Дорогожицкая Маргарита

Тени забытой шестой

ПРОЛОГ

Я так долго ждала… В темноте… Потеряв счет времени… Меня все похоронили… Забыли… И я забыла. Но не всё. Я помню кровь… Узнаю ее из тысячи теней Шестой. Надо только еще немного подождать. Еще чуть-чуть.

Я чувствую Его жажду. Неужели Он опять останется голодным? Безумия все больше и больше, такого вкусного и опасного… Но Его не кормят. И меня некому покормить… Я так голодна. Хотя бы кроху сумасшествия… Когда же она придет?

Ведь уже близко… Я ее чувствую. Эхо крови. Слабое-слабое. Пока слабое. Но я так устала ждать… Я чуть-чуть надкушу?.. Или нельзя? Лучше подождать настоящую кровь? Да… надо подождать… нельзя…

Но зачем меня разбудили?.. Проклятие разума тревожит память… Я только взгляну… Одним глазком… Неважно, что глаз у меня давно нет…

Нет, нельзя… Неприкаянный может почуять. Спать… спать… спать… Баю-бай, сынок или доченька?.. Такая знакомая мелодия… под нее так сладко спится… Как же она зовется?..

А если Он уже учуял?.. Не могу заснуть… Ведь отголосок так манит… Их двое!.. Надо все-таки взглянуть. А если Неприкаянный опередит? И я останусь навеки в этой тьме? Вечность… Ее так много. Но в ней так мало света. Я открываю глаза…

ГЛАВА 1. Хризокола. 949 год от Великого Акта

Удача ластилась к рукам, словно провинившаяся собачонка к хозяину. Поглаживая пальчиком карты, я улыбнулась взопревшему толстяку:

— Вскрываемся, фрон генерал?

Он буравил меня злым взглядом, не замечая, что выдает себя с головой побелевшими костяшками пальцев. Генерал Рудольф Вальцкерт отчаянно блефовал, пытаясь во что бы это ни стало заставить меня отступить. Он хотел отыграться. Но ему не везло.

— Или желаете повысить ставку? — я позволила себе легкую неуверенность в голосе, чтобы подбодрить толстяка.

— А повышаю! Беру еще одну!

Он швырнул последнюю смятую пачку имперских банкнот и жадно цапнул карту из колоды, но не взглянул на нее, продолжая следить за мной. Остальные игроки — жуликоватый красавчик Шульц и его подельница, ангелочек Бэлла — давно вышли из игры, однако остались за столом, наблюдая за тем, как у них из-под носа уводят жирную добычу.

— Повышаю, — я сняла с пальца и положила на стол перстень, позаимствованный в свое время из кабинета Рыбальски. — Тоже беру одну.

Карта в руках. Родненькая бубновая шестерка. Запах пота и злости. Генерал тяжело сглотнул и вытер испарину со лба. Колдун за спиной тенью скользнул к его плечу и что-то зашептал ему на ухо. Явно уговаривал не горячиться и подстеречь дрянь в темном переулке, чтобы возместить проигрыш. Но толстяку был важен триумф победы, а не презренное золото.

— Открываю! — торжествующе выдохнул он и швырнул карты на стол.

Четыре туза и дама пик. Я улыбнулась и мягко положила свои карты на стол. Двойка, тройка, четверка, пятерка и пришедшая последней шестерка бубен. Шутовской колпак. Дешевый, как вся моя жизнь. Генерал побледнел и в бессилии сжал кулаки. Я поднялась из-за стола.

— Вы проиграли, фрон генерал.

Он схватил меня за запястье.

— Вы жульничали!

— Следите за словами, — холодно процедила я.

— Никому не может везти пять игр подряд!

— И в шестую бы повезло, если б у вас еще остались деньги, — ухмыльнулась я и потрепала его по плечу свободной рукой. — Да полноте вам, фрон генерал. Вы еще не поняли, кто перед вами? Проклятая Шестая.

Вальцкерт вздрогнул и нахмурился, но моей руки не отпустил. По лицу ублюдочного колдуна пробежала легкая рябь неуверенности.

— И у вас хватает наглости так просто в этом признаться? — сомневался генерал. — Вы же понимаете, что дальше порога не уйдете…

Я наклонилась и прошептала ему на ухо:

— А кто меня остановит? Кто остановит бессмертную колдунью? Это не под силу даже Святому Престолу. Кстати…

Я взяла со стола свой перстень.

— Остальной выигрыш пришлете мне туда, куда скажу. Карточный долг — долг чести, фрон генерал. Не забывайте об этом. Иначе я потребую его с лихвой.

А теперь он растерялся. До этого моим словам он не верил, считая, что перед ним проходимка, которая решила его обдурить. Но мой отказ забрать выигрыш поставил его в тупик. Генерал отпустил меня и откинулся на стуле, смерив презрительным взглядом.

— Раз вы так настаиваете на том, что вы и есть опальная вояжна Ланстикун, еретичка и колдунья, то придется вас арестовать…

Я надела перстень на палец и полюбовалась его блеском.

— Я, фрон генерал, не просто колдунья. Это ваш прихвостень, — я кивнула на коротышку, оскалившегося мне из дымной темноты, — просто колдун. К тому же, потерявший половину…

Я расхохоталась визгливо и противно, да так, что саму пробрало до дрожи, на ужасные несколько секунд превратившись в грибную колдунью из Кльечи. Генерал побледнел и отпрянул, едва не свалившись со стула. А меня уже несло дальше. Я надвинулась на толстяка и выдохнула ему в лицо плесневелым смрадом разложения:

— Испугались? Я вижу… вижу фальшивый свет Искры!.. Вижу всё… Всё знаю… Сама бездна говорит со мной… Что вы можете? Слепцы… Склоните головы или умрите!..

Я ткнула его пальцем в грудь и опрокинула вместе со стулом. А может, он сам упал. Не знаю. В коротышку, который рванул ко мне наперерез, полетела карта. Бубновая шестерка, ставшая острее кинжала. Она рассекла ему лоб и впилась в глаз. Вырезатель упал на колени и взвыл раненным волком.

Возле двери я обернулась и потрясла кулаком.

— Этот город проклят! Скоро на него обрушится кара небесная! Завтра его жители узрят запретные письмена!.. И демоны выйдут на улицы!.. А после придут Пятеро, чтобы уничтожить здесь все живое! Вы все умрете!

Краем глаза я увидела свое отражение в зеркале и вздрогнула. Оттуда на меня смотрела и ухмылялась безобразная сгнившая старуха. Я оскалилась и заставила себя вынырнуть из омута безумия. Сморгнула, и всё исчезло. Нет, не исчезло. Спряталось в глубинах памяти. Я — отражение. Тень Шестой. Тень безумных колдунов. Ну и пусть.

На глазах испуганных завсегдатаев игорного дома старуха вновь превратилась в холодную Даму Пик. Та поправила выбившуюся прядь волос и закончила страшное пророчество:

— Вы все умрете. Кроме меня, разумеется. Я, проклятая Шестая колдунья из рода Ланстикун, бессмертна. Выбирайте. Гнев Церкви или милость Шестой…

— Сыночек, ну что же ты… Простудишься!

— Отстань!

Я подняла с земли камень и запустила его в мару. Булыжник просвистел сквозь Джеймса Рыбальски, не причинив ему никаких неудобств.

— Убирайся! Я тебя не убивала! Пошел вон! Иди, надоедай святоше, который привел в твой дом убийцу!

Я сидела под мостом, обняв себя за плечи и глядя на беспросветную темень вод Дымная. Было холодно. Мара подошла и села рядом, погладив по голове.

— Лука, сыночек, тебе пора домой, слышишь? Не упрямься. Пошли.

Я устало прикрыла глаза и уткнула голову в колени. Завтра выйдут газеты с текстом Завета. Не только в Виндене, но и в остальных городах княжества. Как быстро церковники поймут, откуда ветер дует, и сделают ответный ход? Мне надо ускорить события. Но как? И зачем я ляпнула про демонов на улицах? Где мне их взять? Идти изображать из себя огненный смерч?

— Ну ведь замерзнешь же! — надрывалась мара над ухом.

Вот чего он привязался? Мне больше нет дела ни до кого из них. Ни мертвых, ни живых. Надо возвращаться в цирк, а то и вправду околею здесь, как собака.

— У тебя есть дом! Вернись туда, сыночек. Мне так одиноко без тебя…

А ведь верно… Почему бы и нет? Особняк Рыбальски прекрасно подойдет. Именно там и должна остановиться вояжна Ланстикун. Эта мысль целиком и полностью завладела мной. Я с трудом поднялась на одеревеневшие от холода ноги и пошла прочь.

Как оказалось, в особняке Рыбальски вольготно разместился глава Часового корпуса, полковник Уве Гогенфельзен. Но меня это мало смутило. Я постояла перед воротами, разглядывая ярко святящиеся в ночи окна дома, а потом пошла вдоль ограды. Поддев шпилькой щеколду на тайной дверце, спрятанной от чужих взоров пышной лозой, я отворила ее и скользнула внутрь.

На кухне уже вовсю орудовала новая крикливая кухарка, гоняя взашей поваренка и замешивая тесто для утренней выпечки. Меня они не заметили. Я затаилась в темном закутке и, улучив момент, поднялась по лестнице на верхние этажи. Комната Луки. Пустая. Кабинет Рыбальски. Все тихо. Хозяйская спальня. Оттуда доносились характерные звуки. Лысоватый полковник веселился с любовницей, не замечая ничего вокруг. Он пыхтел, двигая голой задницей и сопя в грудь пышной блондинки. На лице девицы была написана скука, она разглядывала потолок и страстно постанывала в такт. Я постояла какое-то время возле приоткрытой двери, глядя на красные полосы от розог на ягодицах полковника и раздумывая. Пожалуй, стоит осмотреться и подождать до завтра. Мне удалось напугать не только генерала, но и его колдовского прихвостня. Мои слова слышали многие в игорном заведение. Завтра это должно стать предметом обсуждения. Но надо подкрепить впечатление. Демоны?.. Решено. У страха глаза велики, поэтому по ночным улицам города прокатится огненная буря из бездны… Фосфор?..

В кабинете Рыбальски всё переделали. Джеймс потерянно бродил по комнате и бормотал:

— Моя библиотека!.. Мои книги!.. Мой стол из гаяшимской пихты!.. Мои часы!..

Но часы, единственные из всех предметов обстановки, как раз остались. Мара обнимала их и жалобно всхлипывала, а я сидела за столом, перебирая бумаги. Мне требовался образец почерка генерала Вальцкерта. Пришлось взломать выдвижной ящик. Но там были только чертежи. Я нахмурилась, пытаясь понять, что за штуковина на них изображена, но тут за дверью раздался недовольный голос:

— Что случилось? Почему такая спешка?

Я вскочила из-за стола и заметалась по кабинету. Спасительных портьер не было, их сняли! Новые не повесили! Часы? Узкие! Под стол? Не помещусь! Маленький диванчик? Спинка слишком низкая! Но деваться было некуда. Ключ провернулся в замке, и я нырнула за спасительное укрытие.

В кабинет вошел его новый хозяин в сопровождении уже знакомого мне тощего офицера, который неделю назад допрашивал здесь Шарлотту. Полковник Гогенфельзен в наспех накинутом халате закрыл за собой дверь и повернулся к офицеру.

— Да говори уже, Дитрих! Мы тут одни.

Офицер подошел к столу и поворошил рукой чертежи.

— Полковник, я же просил вас прятать документы под ключ.

Я похолодела.

— Я спрятал… — нахмурился полковник, садясь за стол и выдвигая ящик. — Я точно помню, что прятал и закрывал на ключ…

— Ваша рассеянность уже стала притчей во языцех, — махнул рукой офицер и достал запечатанный сургучом приказ. — Это никуда не годится, когда на кону Искра.

— Но я помню, что…

— Довольно оправданий. Срочный приказ от генерала Вальцкерта. И потрудитесь по прочтению уничтожить.

Я не удержалась и высунулась, чтобы лучше видеть происходящее. Конверт был не просто запечатан сургучом, там стояло несколько печатей, а бумага была с императорским тиснением. Я с досады закусила губу. Поди, подделай такую! Полковник взломал печати и развернул лист, торопливо шаря по карманам халата в поисках очков. Офицер Дитрих вздохнул и подсказал:

— Они у вас на лбу.

— Да-да… спасибо, — полковник надвинул очки на переносицу и углубился в чтение.

Офицер огляделся, и я едва успела спрятаться обратно. Он двинулся к дивану, намереваясь присесть. Только не это! Джеймс Рыбальски, который всё это время бродил по собственному кабинету, остановился наконец возле портрета какого-то надутого индюка и возмущенно фыркнул.

— Мазня! — и стукнул кулаком по раме.

И тут, к моему ужасу, картина закачалась и рухнула вниз.

— Что за?.. — вздрогнул полковник.

Офицер до диванчика не дошел. Он бросился к картине и торопливо поднял ее, потом возмущенно повернулся к Гогенфельзену.

— Если вы со своим ассистентом не в состоянии надежно повесить портрет Его Высочества Франца-Иосифа, то как вам можно доверить постройку Искры?!?

Полковник почесал в затылке и пожал плечами.

— Не понимаю, как он мог упасть. Оставьте. Завтра с утра придет Миллер и привесит. Объясните мне, Дитрих, почему генерал Вальцкерт передумал?

Офицер осторожно приставил портрет к стене и смахнул с него несуществующую пыль.

— Поступили сведения, что завтра могут быть провокации на улицах. Особое внимание следует уделить листовкам с демоническими письменами.

Брови полковника поползли вверх.

— Помилуй Единый, а мой корпус тут при чем? Есть же полицейский корпус, вот пусть и…

— Не обсуждается, — отрезал Дитрих. — Сокращение расходов. Пока не будет найдена настоящая «Кровь», все работы свернуть. Усилить охрану строительства. Искать камень и эту самозванку…

Он кивнул на бумаги в руках полковника. Неужели там мой портрет? А может так назвали Луиджию? Самозваную дочь и наследницу Рыбальски? Кажется, генерал не на шутку перепугался и решил подстраховаться.

— Но как же так? Мне уже почти удалось убедить мастера Гральфильхе…

— Почти? — насмешка в голосе офицера стала ядовитой. — Неужели он даже с вами заговорил?

— Нет, — смутился полковник. — Но я же вижу по глазам, что он все понимает, только сказать не может…

— Или не хочет?

Джеймс вдруг в сердцах стукнул ногой по многострадальной картине, и она опять грохнулась.

— Да что же это такое? — расстроился полковник. — Все из рук валится. Еще и кухарка жалуется, что призрак убитого здесь видела…

А теперь уже вздрогнула я. Получается, Рыбальски вижу не только я?..

— Призрак? — холодно спросил офицер, не замечая, как Джеймс прошел сквозь него. — Тогда, если увидите, потрудитесь спросить у Рыбальски, куда он дел камень.

К сожалению, текст приказа мне так и не удалось увидеть. Под требовательным взглядом Дитриха полковник сжег бумаги. Однако чертежи, после ухода этих двоих, я вновь достала из ящика и внимательно изучила, досадуя на себя за то, что в свое время так часто прогуливала занятия магистра Солмира по механике. Тогда у меня были дела поинтересней. В любом случае, центральное место во всех чертежах занимал рубин. Та самая «Кровь», которую я после происшествия в доме на Фидеркляйд плац закопала на городском кладбище, как и остальные свои сокровища. А если присовокупить к этому чудовищный гений часового мастера… Я зажмурилась в предвкушении острой игры, когда у тебя на руках столько козырей, что самой становится страшно… Фосфор, фосфор… Где же мне раздобыть фосфор?..

Дом давно уже спал, как и город, видя последние, сладкие предрассветные сны. Я скользила по его улицам бесплотной светящейся тенью, ощущая, как от куража закипает кровь в венах, а фосфор жжет пальцы сквозь перчатки. Редкие прохожие в ужасе шарахались от меня и мигом трезвели. Мой выбор пал на Штефский собор. Бурлящая ненависть разъедала меня изнутри почище ядовитого фосфора. Мерзкие святоши!.. Сгиньте вместе с вашим блудливым божком!.. Я вскарабкалась на крышу соседней пристройки и зашвырнула бутылку с зажигательной смесью в узкую прорезь окна северного придела. Громкий хлопок — и уже через секунду зеленым призрачным огнем были объяты роскошные гобелены со святыми заступниками. Их лица корчились в пламени! Я расхохоталась и погрозила кулаком темному небу. Все только начинается!.. Где-то в глубинах собора громко закричали:

— Пожар!.. Горим!..

Бешеный стук сердца отдавался колокольным звоном в ушах. Я спрыгнула с крыши и понеслась навстречу спешащим на шум горожанам. На площади появился имперский патруль с оружием наперевес.

— Вон он!.. — заорал один из офицеров, завидев светящуюся тень. — Демон!.. Лови его, окружай! Ганс, забирай слева!..

Патруль рассыпался на несколько противников, берущих меня в окружение. Соленый морской запах ударил по обонянию, земля уплыла из-под ног. Я покачнулась и упала на колени. Имперцы торжествовали победу, взяв меня в плотное кольцо, но их фигуры размывались и уносились в морскую даль. Пространство сворачивалось в тугую воронку, а сознание затягивало в бездну замкнутого разума. Чужое помешательство захлестнуло меня, вой ветра смешался с мелодией баллады, чьи слова нашептывались в ухо змеиным шипением:

Море не ведает сна и покоя,

Море наполнено тьмою и болью…

Забытая часть меня, принявшая колдовское безумие Алекса, завладела сознанием целиком. Мир потемнел и взвыл морской бурей. Уничтожить!.. Я взорвалась неуправляемой стихией, сносящей все на своем пути и наводящей животный ужас. Лоскутный плащ за спиной сделался похожим на призрачные крылья. Я врезалась в имперцев и смела их с ног. Болезненно яркий сполох и крики ужаса. Черное небо расколола вспышка молнии. Гнев небес обрушился на Штефский собор!.. Гроза бушевала над Винденом. Божий дом пылал, словно факел в ночи, а рядом бесновался безумный мальчишка-демон, выворачивая наизнанку бездонную пустоту души и обрушивая на головы жителей собственную бесконечную боль…

Крошечная часть меня отчаянно цеплялась за реальность, пытаясь выплыть из пожирающего водоворота, но захлебывалась в волнах чужого безумия. Маленький Николас хихикал и заново кроил плащ в Императорском театре, грибная колдунья упивалась плесневелым светом фосфора и размазывала его по одежде, Алекс безумствовал в раскатах грома, а змеиный шепот колыбельной Миассы у меня над ухом уговаривал свернуться в клубок и поспать… Тени колдунов никуда не исчезли!.. Их безумие осталось и продолжало отравлять, как и остальных… Сумасшедший шляпник хотел тишины, а его милый братик… Я зажала уши руками и закричала, страшно, громко… Одуряющий, тошнотворный запах цветущих розовых кустов… Тик-так… Тик-так… Течение времени было таким плотным, что хотелось взрезать его ножом… Пылающим ножом ненависти к миру и к самой себе!.. И всадив кинжал себе в бедро, прямо в тикающий осколок, мне удалось вынырнуть в реальность. Боль вспыхнула кровавым заревом пожара. Крики ужаса, бестолковая беготня, паника… Сдернув с себя ядовитые клочья плаща, я швырнула их в пылающий проем. Светящийся демон исчез с яркой вспышкой… а я растворилась в беспроглядной тьме Дымная…

Рассвет я встретила на кладбище, в склепе какого-то местного богатея. Пальцы были обожжены фосфором и омертвели, утратив чувствительность. Похоже, не играть мне больше за карточным столом, не передергивать масть, не чувствовать нежный узор на крапленой рубашке. Но это мало волновало, ведь впереди последняя игра… Правда, я забыла, что было ставкой в игре. Что-то очень важное. Или кто-то?.. Уже неважно. Я все равно выиграю. Надо переодеться и привести себя в порядок, а после занять подобающее место за карточным столом среди остальных игроков. Вояжна Ланстикун должна наконец заявить о своих правах.

Город бурлил слухами, пугливо перешептывался и… читал газеты. Они желтыми мотыльками оседали на пустующих улицах, сиротливо кружились на ветру и мокли в лужах, оставшихся после вчерашней колдовской грозы. Штефский собор выгорел до основания, его оцепили и никого к нему не подпускали. Имперские солдаты перелопачивали пепел, поднимали рухнувшие балки, разгребали завалы камня в поисках злобного демона, растворившегося в ночи. Я надвинула капюшон на лицо, ссутулилась и похромала мимо них, тяжело опираясь на трость. Король Треф направлялся на местный рынок, где всегда можно было узнать последние новости… или предложить собственные. Как раз последним я и собиралась заняться. Но на рынке было пусто. Осторожные торговцы не торопились расставаться с товаром. В цирке и до этого ходили слухи, что с поставками продовольствия начались перебои, но увидеть пустые прилавки я не ожидала. Несолоно хлебавши, поплелась обратно. Где могут собираться горожане в такое время? Хм… А если?.. И я, воровато оглядевшись по сторонам, юркнула в подворотню, пробираясь дворами к обители ордена когниматов.

Там уже вовсю лютовали имперцы. Отца Васуария, бледного и растрепанного, выволокли во двор и поставили на колени. Он шевелил разбитыми в кровь губами, явно вознося упрямую молитву своему бесполезному богу и уткнув взгляд в землю.

— Говори, паскуда! — вызверился генерал Вальцкерт, огревая казначея хлыстом по спине. — Кто тебе заказал публикацию?!? Что там написано?!?

На серых камнях были разбросаны газетные листы, а один из них был зажат в кулаке у толстяка. Через толстую ткань генеральского мундира проступали пятна пота. Я покачала головой. Зря имперцы вздумали воевать с орденом когниматов. Несколько секунд я взвешивала все «за» и «против», а потом пробралась к оцеплению и подмигнула одному из солдат.

— Слышь, служивый, — я достала из кармана золотой, — заработать хочешь? Записку передать надобно.

Убравшись на безопасное расстояние, я наблюдала, как вытянулось лицо генерала Вальцкерта, когда он прочел мое послание, в котором ему было велено передать вчерашний выигрыш на сохранение отцу Васуарию. И не дай боже, хоть один медяк пропадет!.. В этом случае проклятая Шестая грозила обрушить огненный смерч на город и развеять по ветру пепел, а его, генерала, лично поджарить на медленном огне, словно молочного поросенка… Толстяк побагровел, скомкал листок, швырнул в лицо солдату, который принес записку, потом схватил за шиворот отца Васуария и что-то прорычал ему на ухо. Казначей отрицательно покачал головой, сохраняя стойкость духа и кажущуюся невозмутимость. Но на его лице явственно проступило облегчение. Что ж… союзники в лице когниматов мне еще пригодятся. Я ухмыльнулась и отправилась сеять панику.

Бумажные имперские деньги уже никто не хотел брать. В ходу был только твердое золото. И я сулила золотые горы тому, кто может сообщить хоть что-нибудь о проклятой Шестой, ведь только она может защитить от гнева демонов. Впечатление подкреплялось мелкой серебряной монеткой в качестве аванса. Представлялась я, разумеется, все тем же полковником Бермейером, а поскольку на мне была имперская форма, это действовало на горожан, как искра в сухом валежнике. Слухи обрастали все новыми ужасающими подробностями, подпитываясь страхом, и пожар паники стремительно ширился и захватывал город почище имперских войск. Я была довольна собой.

Ночь я провела в особняке Рыбальски, приводя себя в порядок. Гогенфельзен был занят на службе в связи с последними беспорядками в городе, его любовница куда-то упорхнула при полном параде, а слуги, воспользовавшись отлучкой хозяев, устроили себе выходные. Никто не мешался у меня под ногами, ну кроме разве что причитающей по поводу и без мары. Вещи бывших владельцев свалили в подвале, где мне удалось раскопать черное шелестящее платье Шарлотты. Оно пришлось в пору, лишь было чуть узковато в груди, зато прекрасно подчеркивало благородную бледность лица и серый лед глаз. Я нацепила на себя остатки фамильных побрякушек, что были в посылке из Льема, полюбовалась собственным отражением в зеркале и нахмурилась. Чего-то не хватало. Ну разумеется!.. Я же теперь законная наследница северного сияния.

Рано утром светлая вояжна Ланстикун сделала первый ход, выбрав для этой цели магистрат. Матушка Ген была мудрой женщиной, и сейчас ее тактическая уловка «подарки обезьянкам» пришлась весьма кстати. Она тогда ловко расправилась с главной соперницей, объединив усилия двух других и сыграв на их взаимной неуверенности по отношению друг к другу. Заявившись в управу, я потребовала безотлагательной встречи с самим бургомистром. Городской управитель попытался возразить, что тот занят, ведь сейчас такое неспокойное положение в городе…

— Я по приглашению Его Величества Франца-Иосифа, — холодно оборвала я его.

— Эмм… Высочества, вы хотели сказать?

— Его Величества Франца-Иосифа, — медленно и с расстановкой повторила я и встала, гордо подняв голову. — Вы до сих пор ничего не поняли?

— Чего? — побледнел тот.

— Все давно изменилось. Скоро Винден станет моим… Моим свадебным подарком.

Бедняга поперхнулся и закашлялся, а мне подумалось, что надо было одеться в белое…

— Простите… Как о вас доложить бургомистру?

— Светлая вояжна северных земель Хризокола Ланстикун, — ответила я и небрежным жестом бросила в подставленную ладонь снятый с пальца фамильный перстень вояга Густава.

Чистый перелив редкого сапфира в кольце был заметен даже для неискушенного в ювелирном деле. Управитель тяжело сглотнул и выдавил, не сводя потрясенного взгляда с камня:

— Это оно?.. «Северное сияние»?..

— Да. Прощальный подарок моего дяди…

— Но вояга… убили!..

— Совершенно верно, — медленно наклонила я голову, сознательно подражая ледяным манерам бабки, светлой воягини Талмы. — Теперь я… единственная из рода. И намерена заявить свои права на земли, принадлежащие мне от рождения.

— Я… эмм… сейчас… немедленно… доложу о вас!

Бедняга со всех ног ринулся к двери, сопровождаемый моим задумчивым взглядом. И его расторопность пришлась по душе будущей императрице.

Бургомистр Маттерних утирал платочком пот со лба и косился в сторону открытого настежь окна, из которого иногда прилетало спасительное дуновение прохладного ветерка.

— Я не совсем понимаю, как…

— Я тоже, — оборвала я его. — Я тоже не понимаю, как вас могли не предупредить. Его Величество заверил меня, что его невесту примут со всеми подобающими почестями, а вместо этого я была вынуждена пробираться через возмутительное бездорожье. Почему меня никто не встретил?

— Простите! — он не выдержал и вскочил на ноги. — Но вы… Мне же все известно!.. Вы преступница и еретичка! Род Ланстикун был отлучен от церкви!.. Вас осудили на…

— Ах вот как?.. — я тоже медленно поднялась и угрожающе расправила плечи. — Вы не читали сегодняшний газет, фрон Маттерних?

— Чи… читал. Но я не понимаю!..

— В них текст запрещенного апокрифа. Демонические письмена. Отныне все жители славного Виндена — отступники. А Орден Пяти не знает пощады…

Я развернулась и пошла к двери, но уже у выхода обернулась и многозначительно закончила фразу:

— Впрочем, я тоже ее не знаю. Поэтому вы, фрон, больше не бургомистр… в этом городе еретиков. Я назначу кого-нибудь более понятливого.

— Подождите!.. — залепетал он и бросился ко мне, преграждая собой дверь. — Вы являетесь сюда, как снег на голову, что-то требуете, а потом грозитесь…

— Как же я устала от человеческой глупости… — вздохнула и покачала я головой, брезгливо поморщившись. — Прочь с дороги!..

— Светлая вояжна!.. — взмолился бургомистр. — Я сделаю все, что необходимо, но прошу только объяснить…

— Почему я должна тратить свое драгоценное время на какие-то объяснения? — льду в моем голосе могла бы позавидовать неприступная твердынь полярных просторов Мелкунда. — Мой брак с Его Величеством Францом-Иосифом скрепит союз западной империи и северных земель! А постройка Искры откроет нам дорогу дальше, на юг! И никто не встанет у нас на пути — ни Святой Престол, ни Орден Пяти…

Бургомистр побледнел и сполз по стеночке. Я переступила через него и вышла в коридор. Выдержала театральную паузу и добавила задумчиво:

— Право, где же мне остановиться? В Паллавийском дворце сейчас так неуютно…

— Не извольте беспокоиться! — тут же ожил бургомистр, хватаясь за протянутую ему спасительную соломинку. — Мое поместье — к вашим услугам! Я все устрою лучшим образом, светлая вояжна!

Я благосклонно ему кивнула и рассеяно улыбнулась. Первая ставка в игре сделана. Ход за противником.

И он не заставил себя долго ждать. В поместье явился вооруженный до зубов имперский патруль во главе с офицером Дитрихом. Значит, бургомистр послал доложить о моем появлении высоким чинам кого-то из слуг, потому что сам он из дома не выходил, суетясь и лебезя подле меня, пока я не отправила его восвояси. Наблюдая за вторжением из экипажа и просчитывая варианты, я решила еще немного потрепать нервы генералу Вальцкерту. Пусть поволнуется и дозреет до добродетельного смирения с собственной участью. Поэтому я опустила вуаль на лицо и велела извозчику трогать.

Отец Васуарий недоверчиво смотрел на меня, прищурив глаза.

— Однако… Это какой наглостью надо обладать, чтобы!..

— У меня нет времени, — холодно оборвала я его. — Мой выигрыш у вас в качестве залога. Я предлагаю договориться.

— После того, что из-за вас здесь произошло…

— Запрещенный апокриф. Завет. Это его текст был заказан мною у вас для печати в газете.

Отец Васуарий смертельно побледнел и обмяк на стуле.

— Не надо так пугаться. Ведь самое ужасное уже произошло, верно? — мягко улыбнулась я старику. — И уже ничего не исправить, надо просто двигаться дальше. Вам известна легенда о Шестом, точнее, Шестой? Я намерена ее переделать. Я уничтожу Орден Пяти и доберусь до Источника. И весь мир будет у моих ног. Но я разрешу вашему ордену немного отщипнуть от пирога.

На старика было страшно смотреть.

— Вы… вы… безумица!

— Да, я знаю. Но это не помешает моим планам осуществиться, — я подвинула казначею стакан воды. — Выпейте и успокойтесь. Я испытываю определенную привязанность к вашему ордену из-за магистра Солмира…

Отец Васуарий поперхнулся водой и закашлялся. Я нехотя встала и легонько похлопала его по спине.

— Тише, тише. Да, я знала старика. Была его любимым учеником. Хавронтием Рильским.

— Не может быть… — потрясенно прошептал казначей и замотал головой. — Нет, нет, нет!..

— Ну что же вы так расстраиваетесь, — огорчилась я, досадуя, что приходится терять драгоценное время на объяснения. — Я всего лишь хочу, чтобы вы поняли. Я предлагаю ордену свое покровительство в обмен на поддержку моих планов. Ну вы же прежде всего деловой человек, и вся эта божественная чушь… — я сотворила в воздухе священный символ, — не должна затмить вам разум.

— Господи Единый, за что мне такие испытания?.. — пробормотал старик, прикрывая глаза.

Я не выдержала и хлопнула ладонью по столу. Отец Васуарий вздрогнул и посмотрел на меня.

— Довольно! — жестко сказала я. — Мне надоело вас уговаривать. Теперь само существование ордена когниматов под угрозой. Вы должны это понимать. Орден Пяти вас с лица земли сотрет, чтобы скрыть свои гнусные тайны. И единственный способ этого избежать — нанести удар первыми. Уничтожить Орден Пяти. И успокойтесь, ваш драгоценный Святой Престол я трогать не буду. Просто когниматам придется его… возглавить.

Отец Васуарий прекратил раскачиваться на стуле и бросил на меня удивленный взгляд. Потом покачал головой.

— Вы в самом деле думаете, что сможете купить нас…

— Все покупается и продается, — отрезала я. — Жаль, что магистр Солмир так и не понял, что его тоже… продали.

Казначей закусил губу и сжал кулаки.

— У вас нет никакого права!..

— Есть. Может, хватит уже? Кому, как ни ордену когниматов, известно, что истинную власть в этом мире могут обеспечить только две вещи — золото и… тайные знания. Но одно без другого стоит слишком мало.

— Вот именно! Что из этого есть у вас? Что вы можете против Ордена Пяти?

Я усмехнулась и села обратно, сложив руки на коленях, словно послушная ученица.

— Я расшифровала Завет.

Зрачки казначея расширились, старик резко подался вперед, жадно облизнув сухие губы.

— И что там?

— Там?.. Там дорога к Источнику, — я прочертила на поверхности стола священную бесконечность и нахмурилась, чувствуя смутную тревогу. — Я завладею им.

— Орден Пяти вам не позволит… — в голосе казначея была легкая вопросительная интонация. — Вы даже представить не можете, какой мощью он обладает.

— Искра. Несокрушимое оружие. Мы его построим.

— Кто мы? — терпеливо спросил казначей.

— Мы, Его Величество Хризокола, императрица Гарлегии и северной Мелкундии…

Старик тяжело сглотнул и вымучено мне улыбнулся:

— Да-да, понятно… А когда вы успели стать императрицей… эмм… Ваше Величество?

— Я стану ею, не сомневайтесь, — я оторвала зачарованный взгляд от поверхности стола, которая сделалась бездонным морским простором и хлюпала под рукой. — Золото. Наследие моей знаменитой прапрабабки Хризолит. Я нашла затонувший с ним корабль.

Уверенность казначея в том, что я несу полный бред, несколько пошатнулась. Легенды о проклятом золоте безумной колдуньи будоражили умы не одному поколению искателей приключений, а уж блефовать я всегда умела. Впрочем, в моем раскладе имелись и настоящие козыри.

— Фердинанд Второй больше не жилец. Скоро престол перейдет к Францу-Иосифу. Однако ему, чтобы удержать власть, нужна сильная поддержка, которую может обеспечить только политический брак со мной, единственной законной наследницей северных земель Мелкундии.

— Вы отлучены от Церкви и не имеете прав!..

— Вот поэтому мне нужны вы. Орден когниматов оспорит решение церковного суда, объявит о моей невиновности и благословит наш союз.

— А если нет? — осторожно спросил отец Васуарий.

Я пожала плечами и поднялась.

— Тогда с этим городом случится то же, что и с непокорным вояжеством Свериг, посмевшим встать на пути у Хризолит Проклятой. Довольно разговоров.

— У вашей прапрабабки была армия.

— А у меня есть… — я помедлила, — две армии. Одна, имперская, уже тут, а второе войско, княжеское, пока еще там, на подходе. Когда я столкну их здесь лбами, много останется от города? А даже если что-то и уцелеет, то к славному пиршеству стервятников подоспеет еще одна сила, Орден Пяти, и закончит начатое.

Я расхохоталась, глядя на вытянувшееся лицо старика.

— Прекратите! — не выдержал он. — Если вы решили меня запугать, то у вас ничего не получится!

— Я даю слово, — оборвала я смех. — А мое слово стоит дорого. Либо вы со мной, либо я уничтожу вас. Я знаю, вы не боитесь смерти.

— Вот именно! Милость Единого безгранична и…

— Ее не станет. Если вы мне откажете, я утоплю мир в бесконечных войнах и уничтожу Святой Престол. Поклоняться вашему божку будет некому. А что за бог без верующих? — я подмигнула несчастному и провела пальцем по горлу. — Так не доставайся же ты никому… Либо вы спасаете Церковь и с моей поддержкой возглавляете ее, либо становитесь виновником ее гибели…

Ни да, ни нет… Ушлый старикашка так и не дал мне ответа, но в его случае это было лучше, чем ничего. Главное, я заставила его засомневаться, а значит, временно вывела из игры. Пусть собирает сведения, связывается с другими церковниками и думает, пока я буду действовать. А работы у меня много. Путь к трону, увы, лепестками роз не усыпан…

… зато щедро орошен кровью и порохом. Бочонок пороха полковник Бермейер получил на пороховом складе имперцев. В этот раз полковник был настоящий. Он уже вернулся из Ихтинборка и сразу же попал в мои сети. Припугнув и заморочив ему голову тем, что я спасла его дочурку из лап проходимца, я сделала ему предложение, от которого он не смог отказаться. Освальд Бермейер был честолюбивым, хотя и несколько туповатым, что, впрочем, меня вполне устраивало. Его дочь Кристу я торжественно повысила до титула штатс-девицы при дворе будущей императрицы. Правда, пришлось еще пообещать ей богатого жениха…

Гральфильхе держали в Крафградской крепости, которую имперцы в первый же день заняли без единого выстрела. И там же шли работы по строительству Искры. План крепости, имевшийся в документах полковника Гогенфельзена, я помнила в мельчайших подробностях. Но как туда пробраться и заложить взрывчатку под недостроенную Искру, не имела ни малейшего представления. У будущего генерала Бермейера не было полномочий, чтобы попасть туда самому, не говоря уже о том, чтобы привести туда кого-то еще.

Крафградская крепость возводилась по всем правилам бастионной системы и была размещена в незапамятные времена в дельте Дымная для обороны города от набегов врагов. Шесть бастионов соединялись между собой крепостным валом с двумя укрепленными казематами для стрелков и пушек и широким рвом с наземной части. Единственный широкий мост, перекинутый через ров, охранялся десятком караульных, сменяемых каждые четыре часа. По сути, крепость была неприступным островом, на который и мышь не прошмыгнула бы… Я разглядывала в подзорную трубу Флажную башню, на которой гордо реял имперский стяг, и беленела от злости. Попасть в крепость можно было только по воде, а я ненавидела плавать. Если бы мне надо было только взорвать Искру, то я бы сделала это и чужими руками, но как вытащить оттуда безумного часовщика? Или его тоже за компанию отправить на милость Единого? Ну уж нет, Гральфильхе мне еще был нужен.

Хотя охрану крепости усилили по приказу генерала, но ее обитатели все равно должны были питаться, верно? И я засела в укрытии, наблюдая за крепостью и мысленно отмечая обозы с провиантом и материалами для строительства, которые изредка показывались на мосту. Они проходили тщательный досмотр, причем трехкратный; их торговые грамоты придирчиво проверялись, а некоторых поставщиков старшие офицеры, судя по всему, еще и знали в лицо. Но я не сдавалась и наблюдала за крепостью весь день и всю ночь. Интересно, что большинство обозов прибывало именно под покровом ночи. Очевидно, имперцы хотели скрыть свою деятельность от чужих глаз, но я прекрасно видела в темноте, и мне это помехой не стало. Более того, именно завтра ночью я собиралась нанести ответный удар. А пока следовало поистратиться. Щедрость города берет не хуже наглости…

ГЛАВА 2. Кысей Тиффано

— Надо брать, — выдал наконец офицер Матий, опуская бинокль.

— Нет. Подождем еще. Неизвестно, они это или нет.

Мы засели в кустах, наблюдая за охотничьим домиком в горах. По разведданным Матия, это непритязательное на первый взгляд строение принадлежало императорской семье. Рыжий сыскарь предположил, что раненого императора могли увезти именно туда. Он горячился, показывал примерное расположение дома на карте, спорил с воеводой Дюргером и требовал немедленно выдвигаться.

Нам пришлось убраться из захваченного Виндена на следующий день после ареста Сигизмунда и вернуться в Соляной замок, который стал оплотом сопротивления. Поиски Хриз ничего не дали, безумица как в воду канула. Нишка осталась в городе, обещав держать связь и наблюдать за генералом и его денщиком из Вырезателей. Зная характер и манеру поведения Хриз, я предположил, что рано или поздно она попытается добраться до колдуна. Поэтому я взял с инквизитора обещание быть осторожной и не лезть на рожон, просто следить за безумицей, как только та появится в поле зрения, и сообщать о каждом ее шаге. А офицер тем временем затеял военную операцию под названием «Императорская охота». Узнав, что в моем распоряжении есть боеспособный вард, Матий чрезвычайно воодушевился и попытался отобрать командование. Однако воевода его быстро осадил, за ним были многолетний опыт и знание местности. В результате мы отправились в горы только на третий день после возвращения, хорошо вооружившись и подготовившись.

И вот уже всю ночь, как сидели в укрытии, наблюдая за охотничьим домиком. Он был как на ладони, почти не скрываемый растительностью, на каменистом уступе горного склона. Однако и незаметно к нему подобраться тоже было невозможно. А я не хотел рисковать людьми, поэтому выжидал. Нетерпеливого офицера такое положение дел не устраивало.

— Ну ежик шишканутый! Чего мы ждем? Надо брать их тепленькими! Пока не проснулись!

Утренняя дымка тумана рассеивалась со склонов гор вместе с поднимающимся над ними солнцем. Скоро станет совсем светло, и тогда шанса на внезапную атаку не будет вовсе. Офицер был прав, но я все же медлил.

— Значит, будем ждать, пока не заснут опять, — ответил я.

— Маразум кошачий, опять всю ночь комаров кормить? — возмутился офицер и прихлопнул одного, стукнув себя по щеке.

— Ша! — сзади к нам подобрался Велька. — С северной стороны наши засекли имперцев.

— Ну вот что я говорил?!? — воскликнул офицер. — Опоздали!

— Топают сюда.

— Сколько?

— Человек двадцать, хорошо вооружены.

— Ждем, — решил я.

— Нас берут в кольцо!

— Не думаю. Про нас никто не знает. Посмотрим и подождем.

На подворье охотничьего домика появился парень и начал колоть дрова. Еще один с ведром отправился за водой, нырнув по узкой горной тропке вниз, где шумел Дымнай. Обитатели дома уже проснулись и занялись привычными делами. На них не было имперской формы, поэтому я и колебался. Возможно, это просто егеря или охотники… А если послать Вельку под видом заблудившегося путника? Нет, лучше подождать.

Ведро было полное. Оно выпало из рук, расплескав воду, когда пуля, выпущенная из аркебузы, пробила парню плечо. От выстрела на мгновение заложило уши, тревожное эхо прокатилось и затихло в горах. Началась атака. Второй выстрел предназначался тому, кто колол дрова, но парень успел броситься на землю. Стрелок промазал. Пока я судорожно пытался сообразить, как у имперцев оказалось запрещенное Святым Престолом пороховое оружие, красномундирники пошли, уже не таясь, на захват дома. Уцелевший парень успел метнуться и спрятаться за дверь. Ее угол разлетелся в щепки от еще одного выстрела. Из окон в атакующих полетели арбалетные болты. Нет, в доме определенно были не егеря и даже не охотники. Завязался бой.

— Ждем? — нервно спросил офицер, сжимая пальцы на эфесе короткого меча.

— Уже нет.

Я дал команду троим арбалетчикам из варда целиться в красномундирников. Два болта из трех попали в цель. Но бой успел переместиться внутрь дома, и больше выжидать было нельзя.

— Идем на штурм. Обитателей дома не трогать! Наш противник — имперцы!

Выстрел из аркебузы показался мне раскатом грома. Предназначенная мне пуля угодила в Вельку, прикрывшего собой. Он дернулся и рухнул, на его спине расцвел кровавый рваный цветок. Я переступил через него и наотмашь ударил стрелка в висок кулаком, успев мечом во второй руке отбить выпад еще одного противника.

— Офицер, сюда!

Узкое пространство не давало свободы маневра. Но я себя чувствовал, как рыба в воде. Кровь бурлила яростью и азартом битвы. Полноватый очкарик забаррикадировался в комнате. На нем был потрепанный имперский мундир, однако его теснили свои же. Отчаянно защищая подступы к раненому императору, Клаус Цукеркандль сражался, как умел. А умел он плохо. Бесполезная тонкая шпага выскользнула из его пальцев, выбитая ловким финтом одного из имперцев. Я не успевал. Еще один миг, и… Прогремел выстрел. Нападавший рухнул, как подкошенный. Зажмурившийся глава Тайного корпуса открыл глаза. Своей жизнью он был обязан воеводе Дюргеру, который подобрал трофейную аркебузу и сумел ею воспользоваться.

— Кто вы? — выкрикнул Цукеркандль, выставляя впереди себя импровизированную дубину из ножки стула.

— Ваш единственный шанс на спасение! — крикнул я в ответ, оттесняя в сторону еще одного противника.

Двое убитых с нашей стороны, еще пятеро погибших гвардейцев Тайного корпуса из императорской охраны. Выигранный бой. Раненный Велька. Он был очень плох. Его положили на кровать, но воевода, осмотрев его, только развел руками.

— Не жилец он… Пуля навылет прошла, легкое прострелено.

Ком подкатил к горлу, а рука сама собой нащупала проклятый пузырек с остатками грибного эликсира. Я брал его с собой, памятуя о словах Луиджии, что император тяжело ранен. Нам он был нужен живым и в заложниках, чтобы остановить войну и выторговать не только мир, но и, если понадобится, свободу для Хриз… Однако Велька умирал здесь и сейчас, без колебаний пожертвовав своей жизнью, чтобы закрыть меня от пули.

— Есть у меня лекарство, — сказал я. — Даже мертвого на ноги поставит. Принесите воды.

Воевода внимательно заглянул мне в лицо, потом покачал головой.

— Лучше б императора им попользовали… Грю же, Велька кончится скоро…

— Воевода! Здесь приказы отдаю я! Живо воду!

