Тахира Мафи

Возроди меня

Tahereh Mafi

RESTORE ME

Печатается с разрешения автора и литературных агентств Writers House и Synopsis.

© Tahereh Mafi, 2018

© Перевод. О. Мышакова, 2018

© Издание на русском языке AST Publishers, 2020

Исключительные права на публикацию книги на русском языке принадлежат издательству AST Publishers.

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

* * *

Серия книг Тахиры Мафи «Разрушь меня» взорвала Интернет. О ней говорят и спорят во всем мире. Первый роман цикла «Разрушь меня» был опубликован на 30 языках, а права на экранизацию приобрела компания «ABC Signature Studios».

* * *

Посвящается Джоди Ример,

которая всегда верила

Джульетта

Я больше не просыпаюсь с криком, не чувствую дурноты при виде крови, не содрогаюсь, прежде чем выстрелить.

Я никогда больше не стану извиняться за то, что выжила.

И все же…

Вздрогнув от звука распахнувшейся двери, оборачиваюсь, и рука сама привычно ложится на рукоять полуавтоматического пистолета, торчащего из кобуры на ремне.

– Джей, у нас проблема!

Кенджи смотрит на меня, сузив глаза и упершись руками в бока. Футболка туго натянута на груди. Это сердитый Кенджи. Взволнованный Кенджи. Шестнадцать дней назад мы захватили Сектор 45, и я заняла пост Верховного главнокомандующего Оздоровления. Пока все тихо. Настолько тихо, что это пугает. Каждый день я просыпаюсь, переполняемая ужасом и восторгом, с тревогой ожидая официальных нот от враждебных держав, которые не призна́ют моей власти и развяжут войну, – и вот этот момент настал. Глубоко вздохнув, я поворачиваю голову вправо-влево, с хрустом разминая шейные позвонки, и смотрю Кенджи в глаза.

– Докладывай.

Он сжимает губы, глядит в потолок и наконец говорит:

– В общем, я не виноват, ясно? Я помочь хотел!

Дрогнув, недоуменно свожу брови:

– Что?

– Нет, конечно, твой гаденыш – тот еще паникер, но это уже ни в какие ворота…

– Подожди. – Я убираю руку с пистолета, чувствуя, как отпускает напряжение. – Кенджи, ты о чем? Война не началась?

– Какая война?! Джей, ты меня не слушаешь! Твой бойфренд бьется в истерике, иди и разберись с ним, пока я за него не взялся!

Я с раздражением выдыхаю.

– Ты снова за свое? Господи, Кенджи! – Я расстегиваю ремень кобуры на спине и не глядя бросаю на кровать. – Что ты на этот раз натворил?

– Ну вот опять! – Кенджи показывает на меня пальцем. – Почему ты сразу осуждаешь, принцесса? Почему у тебя всегда я виноват? – Он скрещивает руки на груди и говорит уже тише: – Я давно хотел с тобой поговорить – мне кажется, что как Верховная командующая ты не должна оказывать предпочтений…

Вдруг он замолкает.

Скрипнула дверь, и Кенджи резко приподнял брови. Тихий щелчок, и его глаза расширились. Заглушенный шорох движения – и вдруг ствол пистолета надавил ему на затылок. Кенджи смотрит на меня и одними губами повторяет слово психопат.

Предполагаемый психопат подмигивает мне, улыбаясь так, будто он вовсе не приставил пистолет к голове нашего общего приятеля. С трудом сдерживаю смех.

– Ну-ну, – говорит Уорнер. – Расскажи, в чем это Джульетта не оправдала твоих ожиданий на этом посту.

– Эй. – Руки Кенджи взлетают в шутливом «сдаюсь». – Я же не сказал, что она облажалась! Что ты нервничаешь?

Уорнер легонько стукает Кенджи пистолетом по голове:

– Идиот.

Кенджи резко оборачивается и выхватывает у Уорнера пистолет.

– У тебя не все дома? Ты же вроде успокоился!

– Успокоился, – ледяным тоном соглашается Уорнер. – Пока ты не коснулся моих волос!

– Ты сам попросил тебя подстричь!

– Ничего подобного, я просил только подровнять концы!

– Я так и сделал!

– Это, – говорит Уорнер, поворачиваясь, чтобы я могла увидеть ущерб, – не называется «подровнять концы», безрукий придурок!

Я ахаю. На затылке пучками торчат неровные пряди – выстрижены были целые полосы.

При виде своей работы Кенджи морщится, кашляет и сует руки глубже в карманы:

– Ну, это… Пойми, чувак, красота – понятие субъективное…

Уорнер наводит на него другой пистолет.

– Эй! – вопит Кенджи. – Я здесь не ради оскорблений, ясно? – Он указывает на Уорнера: – Я на это дерьмо не подписывался!

Взгляд Уорнера становится таким, что Кенджи пятится из комнаты в коридор, не дожидаясь, пока оппонент отреагирует на его слова. Не успела я вздохнуть с облегчением, как Кенджи снова заглядывает в комнату:

– А мне стрижка нравится!

Уорнер захлопывает дверь прямо перед его лицом.

Здравствуй, моя новая жизнь в качестве Верховного главнокомандующего Оздоровления.

Уорнер, тяжело выдохнув, некоторое время стоял лицом к закрывшейся двери, но плечи чуть расслабились.

Я смогла лучше разглядеть кошмар, который сотворил Кенджи. Густые роскошные золотистые волосы Уорнера, предмет его гордости, безобразно подстрижены.

Катастрофа.

– Аарон, – говорю я тихо.

Он опускает голову.

– Иди сюда.

Он оборачивается, поглядывая на меня краешком глаза, будто стыдится. Я убираю пистолеты с кровати, освобождая место. С печальным вздохом Уорнер опускается на матрац.

– Я выгляжу ужасно, – тихо говорит он.

Я с улыбкой качаю головой и глажу его по щеке.

– Зачем ты вообще разрешил ему себя стричь?

Уорнер озадаченно смотрит на меня круглыми зелеными глазами:

– Ты же сама сказала мне больше с ним общаться!

Я хохочу.

– И ты позволил ему себя обкорнать?

– Не позволял я, – с досадой отвечает Уорнер. – Это был… – он колеблется, – дружеский жест, проявление доверия. Я такое видел среди солдат… У меня, видишь ли, мало опыта в построении дружеских отношений.

– Как это? – говорю я. – Мы же с тобой друзья?

Он улыбается.

– И? – подталкиваю я его. – Это же здорово? Ты учишься вести себя с людьми нормально.

– Да, но я не хочу быть чересчур приветливым, мне это не идет.

– Очень даже идет, – уверяю я. – Мне так нравится, когда ты нормальный.

– Еще бы, – Уорнер едва сдерживает смех. – Но снисходительность дается мне с трудом. Тебе, любимая, придется проявить терпение с таким учеником.

Я беру его за руку.

– Не знаю, о чем ты. Ко мне ты очень добр.

Уорнер качает головой.

– Я обещал попробовать поладить с твоими друзьями – и пытаюсь. Но, надеюсь, ты не считаешь, что я способен на невозможное?

– Ты это о чем?

– Только о том, что я не хочу тебя разочаровать. Если очень надо, я могу выдавить из себя какую-то теплоту и общительность, но ты должна знать, что я не собираюсь с каждым обращаться как с тобой. Это, – он касается воздуха между нами, – исключение из очень жесткого правила. – Взгляд Уорнера не отрывается от моих губ, рука тянется к моей шее. – Это, – повторяет он, – очень-очень необычно.

Я перестаю

перестаю дышать, говорить, думать.

Не успевает он коснуться меня, как сердце начинает учащенно биться и воспоминания накрывают меня волной: тяжесть его тела на мне, вкус его кожи, жар прикосновения, резкие вздохи и то, что он говорит мне только в темноте.

Во мне трепещут бабочки, но я их прогоняю.

Это так ново – его прикосновения, кожа, запах, – так ново и так невероятно…

Уорнер улыбается и наклоняет голову. Я копирую его движение. С мягким вздохом его губы приоткрываются, я удерживаюсь от движения, но все внутри падает в бездну, и пальцы тянутся к его рубашке и тому, что под ней, когда он говорит:

– Мне придется остричься наголо.

И отстраняется.

Растерянно моргаю. Он так меня и не поцеловал?

– Очень надеюсь, – продолжает он, – что ты не разлюбишь меня, когда я вернусь.

Он встает и выходит. На пальцах одной руки я пересчитываю мужчин, которых я убила, и поражаюсь, как мало это помогает мне сдерживаться в присутствии Уорнера.

Я киваю, когда он машет на прощание, подбираю свой рассудок там, где я его оставила, и падаю навзничь на кровать. Голова идет кру́гом от сложностей войны – и мира.

* * *

Я не думала, что быть лидером легко, но, кажется, не ожидала, что будет так трудно.

Меня постоянно раздирают сомнения в правильности принятых решений. Я всякий раз поражаюсь, что солдаты подчиняются моим приказам. И меня все сильнее страшит, что нам – мне – придется убить очень многих, прежде чем в мире воцарится относительное спокойствие. Хотя больше всего из равновесия выводит тишина.

Прошло уже шестнадцать дней.

Я произносила пламенные речи о том, что́ должно прийти на смену настоящему, и о планах на будущее. Мы почтили память погибших в бою и сдержали обещание все изменить. Касл, верный слову, с головой ушел в работу, занявшись возрождением земледелия, ирригацией, а главное, адаптацией гражданского населения к жизни за пределами огороженной территории бараков. Но эта поэтапная и долгая работа – восстановление почвы – может занять добрую сотню лет, мы все это понимаем. Если бы речь шла только о гражданских, я бы так не волновалась, но я слишком хорошо знаю: этому миру ничем нельзя будет помочь, если мы потратим несколько десятилетий на войну.

И все равно я готова воевать.

Это не то, о чем я мечтаю, но я с радостью пойду в бой ради перемен. Но если бы все было так просто… Сейчас наибольшая проблема – еще и самая обескураживающая. Для войн требуются враги, а я ни одного не могу найти.

За шестнадцать дней с того момента, как я выстрелила Андерсону в лоб, мы не встретили никакого сопротивления. Никто не попытался меня арестовать. Никто не оспаривал мое главенство. Из остальных 554 секторов Северной Америки ни один не восстал, не объявил войны и не отозвался обо мне скверно. Никто не протестует, соседние сектора не взбунтовались. Отчего-то Оздоровление подыгрывает.

Делает вид, что ничего не произошло.

И это очень меня беспокоит.

Мы оказались в патовой ситуации, застряв в непонятном промежуточном положении, когда я отчаянно жажду действовать – ради жителей Сектора 45, ради Северной Америки, ради всего мира, но странное затишье выбивает почву из-под ног. Мы не сомневались, что после смерти Андерсона другие верховные командующие двинут против нас – и меня – свои армии. Вместо этого мировые лидеры подчеркнуто дают понять нашу незначительность. Нас игнорируют, как надоедливую муху, загнав за стекло, где мы можем сколько угодно жужжать и биться сломанными крыльями о стены, пока не кончится кислород. Сектору 45 дали автономию и возможность переделывать инфраструктуру без стороннего вмешательства. Сделали вид, что в мире ничего не изменилось. Наша революция произошла в вакууме. Нашу победу низвели до чего-то микроскопического, почти несуществующего.

Игры разума.

Касл постоянно говорит со мной, советует. Это по его предложению я начала проявлять инициативу и становиться хозяйкой положения. Я должна не выжидать, изводясь от тревоги, и обороняться, а громко заявлять о своем присутствии. «Застолби участок, – настаивает Касл, – займи свое место за столом и попытайся найти союзников, прежде чем перейти в наступление. Свяжись с пятью другими верховными главнокомандующими».

Допустим, я выступаю от имени Северной Америки, но как же остальной мир – Южная Америка, Европа, Азия, Африка, Океания?

«Проведи международную конференцию лидеров», – предложил Касл.

«Произнеси речь. Призови к миру», – сказал он.

– Они наверняка сгорают от любопытства – семнадцатилетняя девчонка во главе Северной Америки? Какая-то девочка-подросток убивает Андерсона и объявляет себя правительницей континента? Мисс Феррарс, сейчас вы обладаете огромным козырем, разыграйте же его с умом!

– Я? Какой у меня козырь?

Касл вздохнул.

– Вы на редкость смелы для своего возраста, мисс Феррарс. Жаль только, что юность всегда подразумевает неопытность. Выражаясь проще, вы обладаете сверхчеловеческой силой, почти неуязвимой кожей и смертоносным прикосновением; всего в семнадцать лет вы в одиночку свергли деспота целого континента. И однако вы сомневаетесь, что способны устрашить целый мир?

Я поморщилась.

– Старые привычки, Касл, – тихо сказала я, – плохие привычки. Конечно, вы правы.

Он заговорил снова, глядя на меня в упор:

– Вы должны понимать, что единодушное молчание ваших врагов – не совпадение, они общаются. И такой подход выбран неслучайно. Им интересно посмотреть, что вы предпримете. Они ждут вашего хода, мисс Феррарс. Умоляю вас сделать хороший ход.

Я стараюсь быть прилежной ученицей.

Я сделала, как предлагал Касл: три дня назад передала через Делалье пятерым лидерам Оздоровления приглашения на конференцию международных руководителей в Секторе 45 в следующем месяце.

Всего через пятнадцать минут после ухода Кенджи мне сообщили первый ответ.

Океания приглашение приняла.

Только я не знаю, как к этому относиться.

Уорнер

В последнее время я сам не свой.

Впрочем, сам не свой я уже довольно долго – так давно, что не отвечу точно, когда это началось. Не мигая, смотрю в зеркало; жужжание машинки для стрижки волос эхом отражается от стен. Свет падает в другом направлении – лицо освещено скупо, но я вижу, что здорово похудел. Щеки запали, глаза кажутся больше, резче проступили скулы. Словно в знак траура, а в общем-то механически, я брею голову, и остатки былого тщеславия падают к моим ногам.

Мой отец мертв.

Я закрываю глаза, напряжением всех мышц борясь с непрошеным стеснением в груди. Машинка жужжит в стиснутом кулаке.

Мой отец мертв.

Прошло всего две недели после его смерти. Ему дважды выстрелила в голову та, которую я люблю. Она проявила ко мне доброту, убив его. Она проявила смелость, которой я не смог набраться за целую жизнь, и нажала на спусковой крючок, на что у меня никогда не хватало духу. Мой отец был чудовищем, он это заслужил.

Но откуда же эта боль?

С трудом втягиваю воздух и часто моргаю, радуясь уединению и возможности оторвать от себя толику плоти хотя бы таким образом. В этом чудится мне странный катарсис.

Моя мать мертва, думаю я, ведя электрическое лезвие через всю голову. Отец мертв, думаю я, когда волосы осыпаются на пол. Все, чем я был, все, что я сделал, все, что я есть сейчас, родилось от их действия и бездействия. Кто я теперь, когда родителей нет в живых?

Голова побрита, машинка выключена. Схватившись за край трюмо, подаюсь вперед, силясь разглядеть человека, которым я стал. Я чувствую себя старым и ненужным. Сердце и ум объявили друг другу войну. Последние слова, которые я сказал моему отцу…

– Эй…

Оборачиваюсь с гулко стучащим сердцем и тут же напускаю на себя безразличие.

– Привет, – говорю я и нарочито медленными, чтобы смирить дрожь в руках, движениями смахиваю с плеч остатки волос.

Джульетта смотрит на меня прекрасными большими глазами, полными тревоги.

Вспоминаю, что нужно улыбнуться.

– Ну, как я выгляжу? Не слишком ужасно?

– Аарон, – тихо говорит она, – что с тобой?

– Все в порядке, – отвечаю я, мельком взглянув в зеркало. Провожу ладонью по мягкой и одновременно колючей щетине полдюйма длиной и удивляюсь, что с бритой головой я выгляжу суровее и хладнокровнее, чем раньше. – Хотя, признаться, я не совсем узнаю себя, – добавляю я с деланым смешком.

Я стою посреди ванной в одних бо́ксерах. Тело никогда еще не было стройнее, а рельеф мышц более выраженным. Резкие линии в сочетании с безжалостно остриженными волосами создают впечатление чего-то брутального, почти нецивилизованного. Я невольно отвожу взгляд.

Джульетта встает прямо передо мной.

Она опускает руки мне на бедра и тянет вперед. Я переступаю, подчиняясь ее тяге.

– Ты что делаешь? – начинаю я, но, встретившись с ней взглядом, вижу в ее глазах нежность и заботу.

Что-то внутри меня тает, плечи расслабляются, и я прижимаю Джульетту к себе, глубоко вдохнув.

– Когда мы поговорим? – спрашивает она, уткнувшись мне в грудь. – О том, что случилось?

Я каменею.

– Аарон!

– Со мной все нормально, – лгу я. – Это просто волосы.

– Ты знаешь, что я не об этом.

Отвожу взгляд и смотрю в никуда. Некоторое время мы оба молчим.

Паузу наконец нарушает Джульетта.

– Ты злишься на меня? – шепчет она. – Потому что я его застрелила?

Мышцы словно сводит судорогой. Ее глаза расширяются.

– Нет-нет! – говорю я слишком быстро, хотя это правда. – Нет, конечно, вовсе нет.

Джульетта вздыхает.

– Может, ты этого даже не осознаешь, – говорит она, – абсолютно нормально скорбеть по отцу, даже если он был ужасным человеком. – Она поднимает на меня взгляд: – Ты же не робот.

Справившись с комком в горле, мягко высвобождаюсь из ее объятий, целую в щеку и не отстраняюсь еще секунду.

– Мне надо в душ.

У нее расстроенный и недоумевающий вид, но я не знаю, как еще поступить. Не то чтобы мне неприятно ее общество, просто мне действительно необходимо побыть одному, и я не знаю, как еще это сделать.

Поэтому я стою под душем, принимаю ванны, ухожу на долгие прогулки.

Я трачу на это много времени.

Когда я ложусь в постель, она уже спит.

Я хочу коснуться Джульетты, прижать к себе ее нежное теплое тело, но я словно парализован. Это мучительное полугоре делает меня сообщником мрака – я уже беспокоюсь, что моя скорбь будет интерпретирована как сочувствие выбору отца и самому его существованию, а в этом вопросе мне не нужно, чтобы меня неправильно поняли. Я не могу признаться, что скорблю по нему, что мне вообще есть дело до смерти монстра, который меня вырастил. В отсутствие нормальной реакции я будто замороженный – разумный, все чувствующий камень в надгробии отца.

Ты злишься на меня, потому что я его застрелила?

Я его ненавидел.

Ненависть была такой сильной, какой я никогда не испытывал. Но пламя подлинной ненависти, как я уже понял, не может гореть без кислорода любви. Я не чувствовал бы такой боли и ненависти, будь он мне безразличен.

Именно безответная любовь к отцу всегда была самой большой моей слабостью, поэтому я лежу, утопая в скорби, которой мне не с кем поделиться, и тоска выедает мое сердце изнутри.

Я сирота.

– Аарон? – шепчет Джульетта, и я возвращаюсь в настоящее.

– Да, любимая?

Она сонно пододвигается и толкает меня лбом в плечо. Невольно улыбнувшись, ложусь так, чтобы дать ей место. Она тут же заполняет пустоту, прижимаясь лицом к моей шее, а рукой обняв за талию. Закрываю глаза, будто в молитве. Сердце снова начинает биться.

– Мне тебя не хватало, – говорит она еле слышно.

– Я здесь, – говорю я, нежно касаясь ее щеки. – Я рядом, любимая.

Но Джульетта качает головой. Даже когда я прижимаю ее к себе, она, засыпая, все-таки качает головой.

И я гадаю, сильно ли она ошибается.

Джульетта

Сегодня я завтракаю одна – но не в одиночестве.

Вокруг сплошь знакомые лица. Все о чем-нибудь говорят – о снах, о работе или продолжают неоконченный разговор. Энергетика в столовой зависит от количества выпитого кофе, и сейчас здесь еще очень спокойно.

Брендан, который все утро держит в руках одну и ту же чашку кофе, перехватывает мой взгляд и приветственно машет. Он единственный среди нас, кому не нужен кофеин: его дар продуцировать электричество служит как бы запасным генератором для организма. Брендан – воплощение энтузиазма: белоснежные волосы и голубые, как льдинки, глаза излучают собственную энергию, ощутимую даже на другом конце столовой. Я начинаю думать, что Брендан приходит сюда только из солидарности с Уинстоном, который жить не может без кофе. Они с Бренданом сейчас неразлучны, хотя Уинстон иногда и раздражается на естественную бодрость Брендана. Они через многое прошли вместе, как и все мы.

Рядом с ними сидит Алия, положив перед собой открытый альбом: наверняка рисует что-то новое и необычное, полезное для нашей борьбы. От усталости мне лень шевелиться, иначе я бы к ним подошла. Пристроив подбородок на руку, обвожу взглядом столовую, с благодарностью всматриваясь в лица друзей. Шрамы у Брендана и Уинстона заставляют вспомнить то, что я предпочла бы забыть – как мы думали, что потеряли их: в тот день у нас убили еще двоих… Нет, эти мысли слишком тяжелые для завтрака. Отвожу взгляд и барабаню пальцами по столу.

Я жду Кенджи – так мы теперь начинаем рабочий день – и только поэтому я еще не взяла свою тарелку. К сожалению, он опаздывает, а в животе у меня бурчит от голода. Кругом все режут стопки пышных панкейков, очень аппетитных на вид. На столах сплошные искушения: кленовый сироп, жареная картошка, свеженарезанные фрукты. Устранение Андерсона и захват Сектора 45 обеспечили нам разнообразные завтраки… Но я боюсь, что улучшение оценим только мы.

Уорнер никогда с нами не завтракает – он постоянно работает, даже во время еды. Завтрак для него – очередная деловая встреча, и чаще всего он ест с Делалье (хотя я не уверена, что он что-нибудь ест). Уорнер не понимает гурманства: еда для него – горючее, нужное организму для нормального функционирования. Один раз за ужином, когда он читал какие-то важные документы, я поставила перед ним бисквит на блюдце – посмотреть, чем дело кончится. Он на секунду поднял взгляд и снова уткнулся в работу, прошептал одними губами «спасибо» и съел бисквит ножом и вилкой, по-моему, даже не почувствовав вкуса. Незачем говорить, что это делает его полной противоположностью Кенджи, который с удовольствием ест все и побольше. Позже он мне признался, что вид Уорнера, кромсавшего бисквит, чуть не заставил его прослезиться.

Кстати, о Кенджи: его отсутствие весьма странно, и я начинаю волноваться. Я уже в третий раз поглядываю на часы, когда замечаю у своего стола Адама, переминающегося со смущенным видом.

– Привет! – говорю я слишком громко. – Что… гм… что случилось?

За последнюю неделю мы с Адамом пару раз общались, но всякий раз это происходило случайно. Достаточно будет сказать, что Адам ни разу не подходил ко мне по делу, и я так удивилась, что едва не проглядела очевидное: он плохо выглядит.

Издерганный. Измотанный. Изнуренный. Могу поклясться, что он плакал (надеюсь, не из-за нашего неудавшегося романа).

Однако прежний инстинкт проснулся, тронув струну старой привязанности.

Мы заговорили одновременно:

– У тебя все нормально?

– Касл хочет с тобой поговорить.

– Касл отправил тебя за мной?! – переспросила я, забыв о чувствах.

Адам пожимает плечами:

– Видимо, я подвернулся в нужный момент.

– Гм… Понятно, – через силу улыбаюсь. Касл никак не бросит своих попыток нас помирить – он не любит натянутых отношений. – Прямо сейчас?

– Да, – Адам сует руки в карманы. – Немедленно.

– Хорошо, – отвечаю я. Разговор вдруг начинает казаться ужасно неловким. Адам стоит у стола, пока я собираю свои вещи. Я готова попросить его отойти и не стоять над душой – что за ерунда, мы расстались целую вечность назад, но вижу, что он смотрит не на меня, а в пол, весь в своих мыслях.

– Слушай, ты точно в порядке? – спрашиваю я еще раз, уже мягче.

Адам, будто очнувшись, поднимает взгляд:

– Что? А, да, я в порядке. А ты знаешь, что… – он кашляет, прочищая горло, и оглядывается. – Ты, это…

– Что – я?

Адам покачивается на пятках, его взгляд мечется по комнате.

– Уорнер вообще не спускается к завтраку, что ли?

Я удивленно приподнимаю брови.

– Ты ищешь Уорнера?

– Нет, я просто спрашиваю. Странно, что его здесь не бывает.

Гляжу на него в упор. Он молчит.

– Это вовсе не так уж странно, – медленно отвечаю я, изучая лицо Адама. – У Уорнера нет времени на общий завтрак, он постоянно занят работой.

– О-о, – с этим восклицанием из Адама точно выкачали воздух. – Печально.

– Вот как? – хмурюсь я.

Но Адам, словно не слыша меня, зовет Джеймса, который сразу отодвигает свой поднос с завтраком. Встретившись на середине столовой, они с Адамом уходят.

Я понятия не имею, чем они заняты целыми днями. Я не спрашиваю.

* * *

Тайна отсутствия Кенджи за завтраком разрешилась, когда я подошла к кабинету Касла: они там о чем-то совещались, сблизив головы.

Из вежливости я стучу, хотя дверь открыта.

– Вы хотели меня видеть?

– Да-да, мисс Феррарс, – с готовностью отзывается Касл, вскочив на ноги, и манит меня в кабинет: – Пожалуйста, присаживайтесь. Не могли бы вы… – он показывает мне за спину, – закрыть дверь?

Мне сразу становится не по себе.

Нерешительно вхожу в импровизированный офис Касла и бросаю взгляд на Кенджи, чье бесстрастное лицо ничуть не уменьшает мой страх.

– А что происходит? – спрашиваю я и обращаюсь к Кенджи: – Почему тебя не было в столовой?

Касл жестом предлагает мне присесть.

Присаживаюсь.

– Мисс Феррарс, – сразу начинает он, – у вас есть новости из Океании?

– В каком смысле?

– Реакция на приглашение? Вы же получили первый положительный ответ?

– Получила, – медленно говорю я. – Но об этом пока никто не знает. Я собиралась сегодня за завтраком сказать об этом Кенджи…

– Чепуха, – обрывает меня Касл. – Все об этом знают. И мистер Уорнер, и лейтенант Делалье…

– Что? – Я смотрю на Кенджи, но он только пожимает плечами. – Откуда?

– А что вас так шокирует, мисс Феррарс? Естественно, вся ваша переписка просматривается.

У меня глаза лезут из орбит:

– Как?!

Касл только машет рукой:

– Время дорого, поэтому, с вашего разрешения, я бы очень…

– Откуда такая спешка? – не выдерживаю я. – Как прикажете вам помогать, если я даже не знаю, о чем идет речь?

Касл двумя пальцами сжимает переносицу.

– Кенджи, – вдруг говорит он, – ты не оставишь нас одних?

– Ага, – Кенджи вскакивает, насмешливо отдает честь и направляется к двери.

– Стой, – хватаю я его за локоть. – Что происходит?

– Понятия не имею, – смеется Кенджи, высвобождая руку. – Этот разговор меня не касается. Касл меня вызывал о коровах поговорить.

– О каких еще коровах?

– Обычных, – мой приятель изгибает бровь. – Которые домашняя скотина. Касл поручил мне пошарить на нескольких сотнях акров сельскохозяйственных угодий, которые не интересовали Оздоровление. Там целые коровьи стада!

– Интересно…

– Представь себе, да! – в его глазах появляется огонек. – Их элементарно отследить по метану. Ты можешь справедливо спросить, почему мы раньше этим не за…

– Метан? – удивляюсь я. – Это же газ?

– Я так понимаю, о коровьем дерьме ты ничего не знаешь?

Я пропускаю это мимо ушей.

– Значит, вместо завтрака у тебя был коровий навоз?

– В основном.

– Ну, тогда понятно, откуда такая вонь, – язвлю я.

Через секунду до Кенджи доходит. Сузив глаза, он стучит пальцем мне по лбу:

– Ты встала на скользкий путь, сама-то понимаешь?

Сладко улыбаюсь в ответ:

– До скорого свидания на утренней прогулке.

Кенджи что-то недовольно бурчит.

– Да ладно, – отмахиваюсь я, – на этот раз будет весело, обещаю!

– Ага, очень, – Кенджи закатывает глаза и двумя пальцами салютует Каслу: – До свидания, сэр.

Касл с улыбкой кивает.

Кенджи весьма неторопливо выходит из кабинета, хлопает дверью, и за какие-то мгновения лицо Касла полностью меняется. Исчезли легкая улыбка и энтузиазм во взгляде. Передо мной сидит потрясенный, серьезный и даже испуганный человек.

Он сразу переходит к делу:

– Что было в ответе на приглашение? Какие-нибудь особенные, необычные фразы не попадались?

– Кажется, нет, – хмурюсь я. – Не знаю. Если мою переписку мониторят, вы уже знаете ответ.

– Вашу почту просматриваю не я.

– А кто? Уорнер?

Касл только глянул на меня.

– Мисс Феррарс, в этом письме есть нечто крайне странное… Особенно с учетом того, что это первый и на данную минуту единственный ответ.

– О’кей, – недоуменно отзываюсь я. – А что в нем странного?

Касл смотрит на свои руки, потом переводит взгляд на стенку.

– Что вы знаете об Океании?

– Очень мало.

– Что конкретно?

Пожимаю плечами:

– Ну, могу показать ее на карте.

– Но вы там не бывали?

– Шутите? – недоверчиво гляжу я на него. – Конечно нет! Каким бы образом? Родители забрали меня из школы и провели по всем кругам ада системы, запихнув под конец в сумасшедший дом!

Глубоко вздохнув, Касл прикрывает глаза и четко произносит:

– Было ли что-нибудь запоминающееся в ответе, который вы получили от главнокомандующего Океании?

– Нет, – отвечаю я, – ничего такого.

– Вот как?

– Ну, может, язык не совсем формальный, но это же вря…

– Что конкретно вы имеете в виду?

Опускаю взгляд, припоминая.

– Ну, ответ был очень коротким, что-то вроде: «Не терпится увидеть вас», без подписи и даты.

– «Не терпится увидеть вас»? – озадаченно повторяет Касл.

Я киваю.

– Не «встретиться с вами», а «увидеть вас»? – уточняет он.

Снова подтверждаю кивком.

– Я же говорю – не совсем формально, но ведь вежливо! Мне это показалось позитивным знаком, с учетом обстоятельств.

Касл тяжело вздыхает и отворачивается к стене, сложив пальцы под подбородком. Я рассматриваю его острый профиль, когда он неожиданно спрашивает:

– Мисс Феррарс, что мистер Уорнер рассказывал вам об Оздоровлении?

Уорнер

Я сижу один в комнате для совещаний, рассеянно водя рукой по стриженой голове, когда входит Делалье, везя за собой маленький стол-тележку с кофе. На его лице умеренно теплая, неуверенная улыбка, которой я привык доверять. В последние дни работы стало еще больше и, к счастью, у нас нет времени обсуждать щекотливые подробности недавних событий. Сомневаюсь, что и позже нам захочется к ним возвращаться.

За это я бесконечно благодарен судьбе.

Мне здесь спокойно – с Делалье. Здесь я могу сделать вид, что моя жизнь почти не изменилась.

Для солдат Сектора 45 я по-прежнему регент и командир, в мои обязанности входит организовать и вести тех, кто поможет нам противостоять остальной части Оздоровления. Отсюда естественным образом вытекает обязанность провести огромную реструктуризацию и скоординировать дальнейшие шаги, и Делалье в этом деле незаменим.

– Доброе утро, сэр.

Киваю в ответ, и он наливает нам по чашке кофе. Как лейтенант Делалье не обязан сам наливать себе кофе по утрам, но мы предпочитаем приватность.

Сделав глоток густой черной жидкости – в последнее время мне стала нравиться вяжущая горечь, – я откидываюсь на спинку стула:

– Что нового?

Делалье, закашлявшись, поспешно возвращает чашку на блюдце, пролив несколько капель:

– Сегодня новостей довольно много, сэр.

Я наклоняю к нему голову.

– Строительство нового центра управления идет по графику. Окончательного завершения можно ожидать в ближайшие две недели, но жилые помещения будут готовы принять проживающих уже завтра.

– Хорошо. – Наша новая команда, которой руководит Джульетта, разрослась до внушительных размеров и обзавелась множеством отделов, требующих надзора. За исключением Касла, который отгородил для себя маленький кабинет, все начали пользоваться моим личным учебным центром как штабом. Вначале это казалось практичным – вход туда есть только из моих личных покоев, но теперь по базе свободно перемещается целая толпа, и ко мне часто входят, даже не постучав. Незачем и говорить, что это сводит с ума.

– Что еще?

Делалье сверяется со своими записями:

– Удалось отыскать архив вашего отца – поиски и возвращение заняли довольно много времени… Я велел поставить коробки в вашей комнате, сэр, чтобы вы лично открыли их на досуге. Я подумал… – Делалье деликатно кашляет, – мне показалось, вам захочется разобрать оставшиеся после него личные записи до того, как они перейдут к нашему новому Верховному главнокомандующему.

Меня наполняет холодный ужас, тяжелый, как свинец.

– Боюсь, просматривать придется много, – продолжает Делалье. – Журналы, отчеты, личные дневники… – Он колеблется и добавляет тоном, понятным только мне: – Надеюсь, его записи будут вам полезны.

Я встречаюсь взглядом с Делалье. В его глазах беспокойство и забота.

– Спасибо, – тихо говорю я. – А я почти забыл…

Наступает неловкое молчание. Несколько мгновений ни он, ни я не знаем, что сказать. Мы еще не говорили о смерти моего отца, зятя Делалье, отвратительного мужа его покойной дочери, моей матери. Мы никогда не говорим о том, что Делалье – мой дед, единственная замена отцу, оставшаяся у меня в этом мире.

Мы об этом не говорим.

Поэтому когда Делалье пытается подобрать оборванную нить разговора, у него прерывистый, неестественный голос.

– Океания, как я слышал, сэр, заявила о присутствии своих представителей на симпозиуме, организованном нашей новой… мадам Верховной…

Я киваю.

– Но остальные, – вдруг спешит прибавить Делалье, – не ответят, пока не поговорят с вами, сэр.

У меня невольно округляются глаза от удивления.

– Они… – Делалье снова деликатно кашляет. – Дело в том, сэр, что, как вам известно, они старые друзья семьи, и… э-э…

– Да, – шепчу я, – конечно.

Отвожу взгляд и смотрю в стену. Челюсти сводит от бессилия. В глубине души я этого ожидал, но после двух недель молчания начал надеяться, что они так и будут прикидываться дураками. Старые друзья отца не выходят со мной на контакт – никаких соболезнований, белых роз и открыток. Прекратилась привычная переписка с семьями, которые я знаю с детства, с кланами, ответственными за адский ландшафт, в котором мы сейчас существуем. Я уже думал, что меня, к счастью, милосердно бросили. Я ошибся.

Видимо, предательства недостаточно, чтобы меня оставили в покое. Стало быть, ежедневные записи отца, подробно излагавшего мою «карикатурно-нелепую увлеченность экспериментом», не стали достаточно веским основанием, чтобы изгнать паршивую овцу из стада. Он любил сетовать вслух, мой отец, широко делясь неодобрением и отвращением ко мне со старыми друзьями, единственными из ныне живущих, кто знал его лично. Он каждый день унижал меня перед общими знакомыми, превращая мой мир, мысли и чувства в нечто ничтожное и жалкое. Каждый день мне на почту приходили нудные нотации от других главнокомандующих, взывавших к моему здравому смыслу, как они это называли, призывавших опомниться, перестать позорить семью и начать слушаться отца. Повзрослеть наконец, стать мужчиной и заканчивать хныкать над моей больной матерью. Нет, эти связи уходят корнями слишком глубоко…

Крепко зажмуриваюсь, чтобы сдержать наплыв лиц и воспоминаний детства, и отвечаю:

– Передай им, я с ними свяжусь.

– В этом нет необходимости, сэр, – отвечает Делалье.

– Как так?

– Дети Ибрагима уже en route[1].

У меня будто мгновенно парализовало руки и ноги.

– То есть? – я едва сохраняю хладнокровие. – На пути куда? Сюда?

Делалье кивает.

Меня обдает жаром. Я не замечаю, как вскакиваю, пока мне не приходится ухватиться за край стола, чтобы удержаться на ногах.

– Да как они смеют, – говорю я, цепляясь за остатки самообладания. – Какое неуважение… Какая невыносимая бесцеремонность…

– Да, сэр, я понимаю, сэр, – снова тревожится Делалье. – Но, как вы сами знаете, таков образ действий правящих семей, сэр. Старая традиция. Отказ с моей стороны был бы интерпретирован как проявление открытой враждебности, а мадам Верховная главнокомандующая велела мне как можно дольше вести себя дипломатично, и я подумал… О, простите, простите меня, сэр…

– Она не знает, с кем имеет дело, – резко говорю я. – С этими людьми не может быть дипломатии. Новая командующая еще не имела возможности в этом убедиться, но ты, – говорю я скорее расстроенно, чем зло, – ты-то опытный человек! Чтобы избежать этого, я бы не побоялся решиться на войну…

Я не смотрю на Делалье во время своей тирады и наконец слышу его дрожащий голос:

– Сэр, мне очень, очень жаль.

Ну еще бы, старая традиция.

Право приходить и уходить когда вздумается существует очень давно. Правящие семьи всегда были желанными гостями на подконтрольных территориях и обходились без приглашений. Пока повстанческое движение было молодо, а дети малы, наши семьи крепко держались друг за друга. А теперь эти кланы – и их детки – правят миром.

Так жил и я – очень долгое время. Во вторник встреча для игр в Европе, в пятницу – обед в Южной Америке. Наши родители сумасшедшие, причем поголовно.

Единственные приятели, которые у меня были, росли в семьях еще более безумных, чем моя. У меня нет желания снова их видеть.

Однако…

Господи, надо же предупредить Джульетту!

– Что касается гражданских, сэр, – лепечет Делалье, – я говорил с Каслом по… по вашей просьбе, сэр, как лучше осуществить вывод населения из бараков…

Остаток встречи я почти не помню.

Избавившись наконец от Делалье, я спешу обратно в свои бывшие комнаты: в это время Джульетта обычно там, и я надеюсь застать ее и предупредить, пока не поздно.

Но меня перехватили.

– Эй…

Рассеянно поднимаю взгляд и останавливаюсь как вкопанный. Глаза округляются.

– Кент, – тихо говорю я.

Сразу же понимаю – с ним что-то не то. Выглядит он ужасно – еще более тощий, чем раньше, под глазами черные круги. Еле держится на ногах.

Интересно, я тоже кажусь ему таким?

– Я хотел спросить… – начинает он и отводит взгляд. Лицо сводит судорогой. Кашлянув, он продолжает: – Нельзя ли нам с тобой поговорить?

Мне вдруг становится трудно дышать. Я смотрю на него долгую секунду, отмечая напряженные плечи, растрепанные волосы, обкусанные до крови ногти. Под моим взглядом Кент засовывает руки глубже в карманы. В глаза мне он не смотрит.

– Говори, – отвечаю я.

Он кивает.

Я тихо, медленно выдыхаю. Мы ни словом не обменялись с того дня, когда я выяснил, что мы братья, – почти три недели назад. Я думал, тот эмоциональный взрыв завершился ко всеобщему удовлетворению, но с тех пор произошло много всякого, и у нас не было возможности расковырять эту рану.

– Конечно, давай поговорим, – повторяю я.

Кент с трудом сглатывает, не отрывая взгляда от пола.

– Хорошо.

У меня вдруг вырывается вопрос, от которого нам обоим становится неуютно:

– С тобой что-то не так?

Удивленный, Кент поднимает глаза – красные веки, голубые радужки, белки в красных прожилках. Кадык дергается вверх-вниз по шее.

– Я не знаю, с кем еще поговорить, – шепчет он. – Кто поймет…

Зато я знаю. Я понял все и сразу.

Когда его глаза вдруг стекленеют от сдерживаемых эмоций, а плечи трясутся, несмотря на все усилия держаться…

Я чувствую, как мои собственные кости трещат.

– Конечно, – к своему удивлению, говорю я. – Пойдем.

Джульетта

Нас ждет очередной холодный день – посеребренные инеем развалины и припудренное снегом разложение. Каждое утро я просыпаюсь в надежде на лучик солнечного света, но безжалостный мороз алчно запускает зубы в нашу плоть. Бо́льшая часть зимы позади, но первые недели марта выдались бесчеловечно морозными. Поднимаю воротник пальто и запахиваюсь поплотнее.

Мы с Кенджи на ставшей уже традиционной утренней прогулке по брошенной территории Сектора 45. Странное, раскрепощающее ощущение – иметь возможность свободно побродить на свежем воздухе. Странное, потому что я не могу выйти с базы без маленького отряда охраны, а раскрепощающее оттого, что я впервые знакомлюсь с окрестностями. У меня никогда еще не было возможности пройтись вдоль бараков, своими глазами увидеть, что стало с нашим миром. А теперь у меня полное право гулять где хочется…

Ну, почти.

Оглядываюсь через плечо на шестерых солдат, следующих за нами по пятам с автоматами на изготовку. Никто еще точно не знает, что со мной делать. У Андерсона все было заведено иначе – он никому не показывал своего лица, кроме тех, кого собирался убить, и никуда не выезжал без личной охраны. У меня нет правил ни на первый, ни на второй случай, и пока я не решила, в какой манере буду руководить, моя новая реальность такова: меня опекают, стоит выйти за порог.

Я пыталась объяснить, что мне не нужна защита, напоминала о своем смертоносном (буквально) прикосновении, о сверхчеловеческой силе, о фактической неуязвимости…

– Солдатам будет намного проще, – объяснил Уорнер, – если ты будешь соблюдать формальный протокол. Мы в армии привыкли полагаться на правила, распорядок и постоянную дисциплину; солдатам нужна инструкция на любую ситуацию. Сделай это ради них, – попросил он. – Подыграй. Нельзя же поменять все и сразу, любимая, это дезориентирует.

Вот я и хожу с сопровождением.

Будто под надзором.

Уже две недели Уорнер – мой неизменный наставник, он учит меня всему, что выполнял его отец и за что лично он сам нес и несет ответственность. На Уорнере масса ежедневных обязанностей, связанных с нормальным функционированием Сектора 45; что уж говорить о причудливом и, на первый взгляд, бесконечном списке дел, которые должна выполнять я, если хочу повести за собой целый континент!

Я солгу, не признавшись, что временами это кажется нереальным.

У меня был один день, всего один день, чтобы перевести дух и порадоваться свержению Андерсона и установлению нашего контроля над сектором. Один день, чтобы отоспаться, улыбнуться и помечтать о лучшем мире.

Вечером второго дня у меня на пороге появился взволнованный Делалье.

Казалось, он еле сдерживает панику.

– Мадам Верховная главнокомандующая, – с безумной улыбкой начал он, – я понимаю, что в последнее время вы были крайне заняты. Столько дел… – он опустил взгляд и судорожно сцепил пальцы. – Но, боюсь… То есть я думаю…

– В чем дело? – поторопила я его. – Что-нибудь произошло?

– Видите ли, мадам… Я не хотел вас беспокоить – вы много вынесли, вам нужно время, чтобы привыкнуть…

Он уставился в стену.

Я ждала.

– Простите, – сказал Делалье. – Прошло уже тридцать шесть часов с той минуты, как к вам перешел контроль над континентом, однако вы ни разу не побывали в своей ставке, – заторопился он. – А почты на ваше имя поступило столько, что я уже не знаю, куда ее складывать…

– Что?!

Делалье замер и наконец встретился со мной взглядом.

– Как это – в моей ставке? У меня что, есть свой штаб?

Делалье ошеломленно заморгал.

– Конечно, мэм. У Верховного командующего ставка в каждом секторе. Вам отведено целое крыло – именно там покойный главнокомандующий Андерсон имел обыкновение останавливаться всякий раз, как посещал эту базу. Весь мир знает, что вы сделали Сорок пятый сектор своей постоянной резиденцией, поэтому сюда будет поступать вся корреспонденция, как бумажная, так и цифровая. Сюда каждое утро будут доставляться данные вашей разведки и ежедневные отчеты командиров секторов…

– Вы шутите, – упавшим голосом сказала я.

– Я серьезен как никогда, мэм, – в отчаянии возразил Делалье. – Меня беспокоит первое впечатление, которое вы невольно произведете, не ответив на эти письма… – Он опустил взгляд. – Простите меня, я не хотел дерзить, я понимаю, что вы стремитесь к укреплению международных связей, но меня беспокоят последствия, с которыми вы рискуете столкнуться, нарушив многочисленные соглашения…

– Нет-нет, спасибо вам, Делалье. – У меня заболела голова. – Спасибо, что сказали. Я… Я очень благодарна вам за своевременное вмешательство. Я и понятия не имела… – я прижала ладонь ко лбу. – Может, завтра с утра и начнем? Не могли бы вы завтра выйти со мной на утреннюю прогулку и показать, где находится моя ставка?

– Конечно, – слегка поклонился Делалье. – Это большая честь для меня, мадам Верховная главнокомандующая.

– Благодарю вас, лейтенант.

– Рад служить, мэм, – с облегчением отозвался он. – Приятного вечера.

Прощаясь, я споткнулась, от растерянности запутавшись в собственных ногах.

* * *

Изменилось немногое.

Тенниски шаркают по бетону, а ноги по-прежнему заплетаются, когда я, очнувшись, вспоминаю, что я в настоящем. Я зашагала решительнее, не поддаваясь очередному порыву холодного ветра. Кенджи озабоченно поглядывает на меня. Я смотрю на него, но не вижу – я гляжу будто сквозь него, щурясь без особой причины. Мысли летят вместе с ветром своим собственным курсом.

– Детка, ты в порядке?

Искоса взглядываю на Кенджи:

– Да…

– Убедительно.

Через силу улыбаюсь и хмурюсь одновременно.

– Ну так что, – шумно выдыхает Кенджи, – чего от тебя хотел Касл?

С неожиданным раздражением отворачиваюсь:

– Не знаю! Касл себя странно ведет.

Кенджи сразу настораживается. Касл для него как отец, и я не сомневаюсь, что доведись Кенджи выбирать, он предпочтет мне Касла. Сразу становится ясно, кто у него в приоритете, когда он отвечает:

– Как это Касл может странно себя вести? Утром он был совершенно нормальный.

Пожимаю плечами.

– Он вдруг повел себя как настоящий параноик и сказал об Уорнере такие вещи, что… – я замолкаю и качаю головой. – Ну не знаю!..

Кенджи останавливается.

– Подожди, а что он сказал об Уорнере?

Я дергаю плечом – все еще раздраженная.

– Касл считает, что Уорнер мне многого не рассказывает. Не то чтобы скрывает, но ведь я о нем почти ничего не знаю. Я говорю: «Если вы знаете об Уорнере больше моего, расскажите!» А Касл: «Нет, бла-бла-бла, мистер Уорнер должен сказать вам лично». Короче, по его мнению, странно, что я почти ничего не знаю о прошлом Уорнера. Но это же неправда, – я поворачиваюсь к Кенджи. – Я много чего знаю о его прошлом.

– Например?

– Например, вот хотя бы о его матери.

Кенджи усмехается:

– Ни черта ты о его матери не знаешь.

– Еще как знаю!

– Да ради бога, Джей. Ты даже не знаешь, как ее звали.

Осекшись, я напрягаю память – такое Уорнер наверняка мне говорил, и…

И ничего.

Пристыженно гляжу на Кенджи.

– Ее звали Лейла, – нехотя роняет он. – Лейла Уорнер. Я знаю это только потому, что Касл вел собственное расследование, и у нас в «Омеге пойнт» была информация на всех, кто нас интересовал. Правда, я не знал, что сверхспособности Лейлы довели ее до болезни… Андерсон тогда много сил потратил, чтобы замолчать эту историю.

– Ого, – только и говорю я.

– То есть ты решила, что Касл ведет себя странно, когда он совершенно справедливо указал на то, что ты ничего не знаешь о своем бойфренде?

– Не будь злым, – тихо прошу я. – Кое-что я знаю.

Но я действительно знала очень мало.

Касл невольно наступил мне на больную мозоль – я бы покривила душой, сказав, что не интересуюсь, как Уорнер жил до меня. Я часто думаю о том дне – том ужасном дне – в прелестном голубом домике в Сикаморе, когда Андерсон выстрелил мне в грудь.

Мы были вдвоем – я и он.

Я не передала Уорнеру, что его отец сказал мне в тот день, но до сих пор не могу забыть его слова. Я убеждала себя, что Андерсон блефовал в надежде отвлечь меня и ослабить защитную силу, но сколько бы раз я ни анализировала тот проклятый разговор, меня не оставляло ощущение, что это могло быть сказано не ради эффекта. А вдруг это правда?

Я так и вижу улыбку на лице Андерсона. Я отчетливо помню музыкальные модуляции в его голосе – его забавляли мои страдания.

А он говорил тебе, сколько солдат хотело встать во главе Сорок пятого сектора, сколько прекрасных кандидатов у нас было? И среди них единственный восемнадцатилетний щенок!

Он рассказал, на что был вынужден согласиться, чтобы доказать – он достоин быть командиром?

Сердце тяжело стучит в груди. Я закрываю глаза. Легкие сжимаются в тугие узелки.

Он тебе говорил, что́ я заставил его сделать ради этого поста?

Нет.

Подозреваю, ему не очень хочется об этом рассказывать! Готов держать пари, он ненавидит вспоминать эту страницу своего прошлого!

Да, ненавидит.

А я ни разу не спрашивала. И наверное, никогда не захочу этого знать.

Не беспокойся, я не стану портить тебе удовольствие, сказал мне тогда Андерсон. Пусть он сам расскажет тебе все подробности.

И сегодня утром я услышала эту же фразу от Касла.

– Нет, мисс Феррарс, – отказался Касл, пряча взгляд. – Нет-нет, у меня нет права вам это сообщать. Мистер Уорнер должен сам рассказать о своей жизни.

– Не понимаю, – расстроенно сказала я. – Почему такая срочность? Отчего вас вдруг озаботило его прошлое? Какая здесь связь с положительным ответом из Океании?

– Уорнер близко знаком с лидерами Оздоровления, – ответил Касл. – Для этой политической элиты он почти член семьи. И ему многое нужно вам объяснить. Ответ Океании крайне необычен, мисс Феррарс, по одной простой причине: пока это единственный полученный вами ответ. Я не сомневаюсь, что этот шаг не только согласован с лидерами других держав, но и совершен с определенными намерениями. И вот эти намерения я пока разгадать не могу.

Меня бросило в жар. Челюсти сжались от плеснувшегося гнева.

– Вы же сами мне сказали обратиться к лидерам других континентов! Это была ваша идея! А теперь вы в ужасе, потому что кто-то нам ответил?! Что вы…

И тут я вдруг сразу все поняла.

Мои слова прозвучали тихо и ошеломленно:

– Боже мой, вы вообще не думали, что мне кто-нибудь ответит?

Касл с усилием сглотнул и ничего не сказал.

– Вы не верили, что кто-нибудь ответит? – повторила я.

Голос взлетел и зазвенел, как струна.

– Мисс Феррарс, вы должны понять…

– Что за игры вы со мной затеяли, Касл? – Кулаки сжались сами собой. – Что вы творите?

– Я не играю в игры, – заторопился он, бурно жестикулируя. – Я лишь хотел попробовать в порядке эксперимента…

В глазах у меня вдруг стало горячо. Ярость подступила к горлу, вибрацией прошлась по позвоночнику. Мне потребовалось немало усилий, чтобы сдержаться.

– Я уже давно не чей-то эксперимент, – раздельно сказала я. – И я хочу знать, что за чертовщина происходит!

– Вы должны поговорить с мистером Уорнером, – вздохнул Касл. – Он все объяснит. Вам предстоит многое узнать о реальном мире и об Оздоровлении. Время крайне дорого. – Касл посмотрел мне в глаза. – Вы должны быть готовы к тому, что надвигается. Вы должны узнать больше, и немедленно, прежде чем ситуация усугубится…

Я отвела взгляд. Руки дрожали от неизрасходованной энергии. Очень хотелось и даже остро требовалось что-нибудь разбить, что угодно, но я сказала:

– Это чушь, Касл. Полная чушь.

Он вдруг показался мне самым печальным человеком на свете, когда ответил:

– Я знаю.

* * *

После этого разговора я хожу с сильнейшей головной болью.

И мне отнюдь не стало лучше, когда Кенджи потыкал меня в плечо, заставив очнуться, и сказал:

– Я уже это говорил и снова повторю: у вас очень странные отношения.

– Ничего подобного, – огрызаюсь я.

– Странные, – отрезает Кенджи и отступает, оставляя меня стоять одну на пустой улице.

На ходу он приподнимает воображаемую шляпу. Я швыряю в него тенниской. И, естественно, промахиваюсь: Кенджи ловит мою тапочку и ждет в десяти шагах, пока я к нему доковыляю. Не нужно оборачиваться, чтобы представить усмешки на лицах солдат, следующих за нами на некотором расстоянии. Не сомневаюсь – мое назначение на пост главнокомандующего все считают нелепой шуткой. Да и почему бы им так не считать?

Прошло две недели, а я все как потерянная.

Полупарализованная.

Я не горжусь своим неумением собраться, не горжусь тем, что на поверку я оказалась не настолько умной и проницательной, чтобы править миром. Я не горжусь, что в минуты слабости, глядя на свой план работы на день, я с невольным восхищением представляю, насколько же организованным был покойный Андерсон. Каким образованным, каким на редкость одаренным…

Я не горжусь, что я об этом думаю или что в тихие утренние часы лежу без сна рядом с сыном Андерсона, измученная переживаниями, и почти мечтаю, чтобы Андерсон воскрес и снова взвалил на себя бремя, которое я украла с его плеч.

И все время одна мысль, одна неотступная мысль не дает мне покоя.

Может быть, я совершила ошибку…

– Алло, алло! Земля вызывает принцессу!

Я растерянно поднимаю взгляд. Что-то меня сегодня то и дело уносит в задумчивость.

– Ты что-то сказал?

Кенджи качает головой и подает мне мою тенниску. Пока я надеваю ее, Кенджи говорит:

– Ты вытащила меня на прогулку в такой мерзкий холод, чтобы игнорировать?

Я приподнимаю бровь. Он выжидательно поднимает обе свои.

– Колись, в чем дело, Джей! Это, – он показывает на мое лицо, – не может быть от странностей Касла с утра пораньше. – Он наклоняет голову набок, и я вижу искреннее беспокойство в его глазах: – Что случилось?

Я выдыхаю, и от этого тело словно съеживается.

Вы должны поговорить с мистером Уорнером. Он все объяснит.

Но Уорнер отнюдь не славится общительностью. Он не умеет поддержать светскую беседу, не любит говорить о себе, не привык откровенничать. Я знаю, он меня любит – я чувствую это при каждой нашей встрече, он глубоко неравнодушен ко мне, – но все равно Уорнер открывается очень скупо. Он как запертый сейф, к которому я лишь изредка получаю доступ, и я часто гадаю, сколько же мне еще предстоит о нем узнать. Порой это меня пугает.

– Не знаю, – говорю я наконец. – Я здорово устала, и мысли одолели…

– Трудная ночка?

Я поднимаю взгляд на Кенджи, заслоняясь ладонью от негреющего солнца.

– Знаешь, я уже забыла, что такое нормальный сон, – признаюсь я. – Я встаю в четыре утра, но до сих пор не одолела почту даже за прошлую неделю. Это же ненормально?

Кенджи косится на меня с нескрываемым удивлением.

– Необходимо ежедневно визировать массу всякой всячины, причем даже не какие-то серьезные вопросы, а ерунду вроде… – я достаю из кармана скомканный лист и трясу им, тыча куда-то в небо, – «четыреста восемнадцатый сектор хочет прибавить ко времени обеда своих солдат еще три минуты», и без моего одобрения они не могут это сделать. Три минуты! Да кому есть дело до трех минут?

Кенджи, пряча улыбку, сует руки в карманы.

– И так каждый день, с утра до вечера, и все равно я ничего не успеваю! Я-то думала – займусь важными делами, объединю сектора, добьюсь заключения мира, а вместо этого целыми днями прячусь от Делалье, который вырастает передо мной как из-под земли, потому что ему каждые пять минут нужна моя подпись. И это еще только переписка!

Разогнавшись, я признаюсь во всем том, чего никогда не скажу Уорнеру, боясь его разочаровать. Мне становится легче, но в душе шевельнулось опасение: а вдруг я не должна в этом признаваться даже Кенджи?

Я замолчала, ожидая реакции. Кенджи слушает, не глядя на меня. Голова чуть наклонена в сторону, губы вот-вот дрогнут в улыбке. Спустя пару секунд он уточняет:

– Это все?

Отрицательно мотаю головой, испытывая облегчение и благодарность от того, что можно продолжать жаловаться.

– Приходится постоянно делать записи в журнале. Я пишу отчеты, читаю отчеты, подаю отчеты. В Северной Америке еще пятьсот пятьдесят четыре сектора, Кенджи, пятьсот пятьдесят четыре! – Смотрю на него в упор. – Каждый день я должна читать по пятьсот пятьдесят четыре отчета!

Кенджи невозмутимо смотрит на меня.

– Пятьсот! Пятьдесят! Четыре!

Он складывает руки на груди.

– Десятистраничных отчета!

– Угу.

– Хочешь секрет? – спрашиваю я.

– Валяй.

– Это адская работа!

Кенджи хохочет, однако ничего не говорит.

– Ну, что думаешь? – не выдерживаю я.

Он ерошит мне волосы и говорит:

– Ох, Джей…

Я убираю голову из-под его ладони.

– И это все? Только охать можешь?

Кенджи пожимает плечами.

– Ну? – настаиваю я.

– Я и сам не знаю, – с легкой ухмылкой говорит он. – Ты думала, будет легко, что ли?

– Нет, – тихо отвечаю я. – Я только думала, что будет интереснее.

– В каком смысле?

– Ну, круче.

– Типа уничтожить целую шайку плохих парней? По-твоему, можно отличными бойцовскими навыками проложить себе путь в политику? Или достаточно убить Андерсона – и бац, мир во всем мире?

Не могу лгать Кенджи в лицо, поэтому лгу сквозь зубы, уставившись в бетон:

– Ничего подобного.

Кенджи вздыхает.

– Вот почему Касла одолевали дурные предчувствия. В «Омеге пойнт» все всегда делалось медленно и постепенно: мы выжидали подходящего момента, знали нашу силу и наши слабости. У нас уже много чего хорошего было, но Касл твердил – нельзя свергать главнокомандующего, пока мы не будем готовы встать во главе континента. Вот почему я не убил Андерсона, когда у меня была возможность, хотя он уже был полутрупом и оказался в двух шагах от меня… – Пауза. – Момент был неподходящий.

– Значит, ты считаешь, я совершила ошибку?

Кенджи отводит взгляд, но тут же снова смотрит на меня и невесело улыбается:

– Я считаю, что ты классная.

– Но думаешь, что я совершила ошибку?

Он картинно пожимает плечами.

– Я этого не говорю, просто тебе нужно подучиться. Психушка не подготовила тебя к такой работенке.

Я прищуриваюсь. Кенджи смеется.

– Слушай, ты отлично ладишь с людьми, ты умеешь говорить, но на этом посту всегда будет море бумажек – и тонны дерьма. Много притворства, подхалимства. Ну, вот чем мы сейчас заняты? Стараемся не допустить войны, верно? Хотим взять власть, не спровоцировав полной анархии? Пытаемся не ввязаться в войну вот прямо сейчас, согласна?

Я не сразу отвечаю, и он легонько толкает меня в плечо.

– Ты согласна? – повторяет он. – Разве не это наша цель – всеми силами удерживать мир, попробовать дипломатические подходы, прежде чем все взорвется к чертям?

– Да-да, – поспешно соглашаюсь я. – Конечно, предотвратить войну, избегать случайных жертв, играть по правилам…

– Ну, вот и ладно, – Кенджи снова отворачивается. – Нужно держаться, Джей. Если ты начнешь распускаться, Оздоровление тебя живьем сожрет. Этого они и хотят – наверное, даже ждут, когда ты начнешь сама себя грызть. Не дай им этого увидеть, не показывай слабины.

Я внимательно смотрю на него, вдруг очень испугавшись. Он обнимает меня за плечи.

– Нельзя психовать из-за ерунды вроде отчетов. На тебя сейчас смотрят и ждут, что будет. Мы либо начнем войну с другими секторами – да со всем миром! – либо хладнокровно вступим в переговоры. Ты должна быть непрошибаемой. Спокойной, как камень.

Я не знаю, что ему ответить. Кенджи прав. Происходящее настолько превосходит мое понимание, что я даже не знаю, с чего начинать. Я школу не закончила, а тут от меня требуют показывать знание международных отношений на уровне взрослого образованного человека!

Уорнера специально готовили к этой роли. Все, что он делает, чем живет и дышит…

Из него растили будущего лидера.

А я?!

Во что я ввязалась, черт побери?

Кем я себя возомнила, чтобы управлять континентом? Как я позволила себе поверить, что врожденная сверхъестественная способность убивать простым прикосновением автоматически даст мне исчерпывающее понимание политической науки?

Я с силой сжимаю кулаки, и —

боль, новая боль,

когда ногти впиваются глубоко в ладонь.

Интересно, как я представляла себе управление миром? Неужели я действительно полагала это простым делом? Надеялась, что смогу контролировать изменения общественного строя из спальни моего бойфренда?

Я только начинаю осознавать масштабы этой тончайшей паутины из людей, постов и власти. Я сказала, что готова к такой задаче – я, семнадцатилетнее ничтожество с микроскопическим жизненным опытом! И теперь, в одночасье, обязана соответствовать, хотя понятия не имею, что делаю.

А если я не удержу в своих руках тысячи этих ниточек-отношений? Если я не стану притворяться, покажу, что у меня лишь отдаленное представление о том, как править континентом? Остальной мир уничтожит меня в мгновение ока.

Иногда мне уже не верится, что я выберусь живой из этой заварухи.

Уорнер

– Как Джеймс?

Я первый нарушаю молчание. Странное ощущение. Новое для меня.

Кент кивает в ответ, глядя на свои стиснутые пальцы. Мы на крыше, вокруг бетон и холод. Сюда я иногда выхожу побыть в одиночестве. Отсюда сектор видно как на ладони: океан вдали, гражданские, как игрушечные солдатики, ходят туда-сюда. Солнце медленно, лениво выглянуло наконец в середине дня.

– Хорошо, – отвечает Кент напряженным голосом. На нем только футболка, но обжигающий холод ему словно и не мешает. – Можно сказать, образцово. Он молодец, хорошо держится.

Я киваю. Кент поднимает глаза, и у него вырывается короткий нервный смех. Он отводит взгляд.

– Ну, не сумасшествие? – говорит он. – Может, мы оба рехнулись?

Мы умолкаем на минуту. Ветер свистит громче, чем раньше.

– Не знаю, – отвечаю я наконец.

Кент ударяет кулаком по колену и шумно сопит.

– Знаешь, я тебе этого не говорил, – начинает он, глядя куда-то мимо меня. – В ту ночь… Я хочу, чтобы ты знал – для меня многое значит то, что ты тогда сказал.

Я, прищурившись, смотрю вдаль.

Сложно извиняться за попытку кого-то убить, но я попробовал. Я сказал, что понимаю Кента – его боль, гнев, его поступки, – и добавил, что, несмотря на давление нашего папаши, он вырос гораздо лучшим человеком, чем я.

– Я говорил искренне, – отзываюсь я.

Кент постукивает по губам сжатым кулаком. Кашлянув, он хрипло говорит:

– Мне жаль. Все пошло наперекосяк, буквально все. Такой бардак…

– Да, – соглашаюсь я.

– И что нам теперь делать? – он наконец поворачивает ко мне голову, но я не готов посмотреть ему в глаза. – Как… исправлять? Мы сможем это исправить? Не слишком ли все далеко зашло?

Я провожу рукой по ежику на голове.

– Не знаю, – очень тихо отвечаю я. – Но мне бы хотелось.

– Да?

Я киваю. Кент, сидя рядом, кивает несколько раз.

– Я еще не готов сказать Джеймсу…

– Да? – удивляюсь я.

– Не из-за тебя, – быстро говорит он. – Я не о тебе волнуюсь. Просто, чтобы объяснить, придется лезть в дебри. Я не знаю, как сказать Джеймсу, что его отец был чудовищем… Я вообще считаю, ему не нужно об этом знать.

Я поворачиваюсь к Кенту:

– Джеймс не знает? Ничего?!

Кент качает головой.

– Он был совсем мал, когда умерла наша мама, и я всегда старался держать его подальше, когда рядом обретался отец. Я ему сказал, что родители погибли в авиакатастрофе.

– Впечатляет, – слышу я свой голос. – Весьма великодушно с твоей стороны.

Кент продолжает треснувшим голосом:

– Господи, ну почему я так расстроен его смертью? Почему мне не все равно?

– Та же проблема, – качаю я головой.

– Да?!

Киваю. Кент прячет лицо в ладони.

– Он все так испортил…

Кент дважды всхлипывает – две резкие попытки сдержать эмоции. И все равно я завидую его природной открытости. Вытащив носовой платок из внутреннего кармана куртки, протягиваю его Кенту.

– Спасибо, – с трудом говорит он.

Я снова киваю.

– А… что с твоими волосами?

Я настолько не ожидал этого вопроса, что едва не вздрогнул. Я думаю рассказать Кенту все от начала до конца, но мне не хочется, чтобы он спрашивал, зачем я вообще подпустил Кенджи к своим волосам, и тогда мне придется объяснять, что Джульетта очень просила подружиться с этим идиотом. По-моему, о ней нам пока говорить не стоит. Поэтому я коротко отвечаю:

– Маленькая неприятность.

Кент приподнимает брови и смеется:

– Понятно.

Я с удивлением смотрю на него.

– Все нормально, кстати, – говорит он.

– Ты о чем?

Кент уже сидит прямее, подставив лицо солнцу. Я впервые замечаю в нем черты моего отца – и мои.

– О вас с Джульеттой, – отвечает Кент.

Я застываю на месте.

Он смотрит на меня:

– Да правда же, все нормально.

– Не уверен, что мне было бы нормально, окажись я на твоем месте, – вырывается у меня.

Кент улыбается, но улыбка выходит печальной.

– Ближе к концу я вел себя с ней отвратительно, – признается он. – Ну и получил, что заслужил. Но дело не в ней… – он смотрит на меня краешком глаза. – Я уже давно был на грани. Я был несчастен и жил в огромном стрессе… – он пожимает плечами и отворачивается. – А открытие, что ты мой брат, едва меня не доконало.

Ошеломленно моргаю.

– Да, – смеется Кент, качая головой. – Теперь это кажется глупостью, но тогда… Я, видишь ли, считал тебя социопатом и боялся, что, узнав о нашем родстве, ты попытаешься меня прикончить.

Он нерешительно поглядывает на меня. Ждет. С некоторым запозданием я понимаю, опять-таки с удивлением, что Кент ждет от меня возражений.

Но я вполне понимаю его опасения.

– Ну, я же попытался один раз тебя убить.

Глаза Кента округляются:

– Вот об этом говорить еще рано. Это пока не смешно.

Отвожу взгляд.

– Я и не пытаюсь острить.

Чувствую на себе взгляд Кента – изучающий, пытливый. Наверное, гадает о скрытом смысле моих слов. Или прикидывает, что я за птица. Или то и другое сразу, не знаю. Мне трудно угадать, о чем он думает. Надо же, обладать уникальной способностью считывать чужие эмоции – но только не у Кента! Рядом с ним я чувствую себя не в своей тарелке – будто я вдруг ослеп.

Наконец он вздыхает.

Я словно случайно прошел какое-то испытание.

– Ладно, – говорит он как-то нерешительно. – Я был уверен, что рано или поздно ты меня достанешь, и думал только об одном: не станет меня – Джеймс тоже не выживет. Я ведь весь его мир, понимаешь? Убьешь меня – убьешь и его. – Он смотрит на свои руки. – Я перестал спать по ночам, не ел. Я сходил с ума. Я не мог справиться с собой, с ситуацией, а ты, можно сказать, жил с нами… А Джульетта… Я… – он вздыхает, громко и долго. Прерывисто. – Я повел себя как сволочь. Я все свалил на нее, винил ее во всем. За то, что ушла, когда она была единственной, в ком я был уверен. Это моя вина, мой личный «багаж». Мне еще многое предстоит обдумать… – говорит он наконец. – У меня, видишь ли, проблемы с теми, кто меня бросает.

Некоторое время я не знал, что сказать. Я никогда не считал, что Кент склонен к сложной мыслительной деятельности. Мой дар чувствовать чужие эмоции и его умение скрывать свои сверхъестественные способности сделали из нас странную парочку. Меня всегда подводили к мысли, что он бесчувственный, как деревяшка, а Кент, оказывается, куда более сведущ в чувствах, чем я думал. И красноречив.

Странно видеть человека с родственной тебе ДНК, который так свободно говорит и безбоязненно признается в своих страхах и недостатках. Это как смотреть на солнце: вскоре приходится отвести взгляд.

– Я понимаю, – только и могу выдавить я.

Кент кашляет и подытоживает:

– Ну вот, я это к тому, что Джульетта была права. Под конец мы уже отдалились друг от друга. Все это, – он водит рукой между нами, – заставило меня многое понять. Она была права. Я всегда так отчаянно чего-то хотел – любви, привязанности или чего-то еще, не знаю, – он качает головой. – Наверное, мне просто хотелось верить, что между нами есть то, чего не было. Обстановка тогда была иной… Да я и был другим человеком. Но теперь я уяснил, что для меня главное.

Я вопросительно смотрю на него.

– Моя семья, – говорит Кент, встретившись со мной взглядом. – Это все, что меня волнует.

Джульетта

Мы не спеша возвращаемся на базу.

Я не горю желанием искать Уорнера для непростого и наверняка напряженного разговора, поэтому не тороплюсь. Я пробираюсь через оставшиеся с войны развалины, выбираю тропы между серыми обломками бараков, когда ничейная территория и закопченные остатки того, что там находилось, остаются позади. Я всегда страшно жалею, когда прогулка подходит к концу: меня одолевает болезненная ностальгия по одинаковым домикам с белым штакетником, заколоченным теперь магазинам и заброшенным банкам на улицах этой загубленной земли. Вот бы вернуть сюда жизнь!

Глубоко дышу, радуясь ледяному чистому воздуху, обжигающему легкие. Ветер крутится рядом, тянет, толкает, танцует со мной, путает волосы, и я иду против ветра, забываюсь в нем, открываю рот, чтобы надышаться. Я уже готова заулыбаться, когда Кенджи сумрачно смотрит на меня, и я сжимаю губы, извиняясь взглядом.

Мое неискреннее извинение мало его устраивает. Я заставляю Кенджи спуститься со мной к океану – моя любимая часть прогулки. Кенджи, напротив, это просто ненавидит, и с ним вполне согласны его сапоги, один из которых застревает в липкой грязи, покрывающей когда-то чистый песок.

– Ну чего смотреть на эту лужу мочи!

– Неправда, – возражаю я. – Касл говорит, что воды там определенно больше, чем мочи.

Кенджи лишь сердито смотрит на меня.

Он ворчит себе под нос, жалуясь, что его сапоги промокли, когда мы возвращаемся на дорогу. Я беспечно не обращаю внимания на его бурчание, твердо решив насладиться последними спокойными минутами, потому что это единственное время, которое я могу потратить на себя. Я медлю, оглядываясь на потрескавшиеся тротуары и провалившиеся крыши, вспоминая – иногда успешно – время, когда все было не так безнадежно.

– Слушай, а ты скучаешь по прежней жизни? – спрашиваю я Кенджи. – По тому, как все было раньше?

Кенджи стоит на одной ноге, счищая грязь с кожаного сапога. Он поднимает на меня взгляд.

– Не знаю, что, по-твоему, ты там помнишь, Джей, но прежняя жизнь была ненамного лучше теперешней.

– Ты о чем? – уточняю я, прислонившись к шесту старого уличного знака.

– Нет, это ты о чем? – возражает он. – Как ты можешь тосковать по прошлому? Ты же ненавидела жить с родителями! Сама говорила – они были отвратительные люди!

– Были, – я отворачиваюсь. – И увидеть я успела немного. Но кое-какие приятные моменты – до того, как Оздоровление захватило власть, – я помню. Наверное, мне не хватает дорогих сердцу мелочей… – Я оглядываюсь на Кенджи и улыбаюсь. – Понимаешь?

Он приподнимает бровь.

– Ну, вот звука тележки мороженщика в разгар дня или почтальона, разносившего почту по домам. Вечерами я сидела у окна и смотрела, как люди возвращаются домой с работы… – Я опускаю взгляд, вспоминая. – Хорошее было время…

– Хм.

– Ты не согласен?

Кенджи невесело улыбается, пока разглядывает свой сапог.

– Не знаю, Джей. В мой район мороженщики не забредали. Я помню мир усталым, расистским и нестабильным до чертиков, вполне созревшим для насильственного переворота и установления паршивого режима. Мы уже были разобщены, бери нас голыми руками… – Он длинно выдыхает и продолжает: – В восемь лет я сбежал из приюта и мало что помню о милых вещах, которые ты тут расписываешь.

Лишь через секунду ко мне возвращается дар речи:

– Ты жил в приюте?!

Кенджи коротко, безрадостно смеется.

– Ага. Около года болтался на улицах, проехал автостопом через всю страну – секторов тогда еще не было, а потом меня нашел Касл.

– Что?! – напрягаюсь я. – Почему ты молчал? За все время и словом не обмолвился…

Он пожимает плечами.

– А ты вообще знал своих родителей?

Кенджи кивает, не глядя на меня.

Я чувствую, как кровь холодеет в жилах.

– И что с ними сталось?

– Неважно.

– Еще как важно, – возражаю я, трогая его за локоть. – Кенджи!

– Это неважно, – упрямо повторяет он, отстраняясь. – У каждого свои проблемы и свое прошлое. К чему ворошить?

– Речь вовсе не о прошлом, – говорю я. – Я хочу знать. Твоя жизнь – тогда и теперь – мне небезразлична. – И снова я вспоминаю о Касле и его настойчивых уверениях, что мне нужно больше узнать о прошлом Уорнера.

Мне нужно больше узнать о людях, которые мне дороги.

Кенджи наконец улыбается, но от этого у него делается усталый вид. Взбежав по растрескавшейся каменной лестнице бывшей библиотеки, он садится на холодный бетон. Наша охрана ожидает рядом, не показываясь, однако, на глаза.

Кенджи приглашающе хлопает по ступеньке рядом с собой. Я осторожно поднимаюсь по лестнице и усаживаюсь рядом. Мы смотрим на бывший перекресток, старые светофоры и клубки оборванных проводов на тротуарах.

– Ты же знаешь, что я японец?

Я киваю.

– Ну вот. Когда я рос, люди не привыкли видеть здесь такие лица, как у меня. Мои родители родились не здесь, они говорили по-японски и на ломаном английском. Это многим не нравилось. Жили мы в разношерстном районе, с невежественными соседями… Примерно в это время Оздоровление начало свою кампанию, обещая стереть разницу культур, языков и религий, а заодно и все остальное. Межрасовые конфликты случались тогда каждый день. По континенту прокатилась волна насилия – массовые драки в цветных кварталах, убийства на почве расовой ненависти. Если ты не того цвета и оказался не в том месте и не в то время… – Кенджи выставляет палец и делает воображаемый выстрел, – пиши пропало. Азиатским общинам досталось меньше, чем, скажем, черным: негритянские районы хлебнули по полной: спроси у Касла, он такое расскажет, что волосы дыбом встанут. Для нашей семьи проблемы начинались, только если мы куда-то выбирались все вместе: тогда местные начинали обзывать нас. Помнится, мама очень не любила выходить из дома…

Я напрягаюсь. Кенджи лишь жмет плечами.

– Отец, ну, ты понимаешь, не мог смолчать, когда говорили злые глупости о его семье. Он выходил из себя. Это с ним бывало нечасто, но уж если начиналось, то заканчивалось скандалом. Редко когда мирно расходились. Это не казалось прямо вот очень страшным, но мама умоляла отца не связываться, а он не мог. Я его не виню, – лицо Кенджи словно темнеет. – И однажды это плохо кончилось. Тогда все ходили с оружием, помнишь? Гражданские – и с оружием! Сейчас, при Оздоровлении, такого и представить нельзя, но тогда каждый был сам за себя. – Он помолчал: – Отец тоже купил пистолет. Сказал, на всякий случай, для самозащиты. И когда раздалась очередная ругань в нашу сторону, папа чересчур расхрабрился… и его застрелили из его же пистолета. А мама получила пулю, пытаясь прекратить скандал. Мне было семь лет.

– Ты тоже там был? – ахаю я.

Кенджи кивает.

– Видел все с начала до конца.

Я зажимаю рот обеими руками. Глаза щиплет от слез.

– Я никому не рассказывал. – Кенджи морщит лоб. – Даже Каслу.

– Как? – Я опускаю руки. – Почему?!

– Не знаю, – тихо говорит он, глядя куда-то вдаль. – Сперва все было еще слишком свежо. Слишком реально. Он пробовал расспрашивать, но я отрезал, что не хочу об этом говорить. Никогда. – Кенджи косится на меня. – Больше он не лез с вопросами.

Я смотрю на него, не находя слов. Кенджи отводит взгляд, говоря будто сам с собой:

– Так странно все это говорить… – Вдруг он всхлипывает, вскакивает на ноги и отворачивается, чтобы я не видела его лица. Я слышу, как он дважды резко втягивает воздух, а затем сует руки в карманы и говорит: – Похоже, из всех нас только у меня не было проблем с отцом. Я его любил до беспамятства.

Из головы не идет услышанное от Кенджи: сколько же мне еще предстоит узнать о нем, об Уорнере, обо всех, кого я считаю друзьями… Из задумчивости меня выводит голос Уинстона.

– Мы еще не все комнаты распределили, но получается неплохо, по спальням даже немного опережаем график, – говорит он. – С восточным крылом Уорнер уложился в рекордные сроки, переезжать можем хоть завтра.

Раздаются короткие аплодисменты. Кто-то одобрительно улюлюкает. Мы идем по нашему новому центру управления. Главные помещения еще не закончены, поэтому в основном мы смотрим на гулкий пыльный беспорядок, но мне понравится прогресс. Нашему отряду очень нужны спальни, больше туалетов, столов, студий – и настоящий штаб. Надеюсь, это станет началом нового мира, где я буду Верховным главнокомандующим (с ума сойти!).

А пока события, которые мы готовим, а я контролирую, еще только разворачиваются. Мы не будем объявлять войну другим секторам, пока не разберемся, какие командиры могут стать нашими союзниками. А на это опять-таки нужно время.

«Мир разрушали не за ночь, стало быть, и спасать его нужно не наспех», – часто повторяет Касл, и я считаю, он прав. Прогресс любит продуманные решения, да и отсутствие дипломатии для нас смерти подобно. Нам было бы куда легче, не будь мы единственными, кто ждет перемен. Нужно заключать союзы.

Утренний разговор с Каслом выбил меня из колеи – я уже не знаю, что у меня на душе и на что я надеюсь. Но я знаю, что несмотря на впечатление, которое произвожу на гражданских, я не хочу из одной войны бросаться в другую. Не хочу убивать всех, кто встанет у меня на пути. Люди Сектора 45 доверили мне судьбы своих близких – детей и супругов, ставших моими солдатами, – и я не хочу зря рисковать их жизнями. Я надеюсь постепенно разобраться. Я надеюсь, что у нас есть шанс, пусть и ничтожный, рассматривать это полусотрудничество соседних секторов и пяти верховных командующих как надежду на будущее. Вот только сможем ли мы объединиться без кровопролития?

– Это смешно и наивно, – говорит Кенджи.

Невольно оглядываюсь. Он спорит с Ианом Санчесом, долговязым тощим парнем, немного высокомерным, но с золотым сердцем. Среди нас только у Иана нет сверхспособностей, но для нас это неважно.

Иан подпирает стенку, скрестив руки на груди и глядя в потолок.

– Мне нет дела, что ты там думаешь…

– А мне есть, – перебивает Касл. – Мне интересно мнение Кенджи.

– Но…

– И твое тоже, Иан, – сразу добавляет Касл. – Но нельзя не признать, что как раз в этом вопросе Кенджи прав: нужно ко всему подходить с величайшей осторожностью. Мы не знаем, что случится завтра-послезавтра.

Иан раздраженно выдыхает:

– Я не об этом говорил! Я просто не понимаю, зачем нам столько места! Какая в этом необходимость?

– Подожди, а какая в этом проблема? – оглядываюсь я вокруг. – Чем тебе не нравится новое помещение?

Лили обнимает Иана за плечи.

– Иану просто грустно, – с улыбкой говорит она, – что больше не будет пижамных вечеринок.

– Что? – хмурюсь я.

Кенджи хохочет. Иан морщится.

– Я считаю, нам и так неплохо, – упрямо говорит он. – Зачем сюда переезжать? – он обводит раскинутыми руками огромное помещение. – Только искушать судьбу. Или вы забыли, что произошло, когда мы в прошлый раз оборудовали гигантский схрон?

Я замечаю, как Касл вздрагивает. По-моему, дернулись вообще все присутствующие.

Разрушенный «Омега пойнт», стертый бомбардировкой с лица земли… Десятилетия работы уничтожены за несколько минут.

– Такого больше не будет, – внушительно говорю я. – Кроме того, мы защищены лучше, чем тогда. У нас теперь есть целая армия. Здесь безопаснее, чем где бы то ни было.

Мои слова тут же встречают дружной поддержкой, но на душе неспокойно – ведь сказанное мной лишь полуправда. У меня нет способа узнать, что с нами будет и надолго ли мы здесь, но я точно знаю – нам необходимо больше места. Надо устроить магазин, пока никто не перекрыл снабжение: санкций от других континентов и их лидеров еще не последовало. Стало быть, надо отстраиваться, пока есть возможность.

Но все же…

Такой огромный зал – и только для нашей работы!

Это целиком заслуга Уорнера.

Он освободил целый этаж – верхний, пятнадцатый – для штаб-квартиры Сектора 45. Перераспределение целого этажа людей, мебели и оборудования по другим отделам требует немалых усилий, но Уорнер справился. Теперь пятнадцатый этаж переделан специально под нас.

Здесь в нашем распоряжении будут новейшие технологии, которые не только дадут нам возможность проводить любые исследования и осуществлять необходимый мониторинг, но и позволят Уинстону и Алие создавать любые новые приборы, гаджеты и форменную одежду, какие только могут понадобиться. Хотя в Секторе 45 есть медицинское крыло, нам нужна лаборатория для Сони и Сары: там сестры будут и дальше создавать антидоты и сыворотки, которые когда-нибудь, возможно, спасут нам жизнь.

Я уже хотела напомнить об этом, но в комнату вошел Делалье.

– Мадам Верховная… – обращается он ко мне с легким вежливым поклоном.

Все оборачиваются.

– Да, лейтенант?

В его голосе я различаю дрожь:

– К вам посетитель, мэм. Он просит десять минут вашего времени.

– Посетитель? – я инстинктивно смотрю на Кенджи, но тот находится в таком же замешательстве, что и я.

– Да, мэм, – подтверждает Делалье. – Он ждет внизу, в главной приемной.

– Что за посетитель? – нервно спрашиваю я. – Откуда взялся?

– Хайдер Ибрагим, сын Верховного командующего Азии.

Меня охватывает нехорошее предчувствие. По-моему, мне не удается скрыть страх, когда я переспрашиваю:

– Сын Верховного командующего Азии? Чем он объясняет свой визит?

Делалье качает головой:

– Я с сожалением вынужден сказать, что он отказался отвечать на любые вопросы, мэм.

У меня все плывет перед глазами – и я сразу вспоминаю тревогу Касла по поводу Океании. Страх в его глазах, который я видела утром. Вопросы, на которые он отказался отвечать.

– Что ему ответить, мэм? – напоминает о себе Делалье.

Я чувствую, как сердце куда-то взмывает, и зажмуриваюсь. Ты главнокомандующая, говорю я себе. Веди себя соответственно.

– Мэм?

– Передайте ему, что я сейчас спу…

– Мисс Феррарс, – резкий голос Касла копьем пронзает туман в моей голове.

Я смотрю в ту сторону, откуда раздался голос.

– Мисс Феррарс, – повторяет он, предупреждающе глядя на меня. – Возможно, вам стоит подождать.

– Подождать? Чего подождать?

– Отложить встречу, пока не подойдет мистер Уорнер.

Замешательство сменяется гневом.

– Я ценю вашу заботу, Касл, но я справлюсь сама, спасибо.

– Мисс Феррарс, умоляю вас передумать! – настойчиво говорит он. – Вы должны понимать – это не мелочь! Визит сына Верховного командующего может означать очень многое…

– Как я уже сказала, спасибо за заботу, – отрезаю я.

Щеки горят. По-моему, Касл в меня не верит и даже не пытается поддержать. Я уже не знаю, могу я ему доверять или нет. Какой союзник станет указывать на мою неопытность в присутствии подчиненных? Сдерживая огромное желание перейти на крик, я цежу:

– Уверяю вас, все будет нормально. – И, обращаясь к Делалье, добавляю: – Лейтенант, пожалуйста, передайте посетителю, что я спущусь через минуту.

– Да, мэм, – вежливо кивнув, Делалье уходит.

К сожалению, моя бравада вышла за дверь вместе с ним. Игнорируя Касла, я оглядываю комнату, высматривая Кенджи. Несмотря на хвастовство, я не хочу идти на эту встречу одна, а Кенджи хорошо меня знает.

– Я здесь, – он мгновенно пересекает комнату и оказывается рядом.

– Пойдем со мной, а? – шепчу я и тяну его за рукав, как ребенок.

Кенджи смеется:

– Я буду там, где скажешь, детка.

Уорнер

Я боюсь утонуть в океане собственного молчания.

Под мерный шум в ушах, сопровождающий тишину, на меня двинулись в атаку собственные мысли. Должно быть, я слишком много думаю – гораздо больше, чем надо. Я почти не преувеличу, сказав, что целью жизни для меня теперь стало обогнать мысли и воспоминания. Поэтому мне нельзя сидеть на месте.

Раньше, когда мне требовалось переключиться, я спускался под землю – меня отлично успокаивали имитационные камеры и программы, созданные для подготовки солдат к бою. Но из-за строительного хаоса на подземные этажи мы недавно перевели солдат, и я лишился отдушины. Теперь у меня нет выбора – только наверх.

Вхожу в ангар быстрой, энергичной походкой – шаги частым эхом отдаются в огромном пространстве. Почти безотчетно я направляюсь к армейским вертолетам, стоящим в правом дальнем углу. При виде меня солдаты буквально отскакивают с дороги и с растерянностью в глазах отдают мне честь. Коротко киваю в их сторону, ничего не объяснив, и забираюсь на место пилота. Надев наушники, тихо говорю в рацию, оповестив наших воздушных диспетчеров о своем намерении полетать, и пристегиваюсь.

Сканер сетчатки автоматически меня идентифицирует. Покончив с предполетной проверкой, включаю мотор. Оглушительный рев ощущается даже сквозь звукопоглощающие наушники. Напряжение начинает отпускать.

Скоро я буду в воздухе.

Отец научил меня стрелять из пистолета, когда мне было девять лет. Когда мне было десять, он глубоко полоснул мне ножом по икре и показал, как зашивать себе раны. В одиннадцать он сломал мне руку и бросил в чаще леса на две недели. В двенадцать меня научили собирать и обезвреживать бомбы. Управлять самолетом отец меня выучил, когда мне исполнилось тринадцать.

Он никогда не учил меня ездить на велосипеде. Этому я научился сам.

С высоты несколько тысяч футов Сектор 45 кажется недособранной головоломкой. Расстояние делает мир маленьким и несложным – пилюлей, которую легко проглотить. Но я знаю, что это обман. Только здесь, над облаками, я начинаю понимать Икара: меня тоже тянет подлететь поближе к солнцу, и лишь моя неспособность к нецелесообразным поступкам привязывает меня к земле. Я глубоко вздыхаю, успокаиваюсь и возвращаюсь к работе.

Я вылетел на свою воздушную прогулку немного раньше обычного, поэтому вид внизу отличается от привычного. Обычно я летаю ближе к вечеру, следя за гражданскими, которые выходят с работы и обменивают доллары на товары в местных центрах снабжения. Обычно после этого они спешат в свои бараки, сгорбившись под тяжестью покупок (самых необходимых) и унылого сознания, что завтра все повторится. Сейчас гражданские еще на работе – земля свободна от своих рабочих муравьев. На расстоянии пейзаж причудлив и красив – огромный синий океан притягивает взгляд.

Эту странную безрадостную реальность помогал создавать мой отец.

Зажмуриваюсь, стиснув рычаг. Что-то чересчур много выпало на сегодня.

Во-первых, обезоруживающее открытие, что душа у моего брата не менее сложна и несовершенна, чем моя.

Второе, и самое обидное: скорое прибытие моего прошлого, которое чем-то растревожено.

Я еще не говорил с Джульеттой о неминуемых гостях и, честно говоря, вообще не хочу заводить об этом речь. Я никогда не обсуждал с ней бо́льшую часть моей жизни, не рассказывал о друзьях детства и их родителях, об истории Оздоровления и своей в ней роли. Как-то не выбрал времени – нужный момент не подвернулся: Джульетта семнадцать дней как Верховный главнокомандующий, а наш роман всего на два дня старше.

И дел у нас обоих по горло.

Мы через многое прошли: сложности, отчуждение, смятение, недопонимание. Она мне долго не доверяла. Я понимаю, виноват в этом только я, но меня беспокоит, что моя былая низость вызывала у Джульетты рефлекторную привычку сомневаться во мне. Эта привычка уже стала как хорошо развитая мышца, а если открыть ей иные подробности моей постыдной жизни, это только осложнит наши отношения, которые я отчаянно желаю сохранить. Защитить.

Так с чего же начать?

Когда мне исполнилось шестнадцать, наши родители, лидеры континентов, решили, что мы, их отпрыски, должны по очереди пострелять друг в друга. Не убивать, а только вывести из строя. Они хотели, чтобы мы на собственной шкуре узнали, что такое пулевое ранение, и прочувствовали, каково оправляться от ран, а главное, чтобы усвоили – даже друзья в один прекрасный день могут стать нашими противниками.

Непроизвольно на моем лице появляется невеселая улыбка.

Полагаю, это был ценный урок – в конце концов, мой отец сейчас лежит в могиле, а его старым друзьям наплевать. Но стрелять меня учил он, опытный снайпер, и я ежедневно тренировался уже пять лет, на два года дольше остальных, поэтому я был быстрее, резче и жестче своих сверстников. Я не колебался. Я перестрелял всех приятелей, прежде чем они успели достать оружие.

В тот день я впервые почувствовал, что отец гордится мною. Я долго и безуспешно старался заслужить его одобрение – и наконец смог: папа посмотрел на меня так, как я всегда мечтал, будто я ему дорог, словно он узнает во мне себя. Осознав это, я метнулся в лес, где меня вырвало в кусты.

Свою пулю я получил только однажды.

От этого воспоминания мне до сих пор стыдно, но я не жалею. Заслужил. За то, что не понял ее, за то, что плохо с ней обращался, за то, что растерялся. Но я старался стать другим человеком – если не добрее, то хотя бы порядочнее! Я не хотел потерять любовь, которой научился дорожить.

Не хочу, чтобы Джульетта знала о моем прошлом.

Не хочу делиться с ней историями, которые мне самому отвратительны и соответственно окрасят впечатление обо мне. Не хочу, чтобы она знала, какое у меня было детство. Зачем ей знать, сколько раз отец заставлял меня смотреть, как он свежует убитых животных? У меня в ушах до сих пор звучат его крики – он бил меня ногами, если я осмеливался отвести взгляд. Я предпочитаю не помнить часы, которые просидел в наручниках в темной комнате, где звучала запись голосов женщин и детей, моливших о помощи. Это чтобы я вырос сильным, говорил отец. Это поможет мне выжить.

Однако такая жизнь с отцом заставляла меня желать ему смерти.

Я не хочу говорить Джульетте, что знал – отец изменяет матери, он ее давно бросил. Я хотел убить его, мечтал об этом, планировал, надеялся однажды свернуть ему шею с помощью тех самых приемов, которым он меня научил.

И всякий раз я терпел неудачу.

Потому что я слабак.

Я не тоскую по отцу. Я не скучаю по прежней жизни. Я не хочу, чтобы его друзья или воспоминания о нем лезли мне в душу. Но отчего-то его старые друзья не оставляют меня в покое.

Они явились за своим фунтом плоти, и я боюсь, что на этот раз – как всегда – мне придется расплатиться с ними моим сердцем.

Джульетта

Мы с Кенджи в комнате Уорнера (ставшей теперь и моей комнатой) стоим посреди шкафа, и я швыряю в Кенджи одежду, лихорадочно что-то выбирая.

– Может, это? – говорю я, отправляя в полет что-то блестящее. – Или это? – В Кенджи летит новый комок ткани.

– Ты что, вообще в одежде не разбираешься?

Я гневно оборачиваюсь:

– А когда мне было узнавать о тонкостях моды, Кенджи? Когда родители держали меня в изоляции или пока я гнила в психушке?

Он замолкает.

– Ну так что? Которое?

Он поднимает с пола вещи и хмурится:

– Предлагаешь выбрать между блестящим мини-платьем и пижамными штанами? Опять всем надо заниматься самому… Вряд ли что-то будет сочетаться с поношенными теннисками, из которых ты не вылезаешь.

– Ой, – осекаюсь я, взглянув на свои ноги. – Уорнер подбирал мне гардероб еще до личного знакомства… Ничего другого все равно нет – это висит с того дня, как меня привезли в Сектор 45.

– А почему не надеть тот костюм, который тебе шили Алия и Уинстон? – спрашивает Кенджи, приваливаясь к стенке шкафа.

Я качаю головой:

– Его еще не починили, и на нем пятна крови Андерсона. Кроме того, я тогда была другой. Я носила костюмы, закрывающие меня с ног до головы, чтобы защитить людей от моей кожи. Но сейчас-то я научилась управлять своей силой и умею ее отключать. Я умею быть… нормальной, – я пытаюсь улыбнуться, – и хочу одеться как обычный человек.

– Но ты не обычная!

– Знаю, – щеки заливает горячий румянец. – Но хочу выглядеть как все. Я никогда не жила как нормальный подросток, и почувствовать себя…

– Понял, – перебивает Кенджи и оглядывает меня с ног до головы. – Если на то пошло, как раз сейчас ты выглядишь обычным человеком. Нечего и менять, – он обводит в воздухе какие-то общие очертания моего тела.

На мне джинсы и розовый свитер, волосы собраны на макушке в хвост. Мне удобно и хорошо, но я чувствую себя неотесанной семнадцатилетней самозванкой.

– Но мне же полагается выглядеть лидером Северной Америки, – жалуюсь я. – Ты считаешь, ничего, если я так пойду? Вот Уорнер умеет с достоинством носить и костюмы, и неформальную одежду. Его вид сразу вызывает уважение…

– Где он, кстати? – встревает Кенджи. – Тебе, конечно, неприятно это слышать, но я согласен с Каслом: Уорнер должен присутствовать на встрече.

Я глубоко вздыхаю, стараясь успокоиться.

– Я в курсе, что Уорнер все знает, умеет и превосходит меня практически во всем. Его готовили для такой жизни. Андерсон прочил его в правители мира. В иной реальности он бы им и стал. Честное слово, я это прекрасно понимаю.

– Но?

– Но это не дело Уорнера, понятно? – сердито объясняю. – Это моя задача. Я не могу во всем полагаться на него. Я хочу попробовать сделать что-то сама, взять инициативу в свои руки.

Кенджи мои слова не убедили.

– Ну, не знаю, Джей. Может, как раз сейчас стоит на него опереться. Уорнер знает эту кухню получше нас с тобой, плюс подскажет, что надеть, – Кенджи пожимает плечами. – Я ведь в моде не знаток…

Я поднимаю с пола короткое блестящее платьице и осматриваю его.

Чуть больше двух недель назад я в одиночку справилась с сотней солдат, кулаком размозжила человеку горло. Я всадила две пули в голову Андерсона без малейших колебаний и сожалений. Но сейчас, стоя перед шкафом, полным одежды, я робею.

– Может, и вправду позвать Уорнера, – нерешительно протягиваю я.

– Да, – поддерживает Кенджи. – Хорошая идея.

Но я тут же передумываю.

– А хотя не надо, и так сойдет. Все в порядке, сама справлюсь. Подумаешь, важность! Наш ровесник, всего-то сын Верховного командующего Азии, не главнокомандующий же собственной персоной!

– Джей, в этих делах не бывает мелочей! Дети лидеров – как Уорнер. Они ведь в сущности наемники. Каждого готовят занять отцовское место…

– Нет, я должна сама, – поворачиваясь к зеркалу, я потуже затягиваю хвост. – Правильно?

Кенджи качает головой.

– Правильно! – энергично киваю я.

– Я считаю, ты это зря.

– Я и сама что-то могу, Кенджи, – огрызаюсь я. – Я не совсем уж пустое место.

Он вздыхает:

– Как скажешь, принцесса.

Уорнер

– Мистер Уорнер, пожалуйста! Мистер Уорнер! Не спешите…

Я останавливаюсь и разворачиваюсь всем корпусом. Касл бежит за мной по коридору, панически размахивая рукой. Смотрю на него в упор. В его взгляде непонятная мягкость.

– Чем могу служить?

– Где вы были? – с трудом выговаривает он, запыхавшись. – Я вас повсюду ищу!

Приподнимаю бровь, борясь с желанием сказать Каслу, что мое местонахождение его не касается.

– Сделал пару кругов на вертолете.

Касл хмурится:

– Разве вы обычно не позже летаете?

Я с трудом сдерживаю улыбку:

– Вы за мной следите?

– Давайте не будем играть в игры. Вы тоже за мной следите!

Я уже улыбаюсь:

– Да?

– Вы чересчур низкого мнения о моей разведке.

– Я не знаю, какого мнения о вас держаться, Касл.

Он хохочет:

– Господи, да вы превосходный лжец!

Отвожу взгляд.

– Что вы хотели?

– Он здесь! Он уже приехал, и она пошла к нему! Я пытался ее остановить, но она ничего не желает слушать…

В тревоге я поворачиваюсь к нему:

– Кто приехал?

Впервые в глазах Касла мелькнул настоящий гнев.

– Сейчас совершенно не время играть в простака, сынок. Хайдер Ибрагим в приемной! Джульетта пошла на встречу с ним одна, совершенно неподготовленная.

От шока я на мгновение теряю дар речи.

– Вы слышали, что я сказал? – почти орет Касл. – Она с ним беседует!

– Как? – только и выговариваю я, придя в себя. – Каким образом он оказался здесь? Он прибыл один?

– Мистер Уорнер, пожалуйста, послушайте! Вы должны с ней поговорить. Вы должны объясниться, и немедленно! – Он хватает меня за плечи. – Они же прилетят за…

Касла с силой отбрасывает назад.

Он вскрикивает, пытаясь удержать равновесие. Руки и ноги широко раскинуты, будто от порыва ветра. Он висит в этой невероятной позе в нескольких дюймах от пола и смотрит на меня, тяжело дыша. Немного отдышавшись, он опускается на пол.

– Мою же силу против меня использовать? – хрипит он. – Я ваш союзник!

– Никогда, – жестко отвечаю я, – не прикасайтесь ко мне, Касл. Следующего раза вы можете и не пережить.

Касл моргает. И тут я ощущаю – так явственно, словно прикасаюсь пальцами – его жалость. Она повсюду, омерзительная, удушающая…

– И не смейте меня жалеть, – добавляю я.

– Извините, – тихо говорит он. – Я не хотел вторгаться в ваше личное пространство. Но поймите же срочность дела: сперва странный ответ на приглашение, а теперь приезд Хайдера! Это только начало, – Касл продолжает шепотом: – Они мобилизуют силы…

– Вы все слишком усложняете, – отрывисто отвечаю я. – Хайдер приехал из-за меня. Рой верховных лидеров скоро слетится в Сорок пятый сектор из-за моего предательства, разве не ясно? – Покачав головой, я иду прочь. – Осиное гнездо разворошили, осам неуютно…

– Постойте, – настаивает Касл, – послушайте меня!

– Не морочьте себе голову, Касл, я с этим разберусь!

– Почему ты меня не слушаешь? – Касл буквально гонится за мной. – Они приехали забрать ее, сынок! Мы не можем этого допустить.

Я замираю и оборачиваюсь не сразу. Мои движения становятся медленными и точными.

– В смысле – забрать? Куда?

Касл не отвечает. Его лицо как-то сразу осунулось, и он уставился на меня со странным замешательством.

– У меня тысяча дел, – теряю я терпение, – поэтому буду крайне признателен, если вы перестанете тянуть время и объяснитесь без проволочек…

– Он тебе так и не сказал?

– Кто? Что?

– Отец твой. Он тебе так и не сказал… – Касл проводит рукой по лицу. Он кажется страшно старым, готовым рассыпаться в прах. – Господи, он тебе ничего не сказал…

– Да о чем, черт побери?!

– Правду, – роняет Касл, – о мисс Феррарс.

Мне вдруг становится трудно дышать от нахлынувшего страха.

Касл качает головой.

– Он так и не сказал тебе, откуда она на самом деле? Не рассказывал о ее родителях?

Джульетта

– Прекрати ерзать, Джей!

Мы в стеклянном лифте спускаемся в одну из главных приемных, и я никак не могу взять себя в руки. Закрыв глаза, твержу про себя: «Господи, я же вообще ничего не знаю! Куда я лезу? Мне ни за что не притвориться сведущей и искушенной…»

– Да кому какое дело до того, что на тебе надето? – продолжает Кенджи. – Главное – уверенность, осанка…

Я открываю глаза и смотрю на него снизу вверх, как никогда остро ощущая разницу в росте.

– Я такая коротышка…

– Наполеон тоже был невысокий!

– Наполеон был чудовищем, – напоминаю я.

– Зато добивался, чего хотел!

Я хмурюсь. Кенджи подталкивает меня локтем:

– А вот жвачку лучше выплюнуть.

– Кенджи, – говорю я, не слушая, – я ведь еще никогда не встречалась с официальными представителями других держав!

– Я тоже, – Кенджи взъерошивает мне волосы. – Все будет нормально, главное, успокойся. Ты мило выглядишь. Все будет хорошо.

Я шлепаю его по руке.

– Не знаю, какими бывают лидеры стран, но уверена – милыми им быть не требуется.

С тихим звоночком лифт открывается.

– А кто сказал, что нельзя быть милым и при этом крутым? – подмигивает мне Кенджи. – Я вот, например, так и живу!

– Ого! – вырывается у Кенджи при виде нашего гостя. Покосившись на меня, он добавляет: – Похоже, тебе пора обновить гардеробчик.

Я чуть не умираю от стыда. Кем бы ни был этот Хайдер Ибрагим и с какими бы намерениями ни приехал, я никогда еще не видела, чтобы люди одевались подобным образом. Да и вообще мне не попадалось никого похожего на Хайдера Ибрагима.

При нашем появлении он встает – очень рослый парень, – и я невольно засматриваюсь. На Хайдере темно-серый кожаный пиджак поверх подобия рубашки из плотно свитых цепей поперек груди, оставляющей смуглую кожу в основном обнаженной. Узкие черные брюки исчезают в высоких военных сапогах. Светло-карие глаза, контрастирующие с сильным загаром, обрамляют густые черные ресницы.

Я одергиваю розовый свитерок и нервно проглатываю жвачку.

– Привет, – говорю я и хочу помахать, но Кенджи вовремя придерживает мою руку. Я кашляю и продолжаю: – Я Джульетта.

Хайдер с некоторой опаской шагает вперед, странно глядя на меня. Я страшно смущаюсь своего абсолютно неуместного вида, и еще мне вдруг очень захотелось в туалет.

– Здравствуйте, – наконец говорит он почти вопросительно.

– Чем могу помочь? – продолжаю я.

– Тичин араби?

– О, – я смотрю на Кенджи, – а вы не говорите по-английски?

Хайдер приподнимает сросшиеся густые брови:

– А вы говорите только по-английски?

– Ну да, – отвечаю я, нервничая уже по-настоящему.

– Скверно, – вздыхает Хайдер и оглядывается. – Я приехал встретиться с новым Верховным главнокомандующим.

Голос у него густой и приятный, но с легким акцентом.

– Да, здравствуйте, это я, – произношу я, улыбаясь.

Гостю не удается скрыть замешательства.

– Вы? – хмурится он. – Лидер континента?!

– Угу, – широко улыбаюсь я.

«Дипломатичность, – повторяю я про себя, – дипломатичность».

– Но нам сообщили, что новая командующая – неистовая особа, вселяющая ужас и несущая смерть…

Я киваю, чувствуя, как горят щеки.

– Да, это я, Джульетта Феррарс.

Хайдер смеряет меня взглядом:

– Какая вы маленькая… – Пока я придумываю, как ответить, он качает головой и говорит: – Простите, я имел в виду, что вы очень юны. Впрочем, вы действительно небольшого роста…

От старательной улыбки у меня начинают болеть губы и щеки.

– Так это вы, – видимо, никак не желая смириться с этим фактом, продолжает Хайдер, – убили командующего Андерсона?

Я киваю, пожав плечами.

– Но…

– Простите, – перебивает Кенджи, – в чем причина вашего визита?

Слегка опешивший Хайдер переводит взгляд в сторону Кенджи:

– Кто это?

– Мой заместитель, – поясняю я. – Можете свободно отвечать, когда он вас спрашивает.

– Понятно, – в глазах Хайдера действительно появляется некое понимание. – Представитель личной охраны.

– У меня нет…

– В точку, – перебивает меня Кенджи, незаметно ткнув в бок. – Простите за излишнюю опеку. Вы-то хорошо знаете, что это такое!

– О да, – сочувственно отзывается Хайдер.

– Может быть, присядем? – я показываю на диваны у стены.

Стояние в дверях начинает казаться неловким.

– Конечно, – Хайдер галантно предлагает мне руку, собираясь сопровождать в пятиметровом походе до диванов.

Я в замешательстве смотрю на Кенджи. Тот пожимает плечами. Мы садимся напротив Хайдера. Нас разделяет длинный деревянный журнальный столик. Кенджи нажимает потайную кнопку снизу, чтобы нам принесли чай и кофе.

Хайдер не сводит с меня глаз. В его взгляде ни заискивания, ни угрозы – он искренне удивлен, а я про себя гадаю, отчего именно такая реакция тревожит меня больше всего. Если бы в его глазах читалась злоба или похоть, мне было бы проще реагировать. А Хайдер – сама мягкость и любезность – тщательно старается скрыть ошеломление, и я не знаю, как себя вести. Кенджи прав, мне бы сейчас очень пригодился Уорнер со своей способностью считывать эмоции.

Наконец я решаюсь нарушить молчание.

– Я очень рада нашей встрече, – говорю я, надеясь, что голос звучит ровно и не выдает моих истинных чувств, – но мне бы хотелось знать, что привело вас сюда, ведь вы прибыли издалека.

Хайдер улыбается. Улыбка прибавляет ему ненужной сердечности и делает моложе.

– Любопытство, – просто отвечает он.

Я изо всех сил стараюсь скрыть тревогу. Очевидно, что его прислали на разведку – отец постарался. Касл прав: верховные главнокомандующие сгорают от любопытства, кто же я такая. Может, это только первая ласточка из череды визитов, которые не замедлят последовать?

Нам приносят кофе и чай.

Люди, работающие в Секторе 45 – в штаб-квартире и в бараках, – заметно приободрились: здесь поселилась надежда, которую на континенте уже забыли. Две пожилые леди, которые ввезли сервировочные столики, тоже не избежали влияния недавних событий. Они дружелюбно улыбаются мне, расставляя фарфоровую посуду с радостным энтузиазмом, что не остается незамеченным. Хайдер пристально наблюдает за лицами женщин и свободой их движений в моем присутствии. Я благодарю их, изумив Хайдера. Приподняв брови, он сидит в кресле очень прямо, положив сцепленные руки на колени – идеальный джентльмен, – и молчит как рыба, пока женщины не выходят.

– Позвольте злоупотребить вашей добротой и погостить пару недель, – вдруг говорит он, – если это, конечно, возможно.

Я хмурюсь и начинаю возражать, но Кенджи перебивает.

– Конечно, – радушно улыбается он, – оставайтесь, сколько хотите. Сын Верховного командующего – всегда желанный гость.

– Вы очень добры, – Хайдер слегка кланяется и после некоторого колебания что-то нажимает на запястье.

Буквально через секунду приемная наполяется солдатами его личной охраны. Хайдер поднимается с кресла так быстро и плавно, что глаз едва успевает уловить его движение.

– Приятно познакомиться, Верховная командующая Феррарс, – говорит он и тянется к моей руке. Я потрясена такой наглостью: несмотря на слухи, которые наверняка доходили до Хайдера, юнец отнюдь не против рискнуть коснуться моей кожи. Я, правда, уже умею управлять своей способностью, но не все же об этом знают!

Он легко целует мне запястье, чуть улыбается и еле заметно кивает.

С неловкой улыбкой отвечаю кивком.

– Не соблаговолите ли сообщить, сколько с вами людей? – интересуется Кенджи. – Тогда мы сможем начать подготовку комнат для…

Хайдер удивленно расхохотался:

– Зачем? Я приехал со своей резиденцией!

– Со своей… – Кенджи недоуменно сводит брови, – резиденцией?!

Хайдер коротко кивает, не глядя на Кенджи. Его следующие слова обращены исключительно ко мне:

– Жду вас с вашей командой сегодня на ужин.

– На ужин? – моргаю я. – Сегодня?

– Разумеется, – тут же отвечает Кенджи. – Как же, как же. Будем.

– Пожалуйста, передайте мои самые теплые пожелания регенту Уорнеру, – продолжает Хайдер. – Я не был здесь несколько месяцев и с удовольствием с ним пообщаюсь. Он ведь рассказывал обо мне? Мы дружим с раннего детства.

Обдумывая услышанное, я медленно киваю. До меня начинает кое-что доходить, и мне становится не до смущения.

– Да-да, а как же иначе. Не сомневаюсь, он обрадуется встрече.

Кивнув на прощание, Хайдер уходит.

Мы с Кенджи остаемся одни.

– Что за…

– Да, – Хайдер просовывает голову в дверь, – передайте вашему шеф-повару, что я не ем мяса.

– Обязательно, – кивает с улыбкой Кенджи. – Будет, как пожелаете.

Уорнер

Я сижу в темноте, когда за спиной открывается дверь. Сейчас середина дня, но я сижу в нашей комнате и смотрю на заклеенные коробки так долго, что даже солнце устало за мной наблюдать.

После откровений Касла я как в тумане. Я ему не верю – наверняка он не понимает, о чем говорит, – но к концу нашего разговора я не мог избавиться от отвратительного сосущего нетерпения, требовавшего подтверждения. Мне нужно время обдумать варианты и побыть наедине со своими мыслями. Когда я коротко объяснил это Каслу, он ответил:

– Обдумывай, сколько хочешь, сынок, только дела не запускай. Джульетта не должна одна встречаться с Хайдером. Здесь что-то не то, тебе нужно к ним спуститься. Научи ее ориентироваться в вашем мире.

Но я не стал спускаться в приемную. Несмотря на искреннее желание защитить Джульетту, я не хочу так ее дискредитировать. Она не просила моей помощи. Она решила не ставить меня в известность о встрече с визитером. Мое неожиданное и нежеланное вмешательство лишь окончательно укрепит ее уверенность, что я заодно с Каслом и тоже не верю в нее. А я не согласен с Каслом, я считаю, он просто дурак, если недооценивает ее силу. И я вернулся в наши комнаты – подумать. Поглазеть на неоткрытые тайны моего отца. Подождать ее возвращения.

Первое, что делает Джульетта, – включает свет.

– Эй, – осторожно говорит она, – что происходит?

Набрав полную грудь воздуха, я оборачиваюсь.

– Это архив моего отца, – говорю я, указывая на коробки. – Делалье собрал. Надо поглядеть, вдруг там что-то полезное.

– Ух ты, – говорит она, и ее глаза загораются узнаванием. – А я-то гадала, для чего это… – Джульетта подходит и присаживается на корточки у стены картона, ведя пальцами по ненадписанным коробкам. – Тебе помочь перенести их в твой новый офис?

Отрицательно качаю головой.

– Хочешь, я помогу тебе их разобрать? – она оглядывается на меня через плечо. – Я с радостью…

– Нет, – поспешно отвечаю я и встаю, стараясь казаться спокойным. – В этом нет необходимости.

Джульетта приподнимает брови.

Силюсь улыбнуться.

– Я бы хотел разобрать их сам.

Она кивает. Недопонимание разом заканчивается, и от ее сочувственной улыбки у меня в груди ложится камень. В душе шевельнулось неприятное ледяное ощущение. Джульетта считает, мне нужно время, чтобы справиться с горем, и перебирать вещи отца для меня эмоционально тяжело.

Она не знает. Хотел бы и я не знать…

– Ну что, – говорит она, идя к кровати. Коробки забыты. – День был… интересный.

Стеснение в груди растет.

– Вот как?

– Я только что познакомилась с твоим старым другом, – говорит она и падает на матрац.

Закинув руку, стягивает с волос резинку и вздыхает.

– Моим старым другом? – с ударением переспрашиваю я, но смотреть могу только на Джульетту, любуясь ее четкими чертами.

Сейчас я еще ничего достоверно не знаю, но уверен – ответы в архиве отца, в коробках, составленных в этой комнате. И все равно мне не хватает смелости посмотреть.

– Ну что, – она машет мне рукой с кровати, – ты идешь?

– Да, – автоматически отвечаю я. – Да, любимая.

– А ты его помнишь? – спрашивает она. – Хайдера Ибрагима?

– Хайдера? Конечно, – киваю я. – Он старший сын командующего Азией. У него есть сестра, – с разгона добавляю я.

– Насчет сестры не знаю, – говорит Джульетта, – но Хайдер здесь и останется на несколько недель. Мы сегодня с ним ужинаем…

– По его приглашению.

– Да, – смеется Джульетта. – Как ты узнал?

Неопределенно улыбаюсь:

– Я хорошо знаю Хайдера.

Помолчав мгновение, Джульетта спрашивает:

– Вы действительно дружите с раннего детства?

Не подавая виду, что я уловил неожиданно возникшее в комнате напряжение, молча киваю.

– Давно, – говорит она.

– Да, очень давно.

Джульетта садится на кровати и, подперев рукой подбородок, смотрит на меня.

– Ты же говорил, у тебя не было друзей?

Смеюсь, но смех звучит глухо.

– Не знаю, можно ли назвать нас друзьями.

– Значит, тебе он не нравится?

– Нет.

– Не хочешь мне побольше рассказать?

– Да особо нечего рассказывать.

– Но если вы не друзья, зачем он здесь?

– Есть у меня кое-какие подозрения…

Джульетта вздыхает.

– У меня тоже, – и закусывает щеку изнутри. – Наверное, это только начало. Всем хочется поглазеть на шоу уродов: на то, что мы проделали, и на то, что я такое. Придется подыгрывать…

Я ее почти не слушаю. Я смотрю на стену коробок за спиной Джульетты и думаю о словах Касла. Но надо что-нибудь сказать, чтобы поддержать беседу, поэтому я через силу улыбаюсь и говорю:

– Ты не сказала, что Хайдер здесь. Жаль, что я не смог присутствовать при вашем разговоре. Возможно, я оказался бы полезен.

Ее вмиг порозовевшие щеки рассказывают одну историю, а губы – другую:

– Разве я должна тебе обо всем докладывать? С чем-то я могу справиться и сама!

Я так удивлен ее резким тоном, что даже сосредотачиваюсь. Поглядев на нее, встречаю жгучий взгляд, полный обиды и гнева.

– Я вовсе не то имел в виду, – начинаю я. – Я считаю, ты можешь справиться с чем угодно, любимая, но я мог бы помочь. Я знаю этих людей.

Она розовеет еще ярче и опускает взгляд.

– Да, – тихо говорит она, – я понимаю. Я просто в последнее время сама не своя. Утром у меня был разговор с Каслом, он совершенно выбил меня из колеи… – Она вздыхает. – Сегодня вообще очень странный день…

Сердце сразу забилось чаще.

– Ты говорила с Каслом?

Джульетта кивает. Я точно разучился дышать.

– Он твердит, что нам с тобой нужно откровенно объясниться. Якобы ты мне многого недоговариваешь об Оздоровлении.

– Об Оздоровлении?

– Да, вроде как ты мне что-то должен рассказать…

– Должен рассказать?

– Так и будешь за мной повторять? – невольно улыбается она.

Судорожное напряжение меня немного отпускает.

– Нет, конечно, – говорю я. – Я… извини, любимая, признаюсь, сегодня я тоже немного рассеян. – Киваю на коробки. – Судя по всему, мне предстоит многое узнать о моем отце.

Джульетта качает головой. Глаза огромные и грустные.

– Мне очень жаль. Должно быть, ужасно снова во все это окунаться…

Тихо выдохнув, я говорю почти про себя:

– Ты и понятия не имеешь, насколько…

Смотрю в пол с тяжелой от сегодняшних событий головой, когда Джульетта нерешительно произносит всего одно слово:

– Аарон?

Я сразу чувствую перемену, страх и боль в ее голосе. Мое сердце по-прежнему учащенно бьется, но уже по другой причине.

– Что случилось? – спрашиваю я, сразу поднимая взгляд. Присев на кровать, смотрю ей в глаза. – Что случилось?

Она качает головой, глядя на свои ладони, что-то шепчет и произносит:

– Кажется, я совершила ошибку.

Я смотрю на нее, и глаза сами широко открываются. Ее лицо напрягается, эмоции рвутся из-под контроля, поражая меня своей силой. Она боится. Она злится. Злится на себя за то, что боится.

– Мы с тобой такие разные, – говорит Джульетта. – Встретив сегодня Хайдера, я… – она вздыхает, – лишний раз убедилась, насколько разное у нас было воспитание…

Я замер, не понимая, к чему она ведет. Я чувствую ее страх и опасения, но не пойму, что она пытается сказать.

– Значит, ты считаешь, что допустила ошибку? – повторяю я. – Насчет… нас?

Я ощущаю внезапную панику Джульетты, когда до нее доходят мои слова.

– Нет, господи, нет, мы тут ни при чем! – заторопилась она. – Я не о…

Меня окатывает волной облегчения.

– Мне столькому нужно научиться, – объясняет она, – я ничего не знаю об управлении… – она нетерпеливо, сердито стонет и с трудом продолжает: – Я понятия не имею, за что взялась. Постоянно ощущаю свою некомпетентность. Иногда кажется, мне в жизни за тобой не угнаться. Ни в чем, – поколебавшись, она тихо заканчивает: – Ты должен быть на этом посту, а не я.

– Нет.

– Да, – энергично кивает Джульетта, уже не глядя на меня. – Все так думают, просто не говорят. Касл. Кенджи. Спорю, что и солдаты.

– «Все» могут идти подальше.

Она улыбается уголками губ:

– Мне кажется, они правы.

– Люди – дураки, дорогая. Их мнения никто не спрашивает.

– Аарон, – хмурится она. – Я ценю, что ты за меня переживаешь, но не все люди дура…

– Если они считают тебя неподходящей, значит, дураки. Быстро же они забыли, как ты за несколько месяцев совершила то, к чему они готовились десятилетиями! Они сбрасывают со счетов, с чего ты начинала, что тебе пришлось преодолеть, как ты нашла в себе мужество бороться, когда не выдерживали они сами…

Джульетта с убитым видом поднимает на меня взгляд:

– Но я ничего не знаю о политике!

– Ты неопытна, – поправляю я, – но политике можно научиться. Я тебе помогу, – беру ее за руку. – Дорогая, ты вдохновила людей этого сектора пойти за тобой. Они поставили на кон свои жизни, пожертвовали своими близкими, поверив в тебя, в твою силу, и ты их не подвела. Масштабы проделанного тобой забыть невозможно, и не позволяй никому отнять у тебя эту победу.

Джульетта смотрит на меня большими сияющими глазами, коротко моргает, опускает ресницы и украдкой вытирает слезинку.

– Мир хотел тебя раздавить, а ты не поддалась, – уже мягче продолжаю я. – Потерпев поражение от более сильного, ты всякий раз возрождалась, восставала из пепла, изумляя всех вокруг. Ты всегда будешь поражать всех, кто тебя недооценивает, иначе попросту не может быть. Но ты уже убедилась: быть лидером – неблагодарное занятие. Мало кто скажет тебе спасибо за то, что ты делаешь, или за изменения, которые ты вводишь. Людская память коротка и удобна: любой твой успех будет пристально изучаться, твои достижения будут сбрасываться со счетов, зато появятся завышенные ожидания тех, кто тебя окружает. Новое положение отдалит тебя от друзей, – я качаю головой. – Ты окажешься в вакууме, без опоры. Тебе будет не хватать одобрения тех, кем ты восхищалась, ты будешь разрываться между тем, чтобы поступить правильно, и тем, чтобы угодить старым друзьям.

Я поднимаю голову. Мое сердце ширится от гордости, когда я смотрю на нее.

– Только не поддавайся влиянию дураков, это сбивает с пути.

Ее глаза блестят от непролитых слез.

– Но как? – срывающимся голосом спрашивает она. – Как прогнать из памяти сказанное другими?

– А ты их подожги.

Джульетта удивляется еще больше.

– Мысленно, – пытаюсь я улыбнуться. – Пусть сгорят в огне, который тебя ведет, – кончиками пальцев я касаюсь ее щеки. – Дураки легко воспламенимы, дорогая, пусть горят в аду.

Она закрывает глаза и трется щекой о мою ладонь. Я привлекаю ее к себе, прижавшись лбом к ее лбу.

– Те, кто тебя не понимают, – тихо говорю я, – всегда будут в тебе сомневаться.

Она чуть отстраняется – на дюйм, не больше – и смотрит на меня.

– А я, – говорю я, – никогда в тебе не сомневался.

– Никогда?

– Ни разу, – качаю я головой.

Она отворачивается и вытирает глаза. Я целую ее в щеку, ощутив соленый вкус ее слез. Она поворачивается ко мне.

Когда она смотрит на меня, я чувствую, как исчезают ее страхи, а тревога переплавляется во что-то иное. Щеки разгораются, кожа под моими руками становится горячей и точно наэлектризованной. Мое сердце бьется сильнее и чаще – Джульетте не нужно ничего говорить. Между нами ощутимо меняется температура.

– Эй, – говорит она, но смотрит на мой рот.

– Привет.

Она касается моего носа кончиком своего, и внутри у меня что-то сразу пробуждается к жизни. Я слышу, как мое дыхание становится прерывистым. Глаза закрываются сами собой.

– Я люблю тебя, – говорит она.

Эти слова всякий раз творят со мной нечто необыкновенное. Они меняют меня. Создают что-то новое внутри меня. Я с трудом сглатываю ком в горле. Пламя пожирает мой разум.

– Знаешь, – шепчу я, – я никогда не устану слышать это от тебя.

Джульетта улыбается, проводит носом по краю моего подбородка, поворачивается и прижимается губами к моей шее. Я сдерживаю дыхание, боясь двинуться и спугнуть момент.

– Я люблю тебя, – повторяет она.

Раскаленный жар наполняет мои жилы. Я чувствую Джульетту в моей крови, ее шепот оглушает мои чувства. На одну отчаянную секунду мне кажется, что все это сон.

– Аарон, – говорит она.

Я проигрываю бой. У нас столько важных дел и планов, я знаю, что сейчас не время, что это надо решительно прекратить, но не могу. Я не в состоянии думать.

Джульетта забирается ко мне на колени, и я коротко, страстно вздыхаю, борясь с неожиданным приливом удовольствия и боли. Когда она так близко, нет места притворству: я знаю, что она меня чувствует и понимает, как отчаянно я ее хочу. А я чувствую ее.

Ее жар, ее страсть. Она не делает тайны из того, чего хочет от меня. И это знание делает сладкую муку нестерпимой. Она целует меня один раз, нежно. Ее руки оказываются у меня под свитером и скользят по спине. Привлекаю ее к себе, и она подается вперед, устроившись у меня на коленях. У меня вырывается болезненный, томительный вдох. Все мышцы напряжены, я стараюсь не двигаться.

– Я знаю, что уже поздно, – шепчет Джульетта, – и у нас масса дел, но я соскучилась… – Она опускает руку, проводит пальцами по молнии моих брюк, и меня словно пронизывает током. Перед глазами темнеет. Секунду я ничего не слышу, кроме стука сердца, ритмично отдающегося в висках.

– Ты меня убиваешь, – выговариваю я.

– Аарон, – я слышу улыбку в ее голосе, когда она шепчет мое имя мне на ухо и расстегивает мои брюки. – Пожалуйста…

И – я пропал.

Моя рука вдруг оказывается на ее шее, другая подхватывает ее за талию, и я целую Джульетту, вплавляюсь в нее, падаю спиной на кровать, увлекая любимую за собой. Я мечтал об этом – о таких секундах, чтобы расстегнуть ее джинсы, провести пальцами по ее обнаженной коже, ощутить всю ее, горячую и нежную, льнущую ко мне.

Остановившись, я отодвигаюсь. Я хочу ее видеть, напомнить себе, что она действительно здесь и вправду моя, что она хочет меня с той же страстью, что и я ее. Я встречаюсь с ней взглядом – эмоции захлестывают, угрожая утопить, – и она целует меня. Мне не хватает воздуха. Все мысли и тревоги растворяются, сменившись ощущением ее губ на моей коже, ее рук, жаждущих моего тела.

Господи, это лучше любого наркотика!

Она целует меня так, будто знает, как отчаянно мне это нужно, нужна она, нужна эта разрядка.

И ей это тоже нужно.

Я подхватываю Джульетту и переворачиваюсь так быстро, что она даже тихо вскрикивает от удивления. Покрываю поцелуями ее нос, щеки, губы. Наши тела плотно прижаты друг другу. Я плавлюсь, превращаясь в саму страсть, когда Джульетта приоткрывает рот, трогает мои губы своими и стонет.

– Я люблю тебя, – выдыхаю я, – люблю.

* * *

Интересно, как быстро я превратился в человека, любящего вздремнуть после обеда! Прежде я не тратил столько времени на сон. С другой стороны, я не умел и расслабляться – мой сон был чисто животным, беспокойным. Но сейчас…

Закрыв глаза, прижимаюсь лицом к ее затылку и вдыхаю запах.

Джульетта еле заметно шевельнулась.

Ее обнаженное тело обжигает меня, а я не размыкаю объятий. Уже шесть часов, у меня куча дел, но я совершенно не хочу вставать.

Я целую выпуклость ее плеча, и она выгибает спину, коротко выдыхает и оборачивается. Прижимаю ее теснее. Она улыбается и целует меня.

Я закрываю глаза. Кожа еще горяча от воспоминаний о ней. Руки запоминают форму ее тела, ее тепло. Меня всякий раз поражает ее мягкость. Ее изгибы нежны и гладки. Мышцы снова напрягаются от желания – меня поражает, насколько же страстно я ее хочу.

Снова.

Так скоро.

– Лучше нам одеться, – мягко говорит Джульетта. – Мне еще нужно переговорить с Кенджи насчет сегодняшнего ужина.

Я отшатываюсь.

– Ого, – шепчу я, отвернувшись. – Я ожидал, ты скажешь что-нибудь другое.

Она хохочет.

– Ага, значит, Кенджи тебя бесит! Поняла.

Чувствую себя мелочным придирой.

Джульетта целует меня в нос.

– Я бы очень хотела, чтобы вы подружились.

– Да он же ходячее несчастье, – возмущаюсь я. – Взгляни, что он сделал с моими волосами!

– Он мой лучший друг, – с улыбкой возражает Джульетта. – И я не хочу постоянно выбирать, на чью сторону мне встать.

Искоса поглядываю на нее. Она уже сидит, завернувшись в простыню. Каштановые волосы длинные и спутанные, щеки розовые, глаза большие, круглые и немножко заспанные.

Вряд ли я когда-нибудь смогу ей отказать.

– Пожалуйста, будь с ним помягче, – просит она и подползает ко мне, нечаянно прижав простыню коленом и открывшись мне во всей красе. Я решительно сбрасываю с нее простыню, и Джульетта ахает, смутившись при виде своего обнаженного тела. Воспользовавшись моментом, снова оказываюсь сверху.

– Ну почему, – говорю я, целуя ее в шею, – ты всегда так цепляешься за эту простыню?

Она отводит взгляд и краснеет, и я снова набрасываюсь на нее с поцелуями.

– Аарон, – задыхаясь, просит она, – мне в самом деле нужно идти…

– Не уходи, – шепчу я, покрывая легкими поцелуями плечи, – не надо.

Ее лицо разгорелось, губы ярко-красные. Глаза закрыты от удовольствия.

– Я не хочу уходить, – прерывисто отвечает она, когда я легонько прикусываю ее нижнюю губу. – Очень не хочу, но Кенджи…

Со стоном откатываюсь и накрываю лицо подушкой.

Джульетта

– Где тебя носило, черт побери?!

– Нигде, – краснею я. – Я просто…

– Что значит «нигде»? – Кенджи едва не наступает мне на пятки, когда я пытаюсь его обогнать. – Я тебя почти два часа прождал!

– Я знаю… Извини…

Он хватает меня за плечо и резко разворачивает. Смотрит мне в лицо – и…

– Фу, гадость! Джей, ну как это называется!

– Что такое? – я делаю невинное выражение лица, хотя чувствую, что краснею.

Кенджи испепеляет меня взглядом. Я кашляю.

– Я же сказал тебе задать ему вопрос!

– Я и задала!

– Господи Иисусе, – Кенджи нервно потирает лоб. – Неужели понятия «не время» и «не место» ничего для тебя не значат?

– А?

Он прищуривается. Я улыбаюсь.

– Нет, вы оба просто невыносимы!

– Кенджи, – я тянусь к нему.

– Б-р-р-р, не трогай меня!

– Ну и пожалуйста, – я сердито скрещиваю руки на груди.

Он мотает головой и корчит гримасу:

– Знаешь что? Поступай как знаешь! Он хоть полезное что-нибудь сказал, прежде чем вы… сменили тему?

Мы уже дошли до приемной, где несколько часов назад сидели с Хайдером.

– Да, – решительно заявляю я. – Он точно знает, о ком идет речь.

– И?

Мы садимся на диваны – на этот раз Кенджи выбирает себе место напротив меня. Кашлянув, я вслух интересуюсь, нельзя ли нам заказать еще чая.

– Нельзя, – Кенджи усаживается поглубже и задирает ногу на ногу. – Что Уорнер сказал о Хайдере?

Взгляд Кенджи такой острый и непрощающий, что я не знаю, как себя вести. Мне по-прежнему странно неловко; я жалею, что снова не собрала волосы в хвост. Ну хватит сидеть со смущенным видом. Справившись с собой, я сажусь прямо.

– Сказал, что на самом деле они никогда не были друзьями.

Кенджи фыркает.

– Тоже мне сюрприз!

– Но он его помнит, – добавляю я, неопределенно поводив рукой.

– Что конкретно?

– Гхм… э-э… – я зачем-то чешу за ухом, хотя у меня ничего не чесалось. – Не знаю.

– То есть ты не спросила?

– Забыла.

Кенджи вытаращил глаза.

– Черт, мне что, самому спросить?

Я сую ладони под себя и пытаюсь улыбнуться.

– Может, попросим чая?

– Никакого чая, – обжигает меня взглядом Кенджи. Он барабанит пальцами по ноге, задумавшись.

– Хочешь ча…

– А где сейчас Уорнер? – перебивает он меня.

– Не знаю, – отвечаю я. – Наверное, у себя. У него целый штабель коробок, которые он собирался разобрать.

Кенджи вмиг оказывается на ногах и поднимает палец:

– Сейчас вернусь.

– Подожди! Кенджи, не нужно туда ходить…

Но его уже как ветром сдуло.

С тяжелым вздохом я откидываюсь на диван.

Как я и говорила, не нужно было туда ходить.

Уорнер неподвижно стоит у дивана, подчеркнуто не глядя на Кенджи. По-моему, он так и не простил ему кошмарную стрижку, и кто его в этом обвинит? Без своих золотых волос он выглядит иначе – не плохо, но совершенно другим. Длина ежика по всей голове одинаковая, не больше полудюйма, и красивый, редкий оттенок волос Уорнера почти неразличим. Но самая интересная перемена произошла с лицом – на него легла мягкая тень от недавней щетины, будто Уорнер забывает бриться, и я с удивлением отмечаю, что это меня не раздражает. Такого красавца не может испортить даже самая неудачная стрижка (признаться, сейчас он мне даже больше нравится). Я не решаюсь сказать об этом Уорнеру, не зная, как он оценит столь неожиданный комплимент, но в этой перемене есть что-то хорошее. Он выглядит жестче, грубее, менее смазливым, отчего-то… сексуальнее.

Брутально короткие волосы, легкая однодневная щетина, серьезное лицо.

Это ему идет.

Уорнер одет в мягкий темно-синий свитер – рукава, как обычно, поддернуты – и черные узкие брюки, заправленные в сверкающие черные армейские ботинки. Вроде бы ничего особенного, но очень стильно. Он прислонился к колонне, скрестив руки на груди, а ноги – в щиколотках, более мрачный, чем всегда, но я им просто любуюсь.

Кенджи – в отличие от меня – нет.

Оба выглядят раздраженнее обычного, и я спохватываюсь, что сама виновата. Я заставляю их проводить больше времени вместе, надеясь, что постепенно Кенджи разглядит в Уорнере то, что в нем люблю я, а Уорнер научится восхищаться Кенджи так, как восхищаюсь им я. Но похоже, ничего не получается. Мои попытки подружить их насильно ведут к худшему.

– Ну что, – потираю я руки, – поговорим?

– Конечно, – отвечает Кенджи, глядя в стенку. – Давайте поговорим.

Все молчим.

Я слегка ударяю Уорнера по колену. Когда он смотрит на меня, я жестом приглашаю его присесть.

Он подчиняется.

– Пожалуйста, – шепчу я.

Уорнер хмурится. Наконец он нехотя говорит:

– Ты сказал, у тебя ко мне вопросы.

– Да. Вопрос первый: почему ты такой козел?

Уорнер снова встает.

– Милая, – говорит он тихо, – надеюсь, ты простишь меня за то, что я сейчас сделаю с его физиономией.

– Эй, засранец, я тебя тоже слышу!

– Так, это надо прекратить! – Я тяну Уорнера за рукав, но моя сверхчеловеческая сила на него не действует: он ее просто впитывает. – Пожалуйста, сядьте. Оба. А ты, – подчеркнуто говорю я Кенджи, – прекрати провоцировать ссоры.

Кенджи, ткнув кулаком в воздух, недоверчиво завопил:

– Вечно я виноват, да? Ну и пожалуйста!

– Нет, – с усилием говорю я, – ты не виноват. Это моя вина.

Кенджи и Уорнер одновременно посмотрели на меня.

– В этом, – я показываю на обоих, – виновата я. Извините, что просила вас стать друзьями. Вам не обязательно дружить. Вам даже не нужно нравиться друг другу. Забудьте, что я о чем-то просила.

Уорнер опускает руки.

Кенджи приподнимает брови.

– Обещаю, – говорю я, – никаких больше насильственных попыток вас подружить, и без меня вы вдвоем работать не будете. Так годится?

– Клянешься? – не верит Кенджи.

– Клянусь.

– Я счастлив, – искренне говорит Уорнер.

– Взаимно, чувак. Взаимно.

Я негодующе смотрю на них: впервые за две недели они в чем-то согласились, и это оказалась взаимная ненависть к моим надеждам на их дружбу.

Кенджи улыбается и плюхается на диван заметно свободнее. Уорнер присаживается рядом со мной привычно собранный, но не такой напряженный. Вот и все, что требовалось. Обстановка разрядилась. Теперь, когда они могут спокойно ненавидеть друг друга, они общаются абсолютно дружески! Никогда мне их не понять.

– Так какие у тебя ко мне вопросы, Кишимото? – повторяет Уорнер.

Кенджи кивает и подается вперед:

– Я хочу знать все, что ты помнишь о семье Ибрагима. Нам нужно быть готовыми к тому, что Хайдер устроит за ужином… – Кенджи хмурится, глядя на часы, – который начнется минут через двадцать. Из-за вас у нас вообще нет времени, но все равно расскажи о его вероятных мотивах. Я хочу быть на шаг впереди.

Уорнер кивает.

– Семью Хайдера в двух словах не опишешь. Клан внушительный, но Хайдер сам по себе куда менее сложен. Вообще, он – довольно странный выбор в нашей ситуации. Не понимаю, отчего Ибрагим не прислал свою дочь.

– Почему?

Уорнер пожимает плечами.

– Хайдер менее компетентен. Самодовольный, избалованный, надменный…

– Это ты себя или его описываешь?

На этот раз в ответ на колкость Уорнер и бровью не ведет.

– Ты не улавливаешь ключевую разницу, – говорит он. – Я уверен в себе, а Хайдер надменен. Это не одно и то же.

– А по мне, так одно!

Уорнер сцепляет руки и вздыхает, точно он старается быть терпеливым с трудным ребенком.

– Надменность – фальшивая самоуверенность, – начинает он. – По сути, это результат неуверенности в себе. Хайдер делает вид, что ему не страшно. Он хочет казаться брутальнее, чем есть. Он легко лжет. Все это делает его непредсказуемым и в каком-то смысле – более опасным противником, но в основном им движет страх… – Уорнер смотрит на Кенджи в упор: – В этом его слабость.

– Ха! О’кей, – Кенджи поглубже усаживается на диване, обдумывая услышанное. – А что-нибудь особенное? Что нам следует о нем знать?

– Да нет ничего такого. Хайдер – середнячок и лишь изредка добивается приличных результатов. Помешан на своей внешности. Основной талант у него к снайперской винтовке…

Кенджи поднимает голову:

– Значит, на внешности помешан? А вы с ним точно не родственники?

Уорнер делает кислую мину:

– Я мало думаю о своей вне…

– Ладно, ладно, – машет руками Кенджи. – Не думай, а то красивая мордашка покроется морщинками.

– Ты мне отвратителен!

– Я рад, что это у нас взаимно.

– Так, парни, – громко говорю я, – соберитесь. Нам ужинать с Хайдером минут через пять, а то, что он отличный снайпер, похоже, волнует только меня.

– Да, может, он прилетел… – Кенджи наставляет палец, как пистолет, на Уорнера, а потом на себя, – попрактиковаться в стрельбе.

Уорнер качает головой – раздражение еще не прошло.

– Хайдер не может без показухи. Я бы из-за него не волновался. Вот будь здесь его сестра, тогда… Впрочем, можно начинать беспокоиться – она почти наверняка прибудет следом.

Я приподнимаю бровь:

– Она такая грозная?

Уорнер наклоняет голову:

– Не то чтобы… Просто ею движет только рассудок.

– То есть она странноватая? – уточняет Кенджи.

– Ни в коем случае, но я привык чувствовать людей и считывать эмоции, а ее прочитать не могу. Должно быть, она мыслит слишком быстро для меня… Работу ее мозга отличает своеобразная изменчивость, прихотливость, напоминающая полет колибри… – Уорнер вздыхает: – Я, конечно, несколько месяцев ее не видел, но вряд ли она изменилась.

– Как колибри? – повторяет Кенджи. – Пощебетать любит?

– Нет, – отвечает Уорнер, – обычно она очень молчалива.

– Гм, о’кей, тогда я рад, что она не приехала, – заявляет Кенджи. – Судя по описанию, она зануда.

Уорнер отвечает, сдерживая улыбку:

– Она бы вспорола тебе живот за эту фразу.

Кенджи закатывает глаза.

Я хочу задать свой вопрос, но беседу прерывает резкий звонок.

Делалье пришел отвести нас на ужин.

Уорнер

Терпеть не могу обниматься.

Из этого правила есть пара исключений, но Хайдер в их число не входит. Тем не менее, всякий раз при встрече он лезет с объятиями, чмокает воздух справа и слева от моего лица, хватает меня за плечи и улыбается так, будто я ему действительно друг.

– Хела хабиби шлонак? Рад тебя видеть.

Через силу улыбаюсь.

– Ани зейн, шукран, – киваю в сторону стола. – Пожалуйста, присаживайся.

– Конечно-конечно, – он оглядывается. – Венха Назира…

– О, – удивляюсь я, – а я думал, ты приехал один.

– Ла, хабиби, – говорит Хайдер, присаживаясь. – Хийя швайя митакира. Жду ее с минуты на минуту. Очень хотела тебя видеть.

– Вот уж сомневаюсь.

– Простите, я здесь один не понимаю по-арабски? – Кенджи изумленно смотрит на меня.

Хайдер смеется, блестящими глазами всматриваясь в мое лицо.

– Твои новые друзья так мало о тебе знают, – говорит он мне и обращается к Кенджи: – Ваш регент Уорнер говорит на семи языках.

– Ты знаешь семь языков? – переспрашивает Джульетта, тронув меня за локоть.

– Более-менее, – тихо отвечаю я.

Ужин проходит, можно сказать, в интимной обстановке: Джульетта сидит во главе стола, я рядом с ней, Кенджи справа от меня.

Напротив меня сидит Хайдер Ибрагим.

Напротив Кенджи пустой стул.

– Итак, – хлопает руками Хайдер, – это и есть твоя новая жизнь? М-да, многое же изменилось с нашей последней встречи.

Я беру вилку.

– Хайдер, что ты здесь забыл?

– О аллах, – огорчается он, хватаясь за грудь. – А я-то думал, ты рад меня видеть! Я хотел познакомиться с твоими новыми друзьями и, разумеется, поглядеть на вашего главнокомандующего, – он оценивающе косится на Джульетту – так быстро, что я едва улавливаю движение глаз. Затем он берет салфетку, аккуратно раскладывает на коленях и очень тихо добавляет: – Хийя джидан хелва.

У меня в груди что-то сжимается.

– И тебе этого достаточно? – Хайдар вдруг подается вперед и говорит так тихо, что слышу его только я. – Хорошенькая мордашка, и ты тут же предал своих друзей?

– Если ты приехал ссориться, – говорю я, – давай не будем отвлекаться на ужин.

Хайдер смеется и берет бокал с водой.

– Пока нет, хабиби, – он отпивает глоток и снова садится нормально. – Война войной, а обед по расписанию.

– Где же твоя сестра? – спрашиваю я, отворачиваясь. – Почему вы не вместе приехали?

– Можешь спросить ее сам.

Я поднимаю взгляд и удивляюсь – Назира стоит в дверях, оглядывая комнату. Задержав взгляд на лице Джульетты на долю секунды дольше, чем на остальных, она без единого слова занимает свое место.

– Познакомьтесь все, это Назира, – говорит Хайдер, вскакивая на ноги и улыбаясь до ушей. Он обнимает сестру за плечи, на что та не обращает ни малейшего внимания. – Она будет здесь вместе со мной. Надеюсь, вы отнесетесь к ней так же тепло, как и ко мне.

Назира не здоровается.

На лице Хайдера преувеличенная радость. Назира же сидит с бесстрастным видом: глаза пустые, челюсти сжаты. Сходство между братом и сестрой чисто внешнее – Назира тоже смуглая, со светло-карими глазами и длинными шелковистыми ресницами, скрывающими блеск глаз. Однако она немного подросла с тех пор, как я видел ее в последний раз. Глаза стали больше и глубже, чем у Хайдера, в центре нижней губы появился маленький бриллиант – пирсинг. Еще два сверкают над правой бровью. Единственное заметное отличие сестры от брата заключается в том, что волосы Назиры прикрыты.

Она носит на голове шелковый платок.

Это до некоторой степени меня шокировало – раньше такого не было. Назира, которую я помню, не покрывала головы – да и к чему? Платок – архаизм, привет из прошлой жизни, артефакт религии и культуры, которых уже не существует. Оздоровление давно ликвидировало любые символы и обряды вероисповеданий в попытке обновить самоидентификацию людей. Культовые сооружения разрушались в первую очередь – было объявлено, что гражданское население обязано поклоняться Оздоровлению и ничему более. Кресты, полумесяцы, могендовиды, тюрбаны, ермолки, платки и монашеские одеяния оказались вне закона.

Назира Ибрагим, дочь Верховного главнокомандующего, наделена незаурядным хладнокровием: этот платок, в иной обстановке обычный аксессуар, означает открытое неповиновение. Я так поражен, что не удерживаюсь от вопроса:

– Ты теперь прикрываешь волосы?

Назира наконец поднимает глаза и встречается со мной взглядом, делает долгий глоток чая, пристально рассматривая меня, и… ничего не отвечает. Чувствуя, что на моем лице проступает удивление, решаю не развивать тему. Значит, Назира не желает это обсуждать. Только собираюсь сказать что-нибудь Хайдеру, как в разговор влезает Кенджи, продолжая жевать:

– Ты что, думала, никто не заметит, что ты волосы прячешь?

Я прижимаю пальцы к губам и отвожу взгляд, стараясь скрыть отвращение.

Назира прокалывает вилкой салатный лист на тарелке и начинает его есть.

– Просто имей в виду, – продолжает Кенджи, еще не дожевав, – то, что ты намотала, – преступление и карается тюремным заключением.

Назира явно удивлена, что Кенджи никак не заткнется: судя по взгляду, она подозревает в нем клинического идиота.

– Прости, – тихо говорит она, откладывая вилку, – кто ты, собственно, такой?

– Назира, – встревает Хайдер, силясь улыбнуться и осторожно поглядывая на сестру. – Не забывай, что мы здесь гости…

– Вот не знала, что в Сорок пятом появился дресс-код!

– Да нет, у нас дресс-коды не в обычае, – сообщает Кенджи, отправляя в рот все новые порции еды. – Но только благодаря новой командующей, которая у нас не психопат. А в других секторах так одеваться означает нарушать закон, – он указывает ложкой на голову Назиры. – Я прав? – Кенджи оглядывает стол, но ему никто не отвечает. – Правильно я говорю? – обращается он ко мне за подтверждением.

Я медленно киваю. Назира отпивает еще один долгий глоток чая, осторожно ставит чашку на блюдце и откидывается на спинку стула, глядя нам прямо в глаза.

– А почему вы решили, что мне есть до этого дело?

– Ну как же, – хмурится Кенджи. – Твой отец Верховный командующий. Он вообще знает, что ты ходишь на людях в таком виде? – Снова неопределенный жест в направлении головы Назиры. – И как он это терпит?

Его болтовня добром не кончится. Назира, только что взявшая вилку, чтобы проткнуть очередной кусочек салата, откладывает ее и вздыхает. В отличие от Хайдера она говорит на безукоризненном английском.

Глядя на Кенджи, она уточнила:

– В каком виде я хожу?

– Прости, – уже более спокойно отзывается тот. – Я не знаю, как эта штука называется.

Назира улыбается, но без малейшей теплоты, а лишь предупреждающе.

– Мужчины, – говорит она, – вечно недовольны тем, как одеваются женщины. Столько мнений по поводу тела, которое им не принадлежит… Прикройся, откройся, – Назира машет рукой. – Никак решить не можете.

– Но я… я же не об этом… – заикается Кенджи.

– Знаешь, что я думаю, – все еще улыбаясь, продолжает Назира, – о том, кто указывает мне, по закону я одета или нет?

Она выставляет оба средних пальца.

Кенджи поперхнулся.

– Валяй, – сверкает она глазами, вновь взяв вилку, – скажи моему отцу, оповести армию. Мне плевать.

– Назира!

– Заткнись, Хайдер.

– Ого! Извини, – вдруг говорит Кенджи, явно запаниковав. – Я не хотел…

– Да ладно, – Назира закатывает глаза. – Что-то я не голодна.

Она встает – и делает это элегантно. В ее гневе, в открытом протесте есть нечто привлекательное. Стоя, она производит впечатление. У нее тоже длинные ноги и стройное тело, как и у брата, и держится она с гордостью высокорожденной. На Назире серая туника из тонкой, но плотной ткани, облегающие кожаные брюки и тяжелые ботинки, а на руках блестящие золотые перстни-кастеты.

Засматриваюсь не только я. Молчавшая до сих пор Джульетта не сводит глаз с Назиры. Я чувствую, о чем она думает: она вдруг вся напряглась, бросила взгляд на собственный наряд и скрестила руки на груди, будто стараясь скрыть розовый свитерок, который дернула за рукава, едва их не оторвав. Она так прелестна, что я готов расцеловать ее при всех.

После ухода Назиры над столом висит тяжелое молчание.

Мы ожидали от Хайдера расспросов, но он молча ковыряет содержимое своей тарелки с неловким и усталым видом. Никакие деньги или положение не спасают от мук семейных ужинов.

– Зачем ты завел этот разговор? – вдруг толкает меня локтем Кенджи. Я вздрагиваю.

– Прости, что?

– Это ты виноват, – шипит он. – Зачем было говорить о ее платке?

– Я задал один вопрос, – отрезаю я. – А ты привязался и не затыкался!

– Но кашу заварил ты! Зачем ты вообще заговорил?

– Она дочь Верховного главнокомандующего, – отвечаю я, стараясь не заорать. – Она прекрасно сознает, что ее поведение нарушает законы Оздоровления.

– Господи, – качает головой Кенджи, – замолчи уже!

– Да как ты смеешь!

– О чем вы шепчетесь? – подается к нам Джульетта.

– О том, что твой бойфренд не умеет вовремя заткнуться, – с полным ртом отвечает Кенджи.

– Это ты не умеешь рот закрыть, – отворачиваюсь я. – Даже когда ешь. Это омерзительно…

– Заткнись, я голоден!

– Позвольте мне тоже откланяться на сегодня, – Хайдер вдруг встает.

Мы все смотрим на него.

– Ну конечно, – говорю я, вставая, чтобы должным образом пожелать ему спокойной ночи.

– Ани аасеф, – произносит Хайдер, глядя на свой недоеденный ужин. – Я надеялся на плодотворную беседу, но, боюсь, сестре тут не нравится. Она вообще не хотела уезжать из дома. – Он вздыхает. – Но ты знаешь нашего баба, раз сказал – значит, все, – Хайдер пожимает плечами. – Она не хочет понять, что мы не хозяева своей судьбы. Такая уж жизнь нам досталась – ни у кого из нас нет выбора.

В первый раз за вечер он меня удивляет – в его глазах я замечаю нечто знакомое, узнаваемое. Проблеск боли. Груз ответственности и возложенных ожиданий. Я слишком хорошо знаю, каково быть сыном Верховного главнокомандующего Оздоровления – и осмелиться противоречить.

– Да, конечно. Я понимаю, – отвечаю я.

И это правда.

Джульетта

Уорнер сопровождает Хайдера в его резиденцию. Остальные гости вскоре тоже расходятся. Ужин получился странным и коротким, со множеством сюрпризов, от которых у меня разболелась голова. Я с удовольствием легла бы спать. Мы с Кенджи молча идем к комнатам Уорнера. Каждый думает о своем.

Первым начинает разговор Кенджи:

– Ты что-то слишком тихо сидела.

– Да, – смеюсь я, но смех получается безжизненным. – Я с ног валюсь, Кенджи. Странный был день, а вечер и того хлеще.

– Почему странный?

– Хотя бы потому, что Уорнер, оказывается, говорит на семи языках, – отвечаю я. – Ничего себе! Только я начинаю думать, что между нами близость и доверие, и тут очередной сюрприз – с ума сойти! Я по-прежнему ни черта о нем не знаю… А что еще мне было делать? Я помалкивала, потому что не знала, что сказать.

Кенджи шумно выдыхает.

– Ну, семь языков – это, конечно, чума, но ты не забывай, к чему его готовили. Уорнера учили и муштровали так, как тебе и не снилось!

– Вот и я об этом.

– Да все нормально, – Кенджи коротко стискивает мне плечо. – Все будет хорошо.

– Я только-только начала надеяться, – признаюсь я. – После разговора с Уорнером мне действительно стало легче, а сейчас я даже не помню отчего, – я со вздохом закрываю глаза. – Какая я дура, Кенджи! И с каждым днем чувствую себя все глупее.

– Может, ты просто стареешь и впадаешь в маразм? – он стучит себе по макушке.

– Иди ты…

– Ладно, – смеется он. – Короче, я понял, вечер странный, но что ты думаешь? Какое у тебя впечатление?

– О чем?

– О Хайдере с Назирой, – поясняет он. – Социопаты они или как?

Я хмурюсь.

– Они настолько разные… Хайдер болтун, а Назира… Я таких еще не встречала. Пожалуй, я даже уважаю ее за то, что она осмелилась бросить вызов своему отцу и законам Оздоровления, но я не берусь предположить, что ею движет, поэтому хвалить ее пока не готова. – Я снова вздыхаю. – Похоже, у нее и правда накипело…

А еще она очень красива. И умеет построить кого угодно.

Неприятная правда заключается в том, что я впервые оробела в присутствии другой девчонки и не знаю, как признаться в этом вслух. Весь день (как и последние две недели) я чувствовала себя самозванкой, неопытной пигалицей. Мне безумно не нравится, что я так легко теряюсь и снова обретаю уверенность, мечусь между тем, кто я есть, и кем могла бы быть. Прошлое упорно не отпускает, скелет в шкафу цепляется за меня, хотя я и рвусь к свету. Я невольно думаю, какой бы я стала, если бы меня поддерживали, пока я росла. Мне еще не попадалось сильных женщин, и встреча с Назирой, такой высокой и бесстрашной, заставила меня задуматься, где она так научилась.

Вот бы у меня была сестра. Или мать. Кто-нибудь, с кого брать пример, как не робеть в этом теле, находясь среди мужчин!

У меня этого никогда не было.

Я росла при постоянных оскорблениях и насмешках, обидных остротах и пощечинах. Мне постоянно повторяли, что я никому не нужна. Что я чудовище.

Меня никогда не любили и не защищали.

Назире будто все равно, что думают другие. Вот бы и мне так! Да, я далеко ушла от себя прежней, но больше всего я хочу быть уверенной в себе, не оправдываться за то, кто я есть и что я чувствую, не преодолевать себя каждую минуту. Мне ведь приходится постоянно работать над собой.

– Да, – говорит Кенджи, – здорово накипело, но…

– Извините… – слышится сзади.

– Легка на помине, – бормочет Кенджи себе под нос.

– Извините, я, кажется, заблудилась, – говорит Назира. – Я здесь не первый раз, но все так изменилось, что я… запуталась. Не может ли кто-то из вас подсказать мне, как выйти из здания?

Она почти улыбается.

– Разумеется, – отвечаю я и тоже почти улыбаюсь. – Вообще-то… – я делаю паузу, – вы забрели в совершенно другое крыло. Вы помните, откуда заходили?

Назира пытается вспомнить.

– Кажется, мы остановились в южном крыле, – говорит она и впервые искренне улыбается. Но улыбка сразу гаснет. – Простите, я прилетела всего пару часов назад. Хайдер прибыл раньше…

– Ничего, – машу я рукой. – Не беспокойтесь, я тоже не сразу научилась здесь ориентироваться. Хотя знаете что? Кенджи проводит вас гораздо лучше меня. Кстати, это Кенджи. По-моему, вас не представили друг другу за ужином…

– Помню-помню, – ледяным тоном отвечает Назира.

Кенджи смотрит на нее как дурак: вытаращив глаза и приоткрыв рот. Я тычу его в плечо. Он вскрикивает, но оживает.

– А, да, – быстро говорит он. – Привет. Э-э, извини.

Назира приподнимает бровь. Впервые за все время нашего знакомства Кенджи краснеет, да как густо!

– Нет, я правда… – добавляет он. – Твой платок… шарф… реально крутой.

– Угу.

– А он из чего? – Кенджи тянется потрогать голову Назиры. – На вид такой мягкий…

Отшатнувшись, Назира ударяет его по руке. Отвращение, проступающее на лице, заметно даже при тусклом свете в коридоре.

– Это еще… Ты в своем уме?

– А что? – моргает Кенджи. – Что я такого сделал?

Назира смеется – смущенно, но с толикой неприязни.

– Почему ты совершенно не умеешь себя вести?

Кенджи открывает рот.

– Я не… Я просто, ну, не знаю правил! Что, полагается спросить – можно тебе как-нибудь позвонить?

Я невольно начинаю смеяться и щиплю Кенджи выше локтя. Он чертыхается и злобно смотрит на меня.

Я с улыбкой обращаюсь к Назире:

– Так вот, если вам нужен южный выход, вам лучше вернуться по коридору и трижды повернуть налево. Справа будут двойные двери. Попросите любого из солдат вас выпустить.

– Спасибо, – Назира тоже улыбается мне и странно смотрит на Кенджи. Он, все еще потирая место щипка, отваживается помахать ей на прощание.

Только когда она уходит, я поворачиваюсь к Кенджи и шиплю:

– Да ты что, рехнулся сегодня?!

Но Кенджи хватается за меня – у него подкашиваются ноги – и торжественно заявляет:

– Господи, я, кажется, влюбился!

Я молчу.

– Я серьезно! – настаивает Кенджи. – Так вот как это бывает? Мне еще не доводилось влюбляться, и я не знаю, любовь это или, может, несварение!

– Ты ее совсем не знаешь! – внушительно начинаю я. – Пожалуй, все же несварение.

– Думаешь? – упавшим голосом переспрашивает он.

Я кошусь на него, но сразу же забываю свой гнев: Кенджи стоит с таким необычным для него дурацким выражением, совершенно ошалев от счастья, что мне становится его жаль.

Вздохнув, я пихаю его вперед, а то он будто прирос к полу.

– Не знаю. Может, тебя к ней просто тянет? Господи, Кенджи, ты меня так ругал за Адама и Уорнера, а сейчас у самого гормональная буря?

– Не знаю. Но ты у меня в долгу.

Я хмурюсь. Кенджи пожимает плечами. Счастливое выражение не сходит с его лица.

– Она, конечно, социопатка и попытается придушить меня во сне, но, черт, какая красавица – вау! – вырывается у него. – Невероятно хороша! Настолько, что у мужчины возникает мысль: да пусть убивает, оно того стоит!

– Да уж, – тихо говорю я.

– Ты согласна.

– Возможно.

– Я не вопрос задаю, а утверждаю: девица объективно настоящая красавица!

– Ну, ясное дело.

Кенджи останавливается и берет меня за плечи:

– Что случилось, Джей?

– Не знаю, о чем ты го…

– Да ты ревнуешь?! – поражается он.

– Нет! – буквально ору я.

Он смеется.

– Ну и ну! Почему ты вдруг ревнуешь?

Я пожимаю плечами, что-то пробормотав.

– Чего-чего? – он прикладывает ладонь к уху. – Боишься, что я брошу тебя ради другой?

– Заткнись, Кенджи, я не ревную!

– Ага-ага.

– Не ревную, говорят тебе! У меня просто…

У меня просто сложный период. Но я не успеваю договорить – Кенджи подхватывает меня на руки и кружит, повторяя:

– Ты такая хорошенькая, когда ревнуешь…

Я пинаю его в колено. С силой. Он роняет меня на пол, хватается за ногу и разражается такими ругательствами, что я даже улавливаю пару незнакомых выражений. Я бегу в комнаты Уорнера, окрыленная удовлетворением, смешанным, правда, с чувством вины, а вслед мне несутся оглушительные клятвы Кенджи надавать мне утром пинков.

Уорнер

Сегодня я сопровождаю Джульетту на утренней прогулке.

Она нервничает – такой я ее еще не видел. Я виню себя, что не подготовил ее к тому, с чем можно столкнуться на посту командующего. Вчера она прибежала в наши комнаты взволнованная, что-то прощебетала о том, что ей хотелось бы знать несколько языков, но отказалась что-либо пояснить.

Кажется, она таится от меня.

Или я от нее.

Поглощенный своими мыслями и проблемами, я не удосужился узнать, как ей жилось последние недели. Вчера она впервые заговорила о своих сомнениях в том, что сможет стать хорошим лидером, и я задался вопросом – давно ли в ней живут эти страхи, сколько времени ее гложут сомнения. Нужно выбрать время для откровенного разговора, но как бы нам не потонуть в наших откровениях. Особенно мне.

Из головы не идут бредни Касла. Уверен, в конце концов выяснится, что его неправильно информировали или он что-то недопонял. Но мне очень нужны ответы, а я еще не брался за архив отца. Не знаю, на что решиться.

Я надеялся сегодня выкроить время, но не оставлять же Джульетту с Хайдером и Назирой. Я не мешал их знакомству, но бросать ее на съедение этой парочке безответственно. Эти гости пожаловали к нам со своими целями и не упустят возможности затеять жестокие игры с чувствами Джульетты. Я удивлюсь, если они не начнут запугивать и дезинформировать ее, чтобы заставить струсить. Джульетта многого не знает.

Пожалуй, я прилагаю недостаточно усилий к тому, чтобы представить, что она чувствует. В своей солдатской жизни я многое привык считать само собой разумеющимся, и то, что мне привычно, для нее в новинку. Нужно это помнить. Нужно сказать Джульетте, что к ее услугам личный арсенал, парк автомобилей и собственный шофер плюс несколько самолетов с пилотами. Стоп, а она вообще когда-нибудь летала?

Останавливаюсь, будто эта мысль является физической преградой. Конечно, не летала. Джульетта не помнит жизни за пределами Сектора 45. Сомневаюсь, что ей хоть раз удалось поплавать вдоль берега, не говоря уже о том, чтобы выйти в океан на яхте. Она жила только книгами и воспоминаниями.

Ей еще столько всего предстоит узнать и преодолеть… Я искренне поддерживаю ее, но совершенно не завидую – перед Джульеттой непомерная, огромная задача. Существует простая причина, почему я сам никогда не хотел на этот пост. Я не желал такой ответственности.

Это каторжный труд, и практически никакой личной свободы. Такой пост требует виртуозного владения навыками работы с людьми, включая умение убивать и очаровывать человека за секунду. Ненавижу и то и другое.

Я пытался убедить Джульетту, что она прекрасно справится, но она, похоже, не верит. Теперь, в присутствии Хайдера и Назиры, Джульетта вот-вот растеряет последние крохи уверенности. Эти двое – вернее, пока только Хайдер – попросились с ней на утреннюю прогулку (Джульетта с Кенджи договаривались шепотом, но слух у Хайдера оказался острее, чем мы думали). И вот мы впятером идем по берегу в неловком молчании: Хайдер, Джульетта и я – так получилось – втроем, а Назира и Кенджи немного отстали. Все молчат.

Однако пляж – не худшее место, чтобы провести утро, хотя от воды и веет непонятным смрадом. Тихо, спокойно, и мерный шум волн служит успокаивающим фоном напряженного с утра пораньше дня.

– Ну что, – наконец спрашивает Хайдер, – ты будешь на континентальном симпозиуме?

– Конечно, – тихо отвечаю я, – как всегда. А вы вернетесь домой, чтобы присутствовать на своем мероприятии?

– Нет, к сожалению. Мы с Назирой надеялись пойти с тобой, но я не был уверен, что Верховная главнокомандующая Феррарс, – он косится на Джульетту, – появится на симпозиуме, поэтому…

Джульетта поворачивается к нам с круглыми глазами:

– Простите, о чем идет речь?

Хайдер меняется в лице лишь на мгновение, но я успеваю почувствовать его изумление.

– Континентальный симпозиум, – с нажимом повторяет он. – Вы же знаете, о чем идет речь?

Джульетта недоуменно смотрит на меня, но тут же берет себя в руки.

– Ах да, – вспоминает она. – У меня на эту тему масса писем. Вот не знала, что это важное событие!

Я подавляю непроизвольное желание поморщиться. Еще один ляп с моей стороны.

О симпозиуме мы с Джульеттой, конечно, говорили, но очень коротко: это конгресс командиров 555 секторов североамериканского континента, проводится раз в два года. Все лидеры собираются в одном зале. Это событие чрезвычайной важности.

Хайдер изучающе смотрит на Джульетту.

– Наш отец занят подготовкой к азиатскому конгрессу, поэтому в последнее время я довольно много внимания уделяю здешнему симпозиуму. Но так как покойный командующий Андерсон никогда не посещал публичные мероприятия, я не знал, последуете ли вы его примеру.

– Нет-нет, я там буду, – поспешно отвечает Джульетта. – Я не стану прятаться от мира, как Андерсон. Конечно, я выступлю на конгрессе.

Глаза Хайдера слегка расширяются. Он переводит взгляд с меня на Джульетту.

– А когда конгресс? – спрашивает она.

Любопытство Хайдера становится просто физически ощутимым.

– Разве вы не посмотрели в приглашении? – невинно спрашивает он. – Через два дня.

Джульетта отворачивается, но я успеваю увидеть, что у нее загораются щеки. Я чувствую ее болезненное смущение, и это надрывает мне сердце. Ненавижу Хайдера за эти игры.

– Я была очень занята, – тихо отвечает она.

– Это моя вина, – встреваю я. – Я должен был отследить этот вопрос и забыл. Но сегодня мы утвердим программу – Делалье уже дорабатывает детали.

– Прекрасно, – говорит Хайдер. – Мы с Назирой с удовольствием присоединимся. Мы еще никогда не бывали на симпозиуме за пределами Азии.

– Конечно, – отвечаю я, – рады будем видеть вас в нашей компании.

Хайдер меряет взглядом Джульетту – одежду, волосы, простые поношенные тенниски, и хотя он ничего не говорит, я ощущаю его неодобрение, скепсис и разочарование.

Мне хочется швырнуть его в океан.

– А какой у вас вообще план визита? – спрашиваю я, пристально глядя на Хайдера.

Он пожимает плечами с прекрасно разыгранным безразличием.

– О, планы все время меняются. Побудем с вами, – он смотрит на меня: – А что, разве старым друзьям нужна причина для встреч? – На долю секунды я ощутил, как в нем плеснулась искренняя обида: Хайдер счел, что им пренебрегают.

Это меня удивляет. Но его обида тут же испаряется.

– В любом случае, – продолжает Хайдер, – Верховная командующая Феррарс, должно быть, уже получила много писем от наших общих друзей. Но, судя по всему, ответом на их просьбы о встречах пока служит молчание… Боюсь, им показалось, что о них забыли, когда я сообщил, что мы с Назирой здесь.

– Что? – вырывается у Джульетты, и она смотрит на меня, а потом снова на Хайдера. – Какие общие друзья? Другие Верховные командующие? Я не получала…

– Нет-нет, – заверяет Хайдер, – не командующие, а только мы, дети. Мы надеялись на встречу старых друзей… Давно не собирались всей компанией…

– Всей компанией, – повторяет Джульетта. – И большая у вас компания?

Деланый энтузиазм Хайдера вдруг остывает до ледяного холода. Он смотрит на меня со злостью и замешательством:

– Ты ей что, ничего о нас не рассказывал?

Джульетта смотрит на меня в изумлении. Я чувствую, что в ней просыпается страх. Я не знаю, как убедить ее не волноваться, а Хайдер хватает меня за руку и тащит вперед.

– Ты что творишь? – настойчиво, яростно шипит он. – Отворачиваешься от нас – и ради чего? Ради этого? Ради этой девчонки? Инта куллиш гхаби? Как глупо, как глупо! Обещаю тебе, хабиби, это добром не кончится! – В его глазах читается предостережение.

И тут я все понимаю – Хайдер, нечаянно открывший тайную дверь своего сердца, резко отпускает мою руку, – и ужас холодной змеей заползает мне в живот. Тошнотворное ощущение, смешанное со страхом.

Командующие прислали своих детей на разведку, сочтя, что их время еще не пришло. Пусть отпрыски проникнут на нашу базу и посмотрят, что да как. Их отпрыски должны расположить к себе новую молодую командующую Северной Америки, втереться к ней в доверие – и сообщить родителям максимум информации. Альянсы лидеров не интересуют. Они прикидывают, много ли времени нужно, чтобы нас раздавить.

Я отворачиваюсь – гнев угрожает лишить меня самообладания, но Хайдер снова цепляется за мою руку. Я смотрю на него в упор, и только мое железное намерение остаться в рамках приличий (ради Джульетты) мешает мне сломать ему пальцы. Грубости в отношении Хайдера будет достаточно, чтобы началась новая мировая война. И он это знает.

– Что с тобой? – шипит он мне в ухо. – Я не поверил, когда мне сказали, что ты влюбился в какую-то ненормальную! Я в тебя верил, я тебя защищал! Но это… – он качает головой, – просто противно смотреть! Как же ты переменился!

Пальцы у меня напрягаются, готовые сжаться в кулаки, и я уже собираюсь ответить, когда Джульетта, пристально наблюдавшая за нами, говорит:

– Отпусти его.

Ее ровный голос, в котором слышится еле сдерживаемая ярость, привлекает внимание Хайдера. Он отпускает мою руку и пораженно оборачивается.

– Еще раз до него дотронешься, – тихо продолжает Джульетта, – и я вырву сердце у тебя из груди.

Хайдер удивленно смотрит на нее:

– Что?!

Она шагает вперед. Сейчас Джульетта выглядит устрашающе. В глазах горит огонь, в движениях – смертоносное спокойствие.

– Разорву мышцы, проломлю ребра, – сообщает она, – и вырву сердце.

Брови Хайдера лезут на лоб. Он моргает и, поколебавшись, говорит:

– Я не думал, что вы это можете.

– С тобой, – отрезает Джульетта, – я сделаю это с огромным удовольствием.

Хайдер улыбается. Через секунду он уже хохочет. Впервые со времени своего приезда он смеется искренне – прищур глаз выдает наслаждение.

– Не возражаете, – говорит он Джульетте, – если я одолжу у вас Уорнера на пару минут? Обещаю его не касаться. Мне только нужно с ним договорить.

Джульетта вопросительно смотрит на меня. Я улыбаюсь ей. Мне хочется подхватить ее на руки и унести далеко-далеко, туда, где есть тишина и покой, и раствориться в ней. Меня глубоко тронуло, что девушка, которая так легко краснеет в моих объятиях, готова убить человека, причиняющего мне боль.

– Я скоро, – обещаю я.

Джульетта улыбается в ответ, и ее лицо преображается. Это длится лишь пару мгновений, но иногда время для меня замедляется, и я успеваю схватить все детали и поместить среди моих любимых воспоминаний. Меня вдруг охватывает благодарность за необычный, сверхъестественный дар, которым я наделен, – чувствовать чужие эмоции. Это моя тайна, известная лишь немногим – даже от отца мне удалось это скрыть, равно как и от других командующих с их детьми. Мне нравится, как этот дар меня выделяет, делая непохожим на других. Но больше всего я благодарен за то, что могу понять, насколько глубоко Джульетта любит меня. Я всегда ощущаю полноту чувств в ее словах и взглядах и уверенность, что она станет драться за меня, и это знание до краев наполняет мне сердце, когда мы вдвоем, – настолько, что я едва могу дышать.

Интересно, чувствует ли она, в свою очередь, что я тоже пойду на все ради нее?

Джульетта

– Смотри, рыба! – я кидаюсь к воде, но Кенджи обхватывает меня за талию и тянет назад.

– Вода отвратительная, нечего к ней подходить!

– Как? Почему? – я все еще показываю пальцем. – Ты разве рыбу не заметил? Я сто лет рыбу в океане не видела!

– Ну, значит, дохлая плавает!

– Не может быть! – я прищуриваюсь, вглядываясь в водную гладь.

– Точно, дохлая.

Мы оглядываемся. Это первые слова, которые Назира произнесла за утро. Она молча слушала и наблюдала с неестественным спокойствием, причем в основном за своим братом. Странно, почему я интересовала ее меньше, чем Хайдер. Я так и не поняла, зачем они пожаловали. Допустим, им интересно, кто я – это логично, – но не только же из любопытства они проделали такой путь! А непонятное напряжение между братом и сестрой вызывало недоумение и тревогу.

Я жду, что Назира скажет что-нибудь еще. Но она молчит, глядя на брата, который стоит с Уорнером поодаль, и они что-то обсуждают. Вместе они представляют интересное зрелище.

Уорнер сегодня одет в темно-красный, как кровь, костюм. Ни галстука, ни пальто, хотя погода холодная: под пиджаком только черная рубашка, а на ногах – черные ботинки. Он сжимает ручку портфеля и в той же руке пару перчаток; щеки порозовели от мороза. Ветер треплет волосы Хайдера, превращая их в изменчивое черное пятно на фоне серого утреннего света. На нашем госте узкие черные брюки и вчерашняя рубашка из цепочек под длинным синим бархатным пальто, причем Хайдер будто не чувствует ледяного ветра, отдувающего полы и открывающего взгляду крепкую, очень загорелую грудь, – не сомневаюсь, эффект тщательно просчитан. Высокие и стройные, они идут по пустынному пляжу, оставляя на песке рифленые следы. От них невозможно отвести глаз, правда, на мой вкус, они слишком наряжены для простой прогулки.

Скрепя сердце я готова признать, что Хайдер не менее красив, чем его сестра, несмотря на странную неприязнь к нормальным рубашкам. Он хорошо знает, что красив, и самоуверенность работает против него. Впрочем, это неважно: меня интересует лишь юноша, идущий рядом с Хайдером… И тут Кенджи одним махом возвращает меня с небес на землю.

– Пожалуй, нам пора на базу, Джей, – сообщает он, глядя на часы, которые лишь недавно стал носить. – Каслу приспичило с тобой поговорить.

– Опять?

Кенджи кивает.

– А мне нужно спросить девчонок, что у них получается с Джеймсом, помнишь? Касл ждет отчета. Кстати, Уинстон и Алия вроде бы починили наконец твой костюм, к тому же у них готов новый дизайн – посмотри по возможности. Я знаю, ты еще не всю почту разобрала, но, может, потом…

– Эй, – говорит Назира, подходя к нам. – Если вы уходите, не дадите ли мне разрешение побродить по сектору одной? – Она улыбается мне. – Я не была здесь больше года, хочу посмотреть, что изменилось.

– Конечно, – улыбаюсь я в ответ. – Обратитесь к дежурному солдату. Назовитесь, а я попрошу Кенджи отправить им мое предварительное разрешение…

– Слушай, а может, я тебя по сектору проведу? – Кенджи сияет, как медный грош. – Тут все здорово изменилось! Буду рад стать твоим гидом.

Назира колеблется.

– Ты же только что сказал, что у тебя много дел?

– Что? Какие дела? – смеется он. – Никаких дел. Я весь в твоем распоряжении, делай со мной что хочешь, буквально.

– Кенджи!

Он толкает меня в спину, и я вздрагиваю, бросая на него тяжелый взгляд.

– Гм, о’кей, – говорит Назира. – Может, потом, если у тебя будет время…

– У меня сейчас как раз есть время, – заявляет Кенджи, расплываясь в идиотской улыбке. Не представляю, как спасти его от него самого. – Пошли? – предлагает он. – Можем начать отсюда – я проведу тебя вдоль бараков, если хочешь, или погуляем по ничейной территории, – пожимает он плечами. – Как пожелаешь, только скажи.

Назира, глядевшая на Кенджи с таким выражением, будто вот-вот изрубит его на мелкие кусочки для рагу, вдруг интересуется:

– А разве ты не из охраны? – уточняет она. – Ты обязан оставаться при своем командире, пока она благополучно не вернется на базу.

– Ой, да нормально она вернется! – торопится этот болван. – К тому же при нас эти парни, – он машет на следовавших за нами шестерых солдат. – Пасут ее все время, глаз не сводят.

Я со всей силы щиплю его за бок. Кенджи чуть не всхлипывает и оборачивается.

– Да тут до базы идти пять минут! – возмущается он. – Дойдешь или как?

Я меряю его взглядом.

– Конечно, дойду, – громким шепотом говорю я. – Я не поэтому злюсь. У тебя миллион дел, а ты выставляешь себя дураком перед девушкой, которой не нравишься!

Кенджи отступает с уязвленным видом:

– Почему ты вечно стараешься меня задеть, Джей? Где твой вотум доверия? Где любовь и опора в трудный час? Мне не помешала бы группа поддержки!

– Вы не забыли, что я вас слышу? – Назира наклоняет голову набок, скрестив руки на груди. – Я вообще-то еще здесь стою!

Сегодня она выглядит еще ослепительнее – волосы скрываются под шелковой повязкой, которая горит на солнце расплавленным золотом. Наряд довершает сложной вязки красный свитер, черные из текстурной кожи легинсы и черные высокие ботинки на стальной платформе. На обеих руках по-прежнему сверкают массивные золотые перстни-кастеты. Вот жаль, что нельзя спросить, где она достает такую одежду!

Только когда Назира кашляет, я спохватываюсь, что мы с Кенджи пялимся на нее неприлично долго. Она опускает руки и шагает нам навстречу, улыбаясь – вполне нормально – Кенджи, который, по-моему, вообще перестал дышать.

– Слушай, – негромко начинает она, – ты очень милый. У тебя прекрасное лицо. Но этого, – она показывает на него и на себя, – не будет.

Кенджи будто не расслышал.

– Ты считаешь, у меня прекрасное лицо?!

Назира хохочет и одновременно хмурится. Показывая ему средние пальцы, она бросает:

– Пока.

Поворачивается и уходит. Кенджи ничего не говорит, жадно, не отрываясь, глядя ей вслед. Я треплю его по плечу, стараясь, чтобы голос звучал сочувственно:

– Все будет хорошо. Поворот от ворот – конечно, непри…

– Обалдеть!

– Кхе… что?

Кенджи оборачивается ко мне:

– Я давно подозревал, что у меня прекрасное лицо, но теперь точно знаю – я красавец! И это так окрыляет!

– Знаешь, мне не нравится эта твоя черта…

– Не надо, – Кенджи пальцем прижимает мне нос, – не ревнуй.

– Я не…

– Я тоже заслуживаю счастья! – Кенджи вдруг замолкает. Улыбка исчезла, смех затих. Несколько секунд парень стоит печальный. – Хотя бы на один день!

У меня сжимается сердце.

– Эй, – мягко говорю я, – ты заслуживаешь стать самым счастливым на свете.

Кенджи проводит рукой по волосам и вздыхает.

– Ага. Только вот…

– Ей же хуже, – говорю я.

– Она еще вполне прилично меня послала…

– Назира тебя плохо знает, – утешаю я. – Ты же просто неотразим!

– Знаю, знаю и не устаю говорить об этом людям!

– Люди глупы, – пожимаю я плечами. – По-моему, ты классный.

– Да?

– Ну конечно, – я беру его под руку. – Умный, веселый, добрый и…

– Красивый, – подсказывает Кенджи. – Не забудь, красивый!

– И очень красивый, – киваю я.

– Лестно слышать, но ты мне не настолько нравишься.

У меня отвисает челюсть.

– Сколько раз тебе повторять: не влюбляйся в меня.

– Эй! – отпрянула я. – Ты знаешь кто?

– Я классный.

– Как посмотреть.

Кенджи хохочет:

– Ладно-ладно. Хочешь вернуться?

Я вздыхаю и гляжу вдаль.

– Я бы еще погуляла. Мне многое надо обдумать, разобраться…

– Понял, – сочувственно смотрит на меня Кенджи. – Ну, думай.

– Вот спасибо…

– Ты не против, если я пойду? Шутки шутками, но дел по горло.

– Иди, все нормально.

– Точно? Ты сама справишься?

– Справлюсь, справлюсь, – ворчу я и пихаю его в спину. – Отлично справлюсь. Я все равно не бываю одна, – указываю я на сопровождение. – Вон, парни за мной присмотрят.

Кенджи кивает, коротко сжимает мне локоть и бежит обратно на базу.

Через несколько секунд я остаюсь одна. Вздохнув, я поворачиваюсь к воде, ковыряя мыском песок.

В мыслях царит хаос.

Я разрываюсь между волнениями и тревогами, чувствую себя в ловушке страха перед неминуемым провалом в качестве руководителя и дурных предчувствий насчет загадочного прошлого Уорнера. Сегодняшний разговор с Хайдером все только усугубил. Меня задело, как его шокировало, что Уорнер не счел нужным рассказать мне о семьях (и детях), с которыми вырос. Сколького же еще я не знаю? Сколько секретов еще предстоит вытащить на свет?

Когда я смотрю ему в глаза, я не сомневаюсь в своих чувствах, но иногда общение с Уорнером как удар хлыстом. Он настолько не привык делиться элементарными переживаниями, что каждый день меня подстерегают новые открытия. Не все плохие – большая часть того, что я узнаю, заставляет меня любить Уорнера еще сильнее, однако даже безобидные новости порой ставят меня в тупик.

На прошлой неделе я застала его в кабинете за прослушиванием старой виниловой пластинки. Я уже видела его коллекцию – у Уорнера гора пластинок, выданных Оздоровлением вместе со старыми книгами и произведениями искусства (ему полагалось разобраться и решить, что оставить, а что уничтожить). Но я никогда не видела, чтобы он просто сидел и слушал музыку.

В тот день он не заметил, как я вошла. Он сидел неподвижно, глядя в стену, и слушал, как я позже выяснила, Боба Дилана. Я заходила в кабинет спустя несколько часов, когда Уорнер уже ушел, не в силах побороть любопытство – Уорнер слушал одну и ту же песню, переставляя иглу всякий раз, когда заканчивалась дорожка, и мне хотелось посмотреть какую. Оказалось, композицию «Like a Rolling Stone».

Я промолчала, решив подождать, не расскажет ли он сам, в чем дело. Но Уорнер вообще не коснулся этой темы, даже когда я спросила, что он делал днем. Это не было ложью, но умолчание заставило меня гадать, почему он таится от меня.

Содрать бы покровы, окутывающие его биографию: хочу знать и плохое, и хорошее, вытащить наружу его секреты и покончить с ними раз и навсегда, потому что сейчас мое воображение опаснее любого из его признаний. Но я не знаю, как это сделать.

К тому же сейчас столько перемен, мы заняты с утра до вечера; подумать о своем не хватает времени. Я даже не могу внятно ответить, куда сейчас движется наше Сопротивление. Меня волнует тревога Касла, тайны Уорнера, дети других верховных главнокомандующих.

Я глубоко вдыхаю и шумно выдыхаю, глядя на воду в попытке очистить ум и сосредоточиться на текучих движениях океанской глади.

Всего три недели назад я чувствовала себя сильнее, чем за всю жизнь: я наконец научилась пользоваться своей силой, умерять ее и усиливать, а самое важное – включать ее в нужный момент, а в другое время отключать. Я же раздробила Андерсону ноги, даже не коснувшись его, и стояла не дрогнув под свинцовым градом, когда солдаты опустошали магазины своих автоматов! Я была неуязвимой.

Но новая должность мне не по плечу. Оказывается, политика – это наука, которую я не понимаю. Убивать, разрушать, стирать с лица земли – это я все умею. Распалиться и ввязаться в бой – тоже. Но терпеливо разыгрывать странные шахматные партии с группкой незнакомцев с разных континентов?

Господи, насколько проще было бы кого-нибудь пристрелить!

Я медленно возвращаюсь на базу – в тенниски набился песок. Меня бросает в дрожь при мысли, какой разговор заведет Касл, но я уже слишком далеко зашла. Дел предстоит великое множество, и единственный способ разобраться с этой историей – пойти до конца. Придется выдержать, что бы там ни было. Со вздохом я сжимаю и разжимаю кулаки, чувствуя, как сила входит и уходит из тела. В этом скрыто странное наслаждение – разряжать себя произвольно, когда захочется. Приятно ходить целыми днями, когда сила во мне спит. Приятно нечаянно коснуться Кенджи, не боясь навредить. Подхватываю пригоршни песка и включаю силу: зажатый в кулаке песок превращается в прах. Отключаю силу: песок сеется из кулака, оставляя на ладони мельчайшие вмятинки.

Бросаю песок и отряхиваю ладони, щурясь на утреннее солнце. Оглядываюсь в поисках солдат, которые всегда следуют за мной, как тени, и вдруг никого не оказывается рядом. Странно, я их видела минуту назад.

И тут я почувствовала

боль

точно взорвавшуюся в спине.

Острая, пронзительная, неистовая, она на мгновение ослепляет. Я в ярости оборачиваюсь, но гнев сразу отходит на второй план, и чувства притупляются, хотя я и цепляюсь за них. Судорожно собираю энергию, даже завибрировав от электрикума, и поражаюсь собственной глупости – надо же, забыть снова «включиться» и так расхаживать по открытой территории! Так увлечься невеселыми раздумьями! Пуля в лопатке лишает меня возможности действовать, но я, пересиливая боль, стараюсь разглядеть, кто на меня напал.

Поздно.

Другая пуля ударяет в бедро, но я уже «включилась», поэтому она отскакивает, не причинив большого вреда. Энергия слабеет с каждой минутой – наверное, из-за кровотечения. Я вне себя от досады, как быстро и легко меня вывели из игры.

Дура, дура, дура…

Я спотыкаюсь на песке, когда пытаюсь ускорить шаг. Убийца может быть где угодно – и кем угодно, а я даже не знаю, куда смотреть. Неожиданно в меня попадают еще три пули – в живот, запястье и грудь. Они отскакивают, но кровь все равно идет. От пули, засевшей в спине, по телу расходятся стрелы слепящей боли, я не могу вздохнуть широко открытым ртом. Боль такой силы, что я невольно думаю – может, это особый пистолет и уже придумали особые пули…

О-о-о…

Я издаю едва слышный звук, когда с размаху падаю на колени и они уходят в песок. Я уже не сомневаюсь, что пули смазаны ядом, то есть даже поверхностные ранки смертельно опасны…

Я падаю – закружилась голова – спиной на песок. Перед глазами все мечется, не могу понять, что вижу. Губы немеют, кости становятся мягкими, кровь, моя кровь хлещет быстро и странно, и я начинаю смеяться, разглядев в небе птицу – не одну, а целую стаю, и вот они летят, летят, летят…

И вдруг я не могу дышать.

Кто-то хватает меня за шею и тянет назад. Задыхаюсь, выплевывая легкие, не чувствую языка и брыкаюсь в песке так яростно, что с ног слетают тенниски. Подступает смерть – как скоро, как скоро, я все равно была слишком уставшей, но тут…

На шею ничего не давит.

Рука мгновенно исчезает.

Кашляя, хватаю ртом воздух. Песок в волосах и на зубах. Я снова различаю краски и птиц, целую стаю птиц, оборачиваюсь – и…

Хруст.

Что-то ломается, судя по звуку, кость. На секунду зрение становится четким, и мне удается разглядеть то, что передо мной. Вернее, кого-то. Я щурюсь, судорожно сглатываю пересохшим ртом, готовая проглотить свои щеки. Наверное, это все действие яда, но нет – это Назира, удивительно красивая, стоит передо мной и сжимает руками странно длинную, вялую шею человека, который мешком валится на песок.

Она подхватывает меня на руки, как ребенка.

– Какая ты сильная и красивая, – бормочу я. – Такая сильная… Я хочу быть как ты…

А Назира отвечает «шшш» и говорит, что со мной все будет в порядке.

И уносит меня.

Уорнер

Паника, ужас, вина, сорвавшийся с цепи страх…

Не чувствуя ног бегу к нашему недостроенному медицинскому крылу на пятнадцатом этаже. Сердце так колотится, что от этого физически больно. Стараюсь не утонуть в черноте собственных мыслей. Борюсь с инстинктивным желанием зажмуриться, когда одолеваю лестницу через две ступеньки – ближайший лифт, разумеется, не работает в связи с ремонтом.

Никогда еще я не был таким дураком.

О чем я думал? О чем? Заболтаться и умудриться отойти! Я продолжаю совершать ошибки и строить догадки. Вот бы сейчас воспользоваться грубым словарем Кишимото – как я хочу выругаться! Никогда я не был так зол на себя. Я ни минуты не сомневался, что с Джульеттой все в порядке, что она не выйдет на открытую местность без защиты…

Неожиданно меня охватывает ужас.

С трудом подавляю его.

Подавляю, хотя грудь ходит ходуном от быстрого бега и бешенства. Злиться на боль бессмысленно, однако я злюсь. Чувствую свое бессилие. Я хочу видеть Джульетту. Я хочу ее обнять. Я хочу спросить, как она могла пойти без своей силы одна по берегу океана…

В груди что-то готово лопнуть, когда я взбегаю на верхний этаж. Легкие горят огнем, сердце бешено качает кровь. Но я все равно бегу по коридору – отчаяние и ужас несут меня к Джульетте.

Останавливаюсь, и тут меня нагоняет страх. Волна страха обрушивается на спину, и я сгибаюсь пополам, упираясь руками в колени и стараясь отдышаться. Эта непрошеная боль довольно сильна – в глазах начинает предательски пощипывать. Энергично моргаю, борясь с нахлынувшими эмоциями.

Как это могло произойти? – спрошу я Джульетту.

Ты что, не понимала, что тебя попытаются убить?

Меня уже трясет, когда я добегаю до нужной палаты. Я почти не отдаю себе отчета в том, чье это вялое, окровавленное тело на металлическом столе. Полуослепленный, я бросаюсь вперед и прошу Соню и Сару снова сделать то, что однажды им уже удалось: помочь мне спасти ее.

Постепенно до меня доходит, что в палате мы не одни.

Я срываю пиджак. Присутствующие вжимаются в стены – люди, которых я, наверное, знаю, но не считаю необходимым помнить их имена. Одна чем-то выделяется из них.

Назира.

Я готов ее задушить.

– Пошла вон, – каркаю я каким-то чужим, хриплым голосом.

Она явно шокирована моими словами.

– Не знаю, как вы это устроили, – продолжаю я, – но это ваша вина, твоя и твоего брата, ваших рук дело…

– Если хочешь познакомиться с виновником, – холодно и ровно говорит Назира, – тебе никто не мешает. Документов при нем нет, но татуировки на руках указывают, что он, возможно, из соседнего сектора. Его труп в конвойном помещении в подвале.

Сердце делает перебой.

– Что?!

– Аарон…

Это Джульетта, моя Джульетта!

– Не беспокойся, любимая, – быстро говорю я, – мы сейчас тебя вылечим! Девочки уже здесь, мы снова все поправим, как в тот раз…

– Назира… – говорит она, не открывая глаз и с трудом шевеля губами.

– Да? – застываю я. – Что Назира?

– Спасла… – губы Джульетты застывают, не закончив фразу, но она с трудом сглатывает и договаривает: – мне жизнь.

Я перевожу взгляд на Назиру и пристально рассматриваю ее. Она будто высечена из камня – неподвижная статуя посреди хаоса – и смотрит на Джульетту со странным выражением лица – я вообще не могу ее разгадать. Но мне не нужна моя сверхспособность, чтобы понимать – c этой девицей не все гладко. Простой человеческий инстинкт подсказывает: она что-то знает, но молчит, и от этого я ей не доверяю.

Назира поворачивает голову ко мне. Взгляд у нее глубокий, неподвижный и пугающе серьезный. От этого взгляда моя паника лишь усиливается.

* * *

Джульетта спит.

Я никогда не был еще так благодарен за свой противоестественный талант красть и использовать энергию других людей. Мы надеялись, что теперь, когда Джульетта научилась управлять своей смертоносной силой, Соня и Сара могут прикасаться к ее телу, не опасаясь за свою безопасность, но Касл напомнил, что в процессе лечения незатянувшиеся раны Джульетты могут случайно запустить прежний защитный механизм, и в критической ситуации ее кожа может снова стать смертоносной. Это рискованный эксперимент, от которого любой предпочел бы воздержаться.

Что, если бы меня не было рядом? Что, если бы у меня не было моего странного дара?

Не хочу, не могу об этом думать.

Сижу за дверью палаты, опустив голову на руки. Джульетта восстанавливается во сне. Исцеление тела еще не закончено.

А до тех пор я, как в осаде, отбиваюсь от бушующих эмоций. Я подавлен и расстроен. Взбешен поведением Кенджи, оставившим Джульетту одну. Возмущен отрядом охраны из шестерых солдат, которых запросто разоружил и вывел из строя неизвестный убийца. Но главное, я еще никогда не был так зол на себя.

Это моя ошибка.

Я это допустил, мой просчет. Моя дурацкая любовь к отцу, душевный раздрай из-за его гибели, патетические переживания из прошлого – я позволил себе отвлечься на личные проблемы.

Это моя вина.

Я неправильно оценил ситуацию.

Я решил, что с Джульеттой все прекрасно и от меня больше ничего не требуется – ни поддержки, ни мотивации, ни ежедневного обучения. Джульетта демонстрировала завидный прогресс, и я преждевременно успокоился. Только сейчас понимаю, что ошибался. Ей нужно больше времени и возможностей укрепить свою новую силу. Ей нужно тренироваться – и чтобы ее заставляли тренироваться. Она должна быть упорной, несгибаемой, уметь за себя постоять.

Джульетта проделала огромный путь.

Сегодня в ней почти не узнать ту дрожащую юную девушку, какой я ее впервые увидел. Она сильная. Она уже ничего не боится. Но ей по-прежнему всего семнадцать лет, и она совсем новичок в нашем деле.

А я все время забываю об этом.

Надо было дать ей совет, когда она сказала, что готова занять пост Верховного главнокомандующего. Следовало вмешаться еще тогда, разъяснить масштаб обязанностей, которые она берет на себя. Предупредить о неизбежных покушениях на ее жизнь…

Мне приходится буквально отдирать руки от лица – бессознательно я вдавливал пальцы с такой силой, что у меня едва ли не впервые в жизни разболелась голова.

Со вздохом я откидываюсь на спинку стула и вытягиваю ноги. Голова ударяется о холодную бетонную стену. Во мне сочетаются странное онемение чувств и непривычная наэлектризованность – гневом, бессилием, желанием на ком-нибудь сорваться. Кулаки сжимаются. Я закрываю глаза. Она обязательно поправится. Она должна поправиться ради нас, потому что она мне нужна…

Рядом кто-то кашляет.

На соседний стул опускается Касл. Я даже не смотрю на него.

– Мистер Уорнер, – начинает он.

Я молчу.

– Как ты, сынок?

Идиотский вопрос.

– Это, – он машет рукой на палату Джульетты, – проблема куда серьезнее, чем многие готовы признать. Надеюсь, ты это понимаешь.

Я напрягаюсь. Я буквально на дюйм поворачиваю к нему голову и встречаюсь с пристальным взглядом. Впервые я замечаю тонкие морщинки вокруг глаз и поперек лба Касла и серебристые нити, проглянувшие в аккуратных дредах, связанных в хвост. Не знаю, сколько Каслу лет, но, думаю, он годится мне в отцы.

– У вас есть что сказать?

– Она не может руководить Сопротивлением, – говорит Касл, глядя прищуренными глазами куда-то вдаль. – Она слишком молода, неопытна и горяча. Это понятно?

– Нет.

– Стать во главе Сопротивления должен был ты, – продолжает Касл. – С того дня, когда ты пришел в «Омегу пойнт», я в глубине души надеялся: передо мной будущий главнокомандующий. Ты станешь одним из нас и возглавишь борьбу… – Он качает головой. – Ты рожден для этого, ты бы превосходно справился!

– Я не хотел этим заниматься, – отрывисто говорю я. – Нашей стране нужны перемены, нужен лидер с пламенем в сердце. Я не такой. Джульетта переживает за людей, прислушивается к их надеждам, чаяниям и страхам и будет бороться за них так, как никогда не стану делать я.

Касл вздыхает.

– Сынок, она ни за кого не сможет бороться, если умрет.

– Джульетта поправится, – зло отвечаю я. – Она сейчас отдыхает.

Касл молчит.

Наконец он нарушает молчание.

– Надеюсь, ты скоро перестанешь притворяться. Я слишком уважаю твой интеллект, чтобы подыгрывать, – говоря это, Касл смотрит в пол. – Ты прекрасно понимаешь, к чему я веду.

– И к чему же?

Он поворачивается ко мне. Карие глаза, коричневая кожа, каштановые волосы, и на этом фоне сверкают белые зубы, когда он отвечает:

– Ты говоришь, что любишь ее?

Сердце вдруг тяжело забилось – кровь зашумела в ушах. Мне очень трудно признаваться в чем-то подобном вслух – и практически перед незнакомцем.

– Ты ее любишь? – повторяет Касл.

– Да, – шепчу я, – люблю.

– Тогда останови ее. Останови, прежде чем они ее остановят, прежде чем этот эксперимент нас уничтожит…

Я отворачиваюсь, усиленно дыша.

– Ты мне не веришь, – упрекает Касл, – не веришь, хотя и понимаешь – я прав.

– Это ваше мнение.

Касл качает головой.

– За Джульеттой едут ее родители, – говорит он. – Когда ты убедишься, что я не вводил тебя в заблуждение, будет поздно.

– Не улавливаю смысла, – не сдаюсь я. – У меня есть документы, подтверждающие, что биологические родители Джульетты давно умерли.

Касл прищуривает глаза.

– Документы ничего не стоит подделать.

– Только не эти. Это невозможно.

– Уверяю тебя, еще как возможно.

Я упрямо качаю головой.

– Вы не понимаете. У меня есть полное досье на Джульетту, там четко проставлена дата смерти ее биологических родителей. Может, вы путаете с приемными родителями?

– Приемные родители оформили опеку только над одним ребенком?

– Да.

– Тогда как объяснить наличие второго ребенка?

– Что? – я внимательно смотрю на Касла. – Какого второго?

– Эммелины, старшей сестры Джульетты. Ты же помнишь Эммелину?

Мне кажется, что Касл сошел с ума.

– Боже мой, – вырывается у меня, – вы не в себе?

– Чушь, – отрезает он. – Ты много раз видел Эммелину, Уорнер. Может, не знал, кто она такая, но ваши пути пересекались, ты с ней плотно… общался.

– Боюсь, вас кто-то дезинформировал.

– Попробуй вспомнить, сынок.

– Попробовать вспомнить что?

– Тебе шестнадцать, твоя мать при смерти, ходят настойчивые слухи, что твоего отца, регента Сорок пятого сектора, вот-вот назначат Верховным главнокомандующим Северной Америки. Ты понимаешь, что через пару лет он переведет тебя в столицу, но не хочешь бросать мать, поэтому соглашаешься занять место регента, принять на себя руководство Сорок пятым сектором. Ты тогда был готов на все…

Я почувствовал, как кровь отхлынула от щек.

– И тогда твой отец дал тебе поручение.

– Нет, – шепчу я.

– Помнишь, что он от тебя потребовал?

Я смотрю на свои открытые, пустые ладони. В голове начинается кавардак.

– Помнишь, сынок?

– Что вам известно? – спрашиваю я, еле шевеля языком – лицо будто парализовало. – Обо мне – и об этом?

– Меньше, чем тебе, но больше, чем другим.

Я обмякаю на стуле. Коридор медленно кружится. Представляю, что сказал бы отец при виде меня сейчас. Жалкий сопляк. Тебе некого винить, кроме себя самого, ты вечно все портишь, ведешься на эмоции, забывая о долге…

– Что вам известно? – я смотрю на Касла. От тревоги спину то и дело заливает неприятным жаром. – Почему вы так долго молчали?

Касл ерзает на стуле.

– Не знаю, должен ли я говорить на эту тему, можно ли тебе доверять…

– Мне?! – срываюсь я. – Вы столько времени утаивали эту информацию… Кишимото знает? – вдруг спохватываюсь я.

– Нет.

На лице у меня, по ощущениям, проступило удивление.

Касл вздыхает.

– Но скоро узнает, как и все остальные.

Я недоверчиво качаю головой:

– То есть вы хотите сказать, что та… девушка… сестра Джульетты?

Касл кивает.

– Это невозможно!

– Но это факт.

– Как такое может быть? – я выпрямляюсь. – Я бы знал, будь это правдой. Мне бы доложили. В моем распоряжении были секретные данные…

– Ты еще почти ребенок, Уорнер, ты об этом часто забываешь. Твой отец не все тебе докладывал.

– А что вам известно? И откуда?

Касл осматривает меня с головы до ног.

– Ты вот считаешь меня простачком, – говорит он, – но я не такой дурак, как тебе кажется. Я когда-то тоже мечтал встать во главе континента и тщательно собирал информацию, пока жил в подполье. Я создавал «Омегу пойнт» несколько десятилетий – думаешь, я это делал, не зная своих врагов? Да у меня материалов в три фута толщиной на каждого Верховного командующего вместе с его родней, личными пристрастиями и любимыми цветами! – Он прищуривает глаза. – Или ты считаешь меня наивным? У лидеров оказалось множество секретов. Я добрался далеко не до всех, но сведения, которые попали ко мне сразу после прихода Оздоровления к власти, оказались правдой.

Я непонимающе моргаю.

– Мне в руки попали сведения о молодой девушке, обладающей смертоносным прикосновением, которую держали в психиатрической лечебнице Сорок пятого сектора. Наша команда уже планировала ее освобождение, когда о ее существовании под именем Джульетты Феррарс стало известно тебе. Ты сразу сообразил, насколько полезной она может оказаться для твоего эксперимента… Тогда мы в «Омеге пойнт» решили выждать и выиграть время, а я завербовал Кенджи – он несколько месяцев снабжал нас ценнейшими сведениями. Наконец Андерсон одобрил твою просьбу о переводе мисс Феррарс из лечебницы, и Кенджи по моему заданию внедрился на базу Сорок пятого сектора. Изначально его задачей было спасти Джульетту… Примерно с того же времени я ищу Эммелину.

– Все равно не понимаю… – шепчу я.

– Уорнер, – в голосе Касла слышится нетерпение. – При Оздоровлении Джульетту и ее сестру держали в изоляции для генетического тестирования и разного рода манипуляций. Подробности этого эксперимента я до сих пор пытаюсь узнать…

Голова готова взорваться.

– Теперь ты мне веришь? – спрашивает Касл. – Я доказал, что знаю о тебе больше, чем ты думал?

Я пытаюсь ответить, но в горле пересыхает, и слова обдирают язык:

– Мой отец был больным человеком, садистом, но на такое он бы не пошел. Со мной он так не поступил бы!

– А вот поступил, – пожимает плечами Касл. – Он позволил привезти Джульетту на базу, отлично зная, что она такое. Покойный Андерсон отличался патологической склонностью к пыткам и бесчеловечным экспериментам…

Я будто отсоединяюсь от своего тела и мозга, хотя и заставляю себя дышать.

– А кто ее настоящие родители?

– Не знаю, – качает головой Касл. – Пока не удалось узнать. Кто бы они ни были, их верность режиму поистине безгранична – девочек у них не похищали. Детей для эксперимента они предложили добровольно.

Меня внезапно тошнит.

Касл подается вперед. Взгляд его становится твердым, напряженным:

– Уорнер, я не для того делюсь этой информацией, чтобы сделать тебе больно. Мне это тоже нелегко.

Я поднимаю взгляд.

– Мне нужна твоя помощь, – продолжает Касл, не сводя с меня глаз. – Я хочу знать, что ты делал в те два года. Нужны подробности задания с Эммелиной. Что тебе поручили, почему ее изолировали, как ее использовали?

– Не знаю, – качаю я головой.

– Знаешь, – настаивает Касл. – Должен знать. Подумай, сынок, попытайся вспомнить…

– Я не помню! – почти кричу я.

Касл отстраняется.

– Он мне не говорил, – вырывается у меня. – Это было задание… Приказы не обсуждаются… Я был обязан сотрудничать с Оздоровлением, чтобы доказать мою верность…

Касл сник, явно очень разочарованный.

– Ты был моей последней надеждой, – признается он. – Я-то думал – наконец решу и эту головоломку…

– Я все равно не имею понятия, о чем вы говорите.

– Должна быть причина, почему никто не знает правды об этих сестрах. Эммелину не просто так содержали в обстановке повышенной секретности – отчего-то она крайне важна ни много ни мало для самой структуры Оздоровления, а я до сих пор не знаю, как и почему. У меня нет информации, что она для них делает. – Он смотрит мне прямо в глаза, сверля взглядом насквозь. – Пожалуйста, попытайся вспомнить! Что он заставлял с ней делать? Все, что ты сможешь вспомнить, любая мелочь…

– Нет, – шепчу я, хотя мне хочется закричать, – не хочу вспоминать.

– Уорнер, я понимаю, тебе трудно…

– Мне трудно? – я вскакиваю. Меня трясет от ярости. Стены, стулья, столы вокруг вибрируют. Светильники опасно раскачиваются, лампочки мигают. – Думаете, мне трудно?

Касл молчит.

– Вы пытаетесь сказать, что Джульетта попала в мою жизнь как часть большого эксперимента, одним из авторов которого изначально был моей отец. Вы пытаетесь сказать, что Джульетта не та, кем я ее считаю, что она даже не Джульетта Феррарс. Вы пытаетесь сказать, что у нее не только живы родители, но и что я два года мучил ее сестру! – задыхаясь, я смотрю на Касла. – Я прав?

– Есть и еще кое-что.

Я громко смеюсь. Смех кажется безумным.

– Мисс Феррарс скоро обо всем узнает, – говорит Касл. – Я советую тебе опередить чужие откровения и рассказать ей все немедленно. Ты должен признаться, сделай же это, не откладывая!

– Что? – поражаюсь я. – Почему я?

– Потому что если ты ей не скажешь, найдутся другие охотники…

– Мне все равно, – отрезаю я. – Сами ей и говорите.

– Ты меня не слушаешь. Она обязательно должна услышать это от тебя. Она тебе доверяет и любит. Если она выяснит сама из менее надежного источника, мы ее потеряем.

– Я этого не допущу. Я предотвращу любые покушения, и если мне придется охранять ее лично…

– Нет, сынок, – перебивает Касл, – ты меня неправильно понял. Я не сказал, что мы потеряем ее физически, – он улыбается, но улыбка получается странной. Испуганной. – Мы ее потеряем здесь, – он стучит себя по лбу, – и здесь, – он указывает на грудь, где сердце.

– То есть?

– Перестань жить в отрицании. Джульетта Феррарс не та, кем ты ее считаешь, и шутить с ней не стоит. Она кажется беззащитной, наивной и даже невинной, но нельзя забывать о кулаке гнева, сжатом в ее сердце.

У меня даже губы приоткрываются от удивления.

– А-а, ты читал ее дневник? – уточняет Касл. – Значит, ты знаешь, куда ее заводили мысли, насколько мрачными они бывали?

– Как вы…

– А я это видел, – перебивает Касл. – Я собственными глазами видел, как она вышла из себя. Она чуть не разнесла «Омегу пойнт» еще до бомбардировки, которую устроил твой отец. Она зашлась в припадке ярости из-за простого недоразумения – ее расстроила проверка, которой мы подвергли Кента. Она запуталась, немного испугалась, ничего не желала слушать – и едва не поубивала всех нас.

– Тогда все было иначе, – качаю я головой. – Это произошло давно, она уже изменилась… – Я отвожу взгляд, не в силах справиться с отчаянием при этих едва завуалированных обвинениях. – Сейчас она счастлива…

– Как она может быть счастлива, если не разобралась со своим прошлым? У нее не было ни времени, ни возможностей о нем узнать. А такая ярость не может просто исчезнуть в никуда, – качает головой Касл. – Джульетта непредсказуема из-за взрывного темперамента, и помяни мои слова, сынок: это не последняя вспышка гнева.

– Неправда.

Он уничтожает меня одним своим взглядом:

– Ты же сам в это не веришь!

Я не отвечаю.

– Уорнер…

– В прежнем виде – нет, – перебиваю я. – Если даже гнев и вернется, все будет иначе. Гнев – возможно, но не ярость, прорвавшаяся, давно копившаяся ярость…

Касл улыбается – так неожиданно, что я замолкаю, не закончив фразу.

– Уорнер, – говорит он, – а как ты думаешь, что произойдет, если правда о ее прошлом откроется внезапно? Думаешь, Джульетта примет новость спокойно? Насколько я знаю, а знаю я много, – ходят слухи, что ее время истекло. Эксперимент подошел к концу. Джульетта устранила командующего целым континентом. Система никогда ее не отпустит с такой безграничной, неудержимой силой. Мне известно о планах стереть Сорок пятый сектор с лица земли… – Он колеблется: – А Джульетту либо убьют, либо перевезут в новую лечебницу.

Все вокруг плывет. В мозгу что-то взрывается.

– Откуда вам это известно?

Касл коротко смеется.

– Ты же не думаешь, что «Омега пойнт» была единственной группировкой Сопротивления в Северной Америке? У меня большие связи в подполье. Я тебе в сотый раз повторяю: скоро Джульетта получит информацию о своем прошлом и так или иначе узнает о твоей роли в ее судьбе.

Я невольно отвожу взгляд, но тут же снова смотрю на Касла.

– Вы не понимаете, – треснувшим голосом шепчу я. – Она меня никогда не простит.

Касл качает головой.

– А если она узнает от кого-нибудь другого, что тебе давно известно – ее удочерили? Если она узнает, что ты мучил ее сестру? – Он кивает: – Да, тогда она, вероятно, тебя не простит.

На одну страшную секунду у меня подкашиваются ноги. Приходится сесть – кости будто крошатся внутри меня.

– Но я же не знал, – начинаю я, и мне самому становится противно – оправдываюсь, как щенок. – Я не знал, кто эта девушка, не знал, что у Джульетты есть сестра, не знал…

– Это не имеет значения. В отсутствие контекста, объяснений и извинений простить такое гораздо сложнее. А если ты скажешь ей сам – и не откладывая, у ваших отношений будет шанс… В любом случае, ее нужно предупредить о том, что готовится, и продумать необходимые шаги. Твое молчание грозит обернуться катастрофой.

Джульетта

Я воровка.

Я украла эти блокнот и ручку из лабораторного халата одного доктора, пока он не видел, и затолкала себе в трусы. Почти сразу после этого он вызвал тех мужчин, которые меня увели, – в странных костюмах и толстых перчатках, в противогазах с мутными пластиковыми окошками, скрывающими глаза. «Это инопланетяне», – думала я. Наверняка инопланетяне, потому что люди не могут надеть на меня наручники, скрутив руки за спиной, и привязать меня к стулу. Они снова и снова приставляли электрошокеры к моей коже – без всякого повода – и ждали, когда я закричу, но я не кричала. Я скулила, но ничего не говорила. Я чувствовала, как слезы текут по щекам, но я не плакала.

Кажется, это их рассердило.

Меня разбудили пощечинами, хотя мои глаза были открыты, когда мы приехали. Кто-то отстегнул меня от сиденья – правда, наручники не сняли – и пнул по коленям, прежде чем приказал подняться. Я постаралась встать, я попыталась, но не смогла, и тогда шесть рук выбросили меня в дверь, и кровь с моего лица некоторое время впитывалась в бетон. Я не очень хорошо помню, как меня волокли в палату.

Мне все время было холодно.

Внутри пустота, во мне ничего не осталось, кроме разбитого сердца, застрявшего в этой оболочке. Я слышу, как поскуливание эхом отдается во мне, слышу, как оглушительный стук вибрацией отдается в костях. У меня есть сердце, говорит наука, но я чудовище, говорит общество. Я знаю, конечно, я это знаю. Я помню, что я сделала. Я не прошу сочувствия, но иногда мне в голову приходит: будь я монстром, я бы сейчас чувствовала ярость, агрессию и жажду мести. Я бы ощущала слепую ярость, кровожадность и тягу к истреблению всего живого.

Вместо этого во мне разверзлась пропасть, бездонная и настолько мрачная, что я не могу разглядеть, что же в ней таится. Я не знаю, что я такое и что со мной станется.

Я не знаю, что могу натворить снова.

Из дневников Джульетты в психиатрической лечебнице

Мне снова снятся птицы.

Хоть бы они уже улетели. Я устала думать о птицах с надеждой. Птицы, птицы, птицы – почему они не улетают? Мотаю головой, отгоняя птиц, но сразу понимаю свою ошибку: в голове по-прежнему путаница и туман. Медленно, нерешительно открываю глаза, но как бы я ни таращилась, не вижу ни лучика света. Я не сразу понимаю, что сейчас ночь.

Резко вдыхаю.

Это я, мой голос, мое дыхание, быстро бьющееся сердце. Где моя голова? Почему она такая тяжелая? Глаза быстро закрываются, и песок застревает в ресницах, склеив их. Моргаю, стараясь вспомнить, но тело до сих пор как чужое, особенно зубы, пальцы ног и места между ребер, и вдруг я смеюсь, не зная почему…

Меня же подстрелили!

Глаза резко открываются, и кожу, враз покрывшуюся холодным потом, начинает покалывать.

О боже, меня ранили, ранили, ранили…

Стараюсь сесть и не могу – я такая тяжелая со всеми этими костями и кровью. Вдруг мне становится страшно холодно, кожа холодная и точно резиновая, липнет к металлическому столу, к которому я приклеена, и вдруг

мне хочется плакать

Я снова в психиатрической лечебнице, и холод, металл, боль и бред путают мысли, и я молча плачу, и горячие слезы согревают щеки, и я не могу говорить, но я боюсь и слышу их. Я слышу,

как другие

кричат

Звуки ломающихся костей и рвущейся плоти в ночи, заглушенные голоса, сдавленные крики, соседи по камерам, которых я никогда не увижу…

Кто они?

Я так долго о них не вспоминала… Что случилось с ними, откуда они, кто остался в лечебнице, когда меня увезли?

Глаза зажмурены, губы приоткрыты в тихом ужасе. Эти мысли не посещали меня так давно, так давно, так давно…

Это все лекарства, подумалось мне. Или в пулях все же был яд.

Вот почему мне мерещатся птицы.

С улыбкой считаю птиц. Не только белых с золотыми пятнышками на головах, подобных коронам, но и синих, черных и желтых. Я вижу их, когда закрываю глаза, но я видела их и сегодня на пляже, и они казались мне такими реальными…

Почему?

Зачем кому-то меня убивать?

Новая встряска для всех чувств. От страха я сосредотачиваюсь, голова на секунду очищается, мысли становятся ясными, и мне удается приподняться на локтях. Голова кружится, глаза панически осматривают темноту, и я уже готова без сил вновь упасть на спину, когда что-то вижу…

– Ты проснулась?

Беззвучно ахаю, стараясь разобраться в звуках. Слова кажутся искаженными, точно под водой. Я изо всех сил плыву на голос, но голова падает на грудь – я проигрываю заплыв.

– Ты что-нибудь видела? – кто-то спрашивает меня. – Что-нибудь странное?

– Кто… где, где вы? – начинаю я, водя рукой во мраке.

Глаза полуоткрыты. Почувствовав какое-то сопротивление, охватываю предмет. Рука? Странная рука. Из металла и плоти. Кулак с жестким выступом из стали.

Мне это не нравится.

Отпускаю руку.

– Ты что-нибудь сегодня видела? – снова спрашивают меня.

Я что-то мямлю.

– Что ты видела? – не отстают от меня.

И я смеюсь, вспомнив. Я их слышала – слышала карканье, когда они летели высоко над водой, слышала, как их маленькие лапы шлепали по песку. Их было так много – крылья, перья, острые клювы и когти…

Столько движения…

– Что ты видела? – настойчиво спрашивают меня, и я ощущаю себя как-то странно.

– Мне холодно, – говорю я и снова ложусь. – Почему здесь так холодно?

Короткая пауза. Шорох. Чувствую, как тяжелое одеяло ложится на тонкую простыню, покрывающую мое тело.

– Ты должна знать, я здесь не чтобы причинить тебе вред.

– Знаю, – отвечаю я, хотя не вполне понимаю, почему я это говорю.

– Те, кому ты доверяешь, лгут. – Остальные лидеры хотят только твоей смерти.

Я широко улыбаюсь, вспомнив птиц.

– Эй, – зову я.

Кто-то вздыхает.

– Ладно, увидимся утром. Поговорим в другой раз, когда тебе станет лучше.

Я понемногу согреваюсь, наваливается усталость, и я тону в странных снах и искаженных воспоминаниях. Я будто попала в зыбучий песок, и чем больше вырываюсь, тем быстрее меня затягивает, и все, о чем я могу думать это…

здесь

в темных, пыльных закоулках памяти

я ощущаю странное облегчение.

меня здесь всегда ждут

с моим одиночеством, с моей печалью.

в этом хаосе есть свой порядок, вспоминаю я. Ровный поток слез, искушение погрузиться в себя, тень моего прошлого,

жизнь, которую я хочу забыть,

никогда

не

забудет

обо мне.

Уорнер

Я не спал всю ночь.

Вокруг открытые коробки – их требуха разлетелась по комнате. Бумаги стопками громоздятся на столах, устилают пол. Архив меня буквально окружил – тысячи листов идут на приступ. Старые отчеты отца, его работа, документы, которым была подчинена его жизнь…

Я прочел все.

Жадно. Отчаянно.

То, что я нашел на этих страницах, отнюдь не успокоило меня, нет —

я опустошен и обескуражен.

Сижу по-турецки, задыхаясь при виде знакомого шрифта и идеально разборчивого почерка отца. Правая рука лежит на затылке, задержавшись в поисках привычных длинных волос, чтобы безжалостно выдернуть прядь, – но теперь там только щетина. Ситуация куда хуже, чем я ожидал, и я не знаю, почему я так удивлен.

Не в первый раз отец утаил от меня секреты.

Только после побега Джульетты из Сектора 45 с Кентом и Кишимото, когда отец приехал сюда «подчищать бардак», я впервые узнал, что ему известно о людях со сверхспособностями.

Он скрывал это очень долго. До меня, конечно, доходили слухи – от солдат, от гражданских, в виде сплетен и легенд, но я отмахивался от них как от чепухи. Люди всегда будут искать волшебный портал, спасаясь от тягостных будней.

И вдруг все это оказалось правдой! После откровенного разговора меня охватила жажда информации. Мне надо знать больше – кто эти люди, откуда они берутся, сколько из них нам известны…

И я узнал то, о чем жалею каждый день. По всему миру есть психиатрические лечебницы, как та, в которой побывала Джульетта; там, во имя науки и открытий, держат Неестественных, как их называет Оздоровление. Но теперь я наконец узнал, с чего все началось. Здесь, в архиве, нашлись чудовищные ответы.

Джульетта и ее сестра стали первыми Неестественными, до которых добралось Оздоровление. Открытие необычных способностей у девочек заставило начать поиск им подобных по всему миру. Оздоровление начало прибирать к рукам как можно больше Неестественных: гражданскому населению было объявлено, что идет очищение от всего старого и больного. Обнаруженных Неестественных помещали в лагеря для пристального медицинского изучения.

Но истина оказалась куда сложнее.

Оздоровление быстро отделило полезных для них Неестественных от бесполезных. Людям с выраженными способностями нашлось применение в системе – их поделили между собой лидеры разных стран для использования в качестве орудия гнева Оздоровления. От остальных избавлялись. С установлением нового режима возникли многочисленные лечебницы, где содержались непригодившиеся Неестественные. В документах говорилось – для дальнейшего изучения.

Способности Джульетты еще не проявились, когда родители пожертвовали ее Оздоровлению; все началось с ее сестры Эммелины.

Это ее сверхъестественные способности поражали окружающих. Это Эммелина невольно привлекла внимание к себе и своей семье. Родители, чьи имена отчего-то нигде не упоминались, были напуганы частыми проявлениями мощного телекинеза у своей дочери.

Они были фанатичными сторонниками режима.

В архиве отца нашлось мало информации об этих людях, добровольно отдавших своих детей для экспериментов. Я прочитал все, но слабо понимаю, что ими руководило: представление о них у меня сложилось отрывочное, сложившееся из разрозненных записей и посторонних комментариев. Похоже, биологические родители Джульетты были до невменяемости преданы Оздоровлению задолго до того, как это движение пожаром охватило весь мир, и верили, что изучение особенностей их дочери поможет пролить свет на многочисленные изъяны современного мира. Если Эммелина такая уродилась, рассуждали они, может, есть и другие, и тогда полученные на Эммелине данные поспособствуют мировому прогрессу. Специалисты из Оздоровления сразу же поместили Эммелину в спецлечебницу.

Джульетту забрали за компанию. Раз у старшей сестры такие невероятные достижения, решило Оздоровление, значит, они не исключаются и у младшей. Пятилетнюю Джульетту держали под пристальным наблюдением.

Спустя месяц в лечебнице у девочки не проявилось никаких сверхспособностей. Тогда ей ввели лекарство, которое уничтожило основную часть воспоминаний, и отправили жить в Сектор 45, под наблюдение моего отца. Эммелине оставили настоящее имя, но ее младшей сестре, отпущенной в реальный мир, потребовалось новое. Ее назвали Джульеттой, напичкали память ложными воспоминаниями и назначили ей приемных родителей, которые, обрадовавшись появлению ребенка в своей бездетной семье, строго выполняли условие – не говорить Джульетте, что она приемная. Они понятия не имели, что за ними следят. Как правило, бесполезных Неестественных убивали, но Джульетту Оздоровление решило поместить в нейтральную среду в надежде, что в домашних условиях в ней постепенно проснутся латентные способности. Кровная родственница талантливой Эммелины, девочка была слишком ценной, чтобы ее списывать.

Дальше в жизни Джульетты начинается период, с которым я хорошо знаком. Я знаю о ее проблемах в семье, о том, что они часто переезжали. Знаю, что ее часто показывали врачам. Что приемные родители звонили в полицию. Что ее помещали в тюрьму для несовершеннолетних. Что она жила там, где раньше была Южная Калифорния, а потом ее семья осела в городе, вошедшем в состав Сектора 45, – в юрисдикции моего отца. Ее воспитание среди обычных людей тщательно фиксировалось полицейскими отчетами, жалобами учителей и медицинскими картами – врачи пытались понять, во что она превращается. Узнав о смертоносном прикосновении Джульетты, негодяи, назначенные ее приемными родителями, продолжали над ней издеваться – всю ее раннюю юность – и наконец вернули Оздоровлению, которое с удовольствием ее приняло.

Именно Оздоровление и лично мой отец отправили Джульетту обратно в лечебницу, в изоляцию, для дальнейших проверок и под дальнейшее наблюдение.

И тут наши с ней миры пересеклись.

Сегодня с помощью архива я наконец установил чудовищный и тревожный факт: верховные главнокомандующие изначально знали, что собой представляет Джульетта Феррарс.

Они следили за ее взрослением. Их с сестрой отдали в казенное учреждение ненормальные родители, чья преданность Оздоровлению превосходила пределы разумного. Использование девочек и понимание их возможностей помогло Оздоровлению прийти к власти. Именно за счет эксплуатации несчастных Неестественных режиму удавалось так быстро и легко захватывать страны и манипулировать людьми.

Вот почему, как я начал понимать, командующие проявили такое терпение к семнадцатилетней, провозгласившей себя лидером целого континента. Вот почему они не отреагировали на то, что она уничтожила одного из них.

Джульетта об этом не догадывается. Она не знает, что ею играют и за ней охотятся. Она еще не поняла, что у нее нет реальной власти – и никаких шансов что-то изменить. Для сильных мира сего она была и навсегда останется всего лишь игрушкой, научным экспериментом, за которым нужен тщательный присмотр, чтобы содержимое, так сказать, пробирки не вскипело до времени.

Однако вот вскипело и выплеснулось. Больше месяца назад Джульетта не прошла проверок, и мой отец попытался ее за это убить, посчитав ее бесполезной обузой. Нельзя было дать Неестественной вырасти во врага.

Чудовище, которое мы оставили жить, едва не убило моего сына. Она набросилась на меня как дикий зверь и прострелила обе ноги. Я еще не сталкивался с такой слепой нечеловеческой яростью. Ее настрой изменился мгновенно, без предупреждения. Она не проявляла признаков психоза по приезде, но своим нападением на меня продемонстрировала диссоциацию со всяким рациональным мышлением. Убедившись в ее нестабильности, я уже не сомневаюсь в том, какие меры следует предпринять. Я пишу этот приказ на больничной койке – пусть он послужит предостережением остальным лидерам. Если мне не удастся оправиться от ран и я не смогу довести этот случай до логического конца, ты, читающий эти строки, обязан отреагировать. Закончи то, чего не смог закончить я. Младшая сестра – неудачный эксперимент. Ей, как мы и опасались, неведома человечность. Хуже того, она отвлекает Аарона от дел. По странной и опаснейшей игре судьбы его сильно влечет к ней в ущерб собственной безопасности. Не представляю, что она сделала с его разумом, но жгуче жалею, что, потакая собственному любопытству, позволил привезти ее на базу. Как, однако, обидно, что она ничем не походит на старшую сестру! Джульетта Феррарс подобна неоперабельному раку, который мы обязаны удалить из нашей жизни навсегда.

Из ежедневных записей Андерсона

Джульетта угрожала равновесию режима. Эксперимент, вышедший из-под контроля и ставший к тому же обузой, следовало ликвидировать. Мой отец всячески старался это сделать.

Теперь я знаю, что его неудача заинтересовала других верховных главнокомандующих. Ежедневные записи отца они читали все (личные дневники каждого лидера были общим чтением для их круга – так члены шестерки оставались в курсе дел).

Стало быть, они знают все, что знал мой отец. Им известно о моих чувствах к Джульетте. Они получили недвусмысленный приказ ее уничтожить.

Однако они выжидают. Логично предположить, что существует какое-то объяснение такой нерешительности. Может, они решили, что могут ее приструнить, или гадают, нельзя ли приставить Джульетту к делу Оздоровления, как ее сестру.

Сестру…

Мне сразу вспомнилась Эммелина.

Невероятно худая, костлявая, неподконтрольно дергавшаяся под водой. Длинные каштановые пряди, подобно извивавшимся угрям, окружали ее лицо. Несколько трубок уходили в шею и торс. Эммелина так долго жила под водой, что, когда я впервые ее увидел, она уже мало походила на человека: кожа бледная, сморщенная, выпяченные губы округлены в гротескное «О», потому что в рот был вставлен регулятор, нагнетающий в легкие воздух. Эммелина всего на год старше Джульетты, и таким образом ее держат двенадцать лет.

Еще жива, но еле-еле.

Я и подумать не мог, что она сестра Джульетты, – я сомневался, что она вообще человек. Когда я впервые увидел мое «поручение», у нее не было имени. Мне дали инструкции и приказали им следовать. Я не знал, за кем или чем я приставлен следить. Я понимал только, что это заключенная (и что ее мучают), но мне и в голову не пришло, что она обладает сверхъестественными способностями. Я был дураком. Ребенком.

Крепко зажмурившись, я с силой, не жалея себя, ударяюсь затылком о стену.

Джульетта не подозревает, что у нее когда-то была настоящая семья – странная, ненормальная, но все же… Если верить Каслу, Оздоровление намерено забрать Джульетту, чтобы убить или использовать в своих целях. Поэтому мы обязаны действовать. Я должен ее предупредить, и как можно скорее.

Но как? Как мне это сделать? Как объяснить мою причастность?

Я давно знаю, что Джульетта жила в приемной семье, но никогда не говорил ей этого, опасаясь разбередить рану. Я не сомневался, что ее биологических родителей давно нет в живых, и искренне не понимал, каким образом улучшу ситуацию, сообщив Джульетте, что ее настоящие родители умерли.

Однако это не меняет того факта, что я все знал.

Мне предстоит признаться не только в этом, но и в том, что Эммелина до сих пор жива и ее мучают в одном из спеццентров Оздоровления. И я участвовал в издевательствах над ней.

Может, мне сразу сказать Джульетте, что я настоящее чудовище, недостойное ее любви?

Я закрываю глаза, зажимаю рот тыльной стороной ладони и чувствую, что рассыпаюсь, разрушаюсь изнутри. Я не знаю, как выпутаться из силков, сплетенных моим отцом. Силков, в которые я по глупости попал. Силков, которые, пока их распутаешь, уничтожат те крохи счастья, которые мне удалось собрать в своей жизни.

Джульетта меня никогда не простит.

Я ее потеряю.

И это меня убьет.

Джульетта

Я гадаю, о чем теперь думают мои родители. Где-то они теперь? Все ли у них в порядке? Счастливы ли они, получив наконец то, чего хотели? Я гадаю, будут ли у моей мамы еще дети. И сжалится ли кто надо мной и убьет меня наконец, и будет ли в аду лучше, чем здесь. И какое теперь у меня лицо. И вдохну ли я еще когда-нибудь свежий воздух.

Я много о чем гадаю.

Иногда я не сплю по несколько дней, пересчитывая все, что могу найти. Я считаю стены, трещины на стенах, пальцы на руках и ногах. Считаю пружины на кровати, нитки на одеяле, шаги, которые нужно сделать, чтобы пройти по комнате туда и обратно. Я считаю свои зубы, волосы на голове и на сколько секунд я могу задержать дыхание.

Иногда я так устаю, что забываю – мне уже нельзя чего-то желать, и ловлю себя на давнем-предавнем желании. Единственном, о чем я всегда мечтала.

Я всегда хотела, чтобы у меня был друг.

Я стремлюсь к этому всей душой. Воображаю, как это – улыбаться и встречать улыбку. Когда есть человек, которому можно довериться, который не станет швырять в меня чем попало, совать мои руки в огонь или избивать меня за то, что я появилась на свет. Тот, кто, услышав, что меня бросили, попытается меня отыскать. Тот, кто не будет меня бояться.

Тот, кто будет знать – я никогда не хотела никому навредить.

Я сжимаюсь в комок, обхватывая себя руками, в углу палаты, утыкаюсь лицом в колени и раскачиваюсь взад-вперед, и желаю, желаю, желаю, и мечтаю о невозможном, пока не засыпаю в слезах.

Гадаю, каково это было бы – иметь друга.

Потом я начинаю думать, а кто еще заперт в этой лечебнице. Гадаю, откуда доносятся вопли.

Неужели это все мои крики?

Из дневников Джульетты в психиатрической лечебнице

Сегодня утром я странно себя чувствую.

Я какая-то медлительная, будто бреду сквозь густую грязь. Кости точно налиты свинцом, а голова – о-о-о…

Вздрагиваю от боли.

Голова как чугунная.

Может, это остатки яда курсируют в моих венах, но сегодня я какая-то не такая. Ожили воспоминания о лечебнице, обосновавшись на первом плане. Я надеялась, что навсегда забыла о ней, но нет, память вернулась, будто из черной пропасти. 264 дня в полной изоляции. Почти год без внешнего мира, без отдушины. Без общества людей.

Так долго, так мучительно долго без тепла человеческого общения…

Я невольно содрогнулась.

Что со мной?

Соня и Сара, должно быть, заметили, что я шевельнулась, потому что оказались надо мной. Голоса чистые, но отчего-то с вибрацией, будто от стен отдается эхо. В ушах звенит. Щурюсь, чтобы разглядеть их лица, но голова кружится, я перестаю понимать, где я, будто меня повело в сторону или я распростерлась на полу, или это мне нужно лечь на пол, или – ой…

Кажется, меня сейчас вырвет…

– Спасибо за ведро, – говорю я, борясь с остаточными позывами. Мне хочется сесть, но я не помню, как это делается. Кожа липкая от холодного пота. – Что со мной? – спрашиваю я. – Мне казалось, вы меня выле… чили…

Я снова теряю сознание.

Глаза закрыты – слишком яркий свет. Окна от пола до потолка, которые мы установили, не мешают солнцу проникать в палату, и я невольно думаю, видела ли я когда-нибудь такое яркое солнце. За последние десять лет мир буквально рушится: атмосфера ведет себя непредсказуемо, резко и радикально меняется погода – в неурочное время идет снег или начинаются дожди. Постоянно висят серые облака, птицы с неба исчезли. Яркая прежде листва деревьев и зелень травы потускнела и пожухла. Сейчас март, но, несмотря на весну, небо не меняется, и промерзшая земля остается темной, без зеленых ростков.

По крайней мере, так было вчера. Кто-то кладет холодный компресс мне на лоб, и холод приятен: я горю, хотя меня и трясет. Постепенно напряжение уходит, но нужно что-то придумать с сегодняшним беспощадным солнцем: я щурюсь даже с закрытыми глазами, отчего головная боль еще усиливается.

– Рана затянулась, – говорит кто-то, – но похоже, яд еще не полностью выведен из организма…

– Не понимаю, – раздается другой голос, – почему вы не можете ее вылечить?

– Соня, – удается мне выговорить, – Сара…

– Да? – одновременно отвечают близняшки. Их быстрые приближающиеся шаги отдаются барабанной дробью в моей несчастной голове.

Слабо показываю на окна.

– Нельзя ли что-нибудь сделать с солнцем? Очень ярко.

Мне помогают сесть, и головокружение начинает проходить. С усилием открываю глаза, и вовремя – кто-то подает мне чашку воды.

– Выпей, – говорит Соня, – у тебя сильное обезвоживание.

Быстро глотаю воду, удивляясь своей жажде. Мне дают еще чашку – выпиваю и ее. Я выпила пять чашек воды, прежде чем смогла держать голову прямо.

Оглядываюсь широко открытыми глазами. Голова трещит, но другие симптомы начали ослабевать. Первым я заметила Уорнера.

Он стоит в углу палаты – покрасневшие глаза, помятый костюм – и смотрит на меня с неприкрытым страхом. Я удивилась: это непохоже на Уорнера, он никогда не проявляет эмоций на людях.

Мне хотелось что-то сказать, но я сочла момент неподходящим. Соня и Сара внимательно смотрят на меня – две пары ярких карих глаз, смуглая кожа, – но и они кажутся мне сегодня иными. Может, я впервые вижу их так близко при солнечном свете? От яркого солнца их зрачки уменьшились до размера булавочной головки, и от этого глаза девушек кажутся другими – большими и незнакомыми.

– Как сегодня светло, – вырывается у меня. – Разве солнце всегда такое яркое?

Соня и Сара оборачиваются к окнам, снова бросают взгляд на меня и, хмурясь, смотрят друг на друга.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивают они. – Голова болит, кружится?

– Голова просто убивает, – пытаюсь я рассмеяться. – Что было в этих пулях? – Двумя пальцами сжимаю переносицу. – Вы не знаете, когда пройдет головная боль?

– Честно говоря, мы не знаем, что происходит, – тихо признается Сара.

– Входное отверстие от пули затянулось, – добавляет Соня, – но яд, видимо, продолжает воздействовать на мозг. Мы не можем сказать, насколько пострадали нервные клетки, прежде чем тебя принесли сюда, и обратимы ли повреждения.

Я с тревогой поднимаю взгляд. По спине бегут мурашки.

– Необратимые повреждения мозга? – повторяю я. – У меня? Такое возможно?

Девочки кивают.

– Мы понаблюдаем тебя пару недель. Галлюцинации, которые ты сейчас испытываешь, со временем могут пройти бесследно.

– Что? – я оглядываю палату, смотрю на Уорнера, который по-прежнему молчит. – Какие галлюцинации, у меня просто голова болит! – Щурясь, отворачиваюсь от окна. – Ай, черт… Простите. Давно у нас таких дней не было, – смеюсь я. – Я уже привыкла к серенькому небу… – Я прикрываю глаза ладонью. – Придется повесить жалюзи, напомните мне сказать об этом Кенджи…

Уорнер даже не побледнел, а посерел и словно замер в своей коже.

Соня и Сара озабоченно переглядываются.

– Что? – нервно спрашиваю я. Под ложечкой сосет при виде этой пантомимы. – Что случилось, почему вы мне не говорите?

– Сегодня нет солнца, – тихо отвечает Соня. – Снова идет снег.

– Сумрачно и облачно, как обычно, – добавляет Сара.

– Что?! Как это? – я смеюсь и одновременно хмурюсь. Я же чувствую на щеках солнечное тепло и вижу, как на ярком свете у девочек сужаются зрачки, а когда Соня и Сара переходят в тень, снова расширяются. – Вы шутите? Солнце такое яркое, что сил нет смотреть!

Соня и Сара качают головами. Уорнер отворачивается к стене, сцепив руки за затылком. У меня начинает учащенно биться сердце.

– Так мне что, мерещится? – тихо спрашиваю я.

Девочки кивают.

– Почему? – недоумеваю я, стараясь сдержать страх. – Что со мной происходит?

– Мы не знаем, – отвечает Соня, разглядывая свои руки. – Но надеемся, что это временный эффект.

Я начинаю ровно дышать, стараясь не терять хладнокровия.

– О’кей. Ладно. Но мне нужно идти. Я пойду, ладно? У меня тысяча дел…

– Лучше останься еще ненадолго, – говорит Сара. – Мы понаблюдаем за тобой еще несколько часов.

Качаю головой:

– Мне нужно подышать воздухом. Схожу погуляю…

– Нет!

Это первое, что произносит Уорнер, и слово вылетает из него почти криком. Он приподнимает руки в безмолвной мольбе.

– Нет, любимая, – как-то странно заговорил он. – Нельзя выходить из здания. Пока нельзя. Пожалуйста!

Выражение его лица надрывает сердце. Я чувствую, как выравнивается мой пульс.

– Прости, – говорю. – Простите, я всех вас напугала. Это была форменная глупость с моей стороны. Сама виновата. Но я всего на секунду забыла об осторожности… – я вздыхаю. – Должно быть, за мной следили, выбирая удобный момент… Обещаю, больше такого не повторится.

Я робко улыбаюсь, но Уорнер остается серьезен.

– В самом деле, – настаиваю я. – Не волнуйся, я обязана была помнить, что меня непременно попытаются убить, как только я покажусь им уязвимой, но… – я начинаю смеяться, – поверь мне, в следующий раз я буду осторожнее. Я даже попрошу усилить отряд охраны…

Уорнер качает головой. Я пристально смотрю на него, впитывая его ужас, но не понимая, чем он вызван.

Я делаю попытку встать. Оказывается, я в носках и больничной рубашке. Соня и Сара спешат переодеть меня в халат и дать тапочки. Я благодарю сестер за все – они дружески жмут мне руки.

– Мы будем в коридоре, если тебе что-нибудь понадобится, – говорят они одновременно.

– Еще раз спасибо, – с улыбкой отвечаю я. – Я вам сообщу, как будут развиваться… – я показываю на голову, – странные видения.

Они кивают и выходят. Я осторожно делаю шажочек к Уорнеру.

– Эй, – мягко говорю я, – со мной все будет в порядке, правда!

– Тебя могли убить.

– Знаю, – признаюсь я. – Я в последнее время совершенно разучилась думать. Я допустила ошибку, но это не повторится, – у меня вырывается короткий смешок. – Клянусь.

Он выдыхает. Плечи расслабляются. Проводит ладонью по лицу, затем по затылку.

Я никогда его таким не видела.

– Прости, что испугала, – добавляю я.

– Не извиняйся передо мной, любимая, и не волнуйся обо мне, – качает головой Уорнер. – Я за тебя беспокоился… Как ты себя чувствуешь?

– Не считая галлюцинаций? – криво усмехаюсь я. – Нормально. Утром я не сразу пришла в себя, но мне уже лучше, а видения скоро исчезнут, – я широко улыбаюсь – скорее для Уорнера, чем от подлинного оптимизма. – Делалье хотел не откладывая обсудить мою речь на симпозиуме… Неужели он уже завтра? – Я недоверчиво качаю головой. – Надо торопиться. Хотя… – я смотрю на себя, – может, сперва сходить в душ и одеться по-человечески?

Я снова улыбаюсь, всем видом убеждая Уорнера, что я чувствую себя прекрасно, но он будто онемел, молча глядя на меня воспаленными, в красных прожилках, глазами. Не знай я его лучше, решила бы, что он плакал.

Я уже хочу спросить, что случилось, когда он произносит:

– Любимая…

Отчего-то у меня перехватывает дыхание.

– Мне нужно с тобой поговорить, – шепотом заканчивает он.

– О’кей, – выдыхаю я.

– Не здесь.

Внутри у меня все замирает. Инстинкт подсказывает – пора бояться.

– Все в порядке или нет?

После долгой паузы он отвечает:

– Не знаю.

Я непонимающе смотрю на него. Он поднимает глаза – такие бледно-зеленые в солнечном свете, что на секунду они кажутся нечеловеческими – и ничего не добавляет.

Я глубоко вздыхаю, силясь успокоиться.

– Ладно. Но если мы вернемся в нашу комнату, можно мне сперва в душ? Очень хочется смыть песок и засохшую кровь.

Он молча кивает.

И вот тут меня охватывает неподдельный страх.

Уорнер

Нетерпеливо вышагиваю по холлу, ожидая, пока Джульетта примет душ. В голове хаос. Истерика уже несколько часов раздирает меня изнутри. Я не представляю, что Джульетта мне скажет, как отреагирует на то, в чем я признаюсь. От ужаса при мысли о том, что мне сейчас предстоит, я даже не слышу, как меня окликают по имени, пока кто-то не касается моего плеча.

Мгновенно оборачиваюсь – рефлексы срабатывают быстрее разума, хватаю чужую руку и заворачиваю за спину, впечатывая нападающего грудью в стену. Через секунду понимаю – это Кент. Он не сопротивляется и со смехом требует его отпустить.

Отпускаю.

Бросаю его руку. Я сам поражен. Трясу головой. Забываю извиниться.

– Ты в порядке? – спрашивает меня кто-то еще.

Джеймс. Он все еще размером с ребенка, и почему-то меня это удивляет. Осторожно выдыхаю. Руки дрожат. Я еще никогда не был так далек от понятия «в порядке» и слишком выбит из колеи, чтобы солгать.

– Нет, – отвечаю я и отступаю. Налетев спиной на стену, сползаю по ней на пол. – Нет, – повторяю я, на этот раз не зная, с кем говорю.

– Ого! Расскажи, в чем дело, – не отстает Джеймс.

Не понимаю, почему Кент его не одернет. Отрицательно качаю головой. Это только раззадоривает мальчишку. Он присаживается рядом:

– А почему? Мне кажется, тебе нужно выговориться.

– Отстань, дружище, – наконец говорит ему Кент. – Оставь человека в покое.

Джеймс все равно не убежден. Он пристально всматривается мне в лицо.

– Почему ты задаешь так много вопросов? – не выдерживаю я, подперев щеку ладонью.

– А где твои волосы?

Я поднимаю взгляд на Кента:

– Ты не мог бы его увести?

– Отвечать вопросом на вопрос некрасиво, – сообщает Джеймс и кладет мне руку на плечо.

Я чуть не выпрыгиваю из кожи.

– Зачем ты ко мне прикасаешься?!

– По-моему, тебе нужно с кем-нибудь обняться, – заявляет он. – Хочешь, обнимемся? Мне от этого всегда легче, когда грустно.

– Нет, – резко отвечаю я. – Обниматься мы не будем. И мне не грустно.

Кент словно издевается – стоит в нескольких шагах, сложив руки на груди, и даже не думает прекратить это безобразие. Зло гляжу на него.

– А по виду еще как грустно, – не унимается Джеймс.

– Конкретно сейчас, – сухо отвечаю я, – я ощущаю раздражение.

– Зато тебе лучше! – Джеймс с улыбкой хлопает меня по руке. – Видишь, я же говорил – тебе станет легче после дружеской беседы.

Я удивленно моргаю. Его теория не совсем верна, но, как ни странно, мне действительно легче: раздражение помогло победить страх и сосредоточиться. Руки перестали дрожать. Я немного собрался.

– Ну, – говорю я, – спасибо, что ты такой надоеда.

– Эй, – Джеймс, хмурясь, поднимается на ноги и отряхивает брюки. – Я не надоеда!

– Еще какой, – мстительно сообщаю я. – Особенно для ребенка твоего размера. Когда ты выучишься вести себя тихо? Я в твоем возрасте открывал рот, только когда со мной заговаривали.

Джеймс скрещивает руки на груди:

– Это как понимать – для ребенка моего размера? Что тебе не нравится в моем росте?

Я прищуриваюсь:

– Тебе сколько, девять?

– Скоро одиннадцать!

– Для одиннадцати лет ты слишком мелок.

B ответ Джеймс изо всей силы бьет меня по бедру.

– Уй-я-а-а! – преувеличенно громко кричит он и трясет ушибленной рукой, сердито уставившись на меня: – Чего у тебя ноги такие твердые?

– В следующий раз, – назидательно говорю я, – будешь лезть к кому-то своего размера.

Джеймс щурит глаза.

– Не бери в голову, – говорю я, – еще вырастешь. Я начал расти лет в двенадцать-тринадцать, и если ты в меня пойдешь…

Кент кашляет, и я осекаюсь:

– В смысле, в твоего брата, то ты еще вымахаешь в настоящего верзилу.

Джеймс оглядывается на Кента и расплывается в улыбке, явно забыв о неудавшемся ударе.

– Очень надеюсь, что я пошел в брата, – сияя, сообщает он. – Адам лучше всех, а я на него похож.

Я невольно улыбаюсь. Ну и мальчишка… Он ведь еще и мой брат, но, наверное, никогда об этом не узнает.

– Скажи? – обращается ко мне Джеймс.

Я вздрагиваю.

– Что?

– Адам самый лучший! – повторяет он. – Лучший брат в мире!

– А, ну да, – кашлянув, отвечаю я. – Адам близок к идеалу. Тебе вообще с ним здорово повезло.

Кент предупреждающе смотрит на меня, но молчит.

– Знаю, – не смущаясь, отзывается Джеймс.

У меня в груди что-то сжимается. Я поднимаюсь на ноги.

– Ну, ладно. Вы меня извините…

– Ясно, – кивает Кент и машет на прощание. – Еще увидимся.

– Конечно.

– Пока! – говорит Джеймс, когда Кент ведет его по коридору. – Я рад, что тебе легче!

Отчего-то мне стало хуже. В комнату я возвращаюсь уже без панического страха, но заметно помрачневший. Я так задумался, что едва не пропустил выход Джульетты из ванной. На ней ничего не надето, кроме полотенца. Щеки розовые, глаза большие и яркие. Джульетта улыбается. Как она красива, невероятно красива…

– Хотела взять свежую одежду… Ты не против?

Я качаю головой. Я могу только смотреть на нее. Отчего-то такой реакции ей недостаточно. Джульетта, поколебавшись, хмурится и направляется ко мне.

Мне кажется, что у меня отказывают легкие.

– Слушай, – начинает она.

Но у меня в голове крутится только то, что я должен ей сказать. Как она отреагирует? В сердце теплится зыбкая надежда на положительный исход. Может быть, она поймет…

– Аарон, – Джульетта преодолевает разделяющее нас расстояние. – Ты хотел со мной поговорить?

– Да, – шепчу я как в тумане. – Да.

– Это может подождать, пока я переоденусь? – спрашивает она.

Я не знаю, что на меня нахлынуло.

Отчаяние. Желание. Страх.

Любовь.

Напоминание о том, как я ее люблю, ударяет с болезненной силой. Люблю всякую – невозможную, ожесточенную. Мне нравится, какой нежной она становится наедине со мной, какой доброй она бывает в тихие минуты, как она без колебаний всегда встает на мою защиту.

Я люблю ее.

Сейчас она стоит совсем близко, вопросительно глядя на меня… В голове бьется одна мысль – хочу, чтобы она всегда была в моей жизни!

И все равно я молчу и не двигаюсь. Джульетта не уходит. Я вдруг спохватываюсь, что она ждет ответа.

– Да, конечно, – быстро отвечаю я. – Это не срочно.

Но она всматривается мне в лицо:

– Что случилось?

Покачав головой, беру ее за руку – нежно, так нежно… Джульетта подходит ближе, и мои руки смыкаются поверх ее обнаженных плеч. Чувствую, как от этого простого движения меняется ее настрой. От этого прикосновения она дрожит. Мои ладони скользят по ее рукам, и от ее реакции мои чувства будто срываются с поводка. Ее отклик на мое прикосновение каждый раз поражает меня до глубины души – сознание, что она неравнодушна ко мне, что она хочет меня.

Может, она поймет, с безумной надеждой думаю я. Мы через столько прошли, столько преодолели, может, преодолеем и это?

Может, она поймет?

– Аарон?

Кровь бурлит в жилах, горячая и быстрая. Кожа Джульетты мягкая и пахнет лавандой. Отстраняюсь на дюйм, чтобы поглядеть на нее, и провожу по нижней губе большим пальцем. Рука сама с собой скользит к затылку…

– Привет, – говорю я.

И она подается ко мне в ту же долю секунды. Она целует меня без стеснения, без колебаний, обняв за шею. Меня будто подхватывает каким-то потоком, и я забываю обо всем. Полотенце падает на пол.

От неожиданности я отступаю на шаг, глядя на Джульетту. Сердце бешено бьется в груди. Я уже не помню, что хотел сделать.

И тогда она подходит ко мне, приподнимается на цыпочки и мягко тянет меня к себе, сама нежность и тепло, и я обнимаю ее, не в силах противиться, забывшись в гладкости ее обнаженной кожи. Я по-прежнему полностью одет, а она нагая в моих объятиях: от этого все делается еще нереальнее. Джульетта мягко теснит меня назад, продолжая целовать, ищет мое тело под слоями одежды, и через секунду я падаю спиной на кровать, ловя воздух ртом. А она забирается сверху.

И я, кажется, теряю разум.

Джульетта

Кажется, это способ умереть.

Я могу утонуть в этом миге и никогда не пожалею об этом. Я могу воспламениться от поцелуя и с радостью превращусь в пепел. Я могу жить здесь и умереть здесь, прямо здесь, прильнув к его бедрам и губам. Утонуть в океане чувств в его глазах, когда он погружается в меня, и наши сердца бьются в унисон.

Это навсегда. Это…

Он снова целует меня, иногда хватая воздух горячим ртом рядом с моей кожей, и я пробую его вкус, его рот, его шею, твердую линию подбородка, и он подавляет стон, отстраняется, боль и удовольствие сплетаются вместе, когда он входит глубже, сильнее, его мышцы напрягаются, тело становится каменно-твердым. Одной рукой поддерживая мою шею, другой подхватывает меня под бедро и соединяет нас в единое целое, наполняя меня невероятным удовольствием, не сравнимым ни с чем, что я знала в жизни. Оно безымянно, неизведанно, его невозможно предсказать – оно всякий раз разное.

Сегодня в Уорнере есть что-то дикое и прекрасное, и я не могу объяснить необычность его прикосновений – то, как его пальцы медлят на моих лопатках и изгибе поясницы, будто я могу в любой момент исчезнуть, будто мы прикасаемся друг к другу в первый и последний раз.

Закрываю глаза и отпускаю себя.

Линии наших тел совпали. Волна за волной накатывают лед и пламя, и я то таю, то загораюсь, и его губы щекочут мне кожу, а сильные руки окружают меня кольцом любви. Я парю в воздухе, под водой, в космосе, и все одновременно, время остановилось, отброшены любые «нельзя», и мне никогда не было так спокойно и надежно, я нигде не чувствовала себя настолько любимой и защищенной, как здесь, в слиянии наших тел.

Я теряю ощущение времени.

Теряю ощущение собственного разума.

Знаю только одно – пусть это длится вечно.

Уорнер что-то говорит мне, гладя мое тело, его слова негромки и отчаянны, шепот ласкает слух, но я едва различаю слова из-за стука собственного сердца. Однако я вижу, как ходят у него мышцы под кожей рук, когда он пытается остаться здесь, со мной…

Он громко выдыхает и зажмуривается, скомкав в кулаках простыни, а я поворачиваюсь к нему и веду кончиком носа по линии его подбородка, вдыхая его запах, прижимаясь к нему, каждый дюйм моей кожи изнывает от желания и призыва, и…

– Я люблю тебя, – шепчу я.

Хотя разум, по ощущениям, отделен от тела.

Хотя в голове взрываются звезды и обжигающий жар наполняет вены.

Я повержена и потрясена каждый раз, каждый раз…

Это ураган чувств, блаженство с привкусом смерти. Глаза сами собой закрываются, добела раскаленный металл вскипает под закрытыми веками, и я подавляю желание громко назвать имя Уорнера, и мы содрогаемся вместе, распадаясь и восстанавливаясь одновременно, и он шепотом выдыхает:

– Джульетта…

Как я люблю смотреть на его обнаженное тело…

Особенно в эти тихие, нежные минуты. Время между сном и реальностью – мое любимое. В зыбком полусне есть своя прелесть – постепенное возвращение формы к действию. Я поняла, что люблю эти минуты в основном за мягкость их наступления. Так ласково…

Как замедленная съемка.

Время зашнуровывает ботинки.

И Уорнер так тих и мягок без привычной настороженности. Лицо спокойное, лоб разглажен, губы готовы приоткрыться. Первые секунды после того, как он открывает глаза, самые лучшие. Иногда мне выпадает удача увидеть, как он шевельнется, откроет глаза и оглядит комнату. Долгий миг он ищет меня, встречается со мною взглядом – и его лицо освещается изнутри. От этого во мне поют невидимые струны: я сразу все понимаю по одному его первому взгляду.

Но сегодня что-то пошло иначе.

Когда Уорнер открывает глаза, у него вдруг делается растерянный вид. Он моргает, оглядывается и резко садится, будто хотел куда-то бежать, но не помнит, как это делается. Сегодня что-то не так.

Когда я забираюсь к нему на колени, он каменеет.

Когда я беру ладонями его лицо, он отворачивается.

Когда я ласково целую его, он закрывает глаза. Что-то внутри него тает, кости будто ослабевают, и когда Уорнер снова на меня смотрит, в его глазах плещется ужас. Я чувствую, как сводит мой живот.

Что-то случилось. Что-то серьезное и страшное.

– Ну что? – почти беззвучно спрашиваю я. – Что такое?

Он качает головой.

– Это я виновата? – с бьющимся сердцем спрашиваю я. – Я что-то сделала?

Он удивленно смотрит.

– Нет-нет, Джульетта, ты безупречна. Ты… идеальна, – говорит он и, схватившись за затылок, запрокидывает голову.

– Тогда почему ты на меня не смотришь?

Он встречается со мной взглядом. Я не перестаю удивляться, как же я люблю его лицо, пусть и искаженное скрытым страхом. Уорнер так классически красив, так замечательно хорош собой, даже с остриженными волосами, мягкими и светлыми, и даже с небритыми щеками – легкая тень лишь смягчает твердость черт. Невозможно зеленые глаза – яркие, моргающие и…

Вдруг они скрываются под опущенными веками.

– Мне нужно кое-что тебе сказать, – тихо говорит Уорнер, протягивая ко мне руку. Пальцы осторожно пробегают по моему боку, нежно – и с дрожью. – Я давно должен был тебе сообщить…

– О чем ты? – отодвинувшись, я сгребаю простыню в огромный ком и прижимаю к себе, вдруг ощутив себя беззащитной.

Он долго не решается – длинно выдыхает, проводит ладонью по рту, подбородку, растирает затылок…

– Я не знаю, с чего начать.

Инстинкт говорит мне бежать, заткнуть уши, велеть ему замолчать, но я не могу. Я сижу на кровати в оцепенении. Мне очень страшно.

– Начни сначала, – говорю я, поражаясь, что вообще смогла заговорить.

Я еще не видела Уорнера таким. Не представляю, что он хочет мне сказать. Он так сжимает руки, что я беспокоюсь – не сломал бы он себе пальцы. Наконец он медленно начинает:

– Оздоровление заявило о себе в открытую, когда тебе было семь, а мне девять лет. Но свою кампанию они начали задолго до этого.

– Ну, так.

– Основатели Оздоровления, мужчины и женщины, начали свою карьеру в армии, а затем стали военными подрядчиками. Отчасти на них лежит ответственность за чрезмерное развитие военно-промышленного комплекса, ставшего основой де-факто военизированных континентов, составляющих теперь Оздоровление. Свои планы они разрабатывали задолго до установления режима. Благодаря своим должностям они имели доступ к вооружению и новейшим технологиям. В их распоряжении была обширная разведывательная сеть, полностью оборудованные полигоны, акры частных земель, неограниченный доступ к информации, и все это за много лет до нашего рождения.

Сердце тяжело стучит у меня в груди.

– Через несколько лет они узнали о существовании Неестественных – так в Оздоровлении называют людей с неординарными способностями. Тебе было около пяти лет, – продолжает Уорнер, – когда в их поле зрения попал первый… случай. – Он отворачивается к стене. – С этого времени они начали собирать, изучать и использовать необычных людей в своих целях, чтобы ускорить захват власти над миром.

– Все это, конечно, интересно, – не выдерживаю я, – но я уже не в силах терпеть, поэтому нельзя ли сразу перейти к той части, которая имеет прямое отношение ко мне?

– Дорогая, – Уорнер наконец смотрит мне в глаза, – все это имеет к тебе прямое отношение.

– Как это?

– Я кое-что от тебя скрыл, – он тяжело сглатывает и, глядя на свои руки, произносит: – Дело в том, что тебя удочерили.

Услышанное отдается в ушах раскатом грома.

Спотыкаясь, я встаю с кровати, прижимая к себе смятую простыню, и останавливаюсь у стены, уставившись на Уорнера. Я стараюсь не утратить хладнокровия, но в голове рождается настоящий огненный смерч.

– Меня… удочерили?!

Он кивает.

– То есть ты хочешь сказать, что растившие меня люди, которые издевались надо мной и били, мне не родня?

Он снова кивает.

– А мои биологические родители живы?

– Да, – шепчет он.

– Как ты мог мне этого не сказать?!

Но я не знал, что они живы! заторопился он.

Я только знал, что тебя удочерили, а насчет родителей буквально вчера выяснилось, мне Касл сказал…

Сыплющиеся одно за другим открытия кажутся ударной волной, непредвиденной детонацией, происходящей внутри меня.

Бу-у-ум!

Твоя жизнь была подчинена эксперименту…

Бу-у-ум!

У тебя есть сестра, она тоже жива…

Бу-у-ум!

Родители отдали вас с сестрой Оздоровлению для научных исследований…

Мир словно сошел со своей оси. Меня будто сбросили с земного шара, отправив прямиком на Солнце. Я заживо обращаюсь в пепел, однако каким-то образом по-прежнему слышу Уорнера, хотя изнутри кожа сгорает и истончается, мозг выворачивается наизнанку, и все, что я знала, все, что я считала правдой о себе и своей жизни,

исчезает

Дюйм за дюймом я пячусь от Уорнера в замешательстве и ужасе. Язык прилип к гортани, не могу говорить

А он все повторяет я не знал срывающимся голосом и объясняет, что до недавнего времени даже не подозревал, что мои родные родители живы, пока Касл ему не сказал, и не знал, зачем говорить, что меня удочерили, как я к этому отнесусь и нужна ли мне эта боль, но Касл уверен, что Оздоровление охотится за мной и оттуда вот-вот приедут, чтобы меня забрать.

А твоя сестра… – говорит он…

Но я уже плачу и не вижу его сквозь слезы, и не могу говорить, и…

А твоя сестра Эммелина, говорит он, на год старше тебя, обладавшая незаурядными способностями, является собственностью Оздоровления вот уже двенадцать лет…

Судорожно трясу головой и не могу остановиться.

– Перестань, – говорю я.

– Нет, – говорю я.

Не надо так со мной…

Но Уорнер настаивает, что я должна знать, пришло время мне узнать правду…

– ПЕРЕСТАНЬ МНЕ ЭТО ГОВОРИТЬ! – кричу я.

А он твердит: Я же не знал, что она твоя сестра, я и не подозревал, что у тебя есть сестра, клянусь…

– Изначально структуру Оздоровления создавали около двадцати мужчин и женщин, – объясняет он. – Из их среды вышло шесть лидеров континентов. Когда человек, руководивший Северной Америкой, неизлечимо заболел, моего отца предложили на замену. Мне было шестнадцать. Мы жили здесь, в Сорок пятом секторе, которым отец руководил, но пост Верховного главнокомандующего означал переезд. Отец требовал, чтобы я поехал вместе с ним, а моя мать, по его словам, должна была остаться.

Пожалуйста, не говори ничего. Не рассказывай больше, молю я про себя.

– Только так я мог убедить его назначить меня на место регента, – в голосе Аарона слышится отчаяние. – Позволить мне остаться и ухаживать за мамой. Через два года его привели к присяге как лидера континента. Мне тогда было восемнадцать, и все эти два года я был вынужден…

– Аарон, пожалуйста, – говорю я на грани истерики. – Я не хочу больше ничего знать. Я не просила мне это рассказывать. Я…

– Я мучил твою сестру, – продолжает он треснувшим голосом. – Я отвечал за ее изоляцию. Мне приказали присматривать за ней в ее бессрочном заключении. Я ежедневно подписывал приказы, удерживавшие ее в… фактически тюрьме. Мне не говорили, почему она там находится или что с ней не так. Сказали обеспечить ее жизнедеятельность, и все. Четыре раза в сутки ее на двадцать минут извлекали из бака с водой, и она сразу принималась пронзительно кричать – умоляла ее отпустить, – Аарон на секунду замолкает. – Она молила сжалиться над ней, а я остался глух к ее мольбам…

Не могу больше.

Голова идет кругом.

Роняю простыню, которой прикрывалась, и убегаю. Как попало натягиваю одежду – главное, побыстрее. В полубреду-полукошмаре возвращаюсь в комнату и вижу, что и Аарон полуодет – без рубашки, только брюки. Он молчит, когда я в ужасе смотрю на него, зажав рот ладонью, а слезы ручьями текут из глаз. Я не знаю, что сказать. Не знаю, смогу ли я когда-нибудь заговорить с ним…

– Это слишком, – давлюсь я словами. – Это уже слишком…

– Джульетта…

Мотаю головой и дрожащей рукой тянусь к двери.

– Пожалуйста, – говорит Уорнер. Слезы медленно катятся по его щекам. Он сильно дрожит. – Пойми, я был совсем юным и глупым – и я был в отчаянии. Мне было не для чего жить, если мать умрет, и я был готов на все, лишь бы остаться с ней…

– Ты мне лгал! – взрываюсь я, невольно зажмурившись от гнева, и отступаю от Аарона. – Все это время ты мне лгал!

– Нет! – ужасается он. – Единственное, что я утаивал, – правду о твоих родителях, клянусь!

– Как ты мог мне такое не сказать? Все это время ты только и делал, что лгал мне!

Он упорно качает головой, повторяя: Нет, нет, я люблю тебя, моя любовь к тебе никогда не была ложью…

– Тогда почему ты мне раньше не сказал? Для чего скрывал?

– Я же был уверен, что твоих родителей нет в живых! Чем бы тебе помогла такая новость? Мне казалось, тебе будет только больнее! Я ничего не знал о твоих биологических родителях и сестре! Поверь мне, умоляю, клянусь, не знал до вчерашнего дня…

Грудь у него ходит ходуном, так что Уорнер вынужден согнуться, упершись руками в колени. Пытаясь отдышаться, он, не глядя на меня, шепчет:

– Мне так жаль, так жаль…

– Перестань! Перестань говорить!

– Прошу тебя…

– Как прикажешь теперь тебе доверять? – полными ужаса глазами я смотрю на него, ожидая спасительного ответа, однако Аарон ничего не отвечает. Он не оставляет мне ни единой опоры. – Как нам все вернуть? Неужели ты рассчитывал, что я забуду ложь о своих родителях или то, что ты истязал мою сестру? Я о тебе так мало знаю, – севшим голосом добавляю я. – Почти ничего… И я не могу, не могу этого сделать…

Он поднимает глаза, окаменев на месте. В его взгляде я читаю то, что он наконец понял, что я не стану делать вид, будто этого разговора не было, что я не останусь с человеком, которому не могу доверять. Я вижу, как надежда уходит из зеленых глаз. Уорнер хватается за голову. Его лицо, на котором застыло выражение шока, бледнеет, рот приоткрывается, Аарон шагает ко мне, растерянный, отчаявшийся, с умоляющим взглядом…

Но я должна уйти.

Я бросаюсь бежать по коридору, не зная, куда несут меня ноги.

Уорнер

Так вот что такое мучения.

Вот что имеют в виду, говоря «сердце разрывается». Мне казалось, я прекрасно знаю, что такое разбитое сердце, но теперь… теперь я понял это до конца. Прежняя боль, когда Джульетта не могла выбрать между мной и Кентом, – детская игра.

А это… Это пытка. Настоящее, неразбавленное страдание. И мне некого винить за эту боль, кроме себя, некуда направить мой гнев, кроме как вовнутрь. Не знай я наверняка, заподозрил бы у себя сердечный приступ. По мне будто проехал грузовик, переломав все ребра, и теперь обломки торчат внутри, протыкая легкие с каждым вздохом. Не могу дышать. Даже видеть нормально не могу.

Стук сердца гулко отдается в ушах. Кровь идет по телу слишком быстро, от этого бросает в жар и мутит. Горло перехвачено – не могу говорить, все тело как чужое. Нечеловеческое, неимоверное давление сплющивает тело, и я падаю на спину плашмя, ударяясь головой о стену. Стараюсь взять себя в руки, выровнять дыхание и рассуждать рационально.

Это не сердечный приступ, говорю я себе, с сердцем все нормально.

Я лучше знаю.

У меня паническая атака.

Такое случалось со мной всего однажды. Тогда боль материализовалась из ниоткуда, из ночных кошмаров, без предупреждения. Я проснулся посреди ночи в необъяснимом неистовом страхе, убежденный, что я умираю. Потом все прошло, но память о том случае осталась.

И вот опять… Я думал, что готов ко всему. Мне казалось, я собрался с духом и смирился с возможным исходом сегодняшнего разговора. Я ошибался.

Я чувствую, как она пожирает меня, эта боль.

Всю жизнь боролся с приступами тревоги, но обычно мне удавалось ее контролировать. В прошлом эти приступы всегда были связаны с работой, с моим отцом. Но чем старше я становился и чем больше власти обретал, тем легче мне удавалось обходить привычные триггеры: отыскались спокойные места, куда можно мысленно удалиться, а изучение когнитивной психотерапии помогло мне научиться управлять собой. Теперь тревога накатывает далеко не с прежней интенсивностью и гораздо реже, но иногда – очень редко – она превращается во что-то другое и выходит из-под моего контроля.

И я не знаю, как спастись на этот раз.

Я не знаю, хватит ли у меня сил справиться с приступом сейчас, когда я уже не знаю, за что мне бороться. Едва я падаю навзничь, прижав руку к груди там, где нестерпимо болит, как дверь вдруг открывается.

Я чувствую, что сердце забилось снова.

Я приподнимаю голову на дюйм и жду, надеясь вопреки всякой логике…

– Эй, где тебя носит?

Я со стоном опускаю голову. Из всех людей на базе…

– Але! – слышатся шаги. – Я знаю, что ты здесь. Почему в комнате такой бардак? Коробки какие-то, простыни?

Тишина.

– Мужик, ты где, я спрашиваю? Только что встретил Джульетту, она психует и не говорит почему, а ты, как обычный засранец, прячешься здесь…

И вот он останавливается. Я вижу его ботинки. Он смотрит на меня.

– Мое почтение, – говорю я, еле шевеля языком.

Глаза Кенджи становятся квадратными.

– Ты что на полу забыл? Да еще полуголый? Э-э, ты что, плакал?!

Я закрываю глаза, мечтая умереть.

– Да что происходит у вас? – Голос Кенджи уже ближе, и я догадываюсь – он присел на корточки. – Что с тобой творится, парень?

– Я не могу дышать, – шепчу я.

– Вот еще! Как это – не можешь? Она тебя снова подстрелила, что ли?

От этого напоминания меня снова пронзает боль – новая, острая. Господи, как я его ненавижу! Я с трудом сглатываю.

– Пожалуйста, уйди.

– Ну нет. – Я слышу шорох одежды – Кенджи садится рядом. – Как это понимать? Что случилось?

Я сдаюсь и открываю глаза.

– У меня паническая атака, бестактный ты осел, – хватая воздух ртом, кое-как выговариваю я. – И мне бы очень хотелось побыть одному.

Кенджи приподнимает брови:

– У тебя что?!

– Паническая… атака, – задыхаясь, повторяю я.

– Это что еще за фигня?

– У меня лекарство есть. В ванной. Пожалуйста.

Он странно смотрит на меня, но просьбу выполняет и возвращается через несколько секунд с нужным пузырьком. Я с облегчением выдыхаю.

– Оно?

Я киваю. Никогда еще не принимал это лекарство, но в аптечке на всякий случай держу.

– Воды запить дать?

Я качаю головой, отобрав у него пузырек дрожащими руками. Не помню правильную дозу, но у меня редко бывают приступы такой силы. Я сую три таблетки в рот и разжевываю, принимая желчную горечь с признательностью, как заслуженное наказание.

Всего через несколько минут воображаемый грузовик, перемоловший мне ребра, съехал с моей груди, кости волшебным образом срослись и легкие снова заработали.

Некоторое время я лежу, обмякший и вялый. Кое-как, через силу, я поднимаюсь на ноги.

– Теперь ты мне скажешь, что здесь произошло? – Кенджи не сводит с меня глаз, скрестив руки на груди. – Или мне обвинить тебя в чем-то ужасном и набить морду как следует?

На меня наваливается непривычная усталость, но в груди растет непонятный смех – не знаю, откуда он взялся. Мне удается сдержаться и не захохотать, но глупая, не соответствующая ситуации улыбка все-таки расплывается на лице, когда я отвечаю:

– Наверное, ты должен просто набить мне морду.

Зря я это сказал.

Кенджи меняется в лице, в глазах мелькает искреннее беспокойство, и я думаю, что слишком разоткровенничался. Этот препарат замедляет реакцию и притупляет чувства. Я прижимаю пальцы к губам, умоляя их не размыкаться. Надеюсь, я не слишком перебрал с лекарством?

– Эй, – тихо говорит Кенджи, – что стряслось?

Я качаю головой и прикрываю глаза.

– Что стряслось? – Я все-таки не удерживаюсь от смеха. – Что стряслось, что стряслось… – Я открываю глаза: – Джульетта меня бросила.

– Что?!

– Ну, я так думаю, – я молчу и хмурюсь, постукивая пальцем по подбородку. – Наверное, поэтому она выбежала отсюда с криком?

– Да почему? С какой стати ей тебя бросать? И почему она плакала?

Я снова смеюсь.

– Потому что я, – я тычу себя пальцем в грудь, – чудовище.

– Тоже мне новость, – говорит Кенджи озадаченно.

Я улыбаюсь. «Смешной парень», – подумалось мне.

– Где я рубашку оставил? – заплетающимся языком тяну я, с трудом перебарывая вялость. Щурясь, я оглядываюсь. – А? Ты ее нигде не видел?

– Эй, ты что, набрался?

– Что? – смеясь, я машу рукой. – Я не пью. Вот отец алкоголик, а я к спиртному не притрагиваюсь… в смысле, был алкоголик, – я поднимаю палец. – Мой отец был алкоголиком, а теперь он мертв, совсем мертв…

Кенджи ахает – громко и неожиданно, добавив шепотом какое-то ругательство. На секунду я даже прихожу в себя и оборачиваюсь. Он здорово чего-то испугался.

– В чем дело? – раздраженно спрашиваю я.

– Что у тебя со спиной?

– А-а, – я с новым раздражением отвожу взгляд. Спина у меня сплошь покрыта шрамами. Довольно уродливыми. Я глубоко вздыхаю и длинно выдыхаю. – Это, знаешь ли, подарки на дни рождения от дорогого папаши.

– Какие еще подарки? – Кенджи, растерянно моргая, обращается к пустой комнате: – Да что тут за мыльная опера? Ну почему я, как дурак, вечно лезу в чужие личные проблемы? Почему я не занимаюсь своими делами, как нормальный человек? Почему я не умею вовремя промолчать?

– Знаешь, – я чуть наклоняю голову, – я тоже давно хочу об этом спросить.

– Заткнись.

Я широко улыбаюсь – сияю, можно сказать, улыбкой.

Глаза Кенджи выражают удивление, и он смеется, кивнув на мое лицо:

– Да у тебя ямочки! Вот никогда бы не подумал! Тебе идет.

– Закрой рот, – хмурюсь я. – И уйди отсюда.

Он смеется громче.

– Похоже, ты перебрал с колесами, – он поднимает с пола пузырек с таблетками и читает ярлык. – По одной каждые три часа! – Он буквально ржет. – Черт, если бы я не знал, что ты сейчас весь в страданиях, я бы тебя заснял!

– Я очень устал, – говорю я ему. – Иди-ка ты отсюда к черту.

– Ну уж нет, я такое не пропущу. – Он прислоняется к стене. – И никуда я не уйду, пока ты не расколешься, что произошло между тобой и Джей.

Я качаю головой, потом наконец высматриваю свою футболку и натягиваю ее.

– Ага, задом наперед, – сообщает Кенджи.

Я сверлю его взглядом и падаю на кровать, закрыв глаза.

– Ну что, мне за попкорном сходить, что ли? – не отстает Кенджи, присев рядом. – Что происходит?

– Секретная информация.

Кенджи недоверчиво хмыкает:

– Почему секретная? Ваше расставание сразу в секреты попало или вы расстались из-за секретной информации?

– Да.

– Ну хоть брось мне косточку-то!

– Мы расстались, – говорю я, надвинув на глаза подушку, – из-за информации, которой я с ней поделился. Информация, как я уже сказал, секретная.

– Что за чушь. – Пауза. – Разве что…

– О боже, я так и слышу, как в твоей голове скрипят шестеренки! Думай быстрее.

– Ты ей о чем-то соврал? – догадывается Кенджи. – Должен был сказать и не сказал? Какую-то тайну о ней самой?

Я неопределенно машу рукой:

– Да ты чертов гений…

– Вот черт!

– О да, – говорю я, – целая гора тайн.

Кенджи длинно выдыхает.

– Похоже, дело нешуточное.

– Я идиот.

Он кашляет.

– Да ты реально облажался.

– Реальнее, боюсь, некуда.

Мы молчим.

– Так, а чего тогда простыни на полу?

Не выдержав, я убираю подушку с лица.

– А как тебе самому кажется, почему простыни на полу?

Секундное замешательство, а затем:

– Да что же это за… Ну, знаете! – Кенджи вскакивает с кровати, всячески демонстрируя отвращение. – И я на этом сидел! – Он переходит на другой конец комнаты. – Ну, вы просто… Это уже все границы…

– Когда ты повзрослеешь?

– Я взрослый! – оскорбляется он. – Но Джульетта мне как сестра, и я не хочу думать о ней и всяком таком…

– Не беспокойся, – с горечью говорю я, – больше это наверняка не повторится.

– Ладно-ладно, не хнычь. Расскажи побольше об этих секретных материалах.

Джульетта

«Беги», – сказала я себе.

Беги, пока не разорвутся легкие, пока ветер стегает и дергает твои лохмотья, пока ты не мелькнешь мутным пятном, неотличимым от фона.

Беги, Джульетта, беги быстрее, беги, пока не раскрошатся кости, не подломятся голени, не высохнут мышцы и не остановится сердце – оно всегда было слишком большим для твоей груди и уже давно бьется слишком быстро.

Беги, беги, беги, пока сзади не стихнет звук шагов. Беги, пока они не опустят кулаки и их крики не растворятся в воздухе.

Беги, пока глаза открыты, а губы сомкнуты, и поставь плотину реке, вздувшейся за твоими глазами. Беги, Джульетта.

Беги, пока не упадешь замертво.

Проверь, остановилось ли твое сердце, прежде чем они тебя настигнут. Прежде чем они коснутся тебя.

Беги, говорю тебе.

Из дневников Джульетты в психиатрической лечебнице

Ноги ударяются о твердую, плотную землю. С каждым ударом их словно пронизывает электрическим разрядом, но я не обращаю внимания. Мышцы работают лучше, чем все последнее время, и я продолжаю бежать. Я никогда не умела хорошо бегать – сразу сбивала дыхание, но на базе много тренировалась на кардио– и силовых тренажерах и сама чувствую, что стала сильнее.

И вот сегодня тренировки наконец окупились.

На страхе и ярости я преодолела пару миль, но сейчас приходится преодолевать собственное сопротивление, чтобы не снижать скорость. Я не могу остановиться. Я не остановлюсь. Я еще не готова начинать думать.

Сегодня до странного красивый день: солнце ослепительно сияет с вышины, откуда-то взявшиеся птицы весело щебечут на ветвях зацветающих деревьев или трепещут крылышками в бескрайнем голубом небе. Я в тонкой футболке, синих джинсах и других теннисках. Волосы – распущенные, длинные, волнистые – вступают в бой с ветром. Щеки припекает. По спине скатываются струйки пота.

Неужели все это галлюцинации?

Получается, меня нарочно подстрелили отравленными пулями? Чтобы мне что-то сказать?

Или галлюцинации не связаны с ранением?

Закрываю глаза и безжалостно толкаю ногами землю, заставляя себя бежать быстрее. Я еще не хочу думать. Не хочу пока останавливаться. Если я остановлюсь, мои мысли меня убьют.

Неожиданно в лицо ударяет сильный порыв ветра. Открываю глаза и судорожно дышу. Меня снова занесло на ничейную территорию – правда, моя Сила так и кипит во мне, от прилива энергии все тело вибрирует даже на бегу. Улицы старого мира мощеные, но тут и там попадаются оспины канализационных колодцев и луж. Заброшенные дома стоят высокие и холодные, электропровода – нотные линии неоконченных песен – перерезают небо, слегка покачиваясь под полуденным солнцем. Забежав под полуразрушенную эстакаду, спускаюсь вниз на несколько маршей бетонной лестницы, по обе стороны которой торчат запущенные пальмы и обгорелые фонарные столбы. Сворачивая в первые попавшиеся переулки, я неожиданно оказываюсь словно внутри скелета двенадцатиполосной скоростной автострады: огромная металлическая конструкция, рухнув, перегородила шоссе. Прищурившись, читаю на трех одинаковых зеленых вывесках, из которых держатся только две: «405 ЛОНГ-БИЧ», – и останавливаюсь.

Сгибаюсь, упершись локтями в колени, а пальцы сцепив за затылком, и борюсь с желанием упасть на асфальт.

Вдох.

Выдох.

Еще, и еще, и еще.

Постепенно распрямляюсь и осматриваюсь, куда меня занесло.

Неподалеку старый автобус навсегда завяз колесами в стоячей луже – полусгнивший, покрытый ржавчиной, как брошенный ребенок, перемазавшийся собственными фекалиями. Дорожные знаки, битые стекла, вспоротые покрышки и забытые бамперы валяются на щербатом тротуаре.

Солнце находит меня и высвечивает, как прожектором, едва держащуюся на ногах девчонку. Оказавшись в фокусе жарких лучей, я медленно начинаю оттаивать изнутри, тихо плавясь, пока мысли нагоняют тело, как астероид, несущийся к Земле.

Они врезаются в меня.

Эхо воспоминаний.

Руки памяти, сжимающие горло.

Вот оно.

Вот она.

Снова разрушена.

Привалившись к стенке грязного автобуса, я зажимаю рот рукой, не пуская наружу вопль, который отчаянно рвется из глубины моего существа, борясь с высокой волной непролитых слез, которые я не могу себе позволить, и глубоко дышу.

Меня трясет от не нашедших выхода эмоций.

Противный комок ощутимо поднимается по пищеводу.

Уходи, мысленно шепчу я

уходи, – говорю я

умри, пожалуйста

Я приковала испуганную девчонку своего прошлого в безвестном каземате внутри себя, наглухо запечатав ее страхи, подавляя ее воспоминания, игнорируя ее гнев.

Я с ней не говорю. Я боюсь смотреть в ее сторону. Я ее ненавижу.

Но сейчас я слышу ее плач.

Сейчас я вижу это мое альтер эго – вижу, как она дерет грязными ногтями камеры моего сердца, царапая стенки до крови. Если бы я могла дотянуться через ребра и вырвать ее из себя, я бы это сделала.

Я бы разодрала ее маленькое тельце пополам.

Я бы выбросила изувеченные ручонки в море.

Я бы избавилась от нее целиком и полностью, навсегда вывела бы ее пятна с моей души. Но она отказывается умирать, эхом оставаясь со мной. Она бродит по залам моего сердца и разума, хотя я с радостью уничтожила бы ее ради шанса на свободу. Но это все равно что пытаться задушить призрак.

Закрыв глаза, заклинаю себя быть смелой и глубоко дышу. Я не могу позволить той запуганной девчонке затмить все, чего я достигла. Я не могу стать прежней Джульеттой. Я не сломаюсь, больше никогда не сломаюсь, даже после эмоциональной катастрофы.

Но откуда же начинать?

Как мне с этим быть? Последние недели были непомерно тяжелыми: масса дел, причем многое нужно делать одновременно. Признаю, я недостаточно подготовлена, я прыгнула выше головы, но теперь уже ничего не поделаешь. Я согласна – новая роль и новая жизнь требуют времени и опыта. Я готова была тратить на подготовку многие часы, доверять своей команде, вести себя дипломатично, но в свете последних событий…

Вся моя жизнь, оказывается, была экспериментом?!

У меня есть родная душа. Сестра. И совершенно другие родители, которые поступили со мной не лучше приемных, предоставив меня для исследований, будто я всего лишь объект для научных экспериментов.

Андерсон с другими верховными главнокомандующими знал обо мне все. Касл изначально знал правду обо мне. Уорнер знал, что меня удочерили.

Те, кому я доверяла, мне лгали. Мной манипулировали. Меня использовали.

Из меня вдруг вырывается вопль. Он прорывается наружу без предупреждения и разрешения и получается таким громким, грубым и неистовым, что я не удерживаюсь на ногах и падаю на колени, упершись ладонями в асфальт и низко, к коленям, опустив голову. Голос моей боли унесен ветром и развеян в тучах.

Между теннисками появляется широкая трещина. Земля… разверзлась?!

Я буквально подскакиваю от удивления и оглядываюсь. Что-то я не могу вспомнить, была здесь эта трещина или нет?

В смятении я отхожу к автобусу, горько выдыхаю и прислоняюсь лбом к задним дверям в надежде спокойно постоять, но руки и голова буквально прорывают стенку, будто она из гнилой негодной ткани, и я с размаху падаю на грязный пол, пробив его насквозь ладонями и коленями.

От этого я злюсь еще сильнее.

Подогретая моим безрассудством и разбушевавшимися мыслями, Сила выходит из-под контроля. Не могу собрать свою энергию, как учил меня Кенджи, и вот она уже повсюду, во мне и вне меня, а главная проблема в том, что мне все равно.

Сейчас мне все равно.

Не думая, я хватаю одно из сидений, срываю его с креплений и швыряю в уцелевшее окно. Летят мелкие осколки. Длинный и острый попадает мне в глаз, еще несколько влетают в рот. Подняв руку, я вижу в рукаве футболки вонзившиеся «стразы», похожие на льдинки. Я сплевываю острое изо рта, вытаскиваю осколки из рукава и вытягиваю из-под века целую стеклянную палочку длиной в дюйм, бросив ее на пол. Она тоненько звякает.

Я тяжело дышу – грудь ходит ходуном.

Что, думаю я, срывая второе сиденье, мне теперь делать? Я запускаю им в другое окно, вызвав новый фонтан из битого стекла и металлических частей. Инстинктивно я вскидываю руку, чтобы защитить лицо от осколков, но мне не страшно – ярость заглушает страх. Я сейчас слишком сильна, чтобы чувствовать боль. Острые осколки отскакивают от кожи, тоненькие, как бритва, металлические полоски не причиняют вреда. Я почти жалею, что мне не больно.

Что мне теперь делать?

Я ударяю кулаком по стене, не получив никакого удовлетворения: кулак пробивает стенку автобуса. Я пинаю сиденье, но ярость не уменьшается – только дешевая обивка лопается от удара ногой. У меня снова вырывается яростный, горестный вопль, и я вижу, как по потолку идет длинная, опасная трещина. Это что-то новое.

Не успеваю я ни о чем подумать, как автобус вздрагивает, тяжело накреняется, по корпусу проходит сильная дрожь, и он четко и ровно разваливается пополам.

Половинки грохаются справа и слева от меня. Не удержавшись на ногах, я падаю на спину, приземляясь на груду искореженного металла и грязного стекла. Кое-как я встаю.

Я не понимаю, что произошло. Я, конечно, знала, что могу управлять своей Силой, но не подозревала, что и голос обладает направленным действием. В душе шевелится забытое желание поделиться с кем-то новостью, но у меня не осталось близких людей.

Уорнер – исключено.

Касл – соучастник Уорнера.

Кенджи… А что Кенджи? Он тоже знал о моих родителях и сестре, Касл наверняка ему говорил.

Беда в том, что я уже ни в чем не уверена. Мне некому довериться.

Эта простая мысль вдруг цепляется за полустершееся, зыбкое воспоминание. Я пытаюсь его ухватить – взяться обеими руками и потянуть на себя. Голос? Да, женский голос, теперь я помню, говоривший мне…

Я ахаю.

Тогда ночью это была Назира! В медицинском крыле! Я помню голос, помню, как коснулась в темноте ее руки. Помню ощущение металлических перстней-кастетов, которые она не снимает.

«Те, кому ты доверяешь, лгут. Остальные лидеры хотят только твоей смерти…»

Я молниеносно оборачиваюсь, ища неизвестно что.

Назира пыталась меня предупредить, а ведь мы едва знакомы. Она хотела открыть мне правду до того, как на это решились остальные.

Зачем ей это?

Что-то твердое и громкое звучно приземляется на погнутую металлическую конструкцию, перегородившую бывшее шоссе. Старые дорожные знаки трясутся и качаются.

Я все вижу собственными глазами, я наблюдаю за происходящим в реальном времени, кадр за кадром, однако от невероятности увиденного утрачиваю дар речи.

В пятидесяти футах над землей Назира преспокойно присаживается на знак «10 ЛОС-АНДЖЕЛЕС» и приветственно машет. Свободный капюшон из тонкой коричневой кожи прикреплен к ремням кобуры, обвивающей плечи; он прикрывает волосы Назиры и образует как бы козырек, так что мне видна лишь нижняя часть ее лица. Бриллиантовый пирсинг под нижней губой горит на солнце крохотным огоньком.

Она похожа на видение из неизвестного времени.

Я стою, не зная что сказать.

Зато у Назиры явно нет такой проблемы.

– Ну что, теперь ты готова к разговору? – интересуется она.

– Как… как ты…

– Что?

– Как ты сюда попала? – я оборачиваюсь, вглядываясь в горизонт. Откуда она узнала, что я здесь? За мной что, следят?

– Прилетела.

Я снова поворачиваюсь к ней:

– Да? И где твой самолет?

Назира смеется и спрыгивает с дорожного знака на асфальт. Прыжок с такой высоты был бы опасным и болезненным для любого нормального человека.

– Надеюсь, ты пошутила, – говорит она, подхватывает меня за талию, и мы взмываем в небо.

Уорнер

Я много странного видел за свою жизнь, но никогда не думал, что увижу, как Кишимото молчит больше пяти минут. В иной ситуации я бы наслаждался моментом, но, к сожалению, сейчас меня не радует даже это.

От его молчания даже как-то не по себе.

Пятнадцать минут назад я открыл ему подробности нашего с Джульеттой разговора, и Кишимото словно язык проглотил. Он тихо сидит в углу и молчит, глядя в одну точку.

Иногда он вздыхает.

Мы проговорили почти два часа. На сегодня я мог предположить все что угодно, только не то, что Джульетта от меня убежит, а я подружусь с идиотом.

М-да, хочешь насмешить бога, расскажи ему о своих планах…

Наконец, спустя целую вечность, Кенджи произносит:

– И Касл мне ничего не сказал!

– Ну, у всех свои секреты…

Он смотрит на меня в упор. Это неприятно.

– У тебя есть еще тайны, о которых мне следует знать?

– Нет, ничего такого.

Он невесело смеется.

– А ведь ты даже не понимаешь, что натворил.

– Чего я не понимаю?

– Ты готовишь себе жизнь, полную боли. Так жить нельзя. Это, – Кишимото указывает на мое лицо, – это ты прежний, странный псих, который всегда молчит, не улыбается, не умеет общаться и никого к себе не подпускает. Нельзя оставаться таким, если хочешь сохранить отношения.

Я приподнимаю бровь.

– Нельзя, и все. Невозможно быть с девушкой и хранить от нее секреты.

– Раньше мне это не мешало.

Кенджи осекается и внимательно смотрит на меня.

– Что значит – раньше?

– То и значит. В прежних отношениях.

– Так у тебя были отношения? До Джульетты?

Я наклоняю голову набок.

– А тебе что, не верится?

– Я еще пытаюсь уложить в голове тот факт, что у тебя есть чувства, поэтому, да, не верится.

Я тихо кашляю и отвожу взгляд.

– Слушай, – Кишимото нервно смеется, – прости, а Джульетта вообще в курсе, что у тебя другие до нее были? Она ни о чем таком не говорила, а это вроде как важно?

Я поворачиваю к нему голову:

– Нет.

– Что – нет?

– Нет, она не знает.

– Почему?

– Она не спрашивала.

Кенджи даже приоткрывает рот.

– Слушай, ты что, правда такой дурак или мне голову морочишь?

– Мне почти двадцать лет, – с раздражением говорю я. – Тебе кажется странным, что я был с другими женщинами?

– Нет, – отвечает Кенджи. – Лично мне плевать. Но мне и вправду кажется странным, когда ты скрываешь от своей подруги, что был с другими женщинами. Честно говоря, я уже и не знаю, есть ли еще шанс спасти ваши отношения.

– Ты не знаешь, о чем говоришь! – я обжигаю его взглядом. – Я люблю ее, я никогда и ничем не обидел бы ее…

– Тогда зачем ты ей врал?

– Долго ты еще будешь это вспоминать? Кому интересно, был я с другими или не был? Они для меня ничего не значили…

– Да ты чокнутый.

Я прикрываю глаза.

– Из всего, что я тебе сегодня рассказал, тебе именно это приспичило обсуждать?

– Я считаю, это важно, и если вы с Джей решите забыть свою размолвку, тебе нужно взять себя в руки.

– Что значит забыть? – Мои глаза округляются сами собой. – Я ее потерял, между нами все кончено.

– Ого, вот так, значит? – изумляется Кишимото. – И ты покорно встанешь и уйдешь? А разговоры о том, как ты ее любишь, это что, треп?

– Она не хочет быть со мной. Я не стану ее убеждать, что она неправа.

– По-моему, тебе нужно винтики в голове подтянуть.

– Извини, что?

Кенджи поднимается на ноги.

– Да как хочешь, чувак, это твоя жизнь и твое дело. Мне ты больше нравился под таблетками.

– Кишимото, скажи мне одну вещь.

– Какую?

– Почему я должен слушать твои советы по поводу личных отношений? Что ты знаешь об отношениях, кроме того факта, что у тебя их никогда не было?

На щеках Кенджи проступают желваки.

– Ничего себе, – он отводит взгляд. – Знаешь что? На! – Он делает неприличный жест. – Не делай вид, что знаешь обо мне хоть что-нибудь. Ты меня не знаешь!

– Ты меня тоже не знаешь.

– Я знаю, что ты кретин!

У меня вдруг кончаются силы. Побелев, я покачнулся. Мне совершенно не хочется спорить и еще того менее оправдываться. Я кретин, иного слова не подберешь. Я совершил чудовищные поступки, которым нет оправдания.

– Ты прав, – еле слышно отзываюсь я. – Я действительно многого о тебе не знаю.

Ощетинившийся Кенджи немного успокаивается. С сочувствием в глазах он говорит:

– Я не считаю, что ты ее вот прямо точно потерял. Только не из-за этого – и не вот так. Ты, конечно, натворил дел – ну, мучил эту ее странную сестру. Десять из десяти, что за это ты отправишься в ад.

Я вздрагиваю.

– Но это же было до того, как вы с Джей познакомились. Вообще до всего, – он неопределенно машет рукой. – Что между вами с Джей случилось, то случилось. Я знаю, как она к тебе относится. Это, знаешь, надо бы сберечь. Я бы пока не терял надежды.

Я готов улыбнуться или засмеяться, но не делаю ни того ни другого. Я только говорю:

– Джульетта рассказывала, ты что-то похожее говорил Кенту, когда они расстались. Переврал ее слова с точностью до наоборот, сообщив Кенту, что она его любит и хочет быть с ним. Джульетта тогда очень рассердилась.

– То другое дело, – хмурится Кенджи. – Это я тогда пытался помочь, а с точки зрения логики ситуация была действительно сложная…

– Я ценю твою помощь, – отвечаю я. – Но не стану умолять ее вернуться. Если она сама не хочет… – Я отвожу взгляд. – Она заслуживает парня получше. Может, это ее шанс.

– Угу, – саркастически кивает Кенджи. – Если завтра она замутит с другим, ты, значит, только плечами пожмешь и подашь ему руку? Поведешь счастливых влюбленных в ресторан? Что, реально?

Теоретическое высказывание. Гипотетический сценарий. Но такая возможность разрастается в моих мыслях в целую картину – Джульетта, улыбающаяся, счастливая, с другим мужчиной… Его руки на ее теле, глаза Джульетты полузакрыты от страсти… Меня словно ударяют в живот.

Я закрываю глаза, стараясь успокоиться, но невольно представляю ее с другим, познавшим ее так, как я, в темноте, в тихий предрассветный час, и ее нежные поцелуи, вырвавшиеся стоны наслаждения… Я не смогу, не смогу это пережить.

Я не могу дышать.

– Извини, это я так, предположительно…

– По-моему, тебе пора, – говорю я, вернее, шепчу.

– Ага. Знаешь, отличная идея, – энергично кивает Кишимото. – Без проблем. – При этом он не двигается с места.

– В чем дело? – резко спрашиваю я.

– Я только спросить, – он качается с пяток на мыски. – Тебе не дать еще этих таблеточек, пока я не ушел?

– Иди отсюда.

– Ладно, как скажешь, я только хо…

В дверь вдруг забарабанили. Я открываю глаза и оглядываюсь.

– Я отвечу? – Кенджи вопросительно смотрит на меня. – Узнать, что там кому?

Я бросаю на него яростный взгляд.

– О’кей, сейчас открою, – говорит он и бежит к дверям.

Это оказывается насмерть перепуганный Делалье. Мне требуется огромное усилие, чтобы взять себя в руки.

– Вы не могли позвонить, лейтенант? Разве не для этого существуют телефоны?

– Я больше часа пытался дозвониться, сэр, но по вашему номеру никто не отвечал, сэр…

Я качаю головой и вздыхаю – напряжение отпускает лишь на секунду.

Вечером я отключил телефон, чтобы меня не отвлекали от отцовского архива, а в безумии сегодняшнего утра забыл подключиться к линии. Все разъяснилось. А то я уже начал интересоваться, почему это мне сегодня еще никто не помешал.

– Все нормально, – перебиваю я Делалье. – В чем проблема?

– Сэр, – с трудом сглатывает он, – я звонил вам и мадам Верховной командующей, но вы целый день не выходили на связь, и…

– Что стряслось, лейтенант?

– Лидер Европы отправила к нам свою дочь, сэр. Девушка прибыла без предупреждения пару часов назад, сэр, и, боюсь, очень сердится, что ее игнорируют, а я не знаю, как посту…

– Ну так скажите ей посидеть и подождать, – не выдерживает Кенджи. – Что значит – она сердится? У нас тут дел хренова куча!

Я почувствовал себя неожиданно твердым, будто кровь в моих жилах свернулась и застыла цементом.

– Я прав? – Кенджи толкает меня в бок. – Что за обращение? Делалье, вы скажите ей успокоиться, а мы скоро спустимся. Этому парню нужно в душ и рубашку застегнуть. Дайте ей пообедать, что ли. А мы скоро.

– Да, сэр, – тихо отвечает Делалье.

Он говорит с Кенджи, но с беспокойством смотрит на меня. Я не знаю, что ответить.

События множатся со страшной скоростью. Тут синтез, здесь деление, все не там где надо, – и все одновременно. Только когда Делалье выходит, закрыв за собой дверь, Кенджи наконец говорит:

– Слышь, почему у тебя такой вид, будто ты привидение увидел?

Постепенно приходя в себя, я снова начинаю чувствовать руки и ноги.

– Ты правда думаешь, – медленно начинаю я, – что мне нужно рассказать Джульетте о других, с которыми я был?

– Ну ясное дело, – отзывается он. – А причем тут…

Я молча смотрю на Кишимото. Через пару секунд до него доходит.

– Ты хочешь сказать, что девица, которая бесится внизу…

– Дети верховных командующих… – начинаю я объяснять, зажмурившись. – Мы вместе росли, большинство этих девушек я знаю с детства, – Я смотрю на Кишимото с деланым безразличием. – Это было практически неизбежно, чему тут удивляться?

Но лицо Кенджи превращается в маску удивления. С трудом скрывая улыбку, он ударяет меня по спине – слишком сильно.

– Ну, чувак, приготовься к реальной головомойке. Со всеми подробностями.

Я качаю головой:

– С какой стати? Джульетте необязательно об этом знать, она со мной даже не разговаривает.

Кенджи смеется, глядя на меня с некой жалостью.

– Ничего-то ты не знаешь о женщинах, – заявляет он. Я не отвечаю. – Я голову дам на отсечение – где бы Джей ни носило, она уже все знает. Или скоро узнает. Девушки ведь обо всем друг другу рассказывают.

– Как так?

Он пожимает плечами. Я со вздохом провожу рукой по волосам.

– Ну что ж… Разве это так уж важно? Или нам нечего обсудить, кроме подробностей моих былых романов?

– Вообще есть, но если Верховная командующая Северной Америки твоя бывшая девушка, и она уже сейчас зациклилась на том, что ты ей лгал, а тут заявляется другая твоя бывшая подружка, о которой Джульетта даже не знает, и до нее дойдет, сколько ты на самом деле ей врал…

– Я ей не врал, – вставляю я. – Она же не спрашивала.

– И у очень могущественной командирши сорвет крышу от ярости… – Кенджи пожимает плечами. – Ну, не знаю, чувак, я не очень верю, что это может хорошо кончиться.

Я опускаю голову на руки и закрываю глаза.

– Мне нужно в душ.

– Эй, это я тебе подсказал!

Я вдруг поднимаю на него взгляд.

– Что мне делать? Как не допустить, чтобы все стало еще хуже?

– Ага, теперь ты уже принимаешь от меня советы насчет отношений?

Я с трудом подавляю желание закатить глаза.

– Не знаю, – вздыхает Кенджи. – Пожалуй, на этот раз тебе придется пожинать плоды собственной глупости.

С трудом сдерживая смех, я киваю:

– Иди к черту, Кишимото.

– Сразу после вас, – подмигивает он.

После чего немедленно исчезает.

Джульетта

Во мне что-то закипает. Подспудно клокочет.

То, что я боюсь бередить, то, существование чего я страшусь признать. Тайная часть меня упорно рвется из клетки, где я ее держу, колотя в двери моего сердца и моля выпустить ее.

Умоляя ее освободить.

Каждый день я будто заново переживаю один и тот же кошмар. Я открываю рот, чтобы закричать, и размахиваю кулаками, но голосовые связки оказываются перерезанными, а руки необычайно тяжелые, будто схваченные застывающим цементом. Я кричу, но никто не слышит, никто меня не находит, я словно навсегда здесь застряла. Это меня убивает.

Мне всю жизнь приходится быть покорной, смиренной, приниженной, угодливой, вечно оправдываться, делать из себя пассивную, неопасную больную, лишь бы окружающим было спокойно. Мое существование превратилось в борьбу с целью доказать, что я не опасна, что я не угроза, что я могу жить среди людей и не причинять им вреда.

Я так устала, я так устала, я так устала, я так устала, что иногда меня охватывает гнев.

Я не знаю, что со мной происходит.

Из дневников Джульетты в психиатрической лечебнице

Мы приземляемся на дерево.

Представления не имею, где мы – я никогда не забиралась так высоко и вообще не бывала так близко к природе, но Назире все нипочем.

Задыхаясь от адреналина и недоверия, я поворачиваюсь к ней, но Назира, не глядя на меня, спокойная и даже довольная, оглядывает небо, одной ногой упершись в ствол, а другой болтая на холодном ветру. Небрежно положив руку на колено, она с отсутствующим видом разминает пальцы, будто сжимая и отпуская нечто невидимое. Наклонив голову набок, я уже открываю рот, но Назира меня опережает.

– Знаешь, – говорит она вдруг, – я еще никому не показывала, что́ я умею.

Я даже теряюсь:

– Никогда?

Назира отрицательно качает головой.

– Почему?

С минуту она молчит.

– Ответ на твой вопрос как раз одна из причин, почему я хочу с тобой поговорить.

Назира рассеянно трогает бриллиантовый пирсинг на губе, постукивая подушечкой пальца по сверкающему камушку.

– Слушай, – начинает она, – ты вообще знаешь что-нибудь о своем прошлом?

Боль оказывается быстрой и острой, как холодная сталь, как удар ножа в грудь. Болезненное напоминание о сегодняшних откровениях.

– Кое-что, – отвечаю я через силу. – Не поверишь, сегодня утром узнала.

Назира понимающе кивает:

– Так вот почему ты убежала.

– Ты за мной следила, что ли?

– Да, я незаметно следовала за тобой.

– Зачем?

Она улыбается, но улыбка кажется усталой:

– Ты что, совсем меня не помнишь?

Я недоуменно смотрю на нее. Назира вздыхает, подбирает под себя ноги и, чуть отвернувшись, принимается глядеть куда-то вдаль.

– Забудь.

– Нет, погоди – как это, я что, могу тебя помнить?!

Назира качает головой.

– Не поняла, – настаиваю я.

– Забудь, – повторяет она, – ничего особенного. Ты просто очень знакомо выглядишь, вот мне и показалось, что мы уже встречались.

– А-а, – смягчаюсь я, – ладно.

Но Назира избегает моего взгляда, и у меня остается ощущение, что она что-то недоговаривает. Она сидит в глубокой задумчивости, покусывая губу и глядя на что-то далекое. Молчание длится довольно долго.

– Гм, извини, но ты принесла меня на дерево, – не выдерживаю я. – Что я тут делаю и чего ты хочешь?

Назира поворачивает голову. У нее в руке я замечаю пакетик карамелек. Она протягивает мне леденцы, предлагая угоститься, но я ей не настолько доверяю.

– Нет, спасибо, – отказываюсь я.

Назира пожимает плечами, разворачивает один из цветных фантиков и бросает конфету в рот.

– Что конкретно рассказал тебе Уорнер?

– А тебе зачем?

– Он говорил, что у тебя есть сестра?

Мне становится жарко от гнева. Я ничего не отвечаю.

– Значит, да, – заключает Назира и звучно хрустит леденцом. – Еще он что сказал?

– Чего ты от меня хочешь? – не выдерживаю я. – Кто ты такая?

– О родителях он тебе говорил? – как ни в чем не бывало продолжает Назира, искоса глядя на меня. – Ты знаешь, что росла в приемной семье и твои биологические родители живы?

Я молча смотрю на нее. Назира, по-птичьи наклонив голову, пристально уставилась на меня:

– А как их зовут, он сказал?

Глаза у меня лезут из орбит. Назира улыбается, и ее лицо словно освещается изнутри.

– Вот и приехали, – с торжеством говорит она, стягивая обертку с другого леденца и отправляя его в рот. – Хм.

– И куда же мы приехали?

– Туда, где заканчивается гнев и начинается любопытство.

Я раздраженно вздыхаю:

– Ты знаешь имена моих родителей?

– Я этого не говорила.

Я вдруг чувствую себя страшно усталой.

– Ну почему все знают о моей жизни больше меня?

Назира быстро взглянула на меня и отвела глаза.

– Не все, – поправляет она. – Только те, кто занимает высокие посты в Оздоровлении. Работа такая – знать. Особенно у нас, детей, – говорит она, на секунду встретившись со мной взглядом. – Родители надеются, что рано или поздно мы займем их места… Но не всем всё известно, – она чему-то улыбается, словно шутке, понятной только ей самой. – Большинство ни черта не знает. – Она хмурится: – Хотя, похоже, Уорнер больше в курсе, чем я думала.

– Вы с ним давно знакомы? – скорее утвердительно, чем вопросительно говорю я.

Назира отодвигает капюшон, немного открыв лицо, прислоняется к толстой ветке и вздыхает.

– Слушай, – тихо начинает она, – я знаю только то, что мой отец рассказал нам о тебе и Уорнере. У меня хватило ума понять, что основная информация – чепуха, но…

Она колеблется, прикусив губу.

– Скажи уже, – качаю я головой. – Я столько раз слышала, как меня называют сумасшедшей за то, что я полюбила Уорнера… Ты не первая.

– Что? Нет! – смеется Назира. – Я не считаю тебя сумасшедшей. Я могу понять, почему у него репутация ходячей проблемы, но он же моего круга. Я знала его родителей – на фоне Андерсона мой собственный отец выглядел нормальным и даже порядочным. Наши все с приветом, но Уорнер вовсе не негодяй, он просто ищет возможность выжить среди этого безумия. Каждый справляется по-своему…

У меня вырывается удивленное «О!».

– В любом случае, – пожимает плечами Назира, – я понимаю, что ты в нем нашла. А даже если бы не понимала, глаза-то у меня есть. – Она приподнимает бровь. – Попалась ты, подружка!

Я не могу опомниться – впервые Уорнера защищаю не только я.

– Но сейчас тебе нужно подумать о себе. Возьми паузу. Вот-вот приедет Лена, и тебе в это лучше не влезать, – она одаривает меня еще одним проницательным взглядом. – Тебе и своих переживаний хватает, а тут черт-те что начнется.

– Что? Какая пауза, какое черт-те что? И кто такая Лена?

Удивление Назиры кажется настолько непритворным, что я начинаю беспокоиться. Сердце учащенно бъется, когда Назира разворачивается ко мне и раздельно повторяет:

– Лена Мишкин, дочь лидера Европы!

Я недоуменно качаю головой. Назира смотрит на меня с удивлением и говорит:

– Слушай, да что ты прикидываешься?

– В смысле? – пугаюсь я. – При чем тут она и Уорнер?

– Как при чем? Ты что, шутишь? Лена – бывшая подружка Уорнера!

И вот тут я едва не грохаюсь с дерева.

Странно, я ожидала от себя большей впечатлительности.

Прежняя Джульетта разрыдалась бы, пав духом и раскиснув от стольких болезненных открытий в один день, от масштабов лжи Уорнера, от мучительного ощущения обманутого доверия. А я попросту отказываюсь реагировать – тело будто парализовало.

У меня немеют и отнимаются руки, когда Назира передает мне подробности прежнего романа Уорнера – я разрываюсь между желанием знать и заткнуть уши. Оказывается, Лена с Уорнером были едва ли не самыми видными представителями нового поколения правящей элиты режима – при этой новости три пальца на правой руке у меня вдруг дергаются сами собой, – мать Лены и отец Уорнера были в полном восторге при мысли о таком альянсе: этот союз упрочил бы режим (при этих словах я вздрагиваю как от электрошока, однако не выхожу из состояния странного безразличия).

Назира рассказывает, что Лена до безумия любила Уорнера, а он разбил ей сердце, не ответив даже простой привязанностью, и Лена возненавидела его за это.

– Лена на стенку лезет с тех пор, как узнала, что он запал на тебя, хотя ты только что из психушки. Это больно задело ее самолюбие.

Это известие меня отнюдь не утешает. Я чувствую себя чужой и одинокой, опытным экземпляром в банке с водой, будто моя жизнь мне никогда не принадлежала, будто я актриса в пьесе, которой руководят незнакомцы. Арктически-ледяной ветер дохнул мне на грудь, от холодного бриза застыло сердце, и я закрыла глаза, чтобы мороз убил эту боль, прикрыв ледяными руками раны, разъедающие мою плоть.

Вскоре я начинаю дышать снова, наслаждаясь отделенностью от боли.

Я поднимаю взгляд, чувствуя себя раздавленной – и совершенно новой, холодной и бесчувственной, медленно моргаю и спрашиваю:

– А откуда тебе все это известно?

Назира срывает листок с ближайшей ветки и принимается его складывать.

– У нас же типа клановость, общаемся исключительно в своем тесном кругу. Я знаю Лену всю жизнь. Никогда с ней не дружила, но мы же одного поля ягоды… – Назира снова пожимает плечами. – Она свихнулась на Уорнере, только о нем и могла говорить… И говорила – всем и каждому.

– Сколько они были вместе?

– Два года.

Ответ кажется неожиданно болезненным и как копьем запросто протыкает мою новоявленную броню.

Два года? Два года с другой девушкой, а он ни разу ни словом?.. Два года. А сколько было других? Шок пытается добраться до меня и сдавить ставшее совсем холодным сердце, но мне почти удается справиться с собой, хотя в груди лег раскаленный тяжелый кирпич.

Не ревность, нет. Чувство неполноценности. Неопытности. Наивности.

Сколько же еще мне предстоит о нем узнать? Что он от меня скрывает? Как ему теперь доверять?

Закрыв глаза, я ощущаю тяжесть потери; во мне поселяется обреченность. Кости с хрустом сдвигаются, давая место новой боли. Волне нового гнева.

– И когда они расстались? – спрашиваю я.

– Месяцев восемь назад.

Я перестаю задавать вопросы.

Мне хочется стать деревом. Травинкой. Я готова стать землей, воздухом или вообще превратиться в ничто. В пустоту… Да, я хочу стать вакуумом.

Я чувствую себя полной дурой.

– Не понимаю, почему он тебе не сказал, – удивляется Назира, но я ее не слушаю. – Странно, для нашего мирка это была сенсация.

– А почему ты за мной следила? – неуклюже сменяю я тему.

Глаза у меня полуприкрыты, кулаки сжаты. Не хочу больше говорить о Уорнере. Никогда. Я готова вырвать сердце из груди и швырнуть в океан за все, что оно мне сделало.

Не хочу больше ничего чувствовать. Назира даже отшатывается.

– Грядут большие перемены, – начинает она. – Ты многого не знаешь и только-только начинаешь соображать что к чему. Ты не забыла, что не далее как вчера тебя пытались убить? – Она качает головой: – Я беспокоилась о тебе.

– Мы едва знакомы, откуда такая забота?

Не отвечая, Назира долго смотрит на меня, разворачивая новый леденец. Бросив его в рот, она отворачивается.

– Я прилетела сюда, потому что отец заставил, – тихо говорит она. – Я не хотела в этом участвовать. С самого начала не хотела. Я ненавижу все, что отстаивает Оздоровление. Но я сказала себе – раз уж я здесь, я за тобой пригляжу. Этим я и занимаюсь.

– Не трать времени, – отрывисто произношу я. – Мне не нужны твоя жалость и защита.

Назира, помолчав, вздыхает:

– Слушай, мне правда очень жаль. Я думала, ты знаешь о Лене.

– Мне неинтересна какая-то там Лена, – лгу я. – Есть дела и поважнее.

– Ясно, – Назира кашляет. – Понятно. И все-таки мне очень жаль.

Я молчу.

– Эй, – говорит Назира, – я не хотела тебя расстроить. Усвой: я здесь не чтобы над тобой посмеяться, я тебя опекаю.

– Мне не нужна опека, я сама справлюсь.

Назира удивляется:

– Разве вчера я не спасла твою жизнь?

Я что-то бурчу под нос. Она качает головой:

– Соберись, иначе тебе живой не выбраться. Ты понятия не имеешь, что творится в закулисье, что для тебя готовят другие лидеры… – Когда я не отвечаю, Назира добавляет: – Чтоб ты знала, Лена не последняя гостья, и наши сюда не миндальничать едут.

Я смотрю на нее без всякого выражения.

– Хорошо, – отвечаю я, – пусть едут.

Назира смеется, но как-то безрадостно.

– Значит, вы с Уорнером поссорились, и остальное тебя не интересует? Очень взрослое поведение.

Меня будто огнем обжигает. Зрение сразу становится острее.

– Если я расстроена, то только потому, что только что узнала – близкие люди лгали мне и манипулировали мной в своих интересах. Биологические родители, – с ненавистью произношу я, – живут и здравствуют, но они не лучше чудовищ, которые меня удочерили. У меня есть сестра, которую зверски пытают в Оздоровлении, а я даже не подозревала о ее существовании. Мне нужно как-то свыкнуться с мыслью, что ничего уже не будет по-прежнему, я не знаю, кому теперь доверять и как жить дальше, так что – да! – чуть не ору я, – сейчас на остальное мне наплевать. Потому что я не знаю, за что теперь бороться… и кого называть своими друзьями. Теперь для меня все враги, и ты в том числе.

Назира даже не моргает.

– Ты можешь бороться за свою сестру, – говорит она.

– Я даже не знаю, что она такое!

Назира недоверчиво смотрит на меня:

– А разве мало того, что ни в чем не повинную девушку подвергают истязаниям? Ты же вроде рвалась бороться за какое-то высшее благо?

Пожав плечами, я отворачиваюсь.

– Может, тебе и все равно, – продолжает Назира, – но мне нет. Мне не все равно, что Оздоровление делает с людьми. Мне не все равно, что наши родители – кучка психопатов. Мне совсем не все равно, как Оздоровление поступает с теми, у кого есть… способности… Что до твоего вопроса, почему я помалкиваю о том, что умею, – насмотрелась, как обходятся с подобными мне. Для них одна дорога – психлечебница. – Она смотрит мне прямо в глаза: – Не хочу стать очередным экспериментом.

Внутри меня что-то стало безнадежно полым, точно растаяло. Я ощущаю лишь пустоту и грусть.

– Мне не все равно, – признаюсь я наконец. – Может, даже чересчур не все равно.

Гнев Назиры утихает, и она вздыхает.

– Уорнер сказал, что Оздоровление хочет меня снова забрать, – полувопросительно говорю я.

Назира кивает:

– Похоже на то.

– А куда меня могут забрать?

– Не знаю, – пожимает она плечами. – Могут просто убить.

– Спасибо, успокоила.

– Или, – Назира чуть улыбается, – увезут на другой континент. Новое имя, новая лечебница…

– На другой континент? – переспрашиваю я, невольно заинтересовавшись. – Знаешь, я ведь никогда не летала на самолете!

Я явно сказала что-то не то.

На миг Назира опешила. В ее глазах мелькает боль, и она сразу отводит взгляд и кашляет. Когда она снова поворачивается ко мне, лицо ее выглядит бесстрастно.

– Ну, и немного потеряла.

– А ты путешествовала?

– Ага.

– А вообще ты откуда?

– Второй сектор азиатского континента. Но родилась я в Багдаде.

– В Багдаде, – говорю я себе.

Слово кажется знакомым. Я пытаюсь вспомнить, где он на карте.

– Ирак, – подсказывает Назира.

– Ого, – не удерживаюсь я.

– Много еще учиться, да?

– Да, – тихо отвечаю я и, не в силах сдержаться и ненавидя себя за это, добавляю: – А Лена откуда?

Назира смеется:

– Ты же сказала, тебе нет до нее дела!

Я закрываю глаза и качаю головой, сгорая от стыда.

– Она родилась в Петергофе, пригороде Санкт-Петербурга.

– В России, – с облегчением узнаю я город. – «Война и мир».

– Отличная книга, – кивает Назира. – Жаль, что она до сих пор в списке на сожжение.

– В каком списке?!

– На уничтожение, – поясняет она. – Оздоровление вознамерилось создать единый язык, литературу и культуру. Им требуется новое… – она делает неопределенный жест, – универсальное человечество.

Я киваю, содрогнувшись. Это я уже знаю – слышала от Адама, когда он по приказу Андерсона притворялся моим сокамерником. Идея уничтожить искусство и культуру, все, что делает людей разнообразными и прекрасными, вызывала у меня физическую тошноту.

– Очевидно, что это чушь, – продолжает Назира, – фантасмагория. Однако мы обязаны соблюдать формальности. Нам дали список книг для разбора, мы должны их прочитать и подать письменный рапорт, что оставить, а что уничтожать. – Она длинно выдыхает. – Основную классику я одолела пару месяцев назад, но в начале прошлого года нас всех заставили читать «Войну и мир» на пяти языках – чтобы мы убедились, как разные культуры влияют на перевод одного и того же текста. – Назира замолкает, вспоминая. – Интереснее всего было читать на французском, но лучше всего русский оригинал. Все переводы, особенно английский, упускают основное – тоску. Ты понимаешь, о чем я?

У меня даже рот приоткрывается. Назира говорит как о чем-то совершенно обыденном, будто каждый читает Толстого на пяти языках и уничтожает мировую классику после обеда. Ее естественная, непритворная уверенность в себе выбивает из колеи (сама я одолела «Войну и мир» за месяц. На английском).

– Ясно, – говорю я, глядя на землю. – Да, интересно.

Чувство неполноценности уже стало моим постоянным спутником. Всякий раз, как я начинаю думать, что взяла в жизни новую высоту, мне будто напоминают, сколько еще впереди. Впрочем, не вина Назиры, что из нее и остальных привилегированных деток насильно воспитывали гениев.

Она звучно складывает ладони:

– Хочешь что-нибудь еще узнать?

– Да, – отвечаю я. – Что за птица твой братец?

– Хайдер? – удивляется Назира и после некоторого колебания отвечает: – А что ты имеешь в виду?

– Ну, насколько он предан вашему отцу и Оздоровлению? Мы-то ему можем доверять?

– Не знаю, доверилась бы я ему, – задумчиво отвечает Назира. – Но у всех нас сложные отношения с Оздоровлением. Хайдеру здесь нравится не больше моего.

– Правда?

Она кивает.

– Уорнер не считает нас своими друзьями, зато так считает Хайдер. У него в прошлом году выдалась черная полоса, – она замолкает, срывает еще листок с ближайшей ветки и принимается вертеть его в пальцах: – Отец на него сильно давил, заставил пройти интенсивный тренинг. Подробностями Хайдер со мной не делился, но через несколько недель у него сорвало крышу. Появились суицидальные наклонности, стремление причинить себе боль… Я не на шутку струхнула и позвонила Уорнеру, зная, что Хайдер его послушает. Уорнер, не говоря ни слова, сел на самолет, прилетел и провел с нами пару недель. Не знаю, что он говорил Хайдеру, но как-то помог ему выкарабкаться, – говоря это, Назира смотрит куда-то вдаль. – Такое не забывают. Хотя наши родители постоянно натравливают нас друг на друга, чтобы не размякли… – смеется она. – Но это ерунда.

Меня даже шатнуло от удивления. Здесь столько разбираться, что я не знаю, с чего и начинать. И не очень-то хочу этим заниматься. Сказанное Назирой об Уорнере рвет мне сердце, будит тоску по нему. Заставляет простить его.

Но я не могу позволить себе руководствоваться эмоциями. Не сейчас. И никогда впредь. Справившись с собой и прогнав искушение, я отвечаю:

– Ого! А мне казалось, Хайдер просто придурок.

Назира улыбается и машет рукой:

– Он над этим работает.

– А у Хайдера есть… необычные способности?

– Мне об этом ничего не известно.

– Хм.

– Да уж.

– А ты умеешь летать, значит?

Она кивает.

– Круто.

Назира улыбается и поворачивается ко мне. Огромные глаза прелестно подсвечены пробивающимися сквозь листву солнечными лучами, и восторг Назиры такой искренний и чистый, что внутри меня что-то сморщивается, увядает и умирает.

– Это гораздо больше, чем просто «круто», – поправляет она, и я ощущаю нечто новое.

Ревность.

Зависть.

Обиду.

Моя сила всегда служила мне проклятием, источником бесконечной боли и конфликта, точно я рождена убивать и разрушать. Эту реальность я никогда не смогу принять до конца.

– Здорово должно быть, – говорю я.

Назира снова отворачивается, улыбаясь ветру, а потом произносит:

– Знаешь что? Я еще умею вот так…

И вдруг она становится невидимой.

Я вздрагиваю.

Назира тут же появляется, сияющая и красивая.

– Вот это круто, скажи? – радостно блестя глазами, говорит она. – Прежде мне не с кем было поделиться…

– О да! – у меня выходит фальшиво и слишком высоко. Уже тише я добавляю: – Кенджи будет в ярости.

Назира перестает улыбаться.

– А он тут при чем?

– Ну… – я киваю в ее сторону, – ты только что повторила коронный номер Кенджи, а он своей славы без боя не отдаст.

– Вот не знала, что кто-то еще так умеет, – не скрывая досады, отзывается Назира. – Как такое может быть?

– Не знаю, – я с трудом сдерживаю смех. Назира всячески демонстрирует неприязнь к Кенджи; любопытно почему… Но мне тут же вспоминаются сегодняшние откровения, и улыбка исчезает с моего лица. – Ну что, – поспешно говорю я, – возвращаемся на базу? У меня куча дел, включая завтрашний симпозиум. Или слинять с него?

– Не надо, – перебивает Назира. – Если ты не выступишь, они решат – ты что-то знаешь. Не открывай карты, еще рано. Следуй протоколу, пока не нарисуется какой-то план.

Я долго пристально смотрю на нее и наконец отвечаю:

– Хорошо.

– А когда на что-нибудь решишься, скажи мне. Я всегда могу помочь с эвакуацией или защищать базу, или драться – короче, все, что хочешь, ты только слово скажи…

– Эвакуация? – не понимаю я. – Зачем?

Назира качает головой:

– Детка, ты все никак не поймешь? Почему, по-твоему, мы здесь? Оздоровление планирует уничтожить Сорок пятый сектор вместе с населением.

Уорнер

Сойти вниз я не успел.

Едва я поправил рубашку, как в дверь забарабанили.

– Прости, чувак, – слышится крик Кенджи, – но она меня не слушает…

– Открой дверь, Уорнер! Обещаю, больно будет недолго.

Голос у нее, как всегда, плавный и вкрадчивый, но грубоватый. От этого ей не избавиться.

– Лена, – говорю я, – как приятно снова тебя… слышать.

– Открой дверь, засранец!

– Ты никогда не скупилась на лесть.

– Я сказала, открой дверь!

Очень осторожно открываю.

И едва успеваю закрыть глаза.

Лена влепляет мне такую пощечину, что звенит в ушах. Кенджи даже вскрикивает. Я перевожу дыхание, чтобы успокоиться, и смотрю на нее исподлобья:

– Полегчало?

Она смотрит на меня с обидой и злостью, и я понимаю, что зашел слишком далеко. Вне себя, она размахивается. У нее прекрасно поставлен удар; таким ударом она минимум сломала бы мне нос, но я не собираюсь больше потакать ей. Рефлексы у меня как всегда оказываются быстрее, и я перехватываю ее руку за долю секунды до удара. Запястье Лены вибрирует от нерастраченной энергии, и она резко вырывает руку.

– Сукин сын, – тяжело дыша, говорит она.

– Я не могу разрешить тебе бить меня по лицу, Лена.

– Я с тобой кое-что похуже сделаю!

– И ты все никак не возьмешь в толк, почему у нас ничего не вышло?

– Всегда такой холодный, – говорит она треснувшим голосом. – Всегда такой жестокий…

Я тру затылок и невесело улыбаюсь, глядя в стену.

– Зачем ты пришла в мою комнату? К чему разговоры тет-а-тет? Ты же знаешь, мне нечего тебе сказать.

– Ты мне никогда ничего не говорил! – вдруг начинает орать она. – Два года, – Лена переводит дыхание, – два года, и вдруг ты через мою мать передаешь, что между нами все кончено…

– Тебя не было дома. – Я зажмуриваюсь. – Мне показалось, так будет оперативнее…

– Ты чудовище!

– Да, я чудовище, – соглашаюсь я. – Забудь обо мне.

Ее глаза вдруг начинают блестеть от слез, но она сдерживает плач. Мне неловко за то, что я ничего не чувствую. Я только смотрю на нее, слишком уставший, чтобы ссориться. Слишком занятый собственными душевными ранами.

В голосе Лены слышится злость и печаль, когда она спрашивает:

– А где твоя новая подружка? До смерти хочется с ней познакомиться!

Ее слова больно хлещут по сердцу.

– Ты иди устраивайся, – говорю я. – Назира и Хайдер тоже где-то тут. Уверен, вам будет о чем поговорить.

– Уорнер…

– Пожалуйста, Лена, – у меня действительно нет сил. – Я понимаю, ты расстроена, но в этом нет моей вины. Я тебя не люблю, никогда не любил и никогда не клялся тебе в любви.

Она молчит так долго, что я наконец оборачиваюсь, поняв, что нечаянно усугубил ситуацию. Лена стоит как статуя, с круглыми глазами и приоткрытым ртом, только опущенные руки слегка дрожат.

Я вздыхаю.

– Мне нужно идти, – тихо говорю я. – Кенджи проводит тебя в твою резиденцию.

Я смотрю на Кенджи, который коротко кивает. Его физиономия выглядит непривычно угрюмой.

Лена ничего не отвечает. Я шагаю назад, намереваясь закрыть дверь между нами, но наша гостья бросается вперед и с криком вцепляется мне в горло, едва не повалив. Она кричит мне в лицо и теснит назад, а я лишь стараюсь не терять хладнокровия. С моими обостренными инстинктами мне трудно не отреагировать на физическую угрозу, но я текучим, плавным, гибким движением разжимаю ее руки и убираю их с моей шеи. Она по-прежнему кидается на меня, пиная по ногам, когда мне наконец удается перехватить ее за руки и притянуть к себе.

Лена замирает. Мои губы оказываются возле ее уха, и я очень тихо произношу ее имя.

Справившись с комком в горле, она поднимает на меня взгляд, полный ярости, но я все равно чувствую живущие в ней надежду и отчаяние. Я чувствую, что Лена ждет – не изменю ли я решения.

– Лена, – еще мягче говорю я, – пойми, подобным поведением ты мне не понравишься.

Она напрягается.

– Пожалуйста, уходи, – говорю я и закрываю дверь у нее перед носом.

Рухнув на кровать, я растираю виски, морщась от грохота ее ударов в дверь. Приходится подавить необъяснимое желание что-нибудь разбить. Мозг словно пытается пробиться наружу, грозя расколоть череп.

Как я оказался в такой ситуации?

Без руля и без ветрил. Растерзанный. Растерянный.

Когда это произошло со мной?

У меня нет ни чувства цели, ни самообладания. Я действительно неудачник и бесполезный тип, способный только разочаровывать, как говорил мой отец. Я слаб. Я трус. Я слишком часто позволяю эмоциям одержать надо мной верх. В результате я все потерял. Джульетта в опасности. Сейчас нам больше, чем когда-либо, нужно держаться вместе. Я должен ее предупредить, поговорить с ней, должен ее защищать, но она ушла. Она снова меня презирает.

А я опять здесь.

В бездне. В пропасти.

Медленно растворяюсь в кислоте эмоций.

Джульетта

Одиночество – странная штука.

Оно подкрадывается медленно и тихо, сидит рядом с тобой в темноте и гладит тебя по волосам, когда ты спишь. Одиночество обволакивает твои кости, стискивая так сильно, что ты почти не можешь дышать, почти не слышишь биение своей крови, когда оно поднимается по твоей коже и касается губами мягких волосков у тебя на затылке. Оно оставляет ложь в твоем сердце, ложится рядом с тобой на ночь, пиявкой высасывает свет из каждого уголка. Это вечный компаньон, держащий тебя за руку, лишь чтобы дернуть вниз, когда ты пытаешься встать, сдерживающий твои слезы, лишь чтобы отправить их вниз по твоему горлу – комком. Одиночество пугает тебя, просто стоя рядом.

Ты просыпаешься утром и не знаешь, кто ты. Ты не можешь заснуть по ночам, дрожа в собственной коже. Ты сомневаешься, ты сомневаешься, ты сомневаешься

а я должна?

разве я не должна?

не стоит ли мне?

почему бы мне не?

И даже когда ты готова расстаться с одиночеством, вырваться на свободу, стать новым человеком, одиночество, как давний друг, отражается рядом с тобой в зеркале, глядит тебе в глаза и подбивает попробовать прожить без него. Ты не можешь подобрать слова, чтобы побороть себя и прокричать, что одиночества недостаточно, никогда не было достаточно и никогда не будет достаточно.

Одиночество – желчный и жалкий компаньон.

Иногда оно просто не отпускает.

Из дневников Джульетты в психиатрической лечебнице

Первым делом по возвращении на базу я приказываю Делалье перенести все мои вещи к Андерсону – мне физически непереносима мысль постоянно видеть Уорнера. Я еще не придумала, как вести себя с его бывшей подружкой. Не представляю, как пройдет знакомство, и не собираюсь морочить себе голову.

Слишком я зла.

Если верить Назире, все наши попытки поиграть в дипломатию и прием у себя на международной конференции лидеров континентов ничего не стоят. Все, ради чего мы трудились, – чепуха. По словам Назиры, Сектор 45 вообще сотрут с лица земли вместе с населением, а не только нашей штаб-квартирой и солдатами. Женщины, дети – все погибнут.

Сектор 45, значит, должен попросту исчезнуть?

Эта новость лишает меня остатков самоконтроля.

Бывшие покои Андерсона огромны – по сравнению с ними комнаты Уорнера просто конура, и когда Делалье оставляет меня одну, я могу насладиться привилегиями своего фальшивого положения Верховной главнокомандующей. Два кабинета, два зала для совещаний, полностью оборудованная кухня, просторная спальня, три ванные, две гостевые комнаты, четыре шкафа, набитые одеждой – сынок-то в отца пошел, – и многое другое. Прежде я не оставалась здесь надолго – мне ведь нужен только офис.

Но сегодня я не спеша осматриваюсь, и у меня вызывает интерес одно помещение, которое я прежде не замечала: смежная со спальней комната, отведенная под чудовищных размеров коллекцию спиртного.

О спиртном я знаю мало.

У меня нет подросткового опыта – я не ходила на вечеринки и только читала о пресловутом давлении коллектива, мне ни разу не предлагали наркотиков и крепкого алкоголя (может, оно и к лучшему). И теперь я как завороженная смотрю на сотни бутылок, идеально ровно расставленных на стеклянных полках вдоль обшитых темными панелями стен. Вся обстановка состоит из двух больших коричневых кожаных кресел и блестящего от лака журнального столика, на котором стоит прозрачный… графин, если я правильно называю, наполненный жидкостью янтарного цвета, а рядом – одинокий бокал. В комнате темно и довольно мрачно, здесь пахнет деревом и чем-то древним, замшелым. Старым.

Ведя кончиками пальцев по деревянным панелям, я считаю. Три из четырех стен отведены под полки со старинными бутылками – всего 736, большинство с такой же янтарной жидкостью. Только пара бутылок с прозрачным содержимым. Я подхожу ближе прочитать этикетки и узнаю, что прозрачные бутылки наполнены водкой – о ней я слышала. А вот янтарная жидкость везде называется по-разному. В основном – скотч. Семь бутылок с текилой. Но в основном в этой комнате Андерсон держал неведомый мне бурбон – целых 523 бутылки. Я слышала, что люди пьют вино, пиво и «Маргариту», но здесь такого не нашлось. Единственная стена, где на стеллажах нет алкоголя, занята коробками сигар и стаканами с искусным резным узором. Я беру один из них и чуть не роняю – он оказывается гораздо тяжелее, чем выглядит. Неужели настоящий хрусталь?

Мне невольно становится любопытно, зачем Андерсону такое помещение. Странная идея – отвести целую комнату под бутылки алкоголя. Отчего не поставить их в шкаф или холодильник?

Присев в одно из кресел, я поднимаю голову, заглядевшись на массивную сверкающую люстру под потолком.

Почему меня сюда тянуло, я сказать не могу. Здесь я впервые чувствую себя в одиночестве, отгородившейся от шума и сутолоки дня. Здесь я действительно одна среди этих бутылок, и отчего-то это успокаивает. Впервые за день я расслабляюсь. Переживания начинают отпускать. Я удаляюсь в темный уголок своих мыслей.

Есть странная свобода в том, чтобы перестать бороться. Свобода есть и в ярости. И в одиночестве. Самое странное, что здесь, в стенах бывшей «берлоги» Андерсона, я наконец начинаю его понимать. До меня доходит, как ему удавалось жить так, как он жил. Он не позволял себе чувствовать, обижаться, не пускал в свою жизнь эмоции. Он никому не был должен, кроме себя, и это приносило ему чувство освобождения.

Эгоизм Андерсона давал ему свободу. Я поднимаю графин с янтарной жидкостью, вынимаю пробку и наполняю хрустальный стакан на столе. Некоторое время я смотрю на стакан, а он смотрит на меня.

Наконец я поднимаю тяжелый хрустальный сосуд. Пригубив, я чуть не сплевываю, сильно закашлявшись, – так обжигает горло. Излюбленное пойло Андерсона оказывается отвратительным: смерть, огонь, масло и дым в равных долях. Я заставляю себя сделать еще глоток этой дряни, прежде чем поставить бокал на стол. На глазах выступают слезы – пробирает до печенок. Я не смогла бы удовлетворительно объяснить, зачем я это делаю, почему мне захотелось попробовать и на что я надеялась, попробовав. Я ни на что не надеялась.

Мною движет любопытство.

И безразличие.

Идут секунды, глаза открываются и закрываются в долгожданной тишине. Проведя пальцем по шву моих закрытых губ, я снова считаю бутылки, думаю, что вкус напитка не так уж и плох, и тут во мне медленно и радостно распускается теплый цветок, рассылая по жилам горячие лучи.

О, думаю я. Ооо…

Рот растягивается в улыбке, хотя она кажется мне кривой, но я не возражаю, пусть даже горло онемело. Я беру еще почти полный стакан и делаю большой глоток жидкого огня, на этот раз не ужаснувшись. Приятно забыться, наполнив голову туманом, ветром и пустотой. Я кажусь себе на удивление свободной и немного неуклюжей, когда встаю, но это так чудесно, я чувствую тепло и некую радость. Пошатываясь, я иду в ванную и улыбаюсь, ища в выдвижных ящиках что-то.

Что-то.

Да где же оно?

Мне под руку попадается машинка для стрижки волос, и я решаю – пора подстричься. Волосы мне давно надоели – слишком длинные, постоянное напоминание о пребывании в психиатрической лечебнице, отросшие за годы, что я гнила в этом аду. Слишком густые, душащие, слишком тяжелые – слишком раздражающие.

Не сразу справившись с кнопкой, я наконец включаю машинку. Она жужжит в руке, и я думаю – надо бы сперва одежду снять, чтобы потом не вытряхивать отовсюду волосы. Обязательно нужно сначала раздеться.

И вот я стою в белье, думая, как же сильно я всегда хотела это сделать, как мне всегда казалось, что это удовольствие и освобождение…

Я провожу машинкой по голове, слегка вильнув. Раз. Другой. Снова и снова. Я смеюсь, пока волосы падают на пол. Море непомерно длинных каштановых волн трепещет у моих ног, и я еще никогда не чувствовала себя такой легкой и глупо-счастливой.

Уронив еще включенную машинку в раковину, я отступаю от зеркала на шаг, любуясь своей работой и трогая бритую голову. Теперь у нас с Уорнером одинаковые прически – колючая щетина длиной в полдюйма, только у меня темная, а у него светлая. Я сразу выгляжу гораздо старше. Грубее. Серьезнее. У меня, оказывается, есть четкие скулы и подбородок. Я выгляжу рассерженной и немного испуганной. Глаза кажутся ярче и больше, приковывают внимание, огромные, с пронзительным взглядом. И мне это очень нравится.

Очень.

Все еще посмеиваясь, я, пошатываясь, брожу в покоях Андерсона в нижнем белье, ощущая невероятную свободу. Я плюхаюсь в большое кожаное кресло и допиваю стакан двумя быстрыми глотками.

Пролетают годы, века, целые жизни, прежде чем я смутно осознаю, что в дверь стучат. Я не собиралась реагировать.

Я сижу в кресле боком, перебросив ноги через подлокотник, и, откинувшись назад, смотрю, как кружится люстра – а она раньше вращалась? Однако очень скоро меня вырывают из блаженно-мечтательного состояния. Почти сразу слышатся говорящие наперебой смутно знакомые голоса, но я не двигаюсь, а лишь прищуриваюсь, повернув голову на звук.

– О черт, Джей!

Кенджи, ворвавшись в комнату, застывает на месте, уставившись на меня. Я медленно спохватываюсь, что я в белье и что другая версия меня предпочла бы не показываться Кенджи в таком виде, но этого недостаточно, чтобы заставить меня пошевелиться. Кенджи явно чем-то обеспокоен.

– Черт, черт, черт…

Тут до меня доходит, что он не один.

Кенджи и Уорнер стоят передо мной, и в их глазах ужас, будто я сделала что-то не то. От этого я злюсь.

– Чего вам? Идите отсюда!

– Джульетта, любимая, что ты наделала?

Уорнер опускается рядом на колени. Я стараюсь глядеть на него, но все расплывается, трудно сосредоточить взгляд. Приходится интенсивно поморгать, чтобы его лицо перестало двигаться, но когда я смотрю на него, что-то во мне вспоминает, что мы сердиты на Уорнера, больше его не любим и не хотим видеть или говорить с ним, но тут он касается моего лица, и я вздыхаю.

Прижавшись щекой к его ладони, я вспоминаю что-то прекрасное, доброе, и меня захлестывают чувства.

– Привет, – говорю я.

А у него страшно печальный вид, и он уже готов что-то ответить, когда встревает Кенджи:

– Чувак, да она набралась! Выдула целый стакан. Или полпинты? И это при ее-то весе! – Он ругается себе под нос. – Столько вискаря и меня бы свалило!

Уорнер закрывает глаза. Мне кажется забавным, как у него под кожей двигается кадык, и я провожу кончиками пальцев по его шее.

– Дорогая, – шепчет он, не открывая глаз, – зачем…

– Знаешь, как сильно я тебя люблю? – говорю я. – Я люблю… любила тебя так сильно… так сильно…

Он открывает глаза – на удивление яркие и сияющие – и ничего не отвечает.

– Кишимото, – тихо говорит он, – открой воду в душе, пожалуйста.

– Сейчас.

Кенджи скрывается в ванной. Уорнер по-прежнему ничего не отвечает. Я касаюсь его губ. Подаюсь вперед.

– У тебя такой красивый рот, – шепчу я.

Он пытается улыбнуться. Улыбка выходит грустной.

– Тебе нравятся мои волосы? – спрашиваю я.

Он кивает.

– Правда?

– Ты прекрасна, – говорит Уорнер будто через силу. Треснувшим голосом он спрашивает: – Отчего ты на это решилась, любимая? Ты хотела сделать себе больно?

Начинаю отвечать, но меня неожиданно накрывает волной тошноты – закружилась голова. Закрываю глаза, но дурнота не проходит.

– Душ подан, – слышу я крик Кенджи. Через мгновение его голос неожиданно раздается совсем близко: – Ты займешься или мне все сделать?

– Нет, можешь идти, – помолчав, Уорнер добавляет: – Я о ней позабочусь. Скажи всем, что мне сегодня нездоровится, и передай мои извинения.

– Будет сделано. Что-нибудь еще?

– Кофе. Несколько бутылок воды. Две таблетки аспирина.

– Считай, что уже все есть.

– Спасибо.

– Обращайтесь.

Я куда-то взлетаю и плыву вбок. Открываю и тут же закрываю глаза, потому что все кружится. Уорнер несет меня на руках. Я зарываюсь лицом в ложбинку у него на шее – от него пахнет так знакомо. И надежно.

Я хочу заговорить, но я какая-то заторможенная. Целая вечность уходит на то, чтобы шевельнуть губами, будто я в замедленной съемке. Слова вылетают все вместе всякий раз, как я открываю рот.

– Я по тебе уже скучаю, – бормочу я, дыша ему в кожу. – Мне не хватает тебя, не хватает тебя, тебя…

Уорнер ставит меня на пол и, поддерживая, помогает войти в кабинку. Когда меня хлещут холодные струи, я чуть не кричу. Глаза мгновенно открываются, а в голове почти проясняется под холодным душем. Я часто моргаю, тяжело дыша, прислонившись к стене кабинки и дико глядя на Уорнера через волнистое стекло. Вода змейками сползает по коже, копится на ресницах, наполняет рот. Плечи перестают дрожать, когда тело привыкает к холоду. Идут минуты, а мы с Уорнером стоим, глядя друг на друга, и ничего не говорим. Мне становится лучше, но туман в голове не желает рассеиваться, даже когда я поворачиваю ручку, резко увеличив температуру воды.

Я любуюсь его лицом, прекрасным даже за запотевшим стеклом, когда Уорнер спрашивает:

– Как ты себя чувствуешь? Тебе лучше?

Я шагаю вперед, пристально глядя на него и ничего не говоря. Расстегиваю лифчик и позволяю ему упасть на пол. От Уорнера никакой реакции, только слегка расширяются глаза и чаще начинает подниматься грудь. Выбираюсь из нижнего белья и ногой откидываю трусики назад. Уорнер, моргнув, отступает и отводит взгляд, но тут же снова смотрит на меня.

Я толкаю дверцу душевой кабины.

– Заходи, – командую я.

Уорнер упорно не глядит на меня.

– Аарон…

– Ты не в себе, – говорит он.

– Со мной все отлично!

– Любимая, пожалуйста, ты только что выпила свой вес в пересчете на виски…

– Я только хочу прикоснуться к тебе!

Наконец он поворачивается ко мне. Его взгляд медленно проходится вверх-вниз по моему телу, и я вижу, чувствую, как внутри него что-то ломается. На лице Уорнера проступает боль и беззащитность. Справившись с комком в горле, он делает шаг ко мне, пар наполняет ванную комнату, горячие струи ломаются о мои обнаженные бедра, губы Уорнера приоткрываются, он тянется вперед, я говорю, что он может зайти в кабинку, когда вместо этого он закрывает дверцу и говорит:

– Жду тебя в гостиной, любимая.

Уорнер

Джульетта спит.

Она вышла из душа, забралась мне на колени и тут же заснула, прильнув щекой к моей шее, бормоча то, о чем, уверен, она пожалеет утром. Мне понадобилось все до капли самообладание, чтобы оторвать от себя ее теплое, мягкое тело, но каким-то образом мне это удалось. Я уложил ее в кровать и ушел – боль от расставания весьма походила на мои представления о сдирании кожи. Джульетта умоляла меня остаться, а я сделал вид, что не слышу. Она сказала, что любит меня, а я не смог заставить себя ответить.

Она заплакала и продолжала плакать во сне.

Но я не верю, что сейчас она отдает себе отчет в своих словах и поступках. Это ее первый опыт единоборства со спиртным, и когда к ней вернется благоразумие, она не захочет меня видеть. Ей будет неприятно вспоминать, что она предстала передо мной настолько беззащитной. Хотя сомневаюсь, что она вообще вспомнит, что случилось.

А я… я за гранью отчаяния.

Уже четвертый час утра. Я будто не спал несколько дней кряду. Не могу заставить себя закрыть глаза, не могу думать о бесчисленных слабостях своей натуры. Чувствую себя разбитым вдребезги, причем осколки держатся вместе исключительно из необходимости.

Я тщетно пытался заговорить об эмоциональном сумбуре, царящем у меня в душе, с Кенджи, который захотел знать, что произошло после его ухода, с Каслом, который перехватил меня часа три назад и потребовал полного отчета; даже с Кентом, которому почти удалось скрыть удовлетворение при новости, что мои едва начавшиеся отношения уже потерпели крах.

Мне хочется провалиться сквозь землю.

Не могу вернуться в нашу – мою – спальню: воспоминания о Джульетте слишком свежи. Не могу уединиться в симуляционных камерах – туда из-за перестройки здания переведены солдаты.

У меня нет возможности скрыться от последствий моих поступков. Негде спрятаться хотя бы на минуту, прежде чем меня обнаружат и пропесочат.

Лена рассмеялась мне в лицо, когда я прошел мимо нее в коридоре.

Назира лишь покачала головой, когда я пожелал спокойной ночи ее брату.

Во взглядах Сони и Сары, заставших меня в углу недостроенного медицинского крыла, читалась жалость. Брендан, Уинстон, Лили, Алия и Иан, выглянув из своих новых комнат, останавливали меня и засыпали вопросами – так громко и настойчиво, что вышел даже сонный Джеймс: он все тянул меня за рукав и спрашивал, как там Джульетта.

Откуда взялась такая жизнь?

Кто эти люди, перед которыми я вдруг стал обязан отчитываться?

Все совершенно оправданно беспокоятся о Джульетте – каждого волнует состояние нашей новой Верховной главнокомандующей, и я, косвенный виновник ее страданий, нигде не могу найти спасения от любопытных глаз, вопросительных взглядов и жалостливых лиц. Неприятно, когда столько людей посвящены в твою частную жизнь. Когда у нас с Джульеттой все было хорошо, мне не приходилось так много общаться – я вызывал меньше интереса. Это Джульетта умеет поддерживать отношения; я для этого не гожусь. Мне претит такая подотчетность, не волнует ответственность в дружбе – я хотел только Джульетту. Я хотел ее любви, ее сердца, ее объятий. И это часть цены, которую я заплатил за ее любовь: посторонние люди со своими вопросами и неприкрытым презрением ко мне.

Итак, я сделался призраком. Я брожу по тихим коридорам, держусь теней и замираю в сумраке, чего-то ожидая. Не знаю чего. Опасности. Безразличия. Чего угодно, чтобы понять свои следующие действия.

Я хочу новой цели, точки приложения сил, нового дела. Вспоминаю, что вообще-то я командир и регент Сектора 45, что у меня бесчисленное количество дел, которые сами себя не сделают, но теперь мне этого недостаточно. Ежедневные обязанности уже не поглощают все мое время – строго регламентированный распорядок упразднен. Делалье изнемогает под тяжестью моей эмоциональной эрозии, а я против воли все думаю об отце…

Как он был прав насчет меня. Он с самого начала был прав.

Меня губят эмоции – снова и снова. Именно эмоции побудили меня хвататься за любые поручения, лишь бы остаться поближе к матери. Именно эмоции заставили меня найти Джульетту в процессе поисков лекарства для моей матери. Это эмоции заставили меня влюбиться, получить пулю и потерять голову, снова превратившись в сломленного мальчишку, который ползал на коленях, умоляя своего чудовищного отца пощадить любимую девушку. Именно из-за эмоций, из-за моих сопливых эмоций я все потерял.

Нет покоя. И нет цели.

Как я жалею, что не вырвал сердце из своей груди уже давно!

Однако работу нужно делать.

До симпозиума остается двенадцать часов, а я так и не успел ознакомить Джульетту с деталями. Я как-то не ожидал, что после гибели моего отца все по-прежнему будет идти согласно регламенту. Я думал, начнется мировая война, ждал нападения других континентов, считал, что остальные лидеры не позволят нам поиграть в контроль Сектора 45. Мне как-то не пришло в голову, что они лелеют более зловещие планы. Я не догадался выбрать время подготовить Джульетту к скучным формальностям, к монотонной рутине, на которой зиждется Оздоровление. Надо было лучше думать. Я мог этого не допустить.

Я надеялся, что режим не устоит. Я ошибался.

У нашей новой Верховной главнокомандующей всего несколько часов на подготовку, чтобы обратиться к аудитории из 554 командиров секторов Северной Америки. От Джульетты ожидают, что она встанет во главе континента и выгодно воспользуется хитросплетениями внутренней и международной дипломатии. Хайдер, Назира и Лена доложат о результатах конференции своим кровожадным родителям. Я должен быть рядом с Джульеттой, помогать, направлять и защищать ее. А я даже не представляю, в каком виде она выйдет утром из комнат моего отца. Я не знаю, чего от нее ожидать, станет ли она общаться со мной и какое направление примут ее мысли.

Я не знаю, что нас ждет.

И в этом мне некого винить, кроме себя.

Джульетта

Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая.

Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая.

Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая.

Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая.

Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая.

Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая.

Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая.

Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая.

Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая.

Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая.

Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая.

Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая.

Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая.

Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая.

Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая.

Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая.

Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая.

Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая.

Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая.

Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая.

Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая.

Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая.

Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая.

Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая.

Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая.

Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая.

Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая.

Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая.

Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая.

Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая.

Из дневников Джульетты в психиатрической лечебнице

Едва я открываю глаза, как память взрывается воспоминаниями.

Доказательства здесь – в раскалывающейся голове, в кислятине во рту и желудке, в невыносимой жажде, будто о воде молит каждая клетка организма. Престранное ощущение. И отвратительное.

Но хуже всего – воспоминания, малочисленные, но четкие. Я помню все – как пила бурбон Андерсона, как лежала в нижнем белье перед Кенджи, и тут – я болезненно ахаю – всплывает картинка, как я раздевалась в душевой и предлагала Уорнеру присоединяться.

Я закрываю глаза – накатившая тошнота угрожает выманить наружу скудное содержимое желудка. Смертельное унижение затопляет меня с почти нереальной быстротой, пробудив абсолютное отвращение к себе, от которого мне не избавиться. Нехотя разлепив глаза, я вижу, что кто-то оставил мне три бутылки воды и две маленькие белые таблетки.

Я с благодарностью выпиваю лекарство.

В комнате еще темно, но ощущения подсказывают: день уже начался. Резко сажусь, и голова идет кругом: мозг раскачивается в черепе, как тяжелый маятник, и я будто покачиваюсь в такт, хотя и сижу неподвижно, упираясь руками в матрац.

Никогда в жизни, проносится в голове, больше ни капли. Андерсон был идиотом – это же кошмар какой-то… И только добравшись до ванной, я, похолодев, вспоминаю, что побрила голову.

Останавливаюсь перед зеркалом. Длинные волнистые пряди так и лежат на полу, а я с трепетом, ужасом и восхищением смотрю на свое отражение.

Включив свет, вздрагиваю – резкий блеск флуоресцентных ламп отдается новой болью в моей поглупевшей голове. Долгую минуту привыкаю к свету. Открыв душ, жду, когда потеплеет вода, а сама изучаю свое новое отражение.

Осторожно трогаю бархатистые маленькие волосики. Постепенно смелею и подаюсь вплотную к зеркалу, расплющив нос о гладкую поверхность. Так странно, но вскоре всякое опасение проходит. Как я ни вглядываюсь в себя, никак не могу вызвать в себе сожаление. Шок – да, но…

Не знаю.

Мне нравится.

Глаза у меня всегда были большие и зеленовато-голубые, как миниатюрные копии земного шара, но я не считала их особенно интересными. Но сейчас мне нравится собственное лицо. Будто я вышла из тени самой себя. Будто занавес, за которым я пряталась, наконец поднялся.

Я здесь. Вот я!

Поглядите на меня! – как бы кричит мой новый вид.

Пар наполняет ванную комнату медленными, осторожными выдохами, зеркало запотевает, и наконец мне приходится отвернуться. Но, отворачиваясь, я улыбаюсь.

Потому что впервые в жизни мне нравится, как я выгляжу.

Еще вчера я попросила Делалье, чтобы мой гардероб перенесли в покои Андерсона, и теперь стою перед раскрытым шкафом, осматривая его недра новым взглядом. Я не раз видела эту одежду, но сейчас она кажется иной.

Я и чувствую себя по-другому.

Необходимость выглядеть на уровне раньше ставила меня в тупик – я не умела добиться такого стильного вида, как, например, у Уорнера. Я думала, этой науки мне в жизни не одолеть, но сейчас понимаю, что раньше просто не знала себя. Как прикажете одевать чужачку, живущую в моей коже?

Какой я была?

Как мне хотелось, чтобы меня воспринимали?

Много лет я тушевалась – пыталась стать незначительной и незапоминающейся. Я хотела казаться невинной; я мечтала, чтобы меня считали тихой и безвредной. Меня терзало, что само мое существование ужасает окружающих, и всячески обесцвечивала себя, свой свет, свою душу.

Я очень старалась задобрить невежд. Я страстно хотела ублажить дураков, судивших меня за глаза. Пока я это делала, я теряла себя.

Но теперь…

Теперь, я громко смеюсь.

Теперь мне на них наплевать.

Уорнер

Джульетта выходит к нам неузнаваемой.

Мне пришлось, несмотря на огромное желание с головой уйти в дела, присоединиться к нашей группе из-за ставшего уже неизбежным прибытия трех последних гостей: сыновья-близнецы лидера Южной Америки и сын Верховного главнокомандующего Африки нагрянули рано утром. Лидер Океании детей не имела, стало быть, больше можно никого не ожидать. Детки слетелись на симпозиум – очень удобно.

Я как раз знакомил новоприбывших с Каслом и Кенджи, когда вошла Джульетта. После ее появления прошло не менее полминуты, а я все никак не могу наглядеться.

Она изумительна.

На ней простой черный обтягивающий свитер, узкие темно-серые джинсы и черные высокие ботинки. Волосы одновременно как бы и есть, и нет: голову словно осеняет мягкая темная корона, и это идет Джульетте так, как я и предположить не мог. В отсутствие длинных волос взгляд невольно сосредотачивается на ее лице, а лицо у нее невероятное. Огромные глаза, в которые невозможно насмотреться, и четкие черты, которые раньше несколько терялись.

Она выглядит шокирующе иной.

Суровой.

По-прежнему красивой, но жесткой. Перед нами уже не девочка с хвостиком и в розовом свитере: сейчас Джульетта действительно походит на молодую женщину, которая застрелила моего отца, а потом выпила целый стакан его баснословно дорогого скотча.

Она медленно переводит взгляд с меня на онемевших Кенджи и Касла, затем на потрясенные лица наших новых гостей, и добрую минуту никто из нас не в состоянии сказать ни слова.

– Доброе утро, – наконец говорит Джульетта без улыбки.

В ее глазах нет тепла и доброты. Внутренне я невольно дрогнул.

– Черт, принцесса, это реально ты?!

Джульетта коротко взглянула на Кенджи, но не ответила.

– Кто вы трое? – спрашивает она, кивая новоприбывшим.

Они медленно, неуверенно встают.

– Это наши гости, – говорю я, не в силах принудить себя взглянуть ей в лицо. – Я как раз собирался представить их Каслу и Кишимото…

– А меня ты не забыл? – слышится новый голос. – Я бы тоже хотела познакомиться с новой Верховной главнокомандующей.

Обернувшись, я вижу Лену в дверях, меньше чем в трех футах от Джульетты; она оглядывает комнату с таким удовольствием, будто происходит нечто на редкость приятное. Сердце у меня начинает биться чаще, мысли несутся с удвоенной скоростью. Я до сих пор не выяснил, что Джульетта знает о Лене – и о том, что мы были вместе.

Глаза Лены радостные – слишком радостные, и улыбка чересчур широкая и довольная… У меня по спине пробегает холодок.

Они стоят совсем близко друг к другу, и я невольно их сравниваю, отмечая очевидные различия. Джульетта миниатюрна, Лена высокого роста. У Джульетты темные волосы и яркие глаза, тогда как Лена бледна во всех отношениях: льняные волосы, очень светлые голубые глаза и почти прозрачная кожа, если не считать россыпи веснушек на носу и щеках. Но недостаток пигмента она с лихвой возмещает самоуверенностью: Лена громогласна и агрессивна, и ее страстность всегда на грани фола. Джульетта, напротив, сегодня сдержанна до крайности – никаких эмоций, ни намека на гнев или ревность. Она стоит спокойно и неподвижно, молча изучая ситуацию. Ее энергия свернулась тугими кольцами, готовая распрямиться, как пружина.

Когда Лена разворачивается к ней всем корпусом, присутствующие ощутимо напрягаются.

– Привет! – громко говорит она. Притворная радость искажает улыбку, сделав ее жестокой. Лена протягивает руку: – Приятно наконец-то познакомиться с подружкой Уорнера… Ах, простите, бывшей подружкой!

Я перестаю дышать. Джульетта окидывает Лену взглядом. Не торопясь, наклонив голову набок, она разглядывает гостью. Протянутая рука Лены начинает уставать – расставленные пальцы дрожат.

Джульетту ее бравада явно не впечатляет.

– Можешь обращаться ко мне «Верховная главнокомандующая Северной Америки», – говорит она. И отходит.

В моей груди клокочет почти истерический смех – приходится опустить взгляд, чтобы сохранить невозмутимость. Но веселость тут же отступает, когда я вспоминаю – Джульетта больше не моя. Не моя, чтобы ее любить, не моя, чтобы ее боготворить. Меня еще никогда не тянуло к ней сильнее, чем сейчас, и ничего с этим не поделать. Сердце начинает биться быстрее, когда она идет по комнате, оставив Лену стоять с отвисшей челюстью у дверей, – но внутренне я цепенею от тоски.

Как же я умудрился потерять ее дважды…

А ведь она меня любила – однажды.

– Назовитесь, пожалуйста, – обращается она к троим новым гостям.

Стефан реагирует первым.

– Стефан Ферузи Омонди, – представляется он и шагает вперед пожать ей руку. – Я представляю лидера Африки.

Высокий здоровяк, Стефан держится с достоинством и безукоризненно официален. Он родился и вырос в Найроби, поэтому изучал английский за границей и теперь щеголяет британским акцентом. Взгляд Джульетты задерживается на лице Стефана, и я понимаю, что он ей понравился.

У меня в груди что-то сжимается.

– Родители и вас отправили шпионить за мной, Стефан? – интересуется она, глядя на него в упор.

Стефан улыбается – улыбка неожиданно освещает его лицо, отчего я ощущаю прилив острой неприязни.

– Я приехал сюда просто пообщаться, – говорит он, – встретиться с друзьями.

– Угу. А вы? – поворачивается Джульетта к близнецам. – Тоже на дружескую встречу?

Николас, старший, только улыбнулся: казалось, происходящее его забавляет.

– Николас Кастильо, – представляется он, – сын Сантьяго и Мартины Кастильо. А это моя сестра Валентина…

– Сестра? – язвительно перебивает Лена, как всегда, в своем репертуаре. Никогда она не была мне так неприятна. – Значит, он еще не бросил свою придурь?

– Лена, – предупреждающе говорю я.

– Что? – спрашивает она. – Почему все ведут себя так, будто это нормально? Сын Сантьяго решил, что хочет быть девочкой, а нам делать вид, что мы не знаем?

– Да пошла ты, Лена, – впервые за утро разжимает губы Валентина. – Надо было отрезать тебе уши, когда у меня была возможность!

Глаза Джульетты становятся еще больше.

– Эй, – Кенджи подается вперед и машет рукой. – Я чего-то не знаю?

– Валентина любит поиграть, – цедит Лена.

– Cállate la boca, cabrona! [2] – встревает Николас.

– Ничего, – Валентина кладет руку на плечо брата. – Все нормально, пусть болтает. Лена думает, что я играю, pero cuando cuelge su cuerpo muerto en mi cuarto[3], это будет не игра.

Лена только закатывает глаза.

– Валентина, – говорю я, – не обращай на нее внимания. Ella no tiene ninguna idea de lo que está hablando. Tenemos mucho que hacer y no debemo[4]…

– Ничего себе, – перебивает Кенджи, – ты и по-испански говоришь? – Он проводит рукой по волосам: – Никак не привыкну.

– Мы все говорим на нескольких языках, – говорит Николас с ноткой раздражения. – Нужно уметь обща…

– Слушайте, меня не интересуют ваши разборки, – вдруг говорит Джульетта, сжав двумя пальцами переносицу. – У меня зверски болит голова и миллион дел на сегодня, поэтому давайте начинать.

– Por su puesto, señorita[5], – с легким поклоном отзывается Николас.

– Что? – моргает Джульетта. – Не понимаю.

– Entonces deberias aprender como hablar español[6], – невинно замечает он.

Николас нарочно вредничает.

– Basta ya, – говорю я ему. – Dejala sola. Sabes que ella no habla español[7].

– О чем вы говорите? – требовательно спрашивает Джульетта.

Николас улыбается еще шире – голубые глаза окружают веселые морщинки:

– Ничего существенного, мадам главнокомандующая. Рады знакомству.

– То есть можно рассчитывать на ваше присутствие на симпозиуме? – уточняет она.

Новый легкий поклон.

– Claro que si[8].

– Это означает «да», – перевожу я.

– Сколько языков ты знаешь? – вдруг спрашивает Джульетта, обернувшись ко мне. Я так удивляюсь, что она заговорила со мной при всех, что забываю ответить.

Меня выручает Стефан:

– Нас учили разным языкам с раннего детства. Командующим и членам их семей очень важно общаться друг с другом…

– Оздоровление же хотело упразднить языки, – перебивает Джульетта. – Вроде велась работа над созданием универсального языка?

– Си, мадам главнокомандующая, – вставляет Валентина, вежливо наклонив голову, – это истинная правда. Но даже для сотрудничества по этому вопросу нам необходимо понимать друг друга, не правда ли?

Джульетта невольно заинтересовалась, забыв свой гнев ровно настолько, чтобы восхититься огромностью мира. Я читаю в ее глазах желание отвлечься.

– А откуда вы родом? – как-то очень искренне спрашивает она. Что-то в ее голосе задевает чувствительную струнку в моем сердце. – Как назывались ваши страны до передела мира?

– Аргентина, – одновременно отвечают Николас и Валентина.

– Моя семья родом из Кении, – говорит Стефан.

– И вы бываете друг у друга в гостях? – Джульетта всматривается в наши лица. – Летаете на разные континенты?

Мы киваем.

– Ого, – тихо говорит она словно про себя. – Как это, должно быть, хорошо…

– Вы обязательно должны побывать у нас, мадам главнокомандующая, – улыбается Стефан. – Будем счастливы оказать вам подобающий прием. В конце концов, вы теперь одна из нас.

Улыбка Джульетты тает, выражение лица становится задумчивым. Она ничего не отвечает, но я чувствую, как в ней плещутся гнев и печаль.

Неожиданно она говорит:

– Уорнер, Касл, Кенджи!

– Чего?

– Да, мисс Феррарс?

Я лишь вопросительно смотрю на нее.

– Если мы закончили, я хочу поговорить с вами с глазу на глаз.

Джульетта

Я все думаю: не надо волноваться, это игра воображения, все будет хорошо, вот-вот дверь откроется, и меня выпустят отсюда. Ни о чем другом я не могу думать. Это обязательно случится, потому что иначе и быть не может. Людей не забывают в каменных мешках и не бросают, как ненужную вещь.

Так не бывает.

На моем лице запеклась кровь – меня же швырнули на пол, и руки все еще дрожат, когда я пишу эти строки. Ручка – моя единственная отдушина, мой единственный голос, потому что мне не с кем больше поговорить, и нет мыслей, кроме моих собственных, в которые можно было бы погрузиться, и все спасательные шлюпки заняты, а спасательные жилеты неисправны, и я не умею плавать, не умею плавать, не умею плавать, и мне так трудно, так тяжело… Точно в груди застряли миллионы криков, и я должна их сдерживать, потому что какой смысл кричать, если тебя никто не услышит? Никто меня больше не услышит…

Я научилась смотреть на вещи.

На стены. На свои руки. На трещины в стенах. На узоры на подушечках пальцев. На оттенки серого на бетоне. На форму моих ногтей. Выбрав что-то одно, я смотрю на это часами и мысленно веду счет времени, считая проходящие секунды. Я удерживаю в памяти дни, записывая события. Сегодня день второй. Второй день. Сегодня день.

сегодня

так холодно так холодно так холодно

пожалуйста пожалуйста пожалуйста

Из дневников Джульетты в психиатрической лечебнице

Я смотрю на них троих, ожидая согласия. Кенджи выпаливает:

– Э-э, да-да, без проблем.

– Разумеется, – отвечает Касл.

Уорнер вообще ничего не говорит и только глядит на меня так, будто видит насквозь, и я вспоминаю, как, голая, умоляла его, стоя под душем, а потом плакала в его объятиях и говорила, как соскучилась по нему, и трогала его губы…

Кривлюсь от унижения. Привычка краснеть берет верх. Закрываю глаза, резко отворачиваюсь и молча выхожу из комнаты.

– Джульетта, любимая…

Я уже прошла полкоридора, когда почувствовала на плече его руку. Я напрягаюсь. Пульс мгновенно учащается. Обернувшись, я вижу, как меняется его лицо: страх уступает место удивлению меньше чем за секунду, и меня бесит, что Уорнер обладает способностью считывать чужие эмоции. Я для него всегда как открытая книга, и это невероятно злит…

– Что?

Я пытаюсь говорить грубо, а выходит напряженно. Досадливо.

– Я только… – рука Уорнера бессильно падает. Он встречается со мной взглядом, и на мгновение я замираю во времени. – Я хотел тебе сказать…

– Что? – На этот раз это звучит тихо, нервно и испуганно. Я отступаю на шаг, спасая собственную жизнь. Касл и Кенджи медленно идут по коридору, нарочно отстав, чтобы дать нам возможность объясниться. – Что ты хотел сказать?

Уорнер изучает меня. Он глядит на меня так пристально, что я задаюсь вопросом, сознает ли он, что делает. Знает ли он, что от его взгляда во мне рождается ощущение его обнаженного тела в моих объятиях, знает ли он, что своим взглядом сводит меня с ума, и мне невыносимо, что я не могу взять себя в руки, что эта ниточка между нами никак не разорвется. Наконец Уорнер говорит тихо и мягко что-то, чего я не слышу, потому что гляжу на его губы и чувствую, как горит кожа при одном воспоминании о нем, и это было еще вчера, еще вчера он был моим, и я чувствую поцелуи Уорнера на своей коже, и чувствую его во мне…

– Что? – моргнув, переспрашиваю я.

– Я говорю, мне очень нравится то, что ты сделала с волосами.

Ненавижу его, ненавижу за то, что он делает с моим сердцем! Ненавижу свое тело за эту слабость, за страстное томление, за то, что оно тоскует по Уорнеру несмотря ни на что, и не знаю, заплакать, поцеловать его или дать кулаком по зубам, поэтому говорю, глядя в сторону:

– Когда ты собирался рассказать о Лене?

Уорнер на мгновение замирает.

– Я не знал… – он кашляет, – что ты слышала о Лене.

Я прищуриваю глаза, не решаясь заговорить (боялась, что подведет голос). Я еще не придумала, как лучше поступить, когда Уорнер почти шепчет:

– Кенджи был прав.

– Что?!

Он поднимает глаза.

– Прости меня, – тихо говорит он. – Я должен был сразу сказать, теперь я это понимаю.

– А почему же не рассказал?

– Она… я… – начинает он, – между нами не было ничего особенного. Это были отношения, основанные на удобстве и в немалой степени замешенные на приятельстве. Она для меня ничего не значит, клянусь. Если я о ней не заговаривал, так это потому, что я ее просто не вспоминал.

– Вы же два года встречались!

Он качает головой:

– Это не были два года серьезных отношений или хотя бы постоянного общения. – Уорнер вздыхает. – Любимая, Лена живет в Европе, наши встречи были нечастыми и короткими. Чисто физические контакты, а не настоящие отноше…

– Чисто физические, – ошеломленно повторяю я. Меня качнуло назад, и я едва не упала – слова Уорнера прошлись по мне острым осколком, раздирая плоть. Такой боли я не ожидала. – Ничего себе… Ясно.

Теперь я не могу не думать об их сплетенных телах, о двух годах, которые он провел обнаженным в ее объятиях…

– Нет, подожди, – говорит он, и настойчивость в его голосе возвращает меня в настоящее. – Я не это имел в виду. Я же… я… я не знаю, как объяснить, – таким расстроенным я его еще не видела. Уорнер качает головой: – До встречи с тобой я жил… иначе. Я был одинок и никому не нужен. И мне никто не было нужен, я ни с кем не хотел сближаться. Ты была первым человеком, с которым я…

– Прекрати, – качаю я головой. – Просто замолчи, ладно? Я устала, мозги плавятся, у меня нет сил все это слушать…

– Джульетта!

– Сколько у тебя еще секретов от меня? – не выдерживаю я. – Сколько мне о тебе еще узнавать? О себе, о моей семье, о моей истории? Об Оздоровлении и о моей настоящей жизни?

– Клянусь, я не хотел сделать тебе больно, – говорит он. – Я не хочу ничего от тебя утаивать. Но такие отношения для меня внове, любимая, и я не знаю, как…

– Ты от меня уже многое утаил, – упрекаю я, чувствуя, как и в самом деле тают силы. Невероятной силы головная боль взламывает мою броню. Не выдержав наплыва чувств, я говорю: – Я о тебе многого не знаю… Я почти ничего не знаю о твоем прошлом, о нашем настоящем – я уже не знаю, во что верить!

– Спроси меня что хочешь, – предлагает он. – Я расскажу все, что ты хочешь знать.

– Кроме правды обо мне и моих родителях?

Уорнер бледнеет.

– Ты собираешься вечно скрывать от меня факты? – интересуюсь я. – Ты с самого начала не собирался говорить, что меня удочерили?

Он дико смотрит на меня. Глаза блестят от эмоций.

– Ответь на вопрос, – требую я. – Скажи мне хотя бы это! – Я шагаю вперед, оказываясь совсем близко и ощущая дыхание Уорнера на своем лице. Так близко, что я почти слышу, как бьется его сердце. – Ты мне вообще собирался об этом говорить?

– Не знаю.

– Не лги!

– Право же, любимая, – он качает головой. – Наверное, сказал бы, – он устало выдыхает, будто от этого признания у него кончились силы. – Не знаю, как тебя убедить, что я берег тебя от лишней боли. Я действительно думал, что биологические родители мертвы. Теперь я вижу, что скрывать это от тебя было неправильно, но я же не всегда поступаю как по учебнику… Прошу, поверь, я не хотел сделать тебе больно. Я не собирался намеренно утаивать от тебя информацию. Рано или поздно, выбрав момент, я сообщил бы тебе правду. Я просто выжидал удобной минуты…

Я уже не знаю, что чувствовать.

Я смотрю на Уорнера, на его опущенный взгляд, на движение кадыка, когда он пытался справиться с приливом эмоций, и что-то во мне ломается. Какая-то стена сопротивления начинает крошиться.

Он выглядит таким беззащитным и юным…

Глубоко вздохнув и медленно выдохнув, я поднимаю глаза, вглядываясь в его лицо, – и вижу, ловлю тот момент, когда он ощущает перемену во мне. В его глазах будто просыпается жизнь. Уорнер подается вперед, и мы оказываемся так близко, что я не решаюсь заговорить. Сердце бьется болезненно сильно, и мне ничего не нужно, лишь бы мне напоминали о каждом нашем миге и прикосновении. Меня обволакивает запах Уорнера, тепло его тела, его дыхание, золотистые ресницы и зеленые глаза. Почти машинально я касаюсь его лица – мягко, будто передо мной призрак или соткавшаяся из воздуха греза, и кончики пальцев проходятся по щеке, обводят подбородок и останавливаются. У Уорнера прерывается дыхание. Он дрожит всем телом,

когда мы прижимаемся друг к другу, будто в воспоминании

закрыв глаза

и легонько касаясь друг друга губами

– Дай мне еще шанс, – шепчет он, касаясь лбом моего лба.

У меня ноет сердце.

– Пожалуйста, – тихо повторяет он, придвинувшись еще ближе, и его губы касаются моих. Осторожно взяв мое лицо ладонями, он говорит: – Клянусь жизнью, я тебя не разочарую!

И целует меня, прямо здесь, в гуще событий, на глазах у всех. Меня переполняют чувства, голова идет кругом, а он прижимает меня к себе, и я не могу спасти себя от себя самой, не удерживаю стон, когда он целует меня, и я забываюсь в его вкусе, в тепле его тела, в его объятиях, и

резко отстраняюсь

отступаю так быстро, что едва не оступаюсь. Я тяжело дышу, щеки горят. В душе растет паника.

Уорнер молча смотрит на меня, и его грудь ходит ходуном от волнения, и в голову не приходит ничего правильного или разумного о том, что только что случилось, или о поднявшейся во мне буре эмоций, кроме…

– Это нечестно, – шепчу я, борясь с подступившими слезами, от которых щиплет глаза. – Это нечестно!

И, не желая слышать ответ, я бросаюсь бежать по коридору в бывшие покои Андерсона.

Уорнер

– Гром в раю, мистер Уорнер?

Я хватаю его за горло – от шока его лицо искажается – впечатываю его в стену и бешено говорю:

– Вы… Вы толкнули меня в эту невозможную ситуацию. Зачем?

Касл пытается сглотнуть, но не может. Глаза у него широко открыты, но в них нет страха. Когда он наконец начинает говорить, голос звучит хрипло, полузадушенно.

– Вы должны были это сделать. Без этого нельзя. Ее нужно было предупредить, и предупреждение должно было исходить от вас.

– Я вам не верю! – кричу я, еще сильнее ударяя его о стену. – Зачем я вообще вам доверял!

– Сынок, ты уж поставь меня на пол.

Я отпускаю его, и он судорожно вдыхает несколько раз, прежде чем ответить:

– Я не лгал тебе, Уорнер, ей нужно было узнать правду. Узнай Джульетта от других, она бы вас не простила. А теперь, по крайней мере, со временем… – он закашлялся, – может, и простит. Это ваш единственный шанс обрести счастье.

– Что? – Я опускаю руку. – С каких пор вас заботит мое счастье?

Касл долго молчит, растирая горло и глядя на меня. Наконец он отвечает:

– Думаешь, я не знаю, что отец с тобой сделал? Через что он заставил тебя пройти?

Теперь уже отшатываюсь я.

– Думаешь, я не знаю твою историю, сынок? Думаешь, я впустил бы тебя в мой мир, укрыл среди нас, если бы считал, что ты способен нам навредить?

Я тяжело дышу, вдруг смутившись и чувствуя себя беззащитным.

– Вы ничего обо мне не знаете, – возражаю я, зная, что лгу.

Касл улыбается, но заметно, что ему обидно.

– Ты еще мальчик, Уорнер, – тихо говорит он, – тебе только девятнадцать лет, ты об этом все время забываешь. У тебя нет опыта, ты не понимаешь, что уцелел чудом. Впереди у тебя вся жизнь, – он вздыхает. – Я пытался объяснить то же самое Кенджи, но он такой же упрямец…

– У нас с ним нет ничего общего!

– Ты знаешь, что ты на год моложе его?

– Возраст не имеет значения, почти все мои солдаты старше меня!

Касл смеется.

– Вы, ребята, слишком много выстрадали, – говорит он, качая головой. – У вас у каждого своя трагедия. Неуравновешенные, неустоявшиеся характеры… Я всегда хотел помочь, как-то поправить, улучшить мир для вас, молодых.

– Можете отправляться спасать мир куда-нибудь еще, – парирую я. – Нянчитесь с Кишимото как вам заблагорассудится, но я не ваш подопечный. Мне ваша жалость не нужна.

Касл только наклоняет голову.

– Тебе не избежать моей жалости, Уорнер.

У меня сжимаются челюсти.

– Вы, мальчишки, – взгляд Касла на минуту становится далеким, отсутствующим, – напоминаете мне моих собственных сыновей.

Я молчу.

– У вас есть дети?

– Да, – и я ощущаю от Касла волну страшной боли, когда он договаривает: – Были.

Я невольно отступаю на несколько шагов, чтобы уйти от шквала чужих эмоций, и смотрю на него с удивлением и любопытством. С сочувствием.

– Эй!

При звуках голоса Назиры я резко оборачиваюсь. Она стоит с Хайдером, и вид у них мрачный.

– В чем дело? – спрашиваю я.

– Нужно поговорить, – она бросает взгляд на Касла. – Вас зовут Касл?

Тот кивает.

– Я знаю, что вы дока в этих делах, Касл, поэтому мне и вас придется посвятить в дело, – Назира обводит пальцем круг в воздухе, обозначив всю нашу тесную компанию: – Нам нужно поговорить, и немедленно.

Джульетта

Странная штука – не знать покоя. Сознавать, что куда ни пойди, тебе не скрыться. Что угроза боли всегда на волосок от тебя. Я не нахожусь в безопасности, даже запертая в этих четырех стенах, я никогда не была в безопасности, выходя из дома, и не чувствовала себя в безопасности все четырнадцать лет, прожитых дома. Лечебница убивает людей каждый день, мир уже научили бояться меня, и мой дом мало чем отличается от лечебницы – отец запирал меня в комнате на ночь, а мать кричала, что я адское отродье, которое она вынуждена растить.

Она часто говорила о моем лице.

В нем есть нечто этакое, повторяла она, чего она не выносит. Что-то в глазах, в том, как я на нее смотрю, в самом факте моего существования. Она твердила мне не смотреть на нее. Она всегда кричала мне это. Будто я могу на нее напасть. «Перестань на меня смотреть, – кричала она, – сейчас же перестань!»

Однажды она сунула мою руку в огонь. Просто чтобы посмотреть, обгорит она или нет, объяснила она. Проверить, нормальная ли это человеческая рука или нет, сказала она.

Мне тогда было 6 лет.

Я это помню, потому что это был день моего рождения.

Из дневников Джульетты в психиатрической лечебнице

– Ничего, – говорю я, когда Кенджи возникает у меня на пороге.

– Чего – ничего? – Кенджи успевает поставить ногу в дверь и протиснуться в комнату. – Что происходит?

– Ничего, я ни с кем из вас не хочу говорить. Уходи, пожалуйста. Или катись к черту, мне дела нет.

Кенджи потрясен, будто получил пощечину.

– Ты что? Ты это серьезно?

– Меньше чем через час мы с Назирой идем на симпозиум. Мне нужно подготовиться.

– Что случилось? Что с тобой, Джей? Что творится?

Я поворачиваюсь к нему:

– Со мной что творится? А ты будто не знаешь?

Кенджи проводит рукой по волосам.

– Ну, я слышал, конечно, что случилось у вас с Уорнером, но я же только что видел, как вы целовались в коридоре, так что я не знаю, что и думать…

– Он лгал мне, Кенджи, лгал с самого начала. О многом лгал. Как и Касл. Как и ты…

– Чего? – он хватает меня за локоть, когда я отворачиваюсь. – Я тебе ни в чем не солгал! Меня не приплетай! Я к этому вообще не имею отношения! Черт, да я еще не решил, что сказать Каслу за то, что ни разу мне ни полслова…

Я замираю со сжатыми кулаками. Поднявшийся гнев лопается, уступая место внезапной надежде.

– Ты к этому непричастен? – переспрашиваю я. – Касл тебя не посвятил?

– Я понятия не имел об этом безумии, пока Уорнер вчера не поделился.

Я колеблюсь. Кенджи закатывает глаза.

– Как мне тебе доверять? – спрашиваю я тоненьким голосом, совсем как у ребенка. – Все мне лгут…

– Джей, – качает головой Кенджи, – прекращай. Ты меня знаешь, я попусту болтать не привык. Не мой стиль.

Я сглатываю, чувствуя себя совсем маленькой и сломленной. Глаза щиплет, очень хочется плакать.

– Клянешься?

– Эй, – мягко говорит Кенджи, – иди сюда, детка.

Я нерешительно шагаю к нему, и он обнимает меня теплыми, сильными, надежными руками. Никогда еще я не была так благодарна за его дружбу, за его постоянное присутствие в моей жизни.

– Все будет хорошо, – шепчет он, – я тебе говорю.

– Лгун, – всхлипываю я.

– Ну, пятьдесят процентов вероятности, что будет!

– Кенджи?

– Ну?

– Если я узнаю, что ты мне соврал, клянусь богом, я тебе все кости переломаю!

Кенджи усмехается:

– Ну-ну.

– Я не шучу.

– Угу, – он треплет меня по бритой голове.

– Переломаю.

– Знаю, принцесса, знаю.

Еще несколько секунд тишины.

– Кенджи, – тихо говорю я.

– М-м?

– Они собираются уничтожить Сорок пятый сектор.

– Кто?

– Все.

Кенджи отстраняется и приподнимает бровь.

– Кто все?

– Все остальные лидеры, – объясняю я. – Назира рассказала.

Неожиданно Кенджи расплывается в широчайшей улыбке.

– Так Назира, значит, за нас? В нашей команде? Пришла тебе на выручку?

– Боже, Кенджи, сосредоточься, наконец!

– Я только говорю, – он выставляет ладони, – что девица адски прекрасна!

Я стараюсь не рассмеяться и смахиваю выкатившиеся слезинки.

– Итак, – кивает он мне, – в чем суть вопроса? Детали? Кто приезжает, когда и как?

– Не знаю, – отзываюсь я, – Назира еще выясняет. По ее прикидкам, все случится на следующей неделе. Детки слетелись следить за мной и стучать, а на симпозиум пойдут, потому что лидерам хочется знать, как среагируют руководители секторов на мое появление. Назира считает, на основании их реакции родители наших «гостей» будут планировать свои дальнейшие действия. По-моему, у нас в запасе считаные дни…

Глаза у Кенджи лезут из орбит:

– Вот черт…

– Но наряду с уничтожением Сорок пятого сектора они планируют каким-то образом захватить меня. Оздоровление, оказывается, хочет меня вернуть.

– Вернуть куда? На дальнейшие опыты, пытки? Что еще они хотят сделать с тобой?

Я качаю головой:

– Понятия не имею. Я вообще не знаю, кто эти люди. Моя сестра, – эти слова звучат для меня незнакомо и странно, – до сих пор подвергается издевательствам. Вряд ли меня ждет торжественное воссоединение семьи…

– Вау! – Кенджи трет лоб. – Драма выходит на новый уровень.

– Да уж.

– И что нам делать?

– Не знаю, Кенджи. Раз они намерены перебить население Сорок пятого сектора, получается, у меня нет выбора…

– В смысле?

Я поднимаю взгляд.

– В смысле, мне придется нанести удар первой.

Уорнер

Сердце панически бьется, руки влажные и дрожат, но у меня нет времени себя успокаивать. Откровения Назиры чуть не лишили меня рассудка – могу только молиться, чтобы она ошибалась. Могу только надеяться, что все это окажется чудовищной ошибкой, потому что нам некогда с этим разбираться. Я больше не могу выделять время в своем плотном графике для зыбких, ненадежных человеческих эмоций.

Отныне я останусь здесь.

В одиночестве.

Сегодня я буду только солдатом – идеальным роботом, если понадобится, и встану в полной боевой готовности с ничего не выражающими глазами, когда наш Верховный главнокомандующий Джульетта Феррарс выйдет на сцену.

Сегодня мы все в сборе – ее маленькая армия, ее личная гвардия – я, Делалье, Касл, Кенджи, Иан, Алия, Лили, Брендан, Уинстон. Даже Назира с Хайдером, Лена, Стефан, Валентина и Николас стоят рядом с видом сторонников, когда Джульетта начинает свою речь. Нет только Сони, Сары, Кента и Джеймса – они остались на базе. Кента сейчас мало что волнует, но Джеймса он старается держать в безопасности, и я его не виню. Иногда я жалею, что не могу тоже уйти подальше от такой жизни.

Зажмуриваюсь, заставляя себя успокоиться.

Я лишь хочу, чтобы все побыстрее закончилось.

Место проведения симпозиума, который бывает раз в два года, весьма прихотливо меняется, но в честь нового Верховного главнокомандующего событие перенесли в Сектор 45 – целиком заслуга Делалье.

Наша маленькая группа пульсирует энергией разного рода и интенсивности, но все так переплетено, что я не могу отделить страх от апатии. Поэтому я сосредотачиваюсь на аудитории и нашем лидере – их реакция важнее. За все мероприятия и симпозиумы, которые я посетил, я никогда не ощущал такой наэлектризованности толпы, как сейчас.

В зале 554 командира секторов, но с ними явились супруги и даже наиболее приближенные подчиненные. Беспрецедентно: ни одного отклоненного приглашения. Никто не хочет упустить возможности познакомиться с новым семнадцатилетним лидером Северной Америки. Всем любопытно. Все в нетерпении. Волки в овечьей шкуре, они готовы разорвать на части юную девушку, которую фатально недооценивают.

Если сила Джульетты не обеспечит ей неуязвимость, тогда я очень беспокоюсь за ее безопасность – как она будет стоять одна, без всякой защиты, перед целым залом врагов. Население сектора за нее, но остальные секторы меньше всего хотят дестабилизации и еще того менее – угрозы, которую Джульетта представляет для их постов при Оздоровлении. Мужчинам и женщинам, сидящим сейчас перед ней, платят за верность режиму. В них нет сочувствия к ее делу, к борьбе за простой народ.

Я не берусь предположить, долго ли ей дадут выступать, прежде чем вцепятся в нее.

Но долго ждать не пришлось.

Едва Джульетта начинает говорить – о многочисленных ошибках Оздоровления и о необходимости нового старта, как в аудитории поднимается гул. Люди вскакивают и трясут кулаками, а я смотрю и как будто не понимаю, что происходит, когда они кричат на нее, – все происходит словно в замедленной съемке. Но Джульетта и бровью не ведет.

Уже шестнадцать человек в зале что-то выкрикивают стоя, а она продолжает говорить. Вот с ревом поднимается ползала, гневные слова летят в ее сторону. Я чувствую, как в Джульетте растут гнев и отчаяние, но она не отступает. Чем больше протестует зал, тем громче она говорит, практически кричит. Я смотрю то на нее, то на толпу, решая, что предпринять. Кенджи перехватывает мой взгляд – мы понимаем друг друга без слов.

Пора вмешаться.

Джульетта раскрывает планы Оздоровления уничтожить языки и литературу, коротко касается своего намерения вывести гражданских из бараков, а когда она начинает говорить о проблемах климата, в зале гремит выстрел.

Секунду царит абсолютная тишина, а затем… Джульетта отклеивает сплющенную пулю ото лба и бросает на пол. Тихое звяканье металла о мраморную плиту эхом отдается в зале.

Начинается массовый хаос. Больше пяти сотен человек вскакивают, крича на Джульетту, угрожая ей, направляя на нее оружие. Обстановка выходит из-под контроля.

Раздаются выстрелы – мы опаздываем, потратив несколько драгоценных секунд на обдумывание нового плана. Брендан падает на пол и страшно хрипит, Уинстон кричит, схватившись за бок…

Джульетта вдруг словно застывает, и мое восприятие тоже замедляется.

Я ощущаю перемену в ней еще до внешних проявлений. Воздух словно оказывается насыщен статическим электричеством. От Джульетты идет жар. Сила рвется из нее невидимыми лучами, точно молния, готовая к удару. Нет времени что-то предпринять – я успеваю только задержать дыхание, когда Джульетта вдруг…

Кричит.

Протяжно, громко, неистово.

На секунду мир утрачивает четкость – все окаменели, замерев на месте. Помню изогнутые тела, искаженные злые лица – время будто остановилось.

Доски пола подскакивают как подброшенные – некоторые разлетаются в щепки – и с оглушительным треском раскалываются о стены. Светильники опасно раскачиваются, плафоны падают и бьются о пол.

А затем наступает очередь людей.

Все до единого, попавшие в поле ее зрения. 554 командира секторов и все сопровождающие. Лица, тела, кресла, на которых они сидели, – все взрезано, как потрошенная рыба, внутренности медленно выбухают наружу, и ручейки крови неудержимо льются на пол, собираясь в лужи у ног.

Все умирают на месте.

Джульетта

Сегодня я начала кричать.

Из дневников Джульетты в психиатрической лечебнице

Была ли ты счастливой,

Или грустила,

Или испугалась,

Или рассердилась,

Когда впервые закричала?

Ты боролась за свою жизнь, достоинство, гуманное обращение?

Когда до тебя дотрагиваются, ты кричишь?

Когда тебе улыбаются, ты улыбаешься в ответ?

Он говорил тебе не кричать? Он бил тебя, когда ты кричала?

У него был один нос, два глаза, две губы, две щеки, два уха, две брови?

Он был человеком, таким же, как ты?

Раскрась свою индивидуальность.

Формы и размеры разнообразны.

Твое сердце – аномалия.

Твои поступки —

единственные

следы,

которые

ты

оставляешь

после

себя.

Из дневников Джульетты в психиатрической лечебнице

Иногда мне кажется, что тени двигаются.

Иногда мне кажется, что кто-то за мной следит.

Иногда эта мысль меня пугает, а порой от нее мне становится так абсурдно весело, что я невольно вскрикиваю. Иногда мне кажется, что я незаметно начала терять рассудок. Ничто уже не кажется реальным, и я не могу отличить, кричу я вслух или мысленно.

Здесь меня никто не слышит.

Не скажет мне, умерла я или нет.

Из дневников Джульетты в психиатрической лечебнице

Я не знаю, когда это началось.

Я не знаю, почему это началось.

Я не знаю ничего ни о чем, кроме крика.

Мать закричала, когда поняла, что не может больше дотронуться до меня. Отец закричал, когда понял, что я сделала с матерью. Родители кричали, когда заперли меня в моей комнате и велели благодарить – за еду, за гуманное отношение к чудовищу, которое не может быть их ребенком. За деревянную линейку длиной в ярд, которой они отмеряли расстояние, ближе которого мне запрещалось подходить.

Я сломала им жизнь, сказали они мне.

Я украла их счастье, убила надежду матери снова иметь детей.

Я что, не вижу, что я натворила, спрашивали они. Я что, не вижу, что я разрушаю все, к чему прикасаюсь?

Я так старалась восстановить то, что разрушила. Я каждый день пыталась быть тем, что они хотели видеть. Я постоянно хотела стать лучше, но не знала как.

Я уже знаю – ученые ошибаются.

Земля плоская.

Я в этом уверена, потому что меня сбросили с края, и я вот уже семнадцать лет держусь из последних сил. Все эти годы я стараюсь вскарабкаться обратно, но бороться с силой тяжести невероятно сложно, когда никто не желает подать тебе руку.

Когда никто не желает рисковать, коснувшись тебя.

Из дневников Джульетты в психиатрической лечебнице

Я уже сошла с ума?

Это уже произошло?

Как мне узнать наверняка?

Из дневников Джульетты в психиатрической лечебнице

И было несколько мгновений абсолютной, чистейшей тишины перед тем, как все взорвалось. Сперва я даже не поняла, что наделала. Случившееся не укладывалось в голове – я же не собиралась убивать этих людей!

А потом меня вдруг проняло сокрушительное осознание того, что я только что истребила около шести сотен людей в зале.

Это казалось невозможным. Может, они притворяются? Я же не стреляла в них, и силы особой не прикладывала, и руками не двигала. Я лишь долго, яростно кричала.

– Перестаньте! – вырвался у меня вопль, и я зажмурилась: легкие наполнились гневом, печалью, страшной усталостью и разочарованием. Весь ад последних недель, вся боль прожитых лет, ложные надежды, предательство, потери…

Адам, Уорнер, Касл…

Мои родители, реальные и воображаемые…

Сестра, которую я, наверное, никогда не увижу…

Ложь, из которой скроена моя жизнь. Угроза ни в чем не повинному гражданскому населению Сектора 45. Ожидающая меня неизбежная смерть. Отчаяние от того, что у меня столько силы – и никакой власти…

– Пожалуйста, – вопила я, – прекратите, перестаньте!

А теперь – еще и это.

В ушах шумит, как от ветра, и я наблюдаю за происходящим будто со стороны. «Я не могла убить столько людей, – думаю я, – это невозможно, невозможно, никак невозможно, я только открыла рот закричать, и вдруг – такое…»

Кенджи пытается мне что-то сказать – вроде бы «надо убираться отсюда, быстрее, шевелись», но я приросла к полу. Я как в тумане – не в состоянии ставить одну ногу перед другой. Кто-то меня тащит, заставляя двигаться, и тут раздаются взрывы.

Мое восприятие мгновенно становится четким.

Ахнув, я оборачиваюсь в поисках Кенджи, но его нет. Рубашка Кенджи промокла от крови, его куда-то волокут, и глаза у него полузакрыты.

Уорнер стоит на коленях, и руки скованы наручниками за спиной.

Касл без сознания лежит на полу, и из его груди обильно течет кровь.

Уинстон все кричит, и его, кричащего, куда-то тянут.

Брендан мертв.

Лили, Иан, Алия мертвы.

А я пытаюсь пробиться к своему несчастному разуму, избавиться от шока, сковавшего тело. Голова кружится.

Краем глаза замечаю Назиру, опустившую голову на руки. Кто-то трогает меня за плечо, я буквально подскакиваю – и отшатываюсь.

– Что происходит? – спрашиваю я неизвестно кого. – Что случилось?

– Ты отлично справилась, дорогая. Мы тобой гордимся. Оздоровление благодарит тебя за принесенную жертву.

– Кто вы?

Наконец я различаю мужчину и женщину, опустившихся рядом со мной на колени, и только тут понимаю, что лежу на полу, парализованная. Руки и ноги связаны пульсирующими электропроводами. Я стараюсь что-нибудь сделать с путами – и не могу.

Сила закончилась.

Я с ужасом смотрю на незнакомцев.

– Кто вы? – повторяю я, с ненавистью тщетно растягивая путы. – Чего вы от меня хотите?

– Я Верховная командующая Океании, – улыбается мне женщина. – Мы с твоим отцом прилетели забрать тебя домой.

Уорнер

____________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

___________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

____________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

___________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

Джульетта

– Почему ты не покончишь с собой? – спросили меня однажды в школе.

Наверное, таким вопросом меня хотели побольнее задеть, но тогда я впервые задумалась о такой возможности. Я не знала, что ответить. Может, я с ума сошла такое обдумывать, но я всегда надеялась, что если я буду хорошей, если я все буду делать правильно, говорить правильные слова или вообще помалкивать, родители переменят свое мнение. Я надеялась, что они наконец станут слушать, когда я пытаюсь что-то сказать. Я надеялась, они дадут мне шанс. Я надеялась – может, они наконец полюбят меня.

Во мне всегда жила эта глупая надежда.

Из дневников Джульетты в психиатрической лечебнице

Открыв глаза, я вижу звезды.

Десятки звезд. Маленькие пластиковые звезды, прилепленные к потолку, слабо мерцают. Сажусь – как болит голова! – и стараюсь сориентироваться. Справа окно, тонкая тюлевая занавеска пропускает в комнату оранжевые и синие краски заката под непривычным углом. Сидя на маленькой кровати, оглядываю комнату.

Все розовое.

Розовое одеяло, розовые подушки. Розовый коврик на полу.

Поднимаюсь на ноги и недоуменно озираюсь. Рядом стоит вторая, такая же точно кровать, только постельное белье фиолетовое. И подушки фиолетовые.

Комната поделена воображаемой линией, и половинки комнаты служат зеркальным отражением друг друга. Два письменных стола – розовый и фиолетовый. Два стула – розовый и фиолетовый. Два туалетных столика, два зеркала. Розовый, фиолетовый. На стенах нарисованы цветы. Маленький стол и два стула. Вешалка с пышными нарядными платьями, на полу – коробка с тиарами. В углу маленькая грифельная доска на ножках. Под окном корзина с куклами и мягкими игрушками.

Детская спальня.

Меня бросило сразу в жар и холод.

Я по-прежнему ощущаю потерю – чувствую, что моя Сила не работает, и только теперь спохватываюсь, что на запястьях и щиколотках у меня светящиеся электрические наручники. Я дергаю их, тяну изо всех сил, но они не поддаются.

Не на шутку запаниковав, подбегаю к окну – нужно срочно разобраться, где я, найти доказательства, что это не галлюцинации, но потрясающей красоты вид из окна только усиливает недоумение: зеленые пологие холмы, далекие горы и большое сверкающее озеро, в котором отражается закат. Слов нет описать эту красоту.

Я отступаю, отчего-то испугавшись еще сильнее.

Взгляд падает на розовый письменный стол. Я ищу на нем какую-то подсказку, но там только стопки разноцветных блокнотов, фарфоровая чашка с маркерами и блестящими ручками и несколько блоков светящихся стикеров.

Дрожащими руками открываю выдвижной ящик. Внутри – пачки старых писем и полароидные снимки.

Сначала я только смотрю на них. Стук сердца эхом отдается в голове – больно настолько, что даже начинает саднить горло. Я сама слышу, что дышу часто и неглубоко. С силой моргаю раз, другой, третий, чтобы успокоиться и приободриться.

Медленно, очень медленно я берусь за пачку писем.

Достаточно взглянуть на адреса, чтобы понять – это писалось до Оздоровления. Письма адресованы неким Иви и Максимилиану Соммерсам в Гленорчи, Новая Зеландия.

Новая Зеландия.

Ахнув, вспоминаю лица мужчины и женщины, которые вынесли меня из зала несостоявшегося симпозиума.

Я Верховная командующая Океании, мы с твоим отцом прилетели забрать тебя домой.

Закрываю глаза. Звезды взрываются в черноте под веками, оставляя меня в полуобморочном состоянии. Не дыша, открываю глаза. Вялыми, ставшими вдруг неловкими пальцами открываю первое письмо.

Оно совсем короткое и написано двенадцать лет назад.

Макс, Иви!

С Эли все хорошо, ей подобрали подходящую семью. Пока способности у нее не проявились, но мы пристально за ней наблюдаем. Настоятельно советую вам выбросить ее из головы: воспоминания им с Эммелиной удалили, о вас они больше не спрашивают. Больше новостей от меня не ждите.

П. Андерсон.

П. Андерсон.

Пэрис Андерсон. Отец Уорнера.

Новыми глазами оглядываю спальню, чувствуя, как поднимается по спине мороз, и невозможные разрозненные кусочки нового кошмара складываются в единое целое.

Мне едва не стало дурно, но я справилась с собой.

Смотрю на стопку фотографий, лежащих в ящике стола. Лицо как чужое – частично онемело. Все же заставляю себя взять снимки.

На первом – две малышки в одинаковых желтых платьях, худенькие, с каштановыми волосиками, стоят, держась за руки, на садовой дорожке. Одна из них смотрит в камеру, другая опустила глазки.

Я перевернула снимок.

Первый день Эллы в школе.

Фотографии выпадают из моих дрожащих рук, разлетаясь по столу и полу. Инстинкт подсказывает, да что там, кричит мне в уши, звонит в колокола, заклиная бежать.

Убегай, мысленно прошу я себя, беги отсюда!

Но любопытство не пускает.

Несколько снимков падают изображением вверх, и я не могу оторвать от них взгляд. В ушах шумит. Я осторожно подбираю фотографии.

Три темноволосые малышки стоят рядом с великоватыми для них велосипедами, переглядываются и смеются.

Я переворачиваю снимок.

Элла, Эммелина и Назира. Теперь на двухколесных!

У меня перехватывает дыхание. Легкие сжимаются, съеживаются, и я хватаюсь за стол, чтобы не упасть. Мне кажется, я парю в воздухе, потеряв всякую опору.

Застряв в бесконечном страшном сне.

Я лихорадочно перебираю фотографии, не успевая пальцами за стремительными мыслями, и тщетно пытаюсь уразуметь, что́ вижу.

Вот маленькая девочка держится за руку немолодого мужчины.

Эммелина и папа, написано на обороте.

А вот одна из девочек залезла на дерево.

День, когда Элла подвернула ногу.

Смазанный снимок – торт и свечи:

Пятый день рождения Эммелины.

Красивая пара:

Пэрис и Лейла в гостях на Рождество.

Я замираю,

пораженная,

чувствуя, как из груди выходит воздух.

Я держу одну фотографию, и мне приходится заставлять себя, принуждать себя смотреть на нее. Квадратик из «Полароида» дрожит в руках.

Маленький мальчик стоит рядом с малышкой, которая сидит на ступеньке лестницы и уминает кусок пирога. Резко переворачиваю снимок. Там три слова:

Аарон и Элла.

Я пячусь, оступаюсь и грохаюсь на пол. Тело, сведенное судорогой, трясется от ужаса, смятения – и невозможности поверить.

Неожиданно, будто по сигналу, в дверь стучат. Женщина – Иви из прошлого, постаревшая леди с фотографий – просовывает голову в дверь и с улыбкой спрашивает:

– Элла, милая, ты не хочешь выйти из своей комнаты? Ужин стынет.

Мне кажется, что я вот-вот потеряю сознание.

Стены сжимаются вокруг меня.

Перед глазами мелькают какие-то пятна.

Меня куда-то уносит,

и тут

в один миг

Мир становится черным.

Примечания

1

В пути (фр.).

2

Закрой рот, коза! (груб., исп.)

3

Но когда ее труп будет висеть у меня в комнате… (исп.)

4

Она понятия не имеет, о чем говорит. У нас много дел, и нам не стоит… (исп.)

5

Разумеется, сеньорита (исп.).

6

Значит, учи испанский (исп.).

7

Ну хватит. Оставь ее в покое, ты же знаешь, что она не говорит по-испански (исп.).

8

Конечно же да (исп.).

Content

Тахира Мафи
Возроди меня

Джульетта

Уорнер

Джульетта

Уорнер

Джульетта

Уорнер

Джульетта

Уорнер

Джульетта

Уорнер

Джульетта

Уорнер

Джульетта

Уорнер

Джульетта

Уорнер

Джульетта

Уорнер

Джульетта

Уорнер

Джульетта

Уорнер

Джульетта

Уорнер

Джульетта

Уорнер

Джульетта

Уорнер

Джульетта

Уорнер

Джульетта

Уорнер

Джульетта

Уорнер

Джульетта

Уорнер

Джульетта

Уорнер

Джульетта

Примечания