавает, а потом поедем завтракать».

«Фруктами»

«Так точно. Лаймовые леденцы считаются за фрукты?»

Я отправляю в ответ большой палец вниз, осознавая, что занудствую и ему не нужно мне об этом говорить. Занудство – это огромная часть работы под названием «воспитание детей», и он бы это знал, если бы появился дома пару раз за последние несколько лет. Вместо ответа он звонит мне.

– Прости за стеб. Присылай мне всякие полезные советы – я в них нуждаюсь.

Вот! Так-то лучше. Я откидываюсь на подушку.

– Вы хорошо проводите время? – спрашиваю я.

– Очень. Вчера каждый выбрал один любимый фильм, и мы устроили просмотр, а потом делились, что кому понравилось. Джо даже попкорн отложил. Это очень помогло сломать лед. Я уже чувствую, что гораздо лучше их знаю. Хотя, конечно, впереди еще долгий путь.

Я чувствую укол ревности, но потом смотрю на завтрак и на красивый номер. Мир и покой, напоминаю я себе. Ни посуды, ни суеты, ни хлорного завтрака.

– Что выбрали дети? – спрашиваю я, мысленно строя догадки. Джо, скорее всего, выбрал «Империя наносит ответный удар» – это его любимый эпизод «Звездных войн». А Кори, негодяйка бездушная, выбрала… «Незваные гости»? «Телеведущий»? Или, может, «Девичник в Вегасе»?

– Джо выбрал «Индиана Джонс: в поисках утраченного ковчега».

Я была удивлена. Он же маленький невинный ребенок. Невозможно представить, чтобы он радовался при виде тающих лиц нацистов. А этого очень много в этом фильме. Но с другой стороны, это уже такой взрослый выбор. Еще одно напоминание, что мне нужно оставаться в контакте с детьми.

Эх. Ну ладно. Я почти угадала. Стивен Спилберг вместо Джорджа Лукаса, но те же самые актеры, тот же жанр, историческая перспектива.

– А что выбрала Кори? – спрашиваю я.

– Разве это не очевидно? «Дневник памяти». Боже. Наверное, в какой-то момент через это проходит каждая девушка.

– «Дневник памяти»? – автоматически переспрашиваю я. Когда мы с ней смотрели вместе этот фильм, то только и делали, что высмеивали происходящее. Почему Райан Гослинг так не любит носить одежду? Разве нельзя решить ваши проблемы, просто поговорив? Почему они не могут пойти и целоваться в сухом помещении?

Но зато нам обеим понравился «Ноттинг-Хилл». «Я просто девушка… которая пришла к парню». Лучшие моменты мамы и дочки. Ну или я так думала.

– У нее сердце сжималось весь фильм, а в конце она плакала. Я этого не понимаю.

Я напрягаюсь, не желая признавать, что ее выбор – полная неожиданность для меня.

– А что выбрал ты? – спрашиваю я. Может быть, из вежливости. А может, потому что хочу знать.

– Это очень просто. «Дамочки покоряют Манхэттен». Классика. Ты смотрела?

– Пожалуйста, скажи, что это шутка.

– Это шутка. Я не стал раскрывать свой любимый фильм, потому что он недетский и мы с тобой не обсуждали этот аспект. Я выбрал «Флетч» – смешной, глупый и настолько старый, что они его точно не смотрели.

– «Флетч» – хороший выбор. А какой у тебя на самом деле любимый? Нет, подожди, я же должна его знать, да?

– Прошли годы. Ты могла и забыть.

– «Старикам тут не место», – объявляю я.

– Да. Фильм про мужчин. Иногда я думаю, что недостаточно часто его смотрел до ухода от вас.

Я роняю вилку. Мне приятно или неприятно слышать сейчас, как он кается? Так или иначе, я перестаю ощущать душевный комфорт.

– Я тут пытаюсь спокойно позавтракать.

– Прости. Суть в том, что у нас все отлично. Желаю тебе хорошо провести время и не волноваться так за детей.

– Да уж. И тогда я буду первой матерью за всю историю мира, которая перестала волноваться за детей, как только ее об этом попросили.

– Справедливо. Что ж, сходи с ума от беспокойства. Но у нас все хорошо.

– Да, – вне себя от грусти говорю я, – похоже на то.

Когда разговор закончился, я смотрю на свой завтрак и уже не чувствую никаких восторгов. Это просто завтрак. Я могла бы приготовить себе такой же в любой день, и он бы стоил в десять раз дешевле. И спальня у меня дома тоже красивая. Я могла бы принести красивый завтрак в свою красивую спальню в моем красивом доме, пока мои прекрасные дети еще спят, если бы мне так уж сильно захотелось поесть в кровати.

Конечно, потом мне пришлось бы самой мыть посуду. И отстирывать простынь от жирного бекона. Но все равно – дети тогда были бы со мной, а не с мужчиной, который мне кажется то давно забытым лучшим другом, то совершенно незнакомым человеком.

Джон, за которого я вышла замуж, никогда ни о чем не жалел. У него просто отсутствовала эта опция в генетическом коде. Сначала я воспринимала эту черту за уверенность, но, как и всегда бывает в долгосрочных отношениях, то, что сначала восхищает, потом начинает люто раздражать. Я заметила, что разные маленькие неурядицы – проседание в карьере или несколько бессонных ночей – он принимал на свой счет и чувствовал личную вину. Я узнала, что под маской самоуверенности живет слабое, но опасное ощущение «мне все должны». Я узнала, что когда жизнь наладилась, а потом наступили тяжелые времена – а они наступили и были почти невыносимы, где-то за два года до его ухода, – Джон понятия не имел, как справляться. Он совершенно точно не умел просить о помощи или извиняться. Джон постгонконговской эпохи только этим и занимается.

В связи с чем у меня вопросы: он стал новым человеком, способным к раскаянию, с внезапно открывшимся интересом к детям и кредиткой для меня «на всякий случай»? О, черт, кредитка! Я забыла рассказать ему об астрономической стоимости моего проживания в Нью-Йорке. И Талия так со мной и не связалась, так что конца этому не видно. Боже, что, если она так и не выйдет на связь до конца недели? Это вообще возможно? И что тогда? Мне возвращаться домой с поджатым хвостом и признавать, что я не способна отдохнуть неделю?

Я уже готова провалиться в черную яму своих мыслей, как вдруг звонит телефон. У меня бьется сердце. Может, это Талия. Или дети. Или Джон с известием о том, что дети пропали. Смотрю на экран. Номер с кодом 888. С ума сойти, я перепила кофе. Нажимаю на кнопку ответа и жду, что мне скажет робот откуда-нибудь из аптеки.

– Здравствуйте, – говорит спокойный, сексуальный женский бот[29]∗. – Вас беспокоят из отдела по борьбе с незаконными транзакциями. – Пауза. – Золотая семейная карта «Американ Экспресс». Пожалуйста, подождите ответа специалиста.

О, конечно. Я же пользуюсь новой картой в другом городе в дорогом отеле. Наверное, нужно будет подтвердить, что я это я. Далее на связь выходит женщина с низким голосом и дружелюбным тоном. Она представляется именем Марлин и просит подтвердить последние четыре цифры номера моей страховки и «кодовое слово». Я называю «престо» – Джон всегда выбирал его. Затем она говорит мне, что в отношении моего счета наблюдается подозрительная активность.

– О, – бодро говорю я. – Ничего подозрительного. Я эту неделю в Нью-Йорке.

– Дело в том, мэм, – перебивает меня Марлин, – что списания происходят из разных мест. Я озвучу их вам, и если списание обоснованно, вы мне это подтвердите.

– Хорошо, – озадаченно соглашаюсь я и думаю, что с этими вопросами лучше обращаться к Джону. Наверное, он расплачивается картой из Пенсильвании. С другой стороны, может, это простая формальность. – Давайте.

– Первое списание сделано «Отелем Ля Прованс», 79-я улица, Нью-Йорк. Номер делюкс-кинг, $292.40. Вчера в 18.45.

– Да, все верно.

– Следующее списание – в 22.44, Салон эпиляции «Сфинкс», Веллингтон-стрит, 2, Гонконг, $92.65.

– Мммм…

Что? Джон уж точно не делал себе эпиляцию в Гонконге вчера. Дети бы об этом сказали.

– Затем еще одно списание из «Отеля Ля Прованс», услуги, $26 сегодня в 7.02.

– Да, это совершенно точно обоснованное списание. Не очень понимаю про предыдущее. Дайте мне подумать, что это может быть.

– И вот последнее списание: AdorableGifts.com. Женская мода, $486.96. Это онлайн-магазин, но по информации нашей службы по борьбе с незаконными транзакциями, заказ был сделан с IP-адреса в Гонконге. Было ли оно сделано держателем карты, привязанной к вашему счету?

– Нет-нет, определенно нет. Хотя подождите.

Я пытаюсь найти концы. Джон совершенно точно сейчас находится в Пенсильвании с детьми. Я в Нью-Йорке. Джон что-то заказал онлайн из Гонконга? Хватаю ноутбук и захожу на сайт AdorablesGifts.com. Вижу восхитительнейшее женское белье размеров, какими мне не обладать уже никогда. Фотографии прекрасных моделей – лучшие продавцы.

– Марлин? – осторожно спрашиваю я. – А вы знаете, сколько карт привязано к этому счету?

– Да, мэм, – отвечает она. – Две карты. Одна – на имя вашего мужа, вторая – на ваше имя.

У меня все опускается.

– У вас есть привязанный почтовый адрес для сомнительной транзакции?

– Да, мэм. Это мисс Марика Шью.

– Что ж, значит… – Я думаю, не сказать ли ей, что это мошенническое списание. Что карту можно заблокировать и Марика Шью может лететь себе далеко-далеко на своей дорогостоящей проэпилированной петарде. Но вместо этого я со вздохом говорю: – Прошу прощения за ожидание. Все списания обоснованы. Можно ли где-то сделать пометку, что какое-то время мы будем пользоваться карточками в нескольких городах?

– Конечно, мэм. Это обычная формальность. Мы помечаем счет как сомнительный, если им начинают пользоваться из нового места, такого как Нью-Йорк, одновременно с прежней локацией, где он использовался несколько лет. Теперь мы все проверили и больше не будем вас беспокоить.

– Спасибо, Марлин, – произношу я максимально вежливо, потому что она точно не виновата в том, что Джон все еще держит свою… ну, ей уже должно быть тридцать три сейчас… свою тридцатитрехлетнюю цыпочку наготове – гладкую и обернутую в кружева – в ожидании его возвращения.

Я валюсь на кровать и тру лицо руками, стараясь не заплакать. Марика Шью – это женщина, с которой Джон связался после меня. Я, наверное, целый год следила за ней онлайн, а потом Лина узнала про мой план и уговорила меня остановиться. Все, что я знаю про нее, – это что она работает у него в компании, живет в Гонконге, и в соцсетях большинство ее постов посвящено французским бульдогам и йоркширским терьерам.

Почему-то я решила, что их отношения давно закончились. Но почему? С чего я взяла, что они расстались? Наверное, потому что Джон вернулся домой. Возможно, я думала, что он хочет меня вернуть. Конечно, я так думала. Идиотка! Достаточно взглянуть на меня. Я полная противоположность женщине, которая ходит в салон на профессиональную эпиляцию и носит элитное белье. У меня нет подтянутых мышц, а фигура ровно такая, какая бывает у матери двоих детей, и я сижу в старой футболке и ем углеводы в постели с книжкой в руках и теликом на фоне. Нет такого мужчины, который оставит красавицу-любовницу ради такого. Нет, он просто хочет побыть неделю папой, поставить галочку и вернуться к своим делам.

А я еще винила себя за то, что взяла его кредитку, тогда как он все это время покупал Марике черные боди за полтысячи долларов и шелковые тапочки!

Я бью кулаком подушку, отбрасываю покрывало и шагаю в душ. На завтраке в постель официально поставлен крест. Со злости я сейчас приму душ, оденусь, отправлюсь в университет и попытаюсь сконцентрироваться на своей очень важной презентации, хотя я в дикой ярости на своего двуличного бывшего мужа – который мне даже не бывший муж, а потом я…

Снова звонит телефон. Сердце предательски трепещет. Это наверняка Джон звонит, чтобы все объяснить. Может, он порвал с Марикой, но у него не хватило духу забрать у нее кредитку? А может, она своровала его карту, когда он уезжал? А может…

Это Талия.

– Ты жива! – рявкаю я. Злоба переливается через край. Возможно, Талия заслуживает ее маленькую толику.

– Немножко. Я увидела твои сообщения и… мм… черт, я чуть плакать не начала. Я очень извиняюсь. Поверить не могу, что ты вчера осталась без ночлега. Ты ведь нашла отель? Скажи мне, что нашла отель.

– Нашла. И оплатила его с карты бывшего. А сейчас мне только что позвонили из банка, чтобы подтвердить списание пятиста баксов на эпиляцию и нижнее белье, которые кто-то потратил в Гонконге. Кто-то тридцати трех лет от роду сорок второго размера одежды. Какой же он… У меня нет приличных слов! – У Талии хватает ума молчать. – Дети сейчас с ним. С этим…

– Хмм, – нерешительно вступает Талия. – У тебя есть кредитка Джона?

– Да, – говорю я.

– Я к тому, что… Ты же видишь возможность для мести, так?

Мою злобу сменяет шок.

– Я никогда бы не смогла такое сделать.

– Нет, конечно, нет. Ты хороший, добрый, заботливый и благородный человек.

– Ну… – Сейчас я не ощущаю себя никем из перечисленных. – Спасибо.

– А я вообще не такая. Вспомни об этом, если тебе вдруг захочется «случайно забыть карточку у меня в квартире».

Я смеюсь, несмотря на свое плачевное состояние.

– Запомню! И в самом деле, я сейчас в шикарном отеле в Верхнем Вест-Сайде, только что съела завтрак в постели – и все за его счет. Так что все не так плохо. Может, сегодня я никуда отсюда и не буду выезжать, а куплю по его карте фильм и даже смотреть его не буду.

– Коварная женщина!

– Но нет, я не буду так делать. Можно мне сегодня у тебя переночевать?

– Ммм… нет. Потому что я не могу вернуться к себе домой до вечера воскресенья. Судя по всему, там произошло убийство.

– Что?

– Видишь, у меня есть уважительная причина, почему я тебя вчера кинула.

– Я начинаю это понимать. Что случилось?

– Долгая история. Главное, что убийство произошло не у меня в квартире и с жертвой я не знакома.

– Слава богу, – говорю я, ощущая себя глубокой провинциалкой.

– Но мой телефон был в квартире, когда все это случилось. Я забыла его дома, уехала на целый день, а потом до самого утра не могла упросить этих придурков позволить мне войти домой и забрать его. В коридорах, скорее всего, работала следственная группа. Я у них спросила: «Кого мне убить, чтобы мне вернули телефон?» И, скажу тебе, это сработало! Серьезные копы купились.

Я снова смеюсь и чувствую, что мой гнев улетучивается на глазах.

– И сколько тебе придется пробыть там, где ты сейчас?

– А, ну… У меня есть мужчина.

– Серьезно? Серьезный мужчина?

Талия только смеется в ответ:

– Скажем так – я буду рада оказаться дома в воскресенье.

– Значит, я смогу после завершения конференции остаться у тебя?

– Да. Клянусь на пачке моих журналов – ты можешь рассчитывать на меня начиная с воскресенья. Ты на сколько приехала? На два месяца?

– На неделю, – смеюсь я. – У меня же дети, не забывай.

– А у них есть отец, не забывай, – парирует она. – Упс, у меня встреча с арт-директором начинается. Чао!

– Пока, – говорю на прощание я, но слышу в трубке лишь короткие гудки. Это меня полностью устраивает, потому что в последние двадцать минут мой мозг снова замкнуло, и я забыла, что же собиралась делать.

О, черт! Презентация! Я смотрю на часы – у меня осталось тридцать минут, чтобы принять душ, одеться и поехать в университет. Если я успею добраться вовремя, это будет маленькое чудо. Которое вполне может сотворить такси. К счастью, на карте еще много-много денег.

Глава 6

Дорогая мама,

папа дал мне триста баксов. Налом. И сказал, что я могу купить на них одежду и сходить куда-то с Брайаном. Мам. Как так можно? Я потрачу эти деньги. Ты не против? Я и книгу какую-нибудь куплю, не сомневайся.

С любовью,

твоя жадная дочь Кори.

Такси – прекрасное изобретение, хотя бы потому, что в нем можно краситься на ходу. Я не использую тяжелую артиллерию – зачем? Что бы я ни делала, все равно выгляжу, как мать семейства, поэтому я просто наношу увлажняющий крем, помаду, тушь и уже чувствую себя готовой к выходу в люди. Презентация – в моем лэптопе, и она мне нравится. Я вложила в нее душу. Она касается проблемы, которую я заметила в классе с большим количеством так называемых неохотно читающих детей. Далеко не каждый ученик – даже если у него все в порядке с успеваемостью – рвется читать. А учителя английского или сотрудники библиотеки, ответственные за формирование у учеников школы читательских навыков, чаще всего не имеют личного опыта нежелания читать. Мы обожаем читать. В противном случае мы бы преподавали обществознание или вообще выбрали какую-нибудь высокооплачиваемую работу. Из-за отсутствия такого опыта среди нас есть тенденция невольно обесценивать учеников, которые не набрасываются на все книги, которые им задают в школе. Я это знаю, потому что была замешана ровно в том же самом. И с кем? С собственной дочерью.

Кори не должна была учиться у меня – мне было важно, чтобы это было так. Я не классный руководитель, а библиотекарь, поэтому даже в нашей маленькой частной школе не должна была столкнуться с необходимостью ставить оценки собственному ребенку. Но задания по чтению в седьмом классе – а их разрабатывала именно я – давались Кори очень тяжело. Каждый вечер ей нужно было прочитать главу из книги и письменно изложить ее содержание в тетради. И каждый вечер она ныла, откладывала на попозже, подлизывалась – делала все, чтобы не читать эту главу. Я не могла понять, в чем дело. Книга «Повелитель мух» не представляет особых трудностей. Более того, Кори и так состоит в самой слабой группе по чтению, а значит, это была самая легкая книга для ее класса. Содержание ее вполне соответствует уровню интересов семиклассников. Это классическое произведение, которое читают все дети, и очень многие мои ученики нашли его интересным и актуальным для себя.

Я спросила Кори, в чем причина такого поведения, и она ответила мне фразой, которая ранит в самое сердце всех библиотечных работников в любой точке мира: «Прости, мама, но я просто ненавижу читать». Мне было очень тяжело пережить тот день.

На следующее утро я решила: перчатка брошена. Именно в тот день я проводила урок «Раскрытая книга», на который приходят дети из самых слабых групп по чтению и корпят, к примеру, над «Ромео и Джульеттой», зная, что их одноклассники за стенкой легко читают «Гамлета». Встав на их место, я увидела проблему: мы вешаем на них обесценивающий ярлык, прячась при этом за эвфемизмами. Единственный способ мотивировать к чтению разных учеников одновременно – давать им книги их уровня. Я начала читать книги из новых поступлений. Большинство из них оказались слишком легкими для обучающих целей. Никто – даже те ученики, что читают «Ромео и Джульетту», – не почерпнули бы ничего полезного из половины этих книг. Но при этом книги могут им понравиться. Они могут их даже увлечь. Разве это не важно?

Для тех, кто способен прочесть «Гамлета», интерес представит лишь четверть этих книг. Читатели «Отелло» заскучают, не будь содержание столь сочным и захватывающим. А что придает ему сочности? Темы, которые актуальны для всех нас в юном возрасте: поиск самоидентичности, научная фантастика, рефлексия, социальная справедливость, протест.

По этим темам я и сформировала перечень книг для школьного чтения, но, судя по ситуации с Кори, явно где-то ошиблась.

Неделю за неделей я гоняла в голове эту тему. За это время Кори преодолела «Повелителя мух» (протест, рефлексия) и начала продираться сквозь «Землю» (поиск идентичности, социальная справедливость). Ее совершенно не заинтересовало ни первое, ни второе произведение. Она начала привыкать к своему положению на самом дне самой слабой группы по чтению и поставила крест на своих способностях. Даже чтение слезоточивых молодежных романов ради собственного удовольствия начало сходить на нет. Я вдруг четко увидела, что это конец. У меня оставался последний шанс.

На меня вдруг снизошел приступ вдохновения, и я смогла сформулировать свою идею! Я поняла, как сделать так, чтобы дети не фиксировались на своих уровнях чтения. Нужно дать им возможность группироваться самим. А для проверки моей гипотезы у меня даже был идеальный подопытный кролик – моя собственная дочь.

Я перехожу на следующий слайд. На нем – фотография Кори, которая смотрит на экран маленькой электронной книги. Я только что закончила рассказывать полностью заполненной аудитории – хотя, может, и не полностью, но для девяти утра можно считать, что полностью, – как я пришла к концепции, которую назвала флекстологией. Все меня слушают. Вцепились в бесплатные стаканчики с кофе, но все же слушают.

– И тогда я составила список тем, которые представляют для моих учеников наибольший интерес, выделила четыре из них и для каждой темы выбрала четыре книги. Одну – сложностью ниже уровня, требуемого для класса, две – соответствующие уровню и еще одну – выше уровня. Если вы захотите последовать моему примеру в своем классе, то эти пропорции должны отражать распределение ваших учеников. Скажем, если у половины учеников навыки чтения не соответствуют требуемому для класса уровню, то выбирайте две книги ниже уровня, а не одну. И то же касается количества более сложных книг – выбирайте две, если класс способный.

Я смотрю на большие часы. Как же много времени у меня ушло на эту речь! Осталось всего полчаса, чтобы рассказать о результатах эксперимента и ответить на вопросы. Считается, что библиотекари испытывают ощутимый дискомфорт во время публичных выступлений, но если уж я разошлась, меня не остановить.

– Итак. У вас есть шестнадцать книг, которые вы загружаете в электронные читалки каждому ученику, раздаете их на уроке и задаете прочесть первую главу или первые пятнадцать страниц всех книг какой-то одной тематики. И на этом этапе вы пока блокируете остальной контент, так что даже если они захотят продолжить читать книгу дальше, они не смогут этого сделать, пока вы не разрешите. Каждый ученик в итоге выбирает наиболее понравившуюся ему книгу и образует группу с другими учениками, которые тоже выбрали эту книгу, и они читают ее вместе до конца. И таким образом деление на уровни сложности становится незаметным. Ученики читают, следуя своему интересу и способностям, и они мотивированы, потому что сами выбрали книгу, а может, даже и тему.

В зале поднимается рука.

– Прошу прощения, – говорит мужчина еще до того, как я успеваю предоставить ему слово. Мне приходится напомнить себе, что передо мной сидят взрослые, а не дети, и я не могу сказать ему, чтобы подождал своей очереди. – Но разве дети в этом случае не выберут самую простую книгу?

– Я не до конца понимаю, как это работает, но в моей школе этого не произошло. Вот, посмотрите на следующий слайд, – и я переключаюсь на график, который мне помог сделать Джо. – Здесь показано, какой выбор делали ученики в течение четырех курсов флекстологии, которые я провела в прошлом году. Как видите, уровни сложности распределяются довольно равномерно. В течение второго курса только три ученика из двадцати девяти выбрали тексты повышенной сложности, но и результаты тестирования в том классе показали, что лишь у десяти процентов учеников навыки чтения выше стандартного уровня. Поэтому можно заключить, что самостоятельный выбор оказался вполне эффективен – по крайней мере, в этой небольшой выборке.

Перебивший меня мужчина выглядит удовлетворенным моим ответом. На следующем слайде у меня приведен список книг, которые я выбирала для своих четырех курсов.

– Здесь показано, какие книги я предложила, и количество учеников, которые выбрали каждое из наименований, в сравнении с результатами теста на навыки чтения у данного класса. И здесь я демонстрирую второе преимущество флекстологии. Получается, что мы не только мотивируем детей к чтению, предоставляя им самостоятельный выбор, и мы не только показываем им правильный подход к выбору книг, который останется с ними на всю оставшуюся жизнь, мы еще получаем информацию о том, что актуально для детей нового поколения.

Следующий желающий задать вопрос поднимает руку и ждет. Это смуглый мужчина за сорок с массивным подбородком и азиатскими чертами. Думаю, его Кэтрин вполне могла бы назвать «красавчиком года».

– У вас вопрос или комментарий? – спрашиваю я.

– Я был в восторге от вашей идеи ровно до того момента, пока вы не показали, какие книги выбрали для детей. Я ужаснулся. Может, они и хороши для частной школы в сельской местности, но я преподаю в Нью-Йорке. Мои дети – это адская смесь нежелания читать и необеспеченности. Иногда их читательские навыки на целых три класса ниже нормы, и в их среде образование в целом не котируется. У вас здесь книги мертвых белых авторов с километровыми описаниями подавленных чувств и политикой. Моим детям на это положить. Уж извините меня за мой французский.

Аудитория смеется, а я краснею и чувствую себя очень белой и абсолютно бестолковой. Но затем я напоминаю себе, что и у меня были те же сомнения и мне пришлось столкнуться с суровой реальностью.

– Давайте посмотрим на основной недостаток концепции флекстологии, – предлагаю я. – Поскольку это всего лишь спонтанная находка отдельно взятого библиотекаря из «частной школы в сельской местности», – мой оппонент вежливо кивает, услышав мою отсылку к его ироничному комментарию, – а не исследование в рамках миллионного гранта, мне пришлось выбирать из общедоступных книг, которые не защищены авторским правом и доступны для бесплатного скачивания. А их не так уж и много. По большей части мои студенты богаты, и да, школа выдает им устройства для чтения электронных книг, но при всем этом я не могу себе позволить раз в два месяца покупать шестнадцать новых книг для тридцати учеников, а потом просто выбрасывать те, что остались непрочтенными. С точки зрения бюджета – частная это школа или государственная – почти у всех нас есть деньги только на одну платную книгу для каждого ученика – и это в лучшем случае. И это будет одна и та же книга из года в год. В таком случае речь уже не пойдет про разнообразие или развитие навыка. Но учитывая все вышесказанное, – добавляю я, подумав, – не так уж сложно будет завести в этот формат любую книгу, если вы можете себе это позволить.

– То есть ваша идея сработает с любыми книгами, но нужен огромный бюджет, чтобы купить права на издания, удовлетворяющие интересам самых разных студентов, – подводит итог «красавчик».

– Или средний бюджет и дружественное издательство, – грустно констатирую я.

– Печаль.

– Может, все же стоит попробовать?

– Может, – неохотно признает он.

Другие слушатели тоже начинают задавать вопросы – вполне лояльные, и я завершаю свою презентацию с ощущением, что флекстологию можно внедрить в огромном количестве классов. Но недостатки, озвученные «красавчиком», ощущаются как ложка дегтя в море заинтересованных вопросов от моего стеснительного контингента. Учитывая то, что это конференция для библиотекарей, в большинстве своем они стеснительны.

И вот снова показывается он, наш красавчик. Он на голову выше меня и терпеливо ждет очереди. Я начинаю нервничать и уже знаю, что его следующий вопрос выбьет меня из колеи. Однако вместо того, чтобы задать вопрос, он подходит и говорит:

– Привет, меня зовут Дэниэл.

– Здравствуйте. Я Эми.

– Я знаю, – говорит он, и я краснею. – Я бы хотел угостить вас кофе. – Тут я уже краснею по-настоящему. – Настоящим кофе, – добавляет он, махая рукой на разбавленный кофе на бесплатном столе. – И, может, чем-то сладким.

Я не знаю, что сказать, поэтому просто стою и, неуверенно улыбаясь, издаю похожее на «Мм…»

– Что вы делаете прямо сейчас?

А что я делаю? Что там дальше по программе? «Обзор новинок научной литературы для молодых читателей». За нами уже рассаживаются участники дискуссии, и совсем скоро «красавчик года» и я окажемся прямо посередине следующей презентации.

– Я…

– Я еще свободен в два часа дня сегодня, если это вам удобнее, – предлагает он.

– Я думаю…

– Нам лучше отойти отсюда. – И дотрагивается до моей руки.

Меня парализует, как старый ноутбук, от которого требуют выполнить слишком большое количество программ сразу. Он до меня дотронулся! Когда в последний раз до меня вот так дотрагивался мужчина? Я стою в помещении, которое снова заполняется людьми. Значит, ему все-таки понравилась моя презентация?.. Что на мне вообще надето сейчас?!

– Давайте в два, – выдавливаю я наконец. – У кофейной палатки на улице?

– Прекрасно. Возьмем кофе и, как ящерицы, понежимся на площади под солнцем. Желаю интересной дискуссии.

Он уходит. А я остаюсь стоять – смущенная, безмолвная и растерянная. Все-таки я настоящий библиотекарь.

Про Марику я узнала через полгода после ухода Джона. И после сломанного зуба, который чуть меня не убил. И после того, как я на собственной шкуре испытала справедливость старого закона жизни: то, что нас не убивает, делает нас сильнее и злее.

Узнала я, конечно, через Фейсбук. Она поставила лайк фотографии Джона и школьным фото Джо, которые я выложила одновременно почти годом ранее. Тогда я не поняла, кто это вообще такая? Скоро из ее ленты стало ясно, что она встречается с моим отсутствующим мужем, и это длится уже по крайней мере пару месяцев. И я уже догадалась, что она красивее и моложе меня, что у нее нет детей и что с ней Джон чувствует себя подарком судьбы для любой женщины. А мне вызывать в нем это ощущение уже совершенно точно было больше не под силу.

Тогда я впервые подумала – да пошел ты! Простите мой французский, если сможете. Другими словами я не могу описать то, что чувствовала, глядя на фото изящной тридцатилетней модели в бикини, смотрящей на моего рыхлого, одутловатого, волосатого мужа так, словно он воплощение бога секса. Да пошел ты, козел.

Так в моем переживании состоялся переход на стадию гнева. И это было чудесно. Я отправила язвительное сообщение Джону, в котором подвергла критике качество его эрекции. Я рассказала матери Джона правду про то, как он с нами поступил, вместо того чтобы по обыкновению выдать ей дежурную фразу: «ему нужно найти себя и сконцентрироваться на работе». А выпив как-то один очень большой бокал вина, я написала Марике личное сообщение в Фейсбуке, что, конечно, у нее нет никакого повода волноваться, что Джон оставит ее, когда после кормления у нее отвиснет грудь. Это же только со мной он на это способен! Ад – ничто по сравнению с брошенной женщиной.

А еще – как будто это каким-то образом должно было наказать Джона на расстоянии – я назначила свидание мужчине, который уже давно проявлял ко мне интерес и бесстыдно позволял себе знаки внимания даже в присутствии Джона.

Его звали Терри Бранс, и он был университетским другом Джона. Я так до конца и не уверена, был ли он чист на руку. Терри занимался продажей недвижимости и помог нам купить наш дом на очень хороших условиях. Его «игра», какой бы она ни была, состояла в том, чтобы иногда звонить и напрашиваться к нам в гости, чтобы «сделать переоценку рыночной стоимости» нашего дома и «помочь нам принять решения по поводу улучшений», но в основном просто чтобы поужинать у нас и попить нашего вина. Каждый раз он говорил что-то вроде: «И как только такая девушка, как ты, оказалась с таким неудачником, как Джон», и каждый раз мы вежливо смеялись, а на десятой минуте десерта Джон обычно начинал всерьез сердиться. Терри извинялся, подливал Джону вина, и все успокаивалось. И каждый раз после ужина Терри невозмутимо собирал посуду со стола и озвучивал намерение ее вымыть, прекрасно зная, что я не позволю себе сидеть за столом, пока он один моет посуду, а вот Джон – позволит.

И так я и он оказывались на кухне. Терри начинал рассказывать про свои последние успешные сделки, шутил о людях, которые грызлись, оформляя покупку особняков по 370 квадратных метров, жаловался, что уже не знает, куда еще потратить деньги законным способом, жалел, что он не тот «неуверенный в себе тип, который может купить машину за сто тысяч», и корил себя на чем свет стоит, что купил яхту. Это было очень похоже на соревнование, кто дальше плюнет, только участвовал в нем один человек. Мне отводилась роль поклонницы, которой я никогда не была, но как же мне было лестно, что кто-то проявлял ко мне интерес настолько, чтобы выставлять себя таким придурком.

Через неделю переживаний по поводу Марики я позвонила Терри и сказала, что мне очень нужен совет, что нам сделать по дому, чтобы оптимизировать вложения. Помню, что, произнося эту фразу, я задумалась – а это вообще все еще наш дом? Но, конечно, с Терри я этим делиться не стала. Даже если бы меня не останавливал стыд, я бы просто не перенесла давления с его стороны.

Через два дня он пришел. Дети были на школьном баскетбольном матче. Я надела что-то привлекательное, но при этом не слишком сложносочиненное – нефритового цвета хлопковое платье от Kohl, которое еще не успела застирать до состояния, когда оно обвисает и перестает выгодно подчеркивать фигуру. Что-то приготовила – скорее всего, пасту. Помню, что, когда я открыла дверь, он сказал: «Ммм, что-то чудесно пахнет» и наклонился понюхать мою шею, а я сказала: «Остынь, скунс», и он расхохотался.

Теперь мне понятно, что способность Терри смеяться над собой, раз за разом быть отвергнутым и не переставать при этом флиртовать – вот из-за чего мне показалось тогда, что свидание с ним – хорошая идея. Я подумала, что от меня не потребуется совершенно ничего – ни комплиментов, ни физического контакта, ни даже открытой одежды, а взамен я получу столь необходимое мне укрепление самооценки и смогу напакостить Джону – и все это за один вечер. Но я ошиблась.

– Где Джон? – тут же спросил он, не успев договорить, насколько лучше будет выглядеть входная дверь, если ее покрасить в ярко-оранжевый.

– Джон и я… расстались, – ответила я. – Нам нужно решить некоторые проблемы.

Например, одна из проблем заключалась в том, что Джон притворился, что нашей жизни и наших двоих детей никогда и не существовало.

– Что? – изменился в лице Терри.

Я только пожала плечами. Мне не хотелось еще раз повторять эту невразумительную ложь.

– Этот придурок тебя обидел? – резко спросил он.

– Этот придурок, с которым ты двадцать лет дружишь? – уточнила я, а Терри в ответ лишь повел бровью. – Нет, мы просто на распутье, – вяло признала я.

– Мне очень жаль, – нахмурился он и добавил, натужно вздохнув: – Теперь понятно, почему ты позвонила. – Мое лицо залилось краской. Я-то надеялась, что моя маленькая приманка останется незамеченной. Но он только спросил: – Значит, будешь продавать? У меня уже есть для тебя отличный продавец. Даже три! Одну семью ты точно полюбишь…

– Нет, – перебила я, – я пока постараюсь оставить дом. Я просто… – Я даже думала сказать, что хочу провести с ним время. Или хочу попробовать провести вечер с мужчиной, который мне не муж. Или хочу заняться сексом с ним, а потом попросить его рассказать об этом Джону. – Я просто хочу поговорить с тобой про дом, понять, какие у меня варианты, понять, какую ценность он имеет.

Терри кивнул.

– Умно. Ничего не скажешь. Я так понимаю, что как неработающая мать в случае развода дом получишь ты?

Я думала об этом. Поскольку Джон влюблен в женщину из Гонконга, шансы на то, что он будет жестоко биться за недвижимость в Пенсильвании, казались низкими.

– Наверное, да.

– В таком случае мне надо пойти посмотреть на ваш санузел. В прошлый раз, мне кажется, я рассказывал тебе, как дешево можно сделать косметику в ванной? У меня и мастер есть. Он там может красивые обои поклеить, сделать подвесной унитаз и раковину. Затраты – минимальные, а покупатели это любят.

Терри устремился по коридору. Я чуть не упала от чувства облегчения, когда он вышел из комнаты. Как бы мне ни хотелось отомстить, но я не желала ни минуты оставаться в доме наедине с этим мужчиной. Мне хотелось восхищения, но только от мужа. Я не хотела близких отношений ни с кем, кроме Джона, и не могла себе представить, что когда-то это изменится. Даже в сильном гневе на Джона я все еще любила его. Это чувство было настолько реально и настолько необъяснимо – как фантомная боль в ампутированной конечности. В тот вечер я пережила ужин с Терри, и это было довольно несложно, потому что, как только я стала доступной, он потерял всякий интерес к флирту. Тогда я поклялась, что это будет моя последняя попытка устроить себе свидание до тех пор, пока хотя бы один из детей не поступит в университет.

И вот, кажется, у меня будет свидание. Но я его совершенно не боюсь. Все ровным счетом наоборот.

В Нью-Йорке 13.50. К этому времени я дважды поговорила с детьми по телефону, вполне успешно выступила с презентацией перед многочисленной аудиторией, съела на обед салат с кальмарами и выпила бокал белого вина, зашла в несколько магазинов, но ничего не купила. Помимо этого я заработала шесть академ. часов и всерьез раздумывала, не сделать ли мне экспресс-маникюр, но потом все же опомнилась.

Нарезая с притворно деловым видом круги вокруг кофейной лавки в ожидании нашего – хмм – свидания, я встречаю свою вчерашнюю знакомую Кэтрин. Сегодня она уже выглядит не так сурово – возможно, на ней благотворно сказался ночной сон или просто я теперь знаю, что она не кусается, но ее манера разговора не потеряла своей тонизирующей остроты.

– Ага! – восклицает она, увидев меня. – Вот вы где, женщина дня!

– Мм? – вопросительно мычу я.

– Нам нужно обсудить флекстологию. Я теперь только о ней и думаю. Я просто влюбилась!

– Разве вы были на моей презентации? – спрашиваю я. Не помню ее среди слушателей.

– Не была. Я же говорила вам, что собираюсь проспать всю конференцию! Если помните, у меня двое детей в памперсах, и для меня эта поездка – один большой выходной.

– Помню, – киваю я. – Тогда откуда же вы…

– За обедом все только о флекстологии и говорили, – обрывает меня она. – Решили, что она весьма перспективна. Я добыла раздаточный материал, изучила суть и все обдумала. Боюсь, дело гиблое.

– Ну что ж, тогда… – с поникшим лицом мямлю я.

– Но я кровь из носу хотела бы попробовать это в своей школе.

– Мм, – снова мычу я, не понимая, что говорить дальше.

– Вы не думали о том, чтобы поклянчить денег? – спрашивает она, и на этот раз я уже точно знаю, что мой ответ не требуется, и просто терпеливо жду. И это оказалось правильным решением. – Я не говорю про нечто масштабное. Думаю, пока не брать электронные читалки, а только выбить бюджет на книги. Понимаю, что электроника – важная составляющая концепции, но мне никогда не дадут две тысячи долларов на покупку двадцати гаджетов, которые далеко не факт, что дети мне вернут, если я разрешу забрать их домой. У нас в школе идут разговоры о том, чтобы купить ученикам планшеты, но это только разговоры. Кстати, знаете что? Мой годовалый сын успешно выполнил все тесты на развитие! И это все в мое отсутствие! Поверить не могу! Я оставила детей с мужем всего на три дня и не успеваю повернуться к ним спиной, как тут же слышу: «Когнитивные нарушения? Какие еще когнитивные нарушения?» – Далее Кэтрин заговорила младенческим голосом: – «Материю нельзя ни создать, ни уничтожить…»

– Электронные читалки важны. Именно они позволяют замаскировать разный уровень сложности книг.

– Но дети же все равно будут обсуждать их между собой?

– Если захотят – да, но уже после того, как сделают выбор. И они не будут ориентироваться на обложки книг, не будут оглядываться на своих более популярных или более умных одноклассников. Им не придется сталкиваться с гендерным посылом, который обычно так или иначе выражен на обложках, или со стереотипными представлениями о содержании книги. Они просто выберут ту книгу, содержание которой их заинтересовало. По крайней мере, задумано это так.

– Не представляю себе, где взять финансы, – тяжело вздыхает Кэтрин. – Я смогу найти деньги или на электронные книги, или на авторские права, но не на то и другое сразу.

Я понимающе киваю:

– А я поняла, что книги, которые я выбрала для своих школьников, не отвечают потребностям школ с разнородным социально-этническим составом учеников.

– Дело не гиблое. Но пока и не живое. Давайте поищем, что есть для разнородного состава в открытом доступе. – Она достает телефон и начинает что-то набивать. – Вы сами что нашли?

– Немного. Женскую прозу и отдельные произведения Дюбуа.

– Да, это я видела. Может, поискать чьи-то путевые заметки? – Я разочарованно пожимаю плечами. Она кивает. – Вы правы. Это не то. Что еще может быть?

Начинаю перебирать в голове соответствующие возрасту и этническому составу произведения, которые могут быть в открытом доступе.

– «Двенадцать лет рабства»?

– Это непростая книга, насколько я помню. Для продвинутого уровня, – хмурится Кэтрин.

– О! «Мое рабство и моя свобода»! – осеняет меня.

– Не читала. Подходит по сложности?

– Думаю, да. Сейчас скачаю. Я читала ее много лет назад.

Пока мое книжное приложение обновляется, к нам подходит Дэниэл.

– «Мое рабство и моя свобода»! – выпаливаю я ему.

– И вам доброго дня! – отвечает он. – С каким энтузиазмом вы меня приветствовали! Весьма необычно, но с энтузиазмом.

Я делаю выдох и улыбаюсь себе и ему. Он очень красивый.

– Ищем книги для флекстологии. Автобиография Фредерика Дугласа – она в открытом доступе.

У него очень красивые глаза. У меня начинает сводить живот.

– А! – одобрительно восклицает он. – Хорошая мысль. В эту сторону я тоже думал.

– Прекрасно, – вступает в наш разговор Кэтрин, про которую я уже совершенно забыла. – Хотите стать членом нашей экспертной комиссии? На данный момент она практически пуста.

Я смеюсь и тут же начинаю волноваться, что мой смех прозвучал слишком неестественно. Соберись, Эми.

– Дэниэл, это Кэтрин. Она из Чикаго, преподает в государственной школе.

Дэниэл улыбается и тянет ей руку.

– Вы проделали длинный путь, – тепло приветствует он Кэтрин. Не похоже, чтобы ему было неловко или волнительно. Мне просто нужно успокоиться самой.

– Я прячусь от детей, – с заговорщическим видом объясняет она. – И памперсы менять не собираюсь, имейте в виду.

– Понял. Не попрошу, – подмигивает он ей. Серьезно, он легко мог бы быть тем самым самым красавчиком-учителем, про которого говорила Кэтрин.

– И на этой ноте, – она, многозначительно посмотрела на меня, а затем – на Дэниэла, – я хотела бы отбыть в сторону отеля, где меня ждет послеобеденный сон. Уже второй сон за сегодняшний день. Поэтому я вынуждена попрощаться с вами.

– Carpe somnum! – кричит ей вслед Дэниэл. – Ловите сны!

Более дурацкую реплику представить себе невозможно, и я немного расслабляюсь. А когда он показывает мне блокнот со своими заметками по моей презентации, мне становится совсем комфортно.

– Идем? – зовет он. – Мне нужно ваше мнение по некоторым книгам.

Я киваю и радуюсь перспективе провести эту встречу за разговорами о книгах. О книгах – это я могу. А если бы это было что-то вроде свидания, то было бы грустно.

– Идем.

– Отлично. А прежде чем мы начнем бросаться названиями, предлагаю озаботиться напитками. У нас свидание с кофе или с градусами? – спрашивает он, мигом сводя на нет все мои попытки успокоиться.

– У нас не свидание, – объявляю я, переборщив с громкостью.

– Да, – быстро соглашается Дэниэл и опускает взгляд в пол. – Конечно. Простите.

Я уже сама готова извиниться – просто по привычке, но сейчас я молчу. Дэниэл думал, что мы могли бы пойти на свидание. Этот очень красивый и начитанный мужчина пригласил меня на свидание. Я, можно сказать, свободна. Это хорошо. Это не плохо. Что я делаю?

– То есть у нас свидание? – спрашиваю я. – Его вполне можно устроить.

– Давайте по кофе, – смеется он.

– Да! – горячо соглашаюсь я. – Давайте по кофе.

– Может, без кофеина? – улыбается он.

Мы встаем в очередь к палатке. Дэниэл, пребывая в прекрасной физической форме, тем не менее заказывает к своему кофе два вида выпечки и черно-белое печенье. Я беру декаф с молоком, потому что он прав – еще немного кофеина и меня может хватить инсульт. Зажав локтем бумажный пакет с выпечкой, он ведет меня на запад, к уютному зеленому островку у реки, о существовании которого я и не подозревала. Конечно, то же самое можно сказать про 90 % площади Нью-Йорка. По дороге мы обсуждаем книги, которые себе скачали. Его читательский диапазон очень широк, но я замечаю определенную тенденцию к фантастике.

– О, да, – без всякого стеснения признает он, когда я об этом спрашиваю. – Дочка подсадила меня на юношескую литературу в жанре апокалипсиса, а потом я покатился по наклонной.

– О, это скользкий путь, – говорю я с улыбкой. – У вас есть дочь?

– Да. В этом году идет в выпускной двенадцатый класс. Давайте займем эту скамейку и съедим по булочке.

Мы садимся на удивительно чистую скамью с видом на Гудзон. Между нами – сантиметров тридцать. Он достает булочку.

– Лимонный базилик?

– Помню, было еще печенье…

– Один момент, и черно-белое печенье будет к вашим услугам.

Он передает мне печенье в бумажной обертке, которую я разворачиваю и начинаю откусывать по очереди то с белой, то с черной половины. В процессе я рассказываю ему о том, как в старые добрые времена мы с Талией приезжали в Нью-Йорк и ели магазинное черно-белое печенье в четыре утра, протанцевав всю ночь; как мы ночевали в лобби отелей, а потом уговаривали незнакомых мужчин угостить нас завтраком в кафе. Домой мы приезжали без копейки денег и при ближайшей возможности проделывали то же самое снова.

– Бедные ваши родители.

– Вот именно! У меня самой дочь-подросток. Я их очень хорошо сейчас понимаю.

– А, и вы, значит, тоже? Она вас сейчас любит или ненавидит?

– Ммм, нужно посмотреть, какое сейчас время суток, – говорю я и смотрю на воображаемые наручные часы. – Вообще, если не брать в расчет перепады настроения, она у меня идеальный ребенок. Учится не очень хорошо, но увлекается прыжками в воду и довольно популярна в школе – в хорошем смысле этого слова. Она не доводит других девочек до нарушений пищевого поведения, и ее приглашают на танцы.

– Да, это хорошо, – соглашается он. – То же можно сказать и про мою дочь. Правда, мне кажется, на танцы ее не приглашают. Скорее, она просто ставит молодого человека перед фактом, что идет на танцы с ним, а тот со страху соглашается.

– Находчиво, – смеюсь я. – У вас один ребенок?

Он кивает.

– А у вас?

– У меня еще сын. Ему двенадцать. Вот за него я беспокоюсь день и ночь.

– Доставляет?

– Наоборот. Он такой… добрый, – и вот я уже вовсю делюсь с Дэниэлом, как Джо среагировал на возвращение отца, а это подразумевает рассказ про ситуацию с Джоном, а это вряд ли уместно на свидании. В итоге я кое-как выруливаю к тому, как Джо склонил всех нас дать Джону шанс воссоединиться с семьей и какой эмоциональный риск это представляет. – Мир ему этого не простит.

– Или он возьмет и изменит этот мир, – задумчиво дожевав булку, говорит Дэниэл.

Я улыбаюсь – какое это прекрасное замечание! Я смотрю на него, а он смотрит вдаль, в сторону Нью-Джерси. То, что он красив, это одно, а то, что он говорит такие вещи про моего сына – это же совершенно другое, это все меняет! Я рассматриваю морщины на его лице и испытываю смутно знакомое чувство. Что это? А, да – страсть. Я совсем забыла о ее существовании, а она, оказывается, ждет меня на том же самом месте, где я забыла про нее много лет тому назад.

– А какая у вас дочь? – спрашиваю я, чтобы поскорее занять мозг болтовней. – Хулиганка или ангел? Или где-то между?

– Для меня она ангел, конечно, – я же ее папа, – снова поворачивается он ко мне. – Но я вижу и ее слабые стороны. Она не всегда слушается, ей не хватает терпения дождаться своей очереди, но эти же самые слабые стороны оказываются как нельзя кстати при подготовке к университету. Она отлично сдала экзамены, и, по словам ее куратора, на следующий год у нее будут положительные ответы сразу из нескольких мест, и она сама сможет выбрать, где ей учиться.

– Вот это да! А у вас было так же в ее возрасте?

– Не совсем. Я уже тогда знал, что хочу работать в школе, но в то время я думал стать тренером. Все мои мысли занимал футбол.

– Футбол?

– Да. Мои родители познакомились, поженились и зачали меня в течение двух лет после того, как мама переехала в Штаты. Она из Кореи, а папа – афроамериканец, так что я вырос с ощущением собственной исключительности. Вы знаете, в какой вид спорта идут такие, как я?

Я пожимаю плечами. В профессиональный спорт приходят люди с самыми разными оттенками кожи.

– Думаю, в любой.

– Логично, – смеется он. – Но тогда мне казалось, что есть белые виды спорта, есть черные, и ни одного – корейского. Кроме, конечно же, спорта, которым занимаются во всем мире.

– И это футбол, – заключаю я.

– Футбол. Я им жил, им дышал. Учеба была на втором месте или даже на третьем. Потому что не будем забывать про девушек.

– Конечно, не будем! – соглашаюсь я. – Может, у вас есть идеи, как мне привлечь к чтению учеников с подобными увлечениями?

– Думаю, подход «вы сами выбираете, что вам читать» очень адекватен. Я вижу проблему в выборке книг, а не в самой концепции.

– Но в выборке и заключается концепция, – хмурюсь я.

– Может, включить в ваш перечень молодежные книги современных авторов? Я не говорю про совершенно бездарные книги. Речь про хорошо написанные произведения последних двадцати пяти лет на актуальные для молодежи темы.

– Все упирается в бюджет.

– Должен же быть какой-то выход. – Дэниэл так старается его найти, что даже закусывает губу.

– Обычно он бывает, да, но много ли ресурсов у библиотекаря из маленькой частной школы в маленьком городке?

Дэниэл кивает, и мы оба замолкаем. Я думаю про подборку книг, про солнечный день и про печенье. Про то, как мне странно быть сейчас в Нью-Йорке, в парке, на встрече, похожей на свидание, со спортсменом, у которого кожа цвета… ну, его цвета, и который с ума сходил по футболу, а потом вдруг пошел работать в школьную библиотеку. И я понимаю, что мне хочется как-то стереть дистанцию между нами. Одним словом, в голове у меня странная и непонятная каша. И я даже не могу себе представить, о чем думает сейчас он. Внезапно, после долгого молчания он вскакивает:

– Пойдем в книжный.

– Что? Прямо сейчас?

– Да, прямо сейчас. Пойдем в книжный Barnes & Noble на Юнион-сквер и составим большой список всех книг, которые мы хотели бы включить в флекстологию. Попробуем найти те, что подойдут ученикам в моей школе и в вашей. Посмотрим, будут ли пересечения, проверим наши предположения, поймем, сколько может стоить такой комплект.

Я с подозрением смотрю на него:

– Это же просто моя маленькая идея. Проект, сделанный на коленке. Я не планирую делать из него что-то большое, не собираюсь переворачивать мир.

– А почему нет? Столько людей сегодня во время вашей презентации сочли, что это гораздо больше, чем проект на коленке. Я сказал себе, что это просто блистательная идея! А когда есть такая идея, ее нужно протестировать на более широкой выборке. Плюс это книжный магазин, там всегда хорошо. Пойдемте со мной.

Дэниэл протягивает руку и помогает мне встать со скамейки. Я смотрю на недоеденное печенье. Оно все еще ровно наполовину белое и наполовину черное.

– Можете взять печенье с собой в метро. Я понимаю, что вам понадобится еще полчаса, чтобы его доесть.

– Сколько времени? – вздрагиваю я. – Я что, сижу над ним полчаса?

Он достает телефон.

– Четверть четвертого. Вам еще нужно куда-нибудь сегодня?

Я удивленно моргаю. Мне казалось, наша встреча только началась, но оказывается, прошло уже больше часа. Этот мужчина плавит время. И мой мозг.

– А пойдемте, – неожиданно для самой себя соглашаюсь я. – Давайте составим суперсписок, а потом за коктейлем спланируем мировую революцию. Я как раз знаю подходящее местечко неподалеку.

– Лучшего плана я и представить себе не могу, – смеется Дэниэл.

И я тоже.

Глава 7

Дорогая мама,

Диккенс? Ты серьезно? Я начинаю подозревать, что ты пытаешься положить ложку дегтя в мою только что начавшуюся сладкую жизнь дочери богатого папы. Я просто не буду это читать!

Вместо Диккенса я скачала книгу про то, как строить отношения. Ее написала девушка, которая победила в шоу «Топ-модель по-американски». Пока книжка тупая и смешная. В отличие от Брайана, который просто туп. Мам, я поставила совершенно не на ту лошадь. Он настолько слеп, что мне его жалко. Или уже даже не жалко. Сегодня нас папа оставил наедине минут на шесть, и Брайан пытался снять с меня майку. Я в это время думала: «Ты что, не понимаешь, что бесишь меня до невозможности?» С чего он взял, что я хочу, чтобы он трогал мою грудь? А еще, мне кажется, он всерьез надеется, что я до конца лета займусь с ним сексом. Все время предлагает пойти куда-то, где мы будем одни и где есть матрас. Идиот. Я не собираюсь в первый раз заниматься сексом с человеком, который способен десять часов подряд играть в «Call of Duty», а потом объявлять, что он «устал, т. к. был тяжелый день». Я вообще не собираюсь заниматься сексом. Точка. До тех пор, пока не добьюсь полной стипендии на прыжки в воду. Но и когда это случится, это будет кто угодно, только не Брайан.

Я надеюсь, в Нью-Йорке тебе повезет с мужчинами больше. Я знаю, что ты там всего на неделю, но все еще надеюсь, что ты пойдешь на свидание, как мы и говорили. Может, даже встретишь какого-нибудь классного мужчину. Я думаю, что ты этого заслуживаешь, после всего… Папа пытался выяснить у меня, есть ли у тебя кто, но вместо того, чтобы задать прямой вопрос, он прибегал к разным идиотским способам выудить информацию. Мне стало совершенно ясно, что у него нет ни малейшего понятия, как узнать хоть что-нибудь у человека младше сорока лет. Например, после того как я сказала, что хочу побыть одна, он спросил: «А что, мама много времени посвящает себе?» А когда мы собирались потусить с моей командой, он спросил, ты ли мне дала помаду и много ли ты красишься. Я ему сказала, что ты красишься иногда, что, как ты знаешь, наглая ложь. Ты никогда не красишься, хотя тебе очень стоит начать.

Я сказала папе, что ты где-то раз в неделю ходишь ужинать с кем-то, и что нет, я не знаю, с кем. И он так разволновался в ответ на это, что я сделала вид, что совсем запуталась, и сказала: «Думаю, она иногда ходит плавать вечером, потому что она где-то принимает душ до прихода домой». Когда он это услышал, у него голова заходила ходуном, было так смешно! Джо был не в теме и сказал: «Ты это о чем, Кори?» И я говорю: «Может, я ошибаюсь». Так что теперь папа совершенно не знает, что и думать про твою личную жизнь. В книге по построению отношений сказано, что есть три правила, как поддерживать мужской интерес к себе, и правило номер два – всегда держать его в неизвестности. Правило номер один – использовать зубную нить, а правило три – воздерживаться от секса. Уверена, родители юных девушек в восторге от этой инструкции.

Принимая во внимание, что для тебя зубная нить – святое дело и ты каким-то образом умудрялась не спать с папой целых три года, я поздравляю тебя, ты мастер по удержанию интереса бывшего мужа. Кажется, эта тема реально работает. Что заставляет меня задать странный вопрос, который я бы, скорее всего, не задала тебе в реальной жизни, но дневник – не реальная жизнь, поэтому вот: если папа так интересуется твоей личной жизнью, это означает, что он хочет вернуться к тебе? Если он хочет, хочешь ли ты? Если ты хочешь, вы снова будете вместе? Это было бы очень странно.

Не уверена, что кто-то из знаменитостей написал книгу, как строить отношения в вашей ситуации.

Как бы там ни было, я надеюсь, ты отрываешься в Нью-Йорке на полную катушку, пока у тебя есть такая возможность. Это хороший совет! Может, мне самой стоит написать книгу по отношениям.

С любовью,

твой гуру по вопросам любви и секса, Кори.

Чувство, когда просыпаешься не там, где ожидал проснуться, не сравнится ни с чем. Именно так я и просыпаюсь в красивом отеле на Манхэттене и вижу тонкую полоску света за плотными шторами. Ого, это же не моя спальня! Потом я вспоминаю, что я в Нью-Йорке, а дети – с Джоном, и сегодня все не так, как было всего два дня назад, и это нормально. Вчера я делала презентацию, и мы пили кофе с красавцем-библиотекарем и ходили в книжный и…

Ой. Библиотекарь – со мной в постели. Храпит. Видимо, вчера вечером я привела библиотекаря с собой. Хмм…

Хмм?? Я подпрыгиваю, как будто меня ударило током. Из одежды на мне только трусы. Мои груди просто… голые. Где моя футболка? А мой лифчик? Во рту вкус такой, словно я откусила хвост у белки. Городской белки. Телевизор тихо работает на канале ESPN, который, насколько помню, мы включили, потому что Дэниэл хотел посмотреть нарезку самых ярких моментов игры бейсбольной команды Mets. Да. Он – бейсбольный фанат и после нашего первого секса робко спросил, можно ли пять минут посмотреть спорт.

У нас был секс! И – не один раз!

Медленно, как в фильме «Миссия невыполнима», я выбираюсь из постели, не сводя глаз с Дэниэла. На его лице не дрогнул ни один мускул, и он по-прежнему храпит. Когда мои стопы касаются ковра, я оглядываю комнату в поисках халата и затем вспоминаю, что он висит на двери в ванной. Там я оставила его вчера после душа. Ок. В ванную. Дверь там громкая, но я осторожно и почти бесшумно закрываю ее и только потом включаю свет. В огромном, ярко освещенном зеркале я вижу ужасающие доказательства своего греха: взлохмаченные волосы, тушь на щеках. А это еще что – укус? Вижу след от нечто похожего на укус. Еще, к своему шоку и облегчению, вижу обертку от презерватива. Наконец вижу халат и хватаю его. Теперь вижу и телефон.

Время 6.30. Лина прислала новое сообщение: «Позвони мне утром, проказница».

Видимо, я спьяну писала ей вчера вечером. Открываю сообщения. Да. Я, можно сказать, вела прямую трансляцию своего грехопадения. Все зафиксировано.

Эми: Я на свидании!!!

Лина: Да ладно. Правда?

Эми: Правда. С красавцем-библиотекарем. Мы в японском ресторане. Я в туалете.

Лина: Выходи и кокетничай с красавцем.

Эми: Ты права. Пока.

Через полтора часа:

Эми: Я снова в туалете.

Лина: Ммм…

Эми: С красавцем!

Лина: Он с тобой в туалете?

Эми: Нет! Мы пошли выпить после ужина. Мне кажется, он хочет секса. Сыплет ужасными латинскими каламбурами.

Лина: Круто! Я не про каламбуры – это ужасно.

Эми: Я в шоке.

Лина: Не глупи. Давай вперед.

Эми: А так можно?

Лина: Нужно.

Эми: Ок, пока.

Вот и все. Видимо, после трех сложносочиненных коктейлей меня уже не нужно было долго уговаривать раздеться перед незнакомым мужчиной. Очень хочется позвонить Лине. Может, можно? В ванной ничего не слышно – ни телевизора, ни храпа. Здесь отличная звукоизоляция.

– Дэниэл? – тихо зову я. Тишина. – Дэниэл? – говорю я громче и долго жду. Ответа нет. – Дэниэл, пожар! – говорю я еще громче. Никаких телодвижений с его стороны не последовало, и я звоню Лине.

– Ну не в полседьмого же утра! – говорит она вместо приветствия.

– У меня вчера был секс с незнакомым мужчиной, – произношу я театральным шепотом.

– Эге-гей, отлично, – сонно, но с радостью отзывает она.

– Что? Нет. Не отлично. Он сейчас в моем номере, спит в моей постели.

– А ты где?

– Заперлась в ванной.

– Понятно теперь, почему ты так громко шепчешь.

– Лина! Я заперта в ванной, без кофе, а в моей постели – незнакомый мужчина.

– Похоже на название фильма, да?

– Я тебя убью.

– Ладно. Сосредоточься и скажи мне, что тебе нужно.

– Я не знаю. Что мне нужно? У меня не было секса три года. Мне нужно сделать укол от бешенства?

– Он наполовину енот? Если нет, то не надо. Вы пользовались презервативом?

Я оглядываю ванную.

– По всей видимости, мы использовали три презерватива. Успешно.

– Нет, вы только посмотрите на нее! Прекрасно сработано, Эми. Я бы назвала это триумфальным возвращением.

– Лина, я даже фамилию его не знаю!

Это неправда. У него двойная фамилия, которая пишется через дефис и начинается на Сон. Его зовут мистер Сон. Его мать – иммигрантка первого поколения из Кореи, а отец… не помню. Я знаю, что он мне рассказывал, но в этот момент я, видимо, занималась тем, что восхищалась его красотой. Кроме этого, разговор был настолько динамичным, что мы то и дело перескакивали с одной темы на другую.

– Ты его в баре подцепила?

– Нет! – чуть ли не кричу я. – Блин. Ты что, думаешь, я шлюха?

– Совершенно не шлюха, – как ни в чем не бывало отвечает Лина. – Безопасный и добровольный секс между двумя взрослыми людьми не имеет никакого отношения к проституции. Он ведь свободен, так? – добавляет она после паузы.

– Да! То есть… он так сказал. Но он может и врать. Наверное, мне стоит загуглить его. Ты рядом с компьютером? Можешь поискать?

– Ага. Значит, ты все-таки знаешь его фамилию. Я так и знала.

– Я ее только что вспомнила. Сон.

– Сонг?

– Сон. Зовут Дэниэл. Библиотекарь в государственной школе в Нью-Йорке.

– Подожди.

Несколько минут я жду, сидя на крышке унитаза, а потом вдруг выпаливаю:

– Он повел меня в книжный магазин, а потом напоил.

Лина фыркает.

– Молодец, красавец! Ооо! Наверное, это он. Дэниэл Сон-Исон. Да, он действительно красавец.

– А жена на фото есть?

– Жены нет. Наверное, это его дочь. Девочка-подросток. Очень на него похожа, только в женском варианте.

– Это он. У него есть дочь, она в выпускном классе и, по его словам, очень умна. Учится в Бронксе.

– Очень хорошо. Лучшего штрейкбрехера, чем он, и представить себе невозможно. А у тебя правда не было секса три года? Даже у меня, когда я была монахиней, было чаще.

– Не уверена, что этим стоит хвалиться. Как бы там ни было, у меня сейчас очень странное ощущение.

– Что, секс был не очень?

– Нет. Я имею в виду, что я так давно этим не занималась, что все было очень странно. А сейчас, постфактум, все еще страннее. А ничего, что я занималась этим, пока отец моих детей целую неделю за ними присматривает? Я не предаю сейчас свои ценности?

Лина усмехается.

– Ты хочешь спросить, ничего, что ты изменила бывшему мужу?

– Не бывшему. Помнишь, у нас не было развода как такового, – вздыхаю я. – Все это время я была слишком занята, чтобы думать про секс или свидания, так что не могу сказать, что я сознательно воздерживалась. Но да, где-то на задворках сознания я считала, что храню ему верность.

Говоря это, я вспоминаю про списания с кредитной карты. Нижнее белье. Эпиляция. К голове приливает кровь.

– Пожалуйста, Эми, не тупи. Речь про мужчину, который уехал жить на другой конец света со студенткой. Тебе некому хранить верность.

– А дети?

– Ты думаешь, твоим детям не все равно, есть у тебя секс или нет? Думаешь, они вообще хотят об этом знать?

Я думаю, что она, очевидно, права.

– Но раз уж я собралась с кем-то переспать после такого длительного перерыва, разве это не должен быть человек, с которым я хотя бы пару раз сходила на свидания? Человек, с которым у нас есть перспектива совместного будущего, а не какой-то случайный знакомый.

– Откуда ты вообще взяла все эти правила? С моей точки зрения, одинокие взрослые женщины должны снимать сексуальное напряжение, не ощущая за это стыд и вину. Если у тебя это случилось в отпуске, в чем проблема?

– Я не такая.

– Видимо, такая. И это хорошие новости, потому что быть «такой» – гораздо лучше, чем быть другой.

Я молчу, а потом говорю:

– Было реально хорошо.

– Ага! – победоносно заключает Лина. – Конечно, было. И это замечательно.

– Он симпатичный, и с ним очень легко, он искренне любит дочку, и уроки, и преподавание. А еще он оставил след у меня на щеке, когда мы… ну ты понимаешь.

– Ого! Отлично! А что дальше?

– В смысле?

– Ну ты собираешься поддерживать ваш курортный роман до своего возвращения домой?

– Что? О, нет. Нет-нет-нет. Я думаю, как бы мне выбраться из номера, не разбудив его, чтобы мне не пришлось больше его видеть. Сегодня я ночую у Талии. Это все было на один раз.

– Штрейкбрехер.

– Именно. И теперь я еще три года смогу без секса, если захочу.

Лина смеется.

– Весь вопрос в том, захочешь ли ты теперь, когда лед сломан.

И в самом потайном уголке моего сердца звучит настолько однозначный ответ на этот вопрос, что я готова о нем кричать. Но я не успеваю этого сделать, потому что дверь открывается и передо мной возникает штрейкбрехер собственной персоной. Конечно же, совершенно голый.

– Доброе утро.

Дэниэл в прекрасной форме. Помню, что я сказала ему об этом вчера вечером. Тогда меня это радовало. Но сегодня его стройное широкое тело не сексуально, оно меня пугает. Потому что мое тело – не подтянутое и не стройное. Я наглухо запахиваю халат на животе. Там я выносила двоих здоровых детей, и этого не спрятать.

– Мм, Лина? Мне пора. Потом поговорим.

– Подожди, я хочу послушать! – слышу я перед тем, как нажимаю отбой. Поворачиваюсь к Дэниэлу и стараюсь не смотреть на его плоский живот.

– Доброе утро? – говорю я с вопросительной интонацией, сама не понимая, почему.

Он смеется. Наверное, потому что увидел меня во всей красе – как я съежилась на крышке унитаза, сжимая телефон, вся перемазанная тушью, взлохмаченная и объятая стыдом.

– Подойди ко мне.

Я робко встаю и медленно делаю несколько шагов ему навстречу. Дэниэл тоже идет ко мне, обнимает своими чересчур сильными руками и целует. В его поцелуе – страсть и утреннее дыхание. Это так по-человечески и так воодушевляет, что, когда мы отстраняемся друг от друга, я смотрю на него и улыбаюсь.

– Я в смущении, – признаюсь я ему. – Обычно я так себя не веду.

– Та же самая история. – он убирает у меня с лица несколько нависших спутанных прядей. – То есть я не в смущении, но обычно я тоже так себя не веду. А вот использование латинских выражений к месту и без места – это мое. Но было же хорошо?

– Очень хорошо, – киваю я.

– Одно вело к другому и так далее.

– Так и было.

– Я бы хотел, чтобы все продолжилось.

Он медленно просовывая руку под мой халат. Но вместо того чтобы насладиться этим ощущением, я думаю о том, что моя грудь висит гораздо ниже, чем у других женщин, с кем он был. И я убираю его руку и поглубже запахиваю халат на шее. Он явно разочарован.

– Ты права. Мне лучше пойти. – Он начинает искать свои штаны. – Мне нужно кое-что купить дочери в рыбном магазине Barney Greengrass. Она обожает их салат с белой рыбой, и я всегда его покупаю, если бываю рядом. – Он надевает трусы и штаны и застегивает ширинку. – Хочешь пойти со мной и съесть самую вкусную копченую рыбу, которую ты когда-либо ела в жизни?

Мой желудок явно против.

– Я думаю… мне лучше…

Дэниэл снова меня целует:

– Пойдем со мной. Я знаю, что это было на один раз, но я не хочу прощаться с тобой прямо сейчас.

Я моргаю. На один раз… Наверное, это хорошо – он все правильно понимает. Это же хорошо? Но мне от этого совсем не хорошо.

– Прости, Дэниэл. Я не могу. Я не выспалась, и мне нужно посетить по крайней мере еще три презентации, чтобы набрать нужное количество академов.

– Конечно, я понимаю, – кивает он. – А потом сразу назад, в Пенсильванию?

Я задумываюсь. Я здесь еще на несколько дней. Захочу ли я еще раз его увидеть? Конечно! Но как выглядит он и как выгляжу я! Я не хочу лицезреть, как алкогольная пелена спадет у него с глаз.

– Да, назад, в Пенсильванию.

Он улыбается одними губами.

– Очень жаль.

Я вздыхаю и отворачиваюсь. Разве этого я ждала от своей поездки? Перепихон в отеле, неловкое прощание, странный коктейль из удовольствия и чувства вины, страсти и стыда?

К черту! Я опускаю взгляд на пояс моего халата. Он уже видел меня голой и все равно хотел заняться со мной сексом. Он видел меня сегодня утром и не убежал с криками ужаса. Чего мне прятать? Чего я так сильно боюсь?

– Дэниэл? – Я поднимаю взгляд. Он уже завязывает шнурки. Я просто должна отпустить его сейчас. Радоваться, что в моей жизни случилось это маленькое приключение, и не забывать, что пройдет всего пять дней – и я вернусь в реальную жизнь.

– Ммм? – вопросительно мычит он, поднимаясь.

– Вчера было необычайно хорошо, – говорю я, а потом встаю на цыпочки и целую его так страстно, уверенно и взросло, как только могу.

– Ммм, – снова мычит он, на этот раз совершенно другим тоном.

– Если ты будешь в моих краях, ты же мне напишешь, да? – спрашиваю я, отстраняясь.

Он смотрит на меня и пытается понять, к чему это я и чего же на самом деле хочу. А поскольку я и сама этого не знаю, я просто желаю ему удачи. Он начинает застегивать рубашку.

– Конечно. И я прошу тебя о том же.

Он оделся. Все почти что кончено. Путь почти свободен.

– Надеюсь, копченая рыба будет хороша, – улыбаюсь я.

Он поводит бровью и тоже слегка улыбается.

– Так и будет, – легко отвечает он. А затем добавляет, уже серьезнее: – Прощай, Эми. Спасибо за прекрасный вечер.

Он целует меня и выходит за тяжелую дверь. И все, его больше нет.

– Посмотрите, кто пришел! – восклицает Талия, открывая мне дверь своей квартиры. – Ты наконец здесь.

Конференция закончилась. Я не без грусти выехала из отеля, вернулась в университет прослушать еще несколько семинарских занятий, а потом еще пару часов с чемоданом в руке бродила в окрестностях дома Талии. За десять минут до нашей встречи она написала, что у нее затягивается встреча и она будет дома на час позже. Я закатила чемодан в ирландский паб и взяла пива.

Наконец, когда я уже замучилась ждать, она написала, что уже почти дома, и я направилась прямиком туда. Она живет совсем не в том здании, куда я пыталась попасть в прошлый раз. Кое-кто, не будем говорить, кто именно, поменял местами цифры в номере дома, когда писал мне адрес.

– Это ты наконец-то здесь, – нарочито хмурюсь я. – Вы только посмотрите на нее!

Она забирает у меня сумку, ставит ее на столик у двури и игриво кружится. Белая идеально отутюженная блузка, кремовые брюки, коричневый кожаный пояс, оранжевый шарфик в волосах.

– Неплохо для воскресенья, да? Иди, обними меня.

Я повинуюсь. Она – как обычно, кожа да кости. Я часто задаюсь вопросом – она такая худая, потому что работает в сфере моды, или она работает в сфере моды, потому что такая худая. У нее фигура-вешалка и симпатичное, но властное лицо, в котором нет привлекательности актрисы, но есть что-то гораздо более сильное.

– У тебя такие красивые кудри!

– Спасибо. Этой осенью главный тренд для цветных женщин – естественность. Ты себе представить не можешь, сколько часов в неделю эта мода мне сэкономит. А когда снова станут носить прямые волосы, мне, наверное, придется выбросить телевизор.

– А ты никогда не думала носить волосы так, как нравится тебе, без оглядки на капризы моды?

Она смотрит на меня и закатывает глаза.

– А ты никогда не думала про бра-фиттинг?[30]

– Что, настолько плохо? – спрашиваю я, опуская глаза.

– Сколько лет твоему лифчику?

– Столько же, сколько дочери, я думаю. А она подросток.

– Лифчики не должны доживать до подросткового возраста детей. Ставим это в план.

– А у нас есть план?

– Эй, Алекса, – обращается к кому-то Талия. – Напиши Мэтту.

– Что мне сказать Мэтту? – спрашивает автоматический мужской голос с сильным австралийским акцентом.

– Записаться на бра-фиттинг к Айрис на завтра.

– Сделано, – рапортует голос.

– Твой Алекса – австралиец?

– Да, представь себе, мои приказы исполняет Крокодил Данди! «Хорошего дня, госпожа!»

Я смеюсь, но недолго.

– Подожди, а что у нас за план? – подозрительно спрашиваю я.

– Я правильно понимаю, что тебе нечем заняться? Ваш слет унылых ботанов закончился сегодня.

– Ты имеешь в виду конференцию библиотечных работников? Да, она завершена.

– Я подумала, чем интересным тебя занять, пока я работаю. Вообще-то, мы с Линой подумали.

– С Линой? С моей Линой из Пенсильвании?

– Да, она вдруг объявилась у меня в Фейсбуке. Очень даже занятная для монахини. Предупредила меня, чтобы я не удивлялась, если ты все эти пять дней будешь читать и смотреть сериалы по каналу «Браво». Мы с ней обе согласились, что этого допустить нельзя.

Я падаю духом, потому что закачала шесть новых книг как раз с расчетом прочитать их в ближайшие дни.

– Нельзя?

– Это же твой мама-отпуск.

– Нет такого слова.

– Ты права. Твой… – она ищет более подходящее слово, – твоя мамспринга!

– А это еще что такое?

– Мамспринга. По аналогии с румспрингой. Румспринга – период, когда амишевским подросткам разрешается покинуть общину и беситься, а потом они снова возвращаются к своим повозкам и скучной одежде. Ты же сама из амишей, ты лучше меня знаешь, что это такое.

– Я не из амишей, – возражаю я. – Я просто живу рядом. И у меня не мамспринга, а поездка в Нью-Йорк на несколько дней. У меня нет задачи проверить на прочность внешний мир, который существует где-то далеко от моего изолированного существования в кругу семьи.

Талия воздевает руки вверх и пожимает плечами.

– Как скажешь! В любом случае – книги ты читать не будешь. Ты будешь жить. Ты будешь делать все, что не могла делать с тех пор, как твое козлиное ничтожество оставило тебя ни с чем, кроме двоих детей и полного шкафа старомодных джинсов, которые носят только тетки.

Я снова смотрю вниз – я и правда в таких джинсах. Когда я поднимаю взгляд, Талия мрачно смотрит на меня.

– Это что – сабо? – риторически вопрошает она, глядя на мою обувь.

– Они очень удобные! – защищаюсь я, но это звучит как нечто непристойное, как будто я только что оскорбила Папу Римского.

Талия громко выдыхает воздух и закрывает глаза, словно ей стоит огромных усилий сдерживать свое негодование.

– Ладно. Суть в том, что ты можешь сесть и почитать в любое время. А на этой неделе ты берешь жизнь за яйца.

– Эта метафора всегда казалась мне чересчур брутальной.

– Хорошо, скажем – ты гладишь жизнь за яйца.

Я не могу сдержать улыбку.

– О, Талия, я так скучала по тебе. И самое страшное, что я только что это поняла. Мне так жаль, что я пропала и мы не общались.

– Тебя не в чем обвинить, – берет меня за руку Талия. – Я пыталась тебя поддержать, когда ушел Джон, но я не знала, что тебе сказать, и мне показалось, что от меня мало толку. Мужья, дети… это все мимо меня, ты знаешь.

– Зато ты прислала окорок, – улыбаюсь я.

– Было не в тему? – смеется Талия.

– Мы втроем очень долго его ели. В следующий раз пришли лучше уборщицу.

Она смеется и обнимает меня.

– Так и сделаю. Нам же так весело сейчас будет, ты хоть понимаешь это? Я неделями – нет, месяцами – работаю, работаю, работаю! А теперь у меня есть с кем повеселиться! Моя любимица, которую я столько лет не видела! Теперь она у меня в кармане, в свободной комнате дефис гардеробной. Что может быть лучше?

– Ничего! – поддерживаю ее я. – Вернее, ничего плюс несколько хороших книг. Можно я хотя бы чуть-чуть буду читать? По утрам? – молю я ее. – У меня совершенно не остается времени на себя, когда я дома.

Она вздыхает.

– Эй, Алекса, скажи Мэтту, чтобы перенес время начала на одиннадцать утра во все дни вплоть до пятницы.

Я счастливо улыбаюсь ей, а она закатывает глаза.

– Но обещай мне, что хотя бы подумаешь о том, чтобы читать в каком-нибудь модном кафе. За чашкой идеально сваренного кофе или бокалом игристого с блинчиком?

– Звучит потрясающе. Я торжественно обещаю, что так и сделаю. А теперь садись и расскажи мне про все, что у тебя случилось в жизни с нашей последней встречи. И ничего не упускай. Нам нужно все наверстать.

Глава 8

Дорогая мама,

Талия – просто невероятная! Без обид, но когда вы с ней вчера позвонили нам с видео, я выпала в осадок, что у тебя есть такие шикарные подруги. Даже не верится, что вы так круто веселились в юности – творили безумные вещи, ездили в город, ходили по музеям и на танцы. Я тоже буду делать это все и даже больше, когда придет мое время.

Не беспокойся – одного ответственного ребенка ты воспитала. Джо настолько не от мира сего! Сегодня он провел в библиотеке часа, наверное, четыре, и занимался тем, что накачивал свои математические мышцы. Такими темпами он защитит диссертацию еще до моего шестнадцатилетия. Надеюсь, он станет доктором наук и купит мне машину.

А я, после того как выиграю Олимпийские игры, стану редактором журнала, как Талия. Спроси у нее, обязательно ли для этой работы вести дневник читателя, потому что после окончания лета я больше ни за что в руки ручку не возьму.

Еще вопросы для Талии (или для тебя):

1. Почему ты не ездила к ней раньше?

2. Почему сейчас ты не такая крутая, как раньше?

Подожди, не отвечай. Я уже знаю ответы на оба вопроса: во всем виноваты дети.

Поэтому не приведи господь, чтобы такое случилось со мной. Я не смогу полюбить ребенка больше, чем собственную крутость.

С любовью,

твоя дочь Кори, ради которой ты разрушила свою жизнь.

Понедельник, 10.30. утра, я перед офисом журнала «Pure beautiful». Это онлайн и печатный гид по стилю для «женщин, которые пока не готовы сдаться» – так определяет своих любимых читательниц Талия.

Я одна из этих женщин. Я прочитываю журнал, как только он падает ко мне во входящие. В каждом номере обязательно бывает обзор капсульных коллекций в стиле «10 вещей и 10 способов их носить», а они для меня все равно что порно. Что еще может порадовать меня в жизни, состоящей из домашних заданий и тренировок по плаванию, если не возможность внести хоть какое-то разнообразие в одну и ту же одежду? Я же тоже ношу форму, просто она для взрослых. И я могу только вообразить, насколько полноценной можно почувствовать себя, владея всеми предметами коллекции – даже при том, что каждый из них стоит около $475. Это совершенно неземное ощущение. Я представляю себе, как стою перед гардеробом с одеждой в черно-белой гамме с бирюзовыми акцентами. «Думаю, что сегодня соединю этот классический черный креповый пиджак на одной пуговице с лаконичной белой рубашкой в мужском стиле и… Да, сегодня мой выбор пал на льняные широкие брюки-палаццо. Эту белую блузку я вчера надевала под бирюзовое платье с шарфом, но она еще достаточно чистая. А завтра я могу надеть этот пиджак на это узкое платье, волосы перевязать шарфиком, а брюки-палаццо побудут поясом. А на следующий день пиджак вполне сойдет за накидку».

В общем, я люблю весь этот бред. Люблю, когда публикуют фотографии звезд, одетых в какие-то свои обычные вещи, в которых они ходят до «Старбакса», и для них эти вещи по нарядности стоят в одном ряду с пижамой, а для меня они – как бальное платье. А потом журнал подсказывает, как можно тот же самый комплект купить за $75 в «Zappos», или «Kohl», или еще где-то. А моя любимая колонка – та, в которой финансовый консультант любя журит людей за то, что они не скопили деньги на пенсию, а через несколько абзацев говорит им, чтобы не покупали яхту. А многочисленные страницы с отрывками из новых книг, благодаря которым мне не приходится читать все эти «депрессивные, но важные» новые книги, и при этом я могу вполне компетентно рассуждать о них с другими библиотекарями. Но самое лучшее в журнале – это то, что в нем есть фотографии моделей самых разных размеров – от 40-го до 54-го. При этом все они невозможно привлекательны и хорошо сложены. Я чувствую себя по сравнению с ними очень неловко, но все же это хоть какое-то разнообразие. «Pure beautiful», на мой взгляд, – величайший журнал всех времен.

К тому же его выпускает Талия. Я представляю ее руководительницей из фильма «Дьявол носит Prada» в офисе с полированными жесткими поверхностями. Она пьет двойной и исключительно горячий макиато[31]∗. Но, пройдя мимо типичного нью-йоркского ресепшена с женоподобными мужчинами, занятыми разговорами по телефону, я оказываюсь в офисе, больше похожем на Силиконовую долину. Это большой открытый лофт, за исключением директорских треугольных кабинетов за стеклянными перегородками. Основную часть пространства занимает арт-отдел, а остаток захватили гигантских размеров принтеры и маленькие, разбросанные по всей площади столики, за которыми в свои лэптопы уткнулись сотрудники. Если Талия захочет обжигающе горячий двойной макиато, она может приготовить его сама в огромном итальянском кофейном аппарате в баре у стены. Или попросить кого-то из своих ассистентов. В офисе также стоят прозрачные стеклянные маркерные доски, чаши со свежими фруктами, баскетбольные сетки и – да, там живет маленькая собачка. Единственное, что отличает офис «Pure beautiful» от, к примеру, офиса «Groupon» – длинная комната за стеклянной перегородкой во всю длину стены, доверху набитая одеждой. Легендарный модный шкаф. На двойных стеклянных дверях жирным шрифтом Helvetica написано «Добро пожаловать в рай».

Талия рассказывала мне, что в этом нью-йоркском офисе с дорогой арендой и соответствующими зарплатами располагаются только креативные отделы. Все остальные сотрудники работают в глубокой провинции штата Северная Каролина. Она ездит туда четыре раза в год. В нью-йоркском офисе нормальных людей нет – только феерически прекрасные. И я. Когда я вхожу, человек семь бросают на меня взгляд, видят мои сабо и впадают в ступор. Люди, говорящие в этот момент по мобильным телефонам, теряют дар речи и умолкают. Я вдруг чувствую себя голой. Хотя, наверное, лучше было бы стоять голой, чем одетой в то, во что одета я. Будь я голой, я бы широко раскинула руки и гаркнула – зычно и дерзко, голосом Жанны д’Арк: «Взгляните же на меня, вы, созидатели журнала, писатели статей и делатели фотографий! Я ваш читатель! Преклоните предо мной колени и трепещите!»

К счастью, меня не успевают приговорить к казни, так как ко мне идет Мэтт, ассистент Талии. Он похож на десантника, но одет в узкие джинсы, стильные ботинки и безупречную фиолетовую рубашку. Еще у него милейшая улыбка и выглядит он лет на двадцать. Я даже не сомневаюсь, что в офисе, где работают люди с исключительно изысканными именами, такими как Арандайя и Талия, Мэтту пришлось выбивать себе право называться Мэттом, а не каким-нибудь Матео, или Матиасом, или Мэтье.

– Вы, должно быть, Мэтт, – предполагаю я, когда он подлетает ко мне со стороны директорского кабинета в дальнем углу.

– Верно. Мэтт Кларк. А вы пришли к Талии?

– Да. – отвечаю я. С его стороны необычайно вежливо притвориться, будто она не предупредила его, чтобы высматривал деревенщину в ужасной обуви. – Меня зовут Эми Байлер.

– Мы вас ждем, – только и сказал он. – Я с большим интересом планировал ваш график на ближайшие дни.

– Неужели? – недоверчиво смотрю на него я.

– Конечно. Это все равно что составить список мероприятий для мамы, которая приехала ко мне в гости в Нью-Йорк. Ну, знаете, – музеи, галереи, концерты, спа.

Логично.

– А на бра-фиттинг вы бы тоже маму записали? – язвлю я.

– Это бы уже она сама, – пожимает плечами Мэтт.

– Ну… – Я нерешительно улыбаюсь, в надежде, что Талия вняла моей просьбе и все эти планы не стоят умопомрачительных сумм. – Звучит все очень хорошо, включая фиттинг. Мне повезло, что у моей подруги такая отличная команда.

В эту секунду у Мэтта начинает вибрировать телефон. Он смотрит на экран айфона и говорит:

– Простите, я должен ответить. Это займет пару секунд. – Мэтт Кларк, – говорит он в трубку. – Ага. Да. Хорошо. Я понял. Очень хорошо. Ок, – и завершает разговор. – Это была Талия, – сообщает он мне.

– Где она? Я думала, что мы с ней здесь увидимся.

– Она вон там, – он показывает на директорский кабинет за стеклянной перегородкой слева от нас. Я поворачиваюсь и вижу, что она сидит в кресле и недовольно смотрит прямо на меня. – Талия говорит, что нам придется перепланировать ваш график, потому что… ммм…

Я смотрю на нее. Она медленно водит головой слева направо и прячет голову в ладонях, демонстрируя отчаяние.

– Это из-за моей одежды? – спрашиваю я.

На мне голубые штаны и желтая двойка, все от L. L. Bean[32]∗. И мне казалось, я одета с иголочки. К тому же у меня та самая дорогая сумка. Я даже поворачиваюсь так, чтобы Талия рассмотрела ее получше. Но она продолжает безнадежно смотреть на меня.

– Ну…

– Все в порядке, Мэтт. Я очень давно знаю Талию. И я не думала, что мне нужно одеваться особо тщательно, раз уж мы идем туда, где будут работать над моей внешностью.

– Любой человек может совершить такую ошибку, – снисходительно смотрит на меня он. – Послушайте… – Он подходит ко мне поближе и говорит тише: – Мой босс, то есть ваша подруга, не осознает в полной мере, насколько невозможно будет перенести вашу стрижку. Думаю, следующее свободное время у них появится уже только после второго пришествия Господа и Спасителя нашего. Давайте что-нибудь возьмем из шкафа и поедем, чтобы добраться вовремя, и ничего ей не скажем об этом. Вы не против?

– Но разве она не заметит, что я копаюсь в шкафу?

– О, вы туда войти не сможете. – он улыбается, будто я сморозила величайшую глупость и не понимаю очевидных вещей. – Вы сейчас вернетесь на ресепшен, к Жану-Питеру, и скажете ему, что я принесу вам пару комплектов, и мы хотим услышать его мнение, хорошо? А я подойду через десять минут. Какой у вас размер?

Я смотрю на него так, будто он сошел с ума.

– Возьмите все размера М.

– М – это ни о чем. Такие размеры существуют только в Пенсильвании, – усмехается он, явно копируя манеру своей собственной начальницы.

– Ладно. Хорошо. Просто дело в том, что… – Я замолкаю. Думаю, не сказать ли ему, что у меня 46-й. Мне всегда казалось, что в журнале у них модели 46-го размера, которые врут, что у них 54-й. – Не знаю, есть ли у вас там вообще мой размер? Возьмите что-то эластичное, что, может, я смогу надеть с этими брюками.

Мэтт непреклонен.

– У нас есть ваш размер. Назовите цифру.

Я мямлю и мычу что-то невнятное.

– Знаете, я могу просто посмотреть бирку у вас на брюках. Я уже приставал к людям подобным образом по приказу Талии. Это меня никак не оскорбит.

– Ладно, ладно, – смеюсь я. – Руки прочь от моих брюк. Они 50-го размера.

– У нас есть. Обувь?

– Тридцать седьмой. Но я не умею ходить на каблуках.

– Талия бы сказала, что умеете.

– Тогда слава богу, что она нас не слышит.

Мэтт смеется.

– Хорошо, я поищу обувь на низком каблуке. Идите к Жану-Питеру. Если он скажет вам выбросить кофту, сделайте, как он скажет.

Через двадцать минут на мне:

• Моя собственная желтая кофта.

• Бомбический пиджак на одной пуговице с закатанными рукавами.

• Юбка-карандаш чуть-чуть выше колен с таким крупным цветочным принтом, что спереди поместились всего два цветка расцветки столь дерзкой, что я даже не могу на них смотреть.

• 7-сантиметровые розовые шпильки.

Я выхожу из уборной, передвигаясь малюсенькими семенящими шажками. Мэтт и Жан-Питер внимательно меня рассматривают.

– Складывается впечатление, – осторожно начинает Жан-Питер, – что она не умеет ходить на каблуках.

– В шкафу они казались не такими уж высокими, – вздыхает Мэтт.

– Придется тебе выдать ей туфли без каблуков. Она ходит, как гиппопотам из диснеевской «Фантазии».

– Но без каблуков она будет выглядеть, как будто мы сами ее переодели.

– Ну так мы сами ее и переодели.

– Пожалуйста, позвольте мне надеть туфли без каблуков, – умоляюще обращаюсь к ним.

– Повернитесь, – командует Жан-Питер. Я делаю полный оборот, подражая безвкусно одетым женщинам с улицы в утреннем ТВ-шоу. – Нет, повернитесь лицом к стенке. С вашим задом что-то не так.

Я поджимаю губу, но делаю то, что мне говорят. Как только я поворачиваюсь к ним задом, они начинают смеяться.

– Что? – Я пытаюсь обернуться, чтобы увидеть, что же такого смешного в моем виде сзади.

– Эх, Пенсильвания! – вздыхает Жан-Питер.

– Что? – снова спрашиваю я.

– Ей придется их снять, – говорит он Мэтту, игнорируя меня.

Я решаю, что это про туфли.

– Слава богу! Они меня убивают. А я еще даже никуда в них не ходила.

Они смеются еще сильнее. Я поворачиваюсь к ним лицом и пытаюсь делать строгое выражение лица, хотя на самом деле процесс начинает меня веселить.

– Кто-нибудь, скажите мне, что не так с моим задом.

– Зад у вас прекрасный, – улыбается Жан-Питер. – Видно, что вы в течение дня много двигаетесь и мало сидите. С удовольствием засунул бы вас в какие-нибудь хорошие джинсы.

– Тогда почему мы смеемся? И когда можно будет снять туфли?

– Мы позволим вам надеть туфли без каблука при одном условии. Снимайте ваши трусы-памперсы.

– Что?

Мэтт хлопает Жан-Питера и прочищает горло.

– Ваше… мм… белье, мисс Байлер. Эта коллекция не очень хорошо выглядит.

Мои глаза готовы вылезти из орбит.

– Это не памперсы! Хотя во впитывающих трусах нет ничего плохого! У меня двое детей. Некоторым женщинам нужны такие трусы. Но я сейчас не в них! И вообще, почему я это с вами обсуждаю? Я свои трусы снимать не буду.

– Тогда не будет туфель без каблуков. – И Жан-Питер утыкается в свой телефон с видом, будто вопрос решен.

– Я не могу ходить в этих… на этих шпильках, – говорю я Мэтту и, чтобы продемонстрировать это, ковыляю к нему и тяну руки к туфлям на плоской подошве. – Смилуйтесь.

И он даже их мне протягивает, но Жан-Питер в мгновение ока вырывает туфли из рук Мэтта и поднимает вверх, как школьный задира.

– Трусишки, Эми. Только в обмен на них.

– Вы хотите, чтобы я ходила по Нью-Йорку без трусов? – Я не верю собственным ушам.

– Почему нет? Юбка достаточно длинная. Выходя из такси, ставьте на пол обе ноги сразу, вот и все. Поворачиваетесь на попе, отталкиваетесь мышцами пресса и одной рукой беретесь за ручку двери. – И он со своего стула демонстрирует, как нужно правильно выходить из машины. – Видите? Это полезный жизненный навык.

– Мне кажется, было бы намного проще и безопаснее ходить в трусах.

– Ну, если вы хотите, чтобы было просто и безопасно, снова надевайте эти ваши ужасные легинсы.

В зоне ресепшен три зеркала, и я имела возможность оценить, как круто эти двое изменили мой внешний вид всего за пятнадцать минут. Даже я понимаю, что старым штанам место в мусорке. Может, и правда нужно сделать так, как они сказали.

– А вы можете дать мне юбку, в которой не видны очертания трусов?

В ответ Жан-Питер машет у меня перед носом туфлями.

– Да я умру в этих туфлях! Можно забыть про выход из такси. Я упаду на улице, и оно же меня и раздавит. И моя смерть будет на вашей совести.

Жан-Питер невозмутимо смотрит на меня.

– Она не будет на моей совести. Она будет на совести той ужасной компании, которая произвела такие трусы. И того человека, который купил их. Вы хотите оставить своих детей сиротами только потому, что у вас ужасный вкус на белье?

Я не могу сдержать смех:

– Отлично. Я отдам вам эти трусы.

– Спасибо, но не надо. Такое никому не надо. Пожалуйста, избавьтесь от них в уборной, – предлагает Жан-Питер.

Мэтт, который все это время из вежливости сдерживал смех, теперь просто воет. Я смотрю на него и, улыбаясь, качаю головой.

– Что ж вы за люди… вы… нью-йоркцы…

Но все равно иду в туалет и на обратном пути ощущаю, как кондиционер охлаждает интимное место, а стопы благодарно отдыхают в балетках.

– Народ, я теперь готова? – спрашиваю я своих критиканов.

– Вы готовы, – констатирует Жан-Питер. – Мэтт, удачи тебе. Хорошо провести время в салоне!

– Большое спасибо вам за вашу помощь, – сухо произношу я.

– Большое пожалуйста, – без тени иронии отвечает он. – Мэтт, скажи им, чтобы сделали брови. Не позволь им забыть про брови.

– Давайте выйдем отсюда, пока у меня осталось хоть немного достоинства, – обращаюсь я к Мэтту и направляюсь к лифту.

Он бежит за мной.

– У вас и правда прекрасный образ, мисс Байлер, – ободряет он меня, когда за нами закрываются двери. – Думаю, Талия будет очень довольна.

– Пусть только попробует быть недовольной. Она мне теперь трусы должна.

Мы с Мэттом приезжаем в салон, который оказывается совершенно неказистым местом в Ист-Вилладж, точно вовремя. Худая как щепка девушка в рваной кожаной куртке с поясом подает нам маленькие чашечки для саке с какой-то зеленой жидкостью и говорит, что Мейв чуточку задерживается и нам нужно подождать примерно полчаса.

– Полчаса? – переспрашиваю я Мэтта, после того как мы усаживаемся на видавший виды бархатный диван в зоне ожидания.

– Значит, настолько она хороша, – пожимая плечами, заключает Мэтт. – Талия сказала, что стричься только у нее.

– Ну, вы уж точно не обязаны ждать здесь со мной. У меня есть с собой электронная книга.

– Вообще-то сегодня моя работа – сопровождать вас, чтобы вы нигде не сбились с графика.

Я закатываю глаза.

– Мне не нужна нянька, Мэтт. Я без проблем скажу Талии, что сама вас отослала.

– Мне и правда совершенно несложно. Приятное разнообразие в череде офисных будней.

– Вы уверены?

– Абсолютно. У меня временами крайне напряженный график. Я не умру, если один день послужу опорой мягкому человеку.

Я улыбаюсь и думаю: Талия – дружелюбная, яркая, смелая. Но не мягкая.

– Это очень мило с вашей стороны. А какие пункты в этом нашем графике?

Мэтт достает свой огромный телефон.

– Сегодня волосы.

– «Сегодня волосы есть, завтра – нет», – не к месту вспоминаю я строчку из старой песни.

– А?

– Ничего. Только волосы?

– О, нет. На обед вы едите суши у нас в офисе вместе с Талией, потом – маникюр. Там я вас ненадолго оставлю одну – у меня аллергия на эти салоны. После маникюра и педикюра вы сможете выбрать, куда идти дальше – на йогу на крыше или в турецкую баню. И я только что добавил в график этот… ммм, подбор белья. То место находится в Бруклине, поэтому нам придется доехать туда на такси и, может, еще купим вам что-то по дороге на фермерском рынке. К тому времени будет уже около семи, и эстафету примет Талия. С того момента вы в ее распоряжении.

– Вот это да! Ну и график! – Я начинаю волноваться, как я за все это расплачусь. Ведь даже у карты Джона должен быть какой-то лимит. – Мэтт, вы можете меня сориентировать, сколько будет примерно стоить стрижка?

Дома, в Пенсильвании, я хожу в симпатичный салон, где стрижка стоит $35. Но что-то мне подсказывает, что здесь за эту сумму мне даже из шланга на заднем дворе голову шампунем не помоют. Весь этот «шебби шик»[33] – пыль в глаза. Здесь на самом деле все шикарно и дорого. Ковер в зоне ожидания – настоящий турецкий килим[34], вода в гостевом холодильнике со стеклянной дверью – Voss[35], а зеленое пойло похоже на комбучу[36] со спирулиной.

– Вы можете об этом не волноваться. Это все за счет журнала.

– Да? Это как-то неправильно, – хмурюсь я.

– Ну, – с умным видом смотрит на меня Мэтт, – мы из этого сделаем отличный материал. Фото «до и после» получатся просто фантастическими.

– Что??

– Да, он пойдет в рубрику «Тренды». Мамспринга.

– Вы, наверное, шутите. Какие еще тренды?

Мэтта удивляет мой вопрос.

– Талия вам разве не сказала? Эту неделю для вас оплачивает «Pure beautiful». Фотографии «до» мы сделали, когда вы вошли в офис и оформляли пропуск у Жан-Питера. Теперь мы сделаем салонный уход, подберем вам капсульный гардероб и напишем статью про то, как вы проводите каникулы вдали от материнства. Такого я еще нигде не видел. Думаю, есть шанс, что выноска про этот материал даже попадет на обложку.

– Вы сейчас шутите. – Мэтт только пожимает плечами. – Мэтт, я на это не подписывалась. Я не хочу, чтобы весь мир прочитал, как я бросила детей на неделю, чтобы сделать маникюр.

– А почему нет, черт возьми? – смеется он. – Вы знаете, сколько женщин не задумываясь поменялись бы с вами местами? А я знаю, потому что они нам все время письма шлют. Плюс меня воспитывала одна мама. И я могу с уверенностью сказать, что для одинокой матери отдохнуть раз в три года в течение недели – это даже не роскошь, это необходимость. И вам не стоит стыдиться того, что вы решили уделить себе время.

Я начинаю обдумывать сказанное. С одной стороны, я не хочу, чтобы мне читал лекцию мальчик, который по возрасту годится мне в сыновья и которого я впервые увидела час назад. С другой стороны, ровно то же самое сказали бы Талия и Лина. Дословно. А что их всех объединяет? Отсутствие детей.

– Мэтт, послушайте. Я не… я не хочу смотреть в зубы дареному коню, но предпочла бы, чтобы перед началом всей этой истории ее со мной обсудили. Знай я, что вы будете сегодня утром меня фотографировать, я бы подготовилась получше. Это во‐первых, а во‐вторых – я не думаю, что такие выходные – реальный тренд. Это больше похоже на аномалию, исключение из правил. Просто у меня есть две очень решительные подруги, которые хотят мне добра, но у них нет глубокого внутреннего понимания, что такое быть матерью. В реальности на этой работе отпусков не бывает. И моя реальная жизнь – там, дома. А это все… просто короткий побег от реальности.

– Именно! – поддакивает Мэтт. – Неделя, о которой мечтают все матери. Мужчины устраивают их себе то и дело. Они ездят на неделю на сборы с командами из Высшей лиги, идут в гоночную школу NASCAR, уезжают на ранчо кататься на лошадях. У вас просто своя версия того же самого – вы создаете новое пространство для женщин под названием мамспринга.

– Такого слова нет.

– Скоро будет! И все благодаря вам.

– Да уж. Вас послушать – все так логично. Прямо как у феминисток.

– Может, просто так оно и есть.

– Это вам нужно писать эту статью, – в шутку говорю я.

– А я ее и буду писать, – невозмутимо парирует Мэтт. Я только моргаю. – Это мой шанс, Эми. У меня пока нет толстого портфолио из публикаций в глянце. Нет собственных статей. Только подписи под картинками и тупые заголовки. А за эту статью меня могут повысить. Или… переманить.

– А…

– Так что – без насилия, но если вы откажетесь, мне придется варить Талии кофе до конца дней своих.

– Без насилия, – смеюсь я.

– Подумайте об этом, – улыбается Мэтт.

Не успеваю я ответить, как передо мной появляется молодая женщина в татуировках с кольцом в щеке и разноцветными волосами, похожими на весенний букет.

– О, Эми, – говорит она, как будто мы с ней старые друзья. – Бедная косматая Эми. Я – Мейв. И сейчас я изменю вашу жизнь.

Глава 9

Дорогая мама,

ну наконец-то! Наконец нашлась книга, которая мне понравилась! И всего-то понадобилось сколько – восемь попыток с твоей стороны?

Впрочем, поначалу все было не так однозначно. Главная героиня – девушка Элеонора – показалась мне очень странной. К тому же она еще и непопулярна в обществе. Одним словом, не суперзвезда. Но я очень хорошо ее понимаю, и вообще она мне очень нравится – настолько, что я хочу машину времени, чтобы мы с ней могли быть подругами. А парень, Парк, – просто улетный. Мне именно такой и нужен! Проблема только одна: он – вымышленный герой и, как и она, жил в восьмидесятые годы. А в остальном он красавчик. Ради него точно стоит хранить девственность. Но сначала – получить стипендию и построить машину времени.

Вчера утром не успели мы начать тренировку, как пошел дождь с грозой. Тренировку отменили, но папа уже уехал с Джо на занятие по точным наукам, и я просто сидела в бассейне в комнате для персонала, читала книгу и пила бесплатную диетическую колу – всего две банки, успокойся. По телевизору обсуждали какие-то незнакомые мне музыкальные группы, так что я переключила на спортивный канал, а сама начала читать «Элеонору и Парка»[37]. Потом поднимаю голову – а прошло уже три часа и за мной приехал папа. Я все это время читала! Ну что, ты теперь самый гордый библиотекарь в мире?

Я надеюсь, у тебя сегодня будет хороший день. Я знаю, что Лина и Талия что-то задумали, что поможет тебе весело проводить время, а не занудствовать в таком интересном и изобилующем развлечениями городе, как Нью-Йорк. Я искренне желаю тебе повеселиться, потому что скоро ты уже будешь дома, а мы голодные и кто-то должен постирать нашу одежду.

Ха-ха. Мы правда скучаем по тебе, и не только потому, что папа не может справиться с ужином. Вчера вечером он попытался накормить нас магазинными вареными яйцами, и тогда я поняла, что дело плохо, и сразу же закачала ему в телефон приложение по доставке сэндвичей.

Мы скучаем, но в остальном дела у нас хорошо. Папа… – он нормальный. Очень интересный. Он так сильно старается ради нас, что мы чувствуем, что должны быть с ним супераккуратными. Хотя иногда – когда очевидно, как хорошо он к нам относится и когда он говорит о наших положительных качествах, – мне хочется закричать: почему же ты нас оставил, если мы такие хорошие?

При всем этом я хочу его простить. Потому что он вернулся, и заметно, что ему совсем не все равно. Когда он извиняется за то, что ушел от нас, он делает это искренне. Я слышала, как вчера вечером он плакал – когда думал, что мы уже спим. Джо сказал, что это потому, что он варится в своем раскаянии. Стандартная фразочка Джо, да?

Но знаешь, мама, это правда. Он варится в своем раскаянии. Он словно одна большая горячая чашка с чувствами. Часто нас обнимает, постоянно покупает маленькие подарочки «просто так», любит вспоминать, какими мы были в детстве. Говорит про то, что нужно «наслаждаться каждой минутой» и все такое. Я спросила его, почему он вчера плакал, и он сказал – потому, что не сможет остаться в городе надолго из-за своей работы.

Я спросила его, была ли работа одной из причин, почему он от нас ушел. Он говорит, что ушел, потому что был в депрессии, его мучила тревога, и он ошибочно считал, что может сбежать от всех тех проблем. Но это похоже на дежурный ответ, мам. Такой ответ мог подсказать ему его коллега-пиарщик. Я потом еще раз задала ему тот же вопрос. Ведь он же оставил ВСЕ, что у него было в жизни, кроме работы. Значит, он очень сильно любит свою работу, так?

Сегодня утром он сказал мне, что вся его мужская идентичность заключалась в работе. Я поехала с этой мыслью на тренировку, и мне не очень понравилось в ней барахтаться. Я пыталась представить себе его мужскую идентичность. Что это вообще означает? Я знаю других пап, и я бы сказала, что для них роль папы стоит над остальным списком субличностей. Например, ты – библиотекарь, а еще учитель, подруга и женщина, не умеющая одеваться, но при этом самая главная твоя роль – мамы, так?

Почему он решил сохранить работу, а не нас?

Я не знаю. Не хочу больше об этом думать. Буду читать «Элеонору и Парка». Иногда легче читать книгу о проблемах других людей, чем думать о своих. Наверное, ты поэтому так любишь читать всю жизнь, да?

С любовью,

твоя поздно созревшая читательница, Кори.

На второй день процесса преображения, когда я возвращалась в офис журнала из салона после невероятно долгой окраски волос, мне вдруг жутко захотелось позвонить Кори. Последние дни мы с ней переписывались на бегу. Я как минимум раз в день звоню на домашний Джона, но трубку всегда берет Джо и в мельчайших подробностях неторопливо рассказывает мне все последние новости. Так, вчерашний звонок был почти полностью посвящен текущему интересу Джо к геотермальным системам отопления. Поэтому сейчас из соображений личного интереса и удобства я набираю напрямую Кори на мобильный. Она не отвечает, и мое сердце начинает рваться из груди. Оставляю ей сообщение на голосовую почту: «Я думаю о тебе…» Через некоторое время получаю сообщение: «Все хорошо, мам. Тринити передает привет. Не волнуйся, книжки я читаю».

Я глубоко вздыхаю. Перед отъездом я обязала ее вести читательский дневник, чтобы у нее была возможность прорабатывать свой опыт и давать выход эмоциям, которые она неминуемо испытает в процессе общения с отцом. Я хотела избавить ее от необходимости фильтровать свои внутренние содержания и щадить мои чувства. Но теперь я жалею, что не потребовала от нее ежедневно присылать его мне. Надо было установить камеру в ее комнате, чтобы я могла включать ее, когда мне захочется. И оборудовать ее телефон прослушивающим устройством. И внедрить шпиона в команду. И вшить ей чип в голову, чтобы я получала уведомления каждый раз, когда уровень серотонина у нее в мозгу падает ниже нормы.

– Боже мой! Я вас не узнал! – говорит Мэтт, выдергивая меня из материнской паники. Я смотрю в одно из многочисленных офисных зеркал и сама себя не узнаю. Вот что Мэтт, Талия и «Pure beautiful» сотворили со мной за последние двадцать четыре часа:

1. Сменили прическу и мой светло-русый цвет. Вместо вечного хвостика на косой пробор у меня теперь пышные, волнистые сексуальные волосы с густой челкой на одну сторону. И да, теперь мой цвет – коричневый. Насыщенный шоколадный, который ближе к концам отливает в красный и в блонд. Выглядит хорошо – как будто я своровала парик у очень красивой женщины, нахлобучила его себе на голову и сказала: «А теперь эти волосы – мои!»

2. С помощью воска и пинцета придали моим бровям такую форму, что я выгляжу на три килограмма стройнее. Я в ужасе – у меня что, было три кило лишних бровей?

3. Окрасили брови в тон волос.

4. Причесали брови и нанесли на них гель. Они думают, я буду делать это каждый день? Я сказала им четыре или пять раз, что не буду. Они не обращают внимания.

5. Нанесли мне на ногти гель, который меняет цвет, когда становится жарко.

6. Нанесли мне на ноги другой гель, который цвет не меняет. Зато этот цвет – нефритовый.

7. Заставили меня раздеться до пояса и силой вынудили надеть лифчики, которые больше подошли бы проституткам, берущим по $3000 за ночь. А размеры этих лифчиков они, мне кажется, придумали на месте, чтобы пощадить мои чувства.

8. Купили мне три лифчика, которые бросают вызов не только гравитации, но и времени. Эти лифчики подняли мою грудь в ту самую точку, где она была до рождения Кори.

9. Дали мне на примерку такую огромную пачку джинсов из модного шкафа, что мне пришлось взять у них сумку «YSL»[38] на колесиках, чтобы перевезти их в кабинет Талии.

Вечером мы с Талией покупаем на вынос тайский карри и ужинаем прямо у нее в кабинете за кофейным столиком. Я выгляжу на десять лет моложе и так стильно, как никогда в жизни. На мне волшебные джинсы, которые не топорщатся сзади и не жмут спереди. Я то и дело посматриваю на зеркальное окно, чтобы снова и снова увидеть свои распрекрасные волосы. Талия смеется каждый раз, когда я откладываю палочки, вскакиваю с дивана, бегу к зеркалу и взъерошиваю волосы, выпучивая от удивления глаза.

– Ты посмотри на меня, Талия, – чуть не кричу я. – Ты только посмотри на меня!

– Я смотрю! – смеется она.

– И это я еще без макияжа! Да я самая красивая женщина в Америке!

– А ты хочешь макияж?

Я ненадолго задумываюсь.

– Нет. А я должна завтра пойти на макияж?

Сегодня, к моему величайшему облегчению, уже слишком поздно совершать дополнительные телодвижения по изменению моего имиджа.

– Ну, ты ничего не должна, – успокаивает меня она.

Я смотрю на нее с долей скепсиса.

– Да? А мне кажется, что сегодня я была именно должна снять брюки. Когда ты их увидела, у тебя было такое выражение лица, что я поняла, что вариантов нет.

– Да, не спорю. Но с макияжем мы предоставим тебе большую свободу. Думаю, Мэтт захочет организовать мейкап для съемки «после», но в остальное время ты можешь ходить с голым лицом и при этом прекрасно выглядеть. Ты везунчик!

– Ооо, спасибо! – улыбаюсь я. Это, если мне не изменяет память, первый комплимент относительно моей внешности, который я когда-либо слышала от Талии.

– Под голым лицом я имею в виду тушь, крем-румяна и помаду, – поясняет она. – Понимаешь меня, да? Ты же белая женщина из Пенсильвании! Ты выглядишь как человек, забальзамированный в день зимнего солнцестояния и только что раскопанный археологами. Ты бледнее, чем был Хан Соло, когда его разморозила Лея. Скажи мне, что только что вернулась с Международной космической станции, и я тебе поверю. Ты выглядишь, как герой мультика «Полярный экспресс». Ты могла бы…

– Ладно, – перебиваю я этот поток лестных сравнений. – До меня дошло. Я бледная.

– Ты бледнее, чем глазурь на свадебном торте. Ты похожа на…

– Я буду пользоваться тушью, – делаю я вторую попытку остановить ее тираду.

– И румянами.

– И помадой, – полностью капитулирую я. – При этом я не буду каждое утро расчесывать и укладывать брови. Это слишком.

На этом мы и расходимся.

– А что еще меня ожидает? – спрашиваю я. – Уроки модельной походки? Ботокс? Уроки этикета?

Талия улыбается и качает головой:

– Нет, ты уже достаточно хороша. Теперь поработаем с внутренним миром.

Я удивленно вскидываю брови.

– Я прекрасно понимаю, что внешнее преображение было необходимо. Но внутри у меня все прекрасно. Я счастлива, занята, у меня прекрасные дети, прекрасная работа, прекрасный дом, прекрасная жизнь.

– Ммм…

– Никаких ммм, – огрызаюсь я. – Это так.

– Ммм.

– Я разрешила тебе покрасить мне ногти в серо-коричневый, – начинаю рычать я.

– А какого они цвета, когда ты разгорячишься? Хотя подожди, мы никогда этого не узнаем, потому что ты, судя по всему, зареклась заниматься сексом.

У меня отваливается челюсть.

– Я не зарекалась! Между прочим, у меня только на днях был секс! И все было отлично!

Теперь челюсть отваливается у Талии.

– Ты не говорила мне, что все было отлично!

– Ну, то есть… Мне почти что не с чем сравнить. Но он выглядел просто прекрасно, и мы оба… Ну, ты понимаешь, – краснею я.

– Я понимаю.

– Мне очень понравилось. Даю ему три с половиной звезды.

– Тебе стоит повторить. Нацеливайся на пять звезд.

– С Дэниэлом? – спрашиваю я и тут же осекаюсь, не слишком ли много энтузиазма было в моем вопросе.

– Конечно. Или с кем-нибудь еще. – Она, задумавшись, постукивает палочками по губам. – А как насчет Мэтта?

От неожиданности я выдыхаю.

– Ты имеешь в виду своего помощника? Это все равно что предложить мне переспать с твоим сыном!

Талия корчится от омерзения.

– Да, это совсем не то. Прости. Я, наверное, решила, что это будет отличная возможность понять наконец, какой он ориентации.

– Он гетеро. Разве нет?

– Может, би?

Я задумываюсь.

– Мы все немного би. Так говорит Лина.

– Обожаю эту твою монахиню. Ты могла бы спать с ней.

– Талия! Хватит. Мне не нужно ни с кем спать. Секс – не альфа и омега всей жизни, знаешь…

– Говорит человек, у которого никогда и не было первоклассного секса.

Я задумываюсь о жизни Талии, и не в первый раз. Детей нет. Очень мало друзей. Мало родственников. Работа – вся ее жизнь. Неудивительно, что для нее так важен секс. А для меня это не приоритет.

– Это не так, – вдруг говорит она.

– Что не так?

– Все то, о чем ты сейчас подумала и что заставляет тебя отказаться от надежды на счастливую личную жизнь. То, что ты недостаточно хороша, или что у тебя нет времени, или что это не важно, или что тебе нужно дождаться Джона…

– Он не вернется. То есть он вернулся, но не из-за меня, – грустно констатирую я. – Он вернулся из-за детей.

– Хотела бы я быть в этом так уверена, – вздыхает Талия.

– Ты же знаешь про Марику и про белье с эпиляцией.

– Да, но я все равно волнуюсь за тебя, Эмич. Волнуюсь, что, насладившись прекрасными моментами с прекрасными детьми, которых ты для него родила и воспитала, он начнет подступаться к тебе. Я думаю, он хочет вернуть свою старую жизнь, пусть даже сейчас он сам этого не осознает.

Вдруг я чувствую, как подступают слезы. Я всхлипываю. Глаза щиплет. Я задерживаю дыхание.

– Ты плачешь?

– Нет! Я не плачу, – решительно заявляю я и начинаю плакать. Отдельные всхлипывания перерастают в полноценный плач. – Прости, я не знаю, почему я плачу.

Сказав это, я понимаю, что это неправда. Я плачу из-за того, что Джон может захотеть вернуть меня. Я думаю о том, через что я прошла с тех пор, как он нас оставил. О том, что с его возвращением все станет гораздо лучше. И я думаю о том, что не должна этого хотеть. Думаю о списаниях из Гонконга. Я думаю: я просто тряпка. Я идиотка. Я в тупике. И начинаю рыдать еще сильнее.

Талия смотрит на меня боковым зрением, как будто я – не я, а затмение солнца. Долго не мешкая, она начинает что-то печатать на компьютере.

– Привет, – вдруг говорит она, и я смотрю на нее. Она смотрит в монитор. Она что, будет с кем-то говорить по видеосвязи, пока я тут плачу у нее в офисе?

– Привет, как дела? Что случилось? – слышу я знакомый голос и убавляю громкость хлюпаний, чтобы определить, кто это.

– Она плачет. Что мне делать?

– Она что? Она же не умеет плакать. А что ты сделала? Эми? Эми, ты там?

Это Лина. Талия просит ее подождать и садится рядом со мной на диване так, чтобы мне тоже был виден экран.

– Привет, Лина, – вою я, увидев ее на экране.

– Воу! Ты прекрасно выглядишь, – говорит она. – Закрой рот и посмотри на меня. Ой, и высморкайся. Да, так лучше. Замечательно! Волосы выглядят сногсшибательно. Ты теперь похожа на саму себя, на ту себя, которую я знаю – красивую, открытую, доброжелательную, смелую. Удивительно, как многое может рассказать о тебе прическа! – Я открываю рот, чтобы ее поблагодарить, и тут она вдруг спрашивает – А куда делись твои брови?

Я качаю головой, потому что не знаю ответ на этот вопрос.

– Они исчезли в одну секунду.

– Ты поэтому плачешь? Слушай, реально, ты выглядишь просто фантастически! А брови у тебя отрастут, если вдруг тебе не хватает тени, которую они создавали и защищали тебя от солнца. Талия, поздравляю, прекрасная работа!

Я перестаю плакать.

– Значит, вы обе в сговоре. И ты тоже знала про статью в журнале?

Лина косится на Талию, выдавая их обеих с головой.

– Я чувствую себя использованной, – говорю я им. – Я думала, что еду в Нью-Йорк встретиться со старой подругой. Вместо этого меня разряжают в пух и прах, чтобы продать побольше журналов.

– Ты чувствуешь себя использованной, потому что тебе бесплатно сделали стрижку и покрасили волосы? – уточняет Талия.

– Без предупреждения.

Талия жмет плечами.

– Впредь я буду тебя заблаговременно уведомлять, если захочу подарить что-то хорошее.

– Я буду тебе очень за это благодарна, – всхлипываю я.

– Ты в порядке, Эми? – обеспокоенно спрашивает Лина. – Я ни разу не видела, как ты плачешь. Может, только раз, сразу после ухода Джона. И с тех пор больше никогда.

Я рассказываю Лине про то, что сказала про Джона Талия, затем – про списания с кредитной карты. А потом я совсем распускаю нюни и говорю, что, видимо, я все еще люблю Джона.

Талия даже не прячет своего возмущения.

– Он же негодяй! – восклицает она.

Лина смотрит на меня.

– Почему ты так решила?

– Из-за чувства вины. Мне стыдно, что я переспала с библиотекарем. У меня такое ощущение, что я нарушила свадебные обеты.

Лина смотрит на меня, и ей, очевидно, меня жаль.

– Дорогая, ваши обеты нарушены уже давно.

Я киваю и откидываюсь на подушку.

– Тогда почему же я сейчас плачу? – спрашиваю я присутствующих.

Талия пожимает плечами и от бессилия раскидывает руки:

– Я без понятия! Ты и твоя новая прическа сейчас должны заниматься сексом с этим библиотекарем. Ты явно что-то делаешь не так.

– Она говорит, что библиотекарь – это связь на одну ночь, – объясняет ей Лина.

– Значит, в следующий раз пусть отвяжутся, – острит Талия.

Несмотря на свое расстройство, я не могу сдержаться и смеюсь, делаю глоток вина и откашливаюсь.

– Девочки, я думала… глубоко внутри я надеялась… что Джон вернулся и пытается что-то поправить… Что я могу сказать? Мы вместе полжизни прожили. Он был рядом, когда я защитила диплом. Когда мы узнали, что беременны. Когда Кори попыталась сама проколоть себе уши. Когда у Джо выпал первый зуб прямо в том ужасном парке развлечений. Джон отвез меня в Париж впервые в жизни и плакал со мной, когда рождались наши дети. И он спас наш свадебный альбом, когда затопило подвал. Такую любовь не выключишь, как выключатель.

Лина глубоко вздыхает, а Талия кладет руку мне на плечо.

– О, Эми. Ты красотка, но идиотка.

Я горестно качаю головой.

– Я знаю.

– Слава богу за эту кредитную карту, – говорит Лина.

– В смысле?

– Мне кажется, это тот звоночек, который тебе так нужен. Он лишил тебя иллюзии, что ты и Джон можете заново склеить вашу жизнь. Те списания показывают, кто он такой на самом деле и чего он хочет. Лучше узнать об этом сейчас, а не в конце лета, когда он полетит домой, к голым половым губам женщины на пятнадцать лет моложе тебя.

Талия морщится.

– Очень зрелищно, Лина. Пожалуйста, больше никогда не произноси ничего подобного.

Я обхватываю голову руками.

– Поверить не могу, что мне нужно будет встретиться с ним уже через три дня.

– Как нам тебя подготовить? – участливо спрашивает Лина. – Что поможет тебе рядом с Джоном чувствовать себя сильной и уверенной, а не раненой и слабой?

Я качаю головой, потому что это невозможно. Лина и Талия смотрят друг на друга через экран и в один голос говорят: мамспринга!

– Мамспринга, – снова повторяет Талия. – Реальная. Не для статьи. Может, устроить отпуск на все лето? Учеба, второй язык, новая страсть, новый взгляд…

Я мотаю головой.

– Нет, этого не будет, и я не уверена, что меня может спасти что-то, кроме старых добрых врачей – времени и слез.

– Ты уже пробовала время и слезы, – напоминает Талия, но Лина махает на нее рукой:

– Оставь это нам. Я уверена, мы поможем тебе вернуть запал.

– У меня никогда и не было никакого запала. У меня был парень, который превратился в мужа. Потом пара детей, работа, жизнь без мужа и огромная ипотека. Запалом там и не пахнет.

Лина косится на Талию.

– Мы сможем это сделать, но будет трудно. Она противится запалу.

– Не говори! Она хотела влезть в штаны для йоги и провести всю неделю за просмотром фильмов и пиццей.

– Я люблю штаны для йоги, – снова начинаю выть я.

– Эту мать вообще можно спасти? – спрашивает Талия.

– Эта мать вообще-то прямо здесь! – напоминаю я им.

– Мы должны попробовать, – решает Лина. – Она еще слишком молода, чтобы сдаваться в архив.

– И кормиться пиццей…

– И тонуть в болоте кабельного телевидения…

Я издаю стон в надежде прервать их милую беседу:

– Прошу прощения, народ. Я знаю, что вы хотите мне помочь, но я не хочу мамспрингу. Я хочу домой. Я люблю пиццу, кино и штаны для йоги. Если мне предстоит страдать по бывшему мужу, я хочу через это пройти так, как это задумывал Бог – на диване с бумажными салфетками, вином и фильмами с Хью Грантом[39]. Я не хочу быть вдали от своей семьи, ходить в стройнящих джинсах и заниматься сексом с незнакомыми мужчинами.

Они обе вздыхают.

– Пусть делает как хочет, – обреченно вздыхает Талия. – Мы устали.

Лина кивает.

– Мы просто хотим, чтобы ты была счастлива, Эми.

– Я знаю. И мне было здесь очень хорошо. Но моя жизнь – там, дома. Мне нужно быть там.

– Тогда приезжай домой, – предлагает Лина. – Я куплю вина.

Талия обнимает меня.

– Запал – не для всех, – с грустью констатирует она. – Но хотя бы сегодня вечером, раз уж ты здесь, не спеть ли нам «Маленькую серенаду»?

Это сейчас, «Marie’s Crisis» – бар, где для гостей играют мелодии из бродвейских мюзиклов, а раньше здесь был бордель. Поэтому мы точно знаем, что в определенный период истории в эти стены приходили и гетеросексуальные мужчины. Но сегодня вторник, туристов немного, а пианист – один из лучших исполнителей бродвейских номеров, и шансы встретить здесь гетеросексуалов почти нулевые. Это идеальное место и для меня в крайне нестабильном преображенном состоянии, и для моей спутницы, которой не нужно никакое преображение, чтобы привлекать внимание противоположного пола. Мы можем быть уверены, что останемся незамеченными. Талия ведет меня к столику слева от пианино, откуда нам прекрасно видно, что будет исполняться следующим пунктом.

– «Фантастикс», – тихо шепчет мне Талия.

– Тогда пойдем скорее в бар. Разве можно пропустить «Try to remember»[40]?

Пианист заканчивает играть последние такты «Kiss of the Spider Woman»[41], и Талия исчезает. От нечего делать я оглядываюсь вокруг. Цокольный этаж, тусклое освещение, грязные стены, медленное обслуживание в баре, ужасная акустика. Все точно так же, как было годы назад. Правда, публика выглядит гораздо лучше и моложе, чем в моих воспоминаниях. И мы не единственные женщины здесь, как было тогда, когда мы захаживали сюда пару десятилетий назад. Это значит, что Талия может лишиться возможности исполнить свое коронное соло «Defying Gravity»[42]∗, которое всегда кто-то заказывает каждый раз, когда мы оказываемся здесь (я подозреваю, что это подстроено).

После «Try to remember» приходит очередь попурри из песен Уильяма Финна. Я совсем не знаю слов. Отхожу от пианино, нахожу старую потертую, обитую бархатом скамью, усаживаюсь и слушаю красивые голоса. Там меня и находит Талия. Она вставляет бокал с мартини в мою застывшую в ожидании руку и возвращается в поющую толпу. Я смотрю, как люди смеются, поют, путают слова. Я вспоминаю все, что пережила с тех пор, как была здесь последний раз. Тогда я была похожа на бесформенную ракушку, ожидающую начала своей жизни. Я не торопила события и просто ждала момента. Время – это все, что у меня было тогда.

Пью мартини и скучаю по детям. Наконец через полчаса слышатся знакомые аккорды. Поднимаю голову как раз в тот момент, когда Талия поворачивается и смотрит на меня. «Dream girls»[43] – говорит она одними губами и машет мне, чтобы я подошла.

Я встаю. Талия и я пели песни из этого фильма бесчисленное количество раз, мы знаем их до последней буквы. Не успели мы дойти до «One Night Only»[44]∗, как я поняла, что все мои горести позабыты. Я забыла, что мне уже не двадцать один. Мы поем час, два, а потом выходим на улицу, и оказывается, что освещение там ярче, чем в баре. Талия открывает приложение, чтобы вызвать такси. Я чувствую, что из меня выжали все соки.

– Видишь, как было весело! – хрипло говорит она.

– Я пятнадцать лет не бодрствовала до такого времени, – срывающимся голосом отвечаю я.

– И сколько всего пропустила, живя в провинции.

Я мотаю головой.

– Да. Но сейчас все иначе.

– Ты о чем? Marie все та же.

– Но мы-то – нет.

Талия вздыхает, и впервые с момента нашей встречи я вижу на ее лице грусть. Она качает головой.

– Иногда мне кажется, что я – да, – загадочно говорит она.

– Ты когда-нибудь жалеешь о том времени, когда… ну, когда Саймон сделал тебе предложение?

– Ни разу. Дети, дома, вот это вот все – это никогда меня не привлекало так, как тебя. А ты этого хотела с самого начала. Больше всего на свете. А я хотела кабинет директора, – вздыхает Талия. – А что касается темы про «совместить в жизни все», – она пожимает плечами, – мне кажется, это огромный напряг.

– Так и есть.

– Но я рада, что у тебя все это есть. Прекрасные дети и уютный дом. Я горжусь тобой, что ты управляешься с тем, с чем я бы никогда не смогла.

– И я тоже. Я тоже горжусь тобой.

– Я просто пишу про шмотки. А ты родила этому миру новых людей.

Я беру ее руки в свои.

– Ты хотя бы представляешь, какое влияние ты оказываешь на огромное количество людей, как приятно, когда на почту приходит твой журнал? Сколько раз сильная статья, фото модели с лишним весом в купальнике и бокал вина вдохновляли меня после длинного рабочего дня!

Талия смотрит на меня не без грусти.

– Эми, я так скучала по тебе. Останься еще хотя бы на неделю. Хотя бы до конца недели.

Мимо проезжает такси, но мы не пытаемся его остановить.

– У тебя все нормально? – спрашиваю я.

Талия качает головой и сжимает губы.

– Я люблю журнал, но не знаю, на сколько еще меня хватит.

– В смысле?

– Да нет, ничего. – Я пристально смотрю на нее и не даю сменить тему. Она пожимает плечами. – Просто нужно еще очень много сильных статей опубликовать, прежде чем можно будет уйти с чувством выполненного долга. – Ее беззаботность возвращается снова. – Может, хотя бы еще одну, про мамспрингу, – добавляет она с озорством.

Я закатываю глаза.

– Я останусь еще на несколько дней. Просто пусть все будет по-моему.

– Штаны для йоги и книга?

– Я такая, какая есть.

Талия приобнимает меня.

– И я.

И мы стоим с ней на тротуаре в районе, который знаем с юных лет, как свои пять пальцев, и тем не менее я чувствую, что сейчас мы обе немного потеряны.

– Поехали в Mamoun’s. Фалафель[45] в два ночи все исправит.

И с этим нельзя не согласиться.

На следующее утро мы обе проспали. Талия выползает из дома около девяти, что для нее неимоверно поздно. Она говорит, что подчиненные должны быть благодарны ей за то, что у них «был отпуск длиной почти в целое утро», и я начинаю их жалеть. В свою очередь я иду и покупаю настоящий нью-йоркский рогалик с толстым слоем творога, свежевыжатый апельсиновый сок и гигантский стакан кофе. Возвращаюсь в квартиру Талии, пытаюсь вылечить больное горло и жалею себя. Без детей и работы я не знаю, чем себя занять. Понимаю, что надо ехать домой – оставаться здесь странно и неправильно. Но ехать домой, пока с детьми Джон, – нечестно. Мне нужно будет смириться с тем, что он не хочет вернуть меня, и я смогу это сделать. Но я не знаю, как мне перестать хотеть вернуть нашу старую совместную жизнь.

Звонит телефон. Смотрю на экран – это из офиса «Pure beautiful». Решаю не брать трубку – это либо Талия звонит проверить, чем я занимаюсь, либо Мэтт будет уговаривать сделать что-то для статьи про мамспрингу. У меня нет сил отбиваться ни от той, ни от другого, так что я открываю новый триллер от своего любимого автора и выпадаю из реального мира. Не успел всплыть первый труп, как снова звонит телефон. На этот раз звучит мелодия, которую я установила для Джона, и у меня подскакивает сердце – что-то с детьми!

– Что случилось? – говорю я вместо приветствия. – С детьми все в порядке?

– Тебе тоже доброе утро. Дети в порядке, – слышу я, и только после этого мое сердце снова начинает биться. – Даже лучше, чем в порядке. Как ты, я уверен, знаешь, за Кори волочится один парень, и она пытается решить, то ли пока придержать его, то ли бросить, а я ежедневно узнаю все больше о том, как работает женский ум. А Джо! Он просто лучший человек на свете. Такой классный парень! Ты знала, насколько круто он управляется с БПЛА?

– С чем?

– Проще говоря – с дроном. Я купил по одному себе и ему и установил на его аппарат водонепроницаемую гоупро[46]∗. Теперь мы чертим метеорологические карты, рассчитываем параметры облачности и обсуждаем, как прикрепить к нему спектрометр, чтобы он мог… В общем, мы с ним сошлись на этой теме и прекрасно проводим время.

– Здорово! – Я сгораю от ревности. Я ничего не знаю про дроны, спектрометры и то, на чем они сошлись. Джо с отцом – прирожденные инженеры. Мне в этом плане за ними не угнаться. Каждый раз, когда я пытаюсь обсуждать с Джо научные темы, все заканчивается тем, что он читает мне лекцию по физике и отсылает заниматься своими делами. – А как тебе Брайан?

– Приятель Кори? Он тупой, как бревно. Я не свожу с него глаз. Как только они вместе садятся на диван, тут же возникаю я с тарелкой крекеров.

– Отлично! Она способна за себя постоять, но в голове у нее все равно еще бардак.

– Да? У него тоже. А как ты? Хорошо ли в Нью-Йорке?

Я корчу гримасу. Что, будем вести светские беседы?

– В Нью-Йорке отлично. А как в Пенсильвании? Вы готовы к моему возвращению?

– В общем-то, я поэтому и звоню.

– Мда? – чую неладное я.

– Время летит так быстро, Эми. Я знаю, у меня нет права просить, но мне нужно больше времени с детьми.

– Нет, – сразу говорю я. – У тебя нет права просить.

– Как я сам и сказал.

– И я с тобой согласна.

– Но я, тем не менее, прошу. Ты была с ними одна все эти три года. А я только начинаю заново с ними знакомиться. Я не могу – то есть я не готов…

– Ты тоже мог быть с ними три года.

Он молчит, и я чувствую себя праведной злыдней.

– Да, ты права, – соглашается он. – Я знаю. Да, это все моя вина, и я должен буду вечно просить у тебя прощения, пресмыкаться перед тобой, подвергать себя самобичеванию и все такое. Я уже все это делал и впредь буду продолжать извиняться. Я совершил ошибку и очень сожалею. Но я уже не могу ничего изменить.

– Не думаю, что ты стал бы что-то менять, даже если бы смог, – с возмущением выдаю я, думая о Марике Шью.

Он молчит. Тоже про нее думает?

– Ты не права, – наконец говорит он, и у меня сжимается грудная клетка. Я не могу вдохнуть, и мне слишком страшно выдохнуть. – Ты даже не представляешь себе, насколько ты неправа.

Я качаю головой и вспоминаю, что вчера сказала Талия про то, что он, возможно, вернулся за мной. «Это просто мышечная память», – говорю я себе.

– Ладно. Скажи, чего ты хочешь.

– Все лето.

– Ты что, шутишь?!

– Подумай, насколько все выиграют от этой ситуации. Лина рассказала мне про твою программу с чтением, которую ты реализуешь в школе. Ты могла бы углубленно ее проработать. Может, оформить заявки на гранты? Сделать что-то по дому? Или просто выдохнуть после всего, что ты сделала для детей за последние три года. Можешь провести недельку в Филадельфии, или проехаться до национального парка, или…

– Нет.

– У детей все отлично, Эми. И я думаю, им это на пользу. Я читал в книге про совместное воспитание, что дети, у которых сильная связь с отцом, на 75 % реже разводятся, когда у них появляются собственные семьи. А Джо очень нужна возможность с кем-то поботанить. Ты представляешь себе, насколько он талантлив? Здесь есть группа техскаутов и секция по точным наукам для отцов и сыновей. Мы могли бы создавать роботов, поехать в Бостон на Кэмбриджский чемпионат по шахматам. И не восприми это на свой счет, но детям очень нравится жить у меня в квартире.

– Им нравится со мной.

– Конечно. Но ты же знаешь – они стремятся к большему. Ты очень много работаешь, и они тоже. Но им нужны и детские активности, не только взрослые. У меня в доме есть бассейн. Мы можем запускать дроны. Я могу сводить команду Кори на пиццу после тренировки. Я многое могу им дать, понимаешь…

– Вещей? Денег? – завожусь я.

– И времени. Это не компенсация за прошлое. Я и не пытаюсь сделать вид, что это какая-то замена.

– Хорошо.

– Но разве они не заслужили летний отдых? Вместо того, чтобы на рассвете кожуру с кукурузы сдирать – а это единственный вариант подработки, при котором здешние дети могут заработать чуть больше минимальной зарплаты, Кори может несколько часов в неделю работать в бассейне с друзьями. Я могу определить ее на неделю в тренировочный лагерь по прыжкам в воду, отправить Джо в космический лагерь – если помнишь, у меня есть студенческий друг, Энди, который сможет устроить нас даже сейчас, когда прошли все сроки. Я все продумал. Я не позволю им сидеть на месте, но детям нужен… отдых.

– Не рассказывай мне, что нужно моим детям, – огрызаюсь я.

Он послушно молчит. Я же хочу впиться ему в горло. Если детям и пришлось работать больше обычного в последние годы, то только из-за него. Я злюсь и мне больно. И меня раздражает, что дети, которым давно и отчаянно нужен отдых, – не только мои. Но Джону я в этом никогда и не признаюсь.

– Эми? – прерывает он мое затянувшееся молчание.

– Да, я тут. Я просто загрузилась. Пытаюсь справиться со странным чувством, когда практически незнакомый человек рассказывает мне, как растить моих собственных детей.

Он вздыхает:

– Возможно, ты воспринимаешь меня как незнакомого человека, но это не так. Я их отец. – Я фыркаю. – Мы пятнадцать лет прожили вместе.

Я молчу и вспоминаю моменты в течение этих пятнадцати лет, когда я так сильно в нем нуждалась, а его не было рядом. Как тяжело мне было в одиночку переживать свою боль, какой потерянной я себя чувствовала. Я вспоминаю самый черный момент нашего брака – когда я одна несла то, что мы должны были нести вместе. Я молчу.

– Ты не обязана принимать решение прямо сейчас. Подумай. Возвращайся в воскресенье, и мы все встретимся.

– Я подумаю, – честно обещаю я. – Но после того, как я подумаю, ответ все равно будет «нет».

– Хорошо. Просто действительно, по-настоящему обдумай этот вопрос. Это все, чего я прошу. Реши, что лучше для тебя и детей, и будь честна с собой. Если ты решишь, что лучше выкинуть меня из жизни и продолжить биться дальше без какой-либо надежды на передышку, что мне останется, кроме как откланяться?

Я еле сдерживаюсь, чтобы не зарычать прямо в трубку.

– У меня сейчас передышка! – говорю я.

– Отлично! – раздражается он.

– И она прекрасна! – вру я.

– Я очень рад это слышать!

– Бесконечно покупаю нижнее белье и делаю восковую эпиляцию, – продолжаю язвить я.

Но он не понимает, на что я намекаю, и я тут же начинаю жалеть, что позволила себе этот пассивно-агрессивный взбрык.

– Что? – с удивлением переспрашивает он. – Я рад за тебя, если это делает тебя счастливой. Тебе не нужно доказывать мне, что ты прекрасная мать. Дети стали такими, какие есть, благодаря тебе. Но совершенно очевидно, что ты все время на взводе, и всем детям нужно иногда выпускать пар. Неважно, насколько идеальной старается быть их мама, побыть со вторым родителем – это неплохо. Просто подумай о том, что это может принести пользу всем нам.

– Да, ведь для тебя всегда главным было то, что лучше для всех, – саркастически произношу я.

– Прости, – вздыхает он. – Я буду извиняться столько, сколько захочешь.

– Выбей татуировку себе на лбу, – не унимаюсь я.

– Если бы это как-то помогло, я бы это сделал. Но ты решила продолжать быть жертвой, вне зависимости от того, что я скажу или сделаю. Так что какой смысл?

– Смысл в том, что ты козел, – говорю я, не успевая осознать, что он прав.

– Нам стоит закончить этот разговор.

– Я согласна.

– Давай дадим друг другу некоторое время. В воскресенье вернемся к этой теме.

– Мой ответ все равно будет «нет».

– Отлично. Значит, в воскресенье я его услышу.

– В воскресенье, – угрожаю я.

– До свидания, Эми.

Я нажимаю отбой и говорю:

– До свидания, козел.

Но гнев – это лишь фасад. Глубоко внутри я не гневаюсь. Я расстроена. Потому что я знаю, что он совершенно и полностью прав. Я вжилась в роль жертвы и успела ее полюбить.

Глава 10

Дорогая мама,

папа рассказал нам, о чем он попросил тебя. Он сказал, ты подумаешь. Это правда? Жаль, у меня нет возможности узнать…

С любовью,

твоя дочь Кори, которая и в самом деле хочет работать в бассейне и поехать в спортивный лагерь, но при этом пытается не продаться.

Я игнорирую телефон до конца дня, за исключением нескольких сообщений от Кори и дежурного звонка Джо. Максимально ненавязчиво я пытаюсь выяснить, как бы они хотели провести лето. Я изо всех сил пытаюсь не выдать, насколько я противлюсь самой идее оставить их с отцом и как мне страшно. Я представляю себе, как Джон следит за ухажером Кори, как он и Джо проводят многие часы за новым дроном. Прыжковый лагерь. Космический лагерь. Сколько всего Джон может предложить моим детям! И как мало он может предложить мне.

Я пропускаю запланированные Мэттом мероприятия – йогу в гамаках, обед на рынке Челси-маркет, тур по музеям и кислородотерапию – только из-за собственной озлобленности и нежелания с кем-либо общаться. Мне больно, но поскольку боль вызвана ощущением отверженности со стороны Джона, я говорю себе, что не знаю, почему я так расстроена. А раз так – я не имею права быть расстроенной. Следовательно, я прячусь. Когда около восьми вечера за мной приходит Талия, я говорю ей, что ложусь спать.

С Талией тоже что-то не так. Она мной разочарована, это очевидно. Я уверена, что в университете я производила впечатление более сильного человека. Я была сделана из чего-то прочного. Может, я и в самом деле была сильнее в то время, не знаю. Но есть и что-то еще, что ее мучает. Я пытаюсь выяснить это, пока мы ужинаем едой из доставки, но у меня ничего не выходит. Около половины десятого ей звонят, и она говорит, что возвращается на работу. Через десять минут за ней приезжает машина, и я остаюсь одна. Дочитываю триллер. Пью стакан красного вина. Ложусь.

Четверг начинается так же, как и среда – рогалик, кофе, книга. Вот я и получаю то, чего хотела, и мои подруги были правы – это отстой. Из офиса «Pure beautiful» звонят дважды, и я не беру трубку. Кори шлет мне селфи в новой командной шапке для плавания. Она золотого цвета и с крыльями. Кори на фотографии показывает мне язык и пишет: «Лицо победителя». В ответ я отправляю ей фотографию таксы в цилиндре и пишу: «Лицо повелителя». Тогда она посылает мне вереницу эмодзи, которые, очевидно, что-то значат. Я отвечаю эмодзи недоуменной мамы, и на этом все. И это самое яркое событие дня до того момента, как со своего мобильного мне звонит Талия. Семнадцать раз подряд. На восемнадцатый я беру трубку.

– Быстро приезжай в офис, – приказывает она, услышав мой голос.

– Не хочу.

– У меня тут Мэтт. Быстро езжай сюда, нам нужно твое фото «после». Он сам напишет все, что было между «до» и «после». Статья будет всего на одну полосу, и она заслуживает выноски на обложку. Так что быстро езжай сюда.

– Талия, – тяжко вздыхаю я.

– Мне надо уехать и проконтролировать чертову фотосъемку в чертовой Флориде. А ты будешь сидеть здесь, в Нью-Йорке, в гордом одиночестве, и никто тебя не тронет до конца твоей запоротой недели. Просто сделай для меня одну последнюю вещь. В конце концов, я купила тебе красивые лифчики.

– Я думала, это журнал!

– Образно говоря! Надевай джинсы, которые мы выбрали, и белый пиджак. Мэтт поставит тебя на каблуки. Тебе не придется никуда идти, так что просто смирись. Визажист ждет тебя здесь через час.

– Талия, я не в состоянии фотографироваться. Я понимаю, что я сейчас капризничаю, как ребенок, но я чувствую…

– Лина говорит, что тебе слишком больно признать, что твоим детям в жизни нужна не только ты, но и другие люди тоже. А вскоре они повзрослеют, и ты вообще окажешься на периферии их жизни и перестанешь понимать, кто ты такая.

– Господи! Нет, это не…

– А еще она сказала, что ты все еще задаешься вопросом, не будет ли тебе лучше с Джоном.

– Это все просто невероятно!

– Она предупреждала, что ты будешь все отрицать. И посоветовала сжалиться над тобой и позволить тебе самой дойти до этого в свое время.

– Мне не нужна твоя жалость. У меня все прекрасно.

Талия смеется, и в ее смехе я слышу угрозу.

– Я ей так и сказала – что она во всем ошибается и у тебя все прекрасно. А раз у тебя все прекрасно, то ты сейчас придешь и сделаешь все то, что обещала мне и Мэтту. Так что увидимся через час.

– Талия… – начинаю я, но она вешает трубку.

Мне придется не только пойти и улыбаться в камеру, мне придется это сделать, признав, что все, что сказала Лина, – совершеннейшая правда. Я все еще испытываю чувства – пусть и крайне смешанные – к своему бывшему. В конце концов, мы были женаты много лет, и некоторые из этих лет были чудесны. Он был моим лучшим другом. Когда-то мы очень друг друга любили.

И да, я с ума схожу от мысли, что мои дети могут прожить целые дни – или даже недели – без меня. Если я не нужна, если я не занята, если я не мать, одиночка – перманентно занятая, не успевающая, недосыпающая, не зарабатывающая деньги, то кто тогда я?

Остается признать, что я – хорошо замаскированный комок жалости к себе, который сидит в одиночестве, киснет по бывшему мужу и обижается на него же, и все это происходит в лучшем городе мира.

Чертовы Талия и Лина! Разве можно пожелать женщине худших подруг?

Мне нужно много о чем серьезно подумать. Два часа, пока меня готовят к фотосъемке, – это уйма времени.

Сначала мне делают укладку. А укладка в Нью-Йорке – это произведение искусства. Шампунь. Массаж головы. Кондиционер. Еще один массаж головы. Затем бережными и расслабляющими движениями мне сушат волосы полотенцем, убирают с брови случайную каплю воды, проводят широким гребнем по идеально окрашенным прядям.

Далее следует тридцатиминутная сушка феном и укладка массажной щеткой. Мои кудри расправляются, и с каждым движением мастера мои волосы наполняются объемом и шиком. Я начинаю выглядеть дорого. Затем на волосы распыляют спрей с наиприятнейшим ароматом и снова включается фен. Я закрываю глаза и чувствую прикосновения щетки, тепло фена, и эти повторяющиеся ощущения убаюкивают меня, вводя в транс.

Далее – макияж. Визажист почти не разговаривает со мной – только дает инструкции: посмотрите вверх, аккуратно закройте глаза, расслабьте губы. У нее тихий голос и сильный акцент. Я лишь чувствую, как она, не делая ни одного лишнего движения, касается моей кожи разными карандашами и палочками. Затем какое-то длительное и очень приятное время она что-то наносит мне на кожу кистью кабуки, и я почти засыпаю.

Заходит Мэтт и, сказав «Прекрасно!», приносит мне зеркало. Я смотрю и вижу вместо себя циркового клоуна: у меня ярко-розовые щеки, коричневые веки, а на крыльях носа – полосы контурного тона. Волосы похожи на воздушный шарик. «Как скажешь, босс» – говорю я, пожимая плечами. Все происходящее действует на меня удивительно расслабляюще.

Затем появляется фотограф. Ее ассистентка подходит к блютуз-колонке, и я сжимаюсь, ожидая услышать клубный бит, но вместо этого начинает звучать легкий микс латинской акустической гитары, который лишь усиливает фантастически приятную атмосферу. Фотограф сажает меня на стул, затем – на диван, на высокий табурет. Я меняю одежду четыре раза. На меня направляют огромный вентилятор и окружают тремя осветительными приборами. Она делает бесчисленное количество снимков. Примерно через час входит Талия, идет мимо меня к лэптопу, несколько раз тычет в экран и объявляет: «Мы сделали это. Всем спасибо».

Потом она забавно подмигивает мне и неторопливым шагом выходит. Мэтт приносит мне мою сумку с одеждой, книгами и маленькой дамской сумочкой, которую я сегодня взяла с собой из дома.

– Вы бесподобны, – говорит он.

– Было весело! – расплываюсь в улыбке я.

– А ведь хотели все пропустить!

– Да! Вот же идиотка. А можно посмотреть?

– Могу показать вам исходники или можете подождать, пока придут обработанные кадры. Обещаю, вы будете в восторге. Вы выглядите, как… как идеальная версия себя.

– Ооо! Покажите мне исходники! – не могу удержаться я, но в этот самый момент у меня звонит телефон. Судя по коду, это из Чикаго. – Алло?

– О, отлично, я дозвонилась! – говорит кто-то с четкой артикуляцией и смутно знакомым голосом.

– Кэтрин? Это вы? Как добрались?

Мэтт машет мне рукой и уходит.

– Оба моих ребенка живы, а муж целует землю, на которую я ступаю. Вот это я называю успешной поездкой!

– Согласна! А я в это время в Нью-Йорке устроила себе полное преображение и превратилась в фотомодель. Так что мы обе отожгли.

– Нда? Ну ладно. – Она явно подозревает, что застукала меня после парочки крепких коктейлей. – Слушайте, у меня великолепные новости. Я делаю у себя в школе тестовый запуск флекстологии.

– Что?

– Мне так понравилась ваша идея – а для нашей школы она подходит идеально, потому что мы пытаемся справиться с гигантским провалом в успеваемости. Я пошла к директору и подговорила ее попробовать эту программу в нашей школе. У нас есть бюджет на электронные читалки и аж четыре книги на каждого студента! Начинаем осенью, а в конце программы мы снова прогоним участников через тесты на чтение и посмотрим на эффективность. Ну разве это не фантастика?

У меня отваливается челюсть.

– Что? – только и могу вымолвить я.

– Мы будем тестировать вашу программу по чтению в моей школе. Помните ее? Или модная индустрия расплавила вам мозг?

– Нет! То есть да, но теперь я поняла, о чем вы говорите. Это что-то невероятное, Кэтрин!

– Это абсолютно невероятно. Я и сама ушам не поверила, когда директор сказала мне «да». Думаю, наша встреча на прошлых выходных была судьбоносной. Эта ваша концепция идеально подходит для моих учеников. Она не выходила у меня из головы – и вот результат! И теперь я смогу снабдить вас всей необходимой информацией об эффективности программы в государственных школах, и вы сможете подать заявку на крупный грант и запустить ее в десятках других школ! А потом, если концепция окажется действенной, мы можем обратиться в окружное управление или сначала продать ее в независимые спецшколы и танцевать оттуда, или…

– Это же просто маленькая идея для моей частной школы! – все еще не веря происходящему, восклицаю я.

– Уже нет! Я минут через десять пришлю вам мейл, где пропишу, на каких этапах внедрения мне понадобится ваш совет. Вы можете помочь мне запустить программу? Летом мне потребуется много помощи.

– Конечно! Я сочту за честь!

– У меня хорошее предчувствие. Думаю, мы сможем обеспечить прекрасных детей прекрасными книгами.

Мне вспоминаются Кори и ее задания по чтению. Я перебрала огромное количество книг в надежде, что ее заинтересует хотя бы одна. И результат стоит всех усилий!

– Я сделаю все, чтобы это случилось! – искренне обещаю я.

– Хорошо, тогда будем на связи! Удачи с показом мод!

Она кладет трубку. Я стою, словно меня ударили палкой по голове.

– Все в порядке? – спрашивает Мэтт, снова оказавшийся рядом в какой-то момент разговора.

Я недоуменно смотрю на него, а потом улыбаюсь:

– Все очень даже в порядке. Больше скажу – я вдруг в настроении праздновать. Помните обед в Челси-маркет, который я вчера слила? И все остальное, что вы спланировали для статьи? Как думаете, я еще могу запрыгнуть в последний вагон сегодня?

Мэтт улыбается своей заразительной улыбкой.

– Думаю, да. Давайте я посмотрю, что осталось несделанным из вашего графика, и попробую перенести это все на сегодня.

Мэтт исчезает, и, как только за ним закрывается дверь, четыре молодые девушки заползают в студию, где только что фотографировали меня, и начинают переставлять свет. Затем одна отделяется от остальных и делает несколько шагов, затем останавливается, оборачивается через плечо и призывно смотрит. Вторая девушка фотографирует ее на айфон. И потом все то же самое повторяется в разных вариациях. Они по очереди фотографируют друг друга, переставляя свет, поправляют прическу и макияж, сравнивают кадры. Я смотрю на них с нескрываемым любопытством. В моей голове – круговорот мыслей по поводу читательской программы, последних дней, предстоящего возвращения домой, оставшихся месяцев лета. Я теряю счет времени.

Когда возвращается Мэтт, девушки быстро ретируются.

– Так. Вам предстоит крайне приятный день, – сообщает мне он. – Используем новую прическу на все сто.

– Мэтт, что это было? – спрашиваю я, показывая на место, где еще совсем недавно сновали девушки.

– Что?

– Здесь только что стояла толпа двадцатилетних девушек, которые делали миллион фотографий. Они модели?

Мэтт смеется.

– Ха! Модели, как же! Нет. Совсем даже нет. Они ассистентки в редакции.

– Тогда зачем…

– Фотографии? Думаю, они пользовались наличием незапертой студии, пока оттуда не убрали идеально расставленный свет.

– Но зачем им столько собственных фотографий? – Я не понимаю смысла происходящего. – Что, сейчас так все делают?

– Ну да, вероятно. Но ассистентки явно фотографировали друг друга для сайта знакомств, – смеется он. – Чтобы найти там кого-то стоящего, нужны впечатляющие фото. С тусклыми селфи из шумного бара толку не будет.

Я продолжаю тупо смотреть на него.

– И все эти юные красивые девушки с хорошей работой знакомятся на сайте? Почему они не могут познакомиться с мужчиной обычным способом?

– А что вы имеете в виду под обычным способом? – в свою очередь недоумевает Мэтт. – Все женщины без пары знакомятся через сайты, – объясняет он мне, как непонятливому ребенку. – Да и вообще все одинокие люди в Нью-Йорке знакомятся на сайтах. Другого способа просто нет.

– Ого… – Я все еще не понимаю до конца. – То есть если я захочу с кем-то познакомиться, мне нужно создавать профиль на сайте?

У Мэтта опасным огоньком загораются глаза.

– Да. А вы хотите с кем-то познакомиться? Это было бы прекрасным дополнением к моей статье.

Я загадочно улыбаюсь и выбрасываю из головы все мысли о Джоне. Вместо них я вспоминаю то сладостное чувство, которое я испытала, целуя Дэниэла утром в отеле.

– Вполне возможно, – загадочно смотрю на обрадованного Мэтта. – Вполне возможно.

Когда в воскресенье я выхожу из поезда в Эллентауне, мои дети даже не пытаются казаться невозмутимыми – они подбегают и одновременно бросаются меня обнимать. Кори не перестает восторгаться моим новым имиджем и с ехидной улыбкой выражает опасение, как бы Брайан не захотел поиграть в миссис Робинсон. Моя добрая старая Кори!

А вот Джо за прошедшую неделю очень изменился – перестал сутулиться и кажется более собранным, чем когда-либо. Он говорит мне, что скучал и что я гораздо лучше справляюсь с родительскими обязанностями, чем папа, но сразу после этих слов, захлебываясь от восторга, начинает рассказывать про каждое мгновение, которое они провели вместе. Поначалу та часть меня, которая хочет быть центром их мира, отчаянно воюет с другой частью, которая хочет, чтобы они были счастливы. Биться бесполезно – сияющий вид детей все решает для меня за несколько минут. Я понимаю теперь, о чем говорил Джон – с ним они расслабились и позволяют себе наслаждаться жизнью. Напряжение отпустило – дети в безопасности и веселы, а мои страхи касательно прошедшей недели куда-то улетучились.

Я предлагаю им собраться за ужином вчетвером, вместе с папой, и их глаза загораются радостным предвкушением. По дороге домой я на всякий случай ненавязчиво советую им не пробовать проделывать со мной и Джоном фокусов из фильма «Ловушка для родителей»[47]∗.

– Нас не нужно сводить силой, – говорю я им и себе. – Ни сейчас, ни когда-либо в будущем.

И мы едем домой стирать вещи и просто быть вместе после разлуки. К ужину решение принято. Вернее, решение было принято, как только я увидела Джо на вокзале, но к ужину я готова обсудить его с детьми. Мы садимся в машину, и как только я начинаю сдавать назад, отъезжая от дома, я спрашиваю их, хотели бы они провести все лето с папой. Надо отдать им должное – они изо всех сил постарались сдержаться и не закричать от радости. Но их энтузиазм был очевиден.

– А я смогу работать в бассейне? – спрашивает Кори, и я отвечаю: да, если она согласится нанести на кожу толстый слой солнцезащитного средства и надеть рашгард[48]∗.

– А я смогу поехать с папой в космический лагерь? – спрашивает Джо, и я говорю ему, что им с папой стоит проводить вместе как можно больше времени и посвятить его научным интересам. Потом я останавливаюсь перед знаком «стоп», беру каждого из них за руку, смотрю им по очереди в глаза и говорю:

– Вы должны отдавать себе отчет – полный отчет, что папе, скорее всего, в конце лета придется уехать.

Джо опускает голову, а Кори с серьезным видом кивает.

– Мы знаем, мам.

– Вы на самом деле знаете?

– Знаем-знаем, – повторяет Кори.

– И не от вас зависит, останется он или уедет, – продолжаю. – Его решение не будет связано с тем, какие вы, и хорошо ли себя ведете, и много ли у него просите. Или с тем, насколько он хороший папа и как хорошо вы с ним ладите. Вы не будете решающим фактором для его отъезда.

Кори закатывает глаза – видимо, это все старые новости. Но Джо смотрит на меня с надеждой в глазах.

– А кто будет решающим фактором? – спрашивает он. – Ты?

Я вздыхаю. Это больной вопрос, но ответ на него еще больнее.

– Нет. – Я пытаюсь придать своему голосу равнодушный тон. – Это ваш папа. Не забывайте, он работает в другой стране. Там у него тоже есть жизнь. Он любит вас – это очевидно, но это не означает, что он останется здесь.

– Ты всегда говоришь, что любовь – это не чувство, это действие, – хмурится Джо.

– Да, и сейчас его действие – то, что он здесь, и он старается дать вам буквально все, что ваши широкие души могут захотеть этим летом. И просто вам для информации: очень естественно воспользоваться этой возможностью, и вы не должны испытывать по этому поводу чувство вины.

– Мы и не испытываем, – встревает Кори.

– Ты моя маленькая оппортунистка, – вяло улыбаюсь я. – Даю тебе почетное право проинформировать папу, что он может купить вам новую форму и школьные принадлежности на предстоящий учебный год.

– Ты что, шутишь? Я уже сказала ему, что он должен вернуть тебе деньги за оплату нашей учебы за три прошедших года. Новые тетрадки – это цветочки по сравнению с тем, что я планирую с него стрясти.

– Кори… – качаю головой я.

– Мы того стоим, мама, – вторит ей Джо. – К тому же, на деньги за наше обучение ты сможешь отвезти нас в тематический парк Гарри Поттера.

– Ого!! – кричит Кори. – Во Флориду! А можно, я возьму с нами Тринити? – Она хватает телефон, и я от всей души надеюсь, что ей не пришло в голову действительно сию секунду приглашать Тринити. Хотя, скорее всего, ровно это и пришло. – Хотя подожди, – вдруг замолкает Кори.

– Что?

– Мам. Посмотри-ка, – она сует мне под нос телефон, загораживая дорогу.

– Хватит, Корин! Я за рулем!

– Это же ты! – кричит она. – Джо! Посмотри!

Он протягивает руку с заднего сиденья, берет телефон Кори и начинает листать фотографии.

– Боже мой. Какой стыд, – говорит он. – Я вроде бы уже ко всему готов и все такое, но… Фу.

– Что? В чем стыд? – паникую я.

– Заткнись, Джо. Это же не порнофильм.

– Ладно, я останавливаюсь. – Я встаю на парковочное место.

– Дай мне телефон, Джо! – рявкает Кори.

– Подожди, посмотрю, кто ретвитнул… Вау, мама, ты стала этим, как его, сексуальным объектом. Меня сейчас вырвет.

– Дай мне телефон! – кричу я.

– Мам, у тебя что, своего телефона нет? – спрашивает Кори. – Просто прочти твит своей подруги Талии.

Я достаю свой телефон и пытаюсь открыть Твиттер в браузере Safari. Нахожу аккаунт Талии и все это время слушаю эмоциональные реакции Кори и Джо в непонятных мне выражениях. Наконец, Кори забирает у меня телефон, заходит в приложение, о существовании которого я и не подозревала, и показывает мне экран: Талия ретвитнула пост журнала «Pure beautiful»:

Оцените горячие фото одинокой мамы и суперженщины Эми Б.! Подробности – в нашем августовском номере, который выйдет 26 июля. Там мы расскажем вам, что такое #мамспринга.

– А что это за хэштег, мам? – спрашивает Джо. – Ого, неожиданно много ретвитов. Ой, мама, тут некоторые хотят с тобой… познакомиться.

Я кликаю на хэштег. Конечно же, целый рой пользователей начали высказываться о том, где бы они провели свою мамспрингу и как она им нужна. И да, двое мужчин предложили, хм, развлечь меня. Но фотографии! Ох, фотографии!

– Мам, ты выглядишь очень, очень круто!

Кори выгнулась так, чтобы видеть экран моего телефона. Фотографии и правда очень красивые. На них прямо в камеру смотрит длинноволосая брюнетка. В ее глазах – скрытая сила и уверенность, на губах – загадочная улыбка, как будто она задумала что-то интересное на ближайшие дни. У нее горят глаза, а рот чуть приоткрыт, как будто через секунду она позовет тебя сесть рядом с ней. Я не могу поверить, что она – это я.

Пока я прихожу в себя от фотографий, ко мне на телефон приходит уведомление из Фейсбука. Запрос на добавление в друзья. Фотография маленькая, зато какое имя – Дэниэл Сонг! Самый красивый библиотекарь года хочет добавиться в друзья. Сопроводительный текст к его запросу такой: «Ты выгоняешь меня из постели еще до рассвета, и единственный шанс тебя найти – идти по следам в Твиттере? Теперь я понимаю, как чувствовал себя Прекрасный принц».

Да… Неожиданно. Но, к моему удивлению, вполне себе приятно.

– Дети… – говорю я так тихо, что они перестают препираться из-за телефона и смотрят на меня. Я разворачиваюсь на своем сиденье, чтобы видеть своих дорогих детей и чтобы они могли прочитать в моих глазах, что то, о чем я их сейчас спрошу, – не шутка. – Как вы отнесетесь к тому, что, пока вы останетесь на лето с папой, ваша мама проведет еще немного времени в Нью-Йорке?

Глава 11

Эми,

Вот лагеря, про которые я тебе говорил. Думаю, дети будут от них в восторге.

Я надеюсь, что и ты тоже отлично проведешь время в Нью-Йорке. Вынужден признаться – когда мы в первый раз поговорили про то, что дети останутся на лето со мной, я представлял, что ты будешь в пяти минутах езды – на случай, если ноша окажется для меня непосильной. Но это было бы нечестно по отношению к тебе. Веришь или нет – я действительно хочу, чтобы ты была счастлива.

Еще кое-что. Мне очень неудобно писать об этом по мейлу, но не думаю, что тебе больше понравилось бы говорить об этом по телефону, так что… я хочу, чтобы ты знала, что между мной и Марикой больше ничего нет. И уже давно. Я только что получил выписку по карте и понял, что произошло. Я извиняюсь за стресс, который я, вероятно, причинил тебе, не убрав ее карту со своего счета. Вчера я это сделал. Как бы там ни было, наши с ней отношения были… заблуждением. Больше у меня никого не было. И теперь я планирую направить всю свою нерастраченную энергию туда, где ей и место, – на мою семью.

Удачи в Нью-Йорке! Передавай привет Талии!

Джон

Когда я сообщаю Талии, что хочу вернуться в Нью-Йорк, она говорит, что это прекрасно, потому что ей срочно нужен человек, который присмотрит за ее квартирой. Потом она что-то говорит про то, что, когда делаешь в жизни шаги в нужном направлении, Вселенная вознаграждает тебя и облегчает твой путь. Я спрашиваю ее, какие именно правильные шаги она делает в жизни, и она говорит: «Я говорю про тебя, дурочка». Я вспоминаю письмо Джона. Конец его отношений с Марикой – это дар Вселенной? Если и так, я не ощущаю сильной благодарности. Скорее, я еще больше запутываюсь.

– Вселенная дарит тебе полуторакомнатную квартиру в единоличное пользование на все лето. А на меня у нее, судя по всему, другие планы – жаркие и потные. – Этим Талия хочет сказать, что в южных штатах у «Pure beautiful» не очень сильные позиции. – Рекламщики говорят, что мы слишком уж северные и нам нужно наладить контакт с «Настоящей Америкой».

– Какой модный журнал может похвастаться контактом с «Настоящей Америкой»? – спрашиваю я.

– Я им сказала то же самое! А они мне ответили, чтобы я привезла костяк команды в Майами и – что еще менее реально – отработала там три зимних выпуска и провела несколько мероприятий для журнала.

Очевидно, она не в восторге от этой идеи. Талия любит Нью-Йорк, и может, даже – это не точно, но возможно – она считает, что цивилизация заканчивается берегами Гудзона.

– А вдруг тебе там понравится, – подначиваю ее я.

– А вдруг. Но пока меня не будет, офис оккупируют аналитики и консультанты и будут высчитывать, как же сделать так, чтобы журнал приносил деньги. И совсем не обязательно, что они решат его развивать. Бумага и чернила вымирают. Эта командировка означает, что в будущем может и не оказаться места для моего маленького красивого печатного издания.

– Что же ты будешь делать? – беспокоюсь я.

– Не переживай, Эмич, я всегда могу позвонить Саймону.

При упоминании о ее неприлично богатом, но в остальном совершенно неинтересном бывшем ухажере я бледнею. Она усмехается.

– У меня же договор. Я выйду из воды сухой – в конце концов, перейду в онлайн. Это неизбежное развитие событий. Я просто наслаждаюсь последними днями, пока это возможно.

– Не уходи. Оставайся и бейся за журнал.

Она упаковывает вещи, обещая вернуться на выходные. Успокаивая себя, она говорит:

– В любом случае, никто не сидит в августе в Нью-Йорке. Только Эми Байлер, – и, смеясь, исчезает за дверью.

Я не хочу смиряться с мыслью, что на работе у Талии нестабильно. Мне было так легко убедить себя в том, что ее жизнь – идеальна, с какой стороны ни посмотри. И в самом деле, глядя на нее, одинокая бездетная жизнь казалась чудесной. Но очевидно, что и она способна управлять своей собственной судьбой ничуть не больше меня. Она тоже сталкивается с действиями других людей, набивает шишки. Просто в этом процессе она выглядит намного лучше.

Итак я оказываюсь в Нью-Йорке одна. Прелесть – а может, в чем-то и проклятие – одинокого родителя состоит в том, что ты никогда не остаешься один более чем на три часа. Редкими вечерами, когда я иду куда-то без детей, я встречаюсь с Линой или с кем-то из подруг, и мы без остановки болтаем за бокалом вина. Если Кори куда-то уходит вечером, я либо с Джо на том или ином соревновании, либо проверяю тетради дома, пока он с друзьями играет в стратегию и ест пиццу. Когда Джо уходит к другу в субботу вечером, мы с Кори идем в кино на фильм, на котором Джо заснул бы еще на стартовых титрах, или она тащит меня куда-нибудь еще. Если бы я не ввела правило, что вечера будних дней мы проводим дома, Кори уходила бы куда-нибудь каждый вечер. А вот Джо – домосед. Одним словом, я никогда не оставалась одна.

А теперь, впервые, в квартире только я. Совершенно одна. Если захочу, могу весь день ни с кем не разговаривать. У меня будет время на то, чтобы поразмышлять и порефлексировать, развлекаться или тренироваться до тех пор, пока каждая клеточка моего тела не наполнится эндорфинами. Я могу отыскать самый вкусный рогалик в Бруклине, обедать с белым вином на Манхэттене, обойти все библиотеки и книжные магазины в этом огромном городе.

Я могу устроить своим красивым волосам и одежде массу приключений. Я могу ходить по магазинам в Сохо и не чувствовать себя там не в своей тарелке. Могу флиртовать с барменами. Могу читать книжки в парке. Я могу… целое лето делать все, что мне заблагорассудится. Ого!

Я плюхаюсь на гостевую кровать в квартире Талии и думаю: Так, Эми. Что же ты хочешь делать со всей этой свободой? Пойти в Чайнатаун? В музей Клойстерс?[49] Прокатиться на пароме до статуи Свободы?

Нет, нет и нет. На первом месте в моем списке – только одно дело. Точнее, один человек: один очень красивый библиотекарь.

Сев писать ответ Дэниэлу, я понимаю, что мой первый импульс не сильно отличается от подростковых импульсов моей дочери. Мне хочется писать Лине, Талии, Кори и, может, даже Мэтту, чтобы обсудить тысячи вариантов интерпретации его сообщения, а потом тысячи разных вариантов ответа. Но вместе с тем у меня внутри есть что-то, что меня ведет – что-то тихое, спокойное и уверенное. Когда наутро после нашего свидания я отправила Дэниэла восвояси, то ощущала странную смесь победы и стыда, приправленную страхом.

Теперь же все иначе. Я в Нью-Йорке не на неделю, а почти на три месяца. У меня есть время исполнить все свои желания. А мое сердце желает библиотекаря. И я решила, что удовлетворить это желание – совершенно безопасно. У Дэниэла есть взрослая дочь, которая учится в одной из лучших школ Нью-Йорка, отличная работа здесь же, а значит, он не представляет собой реальной угрозы моей эмоциональной стабильности. Шансов на то, что у нас сложатся долгосрочные отношения, – ноль. При условии, что он испытывает ко мне интерес, он – самый безопасный вариант летнего мимолетного увлечения, о котором я могла бы мечтать.

Поэтому вместо бесконечных споров с собой, прокрастинации и других способов лишить себя счастья я решаю просто ответить ему, как взрослая женщина. Я снова открываю его послание: «Ты выгоняешь меня из постели еще до рассвета, и единственный шанс тебя найти – идти по следам в Твиттере? Теперь я понимаю, как чувствовал себя Прекрасный Принц».

Я пишу: «Простите, ваше прекрасное высочество, но то маленькое приключение выбило меня из колеи. Не знала что и думать про нашу невозможную ситуацию – мне нужно было возвращаться в Пенсильванию, ты – в Нью-Йорке. Но с тех пор мои планы изменились и я все лето проведу в Бруклине. Простишь меня?»

Нажимаю отправить и закрываю лэптоп. Рассчитываю, что ответ придет через день или через три – сколько составляет стандартный срок ожидания в таких случаях? Но уже через десять минут приходит новое уведомление. Дэниэл отвечает: «Согласен. Ситуация совершенно невозможная. Но я думаю, что все равно было бы хорошо встретиться, пока ты здесь. К тому же у меня столько новых мыслей насчет твоей флекстологии. Давай встретимся на следующей неделе в тихом книжном пабе в Верхнем Вест-Сайде?»

Раз он не собирается играть в неприступность, то и я не буду. Пишу ему: «Конечно. Присылай место и время». И через несколько минут добавляю: «Жду с нетерпением!»

Вот. Посмотрите на меня, какая я продвинутая. Договариваюсь о свидании с мужчиной, с которым намереваюсь спать вне рамок формальных отношений. Я современная женщина! Я Глория Стайнем[50] и Хелен Герли Браун[51] в одном лице. И еще та повернутая на сексе из «Секса в большом городе». Но когда мы встречаемся, все мои планы рушатся буквально в одночасье.

Бар «Мертвый автор» – длинный и настолько узкий, что вокруг бильярдного стола в самой его глубине еле-еле хватит места, чтобы отвести кий. Сломанный музыкальный автомат с пыльными записями AC/DC и Smashing Pumpkins, три высоких стола – один спереди и два сзади, декорированный страницами из романов потолок – страницы вырваны из книг и держатся на нем за счет карандашей и дротиков дартс. Я не знаю, как они держатся, но они держатся. И потолок этот настолько высокий, что трудно сказать, из каких книг эти страницы – расположенные в хаотичном порядке и пронзенные в самое сердце. Массивная барная стойка из темного дерева кажется устроенной в настоящем книжном шкафу, и когда я подхожу к ней, то упираюсь ногами в целый книжный ряд. Опускаю руку под столешницу и наугад вытаскиваю книгу. Это потертый экземпляр «Над пропастью во ржи». Эх. Беру другую. Снова «Над пропастью во ржи», но в другой обложке и другого издания. Не в силах сдержать любопытство, я слезаю с высокого табурета и смотрю на верхнюю полку книг. На 75 % она вся состоит из «Над пропастью во ржи». Еще 20 % – «Фанни и Зуи». Оставшиеся 5 % – совершенно случайная подборка никчемных книг, изданных около тридцати лет назад: пособия по ловле рыбы, постные рецепты и готические романы.

Что ж. Значит, придется читать «Над пропастью во ржи». Я переворачиваю обложку, читаю легендарную первую строчку, издаю безмолвный стон и смотрю вдаль в надежде на скорое появление Дэниэла. Возможно, это кощунство, но я больше не задаю ученикам это произведение. На мой взгляд, время его не пощадило. А вот «Дэвид Копперфилд» – книга, которую я могу часами читать в баре. Достаю блокнот и пишу: «Хорошо быть тихоней» v. s. «Над пропастью во ржи». Далее пишу: Современные версии «Дэвида Копперфилда»? Надеюсь, я пойму ход своих же мыслей, когда открою эти записи в августе перед началом учебного года.

Еще через несколько минут ко мне подходит девушка-бармен.

– Что вам принести? – спрашивает она, и я вспоминаю, что уже десять минут не вношу арендную плату за табурет, на котором сижу. Я смотрю на батарею бутылок за ее спиной. Ага. Там целый ряд ржаного виски. Теперь мне все ясно.

– Наверное, я буду «Манхэттен». Это единственный коктейль на основе ржаного виски, который я знаю.

Она чуть наклоняет голову.

– Все, что вам нравится на солодовом виски, можно сделать из ржаного.

– Да? И виски «Сауэр»?

– Кстати, да, получится отлично, если делать по оригинальному рецепту. Какой из ржаных виски?

– Удивите меня, – пожимаю плечами я.

Она снимает красивую бутылку, берет стопку и наливает мне чуть-чуть на пробу.

– Это канадский «Whistle Pig».

Я делаю глоток, изо всех сил стараюсь не закашляться и киваю ей.

– Отличный вкус, – вру я. На самом деле на вкус это что-то среднее между жидкостью для снятия лака и карамельным соусом. – Это ваш бар?

– Ага.

– Открылись в 2010-м?

– Ага. А как поняли?

– Называется «Мертвый автор». Сэлинджер умер в 2010-м.

– Вы только что сэкономили четыре бакса, – говорит она и показывает на объявление.

СЧАСТЛИВЫЙ ЧАС: ДЛЯ БОТАНОВ СКИДКА 50 % ДО 19 Ч.

Я смеюсь.

– Как вы узнаете, что перед вами ботан?

– Они всегда себя проявляют так или иначе, – говорит она, ставя передо мной коктейль. – Вы будете заказывать что-то еще?

В этот момент в бар заходит Дэниэл. У меня останавливается сердце.

– Да. Еще один для вот этого не менее занудного красавца.

– Ого, а это уже сексуальный ботан, – подмигивает она мне. – Желаю приятно провести время.

Дэниэл приставляет табурет. На нем джинсы и однотонная футболка терракотового цвета. Через плечо – большая сумка. Футболка обтягивает его в груди и свободно висит в талии. Он похож на папу из одного сериала с разнообразным этническим составом героев. Короче говоря, он – мечта.

– Прости, что опоздал, – извиняется он, а я начинаю думать, будем ли мы обниматься, или целоваться или каким-то иным образом приветствовать друг друга. Да, наверное, целоваться – это слишком. Я тяну к нему руку, но наши табуреты слишком далеко стоят. В конце концов мы неловко даем друг другу пять. Я нервно смеюсь. Он нереально красив.

– Ты пришел в идеальное время – я как раз успела заработать нам скидку, – говорю я, понемногу приходя в себя, и показываю ему на объявление.

Он улыбается и кивает.

– Молодец. А я думал, что, может, нужно заранее тебя предупредить, чтобы ты не маскировалась, но потом решил, что риск этого ничтожен.

– Большое спасибо!

– Ты же женщина, которую можно соблазнить походом в книжный магазин.

– Я не соблазнилась. – Я задумываюсь. – Ну, может, немножко.

Дэниэл улыбается одними уголками губ.

– Эми.

– Да?

– Я очень рад снова тебя видеть. Рад, что нашел тебя.

– Я тоже.

– И я рад, что ты сказала про нашу невозможную ситуацию. Нужно это проговорить. У тебя жизнь проходит в одном месте, у меня – в другом. Романа не будет.

– Ну, да… Подожди… романа не будет?!

Дэниэл как-то странно на меня смотрит.

– Ты в конце лета возвращаешься в Пенсильванию, так?

– Да. Но это будет еще через несколько месяцев. – Вдруг я чувствую себя очень по-дурацки. – Я просто думала… – А что я думала? Что у нас будет краткосрочный роман, а потом мы пожмем друг другу руки и я вернусь в свою настоящую жизнь? Такой план вряд ли будет ему по душе.

– Я не хочу быть твоим мимолетным романом, – говорит он, странным образом читая мои мысли. – Для меня это будет тяжело.

– Да? То есть да. Да. – Я не знаю, что еще сказать. – Но знаешь, мне кажется, это ты начал наш такой легкомысленный роман. Если уж смотреть на него с исторической перспективы…

– О да, историческая перспектива играет первостепенную роль, – иронизирует он. И вообще, кажется, что он не испытывает ни малейшего дискомфорта в этой запутанной ситуации. – Тогда я совершенно не знал, что ты на мамспринге.

– О. Ну, если уж на то пошло, то и я тоже.

Он улыбается, и его обаятельная улыбка освещает самые глубины нашего откровенного разговора.

– И если ты извинишь меня за дерзость, тогда я еще не предполагал, что между нами возникнет такая невероятная химия… – И он делает забавные медленные движения руками, явно символизирующие соединение. – В горизонтальной плоскости.

Меня бросает в жар.

– Было выше среднего, да? Мне просто не с чем сравнить в последнее время.

Он запрокидывает голову.

– Было гораздо выше среднего. Это был секс уровня «выше ожидаемого».

– В-уровень? – спрашиваю я, ловя его намек на систему оценок в Хогвартсе[52]∗.

– В. Возможно, даже П. В любом случае, я считаю, что нет смысла время от времени встречаться с женщиной, с которой был Превосходный секс. Здесь должно быть либо все, либо ничего.

Я вздыхаю. Значит, не будет ничего.

– Тогда зачем ты мне написал на Фейсбуке?

– Чтобы быть на связи, конечно же.

– Как друзья?

– Да. Именно. Встретиться за коктейлем. – Он поднимает свой стакан. – Поговорить о книгах. Насладиться компанией.

– Но все это мы делали в прошлый раз. И смотри, чем все закончилось.

Он понимающе кивает.

– Да, все верно. В будущем нам придется следить за собой и не снимать одежду.

– Или, – говорю я, удивляясь тому, что собираюсь сказать, – мы можем просто посмотреть, что будет.

Дэниэл не соглашается.

– Нет, правда. Я не много встречаю женщин, с которыми у меня так много общего и которые настолько… – Он замолкает и не заканчивает фразу. – Когда ты уедешь домой, в свою семью, я останусь с носом. При таком сценарии мне будет очень больно.

Я понимаю, что он говорит это серьезно, поэтому не настаиваю, хотя и очень разочарована.

– Ок. Тогда в одежде. Однозначно.

– Так что этим летом мне не придется тихонько выбираться из разных Нью-Йоркских отелей, – шутит он.

Нет?

– Да, так нехорошо, – вру я. – К тому же мне не терпится услышать, что ты хотел сказать мне про флекстологию.

– Да? Не терпится? Я очень сильно этому рад, потому что у меня куча идей. Мой ноутбук уже взрывается от их количества. Может, нам будет удобнее углубиться в тему за столом?

Я думаю про красивое кружевное белье, скрытое под вязаным платьем в стиле casual, и украдкой вздыхаю.

– Конечно, давай углубимся, – произношу я максимально по-дружески. – Давай… поговорим о грамотности.

Мы берем свои стаканы и пересаживаемся за высокий столик между баром и бильярдом. Дэниэл достает лэптоп и показывает мне впечатляющего размера таблицу с названиями книг, для каждой из которых указаны авторские права, уровень сложности и основные темы. Около часа мы говорим о преподавании, читательских уровнях и литературных канонах. И все это время у меня на задворках сознания спорят два нейрона. Нейрон № 1 – просто дьявол. «Что за дела? Она же уже должна заниматься с этим чуваком сексом!» – кричит он.

А Нейрон № 2 не согласен: «Шшш… Все замечательно. Романтические отношения исчерпали бы себя за несколько месяцев, и, скорее всего, страдал бы не только он».

Нейрон № 1 раздражен: «Все впустую! Взгляни на него. Он же тянет на 8,5 из 10. Даже, может, на 9 из 10. И это по нью-йоркской шкале. В Пенсильвании это, считай, четыре тысячи».

Нейрон № 2 непреклонен: «Он слишком привлекателен. И слишком умен. Слишком рассудителен. Он может закрутить роман с кем захочет. Этот пусть лучше останется другом».

«Другом?! Разве не Шекспир написал: “Лучше заняться сексом и потерять, чем вовсе не заняться сексом?” – спрашивает нейрон № 1.

«И ты еще называешь себя библиотекарем! – отвечает нейрон № 2. — Тебе нужно немедленно заглянуть на полку 8.20».

– Мне нужно, – неожиданно говорю я вслух, – купить учебник по неврологии. – Два моих нейрона тут же замолкают. Дэниэл озадаченно смотрит на меня. – Прости. Наверное, у меня мозг отключился.

Он понимающе кивает, но, к счастью, не умеет читать моих мыслей.

– Я понял. Действительно, я перебрал с количеством информации. Но – веришь или нет – мне кажется, отсюда вполне можно начать. Посмотри: пять разных шкал, которые покрывают все выделенные тобой тематические области. Если мы сможем получить бесплатный доступ к этим книгам или найдем деньги на их покупку, этого будет достаточно, чтобы провести масштабную пилотную программу. Как только мы скажем об этом где-нибудь, независимые и частные школы в очередь выстроятся, чтобы принять участие.

– Проблема в том, что нам придется просить школы заплатить за электронные книги, из которых в 75 % случаев будет прочитана всего одна глава, – озвучиваю я проблему, не опуская при этом руки. – На это никто не пойдет. Не говоря уже о том, что мало где в школах есть достаточно электронных книг, чтобы осуществить мою идею. Получается, что нам доступны только самые богатые школы. Но, если мы не проведем тест в менее обеспеченных заведениях, как мы будем знать, сработает ли программа для необеспеченных детей?

Дэниэл хмурится.

– Может… – начинает и тут же осекается он. – Ты права. Городские школы бедны, и у нас уже есть сотня экземпляров «Алой буквы».

– Ни черта это не поможет никому! Ненавижу «Алую букву».

– Внимательно смотри, кому ты это говоришь, – улыбается Дэниэл. – В определенных педагогических кругах тебя могут заставить носить на груди красную букву Е как еретичку.

– Дэниэл, ты круто выглядишь, но я-то знаю, что ты такой же книжный задрот, как и все мы.

– Думаешь, я круто выгляжу? – оживляется он.

– Думаю, да.

– А ты хотела бы что-то крутое со мной поделать?

«Например, заняться сексом?» – спрашивает мой мозг.

– Как например? – спрашивает мой рот.

– Летом в Нью-Йорке вариантов великое множество. Но я подумал…

– Да?

– Та-дам! – Театральным жестом он достает из нагрудного кармана два билета. – Как ты относишься к бейсболу?

От удивления мои глаза готовы вылезти из орбит. Бейсбол – последнее, что было у меня на уме. Но сейчас, обдумывая этот вариант, мне трудно представить себе что-то более подходящее для этого великолепного солнечного дневного вечера. Вместе с этим умным, интересным и очень привлекательным мужчиной мы пойдем на стадион и будем сидеть вместе, пить светлое пиво и есть хот-доги. Я наконец-то начала понимать своего доброго ангела и причину, по которой нам с Дэниэлом лучше остаться просто друзьями. Я еще не разведена, и маленькая, глупая, бестолковая частичка меня не хочет развода. Получается, я несу за собой целый сундук своего брака. Сексом я могу заняться с кем угодно. А с таким достойным человеком, как Дэниэл, дружба представляется более подходящим вариантом.

– Мне кажется, что бейсбол – это отличный повод посидеть на солнышке с новым другом, – улыбаюсь я.

– Тебе очень пойдет бейсболка. – Его глаза излучают радость, и я расплываюсь в улыбке. – Эми, я так рад, что познакомился с тобой.

– Я тоже, – говорю я пересохшими губами.

– Знаешь, мне уже давно не хватает друзей. Но когда ты один воспитываешь подростка и много работаешь с детьми, возможностей для социализации практически не остается. И вот откуда ни возьмись ты со своей мамспрингой…

– Ее не существует. Это просто слово, которое выдумал журнал, чтобы продать тираж.

– И вот откуда ни возьмись – ты со своей мамспрингой, – повторяет он, словно не слыша меня. – И ты любишь детей и книги, и с тобой невероятно легко говорить. И ты любишь бейсбол!

– Я не люблю бейсбол. Вернее, я, может, и люблю его, но я об этом не знаю, потому что ни разу не смотрела игр. Но я люблю делать что-то новое. Особенно на улице в такой замечательный день. И особенно – с тобой», – про себя добавляю я.

– Этого уже достаточно! Я куплю тебе арахис и попкорн. Вернее, или арахис, или попкорн. Я все-таки школьный учитель. Не будем сходить с ума.

– Не будем, – улыбаюсь я.

На цокольном этаже торгового центра на Пятой авеню располагается чайная, куда женщины заходят пообедать запрещенными рисовыми шариками с креветками и тефтелями из рукколы и другими вкусными, но совершенно несытными блюдами. Благодаря выделенному журналом бюджету мы с Мэттом приходим сюда уже в третий раз с момента моего возвращения в Нью-Йорк. Это место забито под завязку сотрудниками медийных компаний, которые с готовностью платят доллар за каждые десять калорий. Иногда, возвращаясь в офис журнала, я покупаю гигантский уличный крендель с горчицей и наконец наедаюсь.

Пока я поглощаю кашу из семи злаков с морской капустой за 24$, Мэтт говорит, что создал для меня в Пинтересте[53] целую подборку потенциальных кандидатов для свидания.

– Ого! – восклицаю я. Теперь я уже достаточно хорошо знаю Мэтта, чтобы на данном этапе не тратить время на обсуждение того, насколько это странная затея. – Можно взглянуть?

Он передает мне телефон, и я вижу море привлекательных мужских лиц, но все они в возрасте от тридцати пяти до пятидесяти.

– Мэтт, – серьезно говорю я, – ты же сам видишь, что эти мужчины слишком стары для тебя.

Мэтт чуть не давится микроскопическим морским огурцом.

– Эти мужчины? Для меня? Нет. Я уже занят. Я имел в виду тебя.

– Аа. – Я пытаюсь сосчитать, сколько привлекательных мужчин Мэтт мне нашел. Несколько однозначно сексуальны. Что плохого в том, что я схожу на свидание с одним из них?

– Ладно, Эми, перестань. Давай серьезно.

– Очень жаль, потому что мне неинтересно встречаться с тотальными незнакомцами, которых выбрал для меня человек, которого я знаю две недели.

Мэтт пожимает плечами и откладывает телефон. Я немного разочарована – он так легко сдался. Может, я все же захочу еще раз увидеть эти фото снова? На всякий случай?

– Ладно, – сдается он. – Тогда какой план на лето? Тот библиотекарь, про которого ты рассказывала?

– План на лето, – пристально смотрю на него я, – сторожить квартиру твоей начальницы, пока она не вернется, выбирать книги для моей читательской программы, писать авторам и просить у них разрешения бесплатно использовать отрывки из их произведений. И читать вот эти книги, – я открываю приложение «Litsy»[54] и показываю ему огромную виртуальную полку из непрочитанных книг.

– Здесь же, наверное, книг тридцать.

– Да. И это еще не все, – с улыбкой смотрю на него.

– Знаешь, когда у тебя столько книг, нужен человек, который поможет их разложить по полкам. Кто-то типа… красавца-библиотекаря?

– Если хочешь знать, я уже с ним встречалась. Мы решили остаться просто друзьями.

– Он оказался не таким красавцем при ближайшем рассмотрении?

– Ох, если бы. Чем ближе, тем лучше – высокий, брюнет, красавец. Корейский Хитклифф[55], библиотечный бог секса, папа, которого я бы хотела… Ну, ты понимаешь. Его внешний вид сопоставим со вкусом шампанского с трюфелями.

– Ого. Тогда почему же ты с ним не… ну, ты понимаешь…

– Если честно, – вздыхаю я, – я бы очень хотела и как можно скорее. Но он предложил только дружбу из-за того, что я далеко живу, на мамспринге и все такое. И он, скорее всего, прав. Потому что он не просто красавчик. Он очень обходительный и любит читать почти так же сильно, как я, и у нас столько общих интересов и ценностей…

Я вспоминаю, как легко мне было общаться с Дэниэлом, как незаметно и ненавязчиво он вытянул из меня большую часть моего прошлого за время игры в бейсбол. Как я вдруг рассказала ему о том, как ушел Джон, и про самые тяжелые моменты после этого, и как он отвернулся от бэттера[56]∗ в самый ответственный момент, посмотрел на меня с теплотой и сказал: «Эми, ты крепкий орешек, что все это выдержала». И от того, как он посмотрел на меня – со смесью поощрения и нежности, я почувствовала себя настолько глубоко понятой! В тот момент нас связало что-то опасно волшебное.

– Если мы просто поплывем по течению, расставание в конце лета станет тяжелейшим ударом.

– Хмм, то есть вы просто защищаете себя от переживаний? – хмурится Мэтт. Я киваю. – Но при этом все равно будете встречаться и проводить вместе время?

Я снова киваю. Мэтт строит гримасу.

– Что?

– Думаю, тебе лучше все же взглянуть на ту мою доску в Пинтересте.

– Мне не нужны свидания. Мой график расписан под завязку, а теперь у меня есть целых два новых друга, с которыми я могу встретиться, если мне захочется общения, – и я склоняю голову к нему, моему другу № 1. – Плюс мне очень понравилось то комбинированное занятие по йоге-пилатесу, на которое ты меня записывал, и я однозначно собираюсь туда ходить пару раз в неделю. И еще хотела добавить велотренажер – спин-класс. Они же еще существуют? Помню, обожала эти занятия до того, как появился Джо.

Мэтт берет меня за руку, проникновенно смотрит мне прямо в глаза и делает театральную паузу.

– «Flywheel»! – торжественно говорит он с придыханием, словно раскрывает мне секрет вечной жизни.

– Это теперь так называют спин-классы?[57]∗

Он презрительно фыркает.

– «Flywheel» – это гораздо больше, чем спиннинг. Это и музыка, и свет, и конкуренция, и вызов самой себе. Это фитнес-сенсация, которая изменит тебя изнутри и снаружи. – Его голос затухает, а тон становится почти благоговейным. И вдруг он почти срывается на крик: – Сегодня есть урок! В 18.30! – Замолкнув на мгновение, он тут же щелкает пальцами: – Нам нужно купить тебе обувь.

– Мне не нужна обувь. Я надену кроссовки.

– Обувь и защиту.

– Это что, какой-то контактный тренажер?

– Быстрее. Доедай свою баланду. Мне нужно вернуться в офис к двум, так что у нас всего час на покупки.

Я жадно заглатываю щедрую порцию авокадо размером с половину чайной ложки и дикий рис. Пока я ем, Мэтт что-то яростно строчит в телефоне.

– Чем ты там занимаешься?

– Веду живую трансляцию мамспринги, – беспечно отвечает он.

Я закатываю глаза.

– Кому интересен мой фитнес? Никому!

– Да? Если бы! – Он показывает мне экран. – Кликни на хэштег.

Я кликаю и вижу: люди обсуждают #мамспрингу. Особенно много комментариев о том, как она им нужна.

– Ну надо же!

– Люди заговорили. И им нужна мамспринга. Ты начала тему, теперь мое дело – поддерживать ее.

Мы с Мэттом бежим в спортивный магазин рядом с его офисом. Там – километры суперсовременного спандекса и нержавеющей стали и множество зеркальных поверхностей. Мэтт усаживает меня в отделе обуви и рявкает консультанту:

– Велотуфли Shimano, размер 37, – и говорит мне: – Я сейчас. Какая у нас ситуация со спортивными лифчиками?

Я улыбаюсь: наконец-то! Есть хоть один предмет гардероба, в котором я уверена.

– В этом отношении я полностью прикрыта. – Я поднимаю вверх большие пальцы обеих рук, надеясь произвести нужное впечатление. Если быть честной, до приезда в Нью-Йорк я только их и носила.

Мэтт возвращается через пару минут. Я как раз успела влезть в низкие велотуфли с жесткой подошвой. В руках у него – куча вешалок с эластичными серыми и черными изделиями.

– Как ощущения? – спрашивает он, кивая на туфли.

– Как в странных велотуфлях. Но они мне подходят. Напомни еще раз, почему я не могу пойти в обычных беговых кроссовках?

– Ну, во‐первых, они будут соскальзывать с педалей. Во-вторых, в этих ты будешь выглядеть лучше. Ты же не возражаешь, если в сайкл-студию придет фотограф?

Я сверлю его взглядом.

– Вообще-то я возражаю. Я не забиралась на велосипедное сиденье с тех пор, как протолкнула через узкий родовой канал огромную голову сына. Мне нужно несколько занятий на акклиматизацию.

Он машет рукой в знак согласия.

– Тогда сделаем съемку на следующей неделе, как освоишься, а сегодня ограничимся Твиттером и Снэпчатом. Снимай обувь, заплатим, и мне нужно бежать в офис, пока автоответчик Талии не взорвался. По дороге к кассе выбери бутылку для воды, – показывает он на стойку со спортивными бутылками цвета металлик.

– Я что, буду прыскать водой себе в рот на ходу, как гонщик Тур-де-Франс?

– Было бы хорошо, – улыбается Мэтт. – Отличный бы вышел кадр.

На кассе я предлагаю ему оплатить экипировку из своих денег. Джон как раз перевел мне на прошлой неделе стоимость обучения детей за прошлый семестр. Но Мэтт оттесняет меня от кассы.

– Во-первых, если ты увидишь сумму, у тебя кровь из глаз потечет, – говорит он, доставая корпоративную кредитную карту. – А во‐вторых, я еще не исчерпал лимит бюджета, выделенного на мамспрингу.

– Но…

– Прежде чем ты ввяжешься со мной в спор, который все равно неизбежно проиграешь, давай договоримся, что мы сделаем отличные фотографии, на которых ты будешь пробовать различные фитнес-классы и… еще некоторые другие активности. – Я подозрительно прищуриваюсь на последней фразе, но он не обращает на меня внимания. – Хэштег мамспринга в тренде, как ты могла заметить. Это один из тех редких моментов, когда статья может положительно повлиять на продажи или как минимум повысить нашу популярность. Это уж точно стоит парочки отводящих пот топов.

– Но…

– И я же еще не благодарил тебя за содействие моей карьере? И не советовал заткнуться и быть благодарной за вот это все?

Я смеюсь, сдаюсь и позволяю ему заплатить. Пока кассир проводит его карту, я прокручиваю в голове наш разговор.

– Какие еще некоторые другие активности? Танцы на пилоне?

Мэтт смеется.

– Я тебя умоляю. Этим уже никто не занимается.

– Я уверена, что стриптизерши – еще как!

– Логично. Но я думал про свидания.

– Что ж, – вздыхаю я. – Наверное, можно попробовать, если ты считаешь, что среди тех мужчин есть кто-то перспективный.

– Прекрасно, прекрасно, – кивает Мэтт. Он берет пакет с экипировкой, и мы выходим. – Но, может, ты согласишься немного расширить выборку?

Мне становится любопытно.

– А в чем смысл? Если у меня все сложится с тем, кого ты выберешь, я буду с ним встречаться. А если нет, у меня нет цели купить детям отца.

Мэтт ведет меня по оживленному тротуару.

– Есть и другие причины для свиданий, кроме охоты на мужа.

– О, и ты туда же.

– Это весело. И можно продать побольше журналов.

Я воздеваю руки. И да, возможно, я слишком легко сдаюсь.

– Ладно, хорошо. Пара-тройка свиданий. Но ты сам выбираешь мужчин и обо всем договариваешься и решаешь, что я надену. Я только прихожу на место. Понятно?

– Совершенно понятно. Пара свиданий в неделю до подписания тиража в печать. Спасибо, Эми. Ты просто душка.

– На это я не соглашалась, я сказала…

– И я напишу, где сегодня будет спин-класс. Значит, мы с моей новой подружкой Эми затусим сегодня на «Flywheel». У тебя взорвется мозг.

– Мэтт…

– Мамспрингааа! – кричит он, поворачивается и уходит в офис, оставляя меня на улице в раздумьях, а не подписалась ли я только что на мамагеддон.

Глава 12

Дорогая мама,

ты не поверишь, но вчера, после первого рабочего дня, я пошла в библиотеку и взяла «Повесть о двух городах». И ты права: мне жутко понравилось! От этой книги невозможно оторваться. Всю дорогу я болела за Лос-Анджелес, но когда в конце победил Чикаго, я была этому очень рада.

Шучу. Мы ходили в кино на «Форсаж» с Тринити и Брайаном. У Брайана появился друг – очень симпатичный. И зовут его так, как обычно зовут богатых парней: Далтон. Он ходит в католическую школу и, очевидно, очень успешен в спорте. Брайан и его тренер по футболу пытаются уговорить его, чтобы он снялся с игр на целый год, а в выпускном классе играл за нашу школу. И пока Брайан разговаривал со знакомыми парнями, Далтон отвел меня в сторону и спросил, что я на самом деле думаю об этом, и я сказала ему правду: что у нас отличная школа и что если он готов прилагать усилия, то за два года получит прекрасное образование. Но если человек настроен трудиться, есть и много других мест, где можно получить образование ничуть не хуже. Я сказала ему, что если он хочет играть в футбол, пусть играет, а не жертвует целым годом, просто чтобы порадовать богатых дяденек.

Он сказал, что богатые дяденьки очень настойчивы. Что они приглашают его на разные вечеринки, знакомят с красивыми девушками из частной школы. Я сказала ему, что мы, красивые девушки из частной школы, на самом деле очень скромны и только и делаем, что учимся. Еще я сказала, что если он хочет серьезно заниматься спортом и после школы, то было бы правильнее отказаться от вечеринок и сконцентрироваться на учебе и тренировках. Он предложил мне заниматься и делать уроки с ним вместе. И в этот момент вернулся Брайан.

Это был замечательный вечер. Я уверена, что Далтон останется в своей школе, и это, наверное, правильное решение. Но тем не менее как же приятно убедиться, что в этом мире есть и другие парни, кроме тех, кого я уже знаю. Возможно, настанет день, и я познакомлюсь с мужчиной, который не додумается вести меня на «Форсаж».

Мечтать не вредно, да?

С любовью,

твоя дочь Кори, всерьез задумавшаяся, не начать ли играть в футбол (из-за Далтона).

Да, у меня два новых друга, и Лина с Талией всегда на связи, и я в городе, который никогда не спит и всегда готов составить компанию. Но все же то, что я буду неделями жить одна в квартире Талии, не дает мне покоя. Это не мой дом. Вокруг – не мои вещи. Это не моя жизнь.

На первой неделе я слишком часто писала Кори, каждый вечер звонила Джону, за ужином звонила по видеосвязи Лине или Талии, лишь бы мне не пришлось есть в одиночестве. Но вчера вечером Лина сказала, что ее пригласили выступить на родительском собрании, Талия ужинала с рекламодателями, а Джон и Джо везли Кори и Брайана в кино. И вот сегодня я пришла домой с третьей тренировки «Flywheel» – обессиленная, потная, накаченная эмоциями, и мне еще никогда не было так одиноко.

До тренировки люди Мэтта забрали мой хвостик в высокий пучок, нанесли стойкую косметику, а затем пришла фотограф и снимала меня на велотренажере, как будто я занимаюсь вместе с группой. Группа действительно выполняла тренировку, пока я позировала. Для всех я вдруг стала объектом интереса и любопытства. Я даже почувствовала себя немного звездой.

Возможно, «Flywheel» – это действительно «фитнес-сенсация», но оформлено это действо очень по нью-йоркски: рельефные до неприличия инструкторы в гарнитурах, как у поп-звезд, включают нам музыку, которая доберется до моего родного города не раньше, чем года через три. В переполненном стадионе, по которому мы «едем», тренер говорит нам, обливающимся потом, что мы суперзвезды, и я чувствую себя красивой, сильной и непобедимой. Но сейчас, в пустой квартире Талии, где без нее все опустело, я чувствую себя чужой.

Насыпаю себе в миску кукурузных хлопьев и начинаю крутить ментальные педали у себя в голове. Мне нужно принять душ и спуститься в маленький уютный итальянский ресторанчик, сесть за барную стойку и съесть ньокки[58]. Да, я буду одна, но я могу взять с собой книгу. Если я все проделаю уверенно, никто ничего не подумает.

Но вместо этого я просто заливаю хлопья молоком. Я не тот человек, который может излучать уверенность, одиноко сидя в ресторане в пятницу вечером. Я тот человек, который съест хлопья и заснет на диване в девять вечера прямо в пропитавшейся потом спортивной форме. То же самое я могла бы делать и в Пенсильвании – начинаю ругать себя я. Да хоть в Антарктиде! Мне нужно жить на полную! Это же мамспринга, так?

Открываю ноутбук. Отправив в Твиттер мой первый нарядный снимок «после», Мэтт сформировал целый пул вероятнее всего сумасшедших мужчин, которые просят мои контакты, желая встретиться. Он попросил каждого из них прислать свежую фотографию или ссылку на их профиль на сайте знакомств, чтобы затем передать мне. Также ему писали постоянные читательницы журнала, желающие познакомить меня со своими неженатыми друзьями. С ними он проделал то же самое. В результате на Пинтересте образовалось целое портфолио мужчин, которым я могу поставить лайк или дислайк. Мэтт сказал, что это как если бы у меня было личное приложение «Bumble» [59].∗

– Что такое «Bumble»?

В ответ Мэтт лишь вздыхает.

Я не открывала эту доску на Пинтересте с тех пор, как Мэтт мельком показал мне ее в чайной. Мне было страшно, что от одного взгляда на этих мужчин я расстроюсь. Дело в том, что с тех пор, как Джон ушел, меня тошнило от одной мысли о свиданиях. За исключением красавца-библиотекаря я не встречала ни одного мужчины, который вызвал бы у меня желание с ним встретиться. В первый раз, когда после ухода Джона Лина подняла тему свиданий, я убежала в ванную, заперлась там и долго плакала. Тогда я все свалила на ПМС и страх, но, подумав, предположила, что свидание с кем-то кроме Джона означало бы, что наше с ним расставание совершенно реально, а тогда я не могла этого принять.

Но сейчас все иначе. Теперь мне нужно прожить наше расставание, сделать его максимально реальным, если я действительно хочу продолжать свою жизнь. Поэтому я открываю секретную доску на Пинтересте, которой со мной поделился Мэтт, и начинаю смотреть.

И то, что я вижу, потрясает меня. За три года мне не захотелось встретиться ни с кем. Но здесь, в Нью-Йорке, живут мужчины, мимо которых невозможно пройти. Все двадцать человек, которых отобрал для меня Мэтт, выглядят в высшей степени пригодными. Он дал ссылки на их аккаунты в Фейсбуке, и я вижу докторов и адвокатов, художников и поэтов, персонажей с Уолл-стрит – во всевозможном разнообразии культур, телосложений и рас. На фото они взбираются в горы, ныряют с аквалангом и обнимают милейших младенцев.

Первый этап отбора – самый легкий. Я исключаю из выборки мужчину с четырьмя маленькими детьми. Скорее всего, он прекрасный человек, но его кандидатура противоречит духу мамспринги. Во вторую очередь исключаю кандидата, чьи политические взгляды и формы их проявления совершенно не совпадают с моими. Далее я говорю «нет» мотоциклисту на «Харлее» без шлема: если бы я хотела стать молодой вдовой, то могла бы просто задушить Джона во сне. Следующий отказ – мужчине, который явно переборщил с оранжевым спреем на лице. Теперь остаются шестнадцать привлекательных трудоустроенных претендентов, которые горят желанием со мной встретиться. Я чувствую, что попала в шоу «Холостячка» для тех, кому за…

«Слишком много отличных вариантов», – безо всяких предисловий пишу я Мэтту.

Он, скорее всего, до сих пор в офисе, потому что тут же отвечает:

«Выбирай троих. Жизнь коротка».

Я читаю и смеюсь.

«Это же мужчины, не мороженое».

«Я понимаю».

Шлю ему смайлик и спрашиваю, как же мне выбрать.

«Назначь каждому рейтинг: 1, 2 или 3. Далее пробуй договориться о свиданиях со всеми, кто имеет рейтинг 1. В зависимости от результата поймешь, кто войдет в заветную тройку».

«Ого. Как быстро ты все придумал».

«Был опыт».

«Ты что, пристраиваешь одиноких мам?»

«Может, займусь когда-нибудь».

«Я дам тебе рекомендацию».

Молчу минуту и пишу опять.

«Кого записывать в 1 – хороших людей или красивых?»

«Как хочешь. На твоем месте я бы выбирал красивых. С хорошими сможешь познакомиться и в Пенсильвании, а в Нью-Йорке надо получать удовольствие».

«#мамспринга!»

«#мамспринга!»

Снова смотрю на экран. Мужчина-пианист – однозначно интересный вариант, я всегда хотела встречаться с музыкантом. Достаточно вообразить, какие у него красивые пальцы… И красавчик с Уолл-стрит тоже подойдет, потому что он чересчур привлекателен. И еще тот, молодой, с умопомрачительными глазами, у кого любимая книга – «Любовь во время чумы»[60]. И мужчина в годах, который похож на смесь Гарри Босха[61] и Уолта Лонгмайра[62]. Еще однозначно археолог – из-за Индианы Джонса. И так далее и тому подобное. Я ставлю и ставлю оценки.

В конце концов у меня остается семь кандидатов. Открываю пиво, которым буду запивать хлопья, наливаю его в бокал – как делают по-настоящему стильные люди, и начинаю рассылать короткие сообщения. Благодарю каждого за то, что написали Мэтту, и говорю, что планирую несколько свиданий в рамках проекта #мамспринга. На мой взгляд, таким образом я четко доношу до них мысль, что все это несерьезно. Спрашиваю их, будут ли они свободны в течение следующих пары недель и готовы ли они встретиться и сделать несколько фото для журнала. Добравшись до дна бокала, я поговорила со всеми семерыми. Меня охватывает радостное предвкушение. Я наполняюсь надеждами. И у меня кружится голова.

И когда один из семерых, финансовый аналитик, через час спрашивает меня, не слишком ли скорой мне представляется встреча завтрашним вечером, я преисполняюсь самодовольством.

Лина: Как оно было с денежным мешком?

Эми: Прекрасно.

Талия: А сам-то он прекрасен?

Эми: Хм. Ну, да. Очень симпатичный. Думаю, мог бы рекламировать нижнее белье. Был в костюме, который выглядел на тысячу долларов. Правда, я не особо разбираюсь в костюмах. Водил меня в ресторан, куда ходят исключительно люди в костюмах за тысячу. Я даже побоялась, что меня кто-нибудь попросит надеть на голову бумажный пакет, чтобы не нарушать дресс-код.

Лина: Ха-ха! «Мэм, вы не могли бы на несколько часов сокрыть от нас ваш безобразный внешний вид? Нам важно заботиться о наших гостях».

Эми: «О наших гораздо более привлекательных гостях». А мой кавалер бы ответил: «Она не возражает. Она из тех, у кого красота – внутренняя».

Талия: Ты бы лучше вообще-то позаботилась и о внешней красоте тоже. Я немалую часть августовского бюджета извела на эту твою внешнюю красоту. Ты хоть за бровями следишь? Он оценил твои волосы?

Эми: Да. Он сказал, что во мне его привлекли волосы. На первом свидании такое, конечно, не стоит произносить. Я же не сказала, что выбрала его за зубы.

Лина: У него красивые зубы? Это немаловажно.

Эми: У него зубы, как в рекламе. Аккуратные ряды жемчужин, освещающих своей белизной все окружающее пространство.

Лина: Значит, он очень дисциплинирован в плане гигиены.

Эми: Я бы сказала, что речь уже не о дисциплине. Больше похоже на смысл жизни.

Лина: Что-то вроде Божьего призвания?

Талия: Как его зовут?

Эми: Дилан.

Талия: ДИЛАН, ЭТО БОГ. ПОЙДИ И СДЕЛАЙ ОТБЕЛИВАНИЕ ЗУБОВ.

Эми: Скорее всего, так и было. Во всяком случае, его зубы гипнотизируют, от них не оторваться. Думаю, это из-за них я заказала второй мартини.

Лина: Талия, ОНА ЗАКАЗАЛА ВТОРОЙ МАРТИНИ.

Талия: Не кричи. Только Гласу Божьему дозволено писать заглавными буквами.

Лина: Талия, она заказала второй мартини.

Талия: ПРИКИНЬ? Ты переспала с ним, Эми Байлер?

Эми: Нет. Но сдерживаться было тяжело.

Лина: Она снова все делает не так. Пытается сдерживаться.

Талия: О чем и речь! Я знаю!

Эми: Он выглядел сногсшибательно, ресторан был отличный, и он даже несколько развлек меня рассказами про то, как он путешествует по всему миру и выдает кредиты от МВФ. Но…

Лина: Что?

Эми: Глубоко внутри он мудила. Еще же допустимо использовать это слово?

Талия: Допустимо, но только в переписке с людьми нашего возраста.

Лина: Я никогда не произносила слово «мудила».

Эми: Это потому, что ты никогда не встречалась с мудилами. Ты была замужем за Богом.

Лина: Бывали дни, когда я чувствовала, что Бог и есть это слово.

Талия: Ого. Дай нам потом как-нибудь знать, сколько еще монашек горят в аду, Лина.

Лина: Можно подумать, ты своими глазами не увидишь.

Талия: Я уже в аду. Ад – это лето во Флориде.

Эми: Ад – это когда понимаешь, что красавец мужчина с белыми зубами – мудила только после второго мартини. Все время с тех пор, как нам принесли горячее, и до тех пор, пока я не сбежала в такси, я сдерживала себя, чтобы не сказать ему, насколько высокомерно он себя ведет. А вел он себя так, словно самолично изобрел микрозаймы. А еще он меня спросил, читала ли я последнюю книгу Малкольма Гладуэлла[63] (а я ее читала), и даже после того, как я об этом сказала, он мне пересказал всю книгу практически дословно. Типа, даже если я ее читала, поняла ли я ее так, как может это сделать только Дилан.

Талия: Ой. Малкольм Гладуэлл.

Эми: Прикинь? Я работаю в библиотеке! Копай глубже, придурок.

Лина: Вы там в своем Нью-Йорке вообще зажрались. Я считаю, ей надо было с ним переспать. Я бы так и сделала, будь он женщиной.

Эми: Я бы лучше переспала с женщиной.

Лина: У тебя есть для этого все возможности.

Талия: Нет необходимости менять команду. Кроме Дилана есть столько мужчин. Мэтт мне прислал сегодня фотки тех, кто с кубиками. Так что Эми завалена предложениями. Когда у тебя следующее свидание, Эмич?

Эми: Вздох. Завтра вечером.

Талия: Отлично.

Лина: Два свидания за три дня? Эми, ты тигрица.

Эми: Ррр. Он доктор и ведет меня в какой-то пафосный ресторан с звездным шеф-поваром, про которого я никогда не слышала. Мы немного попереписывались, и я настроена оптимистично. У него нет короны на голове, он сказал, что, судя по моему рассказу, у меня замечательные дети, а значит, я и сама, скорее всего, замечательная. Просто восторг!

Талия: Ох уж эти доктора…

Лина: По крайней мере, вкусно поешь.

Эми: Именно! Вчера вечером я начала с устриц, продолжила дыней с прошутто, затем были гребешки, а на десерт – наивкуснейший лимонный пирог. Не говоря уже о двух весьма крепких мартини.

Лина: И после всего ты не ему не дала? Талия, посмотри на нее.

Талия: Настоящая принцесса.

Эми: Девочки, поверьте мне, я поступила правильно. Иначе по ходу дела я бы только и думала, как бы не отколоть ему зуб.

Талия: Совет профессионала: если откалываются зубы, что-то ты в сексе делаешь не так.

Лина: Не суди ее строго, Т. Эпоха, когда у нее был регулярный секс, давно канула в лету. Тогда еще в ходу были деревянные дубинки.

Эми: Народ, я вас перевожу на беззвучный режим.

Талия: Давай. Мы и без тебя над тобой постебемся.

Эми: Спокойной ночи, злыдни.

Лина: Спокойной ночи, ваше величество.

Вернувшись с «Flywheel» в следующий раз, я принимаю душ, надеваю красивое серое платье-макси с глубоким вырезом на грани непристойности и выхожу за дверь. Больше никаких хлопьев на ужин. Сегодня я позволю себе дерзость отправиться в ресторан, о котором прочитала в свежем «The New-Yorker». Это место, в котором «в тажине[64]∗ и миске оливок собраны все акценты современной нью-йоркской кухни».

Столик у них забронировать невозможно, поэтому я готовлюсь часами томиться у барной стойки. Но когда я говорю, что мне нужен столик на одного, хостес[65] вдруг обнадеживающе улыбается. Оказывается, здесь открытая кухня и все сидят за широкими общими столами из искусственно состаренного дуба, а администратор старается, чтобы ни один стул не остался незанятым. Я оказываюсь между громкой компанией из пяти инвестиционных банкиров и парочкой на свидании. Слушать их разговоры оказывается настолько интересно, что я сильно затягиваю процесс выбора блюд, и, когда официант подходит во второй раз, я просто прошу ее заказать за меня.

– О! Отлично. Пожелания?

В ресторане расслабленная, домашняя атмосфера и гуманные цены. «Второй Марокко» – так назвал его журнал.

– Я ничего не боюсь. Готова заказать ваш лучший салат, ваше любимое горячее и бокал напитка, который идеально подойдет к каждому из блюд.

Посмотрите-ка, как я бросаюсь деньгами направо и налево, словно наследница нефтяной империи. Хотя бы один раз я могу это сделать без угрызений совести, потому что Джон предложил купить детям новые ботинки для школы, а они стоят, как два таких ужина.

– У меня сотни любимых блюд, но я постараюсь. Или, знаете, – она отводит взгляд и наклоняется ко мне, – шеф может приготовить для вас что-то особенное, если я передам ему ваши слова.

Я краснею. При слове «шеф» головы сразу трех банкиров поворачиваются в мою сторону.

– Это было бы замечательно. Я уверена, что в любом случае останусь довольна.

– Я прослежу за этим, – говорит она и украдкой мне подмигивает.

Мужчина, у которого свидание, машет ей и окрикивает так громко, словно она не рядом, а в нескольких метрах. Она забирает у меня меню и поворачивается к моим соседям. Я достаю электронную книгу со скаченной как раз для таких торжественных случаев Энн Пэтчетт[66]. Я не разбрасываюсь ее книгами, но это место и мой первый опыт ужина в одиночестве стоят того.

Повествование мисс Пэтчетт вскоре сопровождается очень нежным на вкус белым вином и салатом из сладкой свежей моркови, поджаренного до хрустящей корочки нута, мяты и умеренно острой заправки из меда и уксуса. Я съедаю абсолютно все и, положив в рот последний горошек, жду момента, когда мои соседи по столу сконцентрируются на своих блюдах, поднимаю тарелку к губам и бесстыдно слизываю с нее последнюю капельку липкой острой заправки. Опускаю тарелку и украдкой смотрю по сторонам, чтобы удостовериться, что никто меня не видел. Но меня заметили – и не кто-то, а человек с кухни, одетый во все белое. Он подталкивает шефа локтем, что-то говорит ему и показывает на меня.

Я отвожу взгляд, но шеф – крупный, лысый, татуированный мужчина, с которым я не хотела бы пересечься в темном переулке, откладывает тряпку, которой протирал стол, и выходит ко мне, подняв перегородку между кухней и залом.

– Значит, вам понравился салат, – говорит он мне с сильнейшим акцентом, который мне не знаком. Могу лишь предположить, что это какие-то периферийные районы страны.

Я краснею, но быстро решаю убрать с лица глупую улыбку. Во-первых, я больше никогда никого из них не увижу, а во‐вторых, я в самом деле прекрасно выгляжу в этом платье, что подтвердили неоднократные красноречивые взгляды инвестиционного банкира на десять лет меня младше.

– Понравился. И я надеюсь, вы приготовите что-то особенное в продолжение.

– Как вы относитесь к баранине?

– Очень хорошо.

– Вы торопитесь? – спрашивает он, бросив взгляд на людей, сидящих сбоку от меня. Они все замолчали и с интересом смотрят на нас.

– Совсем нет.

– Хорошо. Тогда идите садитесь сюда. – Он уже было повернулся и ушел на кухню, но остановился и усадил меня на барный стул за стойкой прямо перед собой. – Сегодня скучно – пришли сплошь робкие курицееды, прочитавшие обо мне в «Нью-Йоркере».

– И я прочитала про вас в «Нью-Йоркере».

Он улыбнулся.

– А я решил, вы просто зашли с улицы. Я сейчас налью вам серого вина.

Звучит ужасно, но я киваю и начинаю морально готовиться. К счастью, вино не серое, а розоватое с цитрусовым ароматом. Бутылка холодная, покрыта конденсатом, и моя официантка наливает второй бокал шефу, а он – щедрую дегустационную порцию ей. Все, что осталось в бутылке, ставят передо мной, чтобы скрасить мне время ожидания, пока он готовит.

Я забываю про свою книгу и смотрю, как он работает – тихо и расслабленно. Нередко он толкает своих помощников локтем – так он общается с ними, не говоря ни слова. Листки с заказами плывут мимо него со страшной скоростью – вижу, как одну за другой уносят пять тарелок с одним и тем же блюдом. Все они – точные копии друг друга. Оглядываюсь – банкиры заказывают еще вина, а парочка просит счет. Я продолжаю наблюдать и ждать. Время от времени шеф кладет передо мной на дегустацию маленькие ложечки с едой: одну оливку, полоску консервированного лимона, густой соленый томатный соус, который очень отдаленно напоминает итальянское рагу. Наконец, когда я уже потеряла счет времени и проголодалась, а бокал мой почти опустел, мне приносят тарелку.

На ней – кольцо из чередующихся четвертинок вареных яиц и миниатюрных тефтелей из баранины. Оно служит береговой линией томатному соусу со стручковой фасолью, на котором выложен ярко-зеленый соус тапенада[67]*. Рядом с тарелкой располагают маленький кувшин, в котором стоят жареные фаршированные сардины.

Я безмолвно смотрю на тарелку, а затем поднимаю взгляд на шефа. «Ешьте, сейчас же!» – торопит он меня. Я повинуюсь. Вкус феноменальный. Все имеет аромат какой-то незнакомой мне приправы с дымком, которую я никогда раньше не пробовала. А какой невероятно выраженный и полный вкус у томатов, петрушки, баранины и яиц! Сардины можно есть, как картошку-фри. Я беру вторую, макаю ее в соус, и шеф одобрительно кивает.

Он занят и почти не разговаривает со мной, пока я ем, но следит за тем, чтобы мой бокал не пустел, и постоянно подливает в него по паре сантиметров серого вина. И когда я доедаю последний кусочек кюфты и все сардины, он что-то говорит официантке, и через десять минут она приносит мне большой кусок гранатового пирога с розовой водой.

Я ем его из последних сил и расплачиваюсь. К этому моменту мне не очень приятно, потому что я перебрала с едой, но очень приятно, потому что я перебрала с вином. Я произношу какие-то невнятные и нелепые благодарности шефу и официантке и медленно, осторожно выхожу на улицу. Для меня время уже позднее, но для Нью-Йорка – нет. Все куда-то идут, встречаются, целуются – быстро, мимоходом или долго, радуясь встрече и не смущаясь прохожих. Я думаю, что тоже хотела бы встретиться с кем-нибудь и долго целоваться. Я бы хотела куда-то идти. Не домой, к Талии, а на встречу с кем-то, кому я могла бы рассказать об этом сногсшибательном ужине, сером вине, полуизвестном, молчаливом, но эксцентричном шефе. Я не хочу впустую растратить эту идеальную комбинацию сытости и алкогольной интоксикации. Я хочу идти по длинному, бесконечному авеню и говорить, говорить, говорить до самого восхода солнца, потому что это – Нью-Йорк, а я – в отпуске, и жизнь так хороша… так невозможно хороша!

Само собой разумеется, я пишу Дэниэлу.

Глава 13

Дорогая мама,

признаюсь честно – это лето оказалось совершенно потрясающим.

Сначала самое важное: я бросила Брайана. Он надоел мне своими приставаниями. И вообще он не самый лучший парень. Я все сделала как положено – я написала ему, а потом еще позвонила, чтобы все проговорить. Я сказала ему, что это из-за того, что мне нужно сконцентрироваться на прыжках в воду. Он мне не поверил, и тогда я сказала, что это из-за того, что я не хочу с ним заниматься сексом. Он замолчал, а потом спросил, не лесбиянка ли я. Я сказала «возможно» – просто лучше это, чем сказать ему, что он вызывает у меня отвращение.

Это очень значимое событие, потому что теперь я могу больше времени проводить с папой. Оказывается, он очень классный человек. Это становится очевидно теперь, когда он немного успокоился и уже не так явно пытается купить нашу любовь. Он здорово умеет слушать и никого не оценивает, потому что он и сам накосячил по-крупному. Ему очень легко рассказывать, что я реально думаю – например, о парнях или о том, что мне не нравятся многие девочки из команды, или что иногда я чувствую себя нищенкой в школе, хотя я знаю, что мне повезло, что у меня есть чистая вода, обувь моего размера и контактные линзы. Когда я разговариваю с Линой или с друзьями, я хочу им понравиться, и поэтому я не всегда бываю с ними до конца откровенна. А папа считает, что мы с Джо – Божий дар этому городу и штату, какие бы глупости мы ни говорили.

А еще папа тащится по юности. Он говорит, что мне нужно проживать ее по полной, называть свои чувства и принимать их. Я ему сказала, чтобы он не волновался на этот счет. Он говорит, что неприятные эмоции пройдут быстрее, если я назову их и прочувствую. Я ему говорю: «Папа, добро пожаловать в мир знаний из мультика “Улица Сезам”. А он сказал: «У моего поколения не было возможности узнать про эти важные вещи» – сказал, что в том числе по этой причине он не смог справиться со своими проблемами. Это правда? Мне кажется, ты по большей части умеешь чувствовать. Наверное, у тебя не очень хорошо получается выражать гнев – ты никогда не ругалась на папу. А еще ты иногда занимаешь позицию жертвы, а потом вдруг отрываешься на мне без какой-либо причины или из-за какой-нибудь глупости. Например, когда я потратила автобусные деньги Джо на диетическую колу и сказала ему, чтобы шел домой пешком. Ему было десять лет, и идти было всего пять километров. Если бы ты разрешала мне пить диетическую колу дома, этого бы никогда не случилось.

В общем, если бы ты просто отвязывалась на папу и открыто злилась, нам с Джо было бы гораздо легче. Мы считали себя ужасными людьми из-за того, что так ненавидели папу поначалу. Лина говорит, что ты защищала нас от горькой правды. Но я думаю, что если бы ты сказала нам то, что он нам сказал этим летом – что он был нам стремным отцом и что все катилось под откос, и он делал тебя все более несчастной, – то нам было бы гораздо легче понять, что же произошло.

Не знаю. Я не пытаюсь тебя ни в чем обвинять. Просто говорю.

С любовью,

твоя дочь Кори, которая на этой неделе не прочитала ни одной книги, но зато посмотрела каталог «J.Crew» и ставит им две звезды за изобретательность при создании названий цветов свитеров.

Эми: Привет, уже поздно, но я все еще в строю. Хочешь где-то посидеть?

Дэниэл не отвечает. Я, как хищная акула, нарезаю круги по району Талии. Я не хочу возвращаться в квартиру. Не хочу надевать старую мягкую фиолетовую футболку, ложиться в кровать и читать, пока не засну. Я и так это делаю через день. Я хочу жить! Я хочу чувствовать вкус каждого кусочка жизни! Я хочу…

Дэниэл: Привет! Я в нижнем Ист-Сайде, заканчиваю ужинать со своими модными друзьями. Теперь мне нужен антидот от всех их стильных бород.

Эми: У меня даже нестильной бороды нет.

Дэниэл: В таком случае давай где-нибудь посидим. Ты в центре?

Эми: Буду уже через десять минут. Можешь оценить степень моего отчаяния?

Дэниэл: Скорее, степень твоей жажды. На Перл-стрит есть тематический бар в стиле города Перт со столиками на улице. Отправлю тебе карту и сам выдвигаюсь туда.

Я смотрю на телефон и не верю своим глазам. Неужели я только что… назначила свидание ради секса? Или это дружеский вариант? Понятия не имею, что это было, но в результате мы встретимся с Дэниэлом в баре с австралийской тематикой и столиками на улице! Это победа! Я прыгаю в такси, наплевав на все свои финансовые комплексы. Это слишком важная встреча, чтобы ехать на нее на метро, плюс уже поздно, а я обязательно потеряюсь на станциях на Манхэттене, а в Финансовом округе всегда так темно! Серийные убийцы будут крайне рады увидеть потерянную нетрезвую женщину из Пенсильвании. Кроме того, там есть улицы, выложенные брусчаткой. А от серийных убийц очень тяжело бежать по брусчатке. На такси – гораздо безопасней! Если, конечно, таксист не серийный убийца. Вроде же был какой-то фильм про это? Ой, мы уже на месте!

Я пытаюсь выбраться из такси и забываю заплатить. Водитель вежливо напоминает мне, что я не прокатала карточку. Я оставляю ему щедрые чаевые, чтобы компенсировать неприятные мгновения, которые каждый из нас испытал по свою сторону плексигласовой перегородки. Далее я осторожно вхожу в бар «Взрослая встреча» и стараюсь не сильно вдумываться в подтекст названия. Заказываю пиво «Victoria Bitter», но потом спохватываюсь и меняю его на лимонад с лаймом. Томлюсь у барной стойки, не спуская глаз с входной двери. Жду.

Через десять минут кто-то хлопает меня по плечу. Я подпрыгиваю чуть ли не на метр и поворачиваюсь.

– Черт возьми! Как ты меня напугал! Как ты вошел? – Передо мной стоит Дэниэл.

– Я давно жду тебя на веранде. Пойдем, вид – это единственное, что спасает это нелепое заведение.

Я иду за Дэниэлом вверх по лестнице, которую даже не заметила раньше. Он толкает дверь, и мы оказываемся на длинном узком балконе с очень узкими столиками. С места, откуда мне машет Дэниэл, открывается идеальный вид на первую башню Бруклинского моста, возвышающегося над улицами, машинами и более низкими зданиями на переднем плане. Одно из этих низких зданий – трехэтажное – украшено синей фреской с изображением того самого вида на мост, который оно и загораживает. Наверное, чтобы его могли оценить люди с улицы.

Мост освещен фонарями до самого Бруклина, несущие тросы утыканы красивыми белыми фонариками, а в ночном небе висят темно-фиолетовые облака.

– Какой чудесный вид! – восхищенно произношу я.

– А еще полная луна. – Дэниэл показывает в небо. – Теперь понятно, почему ты написала.

Я начинаю смущаться.

– Вообще-то, я написала, потому что сегодня лично для меня приготовил впечатляющий ужин шеф-повар, про которого на этой неделе писали в «Нью-Йоркере», и я умираю от желания кому-нибудь похвастаться.

– Потрясающе! Ну так вперед! – с энтузиазмом поддерживает меня Дэниэл.

И вместо того, чтобы тезисно рассказать ему про сардины, вино, маленькие ложечки для дегустации и пирог с розовой водой, я решаю даже не начинать.

– А еще я хотела провести время с тобой, – признаюсь я.

Дэниэл ласково улыбается.

– Я польщен. Ты очень вовремя написала. Получив твое сообщение, я вдруг понял, что в десять слишком рано завершать такой идеальный летний вечер.

– Точно! – чуть громче, чем нужно, говорю я. – Обрати внимание – именно так и должна проходить мамспринга!

– Что я слышу! Снова это слово, – смеется Дэниэл.

– И я начинаю иначе к нему относиться, – киваю я. – Когда повторяешь его много раз, оно перестает казаться глупым. Теперь мамспринга представляется мне вполне адекватным способом справиться с нагрузками материнства.

– А у пап она бывает?

– У одиноких пап – возможно, – задумчиво отвечаю я. – И у вдовцов. Но мужчинам, которые изредка соглашаются посидеть с собственными детьми, пока ты в кои-то веки выбралась на встречу с подругами, или ожидают благодарности за то, что засунули белье в стиралку, – нет, таким папспринга не нужна. Им нужно обрести связь с реальностью.

– Этим сейчас твой бывший муж занимается? Обретает связь с реальностью?

Я задумываюсь.

– Возможно. Я знаю, что он делает все, чтобы детям было сейчас хорошо и интересно, и, кажется, у него отлично получается. Джо на седьмом небе от счастья, потому что они с отцом с головой ушли в математику и науку, а Кори получает от него все, что просит, и наслаждается свободой. Будь я дома, ей пришлось бы работать гораздо больше и в гораздо менее приятном месте. Она не перечитала бы «Голодные игры» в четвертый раз и реже бы встречалась с друзьями по будням. Но Джон прав: передышка идет ей на пользу. Судя по ее весьма пространным сообщениям и рассказам, она обретает здоровый и нешаблонный взгляд на нашу семейную ситуацию.

– А ты? Каков твой взгляд на то, что сейчас дети не с тобой, а с твоим бывшим мужем, отсутствовавшим целых три года?

– Я даже не знаю, что и думать, – честно признаюсь я. – Он неплохой человек, но в свое время очень сильно меня ранил. Если бы у меня был волшебный шар, я бы спросила у него только одно: когда я вернусь, уедет ли он опять?

– А чего тебе самой хочется?

– Я не знаю. Наверное, мне хочется, чтобы он сделал так, как будет лучше для детей. Я хочу, чтобы они были счастливы. Проведя с ним целое лето, они, скорее всего, сильно к нему привяжутся, и я не перестаю ему твердить, что он за них в ответе. Но они и раньше были к нему привязаны, а он все равно уехал.

– А ты сама? Ты все еще привязана к нему?

Соврать или нет?

– В каком-то смысле – да. Наверное, да, – невесело улыбаясь, признаюсь я.

– Значит, ты надеешься, что он останется?

– Нет, – выпаливаю я. – Хотя да. Ради детей. Если он будет для них настоящим отцом. А если он снова вернется к эгоистичному и нестабильному поведению, то тогда, возможно, детям будет лучше без него. А ты что думаешь? Никудышный отец лучше, чем его отсутствие?

Дэниэл откидывается на стул.

– А никудышный муж лучше, чем чего отсутствие?

– Нет, – тут же отвечаю я, удивляясь собственной уверенности. – Последние три года это доказали. Без Джона жить было гораздо тяжелее, но я не скучаю по жизни с человеком, который с каждым днем становился все несчастнее и тревожнее. В конце концов я стала воспринимать его не как мужа и отца детей, а как еще одного ребенка, которого я родила.

– Если тебе от этого легче, я думаю, что этот тип мужчин постепенно исчезнет как вид.

Я смеюсь.

– Трахать их точно никто не будет, – выпаливаю я так громко, что парочки с соседних столиков вытягивают головы и смотрят на меня. Я затихаю и вжимаюсь в стул. – Ой. Все же я выпила слишком много серого вина.

У Дэниэла озорно заблестели глаза.

– Знаешь, думаю, Кори не единственная, кто этим летом наслаждается свободой и ни в чем себе не отказывает.

Я задумываюсь.

– Ну вообще-то, я сейчас изо всех сил себе отказываю. Потому что в прошлый раз, когда я выпила лишнего, мы… ну, ты сам знаешь.

– Спали вместе? – спрашивает Дэниэл.

Я кошусь на соседние столики.

– Да, я об этом.

– И занимались сексом, – добавляет он.

Я морщусь от стыда.

– Ты хочешь, чтобы я умерла от смущения?

– Нет! Совсем нет, – серьезно возражает Дэниэл. – Я просто… пытаюсь говорить обо всем честно. Чтобы воздух был чист и прозрачен.

– Я все же предпочитаю некоторую дымку. Конечно, не такую плотную, как в сериале «Холодный дом». Скорее, полупрозрачную, как у Диккенса в «Больших надеждах».

– Это очень похоже на Эми.

– А можно тебя спросить? – И я продолжаю, не дожидаясь разрешения: – Когда я тебе написала, ты подумал, что я зову тебя на перепих?

Дэниэл от удивления открывает рот.

– Я…

– Ага, значит, все-таки ты так и подумал! А как же тогда наше решение остаться друзьями?

Дэниэл быстро приходит в себя.

– Мы друзья. Я просто на секунду решил, что, может быть… А потом я понял, что я идиот и просто написал тебе ответ, – засмеялся он.

– В чем дело?

– После восьми лет латыни я уже не думал, что буду отклонять секс.

Я ничего не понимаю.

– Потому что на латыни существительные склоняются. Склоняются! Понимаешь?

– Если я сейчас засмеюсь, то только подкреплю твою привычку к нелепым каламбурам.

– Ты же обожаешь ее.

– Значит, если бы ты подумал, что я зову тебя на перепих, ты бы мне не ответил?

– Ну, во‐первых, мне не нравится этот термин – перепих. Звучит как слово из комедии с Эштоном Катчером года эдак 2002-го.

– Помню, что, когда я ни с кем не встречалась, Эштон Катчер тоже был одинок. А как это сейчас называется?

– Может, переспать? Мои ученики постоянно используют это слово. Насколько я понял, если секс был, но на выпускной вы вместе идти не собираетесь, то вы просто переспали.

– Ты хочешь сказать, что на выпускной мы с тобой не идем?

Дэниэл медленно кивает.

– Я бы с удовольствием пошел с тобой на выпускной, но к тому моменту тебя уже здесь не будет. Поэтому мне останется довольствоваться тем, что на следующем школьном собрании я сяду рядом с тобой.

– Только ботаны ходят на такие мероприятия.

– Значит, там и увидимся.

Я смеюсь. Какое-то время мы молчим, и я чувствую, что мое эмоциональное состояние выравнивается. Я смотрю на Дэниэла и снова восхищаюсь, насколько же он красив.

– Ты же живешь сейчас в Бруклин Хайтс? – спрашивает Дэниэл. – У меня пиво кончилось, и у тебя – что у тебя там было – тоже. Я бы мог проводить тебя домой.

– Через мост? – с надеждой спрашиваю я.

– Через мост.

Я в восторге от такой перспективы. Конечно же, я соглашаюсь, и мы выходим из бара и движемся по маленьким улочкам к началу моста. Отсюда вид еще прекраснее – высоченные арки, начинаясь у наших ног, уходят прямо в небо. Пешеходная дорожка проводит нас над водой, и даже в этот час нам составляют компанию бегуны, велосипедисты, влюбленные. Жители Нью-Йорка живут своей жизнью.

– Знаешь, а я дважды прочел «Голодные игры», – неожиданно признается Дэниэл.

– Да?

– И у меня есть своя версия, почему у Китнисс проблема с Питом. – Я молчу, не очень понимая, о чем речь. – У нее была изначальная предрасположенность к Гейлу. С ним она взрослела, его всегда любила. Для нее просто невозможно увидеть другого человека чистым, незамутненным взглядом.

– А еще она поначалу ведет себя, как стерва.

– Да, но при этом она завидная партия. Тем не менее он был бы гораздо счастливее с женщиной, у которой нет привязок к другому мужчине.

– И если бы ему не надо было биться с подростками не на жизнь, а на смерть, он тоже был бы счастливее.

– И это тоже. Просто я хочу сказать, что, когда мы молоды, очень тяжело правильно выбрать объект любви. Зато когда мы взрослеем, это уже становится императивом.

Какое-то время мы идем молча.

– Как тебе кажется, у меня тоже есть предрасположенность?

– К бывшему мужу? Да.

– Я стараюсь от нее избавиться, – честно признаюсь я, опустив взгляд. – Я решила, что пришло время подать на развод.

– Вы все еще женаты?

– Формально – да.

Услышав эту новость, Дэниэл какое-то время ничего не говорит. Я его понимаю. Каждый раз, когда я говорю, что мое замужество – формальность, это звучит все более подозрительно. Наконец он говорит:

– Тогда нам точно лучше остаться друзьями.

Я отвечаю не сразу. Столько всего витает в воздухе – какая уж там полупрозрачная дымка! Прожекторы на мосту, огни Бруклина и оставшегося у нас за спиной города сливаются в зарево, которое отражается в океане стали и стекла. От начала моста до квартиры Талии идти недолго. Мы преодолеем этот путь молча. У входа Дэниэл обнимет меня на прощание, и я останусь одна – в раздумьях и замешательстве. Но пока мы все еще на мосту и я пытаюсь вдуматься в то, что он сказал и что я сказала, стараюсь прочувствовать, что сейчас этот мужчина, от желания к которому меня трясет и от чьих поцелуев у меня подкашиваются ноги, находится так близко ко мне. Его я действительно могу однажды полюбить, если не буду очень, очень осторожна.

– Ты прав, – говорю я после очень длинной паузы. – Хорошо, что мы остаемся друзьями.

Через пару дней после нашей с Дэниэлом прогулки по мосту Мэтт представляет мне нового кандидата.

– Ты должна его заценить, Эмич, – говорит он, и я улыбаюсь тому, как быстро он перенял обращение Талии. – Он остроумный, симпатичный, хорошо зарабатывает и определенно испытывает к тебе интерес.

– А в чем подвох? Он беззубый?

– Хватит комплексовать! Посмотри на себя. Мы всего-навсего купили тебе пару новых лифчиков и убрали брови, проходит всего каких-то две недели – и ты уже распрямилась, улыбаешься, и уроки йогалатеса творят с твоей попой чудеса.

Я пытаюсь извернуться и увидеть свою пятую точку.

– А кажется, что ничего не изменилось.

– Перестань напрашиваться на комплименты, – улыбается Мэтт. – Просто поверь мне. Мамспринга работает!

Его слова заставляют меня задуматься. Я долго не хотела этого признавать, но он прав – она работает. С тех пор, как родились дети, я не чувствовала себя собой. Уже пятнадцать лет я не могу похвастаться, что хорошо себя понимаю. У меня нет времени додумать собственные мысли, нет возможности провести в ванной десять минут и накраситься, потому что кто-то обязательно стучит в дверь. Пятнадцать лет прошло с тех пор, как я последний раз обедала в хорошем ресторане за столом со скатертью, просыпалась утром и спрашивала себя и только себя, как я хочу провести этот день. Все эти годы я не обращала внимания на свои надежды и мечты. Я даже не могла позволить себе ежедневно принимать душ. Меня посещает ужасная мысль – а я вообще скучаю по детям?

Что за глупость! Конечно же, я скучаю по детям. Я же извожу их просьбами, чтобы они приехали ко мне в гости – и они обещали, что приедут, как только вернутся из лагеря. Я скучаю по своей настоящей жизни и очень хочу в нее вернуться. Мои дети – это мой мир. Моя работа – моя страсть. В Пенсильвании у меня есть все, о чем я могла мечтать.

Когда придет время, я с огромной радостью вернусь домой – туда, где мои дети препираются друг с другом, где я придираюсь к их одежде, где мы ездим на шахматные турниры, а я ношу рубашки поло с длинными рукавами по десять месяцев в году. Я снова буду падать с ног от усталости каждый вечер и не буду знать, хватит ли денег, чтобы оплатить все счета, и снова буду страшно и ужасно одинока.

Даже я знаю, когда я себе вру, и сейчас не тот случай. По детям я очень скучаю. По чему я не скучаю – так это по родительским обязанностям, выполнение которых выжимает из меня все соки. Поэтому я говорю Мэтту, чтобы как можно скорее свел меня с этим новым мужчиной.

– А чем он занимается?

– О, об этом пусть он расскажет тебе сам, – загадочно отвечает он. – Доверься мне. Ты не будешь разочарована.

В радостном предвкушении я думаю: «Может, он тоже библиотекарь? Или критик?»

– Он как-то связан с литературой?

– Я уже пожалел, что сказал это, Эми, – стонет Мэтт. – Нормальная женщина точно не разочаровалась бы. Нет, он не связан с литературой, но несмотря на это, мне кажется, он тебе понравится. Он веселый.

– Хорошо. Конечно. Веселый – это хорошо. В конце концов, весь смысл в том, чтобы было весело, так?

– Именно. Я буду планировать на завтра, на восемь, в центре. Оденься красиво – на это свидание я точно пришлю фотографа.

– Ой. Тогда оденусь максимально модно.

Мэтт вздыхает, услышав слово «модно».

– Если не возражаешь, я лучше заеду и сам тебя одену.

– Но я же собираюсь одеться модно!

– Это-то меня и пугает.

Как обычно, Мэтт оказывается прав: когда меня одели, обули в пятисантиметровые платформы, сфотографировали и посадили в такси, я ощутила, что проживаю идеальный день в стиле мамспринги: утром я составила график тренировок на ближайшие дни, затем долго-долго читала в кафе, ходила на сайкл с моим новым лучшим другом, а в перерывах отвечала на смешные сообщения Дэниэла. Теперь же я – в узких брюках, симпатичной блузке с оборками и не очень удобных, но просто шикарных сандалиях-эспадрильях – чувствую себя как никогда женственной. Выскочив из машины и увидев красавца-мужчину в модных очках с густыми, волнистыми волосами и яркими глазами, я испытываю прекраснейшее чувство – чувство, что на меня смотрит незнакомый мужчина и думает: «Ого!!»

– Трэвис! – радостно окликаю его я. Он выглядит ровно так же, как на фотографии, только в жизни он выше. По сравнению с предыдущим кавалером с Уолл-стрит Трэвис выглядит расслабленным, уверенным и взрослым. А это мне нравится.

– Если ты – Эми, значит, я только что выиграл в лотерее слепых свиданий, – говорит он мне. – Что очень даже справедливо, учитывая почтенный срок моей игры.

– Ха! – Я радостно смеюсь, наслаждаясь комплиментом. – Значит, ты не в первый раз выходишь на игровое поле?

– Что нет, то нет. Я одинок уже почти три года и могу до бесконечности развлекать тебя комичными историями про неудачные свидания.

– Это было бы чудесно! Тогда ты не сможешь заметить мои недостатки, пока у тебя не кончатся истории про других женщин.

– Идеально. Если мы все сделаем правильно, то, боюсь, к моменту оплаты счета за ужин ты даже не успеешь сообщить мне свой знак зодиака.

Я одобрительно улыбаюсь Трэвису, а про себя даю Мэтту пять за то, что нашел мне такого мужчину. Он с юмором, а я таких люблю. Трэвис открывает передо мной дверь в ресторан, и я вдруг выдаю:

– Апрель.

– Апрель – это не знак зодиака. Это месяц рождения. Твой знак зодиака – Овен.

У меня отвисает челюсть.

– Ты что… увлекаешься астрологией?

– Нет. Но моя собака родилась в апреле, и как ответственный владелец я не мог не составить ей гороскоп. Это наиважнейший шаг.

– Да, конечно, – киваю я. – Не понимаю, почему я сама об этом не подумала.

– Как же еще мне выяснить, совместимы ли мы с ней?

– Она же собака? – усмехаюсь я. – Ты кормишь ее и гладишь? Думаю, это означает, что вы совместимы.

– Мэтт говорил мне, что ты очень мудра, – улыбается он в ответ. – И он не врал.

– А откуда ты знаешь Мэтта?

– Мы учились в одном университете.

Я бледнею.

– Не переживай – в разное время. Мы познакомились на встрече выпускников. По сравнению со мной Мэтт еще совсем ребенок, я мог бы быть ему… намного старшим братом.

– Слава богу, – выдыхаю я. – Я понимаю, что сейчас я должна совершать всякие дикости, но идти на свидание с двадцатилетним юнцом – пошлость. Можно было бы предположить, что студент начал стажировку, но что-то пошло не так.

– Согласен. Но мне пришлось все это испытать на собственной шкуре. Сразу после развода со мной приключился кризис среднего возраста – все шло строго по учебнику: новая машина в комплектации с двадцатидевятилетней женщиной, и я был в миллиметре от покупки дорогущих статусных часов.

– О, нет, – И я вспоминаю Джона, его девушку и ее счета за эпиляцию. – Это и правда по учебнику.

– И все то время я был несчастен. Получается, счастье не купишь и не заменишь его девушкой.

– Кто бы мог подумать? Значит, утверждаешь, что деньги не могут купить любовь?

– Да, теперь у меня прибавилось жизненной мудрости, и строчки «Beatles» про «can’t buy me love»[68] для меня как Евангелие. Упаси меня Господь от желтой подводной лодки.

– По крайней мере, возьмешь на борт всех своих друзей.

– Да, ведь все они будут жить по соседству.

Он с легкостью отбивает мои цитаты из текстов «Beatles». Мы смотрим друг другу в глаза. Я при этом думаю: Да, шутить он умеет на славу. И какие же у него красивые глаза! Может, стоит пропустить ужин и сразу перейти к поцелуям? Но тут подходит официантка.

– Прошу прощения, – улыбается она, – но я начала переживать, что мне придется ждать паузы в вашем разговоре до утра.

– Ого! – Я вдруг осознаю, что мы еще не притрагивались к меню. – Простите, я не успела посмотреть меню.

Трэвис кивает.

– Знаете, сейчас тот случай, когда на свидании вслепую женщина оказывается настолько хороша, что ты совершенно забываешь, как себя вести в ресторане.

Она смотрит на меня и говорит:

– Ооо, осторожнее с ним, – и добавляет словно невзначай: – Сегодня у нас свежие морепродукты: маленькие моллюски, пассированные в коричневом масле с чесноком и травами, выращенными у нас на подоконнике, и домашней пастой «волосы ангела». Подаются с микрозеленью из вертикального сада, – показывает она на стену, из которой торчат маленькие зеленые листочки салата, – свежесобранным шифоновым мейтаке под составным маслом с луком – шалотом.

Мы вежливо ей улыбаемся. Как только она уходит, я тихо спрашиваю Трэвиса:

– Как можно приготовить шифоновую еду? Может, имеется в виду шифонад? Или нам принесут тарелку, покрытую маленькой шифоновой тряпочкой? Может, закажем и узнаем?

– Закажи, буквоедка, – усмехается Трэвис. – Я же поищу себе блюдо, приготовление которого не требует катания газонокосилки по стене.

Поперхнувшись водой, я после паузы вновь обретаю способность говорить:

– Ты очень смешной.

– Это все с твоей подачи. Мы хорошо рикошетим.

– Рикошетим?

– Я услышал это слово в подкасте. Это когда пара в разговоре кидается друг в друга шутками. Мне сразу вспоминаются старые добрые степ-битвы. – И Трэвис начинает ритмично трясти ладонями, надев дежурную попсовую улыбку, а потом складывает пальцы пистолетом в известном жесте, означающим «давай, твой выход».

– Что бы ты сделал, если бы я сейчас встала и начала танцевать?

– Предложение, – не мешкая ни секунды, отвечает он.

– О, боже. Бедная официантка. Так мы никогда не сделаем заказ, – умирая со смеху, говорю я.

– Подожди. – Он подзывает тактично ожидающую на расстоянии девушку. Спросив меня, ем ли я мясо – и я киваю, – он говорит ей: – Давайте все сделаем супер просто. Свекольный салат, утка конфи и папарделле с бараниной. А из напитков… – Он снова поворачивается ко мне: – «Пино нуар»[69]? – Я яростно киваю. – «Пино нуар». Вот это, – тыкает он пальцем в какую-то бутылку в перечне вин.

– Очень хорошо, – кивает она, и они еле заметно перемигиваются.

Прищуриваюсь, но делаю вид, что ничего не заметила. Тем не менее на задворках сознания появилась ячейка под названием «Трэвис (слишком как по маслу?)».

– Звучит совершенно замечательно, – честно признаю я, когда она уходит и он снова поворачивается ко мне.

И все на самом деле оказывается замечательным – и блюда, и вино. Оно определенно не из той ценовой категории, к которой я привыкла. Алхимия нашего общения, алкоголь и роскошный ужин начинают действовать. Не успеваю я опомниться, как мы уже разговариваем так, словно знакомы годами. Оказывается, он пишет выступления для очень популярного комедийного шоу, а начинал карьеру стенд-ап комиком, поэтому у него в запасе огромное количество самоуничижительных рассказов о том, как он проваливал выступления перед известными людьми. Я готова слушать их всю ночь.

Когда мы наконец выходим из ресторана, то оба делаем вид, что собираемся разъехаться домой на такси, но вместо этого начинаем медленно идти в сторону центра. Проходя мимо бара с большим количеством аквариумов, мы не можем удержаться и заходим внутрь. Он рассказывает мне о своем разводе, который, кажется, прошел довольно мирно. Я рассказываю о детях. Он очень легок в общении, и мы еще полчаса сидим перед пустыми бокалами, понимая, что еще один коктейль будет лишним, но и расходиться не хочется. Наконец он наклоняется ко мне и тихо говорит:

– Пойдем ко мне домой.

Я краснею, смущаюсь и ненадолго всерьез задумываюсь, не пойти ли. Но почему-то, несмотря на прекрасный вечер, я на 100 % уверена, что не хочу сегодня с ним спать.

– Прости. Я не могу. Не люблю секс на одну ночь, – говорю я. Получается, я вру? Ведь то, что было у нас с Дэниэлом, было чертовски хорошо. Так почему же я не хочу это повторить?

– А кто говорит про одну ночь? – спрашивает он с притворно-невинной улыбкой. – Судя по тому, какой мы провели вечер, я бы нацеливался на шесть ночей. Подумай, как нам может быть хорошо, пока ты наслаждаешься Нью-Йорком.

– Я польщена, но… – Я пытаюсь подобрать слова, чтобы объяснить ему то, что и сама еще не до конца понимаю. Вроде бы передо мной красивый, веселый и не слишком сложносочиненный мужчина, который хочет дать мне именно то, что, как мне казалось, я хочу. Но он – не Дэниэл. Он напоминает мне кого-то, но я не могу понять, кого.

– Знаешь что? – тихо говорит Трэвис. – Не говори больше ничего. Я просто еще раз приглашу тебя на ужин и постараюсь быть более убедительным. В следующий раз ты не сможешь устоять перед моими чарами.

– Я совершенно точно не буду препятствовать твоим попыткам, – улыбаюсь я. – А пока – спасибо за понимание. Уверена, что, лежа сегодня в холодной постели, я буду жестоко сожалеть о своем решении.

– Ловлю тебя на слове. Могу ли я спросить – чтобы не тратить время впустую: у тебя кто-то есть?

А есть ли? – спрашиваю я себя. С каждым днем я все более укрепляюсь в мысли, что нужно подавать на развод. Но есть еще Дэниэл, и я никак не могу довольствоваться им в роли друга. И в то же время я вспоминаю официантку и понимающий кивок, с которым она выслушала отрепетированный на стольких свиданиях заказ Трэвиса, и ее подмигивание, когда он с чуть лишней ловкостью выбрал вино.

– У всех всегда кто-то есть, – вздыхаю я и смотрю ему в глаза так, чтобы он понял, что я говорю сейчас не только о себе.

Трэвис кивает, и по его виду у меня не остается ни малейших сомнений в том, что он совершенно правильно меня понял.

– Нью-Йорк – это шведский стол, – говорит он без малейшего намека на сарказм. – И нравится тебе или нет, мы все – в его меню.

Глава 14

Дорогая мама,

не возвращайся домой никогда. Шучу. Почти. Знаешь, когда мы говорим по телефону, у меня складывается ощущение, что ты и правда наслаждаешься музеями, бейсболом и тренировками «Flywheel», но у нас тут все гораздо круче! Как же я не хочу, чтобы наступал учебный год!

О! Папа порекомендовал мне ФАНТАСТИЧЕСКУЮ книгу. Она называется «Горы за горами», и в ней рассказывается про доктора, который спас миллионы жизней. Как же она мне нравится! Еще папа сказал, что поддерживает тебя в стремлении привить мне любовь к чтению и что ты права в том, как важно читать и как помогают книги справляться с жизненными сложностями. Я сказала, что мне не всегда подходят книги, которые ты для меня выбираешь, и он сказал, что художественная литература – не для всех и что он даст мне книги про реальные события, которые заставят меня задуматься, во что я верю и кем хочу стать, когда вырасту.

А еще папа сказал, что электронные книги – бездушны, и до конца лета он будет покупать мне только печатные. Я сказала, что бумажные книги – это пылесборники и если он даст мне пятнадцать баксов, я запишусь в библиотеку, а он сказал: «Вот тебе тридцать. Купи книгу, а на оставшиеся деньги купи что хочешь, и мы оба останемся в выигрыше».

И я купила ту книгу и теперь читаю ее по два часа в день, а в остальное время только о ней и думаю. А оставшиеся пятнадцать долларов я отправлю в благотворительный фонд, который помогает врачам.

Боже, я чуть не забыла про самое главное! Это очень странно, потому что я только об этом и думаю. Ты же знаешь, что папа сказал, что я смогу поехать в спортивный лагерь, а Джо – в космический? Так вот, оказывается, папа имел в виду не обычный подготовительный лагерь какого-нибудь старого университета. Он выбил мне место в Бингемтоне, где тренируется сборная США! Со мной будут работать тренеры олимпийской сборной! Мама, меня разрывает от эмоций! Я даже выразить не могу свою радость! И я буду единственная в своей возрастной категории. Все остальные – из старшей группы, и они из суперэлитных программ и претендуют на попадание в команды самых лучших университетов. Я не знаю, на какие пружины нажал папа, но он клянется, что, прежде чем меня взять, комиссия посмотрела записи моих прыжков и сказала, что я потяну их программу. А тренер, который рассматривал мою заявку, сказал, что со своими результатами я буду где-то посередине группы.

А знаешь, как папа преподнес эту новость? Он прислал мне на тренировку цветы, и их принесли ровно в тот момент, когда мы выходили из тренажерного зала. А в открытке, которая была прикреплена к букету, было написано, чтобы я позвонила ему по «FaceTime». Я позвонила, и на том конце были папа и Джо, они держали баннер с надписью «Поздравляем!» и громко прокричали, куда я поеду, и вся моя команда слышала, и все сразу начали громко кричать. А я даже не знала, что мою заявку где-то рассматривают – папа все это держал в секрете!

Я В ЭКСТАЗЕ, МАМА. Я тебе прямо сейчас напишу мейл, хоть уже и пять утра. Надеюсь, ты вернешься домой до моего отъезда. Мне нужна помощь в сборе чемоданов.

С любовью,

самая счастливая прыгунья в воду, Кори.

Следующим утром я встаю рано, вижу целый поток возбужденных сообщений от Кори про лагерь сборной США, набираю ей короткое поздравительное сообщение и отправляю эмодзи «дай пять» Джону. У меня было подозрение, что, если попробовать подать заявку в этот лагерь, ее могут взять, и я сказала об этом Джону, но всю работу по заполнению анкеты, отправке видео проделал он, и он же будет оплачивать счет.

Затем я ставлю телефон в беззвучный режим и выхожу на долгую прогулку по району Талии. Утро просто идеальное – люди сидят в кафе за уличными столиками, солнце пробивается сквозь плотную застройку, но еще не припекает настолько, чтобы мусорные баки превратились в испорченные ароматизаторы «Glade». Это Нью-Йорк, который описывала Нора Эфрон, и я вспоминаю ее идеально одетые парочки и счастливые концовки. Еще я думаю о Трэвисе, Дэниэле, Дилане с идеальными зубами и – да, о Джоне. Он сильно всех нас ранил, а теперь, совершенно неожиданно, делает детей такими счастливыми.

Ближе к концу наших отношений, когда он бросил меня в беде и я перестала ждать от него поддержки, я целиком и полностью погрузилась в состояние американской матери. Даже в лучшие времена родительские качества Джона оставляли желать лучшего, но наш брак считался равноправным, потому что он успешно пахал на работе. Ошибочно считая, что моя работа в роли домохозяйки и его выдающаяся карьера требуют одного и того же количества психической энергии, я не могла понять, откуда он берет силы волноваться о том, что я отвергаю его эго и игнорирую его сексуальные потребности. Я в тот период металась между детьми, домом, бытовыми задачами и считала, что секс, страсть и романтика могут легко подождать. И, возможно, какая-то часть меня тогда решила, что, раз он был слишком занят, чтобы поддержать меня, когда я переживала потерю, то какое право он имеет что-то ожидать сейчас от меня?

Но теперь, когда мамспринга прочистила мне голову, я начинаю понимать, каким брошенным ощущал себя Джон, когда каждую ночь я засыпала в кровати кого-то из детей, когда я перестала целовать его при встрече, а вместо этого впихивала ему ребенка, как только он переступал порог дома. Сейчас я нахожусь на его месте: за детьми Кто-то присматривает, мой мозг в течение дня загружен ментальной работой, я хорошо высыпаюсь, каждый день хожу в спортзал. Другими словами, у меня появились силы подумать о сексуальном желании и о том, как приятно чувствовать себя желанной.

Да, Джону не приходилось даже просить меня постирать и погладить ему рубашки. Да, у нас были семейные вечера и ужины – праздничные, с вкусной едой. Да, не он был рядом с детьми, когда Джо начали травить в школе и когда у Кори протек тампон на соревнованиях. Когда я из кожи вон лезла, чтобы дать его детям все необходимое, его нужды игнорировались. Так что, кто слепил снежок, который потом превратился в снежный ком? Кто был первым – курица или яйцо? Если бы он хотя бы раз взял на себя что-то из моих обязанностей, бросилась бы я встречать его в дверях в прозрачной пленке на голое тело? Или я была настолько поглощена своими материнскими заботами, что никакая помощь с его стороны не заставила бы меня оторвать взгляд от детей?

Я не знаю. Знаю только, что за этот месяц, когда у меня появилось время на себя и на подруг, внимание мужчин и – да, парочка красивых новых бюстгальтеров, во мне начали просыпаться те части, которые слишком долго спали летаргическим сном. Я смотрю на детей новым, более стратегическим взглядом и вижу, насколько они уже взрослые и самостоятельные. И я понимаю, насколько одинок и измучен был Джон, когда он от нас ушел. Я впервые начинаю видеть, какую роль я сыграла во всем этом, и перестаю воспринимать жизненный выбор Талии – безбрачие, карьеризм, страстные увлечения – как что-то эксцентричное и неразумное.

А больше всего меня удивляет и пугает то, что я смотрю на предстоящие мне еще шесть лет одинокого материнства, жертвенности и пренебрежения собой – и меня охватывает чувство глубокого внутреннего конфликта.

Эми: Народ. Я в тревоге.

Талия: …

Лина: Какой счет, моя сладкая?

Эми: Я начинаю волноваться, что после всего этого не захочу вернуться в реальную жизнь.

Лина: Эми, не глупи. Тебе сделали новую прическу, а не лоботомию.

Талия: …

Эми: Я в этом не уверена. Уж очень долго они мурыжили меня в салоне, и потом у меня появились странные мысли про мою прошлую жизнь. Я даже начала сочувствовать Джону.

Лина:!!! Джону? Швах! Где Талия? Она нам очень нужна.

Эми: Три точки появляются и исчезают. Это значит, она очень тщательно обдумывает, что написать.

Лина: Не похоже на Талию. Время два часа. Может, она за ланчем выпила три мартини?

Эми: И вырубилась в своем номере в стиле арт-деко, который похож на съемочную площадку из «Человека со шрамом»?

Лина: Или из «Декстера»[70].

Эми: О боже.

Лина: Талия, ты где? Тусишь с серийными убийцами?

Талия: ЧЕРТ ВАС ПОДЕРИ Я НА РАБОТЕ

Эми: Сегодня воскресенье!

Лина: Пришли нам подтверждение, что ты жива, чтобы мы знали, что ты не связана в подвале у Декстера.

Талия: Я сейчас выключу телефон, и все.

Эми: Но что же делать с моим экзистенциальным кризисом?

Талия: Сомневаюсь, что ты найдешь решение до того, как я добью съемку, чтобы не платить больше этим идиотам $500 в час.

Лина: Она права. Это все сложные вопросы – баланс между свободой и семейными обязанностями, старые возлюбленные и новые. Прощение и сочувствие к Джону – это неплохо. На самом деле это здоровое отношение.

Эми: Нет. Ты сейчас говоришь не как хорошая подруга. Ты должна сказать, что мне не о чем беспокоиться, что Джон – отвратительный гад, и таким он был всегда, а дети без меня жить не могут.

Лина: Но если они могут…

Эми: Да как ты смеешь!

Лина: Я не говорю, что они об этом мечтают. Попробую объяснить. Вдруг твоя самооценка во многом базируется на твоем ощущении нужности детям? Может, ты подсознательно всегда думала, что без тебя они пропадут, и то, что они сейчас прекрасно проводят время с Джоном, воспринимается тобой как угроза?

Эми: Повторяю еще раз: да как ты смеешь!

Лина: Ладно. Наверное, пока ты не можешь этого принять.

Эми: И не приму.

Лина: Возможно, Талия видит это иначе.

Талия: Не вижу.

Эми: Мне нужны новые подруги. Потупее.

Лина: Не забывай, ты выбрала нас не просто так. Была причина.

Эми: Прости, но никак не могу вспомнить, какая.

Лина: Внешность. Ты явно выбирала по внешности. Ладно, пока. Пришли твои дети.

Эми: Что за?..

Оказывается, Джон начал два раза в неделю привозить детей к Лине на ужин. Узнав об этом, я сразу почувствовала себя гораздо лучше. Если у него и получается управляться с детьми, то не без посторонней помощи. По средам их возит в бассейн моя соседка Джеки, по понедельникам и четвергам их кормит ужином Лина. Такой режим позволяет Джону иногда спокойно проводить совещания по конференц-связи у себя в квартире. Я начинаю кичиться – какой слабак, не может справиться со всем сам, как я. Но очень скоро я осознаю собственную глупость. Джеки на пенсии, а ее муж все еще работает полный день. Дети – в аспирантуре. Мне никогда в голову не приходило попросить ее о помощи, хотя она неоднократно ее предлагала. Мне не приходило в голову отвезти детей на ужин к Лине, которую они обожают, уехать и посвятить пару часов себе. Я, конечно же, слышала поговорку о том, что одного ребенка растят всей деревней, но ко мне же это не относится. Хотя почему бы и нет?

Я решила обсудить этот вопрос с Мэттом в следующий раз, когда мы встретимся за обедом. Я не признавалась себе в том, что копания Лины и Талии в моей психике выбивают меня из колеи. Я начинаю вставать в оборонительную стойку («у них же нет детей, разве они могут что-то понимать»?), обижаться («я же не шучу об их собственных немаленьких тараканах») и чувствовать себя покинутой («если все так запущено, что же они молчали раньше»?).

Как бы там ни было, я больше не обсуждаю эту тему с подругами, но это не значит, что она перестала меня волновать. Поэтому я решаю спросить мнения человека, который в теории ну никак не способен мне ничего посоветовать, потому что ему всего двадцать с небольшим лет.

В ответ Мэтт лишь пожимает плечами.

– Ты знаешь, это настолько вне моей компетенции, – совершенно легко признает он.

– Ну попробуй. Просто говори «ага» и слушай, что я говорю.

– Ок, – соглашается он. – Начинай.

Я делаю глубокий вдох.

– Собственно, ты разрушил мою жизнь. До приезда сюда я была ею вполне довольна и не замечала, какая она грустная и одинокая. А теперь я сходила на пару свиданий, больше времени уделяю себе, и мне уже не очень хочется через несколько недель возвращаться в грусть и одиночество.

Мэтт чешет подбородок и задумчиво наклоняет голову.

– Наверное, тебе стоит почаще ходить на свидания.

Я начинаю смеяться.

– Я тебе рассказываю, что бросила детей и свои обязанности и мне слишком это понравилось, а ты говоришь мне продолжать в том же духе?

Мэтт кивает.

– Ну вообще-то, да. Я почти уверен, что в свое время ты не нагулялась. Отдай дань бурной молодости, если можно так выразиться, и, возможно, тебе будет гораздо легче вернуться потом домой.

– Но что, если к тому времени я буду уже не очень нужна дома?

Мэтт качает головой.

– Извини. Не могу ответить на этот вопрос. Мне нужно срочно позвонить маме и спросить, как вскипятить воду.

– Ха. Я поняла твою мысль.

– Если они хоть немного похожи на меня, ты им будешь нужна. Как максимум – всегда, как минимум – на уровне назойливости. Тебе нужно ковать железо, пока горячо.

– А железо – это свидания?

– Ты же получаешь от них удовольствие?

Он прав. Вроде бы получаю. Особенно если считать дружеские свидания с Дэниэлом. После прогулки по мосту мы с ним встретились еще дважды. Один раз просто выпили по холодному кофе и прогулялись по Центральному парку, а второй раз сходили на чтения его любимого автора и поужинали после. Оба раза мы мило общались, шутили, но я не могла отделаться от мысли, что я видела Дэниэла голым и с радостью увидела бы снова.

– Ты прав. Мне нужно чаще ходить на свидания. Может, даже не ограничиваться одними свиданиями.

– Ого, вот это да. Ты о ком-то конкретно?

Я делаю вид, что в мозгу у меня не зажигается сейчас крупная надпись ДЭНИЭЛ, похожая на театральную афишу.

– Нет. Первый был слишком высокомерным. Второй недостаточно хорошо меня чувствовал. Третий был очарователен, но похож на игрока. Я бы хотела познакомиться с мужчиной, который не настолько ловко все делает, что я чувствую себя изделием на конвейере. Понимаешь?

Мэтт кивает.

– Кого-то приземленного, который знает, что он неидеален, и ведет себя более естественно?

– Именно так. Думаю, эти характеристики сложно выявить по фото и постам в Твиттере.

– Но не невозможно. Давай посмотрим, кто у нас есть, – открывает он Пинтерест. – На кого ты наложила вето, напомни?

– На этого, этого и вот этого, – указываю я на фотографии. – И вот на этого. С ним я встречалась. Посмотри, какие у него нереальные зубы.

– Ого! Выглядят дорогостояще.

– Притягивают взгляд, как магнит. Мне приходилось отводить глаза усилием воли.

– Хорошо, добавим в список требований адекватные зубы. Как насчет вот этого? – Он показывает на привлекательного мужчину со смуглой кожей и невероятно красивыми глазами по имени Рэндал. Его посты в Твиттере серьезны и иногда политичны. Судя по фотографии его домашней библиотеки, у нас много одинаковых любимых авторов. Но этого недостаточно, чтобы составить мнение о человеке.

– Конечно, – киваю я, хотя я совершенно не уверена.

– Отлично. Договорюсь с ним. Кто еще?

– Одного недостаточно?

– Нет. Одного недостаточно. Дань молодости, не забывай.

– Да. Во все тяжкие. Поняла. Тогда, может, вот этого? – я показываю на сексуального, но несколько взъерошенного мужчину с кривой ухмылкой и черными волосами. У него еще красивые очки.

– Марио. Тридцать один год. Не слишком мало?

– Да, – быстро соглашаюсь я. – Нет. Или?

– Думаю, совершенно нормально. Просто не ожидай, что у него будут взрослые дети и пенсионный вклад.

– У меня в тридцать один был пенсионный вклад.

Мэтт воздевает руки:

– Я всего лишь готовлю тебя к реальности.

– Логично. Но надо ковать железо, так что давай.

– Мамспринга! – вторит Мэтт.

– И, может, еще одного?

– Как минимум! Мне нравится вот этот, – показывает он на респектабельного белого мужчину. Волосы с проседью, загар, сексуальные морщинки у глаз на фото, где он улыбается.

– О, это кто-то новый.

– Мы выложили еще пару твитов по хэштегу, и был новый всплеск обратной связи. Он партнер в юридической фирме. Много работает, много путешествует – похоже, интересный человек.

– Хорошо. Тогда один молодой, один моего возраста, один старый. Обожаю симметрию.

– Договорюсь с ними. Насколько понимаю, у тебя большинство вечеров свободно?

У меня планы с Дэниэлом на вечер пятницы. И не просто планы, а билеты на Шекспира в Парке.

– Я не могу в следующую пятницу, а в остальные дни после «Flywheel» я совершенно свободна.

– Отлично. Тогда не занимай вечера. Выжмем из хэштега «мамспринга» абсолютный максимум.

Глава 15

Дорогая мама,

я знаю, что должна писать сейчас этот текст от руки в дневнике, чтобы впоследствии мы могли все обсудить, но – к черту, тема стоит того, чтобы написать тебе мейл, к тому же он почти полностью касается тебя. Я не знаю, обрадуешься ты или огорчишься, но родители моих друзей тебя обсуждают. Вернее, они обсуждают не столько тебя, сколько мамспрингу. Потому что – знаешь что? Она становится трендом!

Все началось с Тринити. Она спросила меня, как проходит твоя мамспринга, и в это время рядом была ее мама. Она захотела знать, что это мы такое обсуждаем, и Тринити ей объяснила. А потом мама Тринити нашла хэштег в соцсетях и увидела, сколько там комментариев, в которых люди пишут, куда бы они поехали, если бы была возможность, и сколько бы они спали (что это вообще за проблема у старых людей со сном? Если ты устала, не надо назначать ничего на восемь утра, как любят это делать взрослые. Разве не так? Это что, так трудно? Это же не высшая математика), и нарушат ли они брачные обеты, если возьмут себе такой отгул. Некоторые люди пишут, что только плохая мать может уехать на мамспрингу, что очень нелогично, если задуматься. Плохой матери мамспринга в принципе НЕ НУЖНА! Как же раздражают эти люди!

Я очень горжусь тобой, что ты задаешь тренд и заставляешь некоторых мам из нашей школы думать о чем-то еще, кроме того, сколько раз их дети должны пересдать выпускные экзамены. Хейтеры будут хейтить, а мы с Джо принимаем гордый вид, когда всплывает эта тема. Когда выйдет журнал со статьей, я куплю миллион копий и буду всем рассказывать, что знаю тебя. Конечно, если только там не будет описана твоя сексуальная жизнь. Тогда я умру со стыда.

С любовью,

твоя щепетильная дочь Кори.

Все, чем со мной делятся дети, всегда оставалось между нами, но сейчас меня так распирает от гордости за то, как Кори восприняла мамспрингу, что я спрашиваю у нее разрешения переслать ее письмо Талии. Она шлет мне эмодзи «ок», и уже через десять минут я получаю от подруги ответ.

Талия: У тебя растет классная дочь.

Эми: Сама знаю. Но поверь, дети не все такие.

Талия: Я уж точно такой не была. Каждый раз, когда я вижу детей подруг и задумываюсь, не родить ли мне, я напоминаю себе, какая у меня генетика: перепады настроения, вечные слезы, вечный бунт.

Эми: У Кори все это бывает тоже. Особенно больно смотреть, как сильно она старается понравиться друзьям по команде. Если тебе когда-нибудь понадобится эффективное противозачаточное, посмотри, как ребенок библиотекаря пытается стать королевой пчел в спортивной команде. А в остальном она очень классная.

Талия: Ты сама как себя чувствуешь среди всей этой шумихи?

Эми: А я ничего не слышу – редко вспоминаю о существовании Твиттера.

Талия: Сходи посмотри, пока я на связи. Вбей хэштег.

Эми: Ок. … Ого. Там очень много твитов.

Талия: Вы с Мэттом задели людей за живое.

Эми: Вижу. Столько людей хотят мамспрингу. Я в шоке.

Талия: Если хочешь настоящего шока, загугли мамспринга + порно.

Эми: Вряд ли я смогу это вынести.

Талия: Ты точно не сможешь это вынести.

Эми: Вырастут ли теперь продажи журнала? Мы же для этого все делаем? Это поможет тебе в переговорах с руководством?

Талия: Честно? Скорее всего, нет. Через два месяца, когда выйдет журнал, будут ли люди искать его на стендах? Будет ли вообще эта тема по-прежнему в тренде? Если нам это что-то и даст, то только отделу продажи онлайн-рекламы. Они продадут больше кликов.

Эми: Кликов. Эх.

Талия: Именно. Не бог весь что. Так что имей это в виду – все эти хэштеги, твиты, посты и критика – это просто клики. Они приходят и уходят.

Эми: Ты хочешь сказать, чтобы я продолжала игнорировать хэштег и наслаждалась реальной мамспрингой?

Талия: Именно так. Кстати, у тебя же сегодня свидание?

Эми: В ближайшие две недели у меня три свидания! Плюс дружеская встреча с красавцем-библиотекарем.

Талия: Ого. Ты крута! Виртуоз свиданий вслепую. Желаю хорошо провести время!

Эми: Спасибо! Так и сделаю! По крайней мере, пока получалось. Напишу тебе, как все пройдет.

Талия: Отлично. Кстати, как там твои брови?

Эми: Они все еще у меня на лице. Это удовлетворительный ответ?

Талия: Пусть Мэтт пришлет мне фотографию. Если они снова взялись за руки, я не премину тебе об этом сообщить.

Марио

Марио строен и высок. В жизни у него такой же взъерошенный вид, как на фото, и это очаровательно. Как только я вошла в бар и увидела его, мой мозг закричал: «Слишком юн!» Но сев с ним рядом за барной стойкой и углубившись в беседу, я чувствую, что и сама становлюсь моложе. «Так вот что Джон чувствовал с Марикой», – думаю я, когда Марио как бы случайно проводит рукой по моей ноге, и я начинаю трепетать. Мы говорим о музыке. После рождения детей музыка перестала быть важной частью моей жизни, но этого точно нельзя сказать про Марио. Для него она – доминанта. Он с ходу называет каждый трек, который звучит в баре. Я киваю, услышав понравившийся, и говорю: «Это что-то среднее между Talking Heads[71] и Pixies[72]». И оказывается, что это комментарий прямо в точку. Мы подвигаемся ближе и ближе друг к другу. Потом мы отправляемся ужинать, не переставая увлеченно беседовать. Благодаря пиву разговор идет все легче и легче. Марио весьма тщеславен, дерзок и совершенно не боится мира, но при этом отличается милым идеализмом и, очевидно, ищет настоящую любовь.

В конце вечера мы заказываем кальвадос – в честь его недавней поездки в Канны. К нему нам подают шарики мороженого с яблочным крем-фрешем в ракушках из меренги, которые идеально сочетаются друг с другом. Марио рассказывает мне о своей работе. Он химик и работает в некоммерческой организации. Чернила на его кандидатской диссертации еще не высохли, но он уверенно заявляет, что никогда не будет работать на Большую Фирму, что бы ни случилось. Я думаю о том, что в недалеком будущем он влюбится; окажется, что она беременна двойней, и он будет с большой радостью работать на дядю за шестизначную зарплату.

Но вполне вероятен и второй вариант, при котором он разработает принципиально новую систему очистки воды, получит патент и будет проводить отпуска в горах, которые начинаются с буквы К. В любом случае очевидно одно: Марио ищет настоящую подругу, а я в обозримом будущем не смогу ею стать. Он приглашает меня к себе домой, в ответ я его долго и страстно целую, говорю: «Спасибо, что пригласил» – и спешно уезжаю домой.

Рэндал

Рэндал ведет меня в «Амброзию» – ничем не примечательный винный бар в Мидтауне, словно созданный для того, чтобы в нем мужчины встречались с женщинами, убеждались, что они не нравятся друг другу, и возвращались на работу в свои юридические фирмы.

Как только мы садимся, он заказывает пять бокалов разных вин. Я нервно кашляю и предупреждаю, что мне нравятся любые вина стоимостью больше шести долларов за бутылку, поэтому в случае со мной дегустация может оказаться бессмысленной. Он продолжает рассказывать мне про каждое вино, и я удивляюсь тому, насколько разными могут быть пять вин, сделанные в один и тот же год из одного и того же сорта винограда. У меня ощущение, что я получила личный мастер-класс, и когда приносят счет, он берет его и объявляет, что все за счет фирмы. И только теперь он объясняет, что сам работает сомелье в другом винном баре, который, по его словам, «гораздо круче».

Когда урок заканчивается, я не знаю, что делать дальше. Рэндал поразил меня широтой своих знаний о винах, желанием поделиться ими и просто прекрасным внешним видом. При этом он не задал ни единого вопроса обо мне и вообще полностью монополизировал беседу. Если я ему и нравлюсь, то только из-за внешности, которая – даже учитывая преображение – не тянет на десять баллов по нью-йоркским меркам. Мне остается предположить, что я ему не понравилась.

Но потом он спрашивает меня, хочу ли я посмотреть бар, где работает он, потому что «он не хочет, чтобы наше свидание заканчивалось». Я смотрю на него, и каким бы пустым ни было наше общение, сама не хочу, чтобы оно заканчивалось, поэтому я соглашаюсь.

В процессе дегустации я пила совсем немного, но, очевидно, велика вероятность, что он закажет еще пять бокалов. От этой перспективы у меня начинает кружиться голова. Я объявляю, что съем по дороге кусок пиццы. Мы покупаем большие жирные куски нью-йоркской пеперони и идем по Бродвею в лучах заходящего солнца. Мы проходим мимо Линкольн-центра и любуемся бликами в зеркальных поверхностях театра «Метрополитен-опера». Кажется, что струи фонтана поднимаются выше, чем раньше. Площадь пуста, мы садимся у фонтана, доедаем пиццу, и я замечаю: «Вино и пеперони вряд ли будут спать вместе». «Дай проверю», – отвечает он, и мы нежно целуемся на площади до тех пор, пока солнце наконец не заходит, чтобы осветить другую сцену.

Уильям

Респектабельного партнера из юридической фирмы зовут Уильям. Он пропускает этап встречи в баре и сразу приглашает меня в укромный ресторан у Центрального парка в конце шестидесятых улиц. Он на порядок изысканнее, чем все рестораны, где я когда-либо бывала. Повсюду невероятно красивые, тщательно выписанные картины маслом, белые скатерти и блестящие стекла бокалов. Красивая женщина в черном в возрасте за пятьдесят чуть ли не парит в невесомости за элегантной стойкой, и ей даже не нужно спрашивать у меня имя – она знает его сама.

– Вы, должно быть, Эми, – ласково говорит она, и я киваю. – Уильям предупредил, что вы придете. Он появится с минуты на минуту. Могу ли я принести вам бокал «Просекко»?

Я соглашаюсь на «Просекко», и, когда через десять минут приходит мой визави, мой мозг уже весь в маленьких пузырьках. Я начинаю вставать, словно он какой-то принц, но он наклоняется, целует меня в щеку и усаживает обратно. Говорит мне, что нет ничего приятнее, чем когда дама на первом свидании оказывается красивее, чем ты надеялся. Предлагает заказать меню для дегустаций и предупреждает, что он обязательно прольет что-нибудь вроде супа себе на галстук. Я обещаю тоже что-нибудь пролить, чтобы ему не было дискомфортно. Лед сломан. Ко второму я уже знаю, что он в процессе второго развода, который выбил его из колеи, и что его инициатором стала жена. Ко второму бокалу вина я узнаю, что он хотел бы ее вернуть. Когда в самом завершении ужина официант приносит нам лимончелло, я признаюсь, что и сама еще совсем недавно переживала смешанные чувства в отношении собственного брака и что у меня совсем снесло крышу по поводу моего друга Дэниэла. А потом Уильям и я совершаем приятную прогулку по грунтовой дороге в Центральном парке, обсуждая за и против воссоединения с его бывшей и начала новых отношений. У станции метро «59-я улица» мы обнимаемся и прощаемся с пожеланием друг другу всего самого наилучшего.

По мере приближения дня нашей с Дэниэлом встречи я чувствую, что во мне зреет какое-то новое ощущение – что-то похожее на уверенность. Шесть свиданий за три недели способны сотворить с женщиной и такое – особенно если они прошли в приятной обстановке, были интересными и совершенно безобидными.

Мы с Дэниэлом встречаемся перед Музеем Национальной истории, переходим улицу и направляемся в новый латиноамериканский ресторан, выбранный за близость и розовый козырек. Внутри – не продохнуть, но вот у барной стойки освободилось два места, мы садимся близко друг к другу и начинаем обсуждать предстоящую пьесу. Это «Юлий Цезарь». Как и большая часть населения земли, я никогда не видела ее вживую, зато Дэниэл знает ее вдоль и поперек. Он советует мне, на что обратить внимание, и говорит, что актер, который будет играть Брута, – выиграл ЭГОТ. Я довольно долго пытаюсь притворяться, что знаю, что означает эта аббревиатура, но в конце концов признаюсь. Дэниэл объясняет, что это все четыре награды – «Эмми», «Грэмми», «Оскар» и «Тони». А я ему говорю, что однажды получу «Грэмми» за лучшее исполнение аудиокниги «Все какают»[73]. Какое-то время мы обсуждаем логистику создания на основе этой книги мюзикла – иначе как же мы выиграем «Тони»? Нам приносят мохито из маракуйи и розовой воды, а мы все еще не можем сделать паузу в разговоре, достаточную для того, чтобы заказать еду. Наконец я предлагаю все-таки сделать заказ, иначе мы опоздаем к началу спектакля, а он предлагает мне заказать что-то нам обоим по своему вкусу. В итоге я заказываю севиче, галлитос и мичеладу с острым соусом, который оказывается настолько острым, что я тут же отдаю его Дэниэлу и запиваю приятной на вкус белой сангрией.

Каждый раз, когда мы куда-то ходим, Дэниэл ест так, словно видит еду впервые в жизни. Сегодня мне особенно приятно смотреть, с каким удовольствием он поглощает выбранные мной блюда. Это напоминает мне того мужчину с одного из последних свиданий, который сделал заказ за меня – возможно, он получил тогда больше удовольствия, чем я. Наверное, есть что-то в том, чтобы управлять людьми, если у тебя это хорошо получается.

Когда приносят счет, ситуация коренным образом меняется, и я теряю всю свою власть. Дэниэл хватает чек и не соглашается, чтобы каждый платил за себя. Он протягивает официанту кредитную карточку, отмахивается от меня и произносит какой-то допотопный аргумент типа «Не унижай меня».

– В чем унижение? Мы же друзья, правильно? – У него дергается лицо, и мне трудно сделать вид, что я этого не заметила.

– Да. Конечно. Я просто хочу тебя угостить, вот и все.

Оплатив счет, он берет меня за руку, и на мгновение я начинаю бояться – или надеяться, – что он меня поцелует. Но он просто спрыгивает с табурета и тянет меня за собой из ресторана, чтобы мы успели в театр «Делакорт». Мы прибегаем за три минуты до начала и оказываемся как раз той безответственной парочкой, которая пробирается к месту, когда все остальные – прибывшие вовремя, как взрослые люди, – уже чинно сидят на своих местах. Я внимательно рассматриваю декорации – это абсолютная копия крепости Бельведер, выстроенная прямо за зданием театра в Центральном парке. «Я помню Рим другим», – громко шепчу я Дэниэлу, после чего выключается свет и начинается пьеса.

Изредка мы с Джоном тоже ходили на Шекспира. Это всегда было целое дело – нужно было искать няню, планировать все заранее и нередко пить кофе в антракте, чтобы не уснуть после второго акта. Он обычно покупал билеты в честь дня моего рождения или нашей с ним годовщины – это был подарок мне. Он тихо сидел всю пьесу, и в целом складывалось впечатление, что ему нравится. По дороге домой он говорил: «Было здорово. Нам нужно чаще выбираться в театр», и больше эта тема не поднималась. Мы ходили на «Сон в летнюю ночь», «Ромео и Джульетту» и «Укрощение строптивой», и я всегда была счастлива после наших выходов. Это поистине щедрый дар – когда ты что-то делаешь для другого человека, тратишь много времени и денег, потому что знаешь, что это сделает его счастливым. Джон ни разу не пожаловался и даже не вздохнул, когда Аптекарь произносил свои и без того скучные реплики настолько тихо, что невозможно было ничего расслышать, да еще и немилосердно медленно.

Одним словом – я не в первый раз смотрю Шекспира, но смотреть его с Дэниэлом – это совершенно другое дело. Ужин стал подарком мне, но в театре мы точно не только ради меня. Его удовольствие от просмотра настолько очевидно, что, мне кажется, не будь меня, он бы привел с собой старого вонючего бездомного и насладился пьесой ничуть не меньше. Он сидит на стуле с идеально ровной спиной, не облокачиваясь на спинку, а иногда еще и подается вперед. Перед заслуживающей внимания репликой он толкает меня локтем, и после нее тоже. А в какой-то момент он даже хватается за сердце – прямо как Джулия Робертс в «Красотке».

Когда доходит до антракта и в зале включается свет, он чуть ли не с удивлением замечает, что я сижу рядом, словно я только что здесь материализовалась.

– Ну что, как тебе? – спрашивает он и, не дожидаясь ответа, продолжает: – Удивительно, сколько у Брута общего с Гамлетом, да? Можно предположить, что Шекспир пытается бороться со своими демонами, но достаточно чуть больше узнать о его личной жизни, и эта теория рассыпается в прах.

Его энтузиазм заразителен. Пьеса не очень-то динамична: меня впечатлил уровень игры, но при этом я не могла не заметить, что люди, сидящие рядом, ворочались, листали программки и весь последний час тайком смотрели на свои «Apple Watch». Но Дэниэл всего этого не видел – и театр, и актеры существовали сегодня исключительно для него.

– Возможно, это еще одно доказательство того, что писала Энн, а не Уильям.

Дэниэл выдает еще одну латинскую шуточку:

– Что будет, если у Цезаря пропадет мобильная связь в Тоннеле Холланда[74]? Motorolus interruptus![75]

Мы отправляемся на поиски шампанского и обходим театр кругом, беспрестанно обсуждая актерскую игру, декорации и что же это означало, когда Брут сказал:

Представь его яйцом змеи,

Что змеево содержит чадо, —

И в скорлупе убей!

– Во-первых, читать надо вот так, – и Дэниэл декламирует строки пятистопным ямбом.

– Прекрасно. Но кого он здесь имеет в виду? Не змея же должна покончить с собой?

Дэниэл смеется надо мной и признает, что никогда об этом не думал.

– Кто остается в скорлупе после созревания змеиной породы? Рим? Но к тому времени он вполне себе вылупился.

Дэниэл находит текст в Интернете и читает его мне, интонационно выделяя нужные слова, и мы оба понимаем, что все поняли неправильно – Брут говорит, что это мы должны убить змею в скорлупе. Мы оба смеемся и заключаем, что нас стоит лишить лицензий из-за такой вопиющей ошибки. На все это у нас уходит столько времени, что мы слышим звонок и возвращаемся на свои места.

И вот Цезарь уже почетный гость на сцене собственного убийства, и все становится гораздо интереснее. Дэниэл еле удерживается, чтобы не захлопать в ладоши, когда Марк Антоний слишком очевидно напоминает твердолобого американского популиста, а я погружаюсь в причудливые формы архитектуры Древнего Рима в Центральном парке, и следующие три акта пролетают незаметно. Когда на сцене гаснет свет, я пораженно смотрю на Дэниэла.

Он смотрит на меня и говорит:

– Ого. Я и забыл, что ты здесь, – и этим он совершенно меня не обижает, потому что я его прекрасно понимаю.

– Я и сама забыла, что я здесь.

Он кивает и говорит:

– Да, именно так.

Потом мы идем в бар и сидим за низким столиком в темном углу. Каждый из нас взял по бокалу вина, которые мы за разговором пьем целых два часа. Однако оно подействовало на меня так, словно я выпила на голодный желудок и алкоголь поступил прямо в кровь. Люди расходятся, бар пустеет, но бармен дважды говорит нам, что они открыты еще три часа. Мы обсуждаем «Антония и Клеопатру» – своеобразное продолжение сюжета, который мы только что видели. Я вспоминаю Клеопатру в исполнении Лиз Тейлор и отмечаю, что она – довольно странная икона стиля и что однажды один мой умный ученик назвал извращением тот факт, что белая женщина с оранжевым шеллаком играет смуглый идеал красоты. Я говорю, что этот фильм в прокате собрал рекордную сумму. Это было время, когда во многих уголках страны люди называли взрослых мужчин мальчиками. А потом я замечаю, что роман «Прислуга», подай его маркетологи иначе, вполне мог быть позиционирован для подростков, и что я получила дисциплинарное предупреждение за то, что задала семиклассникам читать «Кофе сделает вас черными». И когда я уже выхожу на уровень свободных ассоциаций, рассуждая про книги шестидесятых, он берет меня за руку и говорит:

– Вот так это и случилось.

И его тон, когда он это говорит, настолько разительно отличен от прежнего, что я откидываюсь на стул и убираю руку.

– Что случилось? – Я не понимаю – мы говорим про змеиные яйца, молочные ванны Клеопатры или про то, что он не дал мне заплатить за собственный ужин?

– Ты знаешь, про что я. Про то, как ты меня соблазнила в нашу первую встречу. – Он смотрит мне прямо в глаза, и я вижу в них что-то отчаянное. Что-то похожее на… голод.

Я в замешательстве.

– Никогда, ни разу в жизни я никого не соблазняла, – пытаюсь в шутку ответить я, но понимаю, что ситуация совсем не шуточная.

– А что же, по-твоему, ты сейчас делаешь? Сидишь вся такая красивая и говоришь всякие интересные вещи. Конечно, я только и хочу, что тебя поцеловать. Это невыносимо.

Я, как и он, склоняю голову набок, зеркаля его поведение.

– Спасибо. То есть, я не понимаю. Это был комплимент или критика?

Он ставит свой бокал на стол.

– Это… и то, и другое. Эми, ты – красива. С тобой очень интересно разговаривать. Но в последнее время ты очень сильно осложняешь мою жизнь.

– Но ведь ты сам предложил дружбу. – От удивления я округляю глаза.

– Это была правильная мысль, – кивает он. – Ты сюда приехала на свою секс-мамспрингу, но у меня-то другой период, и я пытаюсь защитить себя. Ты и сама должна понимать – наверное, ты всегда это понимала: дружба – это не то, что я действительно хочу.

– Если идея про дружбу была лукавством, это лукавство – твое. Я всегда считала, что нам нужно окунуться в роман, пусть даже он обречен.

– Этот вариант мне тоже не нравится, – подумав, изрекает Дэниэл.

Я воздеваю руки, как бы говоря: «Но и ничего лучше ты не придумал».

Он вздыхает и смотрит на меня с мольбой в глазах.

– Нам нужно что-то решить. Я уже очень давно ни к кому не чувствовал ничего подобного, Эми. И я уже не могу контролировать процесс. Ты очень хорошо разбираешься в темах, на которые мне нравится думать. Ты совершенно замечательные вещи говоришь о книгах. Идешь по жизни легко, и блестящие идеи приходят к тебе, стоит только щелкнуть пальцем. У тебя, судя по твоим рассказам, есть прекрасные дети и верные подруги. От тебя не оторвать глаз, и чем дольше мы друзья, тем красивее ты становишься. И по-твоему, это справедливо?

Я сижу, сжав зубы, и пытаюсь не утонуть в его комплиментах.

– Мне очень приятно, – наконец выдавливаю из себя я.

Дэниэл сокрушенно качает головой.

– У меня был такой четкий план держать тебя на расстоянии…

Я сбита с толку, у меня кружится голова, и я теряю контроль над разговором. Мне кажется, все происходит как в бреду. Дэниэл снова берет мои руки в свои, и на этот раз я не выдергиваю их.

– Я не хочу, чтобы меня держали на расстоянии. С тобой я всегда суечусь, нервничаю и думаю о сексе. Все это время я надеялась, что ты передумаешь и просто… Я не знаю… Возьмешь и поцелуешь меня.

Он пытливо заглядывает мне в глаза, чтобы убедиться, что я не шучу. Затем медленно проводит рукой по щеке, ведет к губам и берет за подбородок.

Я хочу сказать «нет», напомнить ему, что я не хочу, чтобы ему было больно, что в конце лета я уеду, вне зависимости от того, что произойдет между нами сейчас. Но слова так и не слетают с моих губ. Он беспомощно смотрит на меня.

– Мне кажется, я сейчас поцелую тебя, – шепчет он, – а переживать на этот счет буду завтра.

– Слава богу, – выдыхаю я и, не в силах ждать более ни секунды, наклоняюсь к нему и сама преодолеваю последние десять сантиметров между нами.

Глава 16

Дорогая мама,

я купила книгу, про которую ты говорила. По ней сняли фильм, если вдруг ты не знала, но на Amazon я пролистнула вариант dvd и заказала книгу, потому что я замечательная и прилежная дочь. На первый взгляд она скучная. Кто может влюбиться в парализованного? Подожди-ка, тот «друг», про которого ты написала в последнем мейле, он парализован? И твой «друг» – это твой бойфренд? Я понимаю, ты шифруешься по максимуму, но ты впервые за все лето написала слово «он», и, если это любимая книга «его» дочери, означает ли это, что ты познакомилась с его детьми? Все серьезно? Он станет моим новым папочкой? Как бы мне хотелось иметь чуть больше информации.

Кстати, про то, чтобы не говорить папе: Джо и я очень переживаем насчет лагеря. Не знаю, отдаешь ли ты себе отчет в том, что в последний раз Джо летал на самолете, когда мы все вместе ездили в Национальный парк Арки. Джо тогда было семь лет. Он не помнит, как себя вести во время стыковки, а теперь ему нужно будет долететь одному в Алабаму с пересадкой в Атланте. Он места себе не находит от волнения. Он не хочет показаться неблагодарным папе, но все, что он помнит с той поездки, – это как папа дошел до белого каления из-за наших с Джо препирательств и ушел пить пиво. А потом мы опоздали на самолет и застряли в Лас-Вегасе на ночь. Видимо, это происшествие глубоко повлияло на Джо и его восприятие перелетов.

Я втайне от всех делаю ему карту аэропорта Атланты с обозначением наиболее вероятных нужных ему выходов. Также, когда состоится наш с тобой следующий разговор, я спрошу тебя, можно ли мне подбросить Джо мой телефон, когда он будет выезжать из дома. В лагере сборной нам все равно нельзя будет пользоваться телефонами в течение дня, да и переписываться мне там не с кем. Я уверена, никто не захочет проводить время с самой младшей и самой худшей прыгуньей (это я). А если я захочу поговорить с кем-то из своих, я могу это сделать с айпада из своей комнаты.

А если у Джо будет мой телефон, мне кажется, он гораздо меньше будет волноваться и представлять себе самые ужасные варианты развития событий. Я ему сказала, что если он вдруг застрянет в аэропорту в Атланте (или Лас-Вегасе), ему просто нужно позвонить тебе, и ты зафрахтуешь для него личный самолет, который доставит его домой.

Или… еще один вариант, который мне только что пришел в голову: я могу отдать свой телефон Джо насовсем, а папа купит мне новый айфон с 3D-камерой. Он как раз только что вышел. Я знаю, о чем ты сейчас думаешь. Нет, в двенадцать лет не слишком рано иметь собственный телефон. Мама, ему нравится в свободное время задачи по математике решать, так что, я думаю, можно уверенно заключить, что его детство закончилось, если оно вообще когда-нибудь начиналось. Когда мне было двенадцать, у всех моих знакомых уже были телефоны, и они смеялись надо мной и говорили, что я «почти как амиш». (Я же рассказывала тогда тебе об этом?)

Так что на эту тему я тоже с тобой поговорю. Или… может, лучше просто спросить об этом папу?

С любовью,

твоя коварная (но наиумнейшая) дочь Кори, которая – будем смотреть правде в глаза – скорее всего, завтра напишет тебе уже с нового телефона.

Талия: Дэниэл? ОПЯТЬ?

Эми: Да, Дэниэл опять.

Талия: Лина, ты слышишь?

Лина: Боюсь, что да.

Талия: И что мы с ней будем делать?

Лина: Готовиться к свадьбе.

Эми: ТИХО! Он вроде проснулся.

Я второпях кладу телефон на тумбочку экраном вниз, потому что знаю, что эти двое еще долго будут муссировать тему. Но я не успела – Дэниэл перекатывается ко мне, хватает мою руку, в которой секунду назад был телефон, и перекидывает ее себе за спину. Я подвигаюсь поближе и вдыхаю запах его кожи. Он зевает.

– Ты хуже, чем мои ученики, не выпускающие телефон из рук. Неужели и правда хватаешься за него, как только проснулась?

Я собираюсь защищаться, но мне нечего сказать. Он прав. Я чувствую себя девятнадцатилетней девчонкой: только что проснулась в одной кровати с мужчиной, от которого у меня едет крыша, моя рука у него на спине, его рука у меня… пониже. Просыпаясь рядом с ним, я чувствую одновременно головокружение и сонливость.

– Ты очень красивый. Я посмотрела на тебя, и захотелось секса.

– Ты сама просто бомба. И, кстати, я очень рад, что ты все еще здесь. В прошлый раз я проснулся, когда ты выкатывала за дверь мое спящее тело.

– Да, но тот раз был ошибкой, а эта ночь – нет. Просто чтобы ты знал: я не была пьяна, я понимала, что делаю.

– В тот раз ты тоже понимала, что делаешь. Я в этом уверен. У меня пунктик насчет добровольного согласия.

Я киваю. Конечно, понимала. Мы были нетрезвы, но в тот момент я очень хотела близости. Я просто не могла предугадать, что утром все будет казаться таким странным.

– В этот раз я не в шоке от самой себя. Все было тщательно спланировано.

– Умышленное соблазнение?

– Это все из-за блузки, – я показываю на просвечивающий топ, который был на мне вчера. Сейчас он валяется в дальнем углу спальни. – Наверное, под нее нужно что-то поддевать.

– Это не из-за блузки. Это из-за того, что ты такая, какая есть.

Я улыбаюсь. Потом хмурюсь.

– А мы еще будем это делать?

– Делать что? Заниматься сексом? Я очень на это надеюсь.

– Ну да. Совершать этот… мм… недружественный акт, – краснею я.

– Я бы очень хотел, чтобы мы были не друзьями.

Я тяжело вздыхаю.

– Еще пять недель, и я вернусь в Пенсильванию. Волнуюсь, каково нам будет при расставании.

Дэниэл кивает.

– Еще пять недель, и я вернусь на работу. И я на сто процентов уверен, что прощаться будет невероятно трудно.

– Тьфу на тебя.

– И правда.

Какое-то время мы оба молчим.

– За пять недель мы многое можем успеть. Когда-то я за месяц прочитала полное собрание сочинений Жорж Санд.

– Это очень достойное занятие, но я бы все же предпочел двинуться в другом направлении.

– Эдгар Аллан По?

– Скорее, мне на ум приходят строки из древних санскритских трактатов.

– «Камасутра» – на удивление длинная книга. Нам не продвинуться дальше царапин ногтями.

– Можем просто перелистать до картинок.

– Хорошая мысль. Так у нас высвободится время на театр и даже, может, музыку. Мы можем сходить в Музеи современного искусства и Гуггенхейма.

– Заказать завтрак и почитать за кофе раздел про книжные новинки?

– Боже мой, да.

Тысячу раз да.

– Хорошо, звоню в доставку. Я угощаю, раз уж у меня зарплата – десять тысяч в год, – острит он, вставая. Сочетание вида его голой попы с тем, что он подхватил мою отсылку к Остен, вызывает у меня приступ желания.

– Подожди. Скажи им, чтобы доставили через полчаса.

Он поворачивается и видит особый блеск в моих глазах.

– Через сорок пять минут, – поправляет он и через три минуты возвращается в мои объятия.

События следующего месяца можно было бы смонтировать в стиле Норы Эфрон[76]. Мы с Дэниэлом глазеем на скульптуры в садах, ходим по мостам Центрального парка, смеемся и кидаемся попкорном в кино. И мы оба понимаем, что влюблены. На внешнем плане не происходит ничего особенно зрелищного, просто мы постепенно привязываемся друг к другу. Мы ходим по музеям, но бываем так увлечены разговорами, что нам не удается рассмотреть объекты искусства. Мы слишком долго решаем, куда пойти поесть, и в конце концов, окончательно проголодавшись, идем есть хот-доги в «Грейс Папайя». Мы ждем на платформе поезд тридцать минут и, исчерпав темы для разговора, начинаем играть в слова, запинаемся на X и погружаемся в беседу об этимологии слова «relax»[77] и достоинствах фильма «Образцовый самец» как точки пересечения поколений. Надеясь уединиться, мы заходим в пустой вагон метро, а оказывается, его используют бездомные в качестве туалета. Или там сломан кондиционер. Или, как это было с нами один раз, там репетирует ансамбль мариачи[78], играя одну и ту же песню снова и снова для отработки нужного темпа.

Когда неделю льет дождь, мы валяемся в квартире Талии и читаем по главе из разных молодежных романов, выбирая книги для флекстологии. И почти не разговариваем несколько часов, пока Дэниэл в первый раз читает Жаклин Вудсон[79], а я – «Девочку, которая пила лунный свет»[80].

Мы теряемся в Чайна-тауне и заходим в какой-то ресторан. Сделав заказ, мы узнаем, что у него самый низкий санитарный рейтинг. Мы планируем пойти погулять в парк, но вместо этого целый день пьем мартини в «Плазе».

О будущем мы не разговариваем совсем. Мы разговариваем о наших жизнях, о том, что наполняет их и придает смысл. Мы живем, словно сентябрь не настанет никогда, и мы будем слоняться по городу и ездить в раскаленных вагонах метро до конца своих дней. Единственный раз, когда мы слегка соприкасаемся с будущим, это когда нам звонит Кэтрин, которая готовится к пилотному запуску флекстологии в Чикаго. Для нее первый день учебного года действительно придет и станет началом проекта, в который мы все вложили столько сил. Но для Дэниэла и меня август длится вечно.

Однажды уборочные службы устраивают забастовку, и на тротуарах начинает скапливаться мусор. Теперь поцелуи в переулках становятся больше похожи на упражнения по уворачиванию от крыс. А когда ты с человеком настолько прекрасным, что крыса, бегающая по ногам, не портит настроения, ты понимаешь, что очень сильно влюблена. Каждый день мы говорим друг другу: «Давай проведем завтрашний день отдельно друг от друга, потому что мы взрослые люди, а не подростки на весенних каникулах». А вечером мы говорим: «Хм, завтра? Ну, может быть…»

Его дочь Кассандра постоянно шлет ему что-то по Снэпчату. Лето она проводит в Вестчестере, где живет ее мать. И говоря «постоянно», я не преувеличиваю. Она шлет ему фотографии каждого приема пищи, просит посоветовать, на какой фильм сходить, хотя он не был в кино целый год; спрашивает его, была ли ее мама красивая, когда была беременна, а через десять минут пишет: «Не волнуйся, папа, у меня с циклом полный порядок».

Каждый раз, когда он достает телефон, я удивленно констатирую, что это чтобы ответить на ее случайные вопросы касательно всего на свете. Она думает, что ее отец знает все. И я начинаю думать так же. Он разбирается в нью-йоркской архитектуре, может назвать типы облаков в небе, рассказывает о происхождении названия улиц, названных в честь кого-то, когда мы проходим мимо них. Например, 53-я улица названа в честь Джерри Орбаха Уэя, а 139-я в честь Билли Холидея. Его любимая – Авеню Мартина Голда, названная в честь защитника интересов пожилых людей, который закрашивал их изрисованные граффити почтовые ящики в Бронксе всю свою сравнительно долгую жизнь.

– Также он написал множество эмоциональных писем конгрессменам. Не знаю, получилось ли у него чего-то добиться.

– Не видела в Бронксе ни одного изрисованного почтового ящика.

– А ты когда-нибудь там была?

И не успеваю я прийти в себя, как мы уже едем в верхнюю часть города на ланч с его дочерью.

Дочь Дэниэла очень красива. Невероятно красива! И это говорю я, мать девушки, чья красота настолько очевидна, что люди нередко ничего не замечают, кроме нее. «Она такая красивая», – говорят они мне, как только Кори куда-нибудь отходит, и тон у них при этом очень удивленный. Она достаточно симпатична, но большую часть времени я вижу ее вот такой: она вытаскивает из ушей наушники и поднимается на вышку в совершенно не привлекательной шапочке для плавания, с хорошо развитыми благодаря тренировкам плечами и бедрами, и в каждой черте ее лица отпечатана концентрация. Или я вижу ее в дехлорирующей маске для волос, когда она в толстой пижаме плюхается на мою постель и начинает высмеивать мою обувь. Она не объект красоты, как изысканная ваза или гобелен, а, скорее, объект в движении. Я уверена, что то же самое можно отнести и к Кассандре, но мне в глаза бросаются красивые скулы, как у Дэниэла, черные волосы и фигура балерины. Она сидит в маленьком вьетнамском ресторане за столиком на четверых. Когда мы входим, она поднимает голову от телефона, а потом вдруг берет и фотографирует нас. Я удивлена и выбита из колеи.

– Это она, да? – спрашивает она Дэниэла, когда он подходит и обнимает ее.

Я не знаю, что мне делать в этот момент – притвориться, что меня нет, или как? Дэниэл смеется и отвечает:

– Эми Байлер, собственной персоной, – и он начинает жестикулировать в мою сторону так, словно я приз в телешоу. – Сексуальная библиотекарь и мать двоих детей, которая вытащила твоего отца из затяжного воздержания.

– Она довольно мила. Живет где-то за городом? – снова спрашивает она отца. На меня она не взглянула ни разу, и я ощущаю ее неприязнь. Что ж, Дэниэл говорил, что она не без шипов.

– Да. И менее чем через месяц она туда возвращается, поэтому сильно не привязывайся.

Все это время я стою рядом и чувствую, что мои руки становятся все длиннее и длиннее, и вот они уже скоро дотянутся до стоп, а я превращусь в лужу и расплывусь по полу.

– То есть мамой мне ее не называть?

– Если ты будешь продолжать в том же духе, она может попросить вызвать ей такси, – острит Дэниэл.

Не в силах выносить это далее, я откашливаюсь. Они оба поворачиваются в мою сторону, как будто я только сейчас вошла в ресторан.

– Я, наверное, сейчас сниму свой плащ-невидимку. Прощу прощения, что так долго стояла и подслушивала ваш разговор – совсем забыла, что он на мне. – И я демонстративно начинаю снимать с себя невидимую накидку и вешаю ее на спинке стула, а затем сажусь напротив Кассандры и протягиваю ей руку.

Она улыбается, но не очень-то приветливо.

– Очень приятно. Я слышала о вас много хорошего, и этим летом благодаря вам я получала от папы гораздо меньше назойливых проверочных сообщений с текстом «как дела?». Хорошее начало!

– Что ж, принимаю комплимент! – нервно произношу я.

– А еще мне сейчас достанется бесплатно суп фо-бо[81], так что я довольна. Вы одобрены, так что мы можем переходить к следующему этапу.

– Ого, какая решительная, – говорю я Дэниэлу. – Она так себя ведет со всеми твоими женщинами?

Кассандра фыркает.

– Все его женщины, очень смешно. А вы смеетесь над его латинскими шутками?

– Что сказал Марк Антоний своему слуге, который гулял с его собакой? – тут же, прокашлявшись, включился Дэниэл. – Шарпей diem![82]

Мы обе стонем.

– Вы первая, кого он привез знакомиться, – сообщает Кассандра.

Дэниэл еле заметно качает головой.

– Я встречался с другими женщинами. Просто не ощущал необходимости привозить их в этот ресторан, где моя дочь сидит в засаде пять дней в неделю.

– Здесь очень хороший фо. – Она смотрит на меня. У нее блестят глаза, как и у Дэниэла, но она кажется более совершенной версией отца, более сильной. И очевидно, что она, как и Кори, остра на язык и скора на выводы. Они бы с ней, скорее всего, поладили при условии отсутствия областей конкуренции. Кори очень любит соревноваться.

– Выглядит вкусно. Можешь и мне заказать? – прошу я ее. – Я не могу правильно выговорить название. В моем исполнении оно звучит фоу-боу – как-то наигранно и неестественно.

– Папа, – говорит она, вежливо посмеявшись над моими лингвистическими загонами, – ты встречаешься с женской версией самого себя?

– Она не знает латынь, но любит те же самые книги и готова по полдня ездить в метро и читать. А еще она притворяется, что не знает ничего про то, в чем мне нравится чувствовать себя экспертом.

– Никуда ее не отпускай! – восклицает Кассандра не без сарказма и поворачивается ко мне: – Папа много обо мне рассказывал? Он дал понять, что я – центр его вселенной?

– Да, – киваю я. – На первом же нашем свидании он сказал мне – что бы ни произошло между нами, ты всегда будешь главной. А потом, когда ты однажды выйдешь замуж и родишь детей, мне придется поселиться у тебя на чердаке и заплетать волосы твоим детям.

Она смеется.

– Но, правда, это обоюдоострый нож. У меня двое детей – Корин и Джозеф. Их детям тоже могут понадобиться прически. Как у твоего папы дела с французскими косами?

И тут она выдает мне информацию, которую не факт что мне нужно было знать.

– Вообще-то, когда мама от нас ушла, – беспечно бросает она, – папе пришлось научиться заплетать мне волосы. И он добился мастерства в этом деле.

Я поворачиваюсь к Дэниэлу, сбитая с толку.

– Я думала, у вас совместное воспитание.

С кем же была его дочь все те ночи, когда мы с ним были вместе? Разве не со своей матерью?

– Сейчас – да, – говорит он. – Джорджия вернулась – почти как твой муж Джон. Только вернулась она женатой на другой женщине.

– Сколько ее не было? – спрашиваю я, едва оправившись от шока.

– Давай посчитаем, Касси?

Она ненадолго задумывается.

– Когда она ушла, я была в первом классе, а когда вернулась – в четвертом.

Три года. Почти как у нас с Джоном, и Дэниэл ни разу не упоминал о произошедшем. Это потому, что тема слишком болезненна для него?

– Было тяжело позволить ей вернуться в вашу жизнь?

Я адресую этот вопрос Дэниэлу, но за него бодро отвечает Касси:

– А я и не позволила ей просто вернуться. Ей пришлось унижаться около года. Я была на нее так зла!

Я сравниваю это с тем, как последние месяцы Кори пытается шантажировать отца айфоном – кстати, к моей радости, Джон быстро развеял ее иллюзии на этот счет – и другими более мелкими вещами.

– Что заставило тебя изменить решение в конце концов?

– Думаю, просто время, – пожимает плечами она. – Я почувствовала, что достаточно поиздевалась над ней. К тому же, мне нужно было, чтобы кто-то возил меня на занятия в шахматный клуб, пока папа на работе.

– Мой сын Джо тоже играет в шахматы, – улыбаюсь я. – И он сейчас как раз с отцом. Нельзя сказать, что он над ним издевается, но я бы поняла, если бы это случилось. Джон исчез из нашей жизни схожим образом, как твоя мать.

Она кивает, и я понимаю, что для нее это не новость.

– Папа говорит, что люди уходят из семьи, когда пытаются убежать от самих себя. Он говорит, что нужно им посочувствовать, потому что в этом случае они рискуют потерять любимых людей, но от себя все равно не убегут.

– Моя подруга Лина говорит то же самое. И еще она бы добавила, что те, кому хватает смирения вернуться и попытаться что-то исправить, заслуживают этой возможности.

– Да, – соглашается Касси, пожимая только одним плечом. – Я знаю, что это было правильное решение. Мама теперь моя лучшая подруга. Сейчас, когда я уже взрослая, – Дэниэл на этих словах вскидывает брови, – я понимаю, о чем все это было, насколько безысходно могут чувствовать себя женщины в Америке, рано ставшие матерями. Все общественные системы поддержки материнства больше не работают. Ты остаешься совершенно одна. Я прочитала об этом две книги и вижу, что матери моих друзей все время ходят какими-то озлобленными, как будто они хотят, чтобы все было по-другому. – Она занервничала, возможно, поняв, как далеко зашла. – И ваш этот хэштег «мамспринга». Такое ощущение, что единственный способ снова почувствовать себя личностью – это убежать из семьи.

Я поперхиваюсь супом.

– Это совсем не то, что случилось со мной! Я не чувствовала безысходности. Я устала от того, что одна воспитываю детей, это правда. И ты попала в самую точку насчет общественной поддержки, отпуска по уходу за детьми, помощи от бабушек и т. д. – Я ненадолго задумываюсь, чтобы собраться с мыслями. – А моя работа… она такая же, как у твоего папы, а в сфере образования приходится трудиться очень много. Но что касается мамспринги, меня вытолкали в отпуск подруги и семья. Я не хотела уезжать. У меня просто не было выбора.

Кассандра пожимает плечами, отмахиваясь от меня в характерной для подростков манере.

– Я просто говорю, что я бы поняла, если бы вы хотели убежать. В конце концов, по ощущениям, вы прекрасно проводите здесь время.

Я смотрю на нее. Ей шестнадцать, напоминаю себе я. Она ненамного старше Кори. Она говорит, как взрослая, потому что выросла в городе и хорошо начитана, но на самом деле она незрелая. На самом деле она не понимает моей ситуации. Но тем не менее, не права ли она?

Молчание начинает затягиваться. Я смотрю на Дэниэла и говорю, в надежде закрыть эту тему:

– Твоя дочь права. Я прекрасно провожу время. Но у хэштега «мамспринга» есть срок хранения.

Дэниэл сжимает губы и кивает.

– Да, – только и говорит он.

Касси снова пожимает плечами, и на этот раз левое оказывается немного выше правого.

– Я просто говорю, – снова начинает она, а Кори меня предупреждала, что любая фраза, начинающаяся с «я просто говорю», мне не понравится. – Амиши в конце румспринги принимают важное решение – вернуться в общину или уйти из нее навсегда. Не вижу никакой разницы в этом плане с вашей мамспрингой.

Я смотрю на Дэниэла и вижу в его глазах вопрос. Он что, думает, что и я стою перед развилкой? Он думает, что есть шанс на то, что я останусь? На его лице грусть, и, возможно, на моем тоже. Я все-таки сделала это – влюбилась в него, хотя до нашего знакомства я даже не думала, что так может быть. И иногда, когда я открываю утром глаза и вижу его рядом, мне кажется, что уехать отсюда будет невозможно.

– Разница есть, – говорю я и понимаю, что не настолько она и большая.

Скоро я подойду к перекрестку. Очень скоро. Дэниэл, Нью-Йорк, пьесы, обеды, музеи, длинные ленивые дни – часы уже тикают. Меня ждет моя реальная жизнь. Выбор близко. И я думаю: я что – как Джон, как мама Кэсси – тоже пыталась убежать от себя и поэтому оказалась здесь? А если так, почему я чувствую, что именно здесь я себя нашла?

Глава 17

Дорогая мама,

я прочитала «До встречи с тобой», и мне стало грустно. Очень, очень грустно. Я задумалась – когда лето кончится, что будет с нами? Мне кажется, все будет как-то странно.

Я понимаю, что должна была задуматься об этом раньше, но вы же с папой не воссоединитесь после всего этого? Ты сказала мне, что с кем-то встречаешься в Нью-Йорке, но не хочешь посвящать меня в детали. Если ты с кем-то познакомилась, значит, ты не рассматриваешь возможность дать папе еще один шанс? А когда-нибудь думала об этом?

Если ты вернешься домой в конце месяца и у папы не будет варианта вернуться к тебе, он уедет? Я знаю – до начала всего этого мы говорили про его отъезд, но это было так давно! Кажется, что все сильно изменилось. Он не такой, каким я его себе представляла. С ним весело, и мы для него важны. Он знает, что совершил ошибку, и пытается все исправить. Но он все время говорит о тебе, у него на столе – твоя фотография, и я вижу, что он думает о том, можно ли войти в одну реку дважды и как все это будет.

Я загуглила румспрингу и прочитала историю одного парня, который по ее окончании уехал от своей семьи. Он влюбился в мир. Его друзья-амиши отнеслись к миру со страхом и подозрением, а он принял его с радостью и оптимизмом. Он сказал, что понимает, как важны обязательства перед семьей и церковью, и он боролся с собой очень долго, но в конце концов любовь, которую он ощутил к мирским вещам – в частности, к современным технологиям, свободе самовыражения и одноразовым салфеткам, оказалась сильнее его старых обязательств. А с тобой случится то же самое после мамспринги?

Ладно. Мы говорили с Джо и пришли к тому, что примем любое решение папы. Но если он решит, что хочет назад, в семью, ты могла бы, пожалуйста, хотя бы подумать об этом?

С любовью,

Кори.

После обеда с Кассандрой я придумываю какой-то повод и возвращаюсь домой одна. Проверяю почту и хожу по квартире кругами, снова и снова обдумывая то, что она сказала. Ужинаю едой на вынос, выпиваю немаленький бокал скотча Талии, смотрю по Нетфликсу[83] «Ноттинг-хилл» и выплакиваю все глаза. Это первый вечер, который я провожу без Дэниэла, и он ужасен.

Следующим утром я первым делом звоню Лине. Талии я позвонить не могу – она в теории знает, что у телефонов есть какая-то функция передачи звукового сигнала, но совершенно не хочет ее тестировать. Кроме того, она – заинтересованная сторона. У нее нет детей и бывшего мужа, и ей выгодно, чтобы я переехала в Нью-Йорк и развлекала ее, как в старые добрые времена. Она не знает мою семью, она знает только старую версию меня. Ненастоящую.

Но настоящая версия меня влюбилась в Дэниэла. Я хочу быть с ним все время. Я не хочу встречаться с другими мужчинами, которые выбирают за меня еду в ресторане, пытаются продемонстрировать, сколько они зарабатывают и имеют за спиной долгие и неприглядные любовные истории. Я просто хочу валяться в кровати с Дэниэлом, читать с ним, спать с ним, есть с ним роллы с яйцом и сыром. После Джона я ни к кому не испытывала таких чувств. Может, даже к Джону не испытывала. Я не хочу уезжать от него через пару недель. Не хочу возвращаться в свой дом, в котором постоянно нужно что-то ремонтировать, бесконечно куда-то везти детей и ходить на неблагодарную работу. Это уже не мамспринга. Это что-то совершенно другое.

– Похоже, ты действительно им увлеклась, – говорит Лина.

– Да. И он тоже. Он так добр ко мне! А еще он самодостаточный – с ним я не чувствую себя зависимой или неуверенной. И он замечательно умеет слушать, когда я рассказываю про работу и детей.

– Это же прекрасно!

– Это ужасно!

В квартире Талии есть малюсенький балкончик – скорее всего, у Джульетты был такой же. Там стоит садовое деревянное кресло и подставка для ног. Я отодвигаю большую сдвижную дверь. Балкон очень узкий, и Талия убрала один из подлокотников – тот, который ближе к двери. То есть нужно открыть дверь, забраться в кресло, закрыть за собой дверь и наслаждаться бруклинским небом, желательно не двигаясь.

– Почему ужасно? Потому что он живет там?

– Да, а мое «там» – в другом месте, куда мне скоро нужно вернуться.

– Но сейчас-то ты в его «там». Ты там же, где и он.

Я сижу в крохотном патио в одноруком кресле, и стеклянная дверь настолько близко ко мне, что я могла бы повернуть голову и ее поцеловать. А другое мое плечо касается балконного парапета. Как часто я стала думать, что Нью-Йорк, в котором живет Талия, для меня, как Страна чудес!

– Но скоро я уеду! – Небо надо мной такое яркое, а звуки, которые долетают до этой высоты – сирены, сигналы машин, дрели – все приглушены. – Ты понимаешь, о чем я. Дома я буду «здесь», а для него это – «там».

– Здесь, там… Может, если между вами что-то сильное, он сможет переехать.

– Он не сможет, – вздыхаю я. – Он совместно с бывшей женой воспитывает упертую дочь подросткового возраста. Она учится в «Бронкс-Сайенс» – это чуть ли не лучшая во всей стране государственная школа. Она никуда не поедет. Переезд Дэниэла будет фактически означать его отказ от права опеки.

Лина молчит, и я понимаю, что она тщательно подбирает слова.

– Есть мужчины, которые ради любви срываются с насиженных мест.

Я сжимаю губы.

– Это была не любовь, – отрезаю я. – Думай что хочешь, но я знаю, что Джон убегал не к девушке. Он убегал от нас.

– Я не имела в виду Джона.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь наполнить мозг столь нужным ему сейчас кислородом. В воздухе витает аромат корицы и куркумы – кто-то из соседей готовит с открытым окном.

– Наверное, у кого-то так может быть. – Я представляю себе, как Дэниэл пакует вещи, оставляет дочь, и у меня сводит желудок. – Если он уедет от собственного ребенка, я его не приму.

– Боюсь и спрашивать – а ты бы переехала к нему?

– Конечно, нет. Ни при каких обстоятельствах. Никогда.

– Мне показалось, тебе хорошо в Нью-Йорке. И не только из-за свиданий. В твоих сообщениях столько счастья, восклицательных знаков. Два дня назад ты мне даже селфи прислала, как ешь сэндвич с бастурмой.

– Ты хоть видела размер того сэндвича?

– Да. Хороший размер. Я хочу сказать, что городская жизнь тебе идет.

Я стучу пальцами по губам и задумываюсь. Это правда? Мне нравится здесь больше, чем дома с детьми?

Снова накатывает чувство вины – горячее и засушливое, как августовский ветер. Потому что какая-то маленькая часть меня – эгоистичная и плохая – кричит ДА!

– Лина, я сейчас же порву с Дэниэлом. Прямо сейчас.

– Что? Подожди, как это мы пришли к этому выводу? Я хотела сказать тебе, чтобы ты получала удовольствие от жизни, которой ты сейчас живешь, а потом будет потом. Собиралась двинуть речь на тему «жизнь коротка». У меня уже и цитата из Руми была наготове.

– Я порву с ним сегодня. Мне нужно повесить трубку и позвонить ему. – Я пытаюсь встать между креслом и пуфиком, но, встав, понимаю, что ступить мне некуда. Я снова плюхаюсь в кресло, как рыба, бьющаяся о пирс в попытках спрыгнуть в воду.

– Нет, нет и нет. Эми, тебе не нужно с ним рвать. Это глупо.

– Мне нужно вернуться домой.

– Подожди. Как ты пришла к этой мысли? У меня такое ощущение, что мы с тобой говорим каждый о своем.

– Нью-Йорк меня достал, вот и все.

У меня начинается паника. Я хочу попасть в квартиру и не дышать больше воздухом этого города. Уйти с этого нелепого балкона. Я сгибаю ноги, тянусь к двери, отодвигаю ее и выталкиваю себя из кресла внутрь квартиры, чуть не падая на колени. Задвигаю дверь, прижимаюсь к ней спиной и вдыхаю тишину, кондиционированный воздух и полное отсутствие запахов.

Оглядываю квартиру. Талии здесь не было уже очень давно, и сейчас я ощущаю эти комнаты настолько же своими, насколько чужими они были, когда я только приехала. Повсюду лежат стопки моих книг, рядом с ноутбуком – листки бумаги с плодами мозговых штурмов по занятиям. На кухонной столешнице – пакетики соевого соуса, которые скопились у меня с доставок, четыре разных меню на вынос, упаковка моих любимых мюсли, картонная коробка клубники с рынка. У двери – четыре пары обуви и сумка с вещами, с которой я хожу заниматься на велотренажерах. Ощущение, что… я здесь живу. Как будто мои дети уже выросли и живут где-то далеко независимо от меня, а я живу в Нью-Йорке, работаю над повышением качества преподавания читательских навыков, хожу в театры и музеи, ужинаю в восемь вечера и отдаю грязную одежду в платную стирку.

Но это не я. Это не моя жизнь. Я должна вернуться домой, прежде чем снова забуду об этом. Звоню Дэниэлу и попадаю на голосовую почту.

«Дэниэл, мне нужно с тобой поговорить, – говорю я и, понимаю, что, когда он это услышит, у него сожмется сердце, я говорю все как есть: – Мне нужно вернуться домой, в мой настоящий дом. Я… слишком скучаю по детям и… – я замолкаю, думая, что сказать дальше. – Мне кажется, чем дольше мы вместе, тем больнее нам будет. Я думаю, ты и сам знаешь. Мы не говорим об этом всерьез, но мы были обречены с самого начала. – Я замолкаю и думаю, то ли мне повесить трубку, то ли начать заново, перезаписать сообщение, стереть его, передумать, стоять на своем, перестать делать глупости, перестать игнорировать опасность. В конце концов я просто добавляю: – ты дашь мне знать, если у тебя что-то получится с флекстологией?» – и вешаю трубку. Он послушает мое сообщение и рассердится. На его месте я бы точно рассердилась. Он послушает, рассердится и скажет: «Ну и пусть, без нее мне будет лучше», и ему правда будет лучше. И мне тоже. Бессмысленно думать о совместном будущем. Джо двенадцать лет. У меня осталось всего шесть лет до того, как он покинет дом. И каких-то три года с Кори. Я не собираюсь тратить это ценное время на бесперспективные любовные авантюры и пустое хождение по музеям и – что там еще – секс, разговоры в кровати и рогалики? Нет.

Я ощущаю себя полной идиоткой. Мамспринга! Что за бредовая идея! Я бросила детей. Мне должно быть стыдно. Детям нужна мать. Во мне нуждаются дома. Я не могу просто взять, подпрыгнуть и оставить свою жизнь ради симпатичного библиотекаря и вереницы японских ресторанов. Даже то, что я допускала подобные мысли, ставит под сомнение мою репутацию. Мечты о такой жизни означают, что я плохая мать.

Цирк окончен. Пришло время собирать вещи и возвращаться в реальную жизнь.

Я не проверяю почту. Ни на что не отвлекаюсь. Я собираю вещи, рассыпанные по квартире Талии, и пытаюсь уместить их в чемодан. Безуспешно. Журнал накупил мне столько вещей – красивых вещей! Велотуфли, и капсульный гардероб, и щетка из натуральной щетины. Повсюду книги – мои, Дэниэла и из публичной библиотеки. В конце концов я раскладываю вещи по трем коробкам, в которых мне доставляли продукты из службы «FreshDirect». В первой – библиотечные книги, во второй – то, что нужно будет отправить ко мне домой по почте, в третьей – вещи Дэниэла. Я пытаюсь упаковать все как можно аккуратнее, несмотря на суету.

Потом я вдруг вспоминаю: я же еду домой с пустыми руками! А я не могу поехать домой с пустыми руками. Мне нужно привезти детям из Нью-Йорка какие-то хорошие вещи. Почему я за все это время ничего им не купила? Последние два месяца я жила так, как будто у меня вообще нет детей! Ходила на свидания со стариканами, мальчиками и всеми теми, кто в промежутке, покупала вещи себе и ходила каждый день в спортзал, как будто я какая-то супермодель! Читала книги, ходила в театр, любовалась предметами искусства. Устроила себе курортный роман! Чем я лучше Джона?

Джон. По дороге в магазин одежды я шлю ему сообщение и предупреждаю о своем приезде. За несколько месяцев размер у Кори вряд ли изменился, а вот у Джо… он мог значительно вырасти. Папа у него не очень высокий, а вот мой отец – настоящий великан. Куплю ему рубашку того размера, который был у него в июне, и еще одну на размер больше. Господи, а вдруг ему нужны новые кроссовки? Хорошо, что я возвращаюсь домой раньше. Детей нужно одеть к сентябрю. А Кори нужно будет хорошо высыпаться перед началом сезона. Что сейчас читает Джо? Я беру телефон, чтобы засыпать Джона всеми этими вопросами, и вижу, что он уже ответил мне: «Зачем ты едешь домой сейчас? Завтра утром дети разъезжаются по лагерям».

Мое сердце бьется как сумасшедшее. Лагеря?! Как такое может быть? Как я могла напрочь забыть про лагеря? Я что, их записывала?

Да, конечно, теперь я все вспомнила. Кори едет в тренировочный лагерь стоимостью более ста долларов в день, где из них все жилы вытянут, пока не доведут до уровня национальной сборной и Олимпиады, так что я знаю, что цена оправдана. Оправдана, но без помощи Джона мне ее никогда не потянуть. А Джо едет в космический лагерь. Космический! Как будто мы миллионеры из Силиконовой долины! Обычные дети – даже те, чьи родители могут позволить себе в полном объеме оплатить обучение в нашей школе, не ездят в такого рода лагеря. Я уже не говорю про тех, кто получает дотацию. И я забыла про все это?

Мне так стыдно! Мой бывший муж, он же неплательщик алиментов, за два месяца дал им столько, сколько я не дала за три года. Они вообще захотят ко мне подойти, когда я вернусь? Может, он уже купил им и школьную форму, и ручки, и тридцать пачек салфеток, и все остальное из школьного списка? Может, он уже сводил их к врачу на обязательный осмотр перед учебным годом и получил нужные справки? Может, он уже начал следить за тем, чтобы Кори раньше ложилась спать? Вполне вероятно. Возможно, я больше и не нужна.

Я кладу телефон в сумку, которая даже не моя, а журнала. Только сейчас понимаю, что она перекочевала ко мне из их модного шкафа. И вот я стою в магазине молодежной моды в своих модных брюках с чужой дизайнерской сумкой и рассчитываю купить любовь собственных детей. При этом я забыла про их важнейшие планы, их размер одежды. Что же дальше? Я забуду их полные имена? Это не про меня! Как я до такого дошла? Как мне вернуться назад?

Вспоминаю момент, когда весной я впервые увидела Джона, возвращаясь с фермерского рынка. Я могла бы с ним не разговаривать. Могла бы не давать ему шанс, не позволять детям провести с ним неделю, не продлевать этот срок на все лето. Я притворяюсь, что меня вынудили уехать в Нью-Йорк, но правда в том, что я приехала сюда добровольно, убегая от своих обязанностей с той же легкостью, как это сделал Джон три года назад. Я сказала, что всего-навсего хочу короткую передышку, но я влюбилась в свою мамспрингу, как только села в поезд. С каким удовольствием я высыпалась утром, ела в ресторанах, жила без споров про длину юбки, без хлопанья дверями и слез Джо украдкой. С каким удовольствием я занималась любовью с Дэниэлом, проводила время с Мэттом и даже ходила на свидания со всеми теми мужчинами, у каждого из которого были свои странности. Все это время я на самом деле не хотела домой – ни разу. А сейчас я хочу все повернуть вспять. Я не должна была оставлять свою жизнь, потому что теперь мне страшно, что я не смогу ее вернуть. А если и смогу, то мне страшно, что я не вспомню, как в этой жизни чувствовать себя счастливой.

Ко мне подходит консультант и спрашивает, не помочь ли мне что-то найти. Я еле сдерживаюсь, чтобы не сказать, что я потерялась в жизни и мне нужно помочь найти путь. Беру себя в руки и прошу найти мне «классные» кофты для пятнадцатилетней девочки и двенадцатилетнего мальчика. Вместе с ними он приносит мне еще и сумку, стилизованную под чехол для солдатской фляги с вышитой на коже водонапорной башней. Даже я способна понять, что она шикарна до невозможности. «Да, возьму ее. И могли бы вы найти что-то столь же классное для моего сына?» И этот усатый молодой человек приносит мне квадратный портфель из нейлона оранжево-серой расцветки. Я в недоумении смотрю на него.

– Оранжевый нейлон? Вы серьезно? И на нем написано: «Мне жаль, что я такая ужасная мать?»

– На них на всех это написано, мэм, – добродушно отвечает он. – А как вам вот этот? – протягивает он мне гораздо более стильный рюкзак из переработанного брезента с различными эмблемами. Мои богатые студенты вполне могли бы ходить с таким рюкзаком.

– Да, этот подходит. Мой сын уезжает в космический лагерь, – говорю я и протягиваю ему свою кредитную карту. Как редко я прибегала к ней последние месяцы. За меня все время платили Дэниэл, журнал, Джон. И это тоже совершенно для меня несвойственно – позволять платить другим, забывая о своей заработанной тяжким трудом финансовой независимости.

– Космический лагерь, круто! Нам надо будет сшить портфель из старых скафандров. Это будет прикольно!

Джо когда-то рассказывал мне, что, чтобы разрезать скафандр, нужны лазеры. Они сконструированы таким образом, что их нельзя проколоть. Гибкие они только в рукавах и местах стыков. Остальные участки – жесткие и тяжелые. Джо посмеялся бы над идеей сшить рюкзак из скафандра. Как бы я хотела, чтобы он сейчас был здесь. Я бы хотела, чтобы вместо мамспринги я привезла сюда детей на лето и оставила Джона с носом. С чего я вообще тогда решила, что мне нужно уезжать от детей?

Со всеми этими мыслями, чувствуя себя полной дурой, я тороплюсь в квартиру Талии. Тем не менее у меня в голове звучат и другие, более разумные голоса: «Но тебе же здесь понравилось», и «Но ты же влюбилась в Дэниэла», и «Но тебе действительно был нужен отпуск».

Я настолько сжилась с чувством вины и ощущением, что все плохо и ужасно, что я игнорирую эти голоса. Повернув за угол, я вижу Дэниэла – он нервно ходит перед подъездом Талии. Я же продолжаю гонять кругами эти темные, пугающие мысли, и вместо того, чтобы подбежать к нему и обнять, я останавливаюсь и говорю:

– Нет-нет, Дэниэл. Пожалуйста, уходи. Пожалуйста, я не вынесу твоей доброты.

Он весь оседает вниз, как будто я только что надела ему на плечи свинцовую накидку.

– Эми. Расскажи мне, что с тобой происходит?

Я хочу объяснить, но не могу вымолвить ни слова. Я только что начала любить этого человека и, пусть я еще многое про него не знаю, мне очень больно, что приходится его оставлять. Я подхожу к нему, беру за руки и тыкаюсь в него своим лбом. На этом расстоянии я могу позволить себе уронить слезу, потому что он не увидит. Так мы стоим очень долго. Через какое-то время мимо проходит женщина с маленькой собачкой, которая начинает проявлять повышенное внимание к обуви Дэниэла, и я говорю:

– Пойдем в квартиру, пока собака не решила, что ты столбик.

Мы отодвигаемся друг от друга, и я беру его за руку.

– Мы…

Он замолкает, и я начинаю быстро говорить:

– Дэниэл, слушай, мне нужно вернуться домой. Я попытаюсь объяснить, но не думаю, что у меня получится. Дело совершенно не в тебе. Просто мне нужно. Я должна поехать домой.

Он хмуро кивает. Мы заходим в лифт и молчим, пока он едет. Дэниэл переступает порог, видит перевернутую вверх дном квартиру и начинает раскладывать вещи по местам. Когда он доходит до коробки с его вещами, он трет шею, идет в ванную и возвращается оттуда со своей бритвой и дезодорантом в знак молчаливого согласия с моим решением.

– Я понимаю. – Он закрывает коробку и ставит ее у двери. – Ты нужна детям.

Я качаю головой и начинаю плакать уже по-настоящему. Он очень правильно ведет себя, когда видит мои слезы – обнимает меня, усаживает на кровать, гладит по спине и ничего не спрашивает очень долгое время.

– В том-то и дело, – выдавливаю я из себя сквозь рыдания. – Ты не понимаешь. Я еду домой не потому, что нужна детям. Я еду потому, что не нужна.

На прощание Дэниэл целует меня на вокзале. Я приезжаю домой в семь вечера, и дети меня ждут. Это последний вечер дома перед началом их собственных приключений. Мы заказываем китайскую кухню, и, откровенно говоря, ее вкус оказывается ужасным по сравнению с тем, что я ела в Нью-Йорке. А потом мы сидим за обеденным столом и говорим, смеемся, начинаем играть в покер на печеньки, но за разговорами то и дело забываем про игру. В полночь я отправляю детей спать. Впервые за два месяца они спят в своих кроватях. А в шесть утра мы поедем в аэропорт, где нас будет ждать Джон. Джо сядет в самолет до Хантсвилла, а мы втроем сядем в машину и будем три часа ехать до лагеря Кори. Не сказав мне, Джон доплатил за то, чтобы она жила в отдельной комнате. «Чтобы хотя бы ночью она могла отдохнуть от наушников», – объясняет он, и я понимаю, о чем он беспокоится. Кори очень чутко спит и просыпается, даже если смыть унитаз или если у Джо насморк и он храпит через две комнаты от нее. С его стороны это проявление заботы, свидетельство того, что прошедшие два месяца он был внимателен к ее потребностям. Все эти дары – время, деньги, забота о моих детях – как выданные читателю библиотечные книги, которые он все не возвращает и не возвращает, и нам приходится их списывать. А потом, если он их все же принесет, это настоящий праздник. Но поскольку это Джон, а с ним я чувствую себя очень неуверенно, я спрашиваю:

– Как же она познакомится с кем-нибудь, если у нее не будет соседей по комнате?

– А разве есть малейший шанс, что она не познакомится? – смеется Джон. – Я больше переживаю за то, чтобы она успела там хоть немного попрыгать, в перерывах от общения с новыми подружками.

Я сдаюсь, признавая его правоту. Кори найдет себе друзей даже на манекенной фабрике. И, конечно же, не успели мы забросить к ней в комнату спальник и сумку, как она уже улизнула в комнату отдыха в компанию своих новых знакомых.

– Одноместная комната – это очень хорошая идея, – говорю я Джону. – Ты прекрасно управлялся с детьми все это время.

Джон внимательно смотрит на меня.

– Это невероятно тяжелый труд. Не знаю, как ты столько времени справлялась одна.

Мне хочется ответить, что кому-то же надо было это делать. Мне хочется еще раз обвинить его, но зачем? Во мне почти не осталось возмущения, которым было заряжено мое отношение к Джону с тех пор, как он ушел. Не осталось и склонности выдавать желаемое за действительное. Вместе они создавали гремучую смесь – дремавшую, но ожившую с его возвращением. Поэтому я откладываю топор войны и с непривычки неловко ищу оливковую ветвь.

– Мне приятно, что этим летом ты разделил со мной этот груз, – признаюсь я, хотя меня гложет навязчивое чувство, что я все сделала не так. – Спасибо, что вернулся и уговорил меня уехать в отпуск.

Услышав мои слова, Джон чуть не падает в обморок, но быстро берет себя в руки.

– И тебе спасибо за то, что вернулась раньше. Не знаю, как ты поняла, что ты здесь нужна, но это так. Не знаю, сел бы Джо сегодня в самолет без твоей поддержки.

– И без телефона Кори. Кстати, он написал мне двадцать минут назад, что стыковка прошла по плану и он уже в самолете. Теперь он может расслабиться и всю неделю получать удовольствие.

– Так он о стыковке так волновался? – спрашивает Джон, очевидно забыв про свой давнишний приступ раздражения в аэропорту, когда он оставил меня одну с четырьмя чемоданами и двумя детьми перед шестичасовым перелетом, не в силах прожить без пива еще полчаса. – Очень странно.

Вечером Джону нужно провести несколько конференц-звонков, поэтому мы берем два разных номера в ближайшем «Мариотте». Он приглашает меня поужинать, но недолго думая я выбираю доставку в номер, и в этот момент на меня снисходит масштабное озарение: я окончательно избавилась от тоски по бывшему мужу.

На следующее утро мы выезжаем рано, чтобы Джон успел попасть за рабочий компьютер до закрытия лондонского офиса. По дороге мы долгое время говорим о детях. Он рассказывает мне, как замечательно они проводили время вместе, как выезжали за город на длинные выходные, и как он заставил Кори первый раз пойти в поход, и как она, вопреки собственному нежеланию, полюбила эти вылазки. Джон постоянно восхищается тем, как я воспитала детей, и это мне действительно очень приятно слышать. Но сейчас все комплименты на свой счет я помечаю звездочкой со сноской: при всем этом я оставила собственных детей на целых два месяца.

Но он не унимается. Он говорит, как я была права, что заставила Кори перетерпеть первый год в секции и не бросать прыжки – участие в команде принесло ей за эти годы настоящее счастье и дало мощный толчок к развитию. А как он восхищен тем, насколько уверенно ощущает себя Джо в походных условиях, несмотря на отсутствие отца. «Я по глупости считал, что только мужчина может научить его разводить костер», – делится он.

Джон говорит без остановки. Я рада слушать про детей, но мне тяжело осознавать, как много я пропустила. Около часа я почти ничего не говорю. Так мне легче удержаться от порыва схватить Джона за шиворот и спросить: «А дальше что?»

Получается, мое будущее снова находится в руках этого мужчины. Останется ли он в Штатах по окончании лета или вернется в Гонконг, в свою старую жизнь? Что произойдет, когда я попрошу у него развода? Будет ли он претендовать на совместную опеку? А может, он будет претендовать на что-то большее? У меня в голове крутятся самые разные варианты. Я стараюсь не сравнивать каждое его движение с Дэниэлом. Но разве я не хотела бы сейчас ехать в машине не с ним, а с мужчиной, который не бросит?

Через какое-то время мое молчание начинает бросаться в глаза. У Джона заканчиваются смешные истории про детей. Смятение, пустота и неизвестность ощущаются как расстройство желудка. При каждом повороте, неровности и резком маневре я чувствую приступ тошноты. Мое состояние наконец замечает и Джон.

– Эми, что с тобой?

– Мне что-то нехорошо. Наверное, меня укачало.

Джон вздыхает, и я знаю, что его немного раздражает моя чувствительность. Он чуть опускает мое окно, и от притока свежего воздуха мне тут же становится лучше.

– Спасибо.

– Тебе нужен арахис? – спрашивает он, намекая на время, когда во время обеих беременностей меня укачивало даже в самых непродолжительных поездках и как я обожала в те периоды ореховые смеси и арахисовое масло.

– Ха-ха! – смеюсь я в ответ, а затем прокручиваю в памяти последний наш с Дэниэлом секс и мысленно благодарю свою спираль. – Я очень сомневаюсь. Хотя все может быть. – Мне вдруг очень хочется, чтобы он знал наверняка, что у меня была связь с другим мужчиной. Но Джон приманку не заглатывает. Вместо этого он спрашивает:

– А помнишь, как мы возили их в Диснейлэнд?

Диснеевский парк во Флориде – мы с Джоном с самого начала хотели их туда свозить, но когда мы наконец созрели, Кори было уже десять лет и время веры в волшебство улетучивалось на глазах. Наши дети не очень любили диснеевские фильмы, но я была в этом парке в детстве, и у меня остались удивительные воспоминания. А Джон никогда там не был, но очень хотел.

Мы забронировали отель на территории парка, сели в машину и отправились на юг. Это была наша первая семейная поездка на машине, и вдруг меня начало укачивать. Нам пришлось дважды останавливаться, и меня тошнило прямо на обочине. Я жевала имбирные леденцы, пила газировку «7UP» и наконец уговорила Джона разрешить мне сесть за руль на несколько часов. Я была убеждена, что виной всему – его агрессивный стиль вождения, который я в шутку называла местью тракториста. Но и за рулем мне не стало лучше, а впереди был еще целый день пути. Я бы его не перенесла.

Доехав до ближайшей аптеки, я попросила там пластыри от укачивания. Фармацевт уже готов был мне их продать, поскольку они подходят большинству людей, но затем добавил: «Если вы беременны или теоретически можете быть беременны, вам нужно проконсультироваться с врачом, прежде чем их использовать».

И тут я все поняла. Джон и дети сидели в машине с включенным кондиционером, и за спиной у нас был многочасовой путь. Останавливались мы только для того, чтобы меня вырвало и чтобы сходить в туалет в «Макдоналдсе». Я вышла и сказала им, чтобы они пошли в кафе на другой стороне улицы, а я подойду чуть позже. Вернувшись в аптеку, я купила тест на беременность и пошла в аптечный туалет. Там моя беременность подтвердилась.

Фармацевт порекомендовал для облегчения моего состояния «Юнисом», витамин В6 и браслет против укачивания. К этому я добавила шесть бутылок имбирного лимонада и огромную упаковку чипсов с солью и уксусом. И «Сникерс». «Сникерс» я съела прямо в магазине, а затем перешла дорогу, зашла в кафе, где меня ждали Джон с детьми, и купила огромную порцию мороженого с шоколадным соусом и арахисом.

– К тебе вернулся аппетит! – обрадовался Джон, когда я пришла к ним за стол с большим стаканом. В тот день он был в приподнятом настроении. Между нами не все было хорошо, но тот период был одним из самых счастливых.

– Да. – Я мгновенно просветлела от одного вида его улыбки. – Лекарство уже работает. Но мне нельзя водить, так что вот тебе ключи.

Мороженое было вкусным. Желудок успокаивался на глазах. Дети радовались нашей поездке, а как скоро обрадуется мой муж! Нельзя сказать, что я тогда хотела ребенка, но и сказать, что не хотела, тоже нельзя. Я удивилась беременности, но не пришла в ужас. Но Джон – я была уверена – будет вне себя от радости. Сам он из многодетной семьи и хотел иметь вдвое больше детей, чем было у нас, но мне нужно было время между родами, чтобы прийти в себя, а после Джо я уже чувствовала себя слишком старой. Но, по всей видимости, для старости было еще рано.

Мне не терпелось ему сказать. Я дала детям мелочь, и они пошли к игровому автомату. Я взяла руки Джона в свои, расплылась в улыбке и чуть было не заплакала. Как только дети отошли достаточно далеко, я сказала:

– Мы беременны. У нас будет ребенок!

И вот сейчас мы снова едем с Джоном в машине, и до дома остался всего час.

– Тогда я столько арахиса съела! И чипсов.

– Нереальное количество чипсов. Я переживал, что ты съешь весь мировой запас.

– Помнишь, ты еще спросил меня, какой вес я хочу набрать за беременность.

– А ты чуть меня за это не убила.

– И меня бы оправдали. – И, поскольку я не осмеливаюсь задавать ему вопросы про будущее, я спрашиваю про прошлое: – Бывает, что ты тоскуешь по тому ребенку?

– Нет, – качает головой он. – Прости, Эми. Значит, так должно было случиться.

– Ты всегда так говорил. Но сначала же ты так обрадовался.

Джон выглядит более осунувшимся и прибитым, чем когда-либо раньше.

– Нет, не обрадовался.

– Ты делал вид?

– Я старался радоваться изо всех сил.

Я пытаюсь не принимать его слова близко к сердцу, но у меня не получается.

– Но, если бы ребенок родился, все сложилось бы иначе. Ты не оставил бы меня с двухлетним ребенком на руках. Мы бы были вместе.

– Я иногда думаю об этом, – откликается Джон, не отводя взгляд от дороги.

– Значит, если бы я сохранила беременность, то и ты бы меня сохранил? – пискливо спрашиваю я, не веря, что осмелилась высказать вслух эту страшную мысль. Но разве не этот вопрос я сотни раз задавала сама себе?

Джон вздыхает. Он вдруг весь сникает и выглядит изможденным. Перед своим уходом он точно с таким же видом еле носил ноги по дому, все время вздыхая.

– Что значит «сохранил»? Я же не пришел в магазин и не вернул тебя по чеку, как непригодный товар.

– Ну а что же это было? Я потеряла ребенка, а потом ты от меня ушел.

Я чувствую, что в горле у меня ком и знакомая боль. Начинаю часто моргать и сглатываю слезы.

– Нет, я ушел от всего. Ты была частью этого всего. Ты, дом, город, моя семья, друзья и мои дети. Я ушел от всего. Мне тогда казалось, что мне всего лишь нужна короткая передышка – как и тебе сейчас. Просто мне потребовалось три года, чтобы вернуться, а тебе – два месяца.

– Между этими поступками нет ничего общего! – Хотя я уже столько раз мысленно их сравнивала.

– Нет, конечно. Ты гораздо лучше выполняешь свою родительскую роль, чем я. Ты лучше меня. Мне даже кажется, что в жизни тебе хочется одного – противостоять мне. – Я вижу, что его это ранит, но он продолжает: – Ты же видишь, насколько это все грустно, Эми? За все эти три года ты не только не отпустила ситуацию, не перестала на ней зацикливаться, ты целиком и полностью прониклась ролью моей невинной жертвы.

«Прониклась ролью невинной жертвы». От этих слов – от этой правды – я прихожу в ярость!

– Почему ты вернулся, Джон? – Мне нужно было задать ему этот вопрос несколько месяцев назад. Мне нужно было заставить его ответить, объясниться. Не надо было ходить вокруг да около, боясь… как я это называла – спутать карты? К черту карты! – Ты вернулся из-за меня?

Он шумно выдыхает.

– Я вернулся из-за них. Из-за Джо и Кори. Но я люблю тебя, Эми. После восемнадцати лет брака мне кажется, я всегда буду тебя любить. – Знакомым движением он сжимает мне руку. – Я допускал, что, вернувшись, пойму, что детям будет лучше, если мы попробуем воскресить наш брак, и для меня это не стало бы неприятной ношей. Ты замечательно выглядишь, прекрасная мать, проявляешь недюжинное терпение в сложившейся ситуации. Мало кто на такое способен.

Я качаю головой. Еще в начале лета я, может, и хотела бы услышать эти слова, но сейчас они меня больше не трогают.

– Я не хочу этого, Джон.

Он кивает – с некоторым сожалением.

– Я это понял сейчас. И думаю, детям это тоже не нужно.

Он прав. Я вдыхаю и с трудом выдыхаю.

– Тогда что дальше? Какой у тебя план?

– Думаю, что лето закончится и я снова вернусь за океан. Буду ужасно скучать по детям, но рано или поздно мне придется вернуться в офис, и я не сомневаюсь, что у вас после моего отъезда все будет замечательно.

Его слова бьют меня наотмашь. Я хотела правды. Я думала, что готова услышать правду. Теперь же, когда я ее услышала, чувствую себя проигравшей. И не просто проигравшей, а разодранной на части. Ничего не изменилось. Я оставила Дэниэла, Талию и Нью-Йорк и все, чем я могла бы там заняться, и вернулась в то же самое состояние, в котором пребывала до возвращения Джона в наши жизни.

Только сейчас все стало еще хуже, потому что теперь Джо, Кори и я доподлинно знаем, что мы потеряли.

Какое-то время мы с Джоном едем молча. Мое сердце кровоточит и стенает. Оно похоже на целый город под названием боль, здания в котором выстроены из сожаления и потерь, а улицы выложены страхом. Я мысленно иду по этому городу, пробираюсь сквозь боль, причиненную его словами, мимо памятников разбитому сердцу, которые я возвела внутри себя. Я вспоминаю день, когда я оставила Дэниэла. День, когда я увидела в аптеке Джона. День, когда я узнала про Марику. День, когда Джон позвонил из Гонконга и сказал, что никогда не вернется. День, когда на тринадцатой неделе беременности я пошла на осмотр и узнала, что сердцебиения нет.

Дойдя до этого сокровенного памятника, про который знаем только мы с Джоном, я не могу двинуться дальше. Тогда меня спрашивали, хочу ли я сделать анализ ДНК плода? Были ли у меня судороги или кровотечение? Хочу ли я знать пол? Будем ли мы еще пытаться забеременеть? Но я была настолько оглушена, что воспринимала это все как какой-то шум. У меня никогда до этого не было выкидыша, не было повода думать о его рисках. Я принимала фолиевую кислоту, не пила алкоголь с четвертой недели, испытывала нормальный для своего состояния токсикоз, у меня были мягкая грудь и привес в четыре килограмма. Я даже открыла счет на образование ребенка. Все это я рассказала доктору, пытаясь убедить ее, что она ошибается. Я говорила ей, что беременна уже почти три месяца – как будто она не знала этого и как будто это могло что-то изменить.

– У тебя телефон звонит, – эти слова Джона возвращают меня в машину, в настоящее, в то место, где ребенок не родился, а муж – ушел, и где последние пять лет я держусь за эти свои травмы так, словно от цепкости хвата зависит моя жизнь.

– Что?

– Слышишь этот звук? Похоже на вибрирующий телефон.

– Да. Ты прав. Это мой телефон.

– Ты не хочешь взять трубку?

Я не двигаюсь. Это может быть Дэниэл. Или Талия из Майами звонит узнать, куда я делась. Или Мэтт, расстроенный, что я слилась, не сказав ни слова. Или еще кто-то, кого я подвела.

Телефон замолкает и через минуту снова начинает вибрировать. Я вытаскиваю его и вижу сообщение на голосовой почте. Код абонента мне не знаком. Крайне медленно звуковое сообщение переводится в текст, и наконец я могу его прочитать. Телефон выпадает у меня из рук.

– Джон, разворачивайся. Сейчас же разворачивай машину. Кори получила травму.

– Что?

– Вот, здесь есть разворот. Возвращайся в лагерь.

– Что случилось? – повторяет он, включая левый поворотник и сбрасывая скорость.

– Мы должны ехать в больницу, – говорю я в ужасе и хватаю его за плечо. – Кори ударилась головой о вышку и не приходит в сознание.

Глава 18

Когда Кори было три года, мы сообщили ей радостную новость. «Готовься, у тебя будет братик или сестренка, – сказали мы. – Будет здорово, но жизнь изменится».

В то время у Кори была задержка речевого развития. Мы старались не впадать в панику, но она была первым ребенком, и все, что не укладывалось в рамки нормы, вызывало у меня тревогу. Я потратила впустую многие часы своей жизни на беспокойство и поиск информации по этой теме и мучила бедного ребенка языковыми упражнениями. Кори, прирожденная бунтарка, в ответ начала говорить еще меньше. Она показывала на все пальцем и говорила «это», даже если речь шла предметах, названия которых она уже освоила. Логопеды советовали нам делать вид, что мы не понимаем, что она хочет сказать. Они говорили, что если я буду идти на поводу у ее жестов, у Кори разовьется выученная беспомощность. Возможно, думала я. Может, я как мать что-то делаю не так. А может, она просто пока не хочет говорить, так что отстаньте от меня все.

Но все же со страху я подчинилась мнению экспертов. Когда Кори показала на мой живот и сказала: «это», я спросила: «Ммм?» – и она ответила: «Малыш?» И я сказала: «Да, там малыш», а в ответ на это она выдала: «Кори не хочет этот малыш». Про себя я подумала: «Это же целое самостоятельное предложение, уже кое-что!» Но я испугалась.

С Джо мы не очень-то усердно пытались забеременеть, но время шло, и ничего не происходило, и мы уже были готовы идти к врачу и спрашивать, все ли с нами в порядке. Мы даже записались на прием. Джон хотел, чтобы сначала пошла я. И если со мной окажется все в порядке, то тогда пойдет он. Обосновал он такой подход тем, что «яйцеклетки покрываются пылью быстрее». После такого рода разговоров мне не очень-то и хотелось совершать акт, необходимый для зачатия. С сексом у нас становилось все хуже, во мне копилась обида, а вместо прелюдии мы обменивались фразами типа «давай уже быстрее» и «хочешь не хочешь, а надо».

Потом, слава богу, у меня случилась задержка. Я купила тест, и он оказался положительным. Мы подождали три месяца и сказали Кори, а она сказала, что «не хочет этот малыш». У нас с Джоном были напряженные отношения, и я смотрела на него и спрашивала себя: я что, единственная в этом доме, кто хочет «этот малыш»? Мне было очень одиноко.

Но, конечно, через полгода, когда родился Джо, мы все в него влюбились, а Кори вообще решила, что он принадлежит ей. Разница в возрасте у них была значительная, но им прекрасно удавалось развлекать друг друга. Кори не рвалась помогать мне менять памперсы, но с удовольствием кормила Джо. Когда Джон уезжал в командировки и Джо требовал больше молока, чем было у меня в груди, Кори по ночам приносила ему бутылочки со смесью. В полудреме я, бывало, слышала, что Джо начинает ворочаться в своей кроватке, но еще до того, как я успевала проснуться и подумать, что делать дальше, Кори уже просыпалась у себя в комнате, спускалась в кухню, забиралась на свою детскую подставку, мыла в раковине руки и давала мне проверить температуру бутылки. Затем она сама его кормила, пока я дремала, и в процессе разговаривала с ним, используя слова, которые никогда не говорила мне и Джону. «Ну что, малыш. Время лопать молочко. Вкусненькое. Это смесь. Мы должны все сделать по-тихому, чтобы мамочка могла поспать. Ты будешь пукать?»

Когда Джо выпивал молоко, Кори ставила бутылку на тумбочку, перелезала через меня и тут же засыпала, как будто там и было ее законное место. Джо начинал ворочаться в своей кроватке, и я в полубессознательном состоянии протягивала руку и массировала ему живот, чтобы вышли газы. Потом я делала странную вещь, которую делают все мамы, проверяя, не накакал ли ребенок. Я засовывала палец в подгузник, при необходимости меняла его и засыпала. Мы – мать и дочь – исполняли этот странный танец как одна команда каждый раз, когда Джон уезжал в командировку, а отсутствовал он почти все будние дни. Мы были как тонко настроенный родительский конвейер – я и моя четырехлетняя дочь. Но Джон, даже будучи взрослым человеком, не мог сравниться с Кори. Он приезжал на выходные и был слишком усталым, чтобы по ночам приносить Джо бутылочки со смесью, и когда Кори просыпалась ночью, он шикал на нее, чтобы она снова ложилась спать. Днем в выходные они с Кори куда-нибудь ездили, он устраивал ей пикники, возил в парк, на бейсбол, на плавание. Мы с Джо спали дома, и я была очень благодарна ему за этот крайне необходимый мне отдых. Но по выходным я скучала по Кори, а в будни по Джону – нет.

Такой странный перенос любви с мужа на детей не был чем-то необычным, я это знала. Я также понимала, что это всего лишь этап. Женщины с более взрослыми детьми рассказывали мне о возрождении романтики в отношениях с мужьями, когда дети взрослели и оставались на ночь у бабушки или у друзей. В те годы я старалась не ругать себя за то, что избегаю секса и вместо того, чтобы вечером уединиться с мужем, иду с встретиться с кем-то из подруг и изо дня в день ношу растянутые дырявые треники.

Но когда он ушел, не решила ли какая-то моя частичка, что во всем виновата я сама? И, может, это на саму себя я так злюсь все эти годы?

Мы едем в больницу, а я думаю обо всем этом. Я думаю о травме Кори и вспоминаю все те случаи, когда она падала с велосипеда, или качелей, или лестницы, на которую она непонятно как попала. И тут на меня снисходит удивительная ясность: какая разница, кто что сделал и почему? Этот мужчина и я соединились, чтобы привнести в мир нечто большее, чем сумму слагаемых. Мы родили двоих детей, и я люблю их больше, чем кого-либо еще в жизни. Сейчас один из них травмирован, и совершенно неважно, почему, и никто в этом не виноват – ни Джон, ни даже я. Все, что сейчас важно, – это чтобы она пришла в сознание. А когда это случится – когда она откроет глаза, важно, чтобы она увидела рядом с собой маму и папу.

Больница – большая и красивая – совсем недалеко от университета. На территории – симпатичные бронзовые статуи, и, как только мы подкатываем к входу, специальный человек уже ждет, чтобы забрать у нас ключи и запарковать нашу машину. Все блестит чистотой. В лифтах – мониторы с изображением, на каком мы этаже. Я не концентрируюсь на этом, я оставляю машину и сидящего в ней Джона и бегу в реанимацию. Оказалось, Кори уже перевели в палату. Я встаю в другую очередь и выкрикиваю: «Кори Байлер?» – и в ответ слышу от сестры: «ЧМТ? Четвертый этаж».

ЧМТ. О ней матери детей, занимающихся прыжками в воду, никогда не говорят. Мы постоянно говорим о сотрясениях: что делать, как выявить, куда ехать, какие вопросы задавать. Но словосочетание «черепно-мозговая травма» мы стараемся не произносить. Сотрясение мозга означает отдых. Отстранение от тренировок. Недельный больничный. Ухудшение спортивной формы. А ЧМТ означает повреждение мозга. Я врываюсь в холл на четвертом этаже, словно это я лично буду спасать Кори от мучительной смерти.

– Где она? – кричу я. – Корин Байлер, номер страховки 320378, дата рождения 27 сентября…

– Подождите, подождите, – говорит мужчина за стойкой регистрации. – Вы мать пациентки?

Я киваю.

– Мы вас ждем. Я отведу вас к ней и сообщу о вашем приходе врачу. У вас с собой документы?

Я чуть не хватаю его за лацканы.

– Да. Отведите меня к ней! – Я бросаю ему водительские права, и он надевает мне на руку браслет. За моей спиной открываются двери лифта, и я краем глаза вижу Джона. Сама я бежала по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, и все еще не могу отдышаться. Рот у него сжат в тонкую линию. Я показываю на него и говорю:

– А это ее отец. Пропустите его. Джон, покажи им права.

– Подождите немного, я скоро к вам вернусь, – говорит медбрат Джону. – Вы, мэм, следуйте за мной.

Он открывает брелком двойную дверь, и мы оказываемся в коридоре отделения. Со словами «Мать Кори Байлер из палаты 428» он передает меня другому медбрату, поворачивается и выходит.

Тот берет меня за руку и ведет по другому коридору.

– Похоже, ваша дочь получила мозговую травму от удара о вышку. Речь может идти о черепно-мозговой травме легкой или средней степени тяжести. Нам нужно сделать дополнительные снимки. В настоящий момент она в полубессознательном состоянии, но по шкале комы Глазго у нее довольно хорошие результаты. – Я не понимаю, что это значит, но слишком растеряна, чтобы просить разъяснений. – Я как можно скорее пришлю к вам доктора. Вы сможете ее увидеть, но, как я и сказал, она дезориентирована. Представьте себе человека в состоянии полудремы.

Я вспоминаю, как я в полудреме лежала в постели и слушала, как четырехлетняя Кори с задержкой речевого развития разглагольствует во время кормления младенца Джо. В тот момент я все равно вполне понимала, что происходит. Я пойду к ней прямо сейчас.

– Здесь у нас центр семейного пребывания. Есть кофе, сок и… – мэм?

Я вижу, что на следующей же двери с номером 428 написана дата рождения Кори и стоит аббревиатура ЧМТ. Не так уж и трудно понять, где она лежит. Я осторожно открываю дверь и заглядываю внутрь. Кори спит. Я вхожу.

– Так, мэм, – строго говорит медбрат, входя за мной. – Вам нужно ждать в центре семейного пребывания. Мэм, вы сейчас расстроитесь.

Кори лежит на кровати в кислородной маске. Рядом – капельница с тремя мешками. Повсюду что-то шипит и пикает – все как в сериалах. Рот у Кори открыт, из него течет слюна. Это означает, что она жива. Я начинаю плакать.

– Очень тяжело видеть ее, мэм. Поэтому я и сказал вам не…

– Я не расстроилась. Посмотрите – она дышит.

Кори поворачивает голову в мою сторону, открывает и снова закрывает глаза. Она меня слышит. Я сглатываю слезы, беру ее за руку и с деланой бодростью говорю:

– Так вот ты где, и слюни пускаешь, как золотистый ретривер. Как же ты меня напугала. От вышки надо ногами отталкиваться, а не черепом.

Кори открывает глаза, в которых я вижу озорной блеск. Потом ее глаза снова закрываются. Я отворачиваюсь.

– Она обезболена? – резко спрашиваю я.

– Я уверен, что да, мэм. Но теперь вам нужно вернуться в зону пребывания. Выпить чашку… чая с ромашкой. Скоро подойдет доктор.

На этот раз я повинуюсь и возвращаюсь в зону ожидания. Кроме меня там больше никого нет. Телевизор настроен на канал CSPAN. Пахнет здесь так же, как кофе на заправке. Кресла – как во всех больницах. Я сажусь и позволяю себе немного поплакать.

Через какое-то время появляется Джон и садится на соседнее кресло. Я села на двойное, предназначенное для двоих человек, решив, что я здесь надолго. Хорошо, что у Джона хватило ума не садиться на вторую половину. Сейчас между нами комфортное расстояние. Я упираюсь локтями в колени, прячу лицо в ладонях и продолжаю плакать. Джо на автопилоте протягивает руку и гладит меня по спине.

– Ты уже видела доктора?

– Еще нет. Но я видела Кори. Она точно жива.

Услышав это, Джон чуть не поперхнулся.

– Господи, Эми, разве это предел наших мечтаний?

– Это уже хорошее начало. По их словам, у нее черепно-мозговая травма. Они делают снимки, чтобы понять, есть ли необратимые повреждения. Ты это хочешь услышать? – тихо спрашиваю я. Джон молчит. – Знаешь, – решаю я вразумить его, – дети болели, пока тебя не было. Травмировались. Совершали глупости, дрались, болели, и мне приходилось бывать с ними и в «Скорой помощи», и в травматологии, и в салоне.

– В салоне?

– Из-за вшей. Я пыталась собственноручно сбрить Джо волосы, чтобы решить вопрос с вшами, но получилось как курица лапой, поэтому пришлось ехать в салон, чтобы он снова мог появляться в обществе.

– О чем ты вообще? При чем тут вши?

– Я имею в виду, что уже бывала с детьми в подобных ситуациях. И их было много. И нужно прежде всего убедиться, что все живы и никто не горит, и уже танцевать оттуда.

– Ладно. Спасибо за совет, – огрызается он. Да какое право он имеет на меня огрызаться и злиться? Хотя я тоже злюсь на него. И на медбрата, и на всех остальных, кто своим существованием подтверждает, что мне этот кошмар не снится.

– Это у тебя впервые форс-мажор с ребенком. У меня – нет.

– Это не просто форс-мажор с ребенком. Она не в сознании. У нее там может быть опухоль, кровотечение, могут быть повреждены мозговые функции.

Я закатываю глаза. Он что, не знает – нельзя самые страшные вещи произносить вслух!

– Ты что, «Скорой помощи» обсмотрелся? Сохраняй спокойствие. А то сглазишь.

– Сглажу? Ты с ума сошла? Мы не на бейсболе сидим.

– Тихо!

– Я увидела, что к нам идет доктор в белом халате. Она подходит, встает перед нами и говорит:

– Меня зовут доктор Бох. Вы родители Корин Байлер?

Джон молчит. Я киваю, показываю на браслет и спрашиваю:

– Что вам сейчас известно?

– Мы тщательно изучили КТ и, к сожалению, видим кровотечение. Речь про субарахноидальное кровоизлияние, которое мы можем успешно прооперировать. Скорее всего, оно вызвано травмой – я правильно понимаю, что вчера она ударилась головой, прыгая с вышки? Могу предположить, что она вернулась в комнату в удовлетворительном состоянии, затем у нее началась сильная характерная головная боль, она легла спать, а утром не проснулась. Вам так рассказали о случившемся?

Я киваю. Именно это я услышала от тренера Кори, когда перезвонила ей. Кори со своими новыми друзьями тайком пробрались в бассейн вечером, ударилась головой и заставила всех пообещать, что никто ничего не скажет. Вернулась в свою одноместную комнату, а утром не пришла на раннюю тренировку.

– Поэтому мы должны исключить инсульт, спазм мозговых сосудов, гидроцефалию…

– Что это за слова вы произносите? – спрашивает у нее Джон и поворачивается ко мне: – Она сейчас на нашем языке разговаривает?

– Тихо. Слушай!

Доктор начинает говорить медленнее:

– Мистер Байлер, ваша дочь ударилась головой, и произошло внутреннее кровотечение – сейчас кровь находится в полости у мозговой оболочки. Это нередкое явление при такого рода серьезных травмах головы, как у Кори. Случается в 25 % случаев.

– Нет, – говорит Джон. – Нет.

– Мы увидели его на снимке и будем оперировать безотлагательно, – продолжает доктор Бох.

– Оперировать на мозге? – восклицает Джон. – Категорически нет. Нам нужно второе мнение.

Доктор явно не ожидала такой реакции.

– Это ваше право, но я бы порекомендовала не тянуть. У нас нет сомнений в том, что с ней происходит, и время не ждет. Сначала нам нужно было оценить и нормализовать ее жизненно важные функции, и мы это сделали, ее состояние стабильно. Теперь нам нужно провести операцию, чтобы остановить кровотечение.

– Это совершенно необходимо? – все еще не верит Джон.

– Да, – не задумываясь отвечает доктор. – Необходимо. Сейчас. Это сложная операция, я проводила ее несколько раз. Сейчас прогноз при таких вмешательствах гораздо лучше, чем в прошлом, но гарантий все равно нет. У меня прекрасная статистика по операциям, я работаю с первоклассной командой, так что ваша дочь – в надежных руках. Мне необходимо только ваше согласие, после чего я задам вам несколько вопросов про здоровье Кори, чтобы подготовиться к операции.

– Я даю согласие, – твердо произношу я.

– Нет, – не соглашается Джон. – Нет. Я ничего не понимаю. – Он плачет. Он сломался и сейчас больше похож на ребенка.

– Дыши глубже, Джон. – Я беру его за руку. – Садись. Дальше я сама обо всем позабочусь.

Джон смотрит на меня, затем на доктора и снова на меня.

– Ты справишься с этим? – шепчет он мне.

– Да, я справлюсь. Попробуй расслабиться. Дыши глубже. Тебя не тошнит?

– Нет, – хлюпает он, изо всех сил вцепившись мне в руку.

– Хорошо. Ты держись, а я все сделаю. Думаю, нужно действовать быстро.

– Да, ваша жена права. Я готова ответить на все ваши вопросы, но откладывать операцию нельзя.

– Сейчас у нас нет вопросов, – вру я, потому что все это время у меня сводит мозг от паники, вопросов и парализующего страха, у которого нельзя идти на поводу. – Задайте ваши вопросы, а потом пусть кто-нибудь принесет мне брошюрки по теме состояния Кори. Или пришлите практиканта, который разжует для нас все, что происходит. Главное – давайте запустим процесс.

– Хорошо. Кори курит?

– Нет.

– По вашей информации, она принимает кокаин?

– Нет.

– Может ли она быть беременна?

– Нет.

– Принимает ли она оральные контрацептивы?

– Да.

– Что? – восклицает Джон.

– Не обращайте внимания.

– Есть ли гипертония в семье?

– Со стороны отца.

– Были ли сотрясения или черепно-мозговые травмы?

– Нет.

– Это прекрасно. Наверное, она сильная прыгунья.

– Очень.

– Хорошо. Значит, нужно вернуть ее на вышку. Сейчас кто-то из коллег принесет документы, которые вам нужно будет подписать, и проведет детальный опрос. Вам придется проявить недюжинное терпение. Не могу сказать точно, сколько займет операция, но обычно это как минимум восемь часов. Медбрат расскажет, чем можно будет себя занять в это время, и покажет, где кафетерий.

– Спасибо.

– На пятом этаже есть часовня. – Эта фраза гораздо доходчивее медицинских диагнозов дает мне понять, что все действительно серьезно.

– Хорошо. Почините ее, ладно? – Я надеюсь, что в моем тоне слышится угроза, а не безнадежность.

– Это моя работа, и я профессионал. Ваша работа – держаться, пока я работаю. Приедет ли кто-то еще из близких? Может, кто-то смог бы присмотреть за вашим мужем? – Она переводит на него взгляд, и я вижу, что он отпустил мою руку и его рвет в мусорное ведро.

– Он мне не муж, – говорю я, хотя непонятно, какое это имеет отношение к делу. – Но я попробую кого-то для него найти.

Доктор кивает.

– Ваша дочь в надежных руках, – повторяет она. Меня осеняет, что помимо прямых обязанностей перед ней стоит задача отвязаться от членов семьи, чтобы получить возможность сделать свою работу. Я рада, что я не на ее месте, но мне бы хотелось пойти с ней, чтобы побыть с Кори.

– Можно я тоже пойду? – спрашиваю я.

– Сходите и поцелуйте Кори перед тем, как мы заберем ее в операционную. Все знают, что лучшее лекарство – поцелуй мамы.

Я сжимаю губы, чтобы не заплакать, и думаю: «Правда? Даже в пятнадцать лет? Даже при черепно-мозговой травме?» Доктор бережно кладет мне руку на спину и ведет к кровати Кори.

– Так, – говорит доктор Бох, когда мы входим в палату, заполненную ее помощниками в хирургических костюмах. – Это мама. Она подержит Кори за руку и поможет ей заснуть. Анестезиолог готов?

– Готов, – откликается худой высокий мужчина и называет мне свое имя. – Я сейчас приложу эту маску к лицу Кори, и она начнет получать анестезию, количество которой точно отмеряется калибратором. Она будет совершенно без сознания и не будет испытывать дискомфорта все время, пока длится операция.

– Будьте аккуратны, – смотрю на них я. – Это хорошая девочка.

– Заметно, – кивает он, а затем, как в кино, объявляет всем присутствующим о готовности к операции. – Обнимите и поцелуйте ее, если хотите, – обращается он ко мне, и я обнимаю ее и целую. Глаза ее слегка приоткрыты, но я говорю ей, что она отлично выглядит, и я жду встречи с ней сегодня вечером. Потом я говорю, что люблю ее, и перечисляю все то, что я в ней люблю – ее силу, ее смелость, ее дух, и тут анестезиолог бережно прерывает меня: – Хорошо, мама, нам пора ехать. – И Кори увозят.

Я рада побыть здесь одна, после того как доктора, медсестры и вся остальная свита уходят в операционную. Безусловно, я бы предпочла, чтобы Кори была сейчас где угодно, но только не в операционной в руках нейрохирурга. Но раз уж она там, где есть, по крайней мере она не увидит, как я плачу.

Глава 19

Дорогая Кори,

Последние два месяца ты спрашивала меня, приму ли я папу назад. Ты спрашивала меня, изменилась ли я за время мамспринги, стану ли я другим человеком. Ты хотела знать, что будет, когда закончится август.

Я не знала ответов на эти вопросы, поэтому даже и не пыталась отвечать на них. А потом ты со своими новыми классными подружками тайком выбралась из общежития и ударилась головой о вышку. Ты постыдилась сказать об этом тренеру, а просто пошла и легла спать одна, а теперь ты можешь никогда не прийти в сознание. У меня ощущение, что весь большой мир схлопнулся до этого факта и все твои вопросы, да и вообще любые вопросы в мире вдруг стали очень легкими, а сложными остаются только те, которые актуальны именно сейчас: что случится с моей красивой и лучшей в мире дочкой? Все ли с ней будет в порядке?

Я не могу смириться с тем, что сейчас я знаю ответы на твои вопросы, но не могу их тебе сказать. Могу произнести их только в своем сердце. Поэтому я так и сделаю и буду молиться снова и снова, что как-нибудь ты их услышишь.

Приму ли я назад папу? Если честно, я не думаю, что от этого мы станем счастливее. И я не хочу этого делать только затем, чтобы заставить его остаться в наших жизнях. Мы же не хотим быть с ним, если нам придется его заставлять, правда? Мы справимся сами. Но если ты хочешь, чтобы я была с папой, потому что ты веришь, что так будет лучше для нашей семьи, он и я попробуем услышать тебя, потому ты – самая умная, самая смелая и самая чистая сердцем девушка, которую я когда-либо знала. И я буду доверять тебе во всем и всегда.

Изменилась ли я за время мамспринги? Да, но не так, как ты думаешь. Я не стала снова ходить по вечеринкам с Талией, как это было раньше. Я ни единого раза не пожалела, что родила тебя и Джо. Я не купилась на модную одежду, туфли на высоких каблуках и даже на модные сумки (хотя я больше не вернусь к плохо сидящим лифчикам, и клянусь на могиле моей матери, что потрачу столько, сколько нужно, на качественную поддержку твоей груди, если или когда это потребуется). Мне понравилось иногда наряжаться и ходить на свидания. Поэтому вот какую перемену ты увидишь во мне, когда мы вернемся домой: я на своем примере покажу тебе, что проживание жизни в радости – не отпуска, а жизни – еще одна важная составляющая материнства, наряду с кормлением детей полезными овощами и лекциями по поводу сутулости.

Когда ты поправишься – а ты поправишься, моя девочка, – ты будешь часто ходить на свидания, поступишь в университет, познакомишься с прекрасным человеком, родишь ребенка – может, все это даже случится именно в таком порядке. И ты будешь вспоминать меня и никогда не предашь себя ради имиджа идеальной мамы. Ни на одну секунду. А если вдруг тебе этого захочется, ты наденешь очень хороший лифчик, который я купила тебе еще пятнадцать лет назад, оставишь детей под присмотром относительно надежного человека и займешься тем, что доставляет радость именно тебе. А если ты не знаешь, что тебе доставляет радость, то ты будешь думать об этом до тех пор, пока не узнаешь.

И твой последний вопрос: что случится, когда лето закончится? Ты вернешься домой. Это единственное, что важно. Ты вернешься домой, и вместе мы решим про все остальное.

Первые три часа проходят очень быстро, потому что я плачу, смотрю определения медицинских терминов, снова плачу, читаю про нарушения мозговой деятельности, снова плачу, и все это занимает много времени. Около полудня у меня почти полностью разряжается телефон, и я настолько обезвожена, что наконец выползаю из палаты, где лежала Кори. В комнате отдыха я вижу Джона. Он спит, сидя в метре от телевизора, надрывающегося новостями. Я смотрю на него. Он выглядит вымотанным, как ребенок, который с рассвета до заката играл на улице.

Я знаю, что если он спит во время нейрохирургической операции нашей дочери, он очень устал. Конечно, дети выжали из него все соки, как когда-то из меня. Но еще у Джона есть такое свойство – выключаться, когда зашкаливает напряжение. Он заснул, когда я рожала Кори, когда был стресс на работе, когда мы потеряли третьего ребенка. И для него это действенное средство – он просыпается с новыми силами и готовностью двигаться вперед. Но когда он спал, я всегда чувствовала себя одинокой.

А сейчас я смотрю и не могу поверить, что из-за этого мужчины я проливала слезы. Три года назад, сама того не зная, я избежала пожизненного заключения с партнером, который в прямом смысле этого слова проспал самые тяжелые моменты нашей жизни, оставляя меня справляться с ними в одиночестве. Самое плохое событие в моей жизни обернулось самым счастливым.

Если с Кори все будет в порядке – пожалуйста, пожалуйста, пусть с ней все будет в порядке! – я больше никогда не буду тосковать по моему браку. Я буду благодарить за то, что у нас было – за чудесных детей, за наши счастливые моменты. Я помогу Джону быть лучшим папой, где бы он ни решил жить. Но при этом я буду ходить на свидания и начну жить по-настоящему, а не томиться по браку, который и счастливым-то не был. В Пенсильвании, к сожалению, нет Дэниэла, но, возможно, я познакомлюсь с кем-нибудь сравнительно приятным. Или буду время от времени ездить к нему в Нью-Йорк. Может, мы найдем какой-то способ сохранить наши отношения.

Если Кори будет жить – обещаю я небесам – я тоже буду жить. А если не будет… тогда совершенно неважно, что я буду делать.

Через шесть часов после начала операции мой взгляд уже не отклеивается от полупрозрачной двери в комнату отдыха. Каждый раз, когда я слышу шаги или вижу по ту сторону чью-то тень, я вздрагиваю. Где-то через час в таком режиме я решаю пройтись. Операция может продлиться еще час или два, и такого рода бдение сведет меня с ума.

Я подхожу к сестринскому посту, чтобы предупредить кого-то из персонала, что я ухожу прогуляться. В ответ девушка на посту говорит мне, что моя сестра уже идет сюда. «Или, возможно, это тетя пациентки?» – спрашивает она, видя мое недоумение.

Лина. Слава богу.

– О, отлично. Я не знала, что она приедет. – И я направляюсь к лифтам. Я подхожу очень вовремя – двери открываются, и я вижу свою лучшую подругу. Она обнимает меня, и наконец я больше не чувствую себя бесконечно одинокой. – Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я ее, когда она выпускает меня из объятий, а потом снова обнимает и протягивает наполовину выпитый шоколадный молочный коктейль. – Это для меня?

– Он был для тебя, но я так волновалась, что могла приложиться к трубочке пару раз. Дорога длинная, как ты знаешь. Сначала я держала его в сумке-холодильнике, но потом он начал кричать: «Выпусти меня, выпусти меня».

Несмотря на обстоятельства, я смеюсь.

– Лина, как ты вообще здесь оказалась? Откуда ты узнала, где мы?

– Ты не знаешь? Мне написал Джон.

– Ну хоть что-то он сделал правильно. – Я поднимаю взгляд к небу. – Видишь?

– Ты сейчас с Богом разговариваешь?

– Это по твоей части, – отвечаю я. – Я просто изо всех сил пытаюсь не сойти с ума, пока мы ждем конца операции.

– Сколько еще?

– Час. А может, и два? Уже так долго. У нее мозговое кровотечение, – снова расклеиваюсь я.

– Ох, Кори… Как это произошло?

Я уже собираюсь рассказать ей, но тут снова звенит лифт и двери открываются.

– Талия? – чуть не плачу я.

– Что случилось? Почему мы в больнице? – восклицает она и тоже крепко меня обнимает. Все это настолько нереально, что я снова начинаю плакать. – Вот, – и она протягивает мне гигантского мягкого гепарда.

– Что это? – сквозь слезы спрашиваю я.

– Все остальное в местной сувенирной лавке было ужасным. Думаю, по крайней мере мы сможем его ободрать и сшить тебе отличную шубу.

– Боже, Талия, я так рада, что ты здесь.

– Когда тебе звонит монахиня, ругается, как матрос, и приказывает ехать на север штата, ты едешь на север штата.

– Бывшая монахиня, – поправляет ее Лина.

– Ты сюда прилетела из Майами?

– Нет-нет, я вчера вернулась в Нью-Йорк, надеялась сделать тебе сюрприз и пройти на выходных глубочайший детокс от Флориды. Ты посмотри, что солнце сделало с моими волосами. – Она наклоняет голову и показывает пальцем на свои идеальные кудряшки. – Но тебя дома не оказалось, и все твои вещи были в коробках. «Что за…» – подумала я. А потом мне позвонила Лина, и я подумала: «Жесть». А потом я взяла у бывшего машину и приехала сюда. А учитывая, что у меня нет прав, денек у меня был тот еще.

– У меня тоже, – плачу я и качаю головой.

– Я в курсе. Что случилось?

И снова, как только мне задают этот вопрос, слышится сигнал лифта, и на этот раз мы все втроем в ожидании смотрим на двери. Из лифта с потерянным видом выходит уборщица. Я наконец начинаю рассказывать:

– Кори уехала в лагерь и ударилась головой о вышку для прыжков в воду. Тренеру не рассказала, потому что в тот момент она не должна была находиться в бассейне. Она легла спать, а утром не проснулась на тренировку. Свой мобильный она отдала Джо. Куратор вошла к ней в комнату, обнаружила ее и позвонила 911. Тренер позвонила мне и сказала ехать сюда.

– Какой ужас, – вздыхает Талия.

– Кори очень сильная, – замечает Лина. – Ты ее уже сто лет не видела, Талия, она похожа на смесь бульдога и внедорожника. Она прорвется.

– Только бы ты оказалась права. Она такая… Я не могу…

Лина и Талия обнимают меня одновременно. Кто-то из них шикает на меня, а другая говорит:

– Тебе и не придется.

Снова звенят двери лифта. В этот раз я просто плачу, вцепившись в своих подруг мертвой хваткой. Двери открываются, и из них выходит Дэниэл.

– Что? – я не верю своим глазам.

Талия и Лина отходят от меня.

– Это…

– Дэниэл? – удивляюсь я.

– Ничего, что я здесь? – Он смотрит на меня.

Вместо ответа я подбегаю к нему.

– Моя дочь получила травму! – Я хочу, чтобы он знал все то же, что и я. Я хочу засунуть ему в мозг всю имеющуюся информацию. – У нее мозговое кровотечение. Ей делают операцию. Ее отец спит.

– Ох, Эми. – Он обнимает меня, а затем отстраняется и заглядывает мне в глаза. – Ты в порядке?

– Конечно, нет. Но мне намного лучше, когда все вы здесь.

Лина и Талия с интересом смотрят на нас.

– Это вы ему позвонили? – спрашиваю я их.

– Я вообще не знаю, кто это. – Талия пожимает плечами.

– Это красавчик-библиотекарь, – представляет его Лина, и Дэниэл краснеет. – Это он последний месяц спал в твоей кровати.

– Ага! Вы забыли там свои спортивные часы. Я очень рада, что они не твои, Эми.

– Они его. Дэниэл, познакомься, это Лина и Талия, – улыбаюсь я.

Он мельком смотрит на них.

– Приятно познакомиться. Жаль, что при таких обстоятельствах. Когда закончится операция?

Я смотрю на телефон.

– Скоро. А может, еще через несколько часов. Все зависит от того, что они там увидят. Но нам стоит вернуться в комнату ожидания, на всякий случай.

– Кто-то должен остаться здесь. Мэтт уже на подходе. Это он мне рассказал, – сообщает Дэниэл.

– Мэтт? – удивляюсь я. – Мэтт, помощник Талии?

– Что там с Мэттом? – включается Талия.

– Он скоро будет здесь, – говорю я.

– Мы вместе приехали, он сейчас паркует машину.

Талия удивленно качает головой.

– Ладно, тогда вы двое идите и ждите доктора, – командует она. – Лина, ты и я встретим Мэтта.

Я подхожу к новой сестре за стойкой регистрации и говорю, что приехали родственники Кори.

– Две тети, один дядя и… двоюродный брат, – сочиняю я, потому что Мэтт слишком молод для другой роли. Она удивленно смотрит на нас: у Талии черный цвет кожи, у Лины – белый, Дэниэл – азиат.

– Я их оформлю. – Она, не скрывая своего скепсиса, берет права Дэниэла и впускает нас в отделение интенсивной терапии. Как только за нами закрываются двери, Дэниэл берет меня за руку.

– Можно? – спрашивает он. – Если что, я не настаиваю на том, чтобы мы ходили парой, я просто… Мэтт позвонил и рассказал, что твоя дочь получила серьезную травму. Я не мог не приехать. Просто потому что, как бы там ни было, ты мне глубоко небезразлична.

– Хорошо, что ты приехал. Но как Мэтт тебя нашел?

– В Твиттере. Я… Когда появились первые фото твоей мамспринги, еще в июне… я отправил личное сообщение в аккаунт журнала. Сказал, что мы с тобой ходили на свидание, и попросил, чтобы они передали тебе мой номер.

– Правда?

– Да, от безысходности. Когда я увидел тот популярный хэштег и понял, что на фото – ты, я… не смог противиться искушению и просто оставить все как есть.

– Мэтт мне ничего не передавал.

– Да, и я ему сегодня это высказал. Но все закончилось хорошо – я нашел тебя на Фейсбуке. То есть, – осекается он, – закончилось так, как закончилось. Я приехал не поэтому – не для того, чтобы на тебя давить или уговаривать. Я здесь просто как друг.

– Я рада, что ты здесь. Друг или не друг… Просто… моя изначальная предрасположенность тоже здесь, – киваю я на комнату отдыха.

Дэниэл остается невозмутимым.

– Это хорошо. Кори нужна семья.

– Он спит. Думаю, его мозг просто отключился от перегруза.

Дэниэл смеется.

– Ладно. В любом случае, я больше не собираюсь избегать изначальных предрасположенностей. У меня теперь новый взгляд: если к нашему возрасту у тебя нет изначальной предрасположенности, значит, что-то ты делаешь не так.

– Возможно, но никаких гарантий дать не могу. Я слишком волнуюсь за дочь, чтобы думать об этом.

Он кивает и крепко сжимает мою ладонь.

– Я здесь, чтобы тебя поддержать. Допустим, в мои задачи может входить тебя кормить, поить и держать за руку, если тебе страшно.

– Мне очень страшно.

– Тогда я лучше не буду отпускать твою руку.

Я опускаю взгляд на его руку. Смотрю ему в глаза. «Да», – говорит мое сердце. Сейчас я хочу, чтобы со мной были Талия, Лина, Дэниэл и даже Мэтт. Когда мы узнаем, что все будет хорошо, я захочу, чтобы и Джо был здесь. И чтобы Кори, когда придет в себя, посмеялась над моими слезами. И чтобы Джон был прекрасным отцом и больше никем. Чтобы Лина была рядом, а Талия приезжала и привозила мягких гепардов, а Дэниэл крепко держал меня за руку. И там, где есть эти люди – будь то Нью-Йорк, Пенсильвания или больница в северной части штата – там хочу быть и я.

Я кладу голову Дэниэлу на плечо.

– Спасибо.

Я вижу тень на двери, которая превращается в шаги. Наконец, шаги превращаются в голубые хирургические костюмы и передо мной возникает доктор Бох с непроницаемым выражением лица. Она набирает в легкие воздух и начинает говорить.

Глава 20

Полторы недели спустя.

– Эми, ты готова? – Дэниэл снова держит меня за руку. Крепко. Я качаю головой.

– Слишком рано. Я пока не могу.

Он сжимает губы.

– Не рано, как раз пора. Иначе им придется домысливать.

Я набираю в легкие воздух. Хорошо. Он прав. Пора. Я справлюсь.

– Она на обезболивающих?

– Нет, – отвечает он. – Действие опиатов закончилось несколько часов назад, и новой дозы она не просила. Думаю, ей правда лучше.

В который раз я шепотом произношу благодарственную молитву.

– Тогда пойдем и расскажем им, – отдергиваю я свою руку, как от горячей плиты.

Мы переступаем порог палаты, в которой Кори восстанавливается. Она сидит в кровати рядом с Джо, и вместе они смотрят выставку собак по каналу «Animal Planet» на испанском языке.

– Все-таки мне нужно было вернуться раньше, – сокрушенно говорит мне сын, не успела я открыть рот.

– Почему? Зачем было бы пропускать лагерь, если выяснилось, что с Кори все будет в порядке и она все равно не сможет ничего делать, кроме как лежать и отдыхать?

– Не знаю. Я чувствую вину за то, что не был рядом тогда, когда она больше всего во мне нуждалась.

– Я нуждалась не в тебе, а в нейрохирурге, – пихает она его локтем. – Или ты из Алабамы привез диплом врача, а не свой дурацкий сертификат?

– Похоже на обесценивание поддержки ближайшего родственника, – хмурится Джо.

– Да нет. Просто ты приехал сюда в наиболее удачное время. Мама уже начала действовать мне на нервы, папа был в Чикаго, так что теперь – все на тебе.

– Он снова уехал? Уже? – удивляется Дэниэл.

– У него несколько встреч, – поясняю я. По моим подозрениям, присутствие здесь Дэниэла доставляло ему сильный дискомфорт, и он решил ухватиться за эту возможность. – Он проведет остаток лета с нами в Пенсильвании. И дети снова увидятся с ним на День благодарения и зимние каникулы.

Я множество раз обсуждала это с детьми, когда Кори пришла в сознание, и Джон обсуждал с ними тоже. Они повторяют одно – что согласны, что поддерживают наш план. Да, они хотят провести рождественские каникулы за океаном. Нет, они никогда и не надеялись, что он останется. Да, им было весело, но они хотят вскоре вернуться к своей обычной жизни и в любом случае будут видеться с ним каждые два месяца и проведут с ним все следующее лето. Плюс, как обнадеживающе говорит Кори, в соответствии с соглашением о разделе имущества, которое мы наскоро заключили и которое будет слушаться в суде перед самым началом учебного года, он будет платить мне алименты, а значит, лето прошло «не зря».

Дэниэл знает, что Джон и я подали на развод, но он не принимает участия в наших семейных беседах, поскольку пытается быть «другом» и не нарушать пространство нашей семьи. На его лице написано недоумение, поэтому я добавляю:

– Просто Джон такой.

– Он не идеален, – кивает Джо. – Но он наш папа, поэтому не будем критиковать.

– Хорошо. Мы с вашей мамой хотим вам сказать, что…

– Мы знаем, – перебивает его Кори. – Вы встречаетесь. Все об этом знают. Мне кажется, даже кто-то из семейства Кардашьян[84]* только что в Твиттере об этом писал. Только не произносите этого вслух, ладно? Очень неприятно представлять, как твоя мама занимается сексом. Или, может, у вас есть к нам вопросы по поводу безопасного полового акта?

– Фу! – не выдерживает Джо и ехидно – насколько это вообще возможно для него – улыбается Дэниэлу. Наверное, ни один мужчина никогда не будет достоен его мамы. Я могла бы сюда хоть Папу Римского привести, Джо все равно нашел бы у него недостатки.

– Нет, спасибо. Мы в случае чего сможем задать вопросы врачам. Как вы относитесь к тому, что мы пара?

Кори пожимает плечами:

– Нам нужно будет переезжать в Нью-Йорк?

– Мы все втроем будем время от времени туда ездить. И одни выходные в месяц вы будете оставаться у тети Лины.

– Можно мне будет у нее пить диетическую колу?

Я оставляю ее вопрос без ответа.

– Никто никуда переезжать не будет. Мы живем здесь, Дэниэл и Кэсси – там. Пока это будет так, а весной, когда Кэсси закончит школу, мы еще раз вернемся к этому вопросу.

– Пока она хочет поступать в Темпл и Принстон, – добавляет Дэниэл. – Если она будет жить где-то поблизости, нам будет еще легче.

– Вау, Принстон! – воодушевляется Кори.

– Это не соревнование, – напоминаю я.

– По крайней мере, не честное. Я же не виновата в том, что мой мозг слишком травмирован, чтобы я могла поступить в Принстон.

– Этот аргумент нельзя применять задним числом, – смеюсь я. – И вообще, с тобой все в порядке. Я это знаю точно, потому что заставила их взять у тебя анализы на все, что только можно.

Джо поднимает руку.

– Джо, тебе не нужно ждать, чтобы тебя вызвали.

– Он учитель, – парирует Джо, скосив взгляд на Дэниэла.

– И я учитель, – удивленно говорю я сама себе.

– Хорошо, Джо, – кивает Дэниэл, – говори.

– Можно ли мне поступить в «Бронкс-сайенс»?

Я смотрю на Дэниэла. Он, улыбаясь, – на меня. Я мотаю головой.

– Давайте не так быстро, народ. Мы встречаемся – вот и все. Не надо сразу напрашиваться жить у моего нового друга.

– А что? К тому времени Кори уже закончит школу и будет работать в салоне красоты. – Кори подталкивает его в бок. – А в нашей школе курс физики длится всего один год, второго нет! Плюс их шахматная команда каждый год выигрывает у нашей.

– Посмотрим, – отмахиваюсь я, но тут же начинаю представлять, как это будет.

Через два года мы переедем в Нью-Йорк. Джо будет добиваться успехов в самой сильной школе, где он получит соответствующую его интеллектуальному уровню нагрузку и сможет развиться наилучшим образом. Я смогу работать в школьной библиотеке и действительно приносить пользу, внедряя флекстологию для обделенных детей. Дэниэл и я будем жить вместе, в одном чудесном городе и будем каждый день вместе читать книги. Должна признать – это звучит очень привлекательно.

– Я не буду работать в салоне красоты, – смеется Кори. – Я буду прыгать в Университете штата Пенсильвания. Конечно, когда я полностью восстановлюсь и когда разрешит доктор, – добавляет она, а я поднимаю руку в знак поддержки.

– И когда твоя мать овладеет искусством трансцендентальной медитации, – заключаю я.

Она бросает рассерженный взгляд на Джо.

– Не волнуйся насчет мамы, – успокаивает ее Джо. – Она не заметит, так как будет слишком занята своим новым «другом» и грантом, который он для нее выбил.

– О чем это он? Что за грант?

– Национального фонда поддержки искусств, – сообщает Дэниэл. – Кэтрин, знакомая твоей мамы из Чикаго, после завершения библиотечной конференции помогла мне оформить заявку на грант. Как только она и я услышали выступление вашей мамы, мы сразу поняли, что у флекстологии большой потенциал, вне зависимости от того, что думает Эми. То, что я помог проекту встать на ноги, помогло мне удержать тебя и сделать так, чтобы ты продолжила со мной встречаться, – подмигивает он мне.

– Я все еще не могу проверить, что вы вдвоем втихую это провернули.

– Подожди, это про твою идею с электронными книгами и выбором книг, которую ты начала в нашей школе? – спрашивает Кори. – Вообще она хорошая, насколько может быть хорошим что-то, связанное с чтением.

– Да, это она. Мы не могли придумать, как получить финансирование, – школьные комитеты так неповоротливы, и мы хотели попробовать получить разрешение авторов использовать некоторые очень стоящие романы, чтобы финансовая сторона проекта была подъемна и сама программа покрывала потребности самых разных студентов. А потом нас осенило – то есть не нас, а Дэниэла. Чем пытаться упрашивать авторов подарить нам права, мы можем найти кого-то, кто им за них заплатит – типа агентства, чья миссия – поддерживать творческих людей.

– Я изложил свою мысль Кэтрин, а она оказалась знакома со специалистом по заявкам на гранты, и одно за другим… Так что теперь у вашей мамы есть достаточная сумма, чтобы провести пилотную программу в школах с недостаточным финансированием.

– И ты встречаешься с ним, потому что он нашел деньги на твою занудную идею? – в изумлении спрашивает Кори.

– Нет, – смеюсь я. – Я встречаюсь с ним из-за того, что он шутит на латыни.

– Почему Марк Аврелий заставлял своих детей есть овсянку? – тут же спрашивает Дэниэл всех нас. – Потому что он терпеть не мог кукурузу!

Мы все морщимся.

– По большей части, потому что он очень привлекательный, – поправляю я себя.

Джо в ужасе смотрит на Кори. Она делает вид, что ее сейчас стошнит.

– Кори, я скучала по твоим остротам. Если тебе еще не надоело слушать одно и то же, спасибо тебе за то, что ты все выдержала и осталась жива.

– Да, – вторит мне Дэниэл, – я тебе особенно благодарен, потому что в противном случае я бы с тобой не познакомился. И уверен – ваша мама больше никогда бы мне не позвонила и грант бы не помог.

– Довольно эгоистичное восприятие ценности молодой жизни, – усмехается Кори.

– Вы с Кассандрой поладите, – говорит Дэниэл.

Я, улыбаясь, киваю, но на самом деле не так в этом уверена. Самое прекрасное во всей этой ситуации то, что они и не обязаны. Дэниэл дал мне возможность быть там, где мне нужно быть. И я могу пожинать плоды всех тех открытий, что сделала о себе в Нью-Йорке, и не отказываться от своих обязанностей в Пенсильвании. Теперь жизнь после Джона для меня – не эквивалент мученичеству и одиночеству. И не аналог странной смеси двух самостоятельно счастливых семей в стиле сериала «Семейка Брэди». Есть и третий путь.

Теперь я это понимаю. Я понимаю, что можно любить то, что у тебя есть: любить детей, жизнь, друзей и при этом хотеть большего. И нет ничего плохого в том, чтобы идти и получать это большее – больше любви, дружбы, удовлетворения и оставаться при этом прекрасной мамой.

Благодаря Дэниэлу, подругам, Кори и Джо я наконец понимаю, что обычная математика неприменима к матерям: я могу быть стопроцентной матерью и, хоть это и нелегко, при этом оставаться на сто процентов собой. Это предполагает изменение образа мыслей. Это предполагает, что, если я хочу хорошо заботиться о детях, больше никогда не должна забывать заботиться о себе.

И мне, чтобы усвоить все это раз и навсегда, понадобилась не деревня. Мне понадобилась #мамспринга.

Эй, почитай письма ниже, они сразят тебя наповал. Люди их шлют уже целый месяц с тех пор, как вышел журнал. Некоторые адресованы нам, но некоторые – однозначно тебе. Я отобрала свои любимые. Ты давно заглядывала к нам в Твиттер?

Целую,

Талия

PS. Радуйся – Мэтта повысили. То есть формально это повышение, и зарплата у него теперь намного выше, но я бы лучше умерла, чем делать такую работу. Стратегическое планирование тенденций онлайн-маркетинга. Ужас. Хорошо, что это все досталось ему, а не мне. Он вне себя от радости, и у него отлично получится. Он тебе гостинцев насобирал из модного шкафа в знак благодарности за то, что ты стала лицом мамспринги. А я добавила туда пару вещей для Кори. Так что радуйтесь. И не забывай эпилировать брови!

Дорогой журнал,

я никогда не пишу в редакции, но вам я хочу написать, чтобы выразить свое восхищение статьей «А нужна ли #мамспринга вам?». Я даже не знала о ее существовании, но как только узнала, сразу рассказала о ней мужу. Я сказала: «Если ты мне в ближайшие две недели не устроишь мамспрингу, я уйду от тебя, и это на полном серьезе». У меня трое замечательный детей, и последние семь лет я только и занимаюсь тем, что вытираю носы, меняю памперсы, а «удовольствия ради» готовлю ужины, которые мой трехлетка «лучше умрет, чем съест». И тогда я готовлю ему второй ужин, а потом домой возвращается муж со своего еженедельного – да, еженедельного – счастливого часа с друзьями. И он слишком пьян, чтобы укладывать детей. Плюс у него есть вечера, когда они играют в боулинг, а еще он допоздна работает и по воскресеньям спит до бесконечности, пока я чуть ли не силой притаскиваю детей в церковь, чтобы от меня не отказалась собственная мать. Должна сказать, у нее много фантазий о том, как мне воспитывать детей, и она постоянно говорит, что мне пора «устанавливать свои порядки», но каждый раз, когда я накрываю здоровый обед с зеленой фасолью, который никто не хочет есть, где она? А я скажу вам где: у морозильника, выдает детям мороженое Dove. А у младшего еще даже не все зубы выросли! Честно говорю: если мне не дадут возможность провести ночь в постели одной по крайней мере в течение восьми непрерывных часов, я убегу из дома навсегда!

Так что спасибо за статью! Хотя для меня показалось таким странным, что героиня ходила на тренировки, пока детей не было рядом. Я бы не совершила такой ошибки.

Ваша

Бекка Олдт, Омаха, шт. Небраска

Дорогая Эми Б.,

я попросила журнал, в котором была напечатана статья про вас, передать вам мое письмо, чтобы вы знали, как сильно повлияли на меня и моих подруг. Я прочитала статью про вас в кабинете стоматолога и сразу поняла, что мне нужно поговорить со своими подругами – мы зовем себя «понедельничные мамы», потому что шесть лет назад мы ходили в этот день недели в терапевтическую группу из-за послеродовой депрессии, которой мы все тогда страдали. Сейчас все гораздо лучше благодаря значительной поддержке и хорошим препаратам, но воспитание детей – это большая нагрузка, как вы знаете.

В общем, нас четверо, и мы решили помочь друг другу, чтобы каждая из нас получила неделю на мамспрингу. В зависимости от наших графиков мы будем по очереди брать неделю, и пока одна из нас отсутствует, остальные будут возить ее детей в школу, и брать к себе на ночь, и делить между собой все остальные заботы. С очень раннего возраста детей каждая из нас откладывает по $15 в месяц в наш общий «спа-фонд», но за все эти годы мы так и не смогли вчетвером собраться и провести хотя бы один вечер в отеле и сходить на массаж. Теперь вместо этого мы распределим эти деньги на четыре части, и каждая из нас сможет позволить себе целую неделю пожить в отеле и спокойно подумать и отдохнуть.

Из статьи я знаю, что вы много читаете, но когда придет черед моей мамспринги, я буду каждый день ходить в кино, потому что я не была в кинотеатре с рождения моей первой дочери. Я даже не помню, как пахнет попкорн. Но я помню, что когда-то давно я очень любила ходить в кино. Моя подруга Калла будет много плавать в бассейне. Она была мастером спорта по плаванию, но в нашем городе есть только один спортзал, где можно оставить детей в детской комнате, но там нет бассейна. У другой подруги, ее зовут Ноэль, сын только-только отлучился от груди, и она говорит, что мечтает об одном – проспать целую неделю. Но я уверена, что, как только она выспится, у нее появятся силы по крайней мере погулять по красивому месту или прочитать хорошую книгу. А моя лучшая подруга Эн планирует взять с собой гитару.

Эми, ни у кого из нас нет поблизости родственников, и не всех нас поддерживают мужья. До выхода статьи про вас нам и в голову не приходило, что в принципе можно найти возможность и выкроить несколько дней для себя, и мы совсем не думали о том, что это нормально. Прочитав вашу историю, мы поняли, что для мам не только нормально устраивать себе отпуск – это необходимо. Поэтому спасибо вам большое за храбрость и за то, что дали нам толчок, который был так нужен.

С уважением,

«понедельничные мамы», г. Барабу, шт. Висконсин

Уважаемая редакция,

я хочу засвидетельствовать вам свое разочарование – нет, свою ярость – в связи с тем, как безответственно вы находите повод восхищаться матерями, которые убегают от своих прямых обязанностей. Я понимаю, что вам нужно продавать тираж, а значит, страницы вашего издания будут заполнены сексом и другими мерзостями, но обнаружить там семистраничную (!) статью про женщину, которая оставила СОБСТВЕННЫХ ДЕТЕЙ практически незнакомому мужчине, прыгала по постелям в Нью-Йорке и думала только о «преображениях» и «спортклубах», – это превосходит мои самые пессимистические ожидания. Что будет, если ваша статья заставит других женщин – нормальных и ответственных – поступить так же? Вы подумали об этом, прежде чем публиковать этот опасный материал? Одна мысль об этом вызывает ВОЗМУЩЕНИЕ. Стыд и позор, журнал «Pure beautiful». Подумайте о детях!

Прошу немедленно отменить мою подписку.

С уважением,

Дебора Стакли, г. Феникс, шт. Аризона

Результаты поиска: топовые твиты по хэштегу #мамспринга

@eatpraysway

Я бы провела свою #мамспрингу в Нью-Йорке, как и героиня статьи, но я бы одевалась гораздо лучше нее @purebeautymag

@themommymess

#моямамспринга: одна большая кровать, темная комната с прохладной температурой, иногда доставка еды. Вино.

@lawyerrenee

Я бы все отдала за #мамспрингу. Я бы поехала к подруге, у которой нет детей, и она живет в доме у озера в глуши. Посмотрела бы, какая жизнь у другой половины человечества. Может, я бы поплавала на лодке. Нет, я бы просто спала.

@momofmatt

Я счастлива при одной мысли о #мамспринге. Еще две недели – и я на пляже! Спасибо, @purebeautiful, что начали этот разговор

@noahthefarmer

А можно мне #папспрингу? Наш ребенок еще даже не родился, но моя жена без остановки работает над своей книгой рецептов, и мне нужен перерыв от готовки #моямамспринга

@neanknowsnothing ответила: @noahthefarmer Нет.

@georgieporgie3

#моямамспринга прошла бы в Венеции. Нет, на фиг Венецию. В Тоскане. С чуваком из фильма. И с Мэттом Дэймоном #планБ

@kathryninchicago

#моямамспринга: везде, где нет моих детей #честноговоря

Благодарности

Я хочу поблагодарить Криса Уернера, Тифани Йейтс Мартин и всю команду издательства «Lake Union» за то, что готовили эту книгу к выходу с таким энтузиазмом и молодецким задором. Холли Рут, ты замечательный.

Я очень благодарна всем своим друзьям. Без вашей поддержки и специальных знаний я бы не смогла написать эту книгу. Отдельно хочу сказать спасибо Эбби Фостер Шэфи, Крису Адамсу, Дженнифер Ферретер, Мэнди МакГоуан, Саре Наац, доктору Сандре Блок, Лекси Спрай и Эйми К. Ранйан. Благодарю всех читателей, которые писали мне в период между выходами книг. Вы меня очень вдохновляли.

Выражаю благодарность и восхищение писательницами из «Tall Poppy Writers». Спасибо Гриффину Уиммеру за то, что слушал аудиокниги, пока я работала над книгой, и Сэлли Хармс за то, что брала к себе бабушку Кэмп, пока я работала над книгой. Спасибо кураторам моего сына в школе «Истмус Монтессори», всей нашей большой семье, ближним и дальним родственникам, всем мамам, с которыми я познакомилась за последние семь лет и кто вдохновил меня на написание этой истории. Крис Медоу, моя благодарность и моя любовь к тебе бездонны, как пивные коктейли в Karben4.

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

Примечания

1

Фейсбук – социальная сеть.

2

Драматический фантастический телесериал, основан на одноименной серии романов Дианы Гэблдон.

3

Творческая детская телепередача, в которой дети разных возрастов (от детского сада до колледжа) соревнуются в решении креативных задач.

4

Американская телеведущая, актриса, продюсер, общественный деятель, ведущая ток-шоу «Шоу Опры Уинфри».

5

Консервативное религиозное движение; амиши отличаются простотой жизни и нежеланием принимать современные технологии.

6

Американский телесериал в жанре юридической драмы.

7

Подростковая антиутопия американской писательницы Сьюзен Коллинз.

8

Американский суп с добавлением моллюском, крекеров и сливок.

9

Американский комедийно-драматический сериал.

10

Американский информационный телеканал.

11

Медицинское устройство для введения дозы адреналина.

12

Американский приключенческо-супергеройский телесериал с элементами драмы.

13

Британский актер, наиболее известен по роли Шерлока Холмса.

14

Канадский актер, сыграл главную роль в телесериале «Стрела».

15

Французская компания, специализирующаяся на предметах роскоши.

16

Американский комик и телеведущий, ведет вечернее ток-шоу на телеканале NBC.

17

Система классификации книг, разработанная в XIX веке американским библиотекарем Мелвилом Дьюи.

18

Американская сеть розничной торговли.

19

Компьютерная игра-шутер о войне.

20

Американский мюзикл о жизни государственного деятеля Александра Гамильтона.

21

Зеленые побеги пшеницы, из которых делают различную здоровую еду.

22

Ежемесячный научно-популярный журнал о бизнесе.

23

Метод заваривания кофе при помощи бумажных фильтров.

24

Магнитно-маркерная доска с креплениями для листа или блока бумаги, переворачиваемой по принципу блокнота.

25

Французский дом моды.

26

Герой книг для детей, придуманный Джеффом Брауном.

27

Американский телесериал, выходящий на телеканале NBC в 1985 году.

28

Французский бренд питьевой воды класса премиум.

29

Робот.

30

Профессиональный подбор нижнего белья; обучение самостоятельному подбору правильного белья.

31

Кофейный напиток, приготовленный из порции эспрессо и небольшого количества взбитого молока.

32

Американская частная розничная компания.

33

Буквально: «потертый шик». Стиль в интерьере, когда все предметы кажутся старыми, изношенными или являются предметами антиквариата.

34

Тканый гладкий двусторонний ковер ручной работы.

35

Норвежский бренд воды премиум-класса.

36

Дорогой кисло-сладкий газированный напиток родом из Китая.

37

Роман Рейнбоу Роуэлл, опубликован в 2012 году.

38

Yves Saint Laurent, парижский дом моды.

39

Американский актер, наиболее известный по ролям в фильмах «Бриджит Джонс», «Ноттинг Хилл» и др.

40

Песня группы «The Temptations».

41

Песня из мюзикла «Поцелуй Женщины-Паука».

42

Песня из мюзикла «Wicked» («Злая»).

43

Песня из одноименного фильма «Dream girls» («Девушки мечты»).

44

Песня из фильма «Девушки мечты» в исполнении Дженнифер Хадсон.

45

Блюдо, приготовленное из жаренных во фритюре шариков из измельченных бобовых с пряностями.

46

Экшен-камера.

47

Американская семейная комедия.

48

Тренировочная футболка из специальных материалов, плотно прилегающая к телу.

49

Музей в Нью-Йорке на северном холме Манхэттена, в районе Вашингтон-Хайтс.

50

Американская феминистка, журналистка, политический деятель.

51

Редактор журнала «Cosmopolitan», журналистка и феминистка.

52

Школа чародейства и волшебства из вселенной «Гарри Поттера» Джоан Роулинг.

53

Социальный интернет-сервис, позволяющий делиться фотографиями и составлять их в тематические подборки.

54

Приложение, в котором можно читать книги, делиться с друзьями цитатами и впечатлениями.

55

Главный герой романа «Грозовой перевал» Эмили Бронте.

56

Игрок в бейсболе.

57

Тренировки на велотренажере.

58

Итальянские клецки.

59

Приложение для знакомств.

60

Роман Габриэля Гарсиа Маркеса.

61

Герой детектива «Черное эхо» Майкла Коннели.

62

Главный герой сериала «Лонгмайр».

63

Канадский журналист и поп-социолог, наиболее известен по книгам «Переломный момент», «Гении и аутсайдеры» и др.

64

Специальная посуда в виде расширяющегося конуса для приготовления мяса с овощами, родом из Марокко.

65

Сотрудник, в обязанности которого входит встреча и рассадка гостей.

66

Американская писательница, наиболее известна по роману «Заложники».

67

Густой соус прованской кухни из оливок, анчоусов и «тапен».

68

Не могу купить себе любовь (англ.).

69

Вино, произведенное из винограда сорта «пино нуар», в переводе с фр. «Черная шишка».

70

Американский сериал о маньяке.

71

Американская рок-группа 70-х.

72

Американская альтернативная рок-группа 80-х.

73

Детская книга с картинками японского писателя и дизайнера Таро Гоми.

74

Один из первых подводных автомобильных тоннелей под Гудзоном.

75

Буквально: Держись, я иду в тоннель! (лат.).

76

Знаменитый сценарист и писатель, автор сценариев «Когда Гарри встретил Салли» и «Неспящие в Сиэттле».

77

Отдых, расслабление (англ.)

78

Жанр мексиканской народной музыки.

79

Американская писательница и поэтесса, автор романов для детей и подростков.

80

Роман Келли Барнхилл.

81

Традиционный вьетнамский суп.

82

Аллюзия на крылатую латинскую фразу «Carpe diem!» («Лови момент!»)

83

Компания, которая снимает, производит и выкладывает оригинальные фильмы и сериалы.

84

Участники известного американского телешоу «Семейство Кардашьян».

Content

Келли Хармс
Полосатая жизнь Эми Байлер

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Благодарности

Примечания