Я выставил из комнаты всех, кроме Дюргера. Офицер в соседней комнате присматривал за императором и Цукеркандлем, попутно проясняя обстоятельства покушения. Остальные бойцы варда занимались сбором трофейного оружия. Я уже дошел до той крайности, когда попросту плюнул на все запреты Святого Престола и велел подбирать и аркебузы. Если дойдет до обороны замка, они нам пригодятся. Поэтому и колдовское зелье не колебался использовать. На войне все средства хороши, это очень быстро понимаешь. Кошмар Мирстены и осажденного Асада я запомнил на всю жизнь и не желал его повторения.

В принесенную кружку воды я капнул весь остаток эликсира, размешал его и поднес ко рту Вельки. Парень дышал тяжело, с хрипом, на его губах пузырилась кровавая пена. Я влил все, придерживая ему голову и уповая на милость Единого. Да простит он грехи мои и то, что я использую колдовское зелье… Велька закашлялся и забился в судорогах, царапая себе грудь.

— Тише, тише! — придержал я его.

Парень затих и задышал ровно. Воевода подивился такому резкому изменению состояния, недоверчиво приложил ухо к груди раненого, крякнул озадаченно, потом уважительно глянул на меня.

— Эк вы… Никак и взаправду чудеса творить умеете… А может и императора тоже, того, а?..

— Нет у меня больше, — устало ответил я. — Но попробуйте долить еще воды в эту же кружку и пузырек с водой промыть, а остатки слить и дать выпить императору. В любом случае, скажите ему, что это священный чудо-эликсир, который ставит на ноги.

Я прислонился к стене и прикрыл глаза, прислушиваясь к протестующим воплям Цукеркандля, который запрещал поить императора непонятно чем. Едва ли такая слабая концентрация эликсира поможет, но хуже точно не сделает. Зато Велька будет жить.

Внизу склона нас ждали лошади. Для раненых соорудили носилки и так спустились с ними к дороге. Из гвардейцев императорской охраны осталось всего четверо плюс сам Цукеркандль. Опытный воевода Дюргер, знавший здешние горы, как свои пять пальцев, повел нас лесною тропою, надежно укрытой от глаз непосвященных. За императором охотились не только мы, поэтому следовало поторопиться.

Офицер ехал рядом со мной и вполголоса докладывал, что узнал от Цукеркандля.

— Хитрый и осторожный пончик.

Ты его в бок тыкаешь, и как будто в тесте увязаешь, так ловко увиливает, что поди, разбери. Вроде и ответил, но… В общем так. На императора напали заговорщики, он подозревает, что это люди Франца-Иосифа, брата императрицы. Тот давно облизывался на трон. Планы захватить Винден, якобы, тоже принадлежали ему. Врет, зараза, ведь врет же! Не мог Фердинанд Второй не знать о готовящемся вторжении!

— Кто знает… — задумчиво протянул я, вглядываясь в покачивающееся бледное лицо императора, которого везли впереди. — В любом случае, он теперь наш заложник. Вопрос только в том, как и с кем вести переговоры. Что думаете, офицер?

— А это будет зависеть от того, умрет он или нет. Мертвый он нужен Францу-Иосифу, а живой… Пожалуй, только матери, императрице Вере-Магдалене.

Предупредительный окрик раздался позади. Я оглянулся. Цукеркандль направил лошадь на обгон вопреки запрету и догнал нас.

— Мне надо с вами поговорить!

— Позже. Вернитесь на место!

— Я хочу знать, куда вы нас везете!

— В Соляной замок! Возвращайтесь! — офицер Матий предупреждающе положил руку на оружие.

— Куда? — побледнел Цукеркандль. — Что вы задумали? Вы люди магистра?!?

Я нахмурился и медленно покачал головой.

— Нет. Про какого магистра вы говорите?..

Соляной замок мог выдержать долгую осаду. Во время облавы на Вырезателей, усилиями офицера Матия, расквартированные в замке солдаты расчистили территорию и отремонтировали часть казарм, в которых теперь обживались бойцы варда. Рассудительный воевода Дюргер, который справедливо считал, что боец должен быть все время занят, чтобы ему в голову не лезли дурные мысли о неподчинении, приспособил своих орлов под остальные хозяйственные работы. Запущенная оранжерея превратилась в огород с аккуратными грядками; подземные, вырубленные прямо в камне кладовые были пополнены припасами; хитроумное водоотведение от горного водопада давало неиссякаемый запас воды. Голод и жажда нам не грозили. А вот с оружием все было хуже. Теперь я жалел, что не послушал воеводу и не озаботился оборонными сооружениями, когда была такая возможность.

— Но вы же понимаете, что заговорщиков это не остановит? — пытливо вопрошал Цукеркандль, который продолжал ехать рядом с нами.

— Послушайте, — жестко оборвал я его. — Мне плевать на внутренние дела Гарлегии. Меня заботят интересы княжества. Поэтому император — мой заложник. Если императрица готова дать гарантии, что имперские войска оставят Винден, и конфликт будет исчерпан, я сделаю все, чтобы спасти ее сына. Если же нет…

— То что? — хладнокровно поинтересовался глава Тайного корпуса.

— То мне придется договариваться с Францем-Иосифом.

— Не договоритесь. Я слышал о вас от своего шурина Даугава. Вы инквизитор.

— Был им. Теперь я не в сане.

— Неважно. Неужели вы опуститесь до сотрудничества с еретиком? Вы же видели, заговорщики использовали запрещенные аркебузы. И это еще не все.

Я промолчал, вынуждая Цукеркандля выложить оставшиеся козыри. Знал ли он о колдуне Вырезателей?

— Магистр Рихард, — наконец веско обронил глава Тайного корпуса и замолчал, как будто это имя все объясняло.

— Что магистр? Фрон Цукеркандль, я не привык к вашим дипломатическим играм, да и нет у меня желания и времени в них вникать. Говорите прямо.

Он тяжело вздохнул и вцепился в поводья так, что побелели костяшки пальцев.

— Магистр заморочил голову Его Величеству. Тот верил и слушал его. Окружил себя его людьми… Мелкундские головорезы. Вы бы их видели.

— Вы имеете в виду странных охранников императора? — припомнил я рассказ Луиджии и собственные неприятные впечатления о каменных истуканах, которые ходили за Фердинандом Вторым по пятам. Хриз назвали их джасалами… а потом добавила, что ошиблась.

— Да, их. Как будто не живые. Механические куклы. Но Его Величество был убежден, что они всецело ему преданы, поскольку прошли специальную тренировку в обители ордена. А я нутром чуял, что тут… колдовство.

— О каком ордене идет речь?

— Орден Искры.

Я вздрогнул, и конь подо мной сбился с поступи, тревожно заржав. Насколько мне было известно, такого ордена в Святом Престоле не существовало. Самозванцы?

— Это их затея? Под видом императорского хронометра построить Искру? Ту самую, из легенды?

Цукеркандль бросил на меня быстрый удивленный взгляд.

— Я вижу, вам уже многое известно.

— Вырезатели. Их тоже посоветовал взять на службу загадочный магистр?

Цукеркандль выгнул белесую бровь и часто-часто заморгал, потом закусил губу и отвернулся.

— Я бы сказал, что вам, похоже, известно даже больше моего…

Вот и гадай, то ли он действительно не знал, что у императора на службе были ублюдочные колдуны-братья, то ли ловко разыграл передо мной признание в собственном непрофессионализме.

Мы достигли замка только к вечеру. Велька уже очнулся и даже захотел сам ехать в седле, но ему никто не позволил. А состояние императора лучше не становилось, он так и не пришел в сознание после ранения во дворце. Соляной замок произвел сильное впечатление на Цукеркандля. Укрепленные ворота, подъемный мост через ревущее ветрами ущелье, высокие толстые стены внешнего периметра. Глава Тайного корпуса словно оценивал обороноспособность замка и прикидывал план осады. Потом, уже на мосту, оглянулся назад, на горную дорогу и поинтересовался:

— Рядом имеются какие-то селения? Что с поставкой припасов?

— Пусть вас это не волнует, — ответил я и пришпорил коня, въезжая в распахнутую пасть каменного чудовища.

Нас уже выглядывала Луиджиа. Девушка быстро оправилась благодаря заботам опытной старухи-повитухи, но ее душевное состояние оставляло желать лучшего. Она бродила по замку неприкаянной тенью и все ждала… и спрашивала об императоре… А что и кто ей мог ответить? Потом воевода Дюргер, со свойственной ему хозяйственностью, отправил Лу на кухню и приспособил в помощники вардовому кашевару. Мне поплохело, когда я увидел, что девчонка сбивается с ног и таскает тяжелые ведра с водой.

— Она ж беременна! — отчитывал я воеводу. — Вы о чем вообще думали?

Тот пожал плечами.

— Моя женка, слава Единому, четырех родила, а без дела и дня не сидела, с хозяйством сама управлялась, пока я на службе… Оно ж, фрон, такое дело. От безделья мысли дурные в голову лезут, а там тебе и хилость в коленках, и ручки слабые, и сердечко колет… Нет, фрон, вы как хотите, а мое мнение такое — пусть девка работает. Без дела ей сидеть нельзя, иссохнется.

— Воевода! — резко оборвал я его. — Я допускаю, что вы правы, и Луиджии нужно чем-то заняться, чтобы отвлечься. Но не ведра же таскать! Поэтому никакой тяжелой работы. Пусть на кухне помогает, лук там режет или еще что…

Но у девчонки все равно оставалось слишком много свободного времени. Она тосковала и бродила по замку, погруженная в свои печальные мысли, ничего не замечая вокруг. Я с тревогой поглядывал на Лу, встречая ее в коридорах, и пытался отвлечь, давая мелкие поручения. Одним из таких заданий было убраться в стеклянной библиотеке и разместить там мои книги, привезенные из гостиницы. Их было слишком мало, чтобы занять огромное пространство библиотеки, но достаточно, чтобы занять Лу работой. Девушка выполняла все механически, словно кукла, не глядя протирала пыль, ставила книги, брела за новой порцией, потупив взгляд вниз и витая в облаках. Вот поэтому она попросту не заметила зрительного обмана стеклянной библиотеки. Зеркальная полка отражала другие стеклянные полки, неотличимые друг от друга, и скрывала проход. Туда даже не пытались пройти. Если надо что-то спрятать, прячь его на виду. Никто из многочисленных наследников, явившихся после смерти профессора Гибауэра, так и не нашел этот проход, потому что не додумался искать библиотеку… в библиотеке. Луиджиа, задумавшись и неся тяжелые книги, втрескалась в зеркальную полку лбом. Удивленно подняв взгляд, она поняла, что перед ней не стеклянная прозрачная полка, а зеркальная, заинтересовалась и отодвинула ее в сторону. А там была комнатка, ступеньки вниз и еще одна комната… Нет, не комната, а целый зал, полный книг.

Обнаружение библиотеки произошло как раз накануне нашей вылазки за императором. При иных обстоятельствах я бы бросил все и засел за изучение сокровищ, но тогда были дела поважнее. Однако теперь, въехав во внутренний дворик замка, я почувствовал, как у меня аж руки зачесались… Хотя бы одним глазом взглянуть, пролистать… Вдруг там обнаружатся ценные сведения о той самой Искре?..

Луиджиа вылетела во двор и бросилась к повозке с императором. Цукеркандль дернулся ее остановить, но тут узнал в ней племянницу.

— Бригитта? Ты откуда здесь? — он перевел на меня растерянный взгляд.

— Потом объясню, — махнул я рукой. — Вас устроят на верхних этажах. Там теплее.

Это было еще одной сложностью, на которую первоначально никто не обратил внимания, даже воевода. Ему, опытному и закаленному в многодневных суровых походах, холод был нипочем. А вот бедная Лу замерзала, несмотря на то, что май месяц выдался жарким. Каменные стены замка, близость горных пород, сырость от водопада, бесконечные ветра — все это превращало ночи в замке в испытание холодом. Даже я замерзал. И это летом! А что будет осенью или, не дай боже, зимой, даже представлять не хотелось. Углем протапливали только жилые комнаты верхнего этажа, где жила девушка. Туда же принесли раненного императора, разместив его по соседству. Разумеется, Лу вызвалась ухаживать за ним. Цукеркандль был не против, хотя и пробурчал, что из-за этой глупой девчонки Его Величество подставился под удар.

— Это не так, — осадил я его. — Эта глупая девчонка, как вы изволили выразиться, спасла жизнь Фердинанду Второму.

— Я еще чего-то не знаю? — холодно вскинул брови полковник. — Когда же она успела?

— Она выпила и съела все, что предназначалось ему в тот вечер в Паллавийском дворце. Ужин был отравлен. Ее еле спасли.

— Хм… — задумался Цукеркандль. — Значит, корни заговора проросли много глубже, чем я представлял. Однако…

— Про Вырезателей вы якобы тоже ничего не знали?

Он пожал плечами.

— Почему же не знал? Насколько мне известно, это банда, наводившая ужас на мелких торговцев и помчиков в восточных провинциях империи…

— А потом загадочным образом эта банда стала действовать на границе княжества, внося смуту и парализуя торговые тракты.

— Да, — кивнул Цукеркандль. — Мне известно, что они напали на поместье Седвига. Но к чему этот разговор? Что в них такого важного?

— А еще эта же банда пыталась силой захватить Соляной замок, выманив отсюда охрану.

Мужчина вздрогнул, тень сомнения пробежала по его лицу. Я внимательно наблюдал за реакцией, пытаясь понять, что же ему на самом деле известно.

— Вы полагаете… — медленно произнес он, — что они тоже люди магистра?..

— Я точно знаю, чьи они люди, — довольно резко ответил я. — Один из главарей банды был убит, но его брат-близнец жив-здоров и разгуливает по Виндену в качестве денщика Олафа Борна при генерале Вальцкерте! И это он участвовал в покушении на императора.

Мои слова возымели на главу Тайного корпуса странное воздействие. Он вдруг стал похожим на объевшего сытого кота, умывающего морду лапой. Цукеркандль задумчиво растирал костяшками пальцев заросший щетиной подбородок и топорщил куцые усики.

— Это многое объясняет, да… — пробормотал он. — А я все гадал, как же им удалось… Ну да, безусловно, а вот здесь они… А как?..

Его взгляд был направлен вовне, как будто перед его глазами была невидимая мозаика с недостающими кусочками головоломки.

— Со мной вы своими соображениями поделиться не желаете? — щелкнул я пальцами у него перед носом.

Он вздрогнул и отпрянул.

— Нет. Мне надо все обдумать, — и ушел прочь.

А обдумать действительно было что. Я занялся библиотекой и обнаружил много интересного. Тут имелись и архивные записи с историей замка, и старинные фолианты по истории, и фундаментальные научные труды. На их изучение можно было потратить всю жизнь и ни на секунду об этом не пожалеть… Но позволить себе такую роскошь я, увы, не мог, поэтому последовательно перелопачивал библиотеку в поисках любых упоминаний об искре, подключив к этому делу Луиджию. Девушка была от этого занятия не в восторге, так как рвалась ухаживать за своим обожаемым императором.

— Лу, пожалуйста, хватит вздыхать и демонстративно смотреть на часы, — наконец не выдержал я. — Ничего с вашим подопечным не случится. Помните, на кону судьба Виндена. Ищите лучше.

— Но Его Величеству уже пора делать перевязку! А потом еще надо приготовить ему бульон и…

— С этим прекрасно справится Велька. И готовит он лучше вашего, между прочим. А нам нужна Искра. Или записи профессора Гибауэра. Или церковные архивы. Что-нибудь. Ищите.

— Но император…

Под моим суровым взглядом Лу поникла и вернулась к перелистыванию страниц, потом вздохнула и уныло отложила фолиант в сторону, пододвигая следующий.

— От этого также зависит и жизнь императора, — решился я на грязный прием.

— Почему?

— Потому что это его враги хотят построить ту самую Искру. Нам надо найти способ им помешать. Вы же не хотите, чтобы враги Его Величества навредили ему и…

— Нашла! — воскликнула Лу, тыкая пальцем в лист. — Чертежи какие-то!..

— Дайте сюда.

Свернутые в тубусе широкие листы действительно содержали чертежи и были подписаны как «Проект Искры 2.04.2.4» с гербовой печатью профессора Гибауэра. Странное устройство имело мало общего с часовым механизмом или хронометром. В его конструкции основное место отводилось рубину внушительных размеров, надо полагать, той самой «Крови», которая встраивалась в сложнейшую оптическую систему из отполированных линз и рубинов поменьше. Однако как это все могло превратиться в оружие, способное сокрушить Шестую? Или кого бы то ни было?.. Я вздрогнул от неожиданности, когда Лу робко спросила, можно ли ей уже идти. Погруженный в изучение странных чертежей, я начисто забыл о ее присутствии.

— Да-да, идите…

В той же коробке оказались и дневники профессора. Целая стопка. Скрупулезно датированные и подписанные, они содержали отчеты по его экспериментам. Как оказалось, профессор занимался не только Искрой… И я позабыл обо всем на свете.

Доклад воеводы застал меня врасплох.

— А я вам грил, фрон, что надобно было замести следы, — укоризненно покачал головой Дюргер. — А теперь что делать-то будем?

— Сколько их?

— Сотня. Ихний ротный уже грозился нам, что их, дескать, много больше, но я-то опытный в таких делах. Осаду мы выдержим, но выбраться в город, как вы хотели…

Под воротами замка стояла стрелецкая сотня имперских гвардейцев. Не вернувшийся из облавы на императора отряд вызвал у новых властей Виндена беспокойство. Тела убитых, должно быть, уже нашли, а под подозрение сразу же попадал единственный укрепленный и боеспособный замок в округе, то есть наш.

— Мы откроем ворота и пустим ротного, — решил я. — Пусть убедится, что здесь нет императора, равно как и воображаемых заговорщиков.

Кустистые брови воеводы поползли вверх в изумлении.

— А как же?..

— Есть у меня идея. Зови девчонку.

Ротным имперцев, который представился Гельмутом Хоффманом, оказался коренастый мужичок с землистым цветом лица. Я тянул время, перекрикиваясь с ротным с башни.

— На каком основании вы требуете вас впустить?

— Эта земля городским советом признана собственностью Часового корпуса!

— Да ну? А орден когниматов, который заверял мою сделку, тоже признал это право?

Ротный замялся.

— Нет? — крикнул я. — Вот пусть городской совет, или ваше начальство, или кто там у вас уполномочен?.. Пусть они выплатят мне полную неустойку по сделке, плюс отступные в двойном размере.

— Я не в праве… эти вопросы вне моей…

— Тогда попрошу покинуть мои владения!

— Я должен убедиться, что вы не прячете на своей земле заговорщиков!

— Не прячу!

— Пустите нас, чтобы мы могли убедиться!

— Могу пустить только вас.

— Я не могу покинуть командование!

— Тогда еще двоих вам в сопровождение.

— Нам это не подходит!

— Ничем не могу помочь.

И мы пошли по новому кругу бесполезных угроз и требований. Но когда воевода просигналил мне, что все готово, я сдался и сообщил, что мне надоели препирательства. Или ротный принимает мое предложение осмотреть замок, чтобы убедиться, что никаких заговорщиков нет, или пусть катится отсюда. Хоффман сдался.

— А это библиотека, — распахнул я перед ним дверь. — Кстати, не знаю, известно ли вам, что я покупал этот замок с целью устроить здесь лечебницу для людей с излишне тонкой душевной организацией. Я, между прочим, известный столичный душевед…

Я разыгрывал из себя чванливого задиристого болвана, всеми силами стараясь уболтать ротного до смерти и отвлечь его внимание от зеркальных полок, скрывающих проход в тайную библиотеку. Там прятались мои вынужденные гости, включая Его Величество. Двое имперских солдат рыскали по помещению, словно спущенные охотничьи псы.

— … поэтому если вдруг кому-то из вас потребуется моя помощь, я с радостью…

— На что это вы намекаете? — вздрогнул ротный и обернулся ко мне, опасно застыв рядом с тайным проходом.

Я широко ему улыбнулся.

— Ходят тут слухи…

— Какие еще слухи?

— Безумный часовщик грозился время вспять повернуть и всех с ума свести, если его не отпустят, — я покрутил пальцем у виска и заговорщически подмигнул ротному, оценивая его реакцию. — А ведь ваши его не отпустили?

Бедняга нервно сглотнул и дернул тугой воротник мундира. Что ж, ожидаемо. Заигрывания имперцев с колдовской опасностью были не по нраву ее рядовым воякам. Я решил пойти еще дальше.

— А местные вот точно спятили. Давеча воеводе моему жаловались на то, что в лесу шныряют… вы представляете?.. Призраки!

— Что-что? — насторожился ротный.

Я махнул рукой с деланным равнодушием.

— Да дикие люди, что с них возьмешь. Привиделся им убиенный император, представляете? Его же, кажется, уже похоронили? Или еще нет? Я, признаться, сейчас почти не слежу за городскими новостями, все время дела хозяйственные отнимают… Совсем здесь одичал…

— Где они видели призраков?

Я пожал плечами.

— А кто их знает? Мне подобные глупости слушать недосуг. Фрон Хоффман, если вы здесь закончили осматриваться, пойдемте дальше. Время — деньги, а мое время — это большие деньги. Кстати, не сочтите за наглость, какое у вас жалованье?

С ротным мы расстались вполне довольными друг другом. Я дал ему хорошую взятку и попросил сообщать мне обо всех случаях странного поведения жителей под тем предлогом, что нужно привлекать новых пациентов, особенно состоятельных. Хоффмана такое объяснение вполне удовлетворило, как и подкинутая мною зацепка, где искать императора. Ну а воевода поручил паре своих ребят метнуться в селение бесцветных, чтобы обеспечить достоверность моим словам и пустить имперцев по ложному следу. Но это все временные меры. Вопрос с оккупацией Виндена надо было решать кардинально.

— Я признателен вам, фрон Тиффано, — пустился в любезности Цукеркандль, — что вы смогли…

— Довольно. Генерал Вальцкерт, его денщик из Вырезателей и часовщик Гральфильхе. Мне нужны их головы. Это раз. Имперские войска должны покинуть Винден. Это два. И все работы по постройке Искры должны быть свернуты. Это три.

— Увы, это не в моей компетенции, — развел руками Цукеркандль. — Такое решение может принять только Его Величество, а он, как вы сами видите…

Я видел. Фердинанд Второй был плох. Он почти не приходил в сознание, метаясь в горячечном бреду. Лу не отходила от него ни на шаг, трогательно ухаживая и оберегая.

— Я вас отпущу, — решился я. — Найдите возможность связаться с императрицей и передать ей мои условия.

— Я не оставлю Его Величество!..

— У вас нет выбора, — отрезал я. — Воевода предоставит вам сопровождение до границы и все необходимое. А ухаживать за императором останется ваша племянница. Это не обсуждается. Действуйте.

Выпровадив на следующий день Цукеркандля восвояси, я и сам засобирался в город. На душе становилось все более тревожно. Хриз сейчас напоминала мне маленького шкодника, который затих, а значит, опять жди беды. С собой я решил взять офицера, оставив на хозяйстве воеводу, доверяя его здравомыслию и опыту. Но перед отъездом у меня состоялся серьезный разговор с Луиджией.

Я смотрел, как она поит императора бульоном и вытирает испарину со лба, и размышлял. В конце концов, надежда оставалась всегда, а для любящего сердца она бесконечна, как и милость Единого. Дело за малым. За верой.

— Лу… — тихо позвал я девушку.

Она вздрогнула и обернулась ко мне.

— Вы любите его? — спросил я и кивнул на бледное лицо императора с заострившимися чертами.

Лу смутилась. Ее уродливые ожоги на половине лица настолько примелькались, что на них в замке уже никто не обращал внимания. А если смотреть на девушку в профиль, то она казалась почти красавицей… просто слегка обесцвеченной.

— Ваша любовь может помочь ему выздороветь, — сказал я.

— Правда? — вскинула она на меня покрасневшие от недосыпа глаза.

— Да, — кивнул я. — Но нужна вера. Вы верите в милость Единого?

Девушка пожала плечами и неуверенно кивнула.

— У меня была черная лихорадка. Я умирал.

Луиджиа затаила дыхание, недоверчиво глядя на меня. Я подбирал слова и говорил очень осторожно.

— Но сила молитвы и искренняя вера оказались сильнее смерти. Мой наставник… Он не отходил от моей постели, несмотря на риск заразиться. Молился и так сильно верил в мое исцеление, что смерть отступила. Но самое главное, что я все время, сквозь бред и страшные боли, я все время слышал его молитву. Мне хотелось выжить хотя бы ради него, понимаете? Сейчас рядом с императором будете только вы, Луиджиа. Он должен хотеть жить, должен знать, что его любят и ждут, должен верить вместе с вами в собственное исцеление. А надежда… Она сильнее смерти. Всегда, слышите?

Девушка инстинктивно прижала ладонь к животу и закусила губу. Потом медленно кивнула и повернулась к постели больного.

— Я буду молиться, — пробормотала она и опустилась на колени рядом с кроватью, уткнувшись лбом в ее край. — Мой тигр будет жить.

Я печально улыбнулся и оставил их одних. Мне надо было торопиться в город, чтобы найти Хриз и притащить ее сюда, пока она не натворила бед. А если повезет, то отобрать у безумицы склянку с грибным эликсиром для императора. Молитва — вещь полезная, но с заражением крови ей будет сложно справиться…

Выгоревшая проплешина на площади и руины… Вот и все, что осталось от Штефского собора. Почему?.. Чем он помешал имперцам? Неужели их богохульство дошло до такого предела, что они готовы уничтожать святыни и преследовать служителей веры?.. Матий потянул меня за рукав.

— Пошли, не стой столбом. На нас уже обращают внимание.

Улицы как будто вымерли. Обитель когниматов оцепили имперцы, рядом толпились зеваки. Творилось что-то нехорошее. У меня кошки заскребли на душе в дурном предчувствии. Протолкавшись сквозь плотное окружение, я увидел генерала Вальцкерта. Он при всех орал на казначея, а потом замахнулся на старика хлыстом и… Офицер схватил меня за локоть, удерживая силой.

— Не вмешивайся!.. — прошептал он. — Пошли отсюда.

Я сжал в бессилии кулаки. Мерзавцы!.. Какой-то горбун в ненавистном имперском мундире грубо оттолкнул меня плечом и протиснулся вперед, суля часовому золотой. Продажные твари!.. Ничего святого!

— Идем, Кыс! Пошли отсюда!

Нишка расправила и положила передо мной на стол измятую газету. В глазах потемнело. От страшной догадки сделалось сухо во рту.

— Что это? — уставился я на бессмысленный набор букв, уже зная, но не желая признавать ответ.

— Якобы демонические письмена, — ответила Нишка и поежилась. — Город бурлит слухами. Все только и говорят о нашествии демонов на город, о приходе проклятой Шестой, о том, что видели светящегося демона, который изрыгал пламя и поджег Штефский собор…

— Вот дрянь… — вырвалось у меня, я стукнул кулаком по столу. — Это же ее рук дело! Что она задумала? Зачем?!? Боже, зачем! И как? Как у нее получилось напечатать текст За…

Я осекся, опустился на стул и уронил голову на бессильно сжатые кулаки. Мысли путались. Орден Пяти встанет на уши из-за обнародования запрещенного апокрифа. Это ж додуматься надо было! В газете! Ведь даже одного подозрения, что кому-то известно содержимое Завета, достаточно для смертной казни без суда и следствия. А тут целый город… На что мерзавка рассчитывала? Что сделает своими соучастниками всех жителей Виндена? Ведь после всего этого Святой Престол предаст огню весь город! И тогда Винден постигнет участь Асада… А эти земли станут Мертвыми!.. Война… Я похолодел.

— Так ты знаешь, что это? — ткнула меня пальцем в плечо Нишка. — Ау! Не спи! Что это?

Я поднял голову и уставился на инквизитора невидящим взором. Нишка не знала… И другие не знают… Если ли шанс все скрыть?.. Пока еще никому из жителей города невдомек, что означают эти письмена. Если убедить Орден Пяти… Ведь это же лучше уничтожения целого города? Магистры Ордена должны понимать, что как невозможно удержать воду в решете, так невозможно и предотвратить утечку тайных знаний, обнародованных столь наглым способом. А мой вариант позволит им… обесценить эти сведения и скрыть их среди сотни подобных бессмыслиц. Разве это не лучше?

— Нам необходимо все уничтожить, — отрывисто сказал я, — все экземпляры газет и оттиски в типографии. Но по-тихому. А еще узнать, кто заказал и оплатил печать этого текста. А потом… мы закажем другие, очень похожие. Много похожих. И раскидаем по всему городу. Да, именно. Пусть думают, что это шифровки заговорщиков!

Нишка смотрела на меня с плохо скрываемым недоверием.

— Я хочу знать, что это такое, — требовательно повторила она и припечатала ладонью злосчастную газету.

— Я могу вам сказать, инквизитор Чорек. Но после моего ответа вас ждет извержение из сана. Все еще хотите узнать?

— Хочу, — после секундного колебания ответила она.

Я взглянул на офицера Матия, который тоже навострил уши, прислушиваясь к нашему разговору.

— А вам, офицер, это знание будет стоить жизни.

— Кыс, если б ты знал, сколько раз мне говорили подобное, — ухмыльнулся он. — Жив же до сих пор, так что говори уже, не томи!

— Это текст одного из пяти запрещенных апокрифов. Безумица опубликовала Завет и поставила весь город вне церковного закона. Нам не остается ничего иного, как попытаться спасти жителей Виндена… пока еще не поздно.

Оказалось, что почти поздно. Нас опередили имперцы. По распоряжению генерала Вальцкерта все обнаруженные экземпляры газеты изымали у перепуганных жителей и сжигали. На типографию был наложен арест, а ее владелец томился в имперских застенках. Как же теперь напечатать фальшивые листовки, чтобы отвлечь внимание горожан от истинного текста Завета? Время играло против нас, поэтому выход оставался один — обратиться в Инженерную гильдию, главой которой был аускрет Марк Альбертини, шурин воеводы. В гильдии имелся экспериментальный печатный пресс, которым я и собирался воспользоваться.

Усадьба Даугава выглядела обманчиво тихой, даже мирной. Но едва я сунулся на подворье, как на меня ощерились кривые мечи, с грохотом распахнулись ставни, и из окон высунулись взведенные наизготовку арбалеты. Я поднял руки и крикнул, что пришел с миром и один. Вышедший на крыльцо воевода был хмурым и злым.

— Чего явился?

— Дело есть. От одного вашего зятя к другому.

Он выгнул бровь и огладил бороду широкой пятерней.

— Все мои зятья в городе… — задумчиво пробормотал он и пытливо уставился на меня.

— Ой ли? Все? А если подумать? — я не хотел называть имя Клауса Цукеркандля при вардовых.

После минутной игры в гляделки, сопения и жевания бороды Даугав махнул рукой:

— Ладно, проходи.

Непростой разговор я начал с того, что вытащил из внутреннего кармана кольцо-печатку императора и положил его на стол перед воеводой. Он недоверчиво крякнул и подобрал кольцо.

— Откуда?

— От вашего зятя. От Клауса Цукеркандля.

— Что с ним? — потемневшее лицо Даугава не предвещало мне ничего хорошего.

— С императором? — уточнил я. — С ним все плохо. Он ранен, и у него заражение крови. А вашего зятя я отправил…

— Ты отправил? — рявкнул воевода и перегнулся через стол, схватив меня за грудки. — Отправил главу имперской разведки? Куда ты мог его отправить? Да кто ты такой! Щенок! Да ты!..

— Успокойтесь, — тихо процедил я, — и прекратите истерику, если, конечно, хотите все узнать.

Воевода оттолкнул меня и плюхнулся обратно на лавку. Желваки ходили на его скулах так, что было страшно смотреть. Однако Даугав смог взять себя в руки. Он глубоко вдохнул воздух, положил руки перед собой на стол ладонями вниз, потом кивнул.

— Выкладывай.

— Теперь вы знаете почти все, — закончил я в полном молчании.

Воевода не перебивал меня и даже не шевелился, походя на каменное изваяние стража в Штефском соборе.

— Почти все? — наконец тяжело уронил он. — О чем ты умолчал?

— Если я скажу, — привычно предупредил я, чувствуя чудовищную усталость, — то вы окажетесь вне закона… Хотя кого я обманываю?.. Все горожане теперь вне закона. Одним больше, одним меньше.

— Не темни, — отрезал Даугав. — У меня вот тоже есть чего тебе передать от паскудного Цветочка.

Я вздрогнул и подался вперед.

— Она была у вас? Вы ее видели? Что с ней? Где она? Да говорите же!

— Сначала ты.

Я скрипнул зубами.

— Сейчас не время для игр! На кону слишком многое. Если не остановить надвигающуюся беду, то разразится еще одна Синяя война.

Воевода недоверчиво прищурился и открыл было рот, но я его оборвал:

— Я не шучу. Хриз напечатала в газете текст запрещенного апокрифа. За одно знание о нем нас всех должны предать анафеме и сжечь на костре, как еретиков. Понимаете?

На Даугава мои слова не произвели должного впечатления. Он отмахнулся от них и покачал головой.

— Из-за какой-то газетенки? Шутишь? Тут бойня и без того намечается. Еще б только выбрать правильную сторону…

От расчетливого цинизма воеводы мне стало не по себе, но я сдержался и не вспылил, заставив себя говорить с холодной ухмылкой.

— Правильную? Тогда вспомните, что случилось с Асадом. Мятежники там тоже думали, что приняли правильную сторону. И где они теперь? Их пепел развеян по ветру, а город сожжен. Хотите повторить их участь?

— Ты мне угрожаешь?

— Нет, не угрожаю, а ставлю перед фактом. Или вы со мной и помогаете, или все ваше семейство окончит свои дни на костре. И заметьте, мне придется гореть рядом с вами. Хотя вряд ли вам от этого будет легче. Подумайте о своих сестрах, о племянницах и племянниках…

Воевода со всей дури стукнул кулаком по столу.

— Вы что с ней, сговорились?!?

— Хриз вам тоже чем-то подобным угрожала? — прищурился я. — Что именно она говорила? Вспоминайте. Это очень важно. Ее надо остановить, пока не стало слишком поздно.

— Велела убираться из города вместе со всем семейством. Заявила, что намерена возглавить.

— Что возглавить? — нахмурился я.

— Имперцев, — хмыкнул Даугав и дернул себя за бороду. — И ведь возглавит же!.. Больная на всю голову, лиса бешеная, но ведь возглавит же!

— Какого демона она творит! Что еще? Она еще что-нибудь говорила?

— Да. Просила тебе передать.

— Что передать? Хватит тянуть кота за хвост!

— Велела тебе тоже убираться из города. А еще… Юлька-морячка ждет тебя в Керекеше. В божевильне. Сказала, что ты поймешь.

— Отказал? — спросил офицер Матий.

Он ждал меня подле экипажа, расхаживая и нервно пыхтя самокруткой.

— Нет, — отмахнулся я от дыма и сел в экипаж.

— А чего тогда лицо такое? Кыс, не дури! — сыскарь ввалился следом и больно ткнул меня локтем в бок. — Говори уже. Что тебе сказал воевода?

Сообщение Даугава выбило меня из седла. Нет, я понимал, что это очередная уловка безумицы, чтобы выдворить меня из города, но… Но вдруг правда? Вдруг Хриз и в самом деле отправила княжну в сумасшедший дом?.. Я тщетно гнал от себя страшные картины, в которых связанная Юля с безумным взглядом бродит по палате и ждет помощи…

— Мне надо срочно… — я задумался, — срочно отправить письмо. В столицу.

Офицер помрачнел и покачал головой. Сердце больно сжалось.

— Ну у вас же должны быть предусмотрены запасные каналы связи? — с надеждой спросил я сыскаря. — Голубиная почта? Гонцы? Что-нибудь? Ну!

— Ты думаешь, имперцы совсем идиоты? — глухо ответил он и отвернулся, глядя в окно. — Первым делом арестовали наших гонцов, почтовые службы не работают, а голубятня… эх… Говорю же, мы здесь, как слепые котята в мешке. Ждем, когда нас топить будут. Но лапками еще поработаем и коготки покажем, да, Кыс?

Привычная бодрость в голосе Матия звучала фальшивой нотой.

— Да, — кивнул я и похлопал офицера по плечу. — Сдаваться никто не собирается. Что-нибудь придумаем.

— А что тебе ответил воевода?

— Он поможет. Его зять Альбертини даст нам ключи от мастерской. Кстати, офицер, вы когда-нибудь работали с печатным прессом? Нет? Не беда. Все когда-нибудь случается в первый раз. Научитесь.

Глаза слипались от усталости, а руки были готовы отвалиться. На пару с офицером и Нишкой, чувствуя себя героями-подпольщиками, мы смазывали чернилами пресс-подушки, потом наносили их на печатную заготовку, следом закрепляли листы бумаги, плотно прижимая его к трафарету, и крутили рычажный механизм, опуская тяжелый пресс. А потом повторяли это снова и снова… Под утро, когда стопка листовок была готова, я опустился на лавку, передохнуть всего на несколько минут… и отрубился. Проснулся только под вечер, заботливо укрытый и со свернутым сюртуком вместо подушки под головой.

— Почему вы меня не разбудили? — возмутился я.

Нишка подсунула мне под нос миску с какой-то малоаппетитной похлебкой.

— Ешь давай. Ночью отправимся разбрасывать листовки.

Офицер хмыкнул и подмигнул мне. Слава богу, что эти двое хотя бы перестали собачиться между собой.

— Мы не будем заниматься этим сами, — ответил я, жадно уплетая жидкую бурду. — Это слишком рискованно. И кстати, у меня появилась идея, как послать весточку в столицу.

— А я что говорил? — торжествующе сказал офицер, обращаясь к Нишке. — Утро вечера мудренее, а ты… буди да буди!

— Пфф… — фыркнула инквизитор. — Сейчас вообще-то как раз вечер!

Кажется, зря я решил, что эти двое поладили друг с другом…

Когда есть деньги, многое решается легко, даже такое непростое дело, как организация подпольного движения. Первым делом, я договорился с Альбертини, посулив ему хорошую мзду, и той же ночью мы вывезли печатный пресс из мастерской, временно укрыв его на заброшенной скотобойне. Офицер также получил на руки достаточную сумму золотом, чтобы нанять людей для распространения листовок и ведения подрывной деятельности. Нишку я послал в монастырь святого Августина, надеясь, что имперцы не посмели осквернить звонницу, рядом с которой была скрыта голубятня сизых монахов — самых быстрых голубей княжества. Желание инквизитора укрыться в монастыре не должно вызвать подозрений у самозванных властей, а на случай обыска два письма были надежно спрятаны на груди девушки. Одно послание я адресовал главе Ордена Пяти, отцу Павлу. В нем я излагал, как можно предотвратить дальнейшую утечку запретных знаний, и настаивал на содействии с распространением фальшивых листовок. А второе письмо было для Эмиля. Я написал ему, что княжна Юлия жива, но просил никому об этом не рассказывать до выяснения всех обстоятельств, а также умолял немедля отправляться в Керекеш и обыскать все божевильни.

Заняв делом соратников… или уже соучастников?.. сам я отправился в орден когниматов, тревожась об отце Васуарии и сохранности своих финансов, без которых все могло бы сильно усложниться. Казначей сидел в кресле, слепо уставившись в окно; он даже не заметил, как я вошел.

— Вам нехорошо?

Он вздрогнул, схватившись за сердце, и повернулся ко мне. Я ужаснулся. Отец Васуарий постарел лет на двадцать, превратившись в дряхлого старика. Имперские ублюдки, до чего они довели беднягу…

— Выпейте воды, — подвинул я к нему стакан и подошел к окну, широко распахивая его и впуская свежий воздух. В комнате было очень жарко, и стоял удушливо терпкий цветочный аромат.

Но казначей повел себя странно. Он взял стакан, подержал его в руке, словно взвешивая, а потом вдруг вывернул воду прямо на стол, следя за разбегающимися ручьями.

— Как думаете, фрон Тиффано, сколько золота было на затонувшем корабле проклятой воягини Хризолит?

Теперь уже вздрогнул я.

— А почему вы об этом заговорили?..

И задохнулся от нестерпимо приторного и такого знакомого лавандового аромата. Страшная догадка пронзила меня. Та посетительница в вуали, с которой я разминулся в коридоре!.. Это ее запах! Это она! Хриз!.. Я бросился к двери, а старик продолжал зачаровано бормотать:

— В архивах значилась сумасшедшая сумма… хватит купить все княжество… и еще на пару мелких вояжеств останется…

Я вылетел в коридор. Никого! Скатился с лестницы и выбежал на улицу. Черный плащ мелькнул вдалеке и исчез за поворотом. Никогда в жизни я так быстро не бегал, но все равно не успел… Задыхаясь от острой рези в боку, я согнулся пополам, уперев руки в колени и хватая воздух ртом. Передо мной был пустынный переулок. Безумица исчезла.

— ХРИЗ!!! — позвал я в отчаянии, но ответом мне был ветер, кружащий опавший яблоневый цвет и злосчастные листовки по мостовой.

Я угрожающе навис над казначеем и процедил:

— Хочу напомнить, что я — ваш самый крупный вкладчик. Если я потребую выдачи всего своего состояния, то винденское отделение ордена разорится!..

— Я не вправе разглашать сведения о других вкладчиках…

— О других вкладчиках?!? У этой мерзавки уже и деньги появились, чтобы их вкладывать куда-то? Не врите мне! Она преступница! Да она сумасшедшая, в конце концов! Почему вы ее защищаете? Говорите, где она скрывается! Что она от вас хотела?

— Фрон Тиффано, — тихо, но твердо заявил казначей, — вояжна Ланстикун…

— Что? — оторопел я. — Как вы ее назвали?

— … официально подала прошение о пересмотре судебного решения церковного суда за номером 1467 от 940 года…

— Это тот приговор, в котором ее признали колдуньей?!?

— … и просила орден представлять ее интересы. И хотя наш орден…

— Чего она добивается?

— … хотя наш орден всегда свято придерживался нейтралитета в любых…

— Вот и держитесь его дальше! Не лезьте!

— … в любых внутрицерковных и государственных конфликтах, однако…

— Однако?!? Вы собираетесь… Оспорить тот приговор?!?

— … помня о равной милости Единого для всех своих заблудших детей, мы не можем отказать светлой вояжне в этой просьбе…

— Светлой вояжне?!? Да она больная на всю голову! Побойтесь бога! Кому вы поверили!

— … тем более, что на судебном процессе и при вынесении приговора сама обвиняемая не присутствовала, а следовательно, не могла себя защитить…

— Господи! Очнитесь! — стукнул я кулаком по столу. — Она же проклятая Шестая!

Казначей наконец осекся и удивленно взглянул на меня, после стащил с носа очки и стал протирать стекла дрожащей рукой.

— Вы знали? — заподозрил я. — Знали!

Он кивнул, не прерывая своего занятия.

— Ее надо остановить! Пока еще не слишком поздно. Она напечатала текст Завета в газете! Понимаете, что случится дальше?

Старик вздохнул и опять кивнул.

— Прекрасно понимаю, но боюсь, фрон Тиффано, что уже поздно. Невозможно остановить бурю. Остается лишь плыть вместе с ней и пытаться не разбиться о скалы. Собственно, этим орден когниматов и собирается заняться. Простите, меня ждут дела. Я могу вам еще чем-нибудь помочь?

Такого удара я не ожидал. Чтобы церковный орден принял сторону сумасшедшей еретички и преступницы?.. Такое мне и в самом страшном кошмаре не могло привидеться. Разозленный, я потребовал у отца Васуария выдать мне пять тысяч золотом наличными и доставить их под охраной в замок. Старик тяжело вздохнул, но согласился — деваться ему было некуда. Я рассчитывал на помощь ордена в организации подпольной типографии, но теперь становилось ясно, что придется выкручиваться самому.

Как поймать Хриз? И что она задумала? Она заявила о себе в открытую, а это было очень тревожным знаком. Как ей удалось переманить на свою сторону орден когниматов? Невольно вспомнились слова казначея про проклятое золото, корабль с которым затонул недалеко от берегов княжества более ста лет назад… А что, если Хриз нашла наследие своей проклятой прапрапрабабки? Да ну нет! Когда бы она успела? А если раньше? Ведь казначей назвал ее вкладчицей… А какая разница, собственно говоря? Раз вкладчица, значит однажды, рано или поздно, она вновь заявится в обитель. Поэтому надо просто приготовить надежный капкан, способный остановить бешеную лису…

— Что она?!? — уставился я на офицера, чувствуя, что сам уже схожу с ума.

— Заявилась в магистрат. Объявила себя невестой Франца-Иосифа. Остановилась в доме бургомистра. В городе ширится паника. Слухи один другого краше. В доме поверенного стена заплакала кровавыми слезами, кто-то видел ожившего пекаря, зверски убитого в прошлом году, где-то украли младенца и принесли в жертву на руинах разрушенного собора… А еще, Кыс, ты только подумай, говорят, что воронья стало немеряно, что небо потемнело от птичьих стай… Титька тараканья, да я за всю жизнь столько подобной чуши не слыхивал!..

— Мне это все не нравится… — пробормотал я и провел ладонью по лицу, смахивая паутину лжи и прикрывая глаза.

— Но раздачу листовок я организовал…

— Офицер, помолчите немного. Мне надо очистить разум и подумать.

— Молчу-молчу. Пойду что-нибудь куховарить. Рыбки немного достал. И еще…

— Идите уже!.. — процедил я.

Но подумать мне не дали. Спустя полчаса в комнату ворвалась Нишка. Вопреки приказу, она вернулась в город с важными новостями, потратив на дорогу всю ночь. Я просил девушку только отослать письмо и остаться в монастыре, чтобы обеспечить поддержку нашему сопротивлению среди церковников, но известия были столь ужасны, что…

— … во всех крупных городах. Никто не знает, что делать. Святой Престол объявил чрезвычайное положение и мобилизовал папскую гвардию…

— О нет!.. — простонал я. — Только не это…

— А Орден Пяти разослал циркуляры о немедленном изъятии всех экземпляров газет…

— Подождите! — вскинулся я. — И в Зевастале тоже? Там тоже напечатали?!? Куда они смотрели?!?

Нишка устало кивнула и встала.

— Но похоже, что никто толком не знает, что делать. Пойду умоюсь с дороги. Мне матушка Ульрика с собой меда дала, майский сбор. Пахнет так, что едва слюной не захлебнулась, пока везла.

Она достала из заплечной сумки и выставила на стол маленький бочонок. Я смотрел на застывшую янтарную слезу на его ободке и не видел ее, не чувствовал запаха, не слышал шагов и слов Нишки. Пустота. Мир рухнул. Война. Теперь ее не избежать. Хриз, что же ты натворила?..

— Кыс, а Кыс? Ну поешь, а? — офицер подсунул мне под нос давно остывшую рыбную похлебку. — Ну не пугай ты нас так, титька тараканья!

— Слышь, а может его водой холодной облить? — шепотом предложила Нишка. — Нас так в монастыре закаляли, сразу вся дурь из головы…

— Дура, да?

— Сам такой. Видишь, не в себе он!

— Вижу… Кыс, ну что ты как маленький? Ну не выйдет твоя поганка бледная замуж за Франца-Иосифа!.. Ну кто ей даст! Мы ее поймаем и тебе отдадим…

— Какое тебе? Под суд надо!.. — заикнулась было Нишка, но получила пинок от сыскаря.

— Да, именно, под товарищеский суд. Кыс, ну хорош пялиться в пустоту!..

— Суд… когниматы… — отмер я, осененный еще одной догадкой. — Суд, на котором ее признают невиновной и восстановят в правах. Вояжна Ланстикун… У вояга Густава были наследники? Нет? У него жена и сын погибли! А Юля? Ее марионетка? Ну конечно! Вот почему она упекла ее в божевильню! Дождалась брака и похитила! А сейчас она заявит права на северные земли!.. Она ведь племянница Густава!

Нишка обеспокоенно пощупала мой лоб, но я отмахнулся от нее и вскочил на ноги, глядя в беспросветную ночь за окном.

— Да… а брак с самоназванным императором Гарлегии откроет ей двери дальше… на юг и восток… Возглавить она собралась? Но для этого ей надо убрать с дороги Орден Пяти… И поэтому она решила развязать войну?!? Вот дрянь!

Я стукнул кулаком по стене и бухнулся лбом в стекло. Офицер крепко взял меня за плечо и силой отвел обратно к столу.

— Ешь! — всучил он мне ложку, а после погладил по голове. — Ёжик ты наш шишканутый, война войной, а обед по расписанию. Ешь!

На меня напала кипучая жажда деятельности. Была ночь за окном, но сон исчез. Я вышагивал по узкой комнате, строил один план за другим, обсуждал его вслух, браковал и тут же придумывал с десяток новых. Под утро пришлось признать, что самый первый мой план был единственно возможным. Найти Хриз, скрутить и заточить в замке, а только потом уже пытаться разгрести все то, что она натворила. Поэтому офицера я послал за подмогой в Соляной замок, наказав ему вернуться с пятеркой бойцов, а Нишке пришлось отправиться в тыл врага на разведку.

— Обратитесь к отцу Васуарию за помощью, — давал я указания девушке. — Соврете, что от матушки Ульрики. Расскажете про положение дел, сгустив краски. Попросите у него содействия в уничтожении листовок. Он должен клюнуть.

— На что клюнуть? — недоумевала Нишка.

— Казначей хочет устроить показное судилище, на котором он сможет оправдать вояжну Ланстикун. Но чтобы оно имело силу, нужно обеспечить присутствие стороны обвинения… Нужен инквизитор. Да… Но лучше не просто инквизитор, а продажный инквизитор!.. Госпожа Чорек… — меня осенила еще одна гениальная идея, — вам придется продать честь. Задорого продать. Вы умеете торговаться?

— Че?!?

А ранним утром следующего дня все опять поменялось. Город лихорадило. Ночью взорвали Крафградскую крепость.

Новости были настолько противоречивы, что я не знал, чему верить, поэтому решил получить сведения из первых рук. Разыскать ротного Хоффмана не составило труда. Пара золотых караульному возле имперских казарм решила вопрос, и через два часа мы с ротным сидели в полупустой кофейне «Золотая роза». Мой осведомитель выглядел плохо, каким-то потрепанным и измученным. Он жадно накинулся на дармовое угощение, а я не торопил его, раздумывая, как бы половчее узнать о произошедшем. Но ротный сам заговорил, торопливо проглотив последнюю плюшку.

— Ночью кое-что случилось в Крафградской крепости. В небе видели светящегося демона, который изрыгал пламя. А потом взорвался… — он замолчал и уставился на меня.

Я понимающе кивнул ему и положил на стол мешочек с золотом. Он ловко сгреб его и допил кофе.

— Так что там взорвалось? — поторопил я ротного.

— Сначала взорвался мост. Поднялась тревога. Через полчаса прогремел еще один взрыв, рядом с тюремными казематами. А потом еще один…

Я потер лоб ладонью и задумался.

— В небе? Демон? Интересно. А тюрьма? Кто там содержался?

Ротный колебался, и я добавил:

— Вы же понимаете, фрон Хоффман, что появление демона — это безумное колдовство? Справиться с ним оружием невозможно. А я могу помочь… если заплатят.

— Ну почему невозможно? Когда дали залп в демона, то он погас и упал.

— И? Что вы нашли?

— Ничего. Должно быть, он свалился в воду.

— А если нет? Если демона подбили, то кто же тогда устроил следующие взрывы?

Конечно, я знал ответ, только гадал, зачем это понадобилось Хриз, и как она это устроила. Ротный пожал плечами и вздохнул.

— Может, вы и правы, фрон Тиффано, потому что тот сумасшедший часовщик испарился прямо из-под носа тюремщиков…

Я похолодел и стиснул в пальцах чашку с недопитым кофе. Зачем безумице понадобился Гральфильхе? Или это не ее рук дело?

— Значит, часовщика держали в крепости?

Ротный кивнул и сгорбился.

— Все думают, что это он вызвал демона, чтобы взорвать имперский хронометр и сбежать. Или то была та… Шестая.

Чашка у меня в руках хрустнула осколками.

— Вот зараза!.. — выругался я, обжегшись кофе, и потянулся за салфеткой. — Да, фрон Хоффман, вы смогли меня удивить. Неужели вы верите в эти глупости насчет Шестой?

Он поднял на меня тусклый взгляд.

— Верю. Я сам ее видел.

— Где?!?

— Во сне…

Винденцы очень любили балы, а балы-маскарады особенно. Даже самые бедные горожане потрудились прикрепить к одежде замызганные карты и нашить масть, чтобы создать праздничное настроение. Горожане побогаче смело облачались в карточных королей и дам, пузатые и степенные выбирали себе наряд туза. Офицер оглядел меня с ног до головы и скривился.

— Ну ты и шут…

— Вы тоже красотой не блещете, — парировал я.

Шутовской колпак, сшитый на скорую руку, получился на редкость неудобным и большим, постоянно сползая со лба и закрывая обзор. Но красно-черная маска, переделанная из старой маски тюльпана, полностью скрывала лицо, и это было самым важным, все остальное можно и потерпеть. Офицеру же вообще пришлось одеться в… даму треф. В дело пошла старая инквизиторская мантия госпожи Чорек, которая едва доставала сыскарю до колен, поэтому пришлось подшивать к подолу оборки из газет. Получилось на редкость безобразно, но обмотанный вокруг головы черный шарф скрывал приметную рыжую шевелюру офицера, делая его совершенно неузнаваемым.

— Вот-вот, твоя поганка со смеху уписается, когда нас увидит, — мрачно согласился Матий.

Я ничего не ответил, вступая в плотный людской поток, который двигался по направлению парка Прастервице. Душный майский вечер был упоен ароматами цветения акации и наполнен стрекотом цикад и отдаленными звуками музыки. Было еще довольно светло, но в парке уже зажглись фонари, чьи огни плавали среди цветущих яблоневых деревьев. Винденцы стекались к центральной лужайке, торопясь занять места для зрелищ и отведать дармового хлеба. Но я направлялся совсем в другую сторону…

Нишке удалось узнать, что экипаж с отцом Васуарием тайно прибудет к западным воротам парка. Я намеревался держаться рядом с казначеем, предположив, что где-то поблизости, рано или поздно, объявится и Хриз, возможно, даже приедет вместе с ним. Зная ее нездоровую тягу к театральщине, я не сомневался, что появление безумицы будет обставлено эффектно и не обойдется без сюрпризов. А кому, как ни казначею самого богатого ордена, представлять светлую вояжну перед публикой? По крайней мере, я надеялся, что Хриз еще не успела спеться с имперцами и не появится под руку с генералом. Пятерка бойцов варда уже ждала меня за воротами с готовым экипажем. Переговоры вести я не собирался, поэтому заранее запасся платком, смоченном в вине, чтобы у самозваной невесты не было ни малейшего шанса заморочить мне голову.

По парку вовсю сновали имперцы, похожие на злых красных муравьев, пытающихся обглодать хлебную крошку. Винденцы отчаянно веселились, как будто бы назло всему миру и войнам, раздирающим его… Танцы… музыка… угощение… циркачи… Циркачи?!? Неприятный холодок догадки пополз по спине. А если?.. Да ну нет! Светлая вояжна не опустится до появления из циркового шатра… Хотя какая из нее вояжна?.. А безумная интриганка еще и не на то способна…

Подъехал и остановился у ворот экипаж с золотой бесконечностью на дверце — отличительный знак ордена когниматов. Времени на колебания больше не осталось. Ставки были сделаны… Я затаил дыхание.

Отец Васуарий степенно выбрался из экипажа, и его тут же окружили имперские мордовороты. Старик презрительно выгнул бровь и бросил:

— Сколько чести к моей скромной особе… Право, не ожидал.

— Обыщите экипаж! — скомандовал тощий офицер.

Я отступил в тень кустов и затаился. Если Хриз прибыла с казначеем, то по-тихому справиться с имперцами уже не получится. Впрочем, и на этот случай у меня был заготовлен план. Хитроумный воевода Дюргер научил меня многим военным хитростям и уловкам. Одной из них был дымовой порошок. Пусть только безумица появится, и я подожгу запал. В дыму и неразберихе не составит труда скрыться вместе с мерзавкой…

Имперский мордоворот с трехдневной щетиной вылез из экипажа и доложил:

— Никого, фрон офицер!

— Простите, а кого вы, собственно говоря, ожидали там найти? — холодно осведомился отец Васуарий.

Офицер ничего ему не ответил, кивнув своим солдатам.

— Усилить наблюдение! Рассредоточиться!

Один из имперцев двинулся в мою сторону, явно собираясь нырнуть в кусты. Пришлось срочно изображать подвыпившего гуляку, зашедшего в кустики справить нужду. Мордоворот надавал мне тумаков и выдворил прочь из укрытия. Где же Хриз? Пошатываясь, я поплелся вслед за казначеем. Тот шел не торопясь, а у меня уже начали сдавать нервы. А если все же циркачи? Не выдержав, я обогнал отца Васуария и направился к цирковым шатрам, откуда гремела музыка, и доносился смех.

Выступили жонглеры, на потеху публике подбрасывая карты и распуская веера из игральной колоды… Потом акробаты в пестрых нарядах вскарабкались на сложную конструкцию и соорудили из собственных тел карточный домик… Дрессированный тигр в наряде червового короля послушно прыгал из кольца в кольцо, ревя и лупя хвостом под восторги ротозеев… Пауза затягивалась. Хриз не было. У меня вспотели ладони, жутко чесался взопревший под колпаком лоб. Толстяк-фокусник, папаша Жирарди, предложил погадать на будущее Виндена и вытащил бубновую шестерку из гротескно большой колоды. Я напрягся. Почему на приглашениях была изображена именно бубновая шестерка? Публика тоже почуяла что-то неладное и притихла.

— Шестерка бубен! — провозгласил фокусник и повернул к зрителям карту величиной в собственный рост. — Что сулит она? Удачу? Или бедствия? Войну? Или мир?..

Ночь сгустилась тенями, в которых плясали отблески фонарей. Клубы дыма, глянцевый блеск карты… И жутковатая тишина… А потом по толпе прокатился испуганный шепот… Я похолодел. Призрачная фигура Хриз появилась в дымном тумане. Невероятно огромная… она была видна во всех деталях даже в самых дальних рядах… Ярко-алое одеяние, распущенные светлые косы, кроваво-багровые губы на бледном лице… И пылающий рубин в руках… «Кровь»!

На сцену выскочил уже знакомый мне офицер и заорал, размахивая оружием:

— Немедленно прекратить! Разойтись! Всем разойтись!

Но его бестолковые взмахи не могли развеять дым… И фигура Шестой продолжала двигаться на застывших в ужасе горожан.

— Льется кровь… — загрохотал нечеловеческий голос. — Демоны сжирают время…

Шестая вытянула рубин на руках, от его нестерпимо блеска заслезились глаза. Я прикрыл их ладонью, лихорадочно соображая. Как мерзавка устроила этот спектакль? Неужели использовала увеличивающий фонарь? В архивах Инквизиции я встречал описание этого способа в некоторых делах по мошенничеству, когда еретики намеренно выдавали себя за демонов и запугивали непосвященных. Простой фонарь, внутри которого линза искривляет и увеличивает изображение на стеклянной пластине, проецируя его на клубы дыма и создавая призраков… Но изображение должно быть нанесено заранее! Обычно оно неподвижно! А здесь фигура Хриз двигалась! Хотя какая разница, как? Главный вопрос — откуда? Откуда льется свет? Я завертел головой, а призрак Шестой продолжал запугивать несчастных горожан и доводить до исступления имперцев, пытающихся разогнать толпу.

— Благословение Искры!..

Я вздрогнул.

— Свадебное приданое светлой вояжны Ланстикун!..

Лучи света, казались, шли из разных источников, но я заметил точку, в которой они пересекались. Дерево! Высоченный дуб! Я нырнул в толпу и отчаянно заработал локтями.

— Свет Искры разгонит тьму безумия!.. Спасет вас!..

Угу, чья бы корова мычала… Тьму безумия она разгонит!.. Лицемерка!.. Вот и дуб! Скрытая в листве вогнутая линза! Я повернул голову и проследил за едва заметным лучом, за дрожащей алой нитью света. Фургон! Голос продолжал грохотать, сотрясая неподвижный воздух.

— Склонитесь или умрите!..

Я ворвался в фургон. Пусто! Только фонарь с колесом, в котором в бесконечном движении бежала крыса, сменяя стеклянные пластинки…

Врезав со злости по фонарю и опрокинув его, я кинулся прочь из фургона. Над парком повисла зловещая тишина. К фургону уже спешили имперцы. Один из них, завидев меня, указал пальцем в мою сторону и что-то крикнул. Только этого мне не хватало! Я бросился обратно в толпу, но она сделалась такой плотной, словно не люди, а каменные изваяния стояли плечом к плечу.

И тут на сцене раздался грохот. Конструкция карточного домика из перекладин и опор стала заваливаться. Жестяные карты опрокидывались и брызгали… кровью. Я застыл вместе со всеми. Было невозможно отвести взгляд от завораживающе жуткого зрелища. Офицер, заломивший руку папаше Жирарди на сцене, тоже замер, забыв о пленнике. И тут одна из шатающихся карт ожила… Фигура пиковой дамы отделилась от карты и сошла на сцену. Я узнал Хриз… В бархатном роскошном платье с высоким королевским воротником-стойкой и черной вуалью на лице… она как будто сменила красную масть на черную. И только брильянтовая диадема на белокурых волосах сияла в кромешной тьме…

На сцену пробрался невозмутимый казначей и церемонно поклонился Хриз.

— Светлая вояжна Ланстикун, орден когниматов рад приветствовать вас в славном го…

— Отставить! — отмер офицер и двинулся к ней, но на сцене мгновенно появились несколько акробатов и задвинули его в сторону.

Хриз склонила голову казначею в ответ и убрала вуаль, открыв мертвенно-бледное лицо. Кровавые губы изогнулись в холодной улыбке.

— Мое почтение славному городу Виндену…

Она произнесла это тихо, но ее голос был слышен даже в задних рядах, где стоял я, невообразимым образом усиливаясь в тишине.

— Я пришла, чтобы остановить надвигающуюся тьму безумия… — продолжила она.

Тем временем, я отчаянно работал локтями, пробираясь ближе. Толпу, словно ножом, взрезал отряд имперцев во главе с генералом Вальцкертом. Мордовороты бесцеремонно теснили и топтали людей. Я не успевал… безнадежно опаздывал… От ужаса заходилось сердце.

— … и подарить Виндену надежду…

Генерал выскочил на сцену, багрово-красный от ярости и брызжущий слюной.

— Вы арестованы! — заорал он под неодобрительный гул толпы. — Самозванка!

— Орден когниматов, — вмешался казначей, — подтверждает, что это светлая вояжна Ланстикун…

— Молчать!

— … и будет представлять ее в суде!

Опять сделалось тихо. Генерал задохнулся от ярости и замахнулся рукой на Хриз, но она не шевелилась, спокойно глядя на него.

— Фрон генерал, — ледяным тоном произнесла она, — вижу, что и вас уже коснулась порча безумия…

К вящему ужасу, под генералом вдруг стал клубиться черный дым, как будто бы позади него выросла призрачная тень. Вальцкерт зашелся в кашле и замахал руками, пытаясь отогнать дым.

— … но на моей стороне Единый, поэтому я смиряюсь…

С этими словами Хриз выставила вперед руки и склонила голову. От звука, с которым защелкнулись наручники на ее запястьях, у меня остановилось сердце. Жуткий кошмар стал явью. Звериный оскал ублюдка из Вырезателей… Колдун схватил Хриз и поволок прочь со сцены.

— НЕТ!!! — взревел я и бросился вперед.

ГЛАВА 3. Хризокола

За плечом генерала возник демон. Теперь я видела его совершенно отчетливо. Извивающийся в воздухе глист с плоской хищной мордой. На ней звериной злобой алели два глаза-отростка. Вместо пасти жадно шевелился водоворот зубов-щетинок, готовый разорвать человека живьем и затянуть его душу в ненасытную бездну. Забытый кошмар, вынырнувший из глубин памяти… Демон, доставшийся мне по наследству от светлого вояга Карла, колдуна и моего мучителя. Тогда я смогла подчинить эту тварь и натравить на хозяина… а потом тьма безумия заполнила и мою душу… Кровавое пиршество в родовом замке, а потом в монастыре… Саму расправу я помнила смутно, словно сквозь густую пелену горячечного бреда… Мой разум тонул во мраке беспамятства, упоенный кровью и местью. Я перешагнула ту черту, что отделяла человека от колдуна, но смогла вернуться обратно, ведь рядом был Антон… напоминание и живой укор, глаза Мари на детском личике… А сейчас? Меня никто и ничто не удержит…

Водоворот зубов раскрылся, из пасти потекла зловонная слюна. Она капала на плечо генералу и дымилась, но он не замечал, лишь надрывно кашлял, поэтому я торопливо добавила:

— … на моей стороне Единый… поэтому я смиряюсь…

Опустив взгляд вниз, чтобы не видеть ожившего кошмара, я выставила вперед руки. На запястьях защелкнулись наручники. Провонявший кровью и дерьмом Вырезатель схватил меня за плечо и поволок прочь. Меня… Светлую вояжну. Будущую императрицу. Шестую!! Меня!!! Сделалось трудно дышать от ледяной ярости. Поднять голову и спустить тварь с поводка. Пусть пирует. Сожрет ублюдка. Растерзает остальных недоделков, жрущих и срущих, жадных до зрелищ и заплывших жиром самодовольства. Пусть они умрут, пусть все умрут. Тогда наступит покой. И я наконец останусь одна, в темноте и тишине. Забвение такое сладкое… но холодное. Меня передернуло от озноба и отвращения.

В толпе возникло нездоровое оживление. Какой-то шут гороховый в несуразно большом колпаке пробирался вперед, размахивая руками и крича.

Человеческое море заволновалось и грозило разбушеваться. Людишки такие забавные. Нет. Пока нет. Пусть живут. Без них скучно и холодно, не с кем играть. Имперцы плотнее сомкнули кольцо вокруг меня, окружив трогательной заботой от поднимающейся паники. Я склонила голову еще ниже, скрывая улыбку. Ну в самом деле, разве интересно играть, просто сметя все карты со стола?.. Будем передергивать по одной и растягивать удовольствие, убивать и смаковать агонию жертв. Свалка в толпе докатилась до прохода, в ход пошли дубинки. Потом прогремел выстрел аркебузы. Началась паника. Меня грубо запихнули в экипаж и захлопнули дверцу.

— В крепость ее! — истерично взвизгнул генерал. — Арестовать здесь всех! За пособничество!

— Но тут же почти весь Винден… — осмелился кто-то возразить самодуру.

— Молчать!!! Выполнять! Быстро!

Тихий плеск волн за бортом усыплял, и даже раздражающее покачивание лодки не мешало мне дремать, одновременно обдумывая положение дел. Бурлящий азарт игры, который держал меня на ногах всю неделю без сна, наконец исчез, уступив место вялому ожиданию хода противника. Решение генерала арестовать Шестую прилюдно, вопреки здравому смыслу и очевидному конфликту с орденом когниматом, было неожиданным. Все шло не так, как планировалось. Самодуристый боров. Нет, в моем раскладе ему определенно не место. Мысленно я еще раз перетасовала свою колоду, прикидывая, чем побить карту генерала. Козырь повара, пожалуй, стоило бы придержать на конец игры. Ёжик? Неплох, но мелковат тягаться с Вальцкертом. Воевода? Тяжело будет вытащить его карту из колоды, сидя под замком в крепости. Еще можно было разыграть партию Шарлотты. Нет ничего страшнее матери, мстящей за сына. Но Сигизмунд… Его карта мне тоже нужна. Слишком нужна. Был еще Гогенфельзен… но ему придется занять место генерала. Бермейер? Туповат. Опять все самой делать… Я неохотно приоткрыла глаза и пошевелила онемевшими пальцами. Холод наручников сковал запястья болью, но ощущение перстня с потайным жалом успокаивало.

Маслянистые очертания крепости возникли из ночной тьмы, дрожа в неверном отблеске факелов. Меня вздернули на ноги и столкнули прямо в воду. Я упала на колени, на секунду ужаснувшись, что утону, но было неглубоко. Потом мне накинули мешок на голову и потащили. Запоздалая предосторожность. Крафградскую крепость я успела выучить, как свои пять пальцев. Хотя возможно, что прятали не крепость от меня, а меня от ее обитателей…

Пыточная… Все эти устрашающие орудия, дыба, раскаленные щипцы, клетка с острыми шипами вовнутрь, арсенал крюков и прочее, прочее, прочее… Забавно. Генерал действительно решил меня этим напугать? Он еще глупее, чем я думала.

— Давай ее сюда! — рявкнул этот жирный боров, судорожно расстегивая на себе тугой воротник. Багровая ткань мундира на плече просвечивала небольшой дырой.

В допросной было жарко от чадящего смрада факелов и жаровни в центре, но тепло я чувствовала кожей, внутри все как будто сплелось в тугой ком и оледенело. Воняло въевшимся в железо страхом и кровью. Один из палачей подтащил меня к стене и приковал к ней. Глухое ворчание теней в углу, сплетение тьмы и ярости, смрадное дыхание голодного демона. Главное, не сорваться и не дать воли этой твари. Иначе здесь все утонет в крови. Я криво улыбнулась подошедшему ближе генералу.

— Фрон генерал, это не тот прием, на который я рассчитывала…

Мерзавец взял раскаленные щипцы и поднес их к моему лицу, скалясь торжествующей ухмылкой.

— Правда? Ваша светлость, боюсь, вам придется довольствовать и этим… теплым… очень теплым приемом!..

Боль… Сильная, почти невыносимая, жгучая… но одновременно такая родная… привычная… Хорошо хоть не в лицо. Плечо запылало, заклейменное раскаленным железом, на глаза против воли навернулись слезы. Я прошипела сквозь зубы:

— Ты, фрон, сдохнешь. Погляди на дырку на своем мундире. На плече.

— Что?

Он не ожидал такой отповеди, потому растерялся и перевел взгляд на свое плечо. Дыра была. Она мне не почудилась. Генерал побледнел и схватился за плечо, запустив палец в дыру. Демон алчно втягивал смердящий страхом воздух за спиной толстяка, а у меня перед глазами постепенно прояснялось. Боль послушно свернулась в глубинах разума. Вальцкерт отшатнулся и оглянулся на палача. Плешивый, с изможденным лицом, тот с готовностью кивнул на дыбу.

— Не утруждайте себя, вашмилость. Вы только велите, мигом язык ей развяжу.

Генерал смахнул пот со лба и стянул с себя мундир, озадаченно разглядывая дыру в ткани. Потом перевел взгляд на меня.

— Она и так все расскажет. Или сдохнет здесь. Ее скоморошные фокусы не помогут.

Я медленно покачала головой. Демон тоже качнул мордой из стороны в сторону, капая зловонной кислотной слюной на каменный пол. Она шипела и испарялась.

— Говори. Говори, где часовщик. Или я… — он опять поднес раскаленные щипцы к моему лицу, — пройдусь вот этим по твоему личику, сука!

— Тогда вам придется объяснять Его Величеству, Францу-Иосифу, почему его невеста идет к алтарю с закрытым лицом…

— Да ты и в самом деле умалишенная!..

— … только от вашего рыла, фрон генерал, останется еще меньше…

Демон обвился вокруг толстяка и заглянул ему в морду, пыхнув смрадом. Генерал отпрянул и закашлялся, выронив щипцы и пытаясь отогнать невидимую угрозу. Кожа на его лице пошла волдырями.

Жрать… кровь… плоть… душу… отпусти… голоден…

Я опять заговорила, заглушая нетерпеливое нашептывание твари.

— Только я знаю, где «Кровь». Только я знаю, где тот единственный часовых дел мастер, способный превратить ее в Искру. Только со мной будет вести дела орден когниматов. Только я, проклятая Шестая…

От пощечины запылал щека.

— Дрянь! Выбирай! Или будешь подыхать в муках, или расскажешь все, и тогда я позволю тебе умереть быстро!..

Демон заворчал, и в глазах потемнело. Генерал ярился, не замечая опасности. Он схватил меня за платье и дернул, разрывая ткань и обнажая грудь. Потом схватился за щипцы и, брызжа слюной, выплюнул:

— Я засуну их тебе во все дырки, сука! Говори!..

— Вашмилость, — обеспокоенно шевельнулся плешивый палач, — позвольте мне. А то еще угробите ее ненароком. В нашем деле тоже умение требуется.

Но генерал ничего не слышал, и грудь обожгло каленым железом. Я выдохнула:

— Ниже.

— Что?!? Да я тебя!..

Платье дернули еще ниже, но ткань поддавалась плохо.

— Ах ты, тварь!..

Сопротивление ткани еще больше взбесило генерала, и он схватил с жаровни мясницкий нож и полоснул меня по животу, вместе с платьем пропарывая кожу. Я слабо улыбнулась, почти не почувствовав боли.

— Ну что же вы, вашмилость, умрет же!.. — засуетился заплечных дел мастер, уже силком отбирая у генерала щипцы и нож. — Окочурится же и тю-тю… Ведь специально же вас злит…

— Фрон генерал!.. — из темноты вынырнул притаившийся там Вырезатель, помогая палачу утихомирить борова. — Давайте подождем…

Он перешел на шепот, обеспокоенно поглядывая в мою сторону. Но слух у меня обострился вместе с остальными чувствами беснующейся твари.

— … магистр… скоро прибудет… просил… оставить… поглядеть…

Палач осторожно срезал остатки платья, намереваясь плеснуть на рану спирта и зашить, но застыл, потрясенно глядя на изуродованный давними шрамами живот.

— Это ж как так?..

Я слабо улыбнулась, глядя в глаза плешивцу.

— Тот мучитель был мастером, а ты… Сможешь? Сможешь повторить его рисунок?.. — спросила я и потеряла сознание.

Боль накатывала волнами. Трещали суставы на дыбе, и голос палача, слегка шепелявый, ввинчивался в сознание, уговаривая:

— Ну сознайся ты им, девонька, сознайся. Чего себя мучишь?.. И мне работы меньше… Сознайся…

Я улыбалась тому, что демон наконец отступил, упоенный моей собственной болью. На палача я не злилась. Работа у него такая. И делал он ее хорошо. Покалечить не пытался, лишь искусно чередовал боль и минуты облегчения, чтобы сломить волю.

— Тебе интересно?.. — шептала я, сорвав голос от крика. — Интересно, кто был тем мастером?.. Тебя-то как звать?

Плешивец вытер пот со лба и закурил самокрутку, пыхнув мне в лицо дымом.

— Ты, девонька, эти разговоры брось. Не на того напала. Меня не разжалобишь.

Он выбрасывал недокуренную самокрутку и опять принимался крутить ручку коловорота, натягивая ремни на дыбе. Боль пополам с криком заполняла все мое существо и вытесняла искру разума. Я теряла сознание…

… и вновь приходила в себя, когда палач окатывал меня холодной водой. Боль возвращалась, усиливаясь, и я продолжала шептать, чтобы удержаться в реальности.

— Хочешь, расскажу, что со мной делал настоящий мастер?.. Как поил расплавленным свинцом?.. Как сажал на кол?.. Как сжигал живьем?.. Тебе интересно?.. Интересно, как я выжила?..

— Ты ври да не завирайся… — опять утирал он пот и присаживался на колоду. — После такого не выживают… Ты сознайся им, сознайся, ну чего упрямишься? А я тебе голову-то отниму, испугаться и почувствовать не успеешь. А уж коли не сознаешься, то тот, коротышка, видела его?.. Вот уж кто лютый зверь, мучить будет так, что мертвым позавидуешь. Что с людьми он творил, так то и мне не по себе делалось… А уж над девками-то особенно изгалялся…

Мой смешок вышел больше похожим на кашель.

— Боится… — выдавила я наконец. — Боится он меня, за шкуру свою боится. Знает, что я его братца порешила, бесится, но страшно ему… Чует демона…

— Какого еще демона?..

— Того, что мне от мастера страданий достался. Вон, в углу свернулся. Только если я ту тварь спущу, никого в крепости не останется…

— Ох и бедовая ты девка… — пробормотал палач и взялся за раскаленные щипцы. — Придется тебя немного…

Распахнулась дверь допросной, принеся глоток свежего воздуха.

— Федосей! Тебя генерал срочно к себе с докладом кличет!

Плешивец вздохнул и покачал головой.

— Вот и что мне ему доложить, а? Ведь запираешься и хуже себе делаешь… — он уронил щипцы обратно на жаровню и пошел к выходу.

— Так тебя Федосеем зовут? — бросила я вслед палачу. — Я запомню. Когда стану императрицей…

Он отмахнулся.

— Блаженная!..

— … когда стану императрицей, то казнить не стану. Хорошие палачи нынче редкость.

Дверь за плешивцем закрылась, а солдат остался. Он подошел ко мне ближе и остановился напротив. Я зло выдохнула:

— Чего уставился? Иди отсюда, пока не застукали. Неси караул.

Ёжик — а это был он — сжал кулаки.

— Это и был твой гениальный план по освобождению моего сына? Попасть в лапы имперцев? Чтобы гнить с ним в соседней камере?!?

— Прекратил истерику и пшел вон, — прошипела я. — Не путайся под ногами.

Ёжик подошел еще ближе.

— Ты хоть знаешь, что Сига завтра должны судить? Почему ты, демон тебя раздери, не вытащила его вместе с часовщиком?!?

Потому что мне в колоду была нужна карта его отца… но вслух я сказала иное:

— Потому что Сигизмунду Рыбальски нужна не только свобода, но и честное имя…

— Ему нужна жизнь!

— Не ори. Все будет… И суд, и честь, и новая жизнь. Город должен знать своих героев.

— Нет, ты посмотри на нее! — взвился он от ярости. — Она еще и ерничает! Ты себя со стороны видела? Полудохлая здесь висишь!..

— Кстати, да… — поморщилась я, не чувствуя рук. — Сними у меня с пальца кольцо. Только осторожно, не касайся камня. Отпросись в увольнительную и отдай перстень любовнице Гогенфельзена. Ты ее видел, зовут Петрой. И передай от меня, только дословно, не перепутай…

Я прикрыла глаза, чувствуя, как шумит в висках. Тварь в углу зашевелилась, разворачиваясь тугими змеиными кольцами. Ее отрава проникала в сознание.

Яд… такой надежный… Крохотная капля на острие иглы… Одно движение, и наступит долгожданное облегчение… Зачем трепыхаться?.. Конец для всех един… Иди к нам… Мы тебя давно ждем… Белая холодная пустота… Небытие… без чувств и боли…

Меня зазнобило. Стуча зубами от холода, я выговорила через силу:

— Передай ей и скажи, что от Рыбальски. Пора ей… стать… женой… генерала… Гогенфельзена… Пусть пошалит с толстяком… Сейчас… или никогда…

— И что это значит? — озадаченно спросил Ёжик. — Как это поможет Сигу?..

— Не твоего ума дела!.. — разозлилась я. — Делай, что велено!..

Он ушел, оставив меня наедине с собственными демонами. И палач как назло куда-то запропастился. В подвале пыточной было так тихо, что я слышала, как потрескивают угли в жаровне. Ощущения бытия исчезали, одно за другим… Обоняние давно пропало, потом отдалились звуки, свет и тень смешались в серое ничто… Последней оставалась боль… но и она уходила… Все меня бросали… Туман заволакивал сознание… Ледяные воды озера смыкались надо мной… Нельзя… надо думать… перебрать колоду… вспомнить карты… проверить, что в отбое…

Ёжик. Сделает все ради сына. Но он всего лишь в солдатах, мелкая сошка. Ему, как беглому каторжнику, обиженному на засудивших его княжеских генералов, и так оказали больше доверия, чем любому другому новобранцу. Мне вообще повезло, что его направили в охрану Крафградской крепости. Придумка с летучим змеем, измазанным светящимся в ночи фосфором, была удачным отвлекающим маневром… Все прошло идеально… Я разыграла эту партию как по нотам, заполучив еще один козырь — часовщика.

Мастер Гральфильхе… но козырная масть может смениться, если разыграть карту часовщика слишком поздно. Сколько времени прошло? Сколько он протянет без еды и воды?.. Почему генерал такой тупой? Почему люди такие идиоты?.. Почему они никогда не действуют так, как я планировала? Почему Единый вечно мухлюет?..

Злость меня немного взбодрила. Я прикусила себе язык, и соленый вкус боли освежил сознание. Гогенфельзен. Теперь я ставила на него. И его ушлую любовницу Петру. Я еще тогда заподозрила, что она не просто так отлучается из дома. Девица подворовывала, таская из особняка Рыбальски дорогие безделушки и сплавляя их скупщику краденого в одном из притонов. Я проследила за ней еще немного и обнаружила того, ради кого она так старалась. Это был уже известный мне смазливый шулерок Шульц. Этот проходимец тянул деньги из всех своих девок, ухитряясь водить их вокруг пальца обещаниями жениться. Что ж… В следующую ночь призрак Рыбальски явился к опоенной дурманом Петре во сне и поведал про соперницу Бэллу. Разумеется, Петра понеслась по указанному адресу, застукала любовничков и закатила им грандиозный скандал. Я постращала дуреху еще пару раз, являясь ей в ночью в темных узких коридорах и мастерски исчезая, пока она окончательно не уверовала в то, что действительно общается с неупокоенным духом убитого Рыбальски, хозяина особняка. Петра была жадной до побрякушек, и я выдала ей, как найти фамильные драгоценности, начертав подсказку куриной кровью на зеркале в ванной комнате. Потом пообещала Петре, что она станет женой полковника Гогенфельзена, если будет меня слушаться и поможет отомстить моему убийце… Это звучало так мелодраматично и слащаво, что у меня самой аж зубы сводило, но приходилось скорбно завывать в ночи под ее окнами, изображая страдания неупокоенной души. А поседевшую прядь Петра благополучно закрасила, всех делов-то…

Мои размышления оборвали на самом интересном месте. Я как раз представляла, как Петра оцарапает генерала подаренным кольцом, как эта жирная сволочь будет мучиться и задыхаться от боли, сгнивая изнутри… Вошел хмурый палач.

— Ну что, девонька, — окинул он меня мутным взором, — говорить будешь?

Я устало покачала головой. Федосей шмыгнул носом и закряхтел, доставая кнут.

— Сечь буду, — буднично сообщил он.

— Секи. А генерал где? Неужели не придет полюбоваться?

— А тебе зрители нужны? Иль выведать что хочешь?

— Хочу, — призналась я. — Скучно мне. И одиноко. Ты секи, секи, только не молчи…

Федосей был мастером кнута. Свистящие удары обрушивались на спину и пробирали до костей, вырывая лоскуты кожи и оставляя кровавое месиво. В глазах темнело, зубы крошились, будучи сцепленными намертво. А потом мучитель выдохся и сел покурить.

— Ты б… курил… меньше…

— Твоя правда, — вздохнул Федосей. — Стар уже… Ну вот что ты упрямишься, а?.. Себе только хуже делаешь, и мне работы задаешь!.. Вот сколько можно над стариком издеваться?..

— А давай… я тебе все скажу…

— Правда? — подскочил он с колоды, уронив самокрутку.

— Взамен и ты… что-нибудь расскажешь…

Он выругался и потянулся за кнутом.

— Обожди, — взмолилась я. — Часовщик… передай генералу… что Гральфильхе долго не протянет… Он заперт… без еды и воды…

Федосей с сомнением прищурился.

— Генерал уехал, — сказал он.

— Куда?

— Слушай, ну кто кого здесь допрашивать будет?

— Так мы ж договорились… — чтобы польстить плешивцу, я страдальчески застонала. — Ох… Ты мне, а я тебе… ох… что-нибудь…

— А я тебе и сказал. Генерал уехал! — многозначительно повторил он. — Если все расскажешь, позову писчего, твои показания запишем, и тю-тю!.. Отмучаешься у меня. Не обману. Давай, говори.

— Вот еще! — возмутилась я. — Ты сам подумай, почему генерал уехал. Натворил дел и сбежал. Боится ведь! А как Франц-Иосиф прибудет…

Мой обостренный слух уловил, как палач шумно сглотнул.

— … как прибудет да узнает, что его невесту кнутами…

— Да какая из тебя невеста!..

— Выгодная! Правду говорю, генерал подписал себе смертный приговор!

— Нет, ты погляди на нее, ну точно умалишенная! — наклонился он поднять валяющийся на полу кнут, но охнул, держась за спину и будучи не в состоянии разогнуться. — Твою ж налево!..

— Спина? — участливо поинтересовалась я. — Федосей, ну что ты упрямишься?.. Я ж проклятая Шестая, меня так просто не убьешь. Знаешь, сколько таких охотников до тебя было?

— Утихни!.. — простонал он, в полусогнутом положении добираясь до лавки. — К городу княжеские войска стянули. И великий князь смерти твоей лютой хочет, убийцу княжны выдать требует. Ты уж выбирай, из чьих рук смерть принять…

— Княжеское войско? — заулыбалась я и, будь не в оковах, радостно бы потерла руки. — Вот как… Какой забавный расклад вырисовывается. А Орден Пяти что же медлит? Непорядок. Эй, ну что ты там расселся?.. Что там еще интересненького произошло? Да не спи!

— Совсем двинутая… — открыл глаза и устало вздохнул Федосей.

Он опять взялся за кнут, но тут дверь допросной с грохотом распахнулась, принеся немного свежего воздуха и… полковника Гогенфельзена собственной персоной. Я нахмурилась. Неужели Ёжик так быстро справился с заданием? Или я просто потеряла счет времени?..

— Отставить! — нервно воскликнул он, видя, что палач замахнулся для удара.

— Приказ генерала… — пробурчал Федосей, но с готовностью опустил руку, выжидающе глядя на полковника.

— Я с ним все решу!.. — полковник шагнул ко мне и позеленел.

Его явно затошнило от вида и запаха крови, но он мужественно подавил рвотный позыв и поднял мою голову за подбородок, уставясь на меня сквозь круглые очечки на носу.

— Ты в самом деле знаешь, где «Кровь»? — спросил он.

Я ему улыбнулась и кивнула. Он почему-то нахмурился, яростно кусая губы. На его лысой макушке блестели капельки пота. Очень хотелось на их месте дорисовать ему корону. Мой король… козырный король. Полковник оглянулся к Федосею.

— Не созналась ведь?

— Нет… — понурился палач. — Но сознается, не таких ломали…

— Нет, не сломаете. Эту не сломаете. Сумасшедшая она. Тут другой подход нужен.

— Какой такой другой? — оскорбился Федосей. — Я ж не пальцем деланный, все подходы знаю, только ж как работать?.. Ведь только давеча в третий раз подавал рапорт, чтоб привезли «ледянку» и «железную деву»! А не везут, денег, видишь ли, нету! А кнут! Вы гляньте! Старье какое, рукоять поистерлась совсем! Коловорот на дыбе вот-вот сломается! И то не моя вина!.. Квартирмейстер опять в довольстве отказал!.. Я уже устал жаловаться!

— Не в тебе дело, — отмахнулся полковник. — Ты по телесным пыткам мастер, а тут нужен тот, кто душу из нее вынет и по крупицам перетряхнет…

Недоброе предчувствие кольнуло в сердце. Воображаемая корона съехала с полковника. Козырь стремительно превращался в лишку. Кажется, зря я на него поставила. Какую еще пакость уготовил мне Единый?

— Вы о чем толкуете? — тоже не понял Федосей.

— Отныне ею будет заниматься душевед. Эй, Хоффман, — окликнул он сопровождающего, — зови сюда этого мозгоправа.

— Он платы вперед требует. Или того… — ротный многозначительно подвигал бровями вверх-вниз.

— Обнаглели все, условия ставят! — зло выдохнул Гогенфельзен и оглянулся на меня. — Господи, она ж страшная, как божий грех…

Он скривился и сплюнул на пол, потом торопливо достал надушенный платок из кармана и поднес ко рту.

— Так поди пойми, что у этих душеведов в башке творится, — пожал плечами Хоффман. — Они все того… малость не в себе… извращенцы. Только вы, фрон полковник, правы. Надо бы ее в божеский вид привести, прежде чем Тиффано показывать, а то передумать может… Кстати, Федька, этот генеральский прихвостень ее хоть не того, не оприходовал?..

— Да кто на нее в здравом уме вообще польстится?.. — поморщился палач.

— Ну и хорошо, а то Тиффано больно волновался… Чистоплюй еще тот…

Я нахмурилась. Тиффано… Имя казалось знакомым. Где-то я его слышала… Но где?..

Недовольно ворчащий себе под нос Федосей вправил суставы, окатил меня несколькими ведрами воды, срезал те лохмотья, в которые превратились рубашка и платье, надел чистое и даже попытался причесать волосы.

— Ишь, удумали, — бормотал он. — У живого человека в мозгах ковыряться. Изверги!..

— И не говори, Федосей, — горячо поддержала я его. — Страшные они люди… Мозги наизнанку выворачивают всем вокруг. Ты бы отговорил полковника от этой затеи, а?

— Испугалась небось? А вот надо было не упрямиться и мне все выкладывать!

— Так а я чего?.. Я ж за тебя да полковника беспокоюсь… за своих будущих подданных. Знавала я одного душеведа столичного… Такие речи сладкие вел, так соловьем разливался, что все, кто его слушали, в него влюблялись и потихоньку превращались… в мужеложцев…

— Бог ты мой Единый! — побледнел палач. — Тьфу на тебя!.. Врешь ведь!

— Слово вояжны даю, что правду говорю. И ты гляди мне, Федосей, — строго покачала я головой, пока он натягивал на меня чистую рубашку. — Если узнаю, что соблазнил тебя душевед окаянный, не пощажу. Велю казнить.

Мне почти удалось внушить испуганному палачу и склонить его на свою сторону, но тут открылась дверь, и вновь появился нетерпеливый полковник Гогенфельзен.

— Готова? — отрывисто спросил он Федосея.

— Да. Только, фрон полковник?.. — замялся палач.

— Что еще?

— А может обойдемся без этого мозгоправа? По старинке оно ж всяко надежней будет.

— Не выдумывай! Я справлялся у профессора Бринвальца. Он лично порекомендовал мне Тиффано как лучшего столичного душеведа!

— Столичного? — опасливо переспросил Федосей.

— Да. Хоффман, зови сюда этого чистоплюя.

Зашедший в пыточную мужчина шумно втянул воздух и уставился на меня, побледнев. Он был темноволосым, широкоплечим, плохо выбритым и каким-то потрепанным, однако довольно привлекательным. Пожалуй, даже красивым. А еще он казался пугающе знакомым. Меня охватил ужас от осознания того, что я забыла и не учла что-то важное. Как же так? Я же помню все свои карты!

— Фрон Тиффано, мне нужен быстрый результат, — сказал полковник. — У вас есть время до утра. Потом вернется генерал. Помните, я рискую, обращаясь к вам за помощью. Если сможете вытащить из нее, где она прячет часовщика, то отдам ее вам, как и уговорено.

Сердце остановилось. Какого демона здесь творится?.. Душевед медленно кивнул, не сводя с меня странного взгляда — смесь отчаяния, гнева и решимости.

— Она у меня все расскажет. Оставьте нас одних.

От его голоса на меня липкой ледяной волной накатил животный страх. Я начала задыхаться.

— Нет! — вырвалось у меня. — Я не хочу! Не хочу!.. Не надо!..

Федосей оглянулся на меня и с сомнением покачал головой, а потом обратился к Гогенфельзену.

— Фрон полковник, разрешите остаться, а? Опыт, так сказать, перенять…

— Я работаю один! — резко отозвался душевед и шагнул ко мне. — Убирайтесь!

Жуткая догадка пронзила меня. Это же он забрал мою память! А теперь отнимал мое дыхание, забирал мои карты, ломал мою игру… разрушал мне жизнь! Могильный холод ворвался внутрь, взметнув и смахнув карты со стола, а затем воды черного озера сомкнулись надо мной. Я потеряла сознание.

Грезя о стольких вещах сразу, обдумывая разные возможности, воображая будущие события, планируя игру от начала и до победного конца, я держала в памяти слишком многое. И теперь все смешалось и казалось мне сном, пришедшим на излете ночи, туманным и расплывчатым. Я перестала доверять памяти, потерялась в ее лабиринтах и лежала, слепо глядя в потолок крепостного лазарета. Демон исчез, оставив меня беззащитной перед душеведом. Рубашка на мне была бесстыдно задрана, от вонючей мази слезились глаза. Заметив, что я очнулась, Тиффано прекратил ее втирать и нажал ладонью мне на грудь.

— Слава Единому, что она пришла в себя! — срывающимся от гнева голосом сказал он в сторону. — Как вы вообще посмели пытать женщину?!? Светлую вояжну?

— Что приказано, то и сделано, — равнодушно ответил Федосей, наблюдая из угла за действиями душеведа.

Я разглядывала красивое лицо Тиффано, пошедшее красными пятнами от гнева, и чувствовала, что слепну. Так бывает, когда очень долго смотришь на пламя или солнце. Все расплывается красными пятнами и темнеет… Но я упрямо продолжала смотреть, мне казалось, еще немного — и я вспомню, кто он такой.

— Оставьте меня с пациенткой наедине!

— Не велено. Да и хочу поглядеть, как вы у нее в голове копаться будете… Когда еще такое доведется увидеть.

— Тогда будете сами докладывать полковнику об отсутствии результата!

Федосей пожал плечами.

— Что поделать…

— А потом и генералу, почему вообще пустили постороннего к пленнице!

Тут палач слегка струхнул, но продолжал стоять на своем.

— Так мое дело маленькое! Не я ж пускал. Что велено, то и…

— Впрочем… Бог с вами, оставайтесь, — разрешил Тиффано. — Хотите рисковать собственным душевным здоровьем, воля ваша. Я ответственности за последствия не несу. Но если заметите за собой странное поведение после сеанса душетерапии, немедленно обращайтесь к душеведу. Надеюсь, успеете.

Федосей побледнел, как мел, и переспросил:

— Какое еще странное поведение?

Тиффано еще сильнее надавил мне на грудь, как будто опасался, что я захочу вскочить и убежать, и ответил:

— Усталость, плаксивость, необъяснимая тревога, доселе не возникавшие пристрастия, бессонница…

— Какие еще пристрастия?!? Ничего такого за мной не водится!

И с этими словами палач попятился к двери и скрылся за ней. Кажется, зря я настращала Федосея… Тиффано повернулся ко мне.

— Какого демона ты творишь, Хриз?

— Почему вы мне тыкаете? — холодно спросила я и попыталась оттолкнуть его руку с груди. — Уберите от меня руки!

— Ах, теперь мы решили изображать гордую вояжну! — непонятно почему взбеленился душевед. — Надрать бы тебе задницу, да жаль убогую! Живо говори, где спрятала часовщика, тогда смогу вытащить тебя отсюда!

Я отвернула голову в сторону и зажмурилась. Меня мутило, а в груди нарастало жжение.

— Не нуждаюсь в вашей помощи. Убирайтесь, — процедила я.

Он тихо выругался, помолчал немного и спросил как-то беспомощно:

— Что же эти нелюди с тобой сделали?.. Больно, да?

А потом склонился ко мне еще ниже и… поцеловал в губы, словно огнем окатил. Я отчаянно забилась, отталкивая его.

— Тише, Хриз, тише… — шептал он, прижимая к себе и лживо утешая, — успокойся. Я что-нибудь придумаю, обещаю. Я не оставлю тебя, слышишь?.. Не бойся…

В груди бушевал пожар, я опять начала задыхаться. А душевед так ладони и не отнял, продолжая испепелять меня огнем.

— Больно!.. — простонала я, не выдержав. — Пусти, сволочь!.. Убери руку!..

На глаза навернулись слезы, в исступлении зашлось сердце. Я подавилась криком, впившись зубами в плечо Тиффано, и забилась в его объятиях, царапаясь.

— Потерпи, я смогу… слышишь? Моя бесконечность защитит тебя… Я смогу тебя вылечить… и спасти… Да не кусайся…

И тут распахнулась дверь.

— Что здесь происходит?

Я из последних сил оттолкнула от себя душеведа и свалилась с кровати, катаясь по полу и бессильно расцарапывая обожженную грудь. Откуда у меня на груди взялась храмовая татуировка бесконечности?!? Почему, демон раздери, я этого не помню?!?

Тяжелая поступь шагов женщины отдавалась в висках. Императрица Вера-Магдалена прошла в комнату, несмотря на предупреждение, что это может быть опасно, и бесстрастно разглядывала меня. За ее спиной в почтительном ожидании застыла свита. Генерал был бледен и зол, полковник Гогенфельзен и вовсе стоял, привалившись спиной к стене, ни жив ни мертв. А вот душевед появлению императрицы почему-то обрадовался. Одетая в мужской дорожный костюм табачного цвета, однако богато расшитый камнями и золотом, Ее Величество носила печать властности на лице, как иные носят шляпку, оттеняя ее то презрением, то редкой благосклонностью. Но сейчас на ее полном лице живыми оставались только голубые глаза, потемневшие от горя до темно-синего цвета.

Я села, подтянув колени, и попыталась подняться на ноги, чтобы быть с императрицей вровень. Не так я планировала с ней встретиться!

— Это та, кто лишил жизни моего сына? — спросила она тихо.

— Да, Ваше Величество, — почтительно ответил ей генерал и выступил вперед.

— Нет, это не так! — неожиданно возразил осмелевший душевед.

Генерала перекосило от гнева, а полковник схватился за сердце и тяжело задышал. Императрица медленно повернулась к Тиффано, вопросительно выгнув темную густую бровь.

— Простите меня, Ваше Величество, что был вынужден вмешаться. Позвольте представиться. Профессор Кысей Тиффано. Душевед, — он поклонился и кивнул на меня. — А это светлая вояжна Хризокола Ланстикун. Она душевнобольная еретичка, однако не убийца. И у меня есть тому доказательства.

Я попыталась возразить, но с ужасом обнаружила, что не могу даже рта открыть, как и встать на ноги. Боль в груди усилилась.

— Арестовать его! — взвизгнул генерал. — Как он здесь вообще оказался? Гогенфельзен! Твоих рук дело?!?

Императрица жестом остановила Вальцкерта и спросила душеведа:

— Доказательства? Я вас слушаю.

— Ваш сын жив, — выдал душевед.

Сделалось очень тихо, и лишь я отчаянно сопела, пытаясь справиться с нежданным параличом. Лицо императрицы помертвело, глаза недобро сузились.

— Вы смеете насмехаться над моим горем?..

— Ваше Величество, только прикажите, и его мигом отправят!.. — тут же вылез генерал.

Тиффано медленно покачал головой.

— Нет, я говорю лишь то, что слышал от своих людей. Позвольте объяснить. С недавних пор я владею Соляным замком, что стоит у подножия Аллавийских гор. В окрестностях моего замка живет небольшая община, человек тридцать. Так вот… Ее обитатели утверждают, что видели императора Фердинанда Второго, раненного и в сопровождении странной компании.

— Ваше Величество! — воскликнул генерал, багровея и обливаясь потом. — Неужели вы верите этому шуту? Он же нагло врет, потешаясь над горем всей империи!

Шут?.. А что?.. Может, он и есть неучтенная карта шута в моей колоде? Да демон раздери! Почему я не чувствую ног? Неужели палач перестарался с кнутом и перебил мне хребет?

— Какой мне смысл врать? — спокойно возразил душевед. — Вместе с императором были люди в имперских мундирах. Они ворвались в селение, потребовали припасов и знахарку для раненого. Возглавлял их какой-то толстяк в очках, который назвался Цукеркандлем. Кстати, я уже сообщал об этом ротному Хоффману. Он может подтвердить мои слова.

И душевед кивнул на ротного. Тот побледнел и тяжело сглотнул. Его взгляд заметался между злющим генералом и грозно насупившейся императрицей.

— Это правда? — спросила Вера-Магдалена. — Немедленно отвечайте!

— Я… не знаю… — промямлил ротный. — То есть… да… фрон Тиффано и в самом деле что-то такое говорил… но я… мои люди…

— Ваше Величество, — опять вмешался генерал, — было проведено расследование и установлено, что это самозванцы! Беглые дезертиры!

— Плохо же вы выполнили свою работу, фрон генерал, — в голосе душеведа прозвучали брезгливые нотки. — С мельником та странная компания рассчиталась вот этим кольцом. Согласитесь, необычный трофей для дезертиров?

С этими словами Тиффано полез в карман и вытащил кольцо-печатку с императорским гербом. Какого демона вообще происходит? Я не успевала за событиями и чувствовала себя так, словно мой карточный домик, тщательно выстроенный и продуманный, зашатался и стал заваливаться.

— Откуда оно у вас? — потрясенно выдохнула императрица, сжимая в кулаке кольцо сына.

Душевед деланно равнодушно пожал плечами:

— А что было делать мельнику с такой дорогой вещью? Вот он и пришел в замок обменять перстень на лошадь из моих конюшен…

Вера-Магдалена развернулась к генералу и грозно спросила:

— Это так вы проводили расследование, фрон генерал? Вы уверили меня, что мой сын мертв! Сказали, что нашли убийцу!.. что она призналась! Извольте объясниться!

— Эмм… — толстый боров лихорадочно вытер пот со лба. — Она действительно призналась!

Я не могла говорить, но у меня хватило сил яростно замычать и отрицательно замотать головой. Правда, в мою сторону все равно никто не смотрел. Императрица повернулась к Федосею. Палач представлял собой странную смесь спокойствия и любопытства. Он поклонился Вере-Магдалене и степенно ответил:

— Наше дело маленькое, Ваше Величество, что приказано, то и делаем. А приказано нам было пытать у нее… — он кивнул на меня, — куда она, значится, дела украденного часовщика. А про императора спрашивать ничего велено не было, врать не стану.

— Какого еще часовщика? — изумилась императрица. — При чем здесь какой-то часовщик!

— Так тот безумный мастер Гральфильхе, что у нас тут в казематах сидел, а потом его выкрали, значится, прямо из-под носа караула…

— Ваше Величество, — опять юлой завился генерал, — она еще раньше, до этого, во всем призналась при свидетелях в игорном доме, бахвалилась, что великая колдунья, Шестая!.. Собор сожгла!.. На крепость напала!

— Довольно! — влез душевед. — Ваше Величество, я вас умоляю, посмотрите на нее! Ну какая из нее убийца? Какая поджигательница? Какая Шестая? Она же больная измученная женщина! Ей нужно лечение!

Я протестующе замотала головой и даже ухитрилась открыть рот, выдавив почти связно:

— Я… бу… ща… им… ри…

Но это никого не впечатлило. Генерал продолжал упрямо гнуть свою линию:

— Ваше Величество, но зачем же императору Фердинанду Второму скрываться в горах? Какой в этом смысл? Раненому! Бежать из города! Это все шито белыми нитками! Тиффано с убийцей в сговоре, вот откуда у него кольцо!

И Вальцкерт театральным жестом указал на душеведа. Однако тот не смутился и опять пожал плечами.

— Ваше Величество, я могу только предполагать, что двигало вашим сыном и его людьми… Возможно, они опасались… — Тиффано сделал многозначительную паузу, — опасались предательства в своем окружении?..

— Ваше Величество!.. — взвизгнул генерал. — Я не позволю!..

— Однако мне тут подумалось вот что… — оборвал его душевед. — Я не припомню, чтобы состоялись похороны Его Величества. Траур объявили, а вот похороны?.. Его тело было обнаружено? Это бы безусловно разрешило все сомнения…

Я скрипнула зубами, разделяя чувства генерала, который правда злился по другому поводу. Но объект нашей ненависти был один. Клятый душевед! Это он! Это он пришпилил меня к стене пылающим в груди символом, словно бабочку. Ни слова вымолвить, ни руками-ногами пошевелить! Он колдун? Или… От ужаса потемнело в глазах. А вдруг его нет?!? Вдруг он лишь моя мара? А если остальных я тоже выдумала?… А если и мира-то давно уже нет?!?

— Он же издевается над вами, Ваше Величество! — топнул ногой толстяк. — Тело Фердинанда Второго было настолько страшно изуродовано, что о похоронной процессии и речи…

— Довольно! — резко оборвала его императрица и неожиданно опять повернулась к палачу. — Милый мой Федосей…

От удивления я забыла дышать. Милый? Вот уж точно бред! Или?..

— … я хочу услышать, что ты думаешь обо всем.

Палач нисколько не удивился такому странному обращению, просто кивнул, приняв его как должное, и также степенно отвечал:

— Скажу о ней так, — он кивнул в мою сторону. — Шальная и больная всю голову девка. Убить могла бы, в том у меня сомнений нет. Да вот убила ли?.. Про то не ведаю. Двое суток над ней бился, а признания вырвать не смог. Но душеведа она испугалась. Меня она, значится, не убоялась, а его испугалась! В обморок упала!

В голосе Федосея отчетливо слышались ревнивые нотки.

— Сейчас при нем, поглядите только, молчит, как рыба об лед, а под пытками рот у нее не затыкался, всякий бред так и несла. Императрицей грозилась сделаться и всех тут казнить. Шестой себя называла…

— Это неправда! Она ж больная, ну кому вы верите!.. — опять вылез душевед.

Федосей отмахнулся от него.

— А я разве спорю?.. Больная. Только про часовщика и Искру она не отрицала. Бахвалилась перед генералом, и сдается мне, что побаивается он ее…

— Это бред! Ваше Величество, почему я должен терпеть наговоры от всяких бездарей!.. — генерал осекся под строгим взглядом императрицы.

— Да и я, признаться, сам ее опасаться стал… — покачал головой палач. — Ведь такие шрамы на ней, что и понять не могу, как в живых осталась?.. А вот его завидев… — Федосей кивнул в сторону Тиффано, — побелела, как полотно, и такой ужас в глазах… что и мне не по себе сделалось… Нет, Ваше Величество, не в сговоре они, голову на усечение даю.

— Как вы вообще могли пытать светлую вояжну! — запальчиво воскликнул душевед, сжимая кулаки.

— Вояжну… — задумчиво протянула императрица и вновь удостоила меня вниманием. — Встаньте, светлая вояжна Ланстикун. Если это действительно вы…

Из груди нехотя вытащили кол. Я встала на ноги, лихорадочно обдумывая, что сказать. Сомнений больше не осталось. Душевед управлял мною, словно марионеткой, дергая за ниточки или же сжимая их в кулаке так, что не продохнешь.

— Вы убили моего сына?

Я медленно покачала головой.

— Однако многое указывает на это…

— Ваше Величество, — произнесла я тихо, и собственный голос показался мне чужим, — у меня не было причин убивать Фердинанда Второго хотя бы потому, что ваш сын был бы намного приятственней для меня в виде супруга… Политический союз Северных земель и Гарлегии мог бы скрепить…

Горло перехватило, и голос пропал. Императрица подождала немного, потом печально улыбнулась и повернулась к палачу.

— Ты как всегда прав, Федосей. Отчаянная безумица…

Ноги опять не держали. Я сползла по стене на пол, протестующе замотала головой и замычала. Душевед поторопился влезть:

— Ваше Величество, прошу вас, отдайте мне эту несчастную…

Я стала неистово биться головой об стенку и мычать, словно корова, которую ведут на убой.

— Ей нужна моя помощь, пока не стало еще хуже… — лживо беспокоился он.

— Почему она вас так боится? — спросила императрица.

Мерзавец пожал плечами.

— Видите ли, такова странная особенность безумия. Сумасшедший напрочь отрицает собственное болезненное состояние, и любой, кто указывает ему на тревожные симптомы, страшит несчастного, поскольку тем самым грозит целостности его мировосприятия…

Сволочь!.. Убью гниду!.. Раздавлю!.. Зачем я отдала кольцо с отравленной иглой?!? Зубами загрызу!..

— Ваше Величество, она не убивала вашего сына. Вы же слышали, что безумица вообразила себе, что станет императрицей, выйдя замуж. Тяжелая форма навязчивой идеи, при которой светлая вояжна скорее бы убила тех, кто грозил ее планам и покушался на жизнь Его Величества…

И душевед очень выразительно покосился на генерала. И эту жирную падлюку поубиваю!.. Всех сгною!.. Падлы!

— Ваше Величество, я настоятельно рекомендую вам арестовать этого проходимца! И допросить с пристрастием! — набычился генерал. — Мои люди быстро вырвут признания из этих заговорщиков, не то что этот соплежуй Федька!..

Императрица медленно покачала головой.

— Только моему верному Федосею я и могу доверять… — тихо произнесла она. — Орден когниматов требует открытого суда над Хризоколой Ланстикун или грозит отказать империи во всех займах. Великий князь требует выдать ему Лидию Хризштайн, иначе быть войне. Фрон генерал уверяет, что она Шестая, убившая моего сына, однако фрону Тиффано удалось посеять сомнение у меня в душе и зародить надежду, что Фердинанд может быть жив…

— Прошу прощения, Ваше Величество, — отделилась от стены и прошелестела худая тень в надвинутом на лице капюшоне, — но появилась еще одна угроза. Орден Пяти. Они требуют немедленно выдать преступницу, или Винден будет сметен с лица земли…

У меня сдали нервы, и начался истерический смех. Я захлебывалась им, и невидимая хватка на горле ослабла. Очевидно, душевед испугался, что я задохнусь.

— Да, магистр, простите, вечно забываю о вашем присутствии, — слегка поморщилась императрица. — Умеете вы подкрасться. Однако совет я хочу услышать прежде всего от…

— Только я! — выкрикнула я, воспользовавшись слабиной душеведа. — Только я могу построить Искру! Она защитит империю от всех врагов! Без меня вы ничего не!..

Но горло вновь захлестнула удавка, я подавилась и захрипела.

— Я хочу твоего совета, Федосей, — настойчиво повторила императрица. — Пусть теперь ты в отставке, однако твой опыт тайных дел нужен мне, чтобы принять верное решение.

Я уже давно поняла, что палач не так прост, как хочет казаться, но для генерала это стало ударом.

— Тайных дел? — толстяк выпучил глаза и изумленно уставился на плешивца.

— А она всем нужна живой? — деловито уточнил Федосей. — А то бы чик, и девка отмучается, и нам легче…

Душевед побледнел и ослабил внимание, мне сделалось чуть легче дышать.

— Увы, да…

— Эк незадача… — закряхтел плешивец и подошел ко мне, заглядывая в глаза. — Ну что, сердешная, везде наследила, да? И чего они все так на тебя взъелись? Чего молчишь?..

Я выразительно скосила глаза на душеведа и подвигала бровями. Упрямая хватка на горле не отпускала. Говорить я не могла, но Федосей понял меня без слов.

— Да не боись, я ж не зверь какой, этому типу тебя не отдам…

— Но только я могу ей помочь!.. — возмутился Тиффано.

Палач покачал головой и погладил меня по спутанным волосам.

— А пусть будет, Ваше Величество! — сказал он. — Пусть будет суд! Никто не сможет упрекнуть нас в беззаконии. А там и поглядим, куда на кривой козе нас вывезет…

— Нельзя допустить суда, Ваше Величество, — генерал решил сменить тактику, заговорив проникновенно и обменявшись взглядом с тенью в капюшоне, — потому как…

— Вынужден согласиться. Суд восстановит против нас Орден Пяти, — поддержал его магистр.

— Нет, если на суде я выступлю от имени Ордена Пяти, — заявил Тиффано.

— Что? — обернулась к нему императрица.

— А я сразу понял, что неспроста она его боится, — потер ладони палач.

— Орден когниматов подтвердит мои полномочия, — не унимался душевед.

— В сговоре они! — рявкнул генерал. — Заговорщики!

Завязалась перепалка, в которой завоняло страхом, застарелой ненавистью, болью… Зрение исчезло, отдаваясь набатным звоном в ушах. Мне не хватало воздуха, и тени спорщиков заволокли сознание тошнотой. Жестокий приступ, когда смешиваются все чувства восприятия, скрутил меня и вывернул наизнанку. А потом началось долгое падение во тьму…

В беспамятстве снился мне паук с почему-то лысой очкастой головой Тиффано. Противным скрипучим голосом он приговаривал, что спасет меня, и плел свою паутину, раскачиваясь на огненных нитях и подбираясь все ближе. Меня укачивало и тошнило, я отчаянно пыталась выбраться, но лишь больше запутывалась. И вот уже невозможно ни пошевелиться, ни дышать… Огонь пожирал мою память… я забывала самое себя и распадалась… на рубиновые капли… без следа…

В холодном поту я проснулась и не сразу сообразила, где я и кто. Каменные стены каземата. Камера. Узкое окно-бойница под потолком. Алый закатный луч солнца на полу. Звуки ветра и шелест волн снаружи. Та самая камера, в которой ранее сидел мастер Гральфильхе! Не в силах лежать, я вскочила и заметалась по темнице. Какое счастье просто ходить, говорить, пусть и с самой собой, свободно дышать! Чем же все закончилось? Что они решили? Я слонялась из угла в угол, бормоча себе под нос, и думала, думала, думала… Но мысли кружились обрывками и в единую картину складываться никак не хотели. Федосей… Доверенное лицо императрицы?.. Даже генерала при ней не испугался… Что мне это дает? Поверил ли он этому Тиффано, что император жив? Я напрягла память. Император был смертельно ранен и увезен дядей Луиджии, тем самым Цукеркандлем… Стоп! Луиджия! Я совсем про нее забыла и только сейчас с ужасом осознала, куда отправила девчонку. В Соляной замок! Но почему туда? Я же по сути добровольно отдала один из козырей Тиффано… Кто он такой? Из какой паутины вылез на мою голову? Если предположить, что раньше я его знала, то… Орден Пяти? Он из Ордена Пяти?!?

Распахнулась дверь. Мне принесли ужин. Ёжик хмуро протиснулся внутрь, плюхнул передо мной миску с холодной кашей и спросил:

— Допрыгалась?

Я набросилась на еду, коротко приказав:

— Рассказывай все!

— А что тебе рассказывать? Судить тебя будут. Через неделю. А мой сын до сих пор сидит!..

— Не убудет от него, — промычала я с плотно набитым ртом. — Что еще нового?

— Федьку-палача оставили за главного. Полковник затаился, выжидает, куда ветер подует. Петре я кольцо отдал, но генерал лютует, что его обошли, не до утех ему сейчас. Тиффано твоего видел, уехал он…

— Это хорошо. Куда? И почему мой? Стоп!.. — я подавилась и закашлялась. — Ты откуда его знаешь?

Ёжик воззрился на меня в изумлении.

— Что значит откуда? Ты совсем умом тронулась? — он выразительно покрутил пальцем у виска, за что получил от меня пустой миской.

— Выкладывай все!.. Не до шуток мне!..

После ухода Ёжика я долго сидела, отупело уставившись в одну точку. В голове не укладывалось. Кльечи… Я не помнила там никакого инквизитора Тиффано! Завет… Пытаясь вспомнить, как ко мне попал Завет, я обнаружила пустоту… как будто кто-то вырвал кусок полотна… Зияющая дыра моих воспоминаний… Или выжженная? А в столице? Там тоже был Тиффано, так утверждал Ёжик со слов Тени… Якобы я была влюблена в инквизитора и бегала за ним!.. И даже здесь, в Виндене, притворялась бессловесный мальчиком-слугой Лукой, лишь бы быть к нему поближе… Полнейшая глупость!.. Мороз пошел по коже. Я ведь действительно была Лукой… Но у кого служила?.. Почему я, демон раздери, ничего не помню?!? Что Тиффано от меня нужно? Из-за меня он лишился сана, был арестован и обвинен… Но потом каким-то образом оказался в Ордене Пяти… Я провела рукой по груди, нащупав клятый символ… Кожа до сих пор горела и чесалась, как будто что-то заживало… Или наоборот отмирало? Мне надо все вспомнить… и подготовиться к суду. Ёжик сказал, что паук убрался в свое логово. Надеюсь, Тиффано по дороге в замок завалит камнепадом или смоет вышедшей из берегов рекой. А мне надо сосредоточить усилия на полковнике и Федосее, а еще убрать с пути генерала. И не забыть про семена ясенца… Я вам устрою такой суд, что долго помнить будете! Даже если я сама забуду… Вот демон, как же самой не забыть?..

ГЛАВА 4. Луиджиа

За стенами замка разыгралась непогода. Холодный ливень колотил по окнам, как будто требовал впустить его внутрь. Луиджиа подошла к камину и подкинула еще угля, зябко кутаясь в шаль. Девушка дни и ночи напролет сидела у постели раненого императора, с ужасом наблюдая, как утекает жизнь из ее любимого. Пятые сутки подряд Фердинанд метался в горячке, его тяжелое сиплое дыхание словно ножом резало Лу по сердцу. Знахарка из деревни только качала головой и разводила руками. Что еще оставалось делать? Верить в чудо и молиться?

И Лу молилась. Неистово, на коленях, уткнувшись лбом в ладони любимого, обливаясь слезами. Девушка не понимала, как Единый может допустить такую несправедливость, как может забрать у нее последнее — ее любовь. Разве она мало потеряла? Разве не сполна расплатилась за все? С самого рождения у нее отняли право быть такой, как все, даже родной отец шарахался от девочки и не верил, что она ему родная. Потом ужасный ожог навсегда перечеркнул ее лицо, разделив жизнь на до и после. Напущенные на половину лица волосы лишь немного скрывали отвратительное уродство. Но злой судьбе как будто этого было мало. В дом пришла смерть. Страшная, безобразная, глумливая и мучительная. Почему? Неужели люди могут быть страшнее зверей? Почему Единый их не остановил? Вырезатели отняли у девушки родных, изуродовали ее тело и душу… Но большей жестокостью было то, что они оставили ей жизнь, в которой не было ничего, кроме боли. Как жить после такого? Да и зачем вообще жить? Разве что… Поверить в несбыточную, дикую, невозможную, красивую мечту о танце?..

Лу до сих пор не верилось, что она танцевала на сцене Императорского театра, что ее таланту рукоплескал зал, что сам император восхищался ее танцем… Рыбальски назвал ее дочерью и забрал к себе в дом, а те короткие недели в его старинном особняке показались девушке сказкой… Джеймс принял ее, беременную неизвестно от кого! Он любил ее как дочь и ни в чем не упрекнул, просто заботился о девушке и гордился ею. Это был праздник, прошедший в счастливом волнении. Цветочный бал, грезы о славе, знаки внимания от императора, самое прекрасное в мире платье, хрустальные туфельки… и тревожное ожидание свидания. Ведь за спиной девушки маячила тень ее грозной госпожи, задумавшей недоброе…

Лу поежилась и взглянула на осунувшееся лицо императора. Фердинанд так и не пришел в сознание, метался в горячке, бредил, звал кого-то на чужом языке. Наверное, маму… Лу поменяла компресс и напоила раненного, заботливо поправив ему подушку. Его усы… Когда Фердинанд улыбался, они топорщились и делались похожими на тигриные. И напоминали Лу отца. Вот он играет с ее сестрой Терезой, качает на коленях, смешно надувает щеки и дергает себя за усы, изображая тигра, которого они видели на городской ярмарке. А Лу никуда не брали. Тигров она видела только на картинках в книгах. А когда девочка подбежала к папе и тоже попросилась на коленки, тот нахмурился и отвернулся. Он всегда хмурился и отворачивался от нее… А император — нет. Он восхищенно улыбался, глядя, как она танцует для него одного. Лу не могла допустить, чтобы ее жестокая госпожа ему навредила, поэтому съела и выпила все, не оставив и крошки. Дурман кошачьей травы ударил в голову. Страх исчез. Она позволила себя поцеловать и обнять, даже ответила на поцелуй, словно в омут бросаясь в крепкие мужские объятия… Будь что будет. И было хорошо… очень хорошо… Ей никогда в жизни не было так хорошо. Но прекрасный сон вдруг превратился в кошмар наяву. Это из-за нее! Лу была уверена, что Вырезатель пришел за ней. Узнал, что она носит под сердцем его детей, и пришел забрать ее с собой, чтобы мучить дальше. Но император ему помешал и заплатил за это такую страшную цену…

— Господи Единый, пожалуйста, не губи его жизнь, прошу тебя… — шептала она. — Забери мою, но пусть он живет, пожалуйста, прошу тебя… Господи Единый, всемогущий и бесконечно милостивый, прости мне мой грех, прости мою грешную любовь, спаси его, пожалуйста…

В сгустившихся сумерках темной комнаты Лу вдруг заметила, что полоска света из-под двери мигнула, как будто кто-то прошел мимо по коридору. Или не прошел, а остановился и затаился за углом? Девушка нахмурилась и поднялась с колен.

— Воевода, это вы? — выглянула она в коридор.

В верхние покои запрещалось подниматься рядовым бойцам варда. Только воевода и ее дядя Клаус могли быть здесь. Но дядя давно уехал, а Дюргер… В коридоре никого не было. Лу стояла на сквозняке и не могла отделаться от ощущения, что за ней кто-то подглядывает. Она чувствовала на себе чужой взгляд. Недобрый. А вдруг Вырезатель пришел и сюда?!? Она заперла комнату на ключ и помчалась вниз, к воеводе.

— Дочка, так-то замок охраняется, мышь не проскользнет. Иди спать, — отмахнулся воевода.

Его иссеченное шрамами лицо показалось перепуганной девушке оплавленной восковой маской.

— Вы должны проверить! Пожалуйста… Там кто-то есть! Я видела! Он прячется!..

Дюргер недовольно закряхтел, поднимаясь с лавки. Позвав с собой двоих бойцов, они вместе с дрожащей Лу поднялись на второй этаж и проверили все закоулки и комнаты. Никого не было.

— Иди поспи, дочка, — не стал ее ругать воевода, глядя на покрасневшее от слез лицо девушки. — От недосыпа еще и не то почудится. Совсем себя извела.

Но Лу не пошла к себе в комнату, в который раз оставаясь ночевать у постели больного. Заперев дверь на ключ и на всякий случай придвинув ко входу тяжелый комод, девушка сидела в кресле и куталась в плед. Вздрагивая от каждого шороха и приглядываясь к неверным бликам света из-под двери, она сторожила неспокойный сон императора. Но потом усталость взяла свое, и Лу задремала…

И снилась ей жестокая госпожа. Она входила в комнату, появляясь на пороге темной тенью. Лу вскакивала на ноги, роняя теплый плед на пол, и делала шаг навстречу. Госпожа протягивала ей заветный пузырек с чудодейственным снадобьем и спрашивала:

— Хочешь?

— Да, госпожа, да!.. Хочу, очень хочу!

Лу тянула руку к пузырьку, но тень отступала от света, скрываясь во тьме. Лишь голос доносился оттуда:

— Тогда отдай мне безумие…

— Какое безумие? Госпожа, пожалуйста, спасите императора!.. Вы же можете!

— Могу… — шепот словно ввинчивался в виски, а тень оказывалась за спиной у девушки. — Отдай мне их безумие, отдай… Зачем оно тебе? Ты же их не хочешь…

И госпожа крепко обнимала девушку сзади, прижимая к себе и кладя руку ей на живот. Ее дети! Ее нерожденные близнецы! Вот чего хотела ее госпожа! Ужас охватывал девушку.

— Нет!.. — пыталась она оттолкнуть руку, чтобы защитить своих малышек.

— Ты же их не любишь… Отдай мне их безумие… Отдай безумие Шестой… — свистящий шепот леденил шею, а живот все плотнее и сильнее стягивало в безжалостной хватке. — Зато император будет жить, я обещаю… Отдай…

— Нет! — крикнула девушка. — Я люблю их!

— Ты лжешь… Сама себе лжешь… Они ублюдки… безумные уродцы… как и их отцы… Ты никогда не забудешь, что они с тобой сделали…

— Но они же мои… мои малышки… — шептала Лу. — Я смогу их любить…

— Твои родители не смогли полюбить тебя… Ты тоже не сможешь… Ничего не сможешь… Танцевать не сможешь… Императора потеряешь… Из-за них… Все из-за них…

— Нет… пожалуйста… нет… Я не могу… их убить… Не забирайте… пожалейте… не надо…

Лу задыхалась в ледяных объятиях и слабела, ее шепот становился все тише, а тьма все гуще…

— Пить…

Грохот разбившейся чашки вырвал девушку из болезненного забытья и показался ей оглушительным. Лу вскочила на ноги. Император очнулся. Он пытался дотянуться до чашки на прикроватном столике, но не удержал ее в пальцах. Осколки лежали на полу.

— Ваше Величество!.. Вы пришли в себя!

— Где я?.. Пить… пожалуйста…

— Да, сейчас… Я сейчас… Вы в замке…

Лу бросилась к кувшину и напоила раненого прямо с ладоней. Фердинанд выглядел бледным, но температура спала. Неужели Единый услышал ее молитвы?.. Надо позвать знахарку!.. И сварить куриный бульон! И растопить заново камин, в комнате жуткий холод! Не обращая внимания на боль, девушка бросилась к двери. Комод казался неподъемным. Как же вчера она смогла его подвинуть? Упираясь всем телом, она надавила плечом на комод и смогла освободить немного пространства. Вдруг откуда-то издалека донесся тихий детский смех, от которого кровь застыла в венах.

— Лу, что с тобой?.. — слабым голосом спросил Фердинанд, пытаясь приподняться на локте. — Где все? Тебя тоже ранили?.. Откуда кровь?

— Нет, я… Со мной все хорошо… я сейчас…

Лу опустила взгляд вниз. Подол платья был в крови. Алые брызги на полу… как будто маленькие детские следы… Нет, это ее следы. И ее кровь… кровь ее малышек. Дурнота подкатила к горлу. Задыхаясь от боли, девушка протиснулась в дверь и оказалась в коридоре. Прижимая руки к животу, Лу сделала шаг вперед… Рубиновая тень ее госпожи. Она улыбнулась девушке и исчезла за углом.

— Не забирайте их… пожалуйста!..

Сил не осталось, сознание туманилось. Лу упала на колени, протягивая руки в бессильной мольбе. Чувствуя, как утекает жизнь ее нерожденных близняшек, она впервые осознала, что теряет…

ГЛАВА 5. Кысей Тиффано

Мне удалось добиться аудиенции у Ее Величества, несмотря на все препятствия со стороны генерала и палача. Поспособствовал Гогенфельзен, впечатленный моим выступлением в лазарете. И сейчас я говорил со всей почтительностью, тщательно взвешивая слова:

— Ваше Величество, я осмелюсь предложить вам погостить у меня в замке, где вы могли бы удостовериться, что…

— Спасибо, — холодно оборвала она меня. — Но мне есть, где остановиться.

— Соляной замок и раньше принимал высоких гостей… — не сдавался я.

— Вы забываетесь. У вас все?

Я покачал головой и сказал с нажимом:

— Ваше Величество, вы же умная женщина. Я просил аудиенции, чтобы сказать, что ваш сын жив.

Императрица выгнула бровь и внимательно посмотрела на меня:

— Вы это уже говорили. Я хочу этому верить. Однако…

— Он жив и находится в моем замке, — добавил я.

— Что? — она стала медленно приподниматься с кресла, так сильно вцепившись в подлокотники, что побелели костяшки пальцев.

— Я не мог сказать это там, при всех, — заторопился я. — Когда мои люди сообщили мне о слухах в селении, я… Со своим вардом я бросился обыскивать горы и нашел Его Величество. Это правда, поверьте мне. Он был в охотничьем домике.

— Ах… — Вера-Магдалена опустилась обратно в кресло, не сводя с меня напряженного взгляда. — У нашей семьи действительно есть старый охотничий домик.

— Мы нашли там императора и его людей. Клаус Цукеркандль заявил, что покушение было спланировано вовсе не винденскими заговорщиками, а кем-то из ближайшего окружения императора. Цукеркандль узнал одного из нападавших.

— Кого? — она мне не верила.

— Денщика генерала. Это Олаф Борн. Главарь банды Вырезателей. И колдун.

— Ваше слово против слов генерала… Почему мой сын прячется в вашем замке?

У меня было ощущение, что я ступаю по тонкому льду, который опасно пошел трещинами.

— Он ранен и до сих пор без сознания. Когда я уезжал, у него началось заражение крови.

Императрица поднялась на ноги и угрожающе шагнула ко мне. Я не опустил твердого взгляда:

— Ваше Величество, я сделаю все, чтобы помочь вам спасти Фердинанда. Однако рассчитываю, что вы будете доверять мне, — и жестко добавил, — во всем. Отправляйтесь со мной в замок, сообщив своей свите, что хотите уединиться в монастыре святого Августина. Нельзя раньше времени вызвать подозрения генерала.

— Вы смеете мне приказывать?

— Я вас прошу… — смягчил я тон, — ради вашего сына и ради мира. Орден Пяти в моем лице крайне заинтересован в вояжне Ланстикун. Живой вояжне. И поэтому окажет любое содействие в лечении Фердинанда. Однако с заговорщиками вам придется разбираться самой. Когда вы готовы отправиться в дорогу?

Трясясь на лошади по горной дороге, я с тревогой думал о том, что застану в замке. Жив ли еще Фердинанд? Доберется ли офицер Матий до стоящих под городом княжеских войск целым и невредимым? И сможет ли передать мои условия советнику Сипицкому? А Нишка? Если она узнает о требовании Ордена Пяти, то может заартачиться и отказаться сотрудничать с орденом когниматов… И мои недавние соратники превратятся в противников. Однако это было лишь малой частью тех бед, которые свалились на меня. Хриз заварила такую кашу и столкнула между собой столько могущественных противников, что у меня голова кругом шла. Как теперь из этого выпутываться? Слава Единому, что императрица уступила моим настойчивым просьбам и отправилась в дорогу, следуя за мной в замок на некотором отдалении. В Виндене за главного остался палач Федосей, которому Ее Величество всецело доверяла и поручила охрану пленницы. Хоть я тоже просил полковника Гогенфельзена приглядывать за Хриз, но на душе все равно было неспокойно. Слишком хорошо я знал, на что способен колдун. А уж на что способна сама безумица, даже думать не хотелось. Но выхода не было. Только разоблачив заговорщиков, я смогу устранить генерала и его колдовского прихвостня. А потом уже буду думать, как разобраться с остальными угрозами. И я пришпорил лошадь, пустив ее в галоп.

Дюргер лично выехал встречать меня возле моста. От мрачного лица воеводы сердце рухнуло в пропасть.

— Слава Единому, фрон, что вы приехали.

— Что случилось?

— Не уберегли, уж простите, — виновато развел он руками.

— Император умер? — упавшим голосом спросил я.

— Нет, тот-то очнулся.

— Что? А кого ж тогда не уберегли?

Дюргер отвел взгляд и зло сплюнул на землю.

— А я говорил ей отдыхать! Так упертая ж как та ослица!

— Лу? Что с ней?!?

— Дитя скинула. Насилу саму откачали, кровь долго не могли остановить, знахарка сутки у нее сидела, отпаивала и чистила.

— Господи… — прижал я ладонь ко лбу и прикрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями. — Бедная девочка… Но может оно и к лучшему. Прости меня Единый и прими душу нерожденную. А что император?

— Не иначе как чудо. Пошел на поправку. А у нас гости? — кивнул воевода на приближающийся экипаж императрицы.

— Еще какие гости. Ее Величество Вера-Магдалена.

Императрица с порога потребовала проводить ее к сыну, и воевода, немного растерявшись от такой высокой чести и робея, повел ее к Фердинанду. А я отправился навестить Луиджию. Девушка лежала такая худенькая и несчастная среди белых простыней, что у меня защемило сердце.

— Лу, как вы себя чувствуете? — присел я на кровать и осторожно взял девушку за руку.

— Зачем она их забрала? — прошептала Лу. — Зачем они ей?

— Кто? Вы о ком?

— Госпожа пришла и забрала у меня моих девочек… Я прогневила Единого своими молитвами!.. И она пришла забрать у меня малышек! Потому что я их не любила!.. Не смогла полюбить! Я плохая!.. Думала только о любви к императору! Грешница!

Она начала всхлипывать и заговариваться от горя. Я прижал девушку к себе, крепко обнимая и гладя по голове.

— Тише, Лу, тише… Все хорошо. Все будет хорошо.

— Зачем мои малышки госпоже? — ревела она у меня на плече, захлебываясь рыданиями. — Зачем?!? Почему она назвала их безумными?

— О какой госпоже вы говорите? О Хриз?

— Я ее видела… Она пришла сюда и забрала их!

— Это невозможно, Лу, успокойтесь. Хриз в сотне милях отсюда, в Виндене, в тюрьме. Тише, тише…

— Это она! Я ее видела!

— Вам надо быть сильной, Лу. Вы справитесь с этой потерей, я в вас верю. Вы сможете, надо просто подождать, и боль утихнет. Молитва очищает и успокаивает. Единый милостив и…

— Ненавижу! Ненавижу вашего Единого! — оттолкнула она меня. — Он только забирает! Все забрал у меня! Все!

— Это не так, Лу. Я тоже терял близких и тоже не понимал, как Единый может быть так жесток со мной. Знаете, что мне на это ответил мой наставник?

— Что? — сжала она кулаки, недоверчиво глядя на меня исподлобья.

— Когда кто-то очень близкий уходит, ты умираешь вместе с ним. Ты уже никогда не сможешь быть прежней. Станешь другой. Это твое испытание. Но ты сможешь его пережить, если поймешь…

— И почему?!? — выкрикнула девушка. — Почему Единый отобрал у меня семью? Почему забрал у меня малышек?!?

— Лу, жизнь дается богом, а смерть кем? Как ты думаешь?

Она растерялась.

— Разве не Единым?

— Нет. И да. Единый потому и зовется Единым, что един с каждым из нас. Он в нас. Люди убивают друг друга. Это так. Люди жестоки. Люди злы. Люди глупы. Но они все без исключения по-своему прекрасны, потому что в них есть искра божественного света. Даже в колдунах она когда-то была. Понимаешь, никто не рождается плохим.

— И мои малышки тоже?.. Они же не были безумны?..

— Ну конечно нет, Лу. Они были прекрасны. Их свет угас, но тьма не должна наступить. Ради них ты должна гореть еще ярче, еще сильнее. Еще сильнее должна хотеть жить. Жить за них.

— Я… не хочу… — слезы текли по ее лицу.

— Ты можешь плакать, злиться, обижаться, даже ненавидеть Единого, но не прекращай искать.

— Кого искать?

Я грустно улыбнулся ей.

— Себя. Искру. Ту самую, из которой разгорится пламя. Люди, которых ты потеряла, были в твоей жизни и светили тебе. Теперь ты должна осветить дорогу другим. Я видел, как ты танцевала на сцене Императорского театра. У тебя есть талант, Луиджиа. Когда люди смотрят на твой танец, они тоже делаются лучше, светлее. Ради памяти своих малышек ты будешь сиять как солнце.

— Как луна… — вдруг мрачно поправила она меня.

— Почему луна? — удивился я.

— Потому что так меня назвала госпожа в первый день. Лунный ребенок. Луна Храфпоне. Вот почему она их забрала. Чтобы я ярче сияла.

— Хриз никого не могла забрать. Ты ошиблась, Лу.

— Я ее видела! Молилась, чтобы император выздоровел, а пришла она. Сказала, что вылечит Фердинанда, если я отдам ей… — голос девушки опасно дрогнул.

— А я видел Хриз в Виндене, — мягко ответил я. — Иногда наш разум причудливо играет с нами. Тебе могло померещиться…

— Но император очнулся! А я видела!.. Кого-то я точно видела!

— Но не Хриз. Отдыхай, Лу, и ни о чем не беспокойся. Императору сейчас гораздо лучше тебя, поэтому береги силы.

Я прикрыл за собой дверь, качая головой. Бедная девочка, ей нелегко пришлось.

Император полусидел на кровати, опираясь на подушки. Рядом с ним сидела Вера-Магдалена, как-то разом растерявшая всю величественность и превратившаяся в обычную женщину у постели сына.

— Добрый день, Ваше Величество, — почтительно поклонился я. — Я рад, что вы пошли на поправку…

— Я благодарен вам за спасение, фрон Тиффано, однако оставим сейчас церемонии. Где мой советник Цукеркандль?

— Я просил его вернуться в Гарлегию, чтобы связаться с Ее Величеством Верой-Магдаленой, — я почтительно кивнул в сторону императрицы, — и сообщить ей о вашем состоянии…

— Давно он отправился?

— Недели две назад. Смею надеяться, что он просто разминулся с Ее Величеством, но сообразит и скоро вернется с верными Вашему Величеству силами…

— Некогда ждать! — вдруг разгорячился Фердинанд, и его бледное лицо пошло красными горячечными пятнами. — Нужно остановить заговорщиков немедленно, пока не стало слишком поздно!

— Слишком поздно для чего? — осторожно поинтересовался я.

— Неважно. Фрон Тиффано, Ее Величество сообщила мне о вашей заинтересованности в этой вояжне…

— Ланстикун… — подсказала ему шепотом императрица.

— Да, Ланстикун. Если окажете мне военную поддержку, то я обещаю, что отдам вам вояжну Ланстикун. Но для этого мне нужно вернуть трон. Медлить нельзя.

Импровизированный военный совет состоялся в моем кабинете, где расположились все заинтересованные лица: сам император, поддерживаемый матерью, воевода Дюргер и я. Говорил в основном император, излагая свой план по немедленному возвращению в Винден во главе варда и остатков своих гвардейцев. Императрица молча его слушала, обеспокоенно хмурясь. Речь Фердинанду давалась нелегко, хрипы и кашель мучили его. Воевода ерзал и досадливо щипал себя за колено, однако, будучи предупрежденным, рта раньше времени не раскрывал. А я разглядывал карту и чертежи, лежащие передо мной на столе. Искру она собралась строить… Ну-ну.

— … И когда я верну себе власть, то… — император закашлялся, — то вы, фрон Тиффано, сможете рассчитывать на мое полное содействие в отношении вояжны Ланстикун.

Приступы кашля совершенно истощили императора. Он наконец умолк, тяжело откинувшись на диванные подушки. Вера-Магдалена подала ему стакан воды, и Фердинанд с жадностью выпил его. Я молчал. Было слышно, как стучат капли дождя по окну. Воевода закряхтел и вопросительно взглянул на меня.

— Воевода Дюргер — лучший среди лучший, — дипломатично начал я, разглаживая карту. — Его военный опыт заслуживает того, чтобы к нему прислушаться. Вы согласны, Ваше Величество?

— Разумеется, я прислушаюсь к вашим замечаниям и…

— Что скажете, воевода?

— Никуда не годится, — вырвалось у Дюргера, и он вскочил на ноги. — План никуда не годится! Уж простите, Ваше Высочество, но в городе имперцев сколько? С тысячу, а может и две! Это только регулярные войска. А еще немеряно наемников! А нас всего два десятка.

— Там остались верные мне полки, — упорствовал Фердинанд. — Они перейдут на нашу сторону, стоит мне появиться…

— А ежели нет? Я с вашим Цукеркандлем долго толковал-то! Неспроста он в город боялся соваться. Грил, что везде заговорщики! Дядька ваш всех давно переманил!..

— Что вы себе позволяете? — императрица холодно осадила воеводу. — Мой брат никогда..

— Ваше Величество, кому выгодно покушение? Кто бы занял трон, если бы оно удалось? — спросил я. — Ведь наследование возможно только по мужской линии? Я прав?

— И что из этого? — не сдавалась она. — Уверена, это происки определенных людей в окружении Франца-Иосифа. Мой брат никогда не стремился к власти!

— Определенных? Кого именно? Возможно… магистра?

Она осеклась и нахмурилась. Фердинанд недоверчиво уставился на меня.

— Я прав? — продолжал я. — Цукеркандль упомянул магистра Рихарда. Это он был в крепости вместе с вами, Ваше Величество?

Вера-Магдалена кивнула.

— Он из так называемого Ордена Искры? Кстати, такого ордена не существует, поверьте мне как служителю Святого Престола. Ваш магистр — самозванец, преследующий неизвестные цели. И кто за ним стоит, тоже неизвестно. Возможно, Франц-Иосиф…

Императрица возмущенно открыла рот, но я выставил вперед руку, останавливая ее и продолжая:

— … возможно, кто-то другой. И пока вся паутина заговора не вскроется, надо быть предельно осторожными. Появиться сейчас в Виндене равносильно самоубийству. Даже если некоторые полки и остались верны, то от отравленного вина или арбалетного болта они вас не спасут, Ваше Величество. А отчаяние может толкнуть заговорщиков и на более кардинальные меры.

— И что вы предлагаете? Сидеть и ждать?!? — повысил тон император.

— Именно. Я предлагаю дождаться возвращения Цукеркандля с новостями и оценить обстановку. Кроме того, вам нужна серьезная военная поддержка. Ее можно получить, заключив союз с великим князем.

— Союз? — горько усмехнулся Фердинанд. — Увы, но нет.

— Почему нет? Война никому не нужна. Уверен, что отказ от притязаний на Винден в обмен на военную поддержку княжеских стрельцов против заговорщиков вполне может…

— Винден всегда был имперским городом, — оборвал меня император. — Но после Синей войны Гарлегия была вынуждена уступить его княжеству. Пора восстановить историческую справедливость и вернуть то, что полагается нам по праву!

Я пожал плечами. Значит, планы по оккупации Виндена одобрялись самим Фердинандом, а не были происками его врагов у него за спиной. Тем хуже для него.

— Историческую справедливость? А может вашей истинной целью являлась… Искра?

Император молчал, оценивающе глядя на меня. Я между тем продолжал:

— Поэтому вы так торопитесь? Опасаетесь, что Искра будет построена? И несокрушимое оружие окажется в руках заговорщиков, да?

— Вы умны, фрон Тиффано. Я умею ценить таких людей. Титул и положение при моем дворе. Да что там… Вы получите все, что захотите. Будьте на моей стороне.

Я встал и подошел к окну, повернувшись спиной к императору. На душе было тошно.

— Я склоняю голову только перед Единым, Ваше Величество, — ответил я. — Ибо выше его власти ничего нет и быть не может. Я служу господу и не стремлюсь ни к власти, ни к богатству. Поэтому сделаю все, чтобы предотвратить войну и не допустить постройку Искры.

— А как же вас интерес к вояжне Ланстикун? — вмешалась императрица. — Не забывайте, что она до сих пор находится в застенках и может быть казнена в любой момент.

Я обернулся к ним.

— А вы не забывайте, что находитесь у меня в замке.

Императрица встала на ноги, заслоняя собой сына, и вскинула голову.

— Вы способны на такую подлость?

— О какой подлости вы говорите? Я вас в чем-нибудь обманул, Ваше Величество? — спросил я у императрицы. — Я пригласил вас в замок, чтобы вы могли убедиться, что ваш сын жив. Он сидит перед вами. Более того, я спас ему жизнь, отбив нападение заговорщиков и потеряв при этом своих людей. Но благодарность, очевидно, не входит в список добродетелей императорской семьи…

— Вы собираетесь удерживать моего сына в заложниках и еще хотите благодарностей?

— Нет, не собираюсь. Вы вдвоем вольны покинуть мой замок хоть сейчас. Никто препятствовать вам в этом не станет. Пожалуй, я даже буду настаивать на вашем отъезде.

Вера-Магдалена недоуменно нахмурилась и обернулась к сыну.

— Не понимаю… Фердинанд?

— Оставьте его, матушка, — медленно поднялся на ноги император. — Он хочет сказать, что выгонит нас из замка, отдав на растерзание заговорщикам. Фрон Тиффано, каковы ваши условия?

— Условия — это слишком громко сказано. Я просто не хочу войны. В сущности мне все равно, чьим будет Винден. Хотите восстанавливать историческую справедливость, воля ваша. Город можно купить, обменять или получить любым другим дипломатическим путем. Но мирно, без кровопролития. Поэтому я прошу вас дождаться возвращения Цукеркандля и офицера Матия. Первый привезет вам новости из империи, а второй сообщит, окажет ли советник Сипицкий от имени великого князя помощь и на каких условиях.

— Однако, фрон Тиффано… — протянул император, тяжело опираясь на спинку дивана. — Быстро же вы успели…

— А что касается вояжны Ланстикун, — с нажимом продолжил я, — то ее дело не терпит отлагательства. В ней заинтересован Орден Пяти. Также напоминаю, что вояжна нужна живой и невредимой, поскольку телесные пытки или бесчестье могут крайне плачевно сказаться на ее и без того слабом душевном здоровье.

Императрица презрительно скривила полные губы.

— Суд над вояжной состоится через несколько дней. Но вы же собираетесь ждать…

— Я ждать не собираюсь, — отрезал я. — Я вернусь в город и буду представлять интересы вояжны в суде. И вам, Ваше Величество, настоятельно советую сделать то же самое.

— А Фердинанда вы предлагаете оставить здесь в заложниках! — воскликнула она.

— А вы хотите, чтобы он отправился в дорогу, едва оправившись от тяжелого ранения? Прямо в руки заговорщиков? Это глупо! В городе опасно, а здесь ему ничего не угрожает.

— Матушка, довольно, не спорьте с ним. Пусть… Я останусь… — Фердинанд без сил опустился обратно на диван, на его бледном лице выступила испарина. — Но если заговорщики построят Искру, их уже будет не остановить.

— Не построят, — пообещал я. — У них нет рубина. И теперь уже нет часовщика. Однако мне бы хотелось знать, какую роль во всем этом сыграл магистр?

Император отвел взгляд.

— Магистр Рихард — ученый, а не политик. Он далек от интриг и заговоров.

— И все же? Откуда вообще взялась идея построить Искру? От него?

Фердинанд неохотно кивнул.

— Проводя исторические изыскания в Норвштайне, он наткнулся на необычные чертежи. Стал исследовать их, экспериментировать, однако без богатого покровителя далеко не продвинулся. Обращался к северным воягам, но те грызлись между собой за унию… Им было не до него. А в империи всегда умели ценить талант.

Я разочарованно покачал головой.

— Но еще лучше умеют забывать о нем.

— Вы о чем?

— Луиджиа. Она все силы отдала, ухаживая за вами, собственное здоровье подорвала… А вы о ней даже не вспомнили.

Взгляд императора потеплел и смягчился.

— Необычная девочка и очень талантливая… Я рад, что она осталась в живых. И не волнуйтесь, фрон Тиффано, я о ней не забыл. Ее талант высоко оценят при дворе.

— Надеюсь, — пробормотал я.

Я до поздней ночи просидел в библиотеке, пытаясь разобраться в чертежах профессора Гибауэра. Увы, мои собственные познания в механике были не столь обширны, как того хотелось бы. Однако я почти не сомневался, что эти чертежи — всего лишь плохо выполненная копия чего-то большего.

Но где же оригинал? И как он попал в руки безумному профессору? Интересно, был ли Гибауэр в Норвштайне? Уж не там ли он увидел проект Искры? Не сумел вынести материалы из архива, который предположительно мог быть архивом Ордена Пяти, и поэтому срисовал их по памяти?

Центральное место в чертежах занимал громадный рубин. Кровь? С нее все началось? Но камнем владела семья Рыбальски, а не Гибауэров. Владела несколько поколений, и никто с ума не сходил, насколько мне известно. А если поворотной точкой был раскол рубина? Это произошло двадцать лет назад. Можно предположить, что именно тогда часовщик Гральфильхе и стал сходить с ума, пытаясь восстановить целостность «Крови» и повернуть время вспять, отнимая его у других. Мне невольно вспомнились слова Хриз о том, что она сама живет взаймы. Когда исчезла Ежения, маленькой вояжне Ланстикун было… Сколько же ей было? Я полез в свои записи по делу Шестой, нашел дату ее рождения и похолодел. Шесть лет?.. Какое дурацкое совпадение!

Аккуратно сложив чертежи в тубус, я на секунду заколебался. Оставить их здесь? Или взять с собой? А может лучше вообще сжечь? От греха подальше? Но нет, любое знание священно, я не мог поступить так кощунственно. Кроме того, если вдруг что-то пойдет не так, то ими можно будет выторговать жизнь для Хриз… Но отдавать их имперцам нельзя!.. Хм… А если соорудить для них фальшивку?.. Я разложил перед собой чистый лист пергамента с фамильной печатью профессора Гибауэра и стал осторожно переносить чертежи на новую основу, намеренно внося неточности. Глаза слипались, но я упрямо продолжал работу. Надо успеть, завтра в дорогу, надо вернуться в город, пока не случилось беды…

… Шорох за спиной. Я оглядываюсь, зная, что в библиотеке никого не должно быть. И вижу Хриз. Она стоит передо мной, залитая призрачным светом кровавой луны. Это сон?

— Хриз?

Делаю к ней шаг. Она скрывается за углом. Иду за ней, но передвигаться так сложно, ноги утопают в тумане, как в густом болоте. Откуда в библиотеке туман? Это точно сон… Заворачиваю за угол. Никого нет. Почудилось? Опускаю взгляд вниз. На полу кровавые следы. Сердце болезненно сжимается от дурного предчувствия. Ступаю по следу и упираюсь в зеркало на всю стену. Вижу в нем Хриз. Она на коленях, умоляюще протягивает ко мне руки и просит помочь. Но я не слышу ни звука. К ней движется темная фигура в плаще и капюшоне. Это магистр! Я кричу Хриз, чтоб она бежала, но она меня не слышит. Фигура приближается, и я не выдерживаю. Бью кулаком по зеркалу, желая расколоть его и вытащить Хриз, но поверхность всего лишь покрывается паутиной трещин. Меч, занесенный над головой Хриз, беззвучно опускается. Кровь вспыхивает рубиновым пламенем так ярко, что больно смотреть. Я цепенею от ужаса, но взгляда отвести не могу. Фигура сбрасывает капюшон, длинные волосы рассыпаются по плечам. На меня смотрит мое собственное лицо… Еретичка казнена…

Захлебнувшись собственным криком и свалившись со стула, я наконец проснулся. Какой жуткий кошмар! На полу валялись беспорядочно разбросанные чертежи, запачканные кровью. Откуда? Я поднес ноющую руку к лицу. Костяшки пальцев были разбиты, а в ранах поблескивали крошечные осколки зеркала. Какого демона здесь творится? Пытаясь унять бешеное сердцебиение, я встал на ноги и огляделся. Библиотечную тишину ничего не нарушало. Нигде поблизости зеркал не было. Чувствуя себя полным идиотом, я провел дрожащими пальцами по затылку, опасаясь обнаружить длинные отросшие волосы, как у той фигуры с моим лицом. Но нет, слава Единому, все тот же короткий ежик… Засунув в тубус незаконченные чертежи, я отправился спать. Кажется, мне самому скоро потребуется помощь душеведа…

С утра голова безбожно раскалывалась, в висках стучал кузнечный молот. Яркое утреннее солнце слепило глаза. Воеводу я слушал невнимательно, а потом и вовсе перебил:

— Воевода Дюргер, скажите, вы в последнее время в замке ничего странного не замечали?

— Да нет там никого!

— В смысле? Где и кого?

— Лу все время казалось, что за ней кто-то следит. Нервы это все, грил же, делом надо ее занимать, а то поедом себя ест…

— И все же… Бойцы не жаловались? Дурные сны или еще что?

— А че им жаловаться? Они как у бабки за пазухой. Тока это… Фрон, чего ж мне делать-то, если Цукеркандль вернется да с войском? Пущать? Ведь могут замок захватить…

— Разумеется, нет. При необходимости внутрь можете пустить одного Цукеркандля, для переговоров. Но я не думаю, что княжеские войска позволят имперцам свободно шастать в горах, разве что малый отряд… Хотя все может быть. Если ситуация вдруг осложнится, то… Берегите людей, воевода. Понапрасну не рискуйте. Если замок не получится отстоять, сдавайте его. Не страшно.

Косматые брови Дюргера поползли вверх в удивлении.

— Это ж как так?

— Ни один замок не стоит человеческой жизни. И еще… — я ненадолго задумался. — Если мне повезет, то я вернусь вместе с Цветочком… в смысле, вместе со светлой вояжной Ланстикун. Надо подготовить для нее комнату. Но без лишнего шума, сами понимаете.

Дюргер потрясенно крякнул, а его брови уже грозили уползти на макушку и обосноваться на затылке.

— Кхм… Так это ж как… Так ведь она ж пострашнее имперских войск будет-то… Помнится, Блоху умыкнула прямо из-под носа посольской охраны… чисто демон! Нельзя ее сюдой пускать!

— Не преувеличивайте, воевода. Мы в состоянии с ней справиться. Лучше подумайте, как не дать ей отсюда сбежать.

— В подземелье ее! И дверь замуровать!

— Ну не так кардинально. Она все-таки светлая вояжна и моя… мм… моя первая пациентка. Позаботьтесь, чтобы комната была теплой… Хриз ненавидит холод и сырость. Вот заодно будет вам чем занять своих бойцов. Думаю, второй этаж, южное крыло возле купальни подойдет. Там много света. Проследите, чтоб были обеспечены все удобства.

— Мастера нужны… — приуныл воевода.

— В городе найму и отошлю к вам. И не забудьте про монастырских голубей. Лу у себя? Хочу с ней попрощаться. Кстати, за ней тоже приглядывайте, вдруг чего с собой сделать решит… Не нравится она мне.

Дюргер пожал плечами, но ответить не успел. Луиджиа выскочила во двор, как будто специально дожидалась на лестнице, что о ней вспомнят.

— Фрон профессор!

— Ты зачем встала? Тебе лежать надо! — напустился я на нее.

— Вы же в город, да? — заглянула она просительно мне в глаза. — И будете видеть госпожу?

— Буду, — осторожно кивнул я.

— Спросите у нее! Пожалуйста, спросите!..

— Спросить что?

— Почему она забрала… — Лу осеклась, заметив, что я нахмурился, и поправилась, — почему кто-то, похожий на нее, забрал моих малышек!

— Господи, Лу, ну сколько раз можно повторять, что Хриз не могла…

— Просто спросите! Если это не она, то должна знать!

— Откуда ей знать!

— Она должна знать, что кто-то разгуливает в ее облике!.. Пусть узнает, кто! И разберется!

Девушка развернулась и пошла обратно, неуверенно ступая и пошатываясь. Воевода понимающе мне кивнул и последовал за ней, поддерживая ее под руку. Велька нетерпеливо поправил уздечку на лошади и поторопил меня:

— Фрон, пора. А то по самой жаре придется ехать.

Но я все медлил. Слова Лу не давали мне покоя. Я ведь тоже видел Хриз, хотя и во сне. Или не Хриз, а кого-то, похожего на нее?.. Совпадение? Или безумное наваждение Соляного замка?

Едва приехав в город, я поспешил к полковнику Гогенфельзену, который обосновался в особняке Рыбальски. Глава Часового корпуса принял меня в своем кабинете, пребывая в скверном расположении духа.

— Вернулись, фрон профессор? Натворили здесь дел, кашу заварили, а мне расхлебывать! А ведь я вам поверил!

— А я вас разве обманул? Кстати, помните, я рассказывал про записи профессора Гибауэра? Вам интересно?..

Полковник жадно выхватил протянутый ему лист, лихорадочно шаря по карманам в поисках очков.

— Они у вас в нагрудном кармане, — подсказал я.

— Да-да, спасибо… Точно, вот фамильная печать профессора. Не может быть!.. Это же колесная передача, а тут отражатель!.. Искра?.. А тут… не понимаю… А где остальное? — оторвался он от изучения и требовательно посмотрел на меня.

— Все имеет цену, фрон полковник, — нагло и без приглашения уселся я на диван. — Вояжна Ланстикун. Как только ее признают неподсудной сумасшедшей и отдадут мне на лечение, так и получите все остальное. Кстати, я хочу ее видеть.

Полковник заметно занервничал.

— Фрон профессор, в крепости сейчас всем заправляет Федосей. Будет сложно устроить свидание, потому что он…

— Почему? Как он может помешать? Как официальный представитель Ордена Пяти на предстоящем судебном заседании, я имею право посетить обвиняемую и ознакомиться с ее показаниями. Или империя решила наплевать не только на светские законы, но и на церковные?

— Что вы, что вы!.. Не надо так горячиться. Я поговорю с Федосеем. В крайнем случае устроим… Да, Гуго, кажется, у него на хорошем счету… Договоримся. Устроим вам свидание.

— Гуго? — нахмурился я в смутном подозрении. — Уж не Гуго ли Барнум?

Гогенфельзен рассеяно кивнул, протирая платком очки и щурясь на солнце.

— Он самый. Кстати, фрон профессор, вам есть где остановиться? Сейчас Винден переполнен наемным сбродом, беспорядки на улицах и перебои с припасами… А в моем доме вы всегда желанный гость. Заодно обсудим изобретения вашего отца?.. Согласитесь, в них есть нечто общее с идеями уважаемого профессора Гибауэра…

В кофейне «Золотая роза» от прежнего уюта и винденской сытости не осталось и следа. Кофе уже не подавали. Торговые тракты были перекрыты, а с последними запасами кофейных зерен торговцы расставаться не спешили. Но я посулил втрое выше цену, и мне принесли две чашки ароматного крепкого напитка и скромную тарелку немного обветрившихся плюшек. Нишка запаздывала, из-за чего я начал волноваться. Дурной сон, привидевшийся мне в замке, не давал покоя. А если на суде все пойдет не так, как я планировал? Если Хриз приговорят к казни? Или же у генерала сдадут нервы, и он избавится от пленницы?

Я вздрогнул от неожиданности, когда неслышно подкравшаяся Нишка хлопнула меня по плечу и плюхнулась на стул напротив.

— Ух ты! Кофе? У богатых свои причуды… — она жадно набросилась на плюшки, запивая их обжигающе горячим кофе.

— Госпожа Чорек, — нетерпеливо побарабанил я пальцами по столу. — Новости есть?

— Угумс… Мня… врят… Млчит…

— Прожуйте… — поморщился я.

— Казначей, старый пень, мне не доверяет. Шастает к арестантке на свидания. И молчит!

— А его пускают?

— И не только… ик… его, — сыто икнула Нишка. — Они что-то затевают.

— Кто бы сомневался… — пробормотал я. — Вот зараза, она опять из судебного заседания цирк устроит. А кто еще посещал вояжну?

— Воевода Даугав, — принялась перечислять Нишка, загибая испачканные в сахарной пудре пальцы, — этот твой надутый поварешка… ик… потом еще лекарь Дудельман… пфф… ик… опять ко мне клеился, заноза в заднице… Так, кто еще? Ик… еще какая-то белобрысая девица… вроде портниха?.. Папаша Жирарди вчера навещал… Кто… ик… еще был?.. Бургомистр был, аускрет был… А! Еще эта язва Шарлотта… ик… принесла себя, вся из себя такая важная, тьфу, смотреть противно!..

— У них там в крепости что, проходной двор что ли? — только и мог выдать я, задохнувшись от возмущения и сжав кулаки. — Мне они тут большое одолжение делают, чтобы свидание устроить, а к ней портниха запросто приходит?!?

— А чего ты удивляешься? Сам… ик… виноват. Ротный Хоффман на этом уже себе целое состояние сколотил! А я, между прочим, из-за тебя своей честью подешевке торгую!.. Даже… ик… на кофе не хватает!

— Торгуйте задорого! — отрезал я разозленный. — Мерзавка что-то замышляет, это факт. А что слышно в городе?

Нишка пожала плечами и надула щеки, задерживая дыхание, чтобы избавиться от икоты. Я же глотнул остывший кофе, горечь которого немного отрезвила. Надо успокоиться и подумать. До суда оставалось еще два дня. Попытаться встретиться со всеми, кто навещал Хриз, чтобы разведать обстановку? А если?..

— Все ждут суда, — наконец выдохнула Нишка. — В городе только и разговоров, что про Шестую. Прям вот как будто других тем нет, ик!.. А генерал по слухам занемог, но все уверены, что это проклятие Шестой.

— А знаете что, госпожа Чорек?

— Че?

— Почему бы вам и в самом деле не набить себе цену? Потребуйте у казначея, чтобы заседание суда было закрытым. Посмотрим, как они засуетятся…

Когда поздно вечером я вернулся в особняк, Гогенфельзен поспешил обрадовать меня тем, что завтра утром — в виде исключения! — мне устроят свидание с заключенной. Сгоряча я высказал ему все, что думаю о хваленых имперских порядках, отказался с ним отужинать и отправился спать. Однако выспаться толком не удалось. Среди ночи я несколько раз просыпался от каких-то странных завываний, стонов и скрежета. Невольно вспоминались бредни старой кухарки про то, что неупокоенный призрак Рыбальски бродит по дому. Однако за окном шумел ветер, раскачивая скрипучие старые деревья в саду, и я списал все на него.

Невыспавшийся и злой, поутру я отправился вместе с Гогенфельзеном в Крафградскую крепость. Переживания о безумице, ровно как и жалость к ее плачевному состоянию после пыток, совершенно исчезли, уступив место раздражению на глупые выходки Хриз. Сама нашкодила и попалась в плен, а мне теперь разгребать. Еще великую императрицу из себя строит, тьфу!..

Однако увидев безумицу, я на несколько минут потерял дар речи. Хриз… вязала. А еще мерзавка цвела и пахла. Ей выделили просторную камеру, обеспечили хорошее довольство и дали некоторые свободы. Богатое светлое одеяние, драгоценности в волосах и блюдо со спелыми вишнями рядом на столике. Собственно говоря, если бы не холодные стены каземата, могло бы сложиться впечатление, что меня изволит принимать благородная аристократка у себя в имении. Все заранее заготовленные слова моментально выветрились из головы.

— Доброе утро, светлая вояжна, — наконец справился я с голосом. — Предлагаю обсудить ваши показания на предстоящем судебном заседании.

— В этом нет нужды, — холодно ответила она и подняла голову, отвлекаясь от рукоделия. — Я буду представлять себя на суде сама.

Взгляд ее холодных серых глаз вдруг показался мне совершенно чужим, словно что-то неимоверно злое и жестокое выглянуло на мгновение из бездны ее души.

— Хриз… — вырвалось у меня.

Она недобро прищурилась и встала. Кружевное вязание из алой нити соскользнуло с ее колен.

— Фрон Тиффано, если вы вообразили, что наши прошлые отношения позволяют вам вести себя столь фамильярно с будущей императрицей…

— Хватит! — не выдержал я и шагнул к ней, взяв ее за плечи. — Хриз, что с тобой?.. Очнись уже! Я же хочу тебя спасти!..

— Уберите руки, фрон Тиффано, — ледяным тоном произнесла она. — Я не нуждаюсь в вашем спасении. Позаботьтесь лучше о себе.

Злость смешалась во мне с ужасом. Хриз казалась совсем другой, ее как будто подменили. Неужели она перешагнула грань? Или?.. Я отступил назад и глубоко вдохнул, овладевая собой.

— Я связан обязательствами перед вами, светлая вояжна.

Едва уловимое недоумение пробежало по ее лицу.

— Я обещал вам бесконечность, помните? — продолжал я, осторожно подбирая слова и следя за реакцией безумицы.

Хриз быстро отвернулась, но я успел поймать выражение ее лица. Не помнила. Тщательно скрытый испуг, как тогда в Зевастале, когда она приказала служанке купить гадюк и начисто забыла об этом. Еще один провал в памяти? Но неужели она могла забыть ту ночь?.. А другие?

— Я освобождаю вас от всех обещаний, фрон Тиффано, — наконец сказала она.

— Вам хуже, — с горечью заключил я. — Ваше состояние усугубляется, а провалы в памяти становятся все шире и…

Она молниеносно обернулась ко мне, похожая на большую рассерженную кошку.

— Убирайтесь вон!.. — прошипела она. — Или хуже сделается вам!..

От горькой обиды сделалось трудно дышать. Невозможно!.. Она забыла меня!.. И тут же мальчишеская злость захлестнула сознание.

— Я уйду, — процедил я сквозь зубы. — Но обещание свое сдержу. Вы будете моей, светлая вояжна…

Хлесткая пощечина обожгла мне щеку, но я не сделал попытки уклониться, вместо этого потянулся мысленно к священному символу на ее груди. Лицо безумицы исказила гримаса, занесенная для удара рука замерла в воздухе. Моя воля сковала движения Хриз. Я медленно обошел застывшую безумицу и поднял с пола ее вязание.

— Забавно, да? Вы так долго старались, светлая вояжна, из кожи вон лезли, чтобы соблазнить меня, а теперь нос воротите?..

Я заглянул ей в глаза. Чужие. Полные ненависти. И все же бесконечно родные… Она не могла забыть все!.. Я не выдержал и погладил ее по щеке, умирая от желания зарыться пальцами в мягкие локоны… поцеловать… обнять… увести отсюда… спрятать ото всех… защитить… И тут мерзавка исхитрилась и плюнула мне в лицо. Наваждение как рукой сняло.

— Будущей императрице не пристало плеваться, словно верблюдице, — сказал я, спокойно доставая платок и утираясь. — Хотя… Какая из вас императрица?.. Если вы даже собственной памяти не хозяйка… Но не буду вас долго мучить. У меня для вас две новости. Хорошая и плохая. С какой начать?

— Пшел… кзл… лдень…

Я поморщился.

— Ладно, начну с плохой. Луиджиа.

Взгляд безумицы сделался ужасно напряженным, на лбу появились капельки пота. Я осторожно взял Хриз под руку и усадил обратно в кресло, заботливо пристроив вязание обратно ей на колени. От вишен на блюде исходил терпкий горький аромат.

— Вы же помните ее? Или тоже забыли? Нет? Так вот, у бедной девочки случился выкидыш… — продолжал я, сидя на корточках перед безумицей. — При этом Лу уверена, что это вы забрали ее малышек… Или же кто-то, похожий на вас… Что скажите?

Я немного ослабил мысленные путы, чтобы дать Хриз возможность ответить.

— Скинула ублюдков?.. — выдохнула она с ненавистью. — Молодец… Скоро их папочка к ним присоединится! И вам туда дорога!.. Сгорите в!..

— Шшш… — не удержался я и провел пальцем по ее губам, замыкая их. — Вы же опять не дослушали. Лу сказала, что вы не просто так забрали их жизни, а в обмен на жизнь императора. Это и была хорошая новость. Его Величество Фердинанд Второй жив. Вы рады?

Покинув пределы Крафградской крепости, я поспешил в обитель ордена когниматов. Во мне кипела жажда действий, не дающая скатиться в отчаяние, а обида превращалась в злость и давала силы. Поиграла и забыла? Нет, светлая вояжна, так не получится. Я уже давно не мальчик, чтобы позволить вытирать о себя ноги. Но господи Единый, как же больно… Она ведь никогда меня и не любила, прихоть и упрямая игрушка — вот кем я был для нее!.. И все равно, я сдержу слово и спасу ее… от самой себя.

Но отец Васуарий наотрез отказался обсуждать со мной защиту светлой вояжны, как я ни пытался убедить его в том, что могу помочь. Он выставил меня за дверь со словами странного напутствия, смысл которого стал ясен потом:

— Берегите себя, фрон Тиффано, а еще лучше — покиньте город. Светлая вояжна не из тех, кого можно остановить…

В усадьбе воеводы Даугава со мной тоже не захотели говорить, попросту спустив собак, а в цирке после расспросов я едва не оказался брошен в клетку с тиграми. Аускрет сказался больным и отказался встречаться со мной. Лекарь Дудельман уклончиво поведал о том, что всего лишь оказывал арестантке врачебную помощь, и знать ничего не знает. Поэтому Лешуа я подстерег вместе с Велькой на рынке.

— Сколько просишь за пяток яиц? — торговался Лешуа с бородатым перекупщиком.

— Надо поговорить, — тихо сказал я и взял повара под локоть. — Туда. Живо.

— Господин Тиффано… — растерялся он, к счастью, не делая попыток освободиться и ступая за мной. — Откуда ж вы?.. И здесь?..

Пустующий рыбный прилавок намертво провонял тяжелым духом, однако укрывал нас от любопытных глаз. Я прижал Лешуа к стене и потребовал:

— Мне нужно знать, что задумала Хриз. Вы были у нее, я знаю. Что она от вас хотела?

— Кысей, — повар вдруг обратился ко мне по имени, — я хорошо к вам отношусь, но… Сейчас каждый сам по себе, простите.

— Что она от вас хотела?!?

Велька скорчил зверскую рожу и погрозил Лешуа кривым ножом.

— Я буду свидетельствовать против вашей… эмм… против вояжны, уж не обессудьте. Мне надо защитить Милагрос с дочерью, не говоря уже о бедном Сигизмунде. Так что вы уж сами…

— Что вы несете? Думаете, я поверю, что вы ходили к Хриз только для этого!..

Острое лезвие просвистело у моего виска, оцарапав кожу, и впилось в деревянную опору навеса. Велька предупреждающе крикнул:

— Берегись!..

Второй нож попал бы в цель, если бы Лешуа не сбил меня с ног. Вместе с ним мы упали на пол, и лезвие со смачным хрустом сломало несчастную опору. Ветхий деревянный навес рухнул на нас, осыпав яблоневым цветом и птичьим пометом. Велька пронзительно засвистел:

— Грабят! Держи вора! Держи!

Торговый люд пришел в движение, на рынке поднялась суматоха. Неизвестный малый разбойного вида оценил ситуацию и бросился наутек. Лешуа помог мне встать, качая головой:

— Она хочет вас убить, господин Тиффано. Вы не знали? Обещала тысячу золотых за вашу голову. Все еще хотите ее спасти?

Это был уже третий бокал вина, хорошего, надо сказать, вина, из запасов убитого Рыбальски, но опьянеть и заглушить боль у меня никак не получалось.

— Женщины, фрон профессор, — философски заметил Гогенфельзен, поднимая и разглядывая на просвет бокал, — нужны для услаждений, а не для страданий. Гоните печаль прочь!..

— Т-тысяча золотых! Чтоб убить меня! — стукнул я кулаком по столу, чувствуя, что язык уже начал заплетаться. — Вы п-понимаете? Вот если бы ваша невеста…эмм… как ее?.. Петра, кажется?.. Вот если бы она…

— Кто невеста? Петра? — умилился и прослезился полковник, успевший наклюкаться больше моего. — Да какая она мне невеста! Походная подруга!..

— Фу, как грубо… ик… — поморщился я. — Но Хриз… Она же так д-долго за мной бегала… а потом р-р-раз! — и все!.. Забыла… ик…

— Ни рожи, ни кожи, одни, тьфу, кости… эта ваша вояжна!.. — заявил Гогенфельзен. — Забыла, и вы ее забудьте!.. А вот кстати моя Петра…

— Но-но!.. — запротестовал я. — Что вы п-понимаете!.. Моя Хриз такая… такая… такая…

— Какая такая?

— Н-необыдно… ик… необыкнош… ик… Необыкновенная! Хоть и стерва…

Лестница почему-то была очень крутой и казалась бесконечной. Вот кто так строит?.. Где Велька? Эй?.. А, я же послал его с тайным заданием… чтобы успеть. Суд уже послезавтра. А и пусть!.. Плевать, чем там все разрешится!.. Я скорчил рожу светлой вояжне и погрозил ей кулаком. Умыкну прямо из-под носа имперцев!.. Пикнуть не успеешь!..

— Фрон профессор, а с кем это вы там разговариваете? — раздался позади голос Петры.

Я обернулся, и лестница накренилась и взвилась перед глазами. Вот демон!.. Стоять!.. Перила!.. Держаться!.. С трудом, но м

не удалось устоять на ногах. Пышнотелая блондинка подбоченилась и покачала головой.

— Кажется, вы немного перебрали?.. Давайте я вам помогу… Вот так…

Она подлезла мне под руку, что-то воркуя, и я пожаловался ей:

— П-почему женщины такие… ик… такие… такие…

— Какие такие? Давайте, вот сюда…

— Такие п-подлые…

— Ну что вы, фрон профессор…

Вместе мы победили лестницу и добрались до моей комнаты, но Петра не унялась и стала меня раздевать.

— Давай, фрон профессор, вот так…

— Я сам!.. — твердо заявил я, отпихивая девушку от себя. — Подите вон!..

— Но как же сам?.. Вы же еле стоите!..

Я погрозил ей пальцем:

— Знаю я вашу п-породу!.. Только одно… ик… вам и нужно!..

Она возмущенно всплеснула руками и попыталась опрокинуть меня в кровать. Увы, ей это удалось. Хмельной дурман заволакивал сознание и сковывал движения. С трудом подняв голову, я сообщил Петре, которая уже взялась за ремень моих брюк:

— Блудница!.. А еще светлая вояжна!.. Она… — я беспомощно всхлипнул, — она меня заразила… звездной сыпью… ик…

— Что? — побледнела Петра, одергивая руки от ремня, словно ошпаренная.

— Но я ей отомстю… ик!.. Отмщу!.. Или отмстю?.. А, неважно… Петра, ну куда же вы?.. А сапоги с меня?.. Жмут же…

За блондинкой захлопнулась дверь, и я провалился в долгожданное забытье.

Меня словно что-то толкнуло, и я проснулся. Открыл глаза и слепо уставился в потолок. Сна не было ни в одном глазу, хмель тоже выветрился. За окном серел рассвет. Что же меня разбудило? И тут до слуха донеслись странные подвывания, особенно жутковатые в предрассветной тишине. Я заставил себя сесть на кровати и потряс головой. Звуки доносились из сада, хорошо слышимые через открытое окно. Стояла густая удушающая жара, хотя до восхода солнца еще было далеко. Или мне просто нехорошо из-за похмелья? Господи, что я вчера наговорил полковнику? А этой настырной Петре?

Серая мгла укутывала сад. Я тяжело оперся ладонями на подоконник и выглянул в окно. Никого. Надо будет извиниться перед девушкой, напугал ее вчера глупостями… А если она кому-нибудь взболтнет? И пойдут слухи гулять… И дойдут до Хриз. Я зажмурился, представив ее ярость. А и пусть. Какая теперь разница? Дважды меня убить у нее не получится.

Я уже хотел вернуться в кровать, но тут заметил Петру. Она выскользнула из склепа и поспешила к дому, крадучись между деревьев. В ее руках был пустой мешок. Я нахмурился. Что бы это все значило?

Дождавшись, когда за девушкой захлопнулась дверь ее комнаты, я тихо спустился по лестнице и черным ходом вышел в сад. Непрошенные воспоминания нахлынули на меня. Казалось, прошла целая вечность с того времени, как я и Хриз… Вот если бы тогда… Да что толку жалеть?.. Раздавшийся лязг и скрежет заставили меня вздрогнуть. Что же это такое? Кухарка Гогенфельзена жаловалась, что призрак убитого Рыбальски по ночам бродит в саду… Но я в призраков не верил, поэтому отважно направился к склепу.

Стук и лязганье. Завывание. Нечеловеческое и какое-то жалобное, как будто выл раненный зверь, попавший в ловушку. Признаться, мне сделалось не по себе. Но я пересилил страх и подкрался к склепу. Заглянул внутрь. И отшатнулся в ужасе.

Серая тень урчала и когтями рвала краюху хлеба. Рыбальски?.. Но как?.. Или не он?.. Я осторожно заглянул в узкое лампадное окошко склепа. Вгляделся в размытые серые очертания. Внизу между мраморных саркофагов сидел на цепи Гральфильхе. Отощавший, потерявший всякое человеческое подобие, в грязной арестантской рубахе, он и в самом деле походил на призрак. Кто его здесь?.. Ну конечно же!.. Не мудрствуя лукаво, Хриз спрятала часовщика там же, где держала его в прошлый раз. А рубин? Он тоже там? Я вытянул шею, стараясь разглядеть в темноте склепа остальные детали, но «Крови» не увидел. Интересно получается… Почему пленника до сих пор не нашли? Неужели все принимали его стоны и дребезжание цепей за проделки призрака Рыбальски? А Петра? Сомнений не было, это она принесла еду несчастному Гральфильхе. Сколько же он здесь просидел? И что мне теперь с ним делать?..

Два дня я практически не высовывался из особняка Рыбальски, готовясь к судебному заседанию и плетя прочную сеть интриги. По отдельности прижал и припугнул сначала Петру, которая уверяла меня, что действовала по приказу призрака Рыбальски, а про Хриз и слышать не слышала, а потом и самого полковника. Гогенфельзен, правда, какое-то время упирался, но сдался, когда я сообщил ему, что император жив. Полковник, хитрый жук, уже примерял на себя генеральские погоны, обрадованный известием о том, что генералу Вальцкерту серьезно нездоровится. Но я, увы, догадывался, чьих рук эта болезнь…

Заседание суда было решено проводить в ратуше. Арестантку должны были привезти в закрытом экипаже, охранники были мною заблаговременно подкуплены через ротного Хоффмана. Велька с бандой наемников рассредоточились по площади напротив ратуши и слились с зеваками, которым не повезло попасть внутрь на самое зрелищное представление Виндена. План похищения вояжны был продуман до мелочей, но я все равно тревожился. Может, ну его вообще, этот суд? Ведь мерзавка наверняка устроит цирк из заседания. Зачем ждать?.. Но мне хотелось дать Хриз шанс оправдаться хотя бы в части ее злодейств… А кроме того, похитить вояжну из-под заключения много сложнее, чем после оправдательного приговора, когда она просто выйдет за порог ратуши и растворится в толпе… В общем, мне не хотелось поднимать лишний шум. И так придется потом объясняться с Орденом Пяти. С такими тяжелыми мыслями я вошел в здание ратуши.

Просторный зал был заполнен до отказа, яблоку негде было упасть. Председательствовал в суде Вильгельм Норг, самый старый и уважаемый судья города. Обвинение со стороны империи представлял магистр Рихард. Еще одна темная лошадка, от которой не знаешь, чего ждать… Назначенный защитником отец Васуарий нервно перекладывал бумаги за столом. Нишка в инквизиторской мантии приветливо мне замахала и кивнула садиться рядом. Я отрицательно покачал головой и стал пробираться к свободной лавке в первом ряду. Куда ни плюнь, везде знакомые лица: Лешуа, воевода, бледная Шарлотта под руку с Алисой, бургомистр, аускрет, лекарь. Внезапно дорогу мне преградил магистр Рихард.

— Фрон Тиффано, уделите мне пять минут.

Мы вышли из зала. Разговор получился коротким и непростым. Магистр сгорбился и глухо потребовал:

— Я хочу убедиться, что вы представляете Орден Пяти.

— Вы думаете, я бы стал обманывать? — холодно ответил я.

— Покажите грудь.

Я спокойно расстегнул пуговицы на рубашке, заметив:

— Священный знак Ордена Пяти — это не простая храмовая татуировка, видимая каждому…

— Я знаю.

Старик сдернул перчатку и поднес ладонь к моей обнаженной груди, и я заметил следы страшных ожогов у него на на руке. Но тут же сам охнул от боли. Кожу опекло, словно кипятком. Знак бесконечности в пяти запульсировал на груди, отчетливо проступая алыми кровоточащими порезами.

— Простите, — еще больше сгорбился магистр, — но я должен был убедиться…

— Откуда вы?.. — выдавил я, без сил прислоняясь плечом к стене, чтобы не рухнуть на колени.

— Давным-давно носил такой же…

Магистр отвернулся и собрался уйти, но я схватил его за рукав.

— Стойте! Объяснитесь!

Он взглянул на меня неожиданно ясными голубыми глазами и вздохнул:

— Фрон Тиффано, если вы хорошо готовились к делу вояжны Ланстикун, то должны знать, что она сожгла монастырь вместе с одним из магистров Ордена…

— Что?.. — оторопел я от страшной догадки. — Это были вы?..

Он скупо кивнул.

— К сожалению, Ордену Пяти она нужна живой. Иначе бы… — он оборвал самого себя, по-птичьи наклонив голову с крючковатым носом. — Фрон Тиффано, вижу, что вы уже попали под ее чары. Не позволяйте себя обмануть. Это не женщина, а демон безумия во плоти…

— Я не…

— Будьте честны. Задумайтесь. Скольких она уже убила?.. Скольких еще убьет?.. И готовы ли вы ответить перед Единым?

Лешуа неохотно подвинулся, и я сел между ним и темноволосой девицей в старомодном чепчике. Потрясенный и мало что замечающий, я размышлял над словами магистра. Сколько жизней Хриз погубила? На моих глазах она хладнокровно и безжалостно убила вояга Густава, чтобы стать единственной наследницей северных владений. И я до сих пор не знал, что она сделала с Юлей, только надеялся, что княжна все-таки жива… А если Хриз мне солгала?.. Однако зверства, которые безумица сотворила в родном вояжестве, не подлежали сомнению. Сожженный монастырь и безвинно погубленные души… Разве этому может быть прощение?..

Девица рядом со мной откинула длинную челку с глаз и охнула вместе с остальными: в зале появилась императрица в окружении роскошной свиты. Генерал Вальцкерт еле шел и выглядел очень плохо. Его кожа потемнела и пошла язвами, которые он пытался скрыть пудрой и высоким стоячим воротником парадного мундира. Еще одна жертва Хриз… И хотя мерзавец заслуживал смертной казни, однако не в праве Хриз было его судить!.. Тем более, устраивать ему смерть чужими руками, бессовестно обманув Петру!.. Есть ли предел коварству безумицы? На что я вообще рассчитывал? На ее раскаяние? Или искупление? Смешно!

И тут в зал наконец ввели обвиняемую. По рядам прокатился изумленный шепот. Наступила гробовая тишина. Беспокойная девица вдруг вцепилась мне в локоть и выпрямилась, напряженно вглядываясь в безумицу. Впрочем, испуг был понятен. Хриз была похожа на бесплотный призрак. Она вырядилась в черную мантию, резко контрастирующее с ее светлыми волосами и бледным лицом, и усилила впечатление драгоценным священным символом, который переливался бриллиантовым блеском у нее на груди. Глядя на безумицу, я неожиданно разозлился. На нее и на самого себя. Ей нет и не может быть прощения!.. Но костер — слишком милосердное для нее наказание. Прав был воевода Дюргер — в подвал и замуровать! Я в ответе за нее перед Единым и перед собственной совестью. Поэтому светлая вояжна Ланстикун будет гнить в застенках Соляного замка, а мне придется стать ее вечным тюремщиком. Зато так она больше никому не сможет причинить вред…

ГЛАВА 6. Антон

Юноша раздраженно поправил съехавший на глаза дурацкий чепчик с париком и уставился на сестру, пытаясь поймать ее взгляд. Сидящий рядом инквизитор что-то зло прошептал себе под нос, и Хриз словно почувствовала что-то, соизволив наконец посмотреть в зал. Она безошибочно нашла брата и недобро улыбнулась, глядя на его соседа. Юноша вызывающе задрал подбородок и еще ближе придвинулся к инквизитору. Пусть только попробует убить его!..

Когда до Антона дошли странные слухи о том, что творится в Виндене, он сначала не принял их всерьез. Но потом Джемми Вислоухий, ловкий малый, ведущий дела ордена когниматов, стал выспрашивать брата будущей императрицы о проклятом золоте, и вот тут-то Антон уже не на шутку встревожился. Что за бредовые планы по захвату мира? Никогда Хриз таким не страдала… Но главное, откуда она прознала о золоте Поваренка? Неужели капитан проболтался?.. Но Кинтаро все отрицал. Как назло, Юля тоже начала что-то подозревать и нервничать без меры. Беременность плохо сказывалась на ней, страсть к порядку приобретала чудовищные формы. Управляя верфью, молодая женщина установила жесточайшую дисциплину и так доводила работников мелкими придирками, что Антону приходилось частенько вмешиваться, чтобы не растерять людей. Зато за эти три месяца дела пошли в гору, верфь выбралась из долгов и даже получила выгодный контракт на строительство кораблей с паровой машиной для перевозки грузов через опасный Окорчемский пролив. Известие, что орден когниматов собирается выступить против Святого Престола в защиту опальной вояжны Ланстикун, пока удалось скрыть, но Антон понимал, что рано или поздно Юля все узнает. Его сердце разрывалось между желанием быть рядом с беременной женой и мчаться спасать сестру, которая совсем заигралась. Но если за Юлей было кому присмотреть: капитан Кинтаро, Дылда, тетушка Жози и все ее шумное семейство, то Хриз была совсем одна… Антон соврал Юле, что едет по делам в Зевасталь, и отправился в дорогу. В свои планы юноша посвятил только Дылду, который пообещал устроить на верфи беспорядки, чтобы отвлечь Юлю на время отсутствия мужа.

Встретившись с сестрой в застенках Крафградской крепости, Антон пришел в ужас. Хриз было очень плохо, хуже некуда. Мало того, что она объявила священную войну против Ордена Пяти, так она еще напрочь забыла своего ненаглядного инквизитора и хотела его убрать, чтоб под ногами не путался. Юноша знал, что сестру бесполезно отговаривать. Если она что-то вбила себе в голову, то мир перевернет, но сделает… даже если потом будет волосы на голове рвать из-за того, что натворила. Ради нее самой нельзя было допустить убийства Тиффано! Поэтому Антон сделал единственно возможное в его положении — решил ни на шаг не отходить от инквизитора, несмотря на риск быть узнанным. Даже в самом ужасном затмении разума Хриз ни за что не станет рисковать жизнью брата. Хотя теперь Антон уже ни в чем уверен не был…

Обвинитель, магистр Рихард, вышел из-за стола.

— Ваше Величество, — поклонился он императрице, — ваша честь, — небрежный поклон судье, — и вы, господа присяжные заседатели, — кивок в сторону двенадцати присяжных. — Обвиняемая Хризокола Ланстикун, опальная вояжна и осужденная еретичка, чьи преступления уже были однажды доказаны в церковном суде, не встала на путь исправления и после долгих лет изгнания предстала перед судом славного города Виндена, чтобы ответить за новые злодеяния. Она обвиняется в государственном заговоре и убийстве императора, а также в убийстве Джеймса Рыбальски с целью похищения фамильного рубина «Кровь», в преступном сговоре с бандой Вырезателей, взрыве Крафградской крепости, похищении часовых дел мастера Гральфильхе, запугивании и шантаже почтенных жителей Виндена. Все пункты обвинения подкреплены свидетельскими показаниями и доказаны неопровержимыми уликами.

Толстый судья кивнул обвинителю и неохотно предоставил слово защитнику. Отец Васуарий нервно потер руки и вскочил с места.

— Ваше Величество… ваша честь… присяжные заседатели… магистр… Моя подзащитная невиновна. И мы намерены указать здесь, в суде, как на истинные обстоятельства предписываемых ей дел, так и на третьих лиц, чьи мотивы и возможности к совершению этих преступлений более убедительны, чем у моей подзащитной.

Защитник сел на место. У инквизитора вырвался глухой стон из груди, он покачал головой и прошептал:

— Вот прошлое тебя и догнало, Хриз…

Антон нахмурился, гадая, что имел в виду Тиффано.

Начался вызов свидетелей обвинения. Первым пригласили генерала Вальцкерта. Он тяжело проковылял к свидетельской трибуне и поклялся перед Единым говорить правду и только правду. Магистр Рихард приступил к опросу:

— Фрон генерал, расскажите обстоятельства нападения на Его Величество Фердинанда Второго.

— Вечером 25 мая состоялся бал-маскарад в особняке Рыбальски, который почтил своим присутствием… — генерал закашлялся, и магистр подал ему стакан воды, — почтил присутствием император. Так называемая дочь Рыбальски, Луиджиа, вскружила Его Величеству голову по наущению обвиняемой и…

— Протестую!.. Необоснованные заявления!..

— Протест отклонен. Продолжайте.

— … и после бала она отправилась вместе с Фердинандом Вторым в Паллавийский дворец. Опоив императора, она впустила в опочивальню заговорщиков, а именно, банду Вырезателей во главе с обвиняемой. Охрана императора пыталась защитить Его Величество и погибла в схватке. Тело императора изуродовали, а дворец подожгли, чтобы скрыть все следы. В результате расследования было установлено, что Луиджиа Рыбальски — не та, за кого себя выдает, как и ее фальшивый брат-близнец Лука. Под личиной дурачка… — генерал опять закашлялся, — была она!..

Он вытянул в сторону Хриз дрожащий палец и торопливо схватился за стакан, мучимый жаждой.

— Не волнуйтесь, фрон генерал, — ласково успокоил магистр генерала, — правосудие восторжествует. Свидетель ваш, отец Васуарий.

Защитник встал и нерешительно кашлянул, оглянувшись на Хриз. Та кивнула ему.

— Ваша честь, моя подзащитная желает провести допрос сама…

— Это противоречит… — начал магистр.

— Ничуть! — возразил отец Васуарий. — Ваша честь, согласно уложениям от 902 года…

— Разрешаю.

— Спасибо, ваша честь.

Хриз встала и остановилась напротив генерала, задумчиво разглядывая его и выдерживая театральную паузу. Перешептывания в зале стали громче.

— Фрон генерал, а где во время нападения на императора был ваш денщик?

— Протестую! — тут же отреагировал магистр Рихард. — Вопрос не имеет отношения к сути дела!

— Принято. Обвиняемая, задавайте вопросы по сути.

Хриз ничуть не смутилась, загадочно улыбнулась и подошла к судье, поманив его к себе пальчиком. Она что-то шепнула Норгу, и тот побагровел от гнева.

— Так я продолжу, ваша честь? — елейным голосом спросила Хриз.

— Да… — выдавил судья.

— Повторяю вопрос. Фрон генерал, где во время нападения был ваш денщик?

— Ваша честь?..

— Отвечайте на вопрос, фрон генерал, — велел Вальцкерту судья, глядя на Хриз с ненавистью.

— Мой денщик был при мне, где ему еще быть!

— Вам известно, фрон генерал, как страшно Единый карает клятвопреступников? Не боитесь? Вы поклялись перед его ликом говорить правду и только правду…

— Да как вы смеете!.. Я говорю правду!.. — взвился генерал и закашлялся.

Хриз укоризненно покачала головой и подвинула ему стакан воды.

— У клятвопреступника отсыхает язык, а по телу идут язвы… — неуловимо быстрым движением она протянула руку к воротнику генеральского мундира и дернула его.

— Что вы себе позволяете?!?

Зал охнул, увидев покрытую язвами шею генерала.

— Дрянь!.. — выдохнул сидящий рядом инквизитор.

— Тишина в зале!.. — надрывался судья, стуча молоточком. — Тишина!..

Генерал набросился на обвиняемую с кулаками, но тут ему сделалось плохо. Он покачнулся, захрипел и рухнул на пол к ногам невозмутимой Хриз. Тяжелую генеральскую тушу кое-как подняли и пристроили на лавке. Лекарь Дудельман пощупал пульс у занемогшего, принюхался к его дыханию и сокрушенно покачал головой.

— Не жилец он… Почки гниют.

По рядам прокатился испуганный шепот, и наконец установилась тишина. В ней отчетливо раздался спокойный голос Хриз:

— Единый жесток, но справедлив. И так будет с каждым, кто посмеет ему лгать.

Инквизитор начал медленно подниматься на ноги, стиснув кулаки, и Антону пришлось срочно изображать обморок, чтобы отвлечь его.

Порядок в зале наконец удалось установить. Следующей свидетельствовать вызвали Шарлотту Рыбальски. Худая и бледная, однако преисполненная собственного достоинства, она показала, что во время бала-маскарада Луиджиа сидела рядом с императором, танцевала с ним, а потом уехала вместе с Его Величеством во дворец. Лука остался в доме, однако Шарлотта слышала шум и возню, доносящиеся из его комнаты. При этих словах инквизитор густо покраснел и смущенно кашлянул.

— Фрона Рыбальски, — преувеличенно учтиво обратился к ней магистр Рихард, — а что в это время делал ваш муж?

— Полагаю, он мог зайти к Луке и… — она выразительно замолчала.

— Где хранился фамильный рубин «Кровь»?

Шарлотта пожала плечами.

— Не знаю. Джеймс никогда о нем не упоминал. Я считала, что после того случая с Еженией камень был расколот и продан по частям ювелирам.

— Как вы полагаете, Рыбальски мог показать камень своему вновь обретенному сыну Луке?

Шарлотта медленно кивнула, не сводя пылающего ненавистью взгляда с обвиняемой.

— Да. Он души не чаял в этих проходимцах, считая их своими детьми от Ежении.

— Спасибо. У меня все.

Настала очередь отца Васуария. Он встал со своего места, надвинул очки на нос и пошел в атаку, потрясая бумагами:

— Согласно заключению лекаря Дудельмана, смерть Джеймса Рыбальски наступила между тремя и четырьмя часами утра. Что же касается заключения о смерти императора, то защита его так и не получила… Прошу присяжных учесть этот факт. Позднее мы к нему обязательно вернемся. Далее. Поскольку пожар в Паллавийском дворце был замечен в половине четвертого утра, то можно предположить, что смерть императора наступила незадолго до этого. Таким образом, получается, что убийца Рыбальски, кем бы он ни был, и убийца императора — это два разных человека…

Публика в зале заволновалась и зашумела, и судье опять пришлось призывать всех к порядку. Отец Васуарий подошел к Шарлотте:

— Фрона Рыбальски, вы утверждаете, что Лука был в это время дома?

— Да! — с вызовом ответила та.

— А ваш сын? Сигизмунд? Где он был?

— Мой мальчик не убивал Джеймса!.. — выдержка изменила Шарлотте, он оглянулась на сидящего под стражей младшего Рыбальски.

— О… — с деланным удивлением протянул отец Васуарий. — Так вы не знаете?

— Чего я не знаю?

— Его теперь обвиняют не в убийстве отца, а в пособничестве заговорщикам…

— Что?!?

— Протестую, ваша честь! — вклинился магистр Рихард.

— Протест прини…

Судья Норг осекся и заслонил рукой глаза. Хриз покачивала на пальце цепочку с бриллиантовым знаком бесконечности, забавляясь пусканием солнечных зайчиков. Пользуясь замешательством судьи, отец Васуарий поспешил дожать Шарлотту.

— Подумайте еще раз, фрона Рыбальски. Кто мог желать смерти вашему мужу? Кто хотел заполучить «Кровь» даже ценой жизни его владельца? Кто вынудил его за копейки продать Соляной замок для своих сомнительных забав? Кто хотел разлучить вашего сына с его невестой? Кто намеревался силой увезти Алису в замок? Кто ушел с бала-маскарада вместе с вашим мужем?

— Тиффано… — выдохнула она. — Это он!..

— Что?.. — охнул инквизитор. — Да как она!..

Антон похолодел, неожиданно поняв смысл загадочной фразы сестры, брошенной ей напоследок, когда он пригрозил, что ни на шаг не отступит от Тиффано.

— Не болтом, так виселицей…

Хриз передумала убивать инквизитора, решив упечь его за решетку вместо себя…

Следующим, в виду открывшихся обстоятельств, защита потребовала вызвать Сигизмунда Рыбальски. Юноша выглядел плохо: круги под глазами, общая изможденность и потухший взгляд. Передвигался он с трудом, прихрамывая на левую ногу.

Отец Васуарий начал допрос:

— Фрон Рыбальски, что вы делали после окончания бала-маскарада?

— Мы с Алисой… — он осекся. — Мы с моей женой хотели уехать из дома, но мама нас не отпустила. У нас произошла небольшая размолвка, но потом все уладилось. И я пошел спать.

— А ваш отец?

— Я его не видел. Он ушел из-за стола вместе с фроном Тиффано.

— Какие отношения были у вашего отца и фрона Тиффано?

— Он постоянно вился вокруг отца. Проходу ему не давал, приставал с дурацкими вопросами ко мне, к матери, к моей Алисе!..

— К вашей невесте? Что он от нее хотел?

— Он положил на нее глаз. Хотел забрать ее у меня и увезти к себе в замок!

— Господи, что он несет?.. — прошептал инквизитор, страдальчески прикрывая глаза.

— Как он мог ее увезти? — продолжал гнуть свою линию защитник.

— Он нашел мать Алисы!.. Тайком притащил ее на бал и хотел оспорить наш брак. Хорошо, что Его Величество вмешался и…

— Скажите, в котором часу фрон Тиффано покинул ваш дом?

— Я не знаю. Не видел.

— Спасибо, у меня все.

Магистр Рихард какое-то время помедлил, разглядывая что-то в своих бумагах, потом поднял голову и с места спросил:

— Фрон Рыбальски, вы подтверждаете, что Луиджиа уехала с императором во дворец?

— Да. Кроме меня, это вам могут подтвердить еще с полсотни гостей.

— А где был Лука?

— Не знаю, — дернул плечом Сигизмунд. — Я за этим уродом не следил.

— Скажите, что бы сделал ваш отец, если бы разоблачил обман обвиняемой? Если бы понял, что его любимый сын Лука хочет украсть «Кровь»?

Юноша вскинул подбородок и ответил с горечью в голосе:

— Ничего бы он не сделал. Не поверил бы. Папа совсем ослеп от любви к этим недоноскам. Скорей всего, он сам подарил «Кровь» этой… — и презрительно кивнул на Хриз.

Лекарь Дудельман подтвердил свое заключение о смерти Джеймса Рыбальски. Обвинитель зачитал рапорт имперских офицеров, осматривавших кабинет убитого, и особо подчеркнул, что на месте преступления был найден тяжелый подсвечник, заляпанный кровью. Рядом валялись очки, опознанные как принадлежащие Луке. Судья уже хотел отпустить лекаря, но тут отец Васуарий решил задать ему несколько вопросов.

— Фрон Дудельман, скажите, после памятного выступления на сцене Императорского театра, когда исчезла фронляйн Пихлер, вы осматривали Луиджию?

— Да.

— Что вы обнаружили?

— Мне бы не хотелось распространяться о своих пациентах…

— Речь идет о деле государственной важности, — с нажимом сказал защитник.

— Луиджиа оказалась беременной…

В зале зашептались в предвкушении смачных сплетен.

— Как на это известие отреагировал Рыбальски?

— Он набросился с обвинениями на фрона Тиффано…

Антон недоуменно покосился на окаменевшего инквизитора. Впрочем, многие другие, знавшие Тиффано в лицо, начали оглядываться на него. Неужели этот святоша позволил себе лишнего?.. Может, поэтому Хриз так взъярилась на него?..

— У меня все.

— Но послушайте!.. — попытался сгладить впечатление лекарь. — Срок беременности был больше месяца, и Тиффано никак не…

— Свидетель, вы свободны, — оборвал его раздраженный судья. — Кто там следующий?

Дерек Лешуа произвел на судью и присяжных благоприятное впечатление. Его титул звучал внушительно, а кулинарные заслуги перед князем, а потом и перед императором заинтересовали саму императрицу. Она наклонилась и зашептала что-то советнику из своей свиты, сдержанно кивая в сторону Лешуа.

Магистр Рихард приступил к опросу:

— Фрон Лешуа, вы подтверждаете, что Лука и обвиняемая — одно и то же лицо?

— Да.

— Расскажите, как вы узнали об этом.

— Я приехал в Винден вместе с фроном Тиффано. Он искал вояжну Ланстикун, известную нам как Лидия Хризштайн. Ему удалось довольно близко подобраться к ней, но потом… Меня похитили. Она.

Он пальцем указал на Хриз. Та рассеянно ему улыбнулась.

— Похитила, потому что я узнал, что это она скрывается под маской Луки. Она шпионила за фроном Тиффано, шантажировала меня тем, что разлучит с любимой женщиной, которая находилась от нее в полной зависимости, а еще… Она собиралась отравить императора! Не знаю как, но она хотела использовать меня в своих планах. Этот бал-маскарад был затеян по ее наущению. А фрон Тиффано всего лишь пытался защитить от нее других.

— Что вам известно о Луиджии? Как ее настоящее имя?

— Она действительно племянница воеводы Даугава, зовут ее Бригитта. Бригитта Седвиг. Она единственная выжила в страшной резне Вырезателей. Обвиняемая подобрала девочку и запудрила той мозги, заставив действовать по своей указке.

— Спасибо, фрон Лешуа, — поблагодарил его магистр Рихард и обернулся к присяжным, подытоживая. — Таким образом, налицо имеется преступный сговор для проникновения в дом Рыбальски и высший свет Виндена, конечной целью которого было втереться в доверие к императору и отравить его.

— Прошу прощения, коллега, — лениво перебил его отец Васуарий, — поясните нам. Так императора отравили?

Магистр невозмутимо покачал головой.

— Нет, благодаря Дереку Лешуа у заговорщиков ничего не вышло. Поэтому банда Вырезателей и…

— Меня смущает то, что до сих пор не было похорон Его Величества, — многозначительно произнес защитник в сторону присяжных. — А без тела, простите, нет дела…

— Ваша честь, это возмутительно. Прошу напомнить отцу Васуарию, чтобы имел уважение к памяти Его Величества!

— Отец Васуарий, ведите себя почтительно, — одернул защитника судья Норг.

— Простите, ваша честь. Моя подзащитная желает сама провести перекрестный допрос этого свидетеля.

Судья только устало махнул рукой, давая согласие. Хриз опять выдержала гнетущую паузу, задумчиво расхаживая взад-вперед перед свидетелем, а потом атаковала неожиданным вопросом:

— Фрон Лешуа, вы женаты?

— Да, — с едва заметным вызовом ответил он.

— Могу я узнать, кто ваша супруга?

— Вам прекрасно это известно.

— Мне — да, но присяжным тоже полезно будет узнать.

— Милагрос Бернер.

— Вот как? — улыбнулась Хриз. — Однако вы забыли упомянуть, что Бернер — это ее девичья фамилия. Дочь богатого горнопромышленника Эдварда Бернера, Милагрос вышла замуж за Гийома Ривера и была отправлена на каторгу за убийство мужа…

— Вам прекрасно известно, что Милагрос его не убивала! — не сдержался Лешуа, повышая голос. — Кроме того, она сполна искупила вину, пусть и не свою!

— Фрон Лешуа, не надо так горячиться, — ласково упрекнула его Хриз. — Я просто пытаюсь прояснить личность той, кого вы назвали… цитирую: «любимой женщиной, которая находилась от нее в полной зависимости». То есть, в зависимости от меня. Но Милагрос просто была моей служанкой, которую я пожалела и выкупила из рабства, дав вольную. Вы женились на ней. О какой зависимости вообще может быть речь? И что я получила за свою доброту к ней?.. Беспочвенные обвинения?

Хриз обвела вопросительным взглядом присяжных, призывая их в свидетели человеческой неблагодарности.

— Вы прекрасно знаете, что Милагрос волновалась о… — Лешуа прикусил язык.

Хриз немного подождала со снисходительной улыбкой на губах, но повар молчал.

— Вы обвинили меня в похищении, — продолжила она. — Но как бы я могла одна похитить вас, мужчину в два раз тяжелее и сильнее меня?

Хриз демонстративно сложила руки на плечах, демонстрируя хрупкость фигуры и изящные, белеющие из-под черной мантии запястья.

— У вас был сообщник.

— Кто же это?

— Гуго Барнум.

— Вот как… — опять задумчиво протянула она. — Напомните мне, как все произошло?

— Я не собираюсь заново переживать то унижение, которое по вашей милости…

— Тогда я напомню вам и заодно поведаю присяжным, — голос Хриз сделался тверже алмаза. — После памятной дуэли на острове вы увидели Милагрос вместе с Гуго и устроили ей сцену ревности, набросившись с кулаками. Так?

— Я погорячился и…

— Гуго пришлось вас вразумлять. В драке с ним вы неудачно упали, ударились головой и потеряли сознание. Милагрос настояла на том, чтобы вас отвезли в поместье воеводы Даугав, побратима Гуго Барнума. Так все было?

Она грозно наклонилась над Лешуа и уставилась ему в глаза.

— Нет!

— Нет? — слегка разочарованно протянула она. — Тогда получается, что Милагрос — моя сообщница в вашем похищении…

— Что? Не перекручивайте!

— Но она была на месте преступления, вы сами это показали…

— Демон, да она была такой же пленницей, как и я!..

— Вольная ей была дана два месяца назад. О каком плене вы говорите?

— Вы прекрасно знаете!..

— Фрон Лешуа, — чуть устало произнесла Хриз, — меня обвиняют не только в вашем похищении, но и… страшно сказать, в сговоре с бандой Вырезателей. Все это время Милагрос была со мной, следовательно, ей тоже могут предъявить соучастие…

— Протестую, ваша честь! — взвился магистр. — Давление на свидетеля!

— Принимаю! — зло рявкнул судья. — Обвиняемая, не зарывайтесь.

— Ваша честь, я вам напоминаю, — раздраженно ответила Хриз. — Если мне будут чинить препоны, защита будет вынуждена вызвать для дачи показаний папашу Жирарди. Вы этого хотите?.. Хотите… — многозначительная пауза, — затягивание процесса?

Судья явно не хотел, поэтому процедил:

— Задавайте вопросы и перестаньте угрожать свидетелям.

— Боже Единый, я разве угрожаю? Да я даже не начинала…

— Обвиняемая!

— Хорошо-хорошо. Фрон Лешуа, еще раз спрашиваю. Я вас похищала?

— Нет, — скрипнув зубами, выдавил повар.

Хриз удовлетворенно кивнула.

— Еще один вопрос, фрон Лешуа. Расскажите, как так получилось, что Рыбальски признал Луиджию и Луку своими детьми? Кто подкинул ему эту мысль?

Повар молчал, хмуря лоб. Он явно понимал, куда клонит Хриз, и ему это не нравилось.

— Напомню, что все произошло на той памятной дуэли между воеводой Даугавом и младшим Рыбальски. Там было много свидетелей.

Лешуа неохотно ответил:

— Гуго Барнум потребовал от воеводы, чтобы тот признал Луиджию племянницей, называя ее дочерью Ежении. А фрон Тиффано высказал предположение, что отцом девушки может быть Джеймс Рыбальски…

— То есть тот самый обман, о котором упомянул обвинитель, затеял фрон Тиффано? — подытожила Хриз. — Забавно…

— Вы ловко манипулировали всем нами, фроном Тиффано в том числе! — не выдержал Лешуа. — И сейчас ставите все с ног на голову!..

— У меня все, ваша честь, — смиренно сказала Хриз, садясь на место. — Защита просит вызвать свидетелем Гуго Барнума.

Магистр тут же запротестовал:

— Ваша честь, этот свидетель не был заявлен. Обвинение не готово.

— Ваша честь, — подал голос отец Васуарий. — Мы и не собирались вызывать его, но поскольку свидетель обвинения, фрон Лешуа, назвал это имя, то мы вынуждены…

Завязалась перепалка, слушая которую судья мрачнел все больше и больше, а потом не выдержал и послал всех… на перерыв. Антон встревоженно покосился на Тиффано. Тот сидел со страшным бледным лицом и сжатыми кулаками. Юноша судорожно размышлял, как бы предупредить инквизитора, чтоб тот бежал из города, пока не поздно, но его опередили.

— Господин Тиффано, уезжайте из города, — сказал Лешуа, вставая с места и кладя руку на плечо инквизитора. — Вы же видите, куда дело клонится. Она нацелилась упечь вас за решетку и ни перед чем не остановится.

— Посмотрим, — процедил Тиффано. — У меня еще остались козыри.

Антон покачал головой, осознав, что инквизитор еще упрямей Хриз, и стал пробираться в людской толчее поближе к сестре. Караульные знали его как портниху, что обшивала арестованную, и не чинили препятствий.

— Хриз, — перегнувшись через ограждение и делая вид, что ищет упавшую булавку, прошептал юноша. — Что ты творишь? Остановись!

Она недовольно оборвала себя на полуслове и, кивком отпустив отца Васуария, повернулась к Антону.

— Пошел вон отсюда! — прошипела она. — Сдурел?

— Это ты сдурела! Не смей обвинять Тиффано!

— Тебя забыла спросить! Дуй отсюда к своей сиятельной женушке и не раздражай меня!

— Лови.

Антон уронил на пол и наподдал ботинком камею. Она поскользила по гладким мраморным плиткам к ногам Хриз.

— Что это?

Сестра нахмурилась и подняла украшение. При виде гордого профиля инквизитора на черном ониксе ее лицо застыло. Хриз крепко сжала камею в руке, словно пыталась раскрошить ее в пыль.

— Вспомнила? — с надеждой спросил Антон.

Заботливая Тень передала ему камею для хозяйки, зная, как много та значила для нее.

— Вот оно что!.. — гневно прошептала Хриз. — Теперь понятно. Этот мерзавец меня околдовал!..

— Да нет же! Хриз, очнись, ты его любишь!

Она так сильно сжала брошь в ладони, что острые края поранили кожу. Между пальцев проступила кровь, но Хриз, казалось, этого не замечала. Антон понял, что сделал только хуже. Однако он хорошо знал свою сестру и не сдавался, решив зайти с другой стороны.

— Хриз, взгляни на Тиффано. Он красив?

— Ублюдок!

— Может быть, — не стал спорить Антон. — Но красивый ублюдок?

Хриз разжала пальцы и посмотрела на камею. Не на Тиффано, который все еще был в зале и не сводил с нее глаз, а на его портрет. Прямой нос, волевой подбородок, длинные волосы…

— Пусть так, это ничего не меняет!..

— Подумай. Когда ты выйдешь замуж за этого Франца-Иосифа… Он же старый и противный… Тебе захочется поразвлечься с каким-нибудь красавчиком… Взгляни, взгляни на Тиффано…

На ее лице появилось странное сомнение, как будто свет и тень боролись между собой.

— Он опасен…

— Когда это тебя останавливало? — воодушевился Антон, надвигая чепчик по самые уши, чтобы скрыть лицо от вернувшегося за противоположный стол магистра. — Опасный и красивый ублюдок, с которым придется держать ухо востро… Так же интересней, верно?..

— Пожалуй, ты прав… — задумчиво произнесла Хриз, ее лицо наконец просветлело. — Когда я стану императрицей, мне понадобится кто-нибудь вроде него… для утех. Вот тогда, быть может, и вытащу его из тюрьмы… А пока пусть сидит!.. Заодно патлы отрастут.

Гуго Барнум держался настороженно и почему-то постоянно оглядывался на понуро сидящего Сигизмунда. Хриз опять захотела лично опросить свидетеля. Судья после перерыва пришел в относительно благодушное настроение, поэтому просто махнул рукой.

— Фрон Барнум, расскажите нам, что произошло в день весеннего равноденствия.

Он нахмурился, и Хриз нетерпеливо повторила:

— Что произошло 20 марта этого года, когда вы вместе со мной направлялись в поместье Седвига?

— А… — мужчина помрачнел. — На нас напали.

— Кто?

— Циркачи. То есть, мы думали, что это циркачи, но это оказались бандиты. Ублюдки Вырезатели!

— Я протестую, ваша честь! Свидетеля вызвали на предмет опровергнуть обвинения в похищении фрона Лешуа! Защита злоупотребляет и задает ему совершенно другие вопросы!

Судья пожевал губами и изрек:

— Это судебное заседание слишком… насыщенное. Я пришел к выводу, что будет правильно разрешить обеим сторонам действовать свободно. Однако к шести вы должны закончить, чтобы мы могли отпустить присяжных на совещание.

— Но ваша честь!..

— Позвольте, я продолжу, магистр, — с насмешкой сказала Хриз. — Хочется успеть к ужину в Крафградскую крепость, сегодня как раз должны подавать суп из ревеня и котлеты…

Обстановка в зале разрядилась сдавленными смешками и одобрительными возгласами. Антон покачал головой. Ему уже стало понятно, что Хриз никуда возвращаться не собирается. Только вперед, и горе тому, кто окажется на ее пути.

— Значит, вы утверждаете, что те циркачи были Вырезателями?

— Да. Эти мрази как раз возвращались из поместья, где устроили резню.

— Они напали на вас, и вы?..

По лицу Гуго пробежала тень, он вздохнул:

— С нами было двое бойцов из варда Даугава, они полегли в неравном бою, но мы… смогли… эмм… провидением Единого… чудом…

— Вы покарали бандитов, — подсказала ему Хриз. — Но обвинение наверняка спросит вас… Как же так получилось, что нападения продолжились?

— Это была не вся банда Вырезателей, а только ее часть.

— Как вы это поняли?

— Я вновь увидел… того коротышку… главаря бандитов… которого… эмм… — Гуго опасливо поднял взгляд на Хриз, явно не решаясь продолжить.

— Которого я убила, воткнув ему шпильку в глаз, — закончила она за него.

— Господа присяжные заседатели, — магистр сменил тактику, переключившись с судьи на присяжных, — прошу отметить тот факт, что обвиняемая только что призналась в жестоком убийстве циркача…

— Да, я убила, — спокойно улыбнулась Хриз. — Убила, чтобы защитить свою жизнь. Но увы… Оказалось, что колдуна недостаточно просто убить. Он ожил…

В зале опять прошелестел удивленный шепот. Гуго Барнум хмуро кивнул:

— Да, я… видел его… не поверил своим глазам.

— Где?

— Господа присяжные заседатели, — магистр вскочил с места, — напоминаю, что обвиняемую признали душевнобольной. Ее слова не следует принимать…

— Мои слова подтверждены фактами, магистр, — холодно оборвала его Хриз и тоже повернулась к присяжным. — Тела лже-циркачей были похоронены в крохотной деревушке неподалеку от поместья Седвига. Там, в общей могиле с ублюдками, были погребены и двое бойцов варда. Воевода Даугав не мог этого допустить и перезахоронил их тела. Господа присяжные заседатели, вам интересно, куда потом делись тела так называемых циркачей?

— Я протестую!

— А я вам скажу! — не унималась Хриз, грозно наступая на испуганных присяжных и не обращая внимания на обвинителя. — На ту деревушку напали остатки банды Вырезателей! Никого не пощадили! Вырезали всех, от мала до велика! Ради чего, спросите вы? И я вам скажу! Скажу! Чтобы забрать тела своих! Чтобы оживить их мыльный прах!..

Антон нервно почесал колено под колючим платьем. Сейчас что-то будет. Он уже успел забыть, как это страшно, когда у Хриз начинается вот такое… Инквизитор тоже забеспокоился и закрутил головой, выискивая кого-то в зале.

— Они оживили главаря! Он здесь! Ходит с вами по одним и тем же улицам, дышит с вами одним и тем же воздухом, сидит с вами за одним и тем же столом! Чтобы потом ворваться посреди ночи к вам в дом! Вырезать на вас свою проклятую метку!.. Испить вашей крови!..

Даже у Антона пошел мороз по коже, а что уж тут говорить про впечатлительную публику в зале. Встревоженные перешептывания, истеричные всхлипывания, гневные выкрики… На присяжных лица не было.

— Ваша честь, я требую прекратить этот балаган! Обвиняемая запугивает присяжных!

— Пусть продолжает, — перекрывая шум в зале, раздался властный голос императрицы.

— Ваше Величество?..

— Пусть продолжает, — очень тихо повторила Вера-Магдалена в установившейся мертвой тишине.

Хриз снизошла до почтительного благодарного поклона в ее сторону.

— Спасибо, Ваше Величество. Фрон Барнум, я повторю вопрос. Где вы видели ожившего главаря Вырезателей?

— Здесь, в ратуше. Он ходит в денщиках генерала Вальцкерта.

Зал взорвался возмущением: гневные выкрики, женские всхлипывания, свист, топот. Магистру так и не удалось задать вопросы свидетелю. Все понеслось в какой-то безумной гонке, судебное заседание превратилось в театр абсурда. Поднявшийся с места воевода Даугав, которого знали решительно все в городе, громко заявил, что два месяца назад видел обгоревший труп главаря в братской могиле, а сегодня тот живой скалился ему в темном коридоре ратуши. Судья беспомощно стучал молоточком, призывая всех к порядку, но его уже никто не слушал. Полковник Гогенфельзен вскочил с места и, подобострастно кланяясь императрице, заверил ту, что ей стоит лишь отдать высочайшее повеление, и Часовой корпус разыщет денщика и приведет его в зал суда. Вера-Магдалена какое-то время безучастно смотрела на полковника, потом медленно кивнула. Судья опять хотел объявить перерыв или даже перенести слушание дела на завтра, но воевода Даугав самовольно занял свидетельское место и начал страшный рассказ о злодеяниях Вырезателей. В зале установилась гневная напряженная тишина, изредка нарушаемая оханьями особо впечатлительных натур.

— Я видел того коротышку в могиле, клянусь Единым, — лицо воеводы было бледным и застывшим. — Тогда еще не знал, думал, что это циркачи, а потом нашел побратима… Гуго. Он мне все и рассказал, да поздно было. Деревушку вырезали под корень, а трупы выкопали. Я еще голову ломал, зачем им это. Чтоб похоронить по-людски? Так ведь они нелюди!.. А она…

Он кивнул на Хриз, опасно застывшую в неподвижности каменной статуи. Руки сложены на груди, лицо холодное, отрешенное, глаза мертвые, пустые… Антону сделалось жутко, дурное предчувствие укрепилось. Быть беде…

— Она сразу сказала, что это колдовство. Я не поверил, тоже думал, что сумасшедшая. Не поверил, что моих родных могли… так… зверски… — медленно повторил он и опустил голову, скрывая блестящую дорожку от слез на щеке. — А потом увидел главаря, здесь, своими глазами… Живой. Убил бы сам, голыми руками… Да как? Как его убить, если он оживает, а?

Он поднял голову и обвел страшным взглядом помертвевший от ужаса зал.

— Как убить того, кто уже мертв?

В тишине голос Хриз прозвучал зловеще:

— Очищающее пламя Единого смоет мыльный пепел колдовства…

Уже никто не осмелился обвинить ее в безумии. Все молчали и ждали. Было слышно, как жужжит муха, попавшаяся в липкую паутину в углу. Тяжелый спертый дух тревожного ожидания витал над всеми.

И тут дверь открылась. Торжествующий Гогенфельзен шел впереди, за ним двое солдат вели коротышку. Он не выглядел страшным кровожадным убийцей или колдуном, шел спокойно и уверенно, не опуская головы. Как часто внешность бывает обманчива… Как часто под маской нормальности скрываются демоны души человеческой!.. Антон это знал слишком хорошо.

На воеводу было жутко смотреть. Он начал вставать, оскалившись на коротышку в такой мстительной злобе, что все в зале безоговорочно приняли и поверили — вот он! Вот колдун! Ведут колдуна!

— Спасибо, воевода, — тихо проговорила Хриз, взяв на себя роль судьи. — Позвольте нам допросить… подозреваемого. Мы же в суде…

Магистр давно сошел со сцены, переместившись поближе к императрице. Он пытался ей что-то доказать, горячо шепча на ухо и время от времени кивая то на Хриз, то на отца Васуария, то на воеводу. По полному гладкому лицу Веры-Магдалены трудно было понять, что она думает. Антон начал нервно кусать ногти.

— Фрон Борн, — нехорошо улыбнулась Хриз, — что вы делали в ту ночь, когда напали на императора?

— Чистил сапоги, я ж денщик, — нагло ухмыльнулся ей коротышка.

Хриз ничуть не смутилась.

— А что вы делали 20 марта сего года?

Борн пожал плечами.

— Не помню. Наверное… тоже самое, — он хмыкнул собственной шутке.

— Всю ночь? — уже без тени улыбки продолжала Хриз.

— А, точно, вспомнил! Еще куховарил!

— А мыловарением случайно не занимались? — вдруг невпопад спросила Хриз.

Этот вопрос поставил предполагаемого колдуна в тупик, немного сбив с него уверенность.

— Чего?

— Знаете… — ведя пальцем по перилам, проговорила Хриз, — мне все никак не дает покоя одна мысль… Из человеческого жира получится сделать мыло, как думаете?..

Лицо коротышки странно поплыло, глаза сверкнули. Он тяжело сглотнул и часто задышал.

— Не знаю.

— А хотели бы знать?

Он пожал плечами и отвернул голову, пряча глаза. Антон недоумевал вместе с остальными. Что она задумала? Хриз подошла к столу и взяла с него небольшой бумажный сверток. Антона затошнило.

— Говорят, в Соляном замке… Том самом, который купил фрон Тиффано… Говорят, раньше там была мыловарня…

Олаф Борн молчал. Муха звенела и отчаянно билась в паутине. Сидящий рядом инквизитор догадался, что может быть в свертке. Лицо бедняги позеленело.

— А рядом приют для прокаженных… из которых и варили мыло…

Хриз была убийственно серьезна. Она медленно разворачивала сверток, шелестя бумагой. Антон уставился на обгрызенный до мяса ноготь на большом пальце. От пола поднималась волна жара, дышать было невозможно. Почему они не откроют окна?.. Зрение расплывалось.

— Но запах так себе… — протянула она. — Хотите понюхать?

Хриз протянула брусок мыла Олафу. Тот широко раздувал ноздри, его бесцветные глаза наливались кровью.

— Не хотите? — разочарованно спросила Хриз. — А я так старалась… Специально вернулась в лагерь циркачей, где убила бандита… так похожего на вас… Но это же были не вы, да?.. Вы же чистили сапоги, да? Чем их чистят? Мылом, да?

Ее речь сделалась плохо разборчивой, превращаясь в бормотание. В зале, казалось, никто не дышал, чтобы не пропустить ни слова. Или же наоборот… чтобы не вдохнуть запах мыла…

— Я соскребла остатки золы… Ну той, что осталась, когда я пыталась сжечь трупы… Сварила из золы немного мыла… Вот, возьми… понюхай… Оно пахнет тобой?..

— Сука… ты… из него!.. — потрясенно выдохнул коротышка, уставясь на крошечный кусочек мыла на ладони Хриз.

— Из кого? — отпрянула она. — Из кого? Ты же жив? Значит, я никого не убивала…

— Ты убила!.. — заревел он и перемахнул через ограждение. — Моего брата!.. Ты убила!..

Но Гуго оказался быстрее. Он схватил графин с водой и плеснул в лицо коротышки, а двое подоспевших караульных усадили его на место. Борн был страшен, он брызгал слюной и рычал, словно дикий зверь. Его глаза светились нечеловеческой злобой, черты лица потекли. Антон потер глаза рукой, думая, что ему мерещится. Стража с трудом удерживала колдуна на месте.

— Увы… — проронила Хриз. — В человеческом жире слишком много воды… Его трудно поджечь, а еще труднее выплавить.

Она подняла с пола обмылок, покрутила в руке и пожала плечами.

— Но моя провокация сработала… Вы признались, фрон Борн, что знаете, о ком я говорю. Так?

— Ты убила моего брата!..

— Брата? У вас был брат? Мы готовы услышать о нем. Расскажите нам…

— Ваше Величество, я прошу вас вмешаться! — не выдержал магистр. — Это переходит всякие границы! Мало того, что обвиняемая открыто призналась в убийстве, так она еще изводит свидетеля! Убила его брата, а теперь бахвалится надругательством над его прахом!..

Хриз быстро обернулась к обвинителю.

— О… — протянула она. — Так вы, магистр, оказывается, в курсе семейных дел этого свидетеля больше моего…

— Довольно, — властно сказала императрица, делая повелительный жест караульным и вставая. — Суд слишком затянулся, следует…

Хриз резко ее оборвала:

— Не думаю, Ваше Величество, что разгневанные родные жертв позволят Борну выйти из этого зала…

Переполненный зал суда взорвался негодующими криками, но больше всех шумел воевода. До открытого неповиновения еще не дошло, но Антон всей кожей ощущал, как собирается буря. И она разразилась, грянув в нечеловеческом вое. Это выл Борн.

— Мы!.. Едины!.. Неделимы!.. Все наше! Общее! Девки! Добыча! Боль!

Его силуэт на глазах у испуганных зрителей начал раздваиваться. Караульные отшатнулись, отпустив колдуна. Тиффано вскочил на ноги, что-то крикнул и стал пробираться вперед. Борн захлебнулся воем и упал на четвереньки, хватаясь за глаз и хрипя. Но вой продолжался, звеня и отражаясь от стен так, что уши закладывало. Выл второй. Призрачный двойник с серебряной шпилькой в глазу выл и шел к Хриз. Нет, это не вытье! Это та самая песнь!.. Жуткая припевка Поваренка! Антон зажал уши руками, из носа капнула кровь. В зале творилось невообразимое. Люди корчились и плакали кровавыми слезами. Хриз выставила вперед ладонь и запела… Нет, это не песнь! Антон пытался услышать голос сестры, но слышал лишь неистовое гулкое биение… шум моря… слова… надежды или отчаяния?.. мольбы или проклятия?.. Она молилась!.. Но ее молитва была страшной, как будто сотни погубленных душ выли в смятении и боли, требуя кары… И тут он вспыхнул!

Олаф Борн, корчащийся на полу, покрылся волдырями в одно страшное мгновение, закричал и вспыхнул красным огнем. Ярко загорелись и мгновенно истлели волосы, кожа взбугрилась и стала лопаться. Живой факел жестокого правосудия Единого вскочил на ноги, дергаясь в безумной пляске и брызгая столпом алых искр, а потом вдруг… рассыпался пеплом. Вой стих… Наступила ужасная, мучительная, нереальная, гнетущая тишина…

… И в ней легкие шаги Хриз казались тяжелой поступью палача. Она подошла к дымящейся кучке, присела, подобрав полы мантии, зачерпнула горсть пепла и задумчиво просеяла его сквозь пальцы.

— Больше не оживет. Никогда. Правосудие свершилось.

Все молчали. У кого-то текла кровь из носа, у кого-то — из ушей, а кто-то до сих пор не очнулся от беспамятства. Тошнотворный запах горелой плоти и… апельсиновой корки… Ясенец?!? Хриз распрямилась и посмотрела в зал. Антон с ужасом увидел, что она смотрит на Тиффано, который вставал с колен, утирая идущую с носа кровь.

— Ваше Величество, — обратилась Хриз к императрице, однако не сводя глаз с инквизитора. — Надеюсь, вы не будете возражать, если я сразу перейду к заключительной речи.

— Она колдунья! — пронзительно закричал магистр, указывая пальцем на Хриз. — Она сожгла его! Как сожгла монастырь в вояжестве! Она сожгла Штефский собор! Она взорвала крепость! Она!..

Он закашлялся, сорвав голос, но продолжал сипеть:

— Это ее надо на костер! Ее!.. Колдунья!..

— Будем считать это обвинительной речью многоуважаемого магистра, — сказала Хриз. — Если вам больше нечего добавить к своим истерическим выкрикам, магистр Рихард, то позвольте мне начать.

Императрица молчала. Молчали все в зале, только магистр надрывно и безостановочно кашлял и никак не мог откашляться.

— Господа присяжные заседатели, меня обвинили в государственном заговоре и убийстве императора, однако здесь в суде было установлено, что в это время я была в доме Рыбальски. Мое алиби подтвердила Шарлотта Рыбальски. Не моя на то была воля, обманывать несчастного Джеймса Рыбальски и изображать его сына Луку, не моя. И тому тоже есть свидетельства. Этот обман затеял фрон Тиффано, а я лишь пыталась уберечь выжившую в той резне девочку от разоблачения, ведь по ее следу шел колдун… — она кивнула на кучку пепла. — Я думала, что в доме Рыбальски она будет в безопасности. Разве могла я знать, что проклятое колдовство пустило свои корни столь глубоко, что сплело заговор против императора? Разве могла я предположить, что Луиджиа, отправившись с Его Величеством во дворец, окажется лицом к лицу с колдуном? Но нет! Я должна была! Я должна была защитить ее! Должна была защитить императора от колдуна, защитить Джеймса Рыбальски от Тиффано, защитить всех вас от тьмы безумия, накрывшего город! Должна была! И не смогла…

Хриз опустилась на колени и склонила голову. Антон испугался, что она сейчас начнет посыпать голову пеплом.

— Простите меня… Я виновата…

В тишине раздался гневный срывающийся голос Тиффано:

— У меня есть свидетель! Свидетель, который опровергнет эту наглую лицемерную ложь!

Хриз недовольно поморщилась.

— Это тот самый часовщик, которого обвиняемая похитила из крепости и держала в склепе, словно собаку, на цепи! Он подтвердит, что она украла «Кровь»! Мастер Гральфильхе!

На лице Хриз мелькнуло беспокойство. Антон затаил дыхание. Тиффано и раньше удавалось ломать ее планы, но в этот раз ставка слишком высока…

— И где же он? Где ваш свидетель?

В зале зашушукались.

— В надежном месте! Там, где вы его никогда не найдете! Ваше Величество, прошу вас, отложите заседание суда, чтобы я мог его привезти. Он даст показания!..

Хриз встала с колен и заявила:

— Какая наглость!

Ваше Величество, фрон Тиффано только что признался в том, что похищенный часовщик у него в надежном месте! Там, где он его спрятал! А я все гадала, кто же стоял за взрывом Крафградской крепости! Кому выгодно это похищение? Ему!

Она устремила обвиняющий перст на задохнувшегося от возмущения Тиффано.

— Это он допытывался у Рыбальски, где рубин! Это он взорвал ратушные часы! Это он купил Соляной замок! Он хочет… — Хриз задохнулась и захрипела.

Она вновь упала на колени, яростно раздирая мантию на груди. По виску Тиффано катилась крохотная капелька пота, яростно пульсировала голубая венка. Он не отрываясь смотрел на Хриз. Медленно поднялся с места отец Васуарий.

— Я продолжу вместо своей подзащитной. Увы, открывшиеся факты свидетельствуют не в пользу фрона Тиффано. Я лично помогал ему с покупкой Соляного замка. Ах, если б я тогда знал, к какой катастрофе это приведет! Он расспрашивал меня про рубины, про часовщика, про Искру…

Вскочила лысая инквизитор.

— Все не так! Он просто помогал мне в дознании по делу худеющих балерин!

В зале кто-то недоверчиво хмыкнул. Лицо девушки пошло красными пятнами.

— Кысей, ну что ты молчишь? Часовщик Гральфильхе — колдун! Он отбирал время у этих толстушек!

И тут рядом с инквизитором возник Гуго Барнум. Мощный удар в челюсть, и Тиффано рухнул на пол. Хриз шумно задышала и просипела:

— Тьма безумия накрыла этот город!.. Только Шестая! Только я могу… Шестая заступница и чудотворница… могу вас защитить… испепелить колдовство!..

Она выпрямилась и сбросила с себя мантию. Под ней была тонкая прозрачная рубашка, накинутая на голое тело. На груди пульсировал алым священный символ. Он мерцал и тикал, становясь все больше и больше. Казалось, из Хриз изливается рубиновое сияние…

ГЛАВА 7. Хризокола

Они меня боялись. Все до единого. Я обвела их взглядом, упиваясь этим страхом. Он давал мне силы, горячил кровь. Ту самую, которая, как мне казалось, хлестала у меня из груди рубиновыми брызгами, медленно кружа в воздухе водоворотом… В ушах стоял рев пламени. И я вдруг поняла, что я и есть та самая Искра… Алая искра возмездия… Та самая, что испепелит до основания всю мразь человеческого безумия.

Толстая императрица что-то истерично требовала от караульных, но те в ужасе пятились от меня. Их мундиры дымились. Кто-то схватил меня за руку. Прикосновение было ледяным дыханием моря. Синие глаза… Ошеломительно синие… Такие знакомые… Я их знала… Знала, но не могла вспомнить… Едва различимый… детский напев… про пьяного крысенка… Было что-то очень важное, связанное с синими глазами… Какое-то обещание…

— Хриз, не надо! — голос ворвался в огненный гул, как будто волна захлестнула горящий корабль.

Шшш… Не слушшшай… Жгииииии… Шшш… Сожгиииии всех… Спиииии…

— Остановись!..

Я оттолкнула обладателя синих глаз и пошла на зов моря. Никто больше не смел заступать мне дорогу. Кровавое марево висело над городом… Одна искра — и все… Все наконец закончится. Или нет?.. Сомнение закралось в душу, отбирая воздух. Пламя внутри меня начало задыхаться. Начала задыхаться и я. А если не все?.. Если кто-то останется? Если кто-то выживет? Если безумие начнет плодиться и размножаться вновь? Люди так живучи, их так много… Отчаяние охватило меня. Мне нужен Источник. Источник безумия. Чтобы покончить со всем раз и навсегда.

Я дала взять себя под руки и увести. Мне это было даже смешно. Ведь одно мое желание — и эти нелепые фигурки на игральных картах будут сметены прочь с сукна и сгинут в алом пламени. Но они так убийственно серьезны. Они верят, что могут что-то изменить. Они не знают, что все уже решено. Они не подозревают, как мало им осталось рассветов. Я найду Источник.

Безликие стены каземата и тихий плеск волн снаружи. Крафградская крепость. Я вернулась на круги своя. Возможно, так и надо. Надо вернуться к самому началу. Вдруг Источник там? В глубинах черных вод Грембела? Дверь отворилась. Вошла императрица, за ней палач. Вера-Магдалена приблизилась ко мне и оглянулась за поддержкой к Федосею:

— Она не?.. Она не вырвется?

— Нет, Ваше Величество, — успокоил он. — Кандалы прочны. Не вырвется.

Я ухмыльнулась и напрягла запястья. Огонь обжег кожу. Императрица охнула и отшатнулась. Кандалы стекли по рукам расплавленным металлом. Федосей нахмурился и озадаченно почесал проплешину.

— Не надо волноваться, Ваше Величество, — сказала я. — Меня не остановить оковами. Чем раньше вы это поймете, тем меньше… тем меньше жертв будет.

— Вы колдунья, — со страхом и ненавистью сказала она.

— Нет. Вам известна легенда о Шестом?

Императрица молчала.

— В ней говорится, что Шестой украл Источник всего сущего у людей, — я криво улыбнулась и растерла обожженные запястья. — Историю пишут победители, не так ли? На самом деле Источник украли и спрятали пятеро отступников. Позже они стали именовать себя отцами-основателями и образовали Орден Пяти. Они стерли из памяти людской все упоминания о пророчестве Шестого, так они его боялись. Однако не в их силах остановить то, чему суждено случиться. Это никому не под силу. Шестой придет и вернет Источник людям, победив пять демонов, олицетворяющих людские пороки…

Смутное сомнение опять шевельнулось в душе. Я говорила не своими словами. Кто-то рассказал мне эту легенду, но кто? Я не помнила. Хотя… так ли это важно?

— И как вы собрались побеждать людские пороки?

— Искрой… — искренне ответила я, забавляясь недвусмысленностью ответа.

Теперь-то я все понимала. В самом деле, как можно победить демонов души человеческой? Победить раз и навсегда? Только уничтожив их носителей — людей. Всех до единого. До их Единого бога! Я не выдержала и хихикнула.

— Ну не надо так хмуриться, Ваше Величество, — потрепала я ее по плечу. — Вы еще не поняли? Я и есть та самая Искра, которую так жаждал заполучить ваш сын.

— Что? — она была поражена, а Федосей за ее спиной тихо крякнул и покачал головой.

— Ну вы же умная женщина, неужели вы поверили во всю эту чушь с чертежами загадочных механизмов, способных сокрушать многотысячные армии? В этих каракулях нет никакого смысла. А «Кровь»? Подумайте, почему этот камень так называется? Потому что только живая, кипящая яростью кровь способна испепелять города! Нет силы страшнее и разрушительнее, чем человеческое отчаяние! Вы же знаете историю северных земель? Тогда вы должны знать, кто такая Хризолит Проклятая. Моя прапрапрабабка, как и я, услышала зов крови Шестой… — мне стоило больших трудов сохранять торжественное выражение лица и одновременно нести эту пафосную чушь. — Она бросила вызов лживым церковникам, объединила под своей рукой разрозненные вояжества, создала самую мощную армию и…

— И плохо кончила, — резко перебила меня императрица.

— Да, — я вздохнула. — Но перед этим она обратила в пепел Синежное княжество вместе со всем Орденом Пяти. У нее почти получилось уничтожить этих лживых святош. Поймите меня, там, в зале суда, я тоже могла обратить весь город в ревущее пожарище. «Кровь» питает меня, но… Я не всесильна. Я не желаю полного уничтожения Святого Престола, совсем нет. Только Орден Пяти. Надо закончить начатое моей прапрапрабабкой. Все остальные ордена и братства разных обрядов мне совершенно не интересны. Эти глупые фанатики мне не мешают. Я всего лишь хочу вернуть Источник людям, исполнить пророчество Шестой… И в этом мне нужна помощь. А вашему сыну нужна та сила, которой я обладаю. О, не притворяйтесь удивленной. Вы же наверняка знаете, что Фердинанд жив. Тиффано держит его в своем замке.

Вера-Магдалена пошатнулась и оперлась на руку Федосея.

— Откуда вы?..

Я пожала плечами.

— Мне все ведомо. Для меня нет секретов. Я же Единая… тьфу… Шестая… Шестая Искра.

Федосей что-то едва слышно прошептал императрице на ухо.

— Не надо, Феденька. Не надо меня убивать. Кровь во мне. Если я умру, Винден и его окрестности на много миль вокруг превратятся в мертвую выжженную пустыню, — прошептала я и не удержалась, передразнивая их тихо напевая. — Ах, что же нам делать, что же, что же? С утреца пораньше…

Пьяный крысенок… Песенка оказалось такой заразительной, что я напевала ее и наблюдала, как императрица и Федосей схватились за уши, зажимая их руками. У обоих кровь пошла носом.

— Хватит!.. — простонал плешивец.

— Хорошо, — покладисто согласилась я, обрывая песенку. — Ваше Величество, ваш сын уже замарал себя, когда поставил колдунов Вырезателей на службу империи. Пути назад для него нет и быть не может. Тиффано из Ордена Пяти, и он не из тех, кто закроет на это глаза. Не забывайте также о княжеском войске, стоящем под стенами Виндена. Я расчистила дорогу для Фердинанда, обезглавив верхушку заговорщиков. Генерал заживо гниет, его колдовской прихвостень сгорел в суде, а магистр…

Вера-Магдалена вытирала кровь с лица кружевным платком и не смотрела на меня.

— А с магистром разбирайтесь сами, — продолжила я. — Не могу же я, в конце концов, делать за вас всю грязную работу. Надеюсь, что с Тиффано вы тоже сами…

На всякий случай я осеклась и сделала испуганное лицо, быстро отвернувшись. Нельзя загонять жертв в угол. Пусть думают, что у них есть козыри в лице церковника. Пусть думают, что я все еще боюсь его.

— … сами разберетесь. Его казнь и оправдание младшего Рыбальски вернет Соляной замок прежнему владельцу, а значит, и империи. Сейчас Его Величеству не стоит пренебрегать лояльными подданными, — медленно произнесла я. — Они поддержат его против заговорщиков. Поддержу и я. Уверена, у нас найдутся… общие враги. А пока я надеюсь, что вы, Ваше Величество, окажете мне гостеприимство и распорядитесь приготовить для меня апартаменты в Паллавийском дворце. Он же не сильно пострадал от пожара?

Мое пребывание во дворце можно было назвать тайным. Мне выделили часть северного крыла, приставили стражу под видом прислуги и никого не пускали. Единственный, для кого сделали исключение, это отец Васуарий, и то, его пустили спустя сутки после суда. Разговор с казначеем вышел непростым. Церковник пребывал в тихой истерике, считая меня колдуньей. Пришлось его успокаивать, показывать горящий на груди священный символ и объяснять особые свойства семен ясенца.

— Я не верю, что эфирным маслом какого-то там цветка можно сжечь человека заживо! — не успокаивался он.

Мне надоело его уговаривать. Поэтому я довольно резко посоветовала отцу Васуарию капнуть себе пару капель на кожу и придти ко мне завтра, когда у него появятся волдыри. Казначей ушел, оставив меня в блаженной тишине.

Вторым, кто прорвался ко мне, был Лешуа. Как я и рассчитывала, его обвинительные показания в суде создали у заинтересованных лиц нужное впечатление. Ни его, ни Шарлотту нельзя было заподозрить в симпатиях ко мне, а значит, теперь императрица могла им доверять и даже приблизить к себе. Эта толстуха наверняка была еще той любительницей вкусно поесть. Что же касалось остальных, то воевода Даугав сможет сам о себе позаботиться и прикроет в случае необходимости побратима. Сигизмунда, как я и предполагала, оправдали и отпустили. Оставались циркачи и нерешенный вопрос с судьей.

— Как вы могли?!? — Лешуа напустился на меня чуть ли не с порога. — Как вы посмели обвинить во всем Тиффано?!?

— Успокойтесь. Надеюсь, его арестовали?

— Я этого так не оставлю!..

— Господин Лешуа, — холодно оборвала я его. — Напоминаю, что одно мое слово — и жизнь Алисы с Сигизмундом будет разрушена. Милагрос этого не переживет. Поэтому вы будете делать то, что я скажу. В конце концов, кто вам важнее — ваша жена или Тиффано?

— Подлая шантажистка!

— Ну все, — мне нестерпимо захотелось подпалить его кучерявую седую шевелюру, чтобы согреть о нее ладони. — Довольно эмоций. Перейдем к делу. У меня для вас будет несколько поручений…

Мне казалось, что я здесь уже была. Но откуда? Странное ощущение, как будто видишь наяву то, что когда-то, давным-давно, приснилось во сне. Я знала Паллавийских дворец, как свои пять пальцев. Все тайные ходы, все укромные закоулки, где можно переждать обход караула, все лесенки и балконы… И даже крыша казалась мне удивительно знакомой, только видела я ее почему-то с высоты птичьего полета, как и весь дворец. Вот он, игрушечный, нарядный, сияющий огнями, распростертый у меня на ладони. Казалось, сожми пальцы, и он хрустнет, рассыпется в ладони, превратится в труху. А если это пепел?.. Если дворца давно нет, а есть только огромное пепелище?.. Если и мира давно нет?..

Подкатившая к горлу тошнота и головокружение заставили меня прислониться к холодной стене и перевести дух. Не время сомневаться. Пепел и пусть, пусть пепел. Пусть так. Мне нужно встретиться с Антоном и спросить его о синих глазах, так удивительно похожих на его собственные. Неужели я опять кого-то забыла?..

Я выбралась из узкого лаза, отряхиваясь от паутины и вытаскивая из волос мышиный помет. Этим проходом давно никто не пользовался, и я все больше уверялась в том, что нынешние обитатели дворца вообще о нем не знали. Не время думать, откуда тогда о нем знаю я. Потом. Потом, когда все время мира будет моим, тогда и подумаю. А сейчас на условленном месте меня ждал Антон, и надо было спешить.

— Ты забыла Мари?!?

Это имя больно ударило меня. Мари… Она была… Она точно была?.. Я затрясла головой и зажмурилась, пытаясь избавиться от навязчивого шума волн. Мы стояли на скрытом от посторонних глаз утесе, а Дымнай под нами словно сошел с ума, все бесновался и ярился, обрушивая волны на камни и пытаясь достать меня брызгами. Яркая кровавая луна отражалась в водах реки, превращая волны в языки пламени.

— Хриз?.. Ты видела ее там, в суде? — спросил Антон и осторожно тронул меня за плечо. — Ты видела мару Мари?

— Да… — прошептала я. — Видела и не узнала.

Ледяное отупение вдруг охватило меня. Мари перестала быть бережно охраняемым воспоминанием. Она стала просто крестьянской девкой, делившей со мной клетку в подвале колдуна. Взгляд ее пустых глаз перед смертью больше не преследовал меня. Но долгожданного облегчения это не принесло. Тупое равнодушие. Мари умерла. Они все умрут. Раньше или позже — какая разница?

— Ты вспомнила ее? Теперь ты вспомнила?

— Да.

Я скормила демону воспоминания о Мари, чтобы усмирить его, иначе бы сожгла весь город. Ее мара явилась ко мне в первый и последний раз. Теперь они все в прошлом. Больше не придет ни матушка Ген, ни атаман, ни магистр. Я криво улыбнулась. Воспоминания остались, но они как будто выцвели, из них ушла жизнь, а вместе с ней и вся боль. Я ничего не чувствовала.

Антон обнял меня и погладил по голове.

— Пожалуйста, Хриз, давай просто сбежим. Тебе же совсем плохо. Давай вернемся в Льем. Ты отдохнешь. Будешь много спать, гулять, хорошо питаться и пить свои травяные настои. Тебе обязательно станет легче. Морской воздух хорошо лечит нервы…

При мысли о море меня передернуло, и я оттолкнула брата.

— Ненавижу море!.. И ты это прекрасно знаешь!

— Но тебе же нравился Льем! Ты встретила там атамана! Тебе было там хорошо! Поехали, а? Если хочешь, можем позвать с собой Тиффано… А если он откажется, похитим его, как ты выкрала для меня Юлю. Он смирится с этим, в конце концов, не маленький и уже не инквизитор. Ты же так его хотела!..

Он говорил со мной, как с капризным ребенком, уговаривал быть хорошей девочкой, а взамен обещал дать леденец. Обслюнявленный, поднятый с пола и кое-как струшенный, лишь бы меня успокоить.

— Нет, Антон. Тиффано мне не нужен. Нет у меня времени на забавы. Оно тикает, — я рассеяно растерла ладонью бедро, зудящее осколком «Крови». — Я должна успеть. Должна успеть найти Источник и уничтожить человечество, пока демоны не овладели миром полностью. Я должна спасти мир!

— Зачем? Разве ты кому-то это обещала? — с опаской поинтересовался Антон.

— Как это зачем? Я же Шестая. Искра. Я поняла, как победить всех демонов, понимаешь? — необычайное воодушевление охватило меня, ведь было так радостно поделиться с кем-то своим озарением. — Демоны — это порождение гнилых душ! А я выжгу всю плесень человечества с лица земли! Тогда демоны исчезнут! Они больше не смогут сводить людей с ума, потому что сводить будет некого! Это же так просто! Разве я не гениальна?

Но Антон почему-то не разделил со мной моей радости. Он долго смотрел на меня, а потом спросил:

— И меня? Меня ты тоже уничтожишь?

Я на секунду растерялась.

— Антон… братик… Ну так надо. Так будет лучше. Все закончится. Раз и навсегда. Больше не будет боли и безумия. Разве ты этого не хочешь?

Он мотнул головой.

— Нет. Не хочу. Я хочу жить. Хочу увидеть рождение своего сына. Хочу чтобы ты тоже его увидела. Чтобы порадовалась, что мы победили. Ты забыла, чему меня учила? Что никогда нельзя сдаваться, надо бороться за жизнь. Зубами вгрызаться и жить, как бы больно ни было. Надо мстить врагам и жить на полную. Я тебя не узнаю, Хриз.

— Бороться с демонами бесполезно, ну как же ты не понимаешь!.. — я схватила его за плечи и затрясла. — А победить можно, только уничтожив разум! До самой последней искры этого клятого безумного разума, именуемого человечеством!

— И что тогда? Наступит тьма? А разве демоны не этого добиваются? Подумай, Хриз! Это не ты говоришь, а демоны в тебе. Вся жизнь — это бесконечная борьба, борьба света и тени. Да, демонов не победить, но пока жив хотя бы один человек на земле, будет та самая искра, разгоняющая тьму.

— Замолчи! — выкрикнула я, закрывая уши руками. — Хватит умничать! Ты ничего не понимаешь!

— А это не мои слова, а твои! Забыла? Ты спорила с магистром Солмиром! Ты так думала! Хриз, пожалуйста, не пугай меня. Остановись. Еще не поздно.

— Поздно. Время тикает. И потом я обещала.

— Что и кому?

— Уничтожить Орден Пяти. Я обещала Орфуа перед смертью.

— Давай по порядку. Сядь и успокойся.

Антон подвел меня к большому валуну и усадил, а сам сел рядом и обнял за плечи.

— Ты обещала этому Орфуа уничтожить Орден Пяти, но не человечество, верно?

— Ну невозможно же уничтожить Орден без истребления человечества, Антон! Ведь даже если мне удастся собрать этих церковников в одном месте и перебить их, на их место придут другие, понимаешь? Как и с безумцами! Даже если сжечь их всех, пустить на мыло, родятся другие! Это все равно что травить крыс! Они все равно расплодятся! Я должна!..

— Тише, тише… — он погладил меня по голове. — Хриз, давай сосредоточимся на Ордене и твоем обещании. Орден Пяти должен прекратить свое существование, так? Как это сделать?

— Ах, что же нам делать, что же, что же? С утреца пораньше… — тихонько напела я.

— Прекрати, Хриз! — он больно ущипнул меня за плечо. — Не смей петь эту гадость!

— Ты же знаешь, что нам делать, да, Антон? — улыбнулась я брату. — Надо найти затонувшие сокровища. И ты знаешь, где они. Мне понадобится все золото мира, чтобы уничтожить… этот мир.

Я хихикнула своей шутке, но ее не оценили. Антон пришел в бешенство. Он влепил мне пощечину. Это было так неожиданно, что я не успела увернуться. Как же он вырос, мой мальчик… И как жаль, что ему придется умереть…

— Да, давай! — заорал он на меня, поняв все без слов. — Вперед! Столкни меня с обрыва! Ты же этого хочешь? Или не ты? А та тварь, что сидит в тебе? Поваренок-крысенок! Он добрался и до тебя!

— Крысенок? — нахмурилась я, останавливаясь. — Я не помню такого…

— А ты скоро вообще ничего помнить не будешь! Ох, как я понимаю Тиффано, только мало он лупил тебя розгами, мало! У тебя же совсем крыша поехала! Очнись, Хриз! Вспомни, из каких передряг мы выбирались! И для чего? Чтобы вот так бесславно кончить?

— Почему бесславно? Это будет очень даже… эпично…

— Да, только никто о тебе легенд не сложит, баллад не споет, потому что некому будет! — от гнева у него лицо пошло пятнами, а над бровью вздулась и бешено пульсировала голубая прожилка. — Орден Пяти! Что ты из мухи слона городишь! Просто переименуй его! В Орден… Я не знаю, в Орден Шестой!.. Вот это будет эпично! В твоем стиле! Утри им всем носы и живи назло! Забери у церковников их имя! Забери у них Тиффано! Сотри саму память о них! И они перестанут существовать, а ты сдержишь слово!

Он закашлялся, сорвав голос от крика. А я стояла пораженная. Ну действительно, почему мне раньше это не пришло в голову? Такое простое решение… Но Источник?.. Я же должна… Шепот в голове твердил: «Убей… убей… убей…», но я уже сомневалась… во всем. Особенно в себе.

— Антон… — прошептала я. — Их так много… демонов. Они никуда не делись. Я не знаю… Меня словно рвут на части… А ты есть?.. Ты правда тут? Я… и этот мир… Мы все еще существуем?..

Он понял. Опять обнял меня, крепко-крепко, погладил по спине и прошептал:

— Задавай этот вопрос так часто, как дышишь, Хриз…

Сомнение… Вот что отличает человека от колдуна. Колдун верит, неистово верит и не допускает даже тени сомнений в реальности того бреда, который нашептывают ему демоны собственной души. Но откуда они берутся? Как искоренить демонов, если они есть в каждом? А как быть с фанатиками? Ведь их вера в Единого тоже непоколебима и воплощается в божественных чудесах… В их душах живут ангелы?.. Свет и тень, извечная борьба… А я?.. Где я? Кто я?..

Меня охватил ужас. Нестройный хор голосов, от безумных завываний до ангельских напевов, звучал в моей голове, которая уже больше не казалась моей. А есть ли вообще что-то мое? Собственное лицо в зеркале казалось чужим, склеенным из мозаичных осколков, а израненному телу давно было пора на свалку… Мысли… Как мне отделить их от себя?.. Как собрать воедино? Все было искривлено, сдвинуто, изломано и придавлено тем убогим безумием, что я носила в себе, носила и никак не могла родить… Дневник. Надо записать все, что помню, сложить картину. Понять прошлое. Собрать настоящее. И только тогда можно будет сомневаться в будущем.

Я заперлась в своих дворцовых апартаментах и молилась, очищая разум. В коротких перерывах я вскакивала и начинала лихорадочно записывать пойманную в пустоте мысль. События всплывали и исчезали в бушующем жизненном море, а меня укачивало и тошнило на их волнах. Лица проносились перед моим взором, сливаясь с фигурками на игральных картах и выстраиваясь в причудливый карточный дворец. Я играла, пытаясь разглядеть лицо противника в удушливом сизом тумане… Каюта накренялась, карточный дворец скользил по столу в шатком равновесии, а меня кто-то подхватывал под локоть, не давая рухнуть в бездну… Я подавалась вперед, протягивала руки, чтобы коснуться лица незнакомца, но он ускользал в тень… Кто ты?!?.. Кто?!? Мой крик тонул и захлебывался в шторме, а тьма становилась все гуще и гуще. Неизвестный вставал и уходил прочь. Поднимался ураган, кружащий и разбивающий вдребезги мое сознание… Мое ли?..

На утро я проснулась с гудящей головой и чувством разбитости во всем теле. Обычное мое паршивое состояние, казалось, ухудшилось в стократ. Однако за эту ночь я исписала сотни страниц дневника. Глядя на бессмысленные каракули, я силилась что-нибудь разобрать. Слуга-соглядатай принес завтрак, с деланным равнодушием избегая смотреть на дневник в моих руках. Я сообразила, что он уже сюда заглянул и доложил кому надо. Мне казалось, что я чувствую его липкие прикосновения, оставленные на страницах.

И тут меня озарило. Я же специально зашифровала свои записи!.. Тем самым шифром, что церковники использовали для Завета. Однако радость моя была преждевременной. Ключ не подошел… И вот это уже было несмешно. Совсем несмешно. Я забыла, какое кодовое слово использовала. Перебрала пять добродетелей, что были ключами для апокрифов, имя Единого, собственные имена, настоящие и вымышленные, но все было тщетно. Ничего не подходило.

Хороводы карточных фигур следовали один за другим. Одни посещали меня, других наведывала я сама, под покровом ночи выбираясь из дворца. Голова шла кругом в попытках увидеть выстроенную мною ранее интригу, в которой зияла чудовищная дыра. Тиффано. Я вспоминала отдельные события, связанные с ним, но силясь удержать их в памяти и увязать петлю за петлей, терпела поражение. Как будто моя память была похожа на переполненную чашу, и каждая новая капля поднимала бурю, выплескивая и тревожа гладь воспоминаний.

Меж тем, эта буря грозила накрыть Винден. Казначею, присмиревшему от волдырей на запястье, я поручила отправить вместе с Антоном надежного человека в Льем и связаться с капитаном Кинтаро. Поразмыслив, я пришла к выводу, что мой братец ни за что не скажет, где проклятые сокровища, но капитан — иное дело. Команда «Маковея» в то роковое путешествие явно наткнулась на затонувший корабль, груз в трюме которого принадлежал мне по праву, да и сиятельная княжна, помнится, в бреду тоже говорила о сокровищах. Эта часть головоломки сложилась, недостающие детали встали на место.

Лешуа наотрез отказывался привести ко мне жену, однако мне была нужна Милагрос и ее талант. Над городом застыла давящая на виски духота, которая вот-вот должна была прогреметь грозой. Переживу ли я приступ? Сейчас, как никогда, я нуждалась во взгляде со стороны. Сомнения грызли и выедали мне нутро. Тиффано. Его лица не было на картах, плывущих перед моим внутренним взором, а события, связанные с ним, расплывались и терялись в тумане. Неужели тот незнакомец за столом — он? Антон уверял меня, что я была влюблена в инквизитора. Его слова подтверждал Гуго. Мне было нужно еще одно подтверждение, третий кусочек головоломки. Я могла получить его от Милагрос и ее рисунков. А с другой стороны… Ну влюблена?.. И что? Разве это что-то меняло в общей картине? Так почему же меня страшила сама мысль о том, что Тиффано?.. Я даже додумать эту мысль была не в силах, как будто внутри поднималась какая-то страшная темная сила и давила на виски, вытесняя сознание, давила, давила, давила… Как же больно!.. Нет, я должна!.. Должна все выяснить!..

Ко мне прислали лекаря Дудельмана. Он бледнел и заикался, однако сбивчиво пояснил, что императрица обеспокоена нехорошими слухами о том, что светлая вояжна… не совсем здорова… что срамная болезнь… Когда я вытянула из него подробности, то какое-то время стояла в оцепенении, пытаясь осмыслить сказанное. А вдруг?.. Вдруг правда?.. Я уже не знала, чему верить, когда речь шла о Тиффано. Он ведь и в самом деле мог меня заразить! Мерзавец! А ведь Антон уверял, что ни-ни, что инквизитор — девственный цветочек, который я сорвала первой!.. Злыдень пысюкатый!.. К счастью, осмотрев меня, лекарь не нашел никаких признаков звездной сыпи.

— Как вы вообще могли поверить в эти нелепые слухи, фрон Дудельман? — холодно спросила я, застегиваясь. — Чтобы я, светлая вояжна, уронила свою честь? И с кем? С вот этим гнусным пауком, плетущим паутину лжи вокруг меня?..

Я держалась подчеркнуто отстраненно, не выказывая тревоги. Но на душе было неспокойно. А если… а вдруг?.. Симптомы звездной сыпи не всегда появляются сразу… Тычинки поотрываю этой ромашке недоделанной!..

Воеводе я поручила собрать бойцов, держать их в полной боеготовности и незамедлительно выступить на стороне чудесным образом воскресшего императора Фердинанда Второго, как только тот появится в столице. Даугав, как обычно, покрутил пальцем у виска и спросил, совсем ли я тронулась умом или еще есть шанс. Навестила я и Гуго, который сделался похож на старого больного пса, тоскующего по теплому очагу, где ему никогда не будет места. Счастливое воссоединение семьи Рыбальски обошлось без бывшего каторжника. Гуго не осмелился признаться Сигизмунду в том, что он — его отец. И это было тем крючком, на котором каторжник трепыхался, все еще находясь в моей полной власти. Как и Шарлотта. Они все были у меня в кулаке. Послушные марионетки! При мысли об этом меня разбирала бессильная злость. Хотелось уничтожить, сжечь это кубло лжи. Но я крепилась. Нельзя. Мне пришлось дать Антону слово оставить в покое многострадальное человечество, однако дни Ордена Пяти были сочтены. Идею, подсказанную братом, я нашла чрезвычайно остроумной. Уничтожить Орден Пяти, сделав его Орденом имени себя любимой? Запросто! Но для этого… Демон! Для этого мне предстояло понять ту роль, которую во всем этом играл Тиффано. Опять этот клятый Тиффано! Все ниточки вели к нему. Прежде чем ставить на инквизитора, надо разглядеть его масть и стоимость на карте… Станет ли он послушным Королем Пик, когда я выведу из игры остальные пять? А встав во главе колоды, не взбрыкнет ли он? Взлетев до туза главы ордена, признает ли меня святой чудотворницей? Причислит ли меня к лику святых отцов-основателей, чьи имена достойны украшать Нежский собор? Если, если, если… Так много «если». Но сомнения — это хорошо. Но более всего меня тревожило иное. Слова Тиффано, что он спасет меня. Что бы это значило?.. Он ведь их говорил?..

Небо хмурилось вторые сутки подряд, и я ощутимо чувствовала неприятные покалывания на коже от собирающейся грозы. Триумфальное возвращение императора Фердинанда Второго мало для кого стало неожиданностью в городе. Воевода Даугав расстарался, и слухи о том, что император жив, распространились по всему Виндену и подготовили благодатную почву. Горожане ликовали, надеясь на бескровное разрешение конфликта с княжескими войсками и возвращение к прежней сытой жизни. Некоторые мятежные отряды попытались поставить под сомнение воскрешение императора и взбунтовались, но заварушки быстро пресекли, в том числе и благодаря варду Даугава. Клаус Цукеркандль не забыл своего шурина. Про меня тоже наконец-то вспомнили.

Император был бледен, выглядел измученным. Малая парадная зала Паллавийского дворца не пострадала во время пожара, и аудиенцию мне назначили там. Но я не пришла.

Они собрались там и сидели в тревожном ожидании. Фердинанд Второй, императрица Вера-Магдалена, верный Федосей, насупленный Цукеркандль, полковник Гогенфельзен, магистр Рихард. Перепуганный до смерти слуга, посланный за мной, докладывал:

— Нет вояжны в комнатах! Заперто все, а она как сквозь воду канула!.. Караульные ее не видели!

Я скрючилась в неудобной позе возле слухового окошка. От вековой пыли свербело в носу. Да уж, паутина в волосах может подпортить эффектное появление Шестой Искры. Я завозилась, пытаясь привести себя в порядок.

— Как это возможно? — глухо спросил император.

— Ваше Величество, она же колдунья, — раздался сухой скрипучий голос магистра. — И она очень опасна.

— Неужели? — едкий вопрос от главы Тайного корпуса. — Неужели более опасна, чем ваши игры с Вырезателями?

— Я всего лишь смиренный служитель науки…

— Я убежден, что вы — заговорщик. Если бы генерал не отдал богу душу, и его допросили бы, то вы бы уже не здесь сидели.

— Вскрытие делал. Вальцкерта отравили… — тихонько заметил Федосей.

— Вот-вот. Интересно, кому была выгодна его смерть?

— Я приехал вместе с Ее Величеством и никак не мог…

— Но это не помешало вам…

— Довольно! — оборвал их император, в голосе его слышались болезненные нотки. — Я хочу знать, куда делась вояжна?

Пожалуй, пора было предстать перед будущим супругом. Момент был подходящим. Я еще раз провела ладонью по волосам и стала разворачиваться в узком лазу, чтобы выбраться. Но застряла. Попыталась вернуться в исходное положение и пятиться на четвереньках к выходу, но оцепеневшие мышцы свело судорогой. Я не могла двинуться ни вперед, ни назад. Какого демона!.. Кто так строит!.. Надо успокоиться, расслабить мышцы, ужать плечи, извернуться… просунуть руку… вот так… еще чуть-чуть… Демон!.. Стало еще хуже, теперь я застряла намертво…

— Ваше Величество, — подобострастный голос полковника Гогенфельзена едва доносился до меня. — Часовщик Гральфильхе вновь в наших руках, можно будет возобновить работы над проектом. А чертежи, изъятые у Тиффано, очень похожи на…

— У вас до сих пор нет камня.

— Но камень есть у вояжны. Она призналась на допросе, и на суде не отрицала…

— Вы недооцениваете колдунью! Нельзя заключать с ней никаких сделок…

Я принялась зубами рвать на себе бархатное платье, слишком узкое в плечах и затруднявшее свободу движений.

— Тиффано признался? — спросил император.

— Нет. Твердит, что не убивал Рыбальски, — Федосей ответил так тихо, что мне пришлось прекратить возиться с платьем, чтобы услышать его.

— Откуда тогда у него чертежи?

— Говорит, что обнаружил их в Соляном замке.

— Ваше Величество, — опять вмешался магистр, — Тиффано — наш единственный союзник. Неразумно в его лице настраивать Орден Пяти против империи.

Я перестала дышать, чтобы не пропустить ни слова.

— Я обязан ему жизнью… — многозначительно уронил император. — И обещал вояжну…

— Ни в коему случае!.. — осмелел полковник. — Пока она не отдаст камень, нельзя…

— Вот-вот, — Цукеркандль поддержал его, — а кроме камня, за ней еще можно получить поддержку северных земель! Ну или выторговать мир с князем.

— Ее надо отправить на костер! Или отдать Ордену!

— Фердинанд, — впервые промолвила императрица, — а если она и в самом деле та, кем себя называет?.. Шестая Искра?..

— Матушка, я не знаю… — это был голос смертельно усталого человека. — Уже ничего не знаю. Федосей, что ты думаешь?

Плешивец крякнул, было даже слышно, как он чешет лысину, и заявил:

— Вот уж не думал, что когда-нить соглашусь с магистром, но… По мне так обоих, и эту вояжну припадочную, и церковника, что ей в хвост вцепился, тихонечко чик… и нету. Скажем, сбежали они. А тела в Дымнай, все концы в воду.

— Нельзя, он же из Ордена Пяти!..

— У нее же камень!..

— И золото! Проклятое золото!

— А ежели кто возникать начнет да спрашивать, — ласково продолжил палач, не обращая внимания на возмущенные возгласы, — то и его туда же… Дымнай глубокий, всем места хватит.

Меня затрясло от истерического смеха. Милый Феденька, как же я с тобой согласна!.. Всех поубивать, и сразу дышать станет легче, и вообще, такая лепота настанет…

Только к ночи я смогла вырваться из западни, разорвав платье и ободрав в кровь плечи. Дворец мирно спал, отгуляв шумные приветственные пирушки по случаю воскрешения императора. Я намеревалась заглянуть в опочивальню к будущему супругу, однако встретила непредвиденное препятствие. Возле императорской спальни бдел караул. Это уже были не те ленивые нерасторопные увальни, которые вечно дрыхли возле моих дверей, нет. Похоже, это были орлы из Тайного корпуса. Я немного понаблюдала за ними. Через полчаса караул сменился свежими гвардейцами. Нет, ждать, пока они уснут, было бесполезно. Окно? Я отступила и побрела искать пустую спальню. Надо немного поспать, да и переодеться не мешает. Приду к жениху на рассвете, с первыми лучами солнца. Как героиня той сопливой баллады, где влюбленные бежали из башни злого колдуна. Вот если бы можно было сбежать от себя…

Вместо рассвета с гор спустилась грозовая тьма. Небо почернело, воздух неподвижно застыл, пронизанный алыми лучами света от солнца, восходящего где-то там, за облаками, в другой реальности. Короткий сон не принес облегчения, голова раскалывалась. Я злилась, торопливо карабкаясь по узкому карнизу к окну императорской опочивальни и рискуя свалиться вниз.

Император спал плохо, постанывая и ворочаясь. Я бесшумно проскользнула в распахнутое окно, отдышалась и села у изголовья спящего, тихо напевая колыбельную. Слова Тиффано о том, что я забрала жизни нерожденных ублюдков в обмен на жизнь императора, не давали мне покоя… Что-то в этом не сходилось. Тут Фердинанд открыл глаза и с ужасом уставился на меня.

— Вы проснулись, Ваше Величество? — ласково спросила я и склонилась погладить его по щеке.

Он вжался в подушку и подтянул одеяло к подбородку.

— Как вы здесь оказались?

— О, для меня не существует преград, — улыбнулась я как можно мягче, оставив свои поползновения. — Я же говорила вашей матушке…

— Что вы хотите? — перебил он меня.

— Замуж, — пожала я плечами и встала, чтобы не пугать его еще больше.

Какие нынче мужчины пошли… Недотроги трепетные. Нет, ну разумеется, я не красавица расписная, да и свет неудачно падает, слишком бледнит, но… Ну не уродина же!

— Разумеется, замуж. Чего еще может хотеть женщина? — повторила я, останавливаясь у зеркала и придирчиво разглядывая собственное отражение. — Ваше Величество, неужели вы меня боитесь?

Он молчал, глядя на меня со странным выражением. Любопытство, страх, усталость, отчаяние, злость… Я вздохнула и повернулась к нему.

— Если я так вам неприятна, что ж… Наш брак — это прежде всего политический союз. Настаивать на исполнении супружеского долга я не буду, можете не беспокоиться.

Он сел на кровати, подтянул одеяло, немного успокоившись, и насмешливо сказал:

— А я, представьте себе, тоже не буду настаивать. Настаивать на браке. Даже совсем наоборот. Светлая вояжна, нахальства вам не занимать, признаю, однако вы переходите всякие границы…

— Ваше Величество, — поморщилась я, — довольно этих словесных игр. Вы либо женитесь на мне, либо я достанусь вашим врагам.

— Я могу позвать стражу и…

— И что? Тихонечко чик… и нету? — передразнила я слова палача. — Концы в воду?

— Откуда вы?..

— Хороший план. Только тихонечко не получится. Я говорила вашей матушке, повторю и вам. «Кровь» во мне. Вся ярость «Крови» теперь во мне. Я и есть Искра…

Я остановилась, потому что поднимавшееся во мне бешенство и в самом деле грозило обернуться чем-то страшным. От невыносимой духоты в затылке пульсировала боль.

— Допустим… — задумчиво протянул император. — Допустим, все так. Но увы… Я не могу на вас жениться, я обещал вас Тиффано.

Я криво ухмыльнулась.

— Как вы могли обещать ту, что вам не принадлежит? Но раз обещали… Обещания надо выполнять.

— Да? — удивился он моей неожиданной сговорчивости.

— Конечно. Вы женитесь на мне и вот тогда сможете сдержать слово. Отдадите СВОЮ жену Тиффано.

Он потрясенно молчал.

— Этот сластолюбец… Признаться, Тиффано так надоел мне своими неуклюжими домогательствами, но с другой стороны… Если так подумать…

Я вновь подсела к императору на постель и все-таки ухитрилась провести ладонью по его щеке. Легкая щетина кольнула кожу. Я поморщилась.

— Если так подумать, он может быть полезен Гарлегии. Ручной глава Ордена Пяти, как вам, Ваше Величество? Кстати, на будущее. Терпеть не могу щетину. Впредь извольте бриться, когда нам предстоит появляться на людях.

Император еще немного поупорствовал в своем заблуждении относительно вопросов брака, но это уже было кокетство. Он хотел, чтобы его уговорили. Тем более, что власти он желал больше, чем чего-либо иного. Колдовство его мало страшило, и тому примером были Вырезатели… Было решено обойтись без помолвки и сразу объявить о свадьбе. Однако сначала предстояло уладить вопрос с Орденом Пяти, а значит, надо было навестить Тиффано. Но в висках стучали крошечные злые молоточки, а из носа капала кровь. Первые громовые удары уже гремели в вершинах Аллавийских гор, доносясь до притаившегося Виндена отдаленным гулом. Я выбралась из дворца, закутавшись в какое-то тряпье, и поспешила в приют.

Лешуа всячески скрывал от меня, где прятал Милагрос, но я слишком хорошо знала свою сердобольную служанку. Детский приют имени святого Кристофа был самым убогим в городе, и я ничуть не удивилась, обнаружив там Милагрос в одну из своих вылазок.

Первые тяжелые капли упали на мостовую. Город еще спал в душном жарком бреду, его каменные телеса не успели остыть за короткую летнюю ночь. Капли дымились на мостовой, собираясь в слабые ручейки. Я ускорила шаг, а потом и вовсе побежала. Не хватало еще свалиться с приступом посреди улицы. Скорее, скорее!.. Темное неухоженное здание приюта. Я заколотила в дверь и закричала:

— Помогите!.. Скорей! Умираю!..

Дверь распахнула сонная послушница, я оттолкнула ее с дороги и ринулась по коридору с криком:

— Милагрос! Ты где?!?

Служанка испуганно выглянула из маленькой кельи, где баюкала больного ребенка, шикнула, чтоб не шумели, но узнав меня и увидев мое перекошенное окровавленное лицо, побледнела и отпрянула:

— Что? Госпожа, что? Вам нехорошо?..

— Рисуй!..

Слова поплыли в сизом удушливом тумане, а палуба закачалась и накренилась вбок. Мое сознание стремительно скользило по ней в бушующий океан грозы…

… и вынырнуло в звенящую пустоту. Чье-то лицо обеспокоенно склонилось надо мной, губы шевелились, но я ничего не слышала. Мне сунули чашку, заставили выпить подсоленную воду, обтерли лоб, захлопотали, убирая с меня наваленный ворох одеял. Я протестующе вцепилась в край, не отпуская. Было очень холодно.

— Ты кто? — спросила я и едва не оглохла от звука чужого хриплого голоса.

Женщина испуганно посмотрела на меня и погладила по голове.

— Госпожа, у вас был приступ… Вы полежите еще немного, а я пока согрею вам бульона…

— Ты кто? — повторила я и попыталась сесть.

— Милагрос… — она смотрела на меня с такой невыносимой жалостью, что хотелось ее ударить.

Воспоминания возвращались рваными клочьями, как будто всплывая обломками кораблекрушения. Рисунки плавали в море беспамятства спасительными островками. Их было много. Очень много. Я перебирала их один за другим, как будто листала книгу собственной жизни. Гротескно искаженная летопись, особенно последние ее страницы. Там везде был Тиффано. Черный тюльпан-недотрога, цветущий на вершине, и я, карабкающаяся за ним по опасным камням. Вот я срываюсь и лечу вниз, но в последний момент он снисходит и протягивает ко мне руку. А вот я торжествую победу, срывая с его губ поцелуи-лепестки… Одна половина лица у меня довольно ухмыляется, но вторая… застыла от ужаса. На следующем рисунке я уже сама вьюсь лозой вокруг Тиффано, истекаю кровью, а в груди у меня сверкает рубиновая искра… Храмовая татуировка!.. Как я могла про нее забыть!

Я вскочила с постели, упала, ноги плохо меня слушались, на коленях подползла к маленькому щербатому зеркалу на стене. Дернула на себе сорочку и уставилась на символ священной бесконечности. Он кровоточил. На полу валялись и другие рисунки. Пугающие, жуткие. Вот я стою на холме, сложенном из оскаленных черепов, и смеюсь в смердящей пустоте. Вот я уже не я, а носовое украшение корабля-призрака, который рассекает кровавое море и давит тонущие человеческие фигурки… При одном виде волн меня замутило. А вот я пирую, пожирая живых крыс прямо с блюда на глазах у толпы скелетов. Мне чудился вкус крови во рту и крысиный визг. А вот я бреду по кладбищу и волоку за собой последний гроб, в котором тикает умирающее время. Тик-ток, тик-ток… Его хриплое дыхание звучало наяву, под кожей бедра. А на пятом рисунке я рассыпаюсь огненными искрами и пляшу в безумном танце на пепелище мироздания… Я слепо оглядела комнату. Под кроватью валялся еще один листок. Шестой… Что там? Еще один вариант конца мира? Я обещала Антону не делать этого… Но что, если от меня уже ничего не зависит? Если Единый уже принял мою ставку?

Я потянулась за шестым рисунком, но тут дверь распахнулась, и в комнату ворвался Лешуа.

— Превосходно, — зло процедил он. — Очухались, ваша светлость? Все с ног сбились, разыскивая пропавшую невесту Его Величества, но вам непременно было нужно свалиться именно моей жене на голову!..

— Дерек, не надо, пожалуйста… — испуганно залепетала Милагрос за его спиной. — Ты же видишь, госпожа нездорова…

— Она тебе больше не госпожа!.. Пусть выметается отсюда!..

Трясущимися руками я собирала рассыпанные рисунки, ползая на коленях.

— Милагрос, подай мне тот, что под кроватью…

Но служанка не успела. Лешуа опередил ее. Он наступил на рисунок грязным сапогом и подтолкнул его ко мне.

— Убирайтесь отсюда, ваша светлость. И не смейте больше тревожить мою жену. Иначе я за себя не ручаюсь.

На белом листке бумаги, сквозь разводы и грязь, на меня смотрел Тиффано. Он стоял с занесенным мечом над моей коленопреклоненной фигурой. Его длинные волосы были рассыпаны по плечам, а с клинка стекал огонь… Рядом в скорбном безмолвии застыли тени. Тени Шестой, мои бесконечные отражения…

Оказалось, что я провалялась в беспамятстве три дня. Во дворце меня уже поджидали. Целая банда служанок накинулась и захлопотала, закрутила в бессмысленной суете, увлекла за собой переодеваться, умываться, краситься и прихорашиваться. Я плыла по течению, в голове было пусто. Ни единой мысли. Безвольная марионетка Единого, весь смысл существования которой сводился к уничтожению других… марионеток. Но Тиффано?.. Какая роль у него? Кто он?.. Едва ли он кукловод… Значит, такая же марионетка… Вопрос лишь в том, сколько у него степеней свободы… А вдруг больше, чем у меня?.. Я вырвалась из лап служанок и потребовала сопроводить меня в Крафградскую крепость. Мне надо было увидеть Тиффано. Больше откладывать разговор не имело смысла.

Плешивец недовольно поджал губы при моем появлении.

— Федосей, — вымучено улыбнулась я ему, — как твоя спина? Не тревожит?

— Нет, — буркнул он.

— Надеюсь, ты не слишком усердствовал с Тиффано?

— Не более обычного, ваша светлость.

И он лично распахнул передо мной дверь в знакомую допросную. Я жестом остановила сунувшихся было следом гвардейцев и вошла внутрь, приказав больше никого не пускать.

Тиффано висел в кандалах. Было видно, что к моему приходу его наскоро окатили водой, чтобы привести в чувство. Он поднял голову и оглядел меня мутным взором. Красивое лицо было нетронуто, но рубашка превратилась в запекшиеся кровью лохмотья. Суставы были вывернуты. Что-то внутри меня болезненно дрогнуло, поднимаясь спазмом к горлу. Как бы там ни было, Федосей дело свое знал. Интересно, о чем они здесь секретничали?

— Фрон Тиффано, — сказала я, подходя ближе. — Я пришла сделать вам предложение, от которого вы не сможете отказаться.

Он уронил голову на грудь и выплюнул злобное:

— Пошла ты… в задницу.

— Фу, как грубо, — поморщилась я и взяла его за подбородок двумя пальцами, задирая голову. — Вы же собирались меня спасать…

В его глазах вспыхнула отчаянная надежда, он облизнул потрескавшиеся губы и спросил:

— Ты вспомнила? Хриз, ты вспомнила?

У меня мороз пошел по коже, но я заставила себя улыбнуться и коснуться его губ в легком поцелуе:

— Конечно… Вместе мы спасем мир…

ГЛАВА 8. Кысей Тиффано

Ее выдали глаза. Чужие, мертвые. Фальшивая улыбка, словно маска, нацепленная на лицо. Поцелуй был похож на прикосновение к губам осколка льда. Ложь, опять ложь. Она не вспомнила меня. Забыла, вычеркнула, стерла. А сейчас ей зачем-то опять понадобилась сломанная игрушка.

— Конечно… Вместе мы спасем мир… — выдохнула она и погладила меня по щеке, обжигая холодом.

— Мы? — тупо переспросил я, все еще на что-то надеясь.

От боли в исполосованной спине мутилось сознание, тошнота подкатывала к горлу. Я пытался сфокусировать взгляд на лице Хриз, но оно плыло и искажалось. И я видел только ее пустые глаза.

— Вы мне поможете… с Орденом Пяти.

Она даже не могла пересилить себя и обратиться ко мне на "ты". Последние сомнения отпали. Безысходная злость накатила на меня.

— Что, хвост прижали?

— Ну что за нелепость?.. Хвост кому-то обычно прижимаю я. Фрон Тиффано, я собиралась уничтожить…

— Мне это неинтересно. Подите вон.

— Почему? — растерялась она. — Как так?.. Вы же обещали спасти меня! Забыли?

— Если бы вы действительно вспомнили меня, то знали бы, что именно я вам обещал. Убирайтесь. Оставьте меня в покое.

Я устало закрыл глаза и уронил голову на грудь. Хриз стояла, не двигаясь. Ее присутствие ощущалось даже с закрытыми глазами. Тонкий цветочный аромат упрямо пробивался сквозь смрад пыточной и щекотал мое обоняние. Тут она шагнула ко мне, и от ее свистящего бешеного шепота заложило уши.

— Не смейте закрывать глаза, когда я с вами разговариваю! Смотрите! Любуйтесь! — она больно хлестнула меня по щекам бумажной кипой. — Вам неинтересно? Неинтересно, как они сдохнут? Все до единого! До вашего ублюдочного Единого! Никого не останется! Любуйтесь! Все пять исходов конца света!

Она ударила меня еще раз и швырнула в лицо листы бумаги. Рисунки взмыли вверх израненными птицами и медленно закружились в воздухе, оседая на пол. Я сразу узнал работу Милагрос. Везде была нарисована Хриз. Живое олицетворение тщетности бытия. Бесконечное одиночество. Больше на рисунках никого не было. И быть не могло, потому что в живых никого не осталось. Мир погиб. Казалось, что рисунки были воплощением тьмы, которая оживала и пульсировала, впитывая в себя весь окружающий свет. Тьфу!.. Я сморгнул и сообразил, что бумага темнела и пропитывалась моей кровью, разлитой на полу допросной. Мне просто показалось.

— Недавно была гроза, — сказал я.

Она испуганно отпрянула, зажав в руке последний рисунок. Теперь я понял, что было не так с ее глазами. Страх. Затравленный страх плескался в их глубине. Больно сжалось сердце. Почему она так боится?.. И кого именно? Меня? Или своих видений?..

— Перемена погоды всегда приносит вам приступ, светлая вояжна. Вас мучают кошмары, — с жалостью продолжил я. — Но они пройдут. Все проходит. Отдохните. Вы забудете их так же, как забываете все ненужное… Как забыли меня…

— Шестой! Есть еще шестой исход! — она в бешенстве потрясла у меня перед лицом грязным обрывком бумаги. — Верный пес господень! Куда вы денетесь! Приползете! Скуля и виляя хвостом!..

— Пошла вон!.. — не выдержал и разозлился я. — Истеричка!.. Иди проспись.

Она схватила меня за рубашку и попыталась потрясти за грудки, но раздался треск, и в руках безумицы остались обрывки ткани. Я расхохотался, корчась от боли и захлебываясь стоном. Это еще больше взъярило светлую вояжну. Она ударила меня в живот, а потом выхватила из волос серебряную шпильку и приставила ее острие к моему лицу.

— Смешно?

По ее глазам я понял, что сейчас лишусь зрения, но мне сделалось безразлично. Я бы мог воззвать к бесконечности на ее груди, но испугался, что в ответ получу мертвую пустоту. Уж лучше быть слепым, чем видеть то чудовище, которое стояло передо мной. Холод серебра царапнул мне щеку, подбираясь к глазу. Но я упрямо смотрел на Хриз и улыбался, храня в своей памяти другой ее образ… Образ святой заступницы с малышом на руках… Мы тогда сошли с корабля на столичный берег Зевасталя… Искрящиеся смехом глаза и улыбка, мягкая, чуть лукавая…

— Заткнитесь, — прошипела она. — Не хотите спасать меня, спасите остальных ОТ МЕНЯ. Спасите своего бога. Спасите мир. Это же по вашей части, верно?

Она развернула дрожащими руками грязный обрывок и сунула мне под нос. Я похолодел, кровь застыла в жилах. Я это уже видел. Занесенный над Хриз меч в моих собственных руках. А рядом зеркальные отражения безумицы. Обступившие меня. Тянущие ко мне руки. Указывающие на меня пальцем. Безмолвно разинутые рты. Искаженные болью лица. Все пространство рисунка заполняли двойники Хриз. Они угадывались даже в складках одеяний, в узорах меча, в каплях крови, стекающих с острия, в спутанных кудрях, везде, повсюду… Закружилась голова.

— Так-то лучше, — потрепала она меня по щеке, приняв слабость за согласие. — Будьте послушным мальчиком, и вам воздастся. Как там? Каждому воздастся по делам его, да? А вы сделаете большое дело. Вы спасете этот убогий мир. И награда вам будет щедрая. Вы станете главой Ордена…

Тут у нее вырвался короткий смешок.

— Нет, не Ордена Пяти. Его надо будет переименовать в Орден Шестой. Но вы станете его главой, я вам обещаю…

Я содрогнулся. Хриз не бросала слов на ветер, с безумным упорством следуя данному обещанию, чего бы ей это ни стоило.

— Прекратите нести чушь! Вы не в себе!

— Но если вы откажетесь… — продолжала она, — то мир сгорит в войне, которую я развяжу с Орденом Пяти. Нет, конечно, я обещала брату, что не буду целенаправленно уничтожать человечество, но увы…

Она пожала плечами и отвернулась, сгорбившись.

— Что ж поделать, если оно само… катится к гибели… Иногда мне кажется, что Единому просто надоели его игрушки… Разум засыпает, накрытый тьмой безумия… Она уже здесь, в этом городе… Разве вы не чувствуете, как смердит? Но я все же попытаюсь… Антон хотел увидеть сына… Мне тоже интересно, какие они будут…

Она окончательно сошла с ума и потерялась в собственных кошмарах. Мне сделалось жутко и до боли жаль ту, которую я все еще любил… Может, магистр был прав? Уж лучше очистительный огонь, чем так?..

— Хриз, — позвал я дрогнувшим голосом. — Я все сделаю, чтобы спасти тебя… Только доверься мне и…

— Конечно, сделаете, фрон Тиффано, — с неожиданной злостью перебила она меня, оглянувшись через плечо. — Вы и так уже все сделали, чтобы добиться своего и затащить меня в постель! Заклеймили бесконечностью и обесчестили, подавив мою волю! Но вам этого показалось мало! Вы потребовали у раненого императора отдать вам, псу безродному, светлую вояжну на поруганье! Не погнушались оболгать перед Его Величеством и обвинить в срамной заразе! А теперь имеете наглость предлагать вам довериться? Нет уж! Хотите, чтобы я стала вашей любовницей, сделайтесь мне равным! Станьте главой Ордена Шестой!

Я потерял дар речи. Что за нелепые, чудовищные обвинения!.. Хриз пошла к двери, высоко держа голову с видом вдовствующей императрицы среди толпы холопов. У выхода она остановилась и обернулась ко мне.

— Я приняла предложение Его Величества Фердинанда Второго и выйду за него замуж, — надменно сообщила она. — От вас требуется выступить от имени Ордена… пока еще Ордена Пяти… с отменой решения церковного суда и возвращению мне титула и земель.

Я отупело смотрел на закрывшуюся за ней дверь. Разумеется, она бредит. Какое еще замужество?.. Император же не идиот, чтобы жениться на безумной еретичке…

Но тревожные мысли не давали покоя. А вдруг?.. А если?.. Хриз и раньше удавалось невозможное… Если она прогнула под себя осторожных когниматов и сурового вояку-воеводу, то могла и на императора найти управу… Да ну нет!.. Не силой же она его к венцу потащит! Хотя с нее и такое может статься…

— Ох-ох-ох, грехи мои тяжкие… — застонал над ухом палач, гремя оковами. — То тех пытай, то этих… То туда, то сюда… Ничего-ничего, на погосте вы все у меня угомонитесь… Эй, Яшка, подержи его!..

— Куда меня? На плаху? — вяло поинтересовался я.

— Не, голубь, туда ты всегда успеешь.

Недавно вправленные суставы затрещали, порванные мышцы свело от острой боли. Я едва сдержал стон, стиснув зубы и прокусив губу до крови. Выказывать слабость было нельзя. Федосей тем временем продолжал ворчать.

— Тебе на свадьбе еще гулять… Ишь, удумала… Вынь ей и положь душеведа как новенького…

— Какая еще свадьба? — выдохнул я. — Чья свадьба?!?

Двое гвардейцев подхватили меня под руки и потащили прочь. Я пытался сопротивляться, но тело меня не слушалось. Федосей шаркал впереди, сокрушенно охая и держась за спину, как будто это не он меня, а я его недавно пытал каленым железом и кнутом.

— А что ему-то?.. — как будто подслушав мои мысли, бормотал себе под нос уродец. — Как с гуся вода… Молод еще… Отлежится… краше прежнего сделается. А мне возись…

— Ну скажите! Пожалуйста! — взмолился я. — Чья свадьба?

Он обернулся ко мне, остановившись перед дверями лазарета, и окинул мутным взглядом.

— Я ж тебя вроде по голове не бил. Ты чего такой тупой? Чем вояжну слушал? Она ж тебе объявила, что за императора замуж идет… Ты вот мне лучше скажи, откуда у нее брат образовался?.. Незаконнорожденный, что ли?

— Замуж? — потрясенно переспросил я, отказываясь верить услышанному. — За императора? Хриз? Хризокола Ланстикун?

Федосей кивнул и нахмурился, глядя на меня.

— Что-то не нравишься ты мне, голубь. Хотя какой с тебя голубь… Так, гусь лапчатый. Эй, Яшка, дуй за лекарем в город. Совсем хиленькая молодежь нынче пошла. Эх, где мои годы…

По серому потолку лазарета змеилась трещина. Который час я смотрел на нее и не видел. Перед моим внутренним взором была Хриз. Погрязшая в собственных кошмарах и запутавшаяся в хитросплетениях интриг, своих и чужих. Зачем императору жениться на безумице? Я не находил ответа, прокручивая в голове весь разговор раз за разом. Наверняка нас тогда подслушивал Федосей. А если он мне просто солгал о свадьбе, желая уязвить побольнее? Я так хотел поверить в это, но… В качестве кого тогда меня навещала Хриз? Она не была пленницей, напротив, вела себя так, словно все принадлежало ей… как будущей жене Фердинанда Второго…

Ее надо остановить. Любой ценой. Спасение мира? Ха! Очевидно, что я был нужен ей вовсе не для этого, а для более приземленных вещей — отменить давнее решение церковного суда, по которому она лишилась титула и прав на земли. Тогда у императора действительно появляется резон рисковать и жениться на умалишенной вояжне с богатым приданым. Но я лучше сдохну, чем позволю этому свершиться. Кстати, а что там этот плешивец спрашивал о ее брате? Антон… Почему Хриз упомянула его? Что она там несла про его сына?.. Откуда у Антона ребенок?..

И тут меня пронзила догадка. Кусочки головоломки сложились в ослепительно ясную картину. Раньше я все гадал, куда делся Антон, почему он оставил сестру, но в конце концов попросту предположил, что Хриз отослала брата с награбленными сокровищами, чтобы сбить с толку княжеский сыск, идущий по ее следу. Но теперь ужасающая правда открылась мне… Юля, бедная девочка, она же тогда влюбилась в своего похитителя!.. Я припомнил на ее картине светловолосую фигурку капитана… Серый Ангел! Кто еще это мог быть? Антон! Как же я ошибался в этом мальчике, считая его еще одной жертвой Хриз… Нет, он был ее соучастником. Он соблазнил сиятельную княжну, но ему было мало просто поглумиться над ее чувствами… Эта гнусная обмолвка Хриз про ублажение похищенной… Господи, спаси и помилуй…. Я зажмурил глаза, но видение рыдающей Юли с огромным животом, запертой в мрачном воровском притоне, преследовало меня. Какая жестокость!.. Однако теперь я не сомневался, что княжна жива. Ее надо было срочно спасать от этой семейки!..

Но мои мучительные построения планов побега были прерваны лекарем Дудельманом. Он бесцеремонно ворвался в лазарет, фыркая в тараканьи усы и распространяя вокруг себя аромат спиртовых настоек. На раскрасневшемся лице блуждала загадочная улыбка. Кажется, лекарь и сам уже успел… подлечиться.

— Так-с, что тут у нас?.. — потер он руки и взял меня за запястье. — Поставим на ноги, глазом моргнуть не успеете.

Мне в ладонь скользнула записка. Я недоуменно нахмурился. Лекарь подмигнул мне и шепнул:

— Госпожа Чорек вам привет просила передать…

Мечтательно улыбаясь, он перевернул меня на живот, вылил на спину какую-то жгучую гадость и стал втирать ее, насвистывая легкомысленную песенку про пьяную монашку.

Пару раз я терял сознание от лечения не менее жестокого, чем пытки, а после ухода лекаря и вовсе забылся в беспамятстве. Лишь проснувшись, обнаружил, что до сих сжимаю записку в руке. Но фиксирующая повязка на плечевых суставах спеленала меня, прижав руки к туловищу. Я скосил глаза и упрямо пошевелил пальцами, пытаясь развернуть записку. С пятой попытки мне это удалось. На клочке бумаги был корявый почерк Нишки. "Держись! Святой Престол направил помощь. Отец Георг…" Дальше было не разглядеть. О нет! Только не это! У старика слабое здоровье!.. Я уронил голову на подушку и застонал от бессилия. Как будто мне мало бед! Оставался один-единственный шанс. Пытаться остановить Хриз бесполезно, переедет и не заметит, но император… Я должен его убедить. В конце концов, он мне обещал!..

Я заявил Федосею, что у меня есть что рассказать о брате светлой вояжны, но говорить буду только с императором, ибо дело щекотливое и для чужих ушей не предназначенное. Плешивец не на шутку оскорбился, заверяя, что уж его-то уши и уста верны императорской семье, что за двадцать лет преданной службы ни единого словечка не вышло за пределы допросной… Но он напрасно сотрясал воздух, я был непреклонен.

Солнечные блики доползли до нижней отметки и сделались кровавыми. День клонился к вечеру. В углу лениво жужжала муха, раздражая меня, томимого в ожидании. Наживка была закинута, и император клюнул.

Он пришел уже под самый вечер, когда в палате сделалось темно. Его силуэт слабо вырисовывался в полумраке, однако это несомненно был Фердинанд Второй.

— Вы просили меня о встрече, — сказал он, нарушая молчание.

— Наверное, я должен поздравить вас с предстоящей свадьбой, — горько заметил я.

— Можем обойтись без этих формальностей. Вы заявили Федосею, что у вас есть сведения о брате моей невесты. Я вас слушаю.

— Нет у нее брата. Он существует только в ее воспаленном воображении. Ланстикун серьезно больна, она теряет не только рассудок, но и память. Кроме того, вояжна в опале, и Орден Пяти никогда не допустит возвращения ей титула и земель. На что вы вообще рассчитываете, Ваше Величество?

— На то, что вы образумитесь, фрон Тиффано, и будете на нашей стороне. Разве возможность стать главой самого могущественного ордена не достаточная награда сама по себе?

— Я говорил вам тогда и повторю теперь. Меня не интересует власть.

Как же угнетало то, что я не могу говорить с ним на равных, беспомощно валяясь в постели и сжимая кулаки!

— Вы просто не вкусили вкуса настоящей власти, — усмехнулся он в усы и подкрутил их. — Власть над людьми и событиями, возможность повелевать не только жизнью и смертью, но и будущностью мироздания, когда от одного твоего решения зависят судьбы миллионов, когда твое имя внушает трепет и обретает бессмертие в истории… Это тяжкое бремя ответственности, но также ни с чем несравнимое блаженство. Это дороже любой чести, желанней любой женщины…

— Это называется гордыней! — оборвал я его. — Ибо нет власти высшей, чем власть господа нашего Единого, и никогда человеку с ним не сравняться. Вы стали на опасный путь, Ваше Величество.

— И поэтому мне нужны вы, фрон Тиффано, — он подошел и остановился возле моей кровати, глядя на меня сверху вниз. — Вместе этот путь будет уже не столь опасным, верно? Я помню, что обещал вам. Я не люблю делиться тем, что принадлежит мне, однако… ради власти… Правитель не может позволить себе такую роскошь, как честь. Я закрою глаза на то, что у моей жены появится фаворит в вашем лице…

— Я никогда на это не соглашусь, — помертвев, ответил я.

— Тогда мне придется найти кого-то посговорчивей… — ответил император, склоняясь ко мне и вытаскивая из-под моей головы подушку. — А с вами может случится несчастье…

Его светлые, глубоко посаженные глаза были совсем близко. Их тронула темная плесень безумия. Хриз отравляла всех вокруг себя… И меня она тоже отравила, иначе я бы никогда не сказал то, что сказал…

— Мне нужно больше, — выдохнул я.

— Что? — замер он. — Что именно? Говорите ваши условия.

— Я хочу лично курировать все работы по постройке Искры в моем замке. А ваша свадьба должна состояться не раньше, чем будет создана Искра.

Император молчал, изучающе глядя на меня, но руку с подушкой опустил.

— Хорошо, — наконец тяжело уронил он. — Пусть будет по-вашему. Однако в замке разместится имперский гарнизон. Кроме того, советую не затягивать…

— Да, и еще… — быстро перебил я его. — Мне нужен задаток.

— Деньги? Сколько? Только предупреждаю, что имперская казна сейчас несколько…

— Меня интересуют не деньги, а ваша невеста. От нее не убудет, если она проведет со мной… предбрачную ночь. В качестве аванса, так сказать, — и я мерзко улыбнулся, чувствуя, как будто с головой рухнул в смрадные мирстеновские болота.

Она явилась на следующее же утро, ворвалась в мою палату взбешенная, с перекошенным от ярости лицом. Но с разрешения лекаря Дудельмана я уже мог полусидеть, вольготно опершись на подушки, поэтому встретил светлую вояжну не в столь унизительном положении, как до этого принимал ее будущего супруга.

— Доброе утро, ваша светлость, — я был безукоризненно вежлив.

— Никакого аванса тебе, уроду, не будет, — прошипела она и, плюхнувшись на кровать, крепко схватила меня за причинное место.

Я едва не взвыл от боли, однако процедил:

— Пустите! Иначе… придется… ублажать меня иным способом!..

Ее хватка неохотно разжалась, и я смог дышать нормально. Хриз склонилась ко мне, я увидел ее глаза так близко, что заметил в них тщательно скрываемый ужас. Страх загнанного в ловушку зверя. На мгновение мне сделалось ее жаль, и я уже хотел было еще раз попытаться достучаться до нее, но тут…

— Я тебя так ублажу, паскуда, что ты костей не сложишь!..

— А мы теперь на "ты"? — перебил я ее.

Она осеклась и вскочила на ноги, тяжело дыша, но я не собирался давать ей время подумать.

— Когда-то я был в похожем положении. Вы, ваша светлость, загнали меня в ловушку и требовали моей близости, угрожая…

— ЧТО?!?

— Не помните? Ах ну да, это же так удобно, не помнить… — насмешливо протянул я и погнал ее дальше. — Забыть, как вы меня, а не я вас, затащили в постель, сбили с пути служения господу, развратили, подставили, чуть не убили и бросили! Ну ничего, придется помочь вам вспомнить…

— Я не хочу… — вдруг прошептала она, бледнея и отступая к двери.

— А надо, ваша светлость, надо! Вы же будущая императрица! И вам не положена ни честь, ни совесть! Как вы там говорили?.. Помните? Гордость — это слишком большая роскошь, которую вы себе позволить не можете!.. Подойдите ко мне! Живо!

Хриз сделала шаг вперед и застыла столбом.

— Ближе, ваша светлость, ближе!

На ее лице не было ни единой кровинки. Я чувствовал себя последним подлецом, однако как лекарь недрогнувшей рукой рассекает кожу и вскрывает гнойный нарыв, так и я должен был…

— Поцелуйте меня!

— К-к-куда?

— О господи! Пошлячка! Да в губы, куда же еще!..

Если бы я мог схватить ее и притянуть к себе, то непременно бы это сделал, но увы… Лекарь давал мне самое малое неделю на то, чтобы восстановить подвижность мышц. Хриз склонилась, чуть помедлив, закрыла глаза, сложила губы для поцелуя и…

— Откройте глаза! — тут же осадил я ее. — И смотрите на меня, когда целуете! А то еще промажете!

Ее поцелуй был горек, словно яд. Я отравился им и понял, что не отпущу, не отдам ни императору, ни Единому. И плевать на все…

— Будете ухаживать за мной, светлая вояжна… — шепнул я ей. — Иначе Фердинанд узнает, где ваш брат прячет сиятельную княжну на сносях…

Она отпрянула от меня, словно укушенная. Моя рискованная ставка сыграла и сорвала куш. Хриз не помнила не только меня, но и того, что мне известно, а что нет. Осталось заставить ее проговориться, где же именно держат Юлю, и тогда лисий капкан захлопнется… Я улыбнулся своей будущей сиделке и добавил громко:

— А на обед я хочу приготовленную лично вами телячью отбивную с кровью… Да… И сладкого шоколада на десерт! Как вы там говорили? Он крайне пользителен для мужской силы?

У меня как-то сразу образовалось много посетителей. Первым явился полковник… Нет, теперь уже генерал Гогенфельзен. Заверил в том, что всегда считал меня невиновным, предложил крепкую мужскую дружбу, а также вернуться в его особняк, где мне обеспечат надлежащий уход и лечение. Предложение было заманчивым, но я слишком хорошо помнил, как кончил генерал Вальцкерт, которого отравила любовница Гогенфельзена по наущению Хриз. Нет, пожалуй, в крепости оно понадежней будет. Я отказался, сославшись на то, что работа над чертежами Искры требует полной секретности, которая возможно только здесь, в Крафградской крепости.

Велька не бросил меня, заделавшись помощником лекаря и навещая вместе с ним каждый день. Новости он приносил тревожные и самые противоречивые. Вооруженные стычки между имперскими силами и княжеским войском подле Виндена грозили обернуться войной, достаточно было одной искры… Тьфу, опять эта клятая искра!.. К счастью, пока папская гвардия сдерживала обе стороны, однако я понимал, что Орден Пяти долго ждать не станет. Слишком живы еще были воспоминания о мятеже в Чорногерии и печальной участи их столицы… Прежде всего, следовало решить этот вопрос. Велька отправил голубиной почтой от меня несколько распоряжений для воеводы Дюргера в Соляной замок, связался с Нишкой и через нее отослал мои предложения Ордену Пяти. Известие о том, что император Гарлегии собирается взять в жены опальную северную вояжну, уже успело распространиться далеко за пределами Виндена и дошло до Мелкундской унии, которая встала на уши. Вояг Густав, не оставивший после себя наследников, был недееспособен. Северные земли раздирали междоусобицы, каждый мелкопоместный богатей видел себя на месте кун-вояга. Однако возникшая из небытия светлая вояжна Ланстикун странным образом повлияла на настроение тамошней знати и сплотила ее. В безумной еретичке усмотрели надежду на возвращение былого величия Севера, ведь когда-то ее прапрапрабабка Хризолит Проклятая смогла завоевать полконтинента… И неважно, что при этом она развязала опустошительную Синюю войну, неважно, что сама Ланстикун отравила вояга, неважно, что ее зверства в собственном вояжестве до сих пор заставляли содрогаться любого здравомыслящего человека. Гаяшимское ханство пока выдерживало осторожный нейтралитет, однако уже ставило под сомнения решение церковного суда, мол, разве светлая вояжна может быть еретичкой?.. Мир словно сошел с ума… Сумасшедшая убийца и интриганка рвалась к власти, а ей аплодировали, ею восхищались, ее поддерживали и ненавидели, от нее ждали… Чего? Перемен? Неважно каких, лишь бы изменить судьбу мира…

Навестившего меня Лешуа я попросил о встрече с его женой. Он довольно резко отказал, но смягчился, когда услышал о моей просьбе.

— Я всего лишь хочу… Пусть не приходит, но нарисует для меня несколько портретов… по памяти. Тех невинных жертв Ланстикун, которых будут напоминать мне о ее злодеяниях… чтобы не дать ей вновь обмануть меня… Пожалуйста…

Он согласился и через пару дней вновь посетил меня, принеся рисунки Милагрос. Среди прочих заказанных для отвода глаз были портреты Антона и Юли. Я предположил, что служанка, которая всегда была при Хриз, не могла не знать о их судьбе, и не ошибся. На рисунке Юля выглядела мечтательно-задумчивой, ее взгляд был устремлен вдаль, руки сложены на животе… Платье слишком просторное, чтобы наверняка сказать, однако я догадался, что Милагрос знала о беременности княжны. При этом Юля не выглядела несчастной, на ее устах блуждала рассеянная улыбка. А что, если?.. Либо Милагрос заблуждалась, либо… А вдруг это ребенок вояга?.. И Юля хранит память о своем муже, томясь в неволе и оберегая их дитя. Но Хриз упомянула сына именно Антона, и едва ли простодушная княжна могла так легко ее обмануть.

Я отложил портрет Юли и потянулся за изображением самого Антона. Он смотрел на меня чуть устало, прищурив взгляд. Знакомый славный мальчик, однако возмужавший… Разворот плеч, поднятый вверх подбородок, едва заметная складка на лбу… И тут я едва не подпрыгнул на постели. Поднес рисунок к глазам и впился взглядом в правую руку юноши. На безымянном пальце было обручальное кольцо. Как же так?.. Я схватил портрет Юли и вгляделся в ее правую руку. Тоже кольцо, но не то, которое было обнаружено на пепелище дворца, другое… Я похолодел. Подлый план Хриз предстал во всей красе. Она решила заполучить наследника… Если она признает Антона своим братом, скажем, незаконнорожденным, но уже женатым на единственной внучке великого князя… Тот ничего не сможет сделать, пока его правнук в руках мерзавки. Хриз сможет диктовать свою волю не только северным землям, но и Великому Кераимскому княжеству… Или даже объединить их в единое государство… Нет, стоп! Ведь вояг Густав жив! Пусть валяется бревном и пускает пузыри, но жив! А Юля все еще замужем за ним. Что-то в планах Хриз не сходилось. До боли в глазах я разглядывал портреты, силясь по мелким деталям получить подсказку, где могут держать княжну, но увы… Либо Милагрос и сама этого не знала, либо умела скрыла на своих рисунках.

Визит казначея ордена когниматов был ожидаем. Я помнил о неосторожной обмолвке отца Васуария о проклятом золоте и решил копнуть в этом направлении.

— Вы переменили свое решение, фрон Тиффано? — в лоб спросил меня церковник. — Могу я узнать, почему?

— Мне кое-что пообещали, — не покривив душой, ответил я. — Однако теперь я засомневался в том, что получу обещанное.

— И что же вам пообещали?

— Четверть.

— Хм… — отец Васуарий был не из тех, кого можно легко провести. — Четверть чего?

— Проклятого золота.

Он нервно сглотнул и стянул очки с носа, принялся их протирать, не сводя с меня подслеповатого взгляда.

— Очень смело.

— И слишком хорошо, чтобы быть правдой. Ведь это похоже на дележ шкуры неубитого медведя. Я же прав? Золото так и не нашли?

— Это дело времени. Кстати, светлая вояжна не упоминала о вашем интересе.

— Ну разумеется… — протянул я. — Это так удобно… Списать все на ухудшение памяти… Однако если так пойдет дальше, я буду вынужден настаивать на том, что она недееспособна, раз не способна удержать в памяти данные обещания.

— Не надо горячиться, — встревожился казначей. — Экспедиция на блуждающий остров будет снаряжена в самое ближайшее время. Мы сможем все уладить… Однако, может вы тоже запамятовали? Может, десять?

— Двадцать, — не моргнув глазом, начал торговаться я. — Когда отправление?

— Давайте сойдемся на пятнадцати. Самое малое, через неделю…

— Пятнадцать? И только через неделю? Ну не знаю, не знаю… А откуда выйдет корабль?

— Из Льема. Раньше никак. Торопиться в таком деле нельзя. Так по рукам? Пятнадцать? И полное содействие с Орденом Пяти?..

Я смутно помнил отца, почти не помнил его лица или улыбки, но воспоминания об утренних рыбалках с ним остались со мной навсегда. Это было самое замечательное время. Отец будил меня задолго до рассвета, и мы тихо, словно воры, одевались и собирались, чтобы не разбудить маму, потом в сером тумане брели к пристани, отвязывали лодку, забирались в нее и гребли навстречу рассвету, торопясь успеть до прилива. Солнце вставало над синевой моря и взрезало пелену тумана острыми лучами. Поднимался легкий ветерок, целый мир просыпался вместе с нами. Тихое покачивание на волнах, бирюзовое сказочное царство на многие мили вокруг и долгожданный серебристый всплеск рыбы… Охотничий азарт и гордость от пусть мелкого, но своего улова… А еще я прекрасно помнил советы отца. "Не торопись. Клюет? Не подсекай сразу, дай время заглотить крючок…" Вот и сейчас я чувствовал себя похоже. Хриз клюнула, но могла в любой момент сорваться с удочки. Нельзя было торопиться, но и слишком долго выжидать тоже не следовало.

Я больше не упоминал Антона и беременную княжну, зато изводил свою вынужденную сиделку капризами и глупыми придирками, время от времени напоминая ей что-нибудь из прошлого и проверяя, что именно она помнит, а что нет. Я заставлял светлую вояжну готовить для меня лично, но при этом она должна была разделить со мной трапезу (я опасался отравы), потом выдумывал какое-нибудь занятие, чтобы удержать ее подольше возле себя и не дать возможности сосредоточиться на интригах. Она должна была менять мои повязки, брить меня, читать вслух газеты, записывать мои измышления о принципах построения Искры, а еще отчитываться о том, как провела день… И да, обязательным ритуалом стал дежурный поцелуй на прощание.

Хриз огрызалась, грубила, шипела, злилась, пару раз меняя повязку, больно оцарапала меня, один раз прикусила мне губу во время поцелуя, но ее страх передо мной понемногу исчезал. Она привыкала… Я ловил ее заинтересованные взгляды, когда она втирала целебную мазь в ожоги на моей груди, замечал ее поглаживания по щеке, когда она проверяла, насколько гладко получилось побрить меня, чувствовал, что она больше не вздрагивает, когда я опираюсь на ее плечо, прохаживаясь по палате, а наоборот, сама прижимается ко мне и помещает мою руку себе на талию…

Как-то она вывела меня из равновесия рассказами о выборе подвенечного платья и достоинствах ее будущего супруга, и я сглупил — потянулся к символу на ее груди. Отклик был ошеломительным. Словно бешеная кошка, она накинулась на меня, норовя выцарапать глаза, но я уже был не столь беззащитен, поэтому перехватил ее и повалил на постель, навалившись сверху.

— Ваш будущий супруг, — процедил я, понимая, что или сейчас, или никогда, — заподозрил неладное с вашим братом. Письма! Зря вы так рисковали. Он перехватил корреспонденцию и уже послал в….

Тут я закашлялся, пробормотав нечто нечленораздельное.

— … послал за ними своих головорезов.

Она обмякла, перестав дышать. Пора было подсекать!

— Но если вы отдадитесь мне прямо сейчас, то я велю своему варду перехватить гвардейцев.

С этими словами я опустил руку, задирая подол ее платья и недвусмысленно вклиниваясь коленом между ее ног. Она какое-то время сверлила меня бешеным взглядом, потом со всей дури стукнулась лбом с моей челюстью. Голова аж загудела. Хриз заехала коленом мне в пах и сбросила на пол. От жуткой боли я скрючился пополам, беспомощно глотая воздух. Перед моим взором возникли ее изящные туфельки с острыми каблучками. Она добавила еще пару ударов в живот, потом схватила меня за отросшие волосы и приложила головой о пол. Повернулась и ушла, не сказав ни слова. Я валялся, задыхаясь от боли, и гадал… Поймал или нет? Велька был предупрежден. За Хриз была установлена плотная слежка, и если она решит предупредить Антона, то ее письмо или распоряжения смогут перехватить…

Она исчезла. Не пришла и не принесла мне ужин, как положено, и я потребовал к себе Федосея. Но тот появился лишь утром, был мрачен и ворчлив, а еще явно что-то скрывал. Плешивец заявил, что хорош уже тут валяться, мол, здоров и на мне пахать можно, а кроме того, император желает срочно видеть меня во дворце по важному делу. От Вельки никаких известий не было. С самыми дурными предчувствиями, уже жалея, что вообще затеял эту игру с Хриз, я отправился на встречу.

До этого мне не приходилось бывать в Паллавийском дворце, и я был приятно удивлен сдержанной роскошью и вкусом внутреннего убранства. Двое гвардейцев сопроводили меня в кабинет Его Величества. Фердинанд Второй ждал возле окна, заложив руки за спину и вглядываясь в безбрежный парк зелени перед дворцом. Войдя, я не сразу заметил, что в кабинете есть еще один человек. Магистр Рихард сидел в темном углу совершенно неподвижно, и его можно было принять за причудливую тень от тяжелых портьер, если бы не блеснувший на пальце золотой перстень.

— Что случилось, Ваше Величество? — спросил я без обиняков.

Он обернулся ко мне и кивнул на стол, заваленный бумагами.

— Орден Пяти объявил войну отступникам.

Пол ушел у меня из-под ног, и я едва успел схватиться за спинку кресла и кое-как сесть в него. Мысли лихорадочно заметались. Я же просил, умолял отца Павла дать мне время, чтобы все уладить! Только не папская гвардия!..

— А папская гвардия, — глухо продолжал император, — заняла Гельдербуржский гарнизон и Соляной замок. Церковники грозят выкурить нас, словно крыс, если…

— Если что? — быстро спросил я. — Если Орден выставил условия, значит, еще есть шанс уладить все миром…

— Если им немедленно не выдадут светлую вояжну Ланстикун, что никак невозможно. Она пропала.

— Как? Почему? Я не разрешал…

Я не успевал за всеми новостями, что на меня обрушивались.

— Это похвально, что вы еще в состоянии шутить, — сухо заметил император и сел напротив меня, сцепив пальцы в замок. — Но моя невеста не обязана испрашивать вашего разрешения. Лучше ответьте, что между вами произошло? Почему она устроила мне скандал и бесследно исчезла из дворца?

Его блекло-голубые глаза неотрывно следили за мной, а на щеке была едва заметная царапина. Скандал? Ему? Почему царапина? Откуда?..

— У светлой вояжны… обострение… ее состояния. Ваше Величество, а какой скандал? Откуда у вас царапина?

— Я не обязан перед вами отчитываться, фрон Тиффано.

— Послушайте, никакой это не отчет! Я же душевед. Мне надо знать, что произошло, чтобы понимать, как далеко бредовые идеи могли завести мою пациентку!..

Фердинанд встал из-за стола и сложил руки на груди в величественной позе полководца, обозревающего свои войска на поле боя. Только сейчас он обозревал меня.

— Фрон Тиффано, у вас мужское бессилие?

— Что? — я настолько удивился его вопросу, что даже не рассердился. — Что за глупость?

— Тогда почему светлая вояжна пришла в такое бешенство?

— В смысле?.. — окончательно запутался я.

Он не ответил, пристально глядя на меня, потом с досадой растер ладонью щеку и отвернулся. В тишине кабинета скрипучий голос магистра заставил меня вздрогнуть.

— Фрон Тиффано, так вы не причастны к исчезновению светлой вояжны?

Я обернулся к старику и помотал головой.

— Ну разумеется, нет!

— Орден Пяти требует вас освободить, взамен дает отсрочку штурма города в три дня.

— Послушайте, я смогу все уладить, только дайте мне возможность встретиться с…

— Отец Валуа уполномочен вести переговоры и ждет вас в Соляном замке.

— Да, я смогу!..

— Но вас никто туда не отпустит, — оборвал меня император. — Не считайте себя умнее всех.

— Вы не понимаете… Вы даже не представляете себе, что такое папская гвардия. А я знаю… Я был в Мирстене, был в осажденном Асаде, видел, во что превратился этот город… Я не хочу, чтобы та же участь постигла Винден… Пожалуйста, поверьте мне.

— Нет.

Слово уронили, как бросают горсть земли в могилу. Слово ударилось о стены, отразилось эхом от стен и затихло. Я понял, что это конец. Нам всем конец…

Ну разумеется, я просил, умолял, требовал и угрожал, но все было тщетно. Император остался глух к моим речам и не поверил, что я непричастен к исчезновению Хриз. Двое гвардейцев выволокли меня из его кабинета, а Федосей уже поджидал за дверью, ворча, что опять ему работенки прибыло…

Я шел без какого-либо сопротивления, слишком потрясенный и разбитый. Меня грубо запихнули в закрытый экипаж и повезли обратно в крепость. Война… Та самая, которую грозила развязать Хриз… Почему? Где я ошибся?.. Почему император вдруг спросил про мужское бессилие? Безумица меня раскусила? Но как? И куда она делась?

Раздался оглушительный взрыв. Экипаж вильнул и едва не опрокинулся. Извозчик хлестнул лошадей и погнал их по мостовой во весь опор. Что там? Я хотел поднять шторку и выглянуть в окно, но получил под ребра от гвардейца. Дикое лошадиное ржание, выстрел, вскрик извозчика… Колесо не выдержало и сломалось, экипаж перевернулся. Все перемешалось в пеструю кучу, окутанную густым едким облаком. Звон клинков, еще один выстрел. Я пытался выползти из-под придавившей меня дверцы, но ноги не слушались. В бедре пульсировала боль. Оглянувшись, я увидел, что на мне лежит тело гвардейца с простреленной головой. Тошнота подкатила к горлу. Кто-то схватил меня за шиворот и вздернул на ноги.

— Фрон, не ранены? Сейчас-сейчас, погодите!..

Я узнал голос Вельки. Разгромленный экипаж, бьющиеся в конвульсии лошади, мертвые красномундирники и расплывающееся пятно крови у меня на штанине. Перед глазами сгустился туман, и я потерял сознание.

Кто-то заботливо обтирал мне лицо и прикладывал прохладную ладонь к пылающему лбу. Было так приятно, что открывать глаза вовсе не хотелось.

— Ну че, как он? — шепот казался громогласным, от него хотелось зажмуриться еще сильнее.

— Жар уже спал…

Второй шепот был мягче и приятнее, и я решил открыть глаза.

Надо мной склонились двое. Бесцветная тень в маске и взъерошенный, перепачканный порохом и сажей разбойник с большой дороги. Луиджиа и Велька. Они отпрянули и радостно переглянулись между собой.

— Где я? — простонал я и попытался сесть.

— Лежите! — возмутилась Лу и надавила мне на плечи, укладывая обратно.

— В замке вы, фрон, — чуть виновато сказал Велька. — Вы уж простите, что вас взрывом задело.

— В замке? Сколько времени прошло? Где Хриз?

Глаза парня забегали, сухощавое лицо вытянулось. Он мотнул головой, и Лу все поняла без слов.

— Пойду бульон согрею, — вздохнула она. — Только не давай воли господину Тиффано. Ему надо лежать, иначе швы разойдутся.

Она вышла из комнаты, и я наконец позволил себе откинуть одеяло и привстать, опираясь на подушки. Нога выше колена была туго перемотана, но повязка, хоть и была свежей, уже успела намокнуть от крови по краям.

— Так что произошло? Выкладывай все, Велька.

Он пожал плечами.

— Следил я за вояжной, фрон, как вы велели, только… Когда она от вас вылетела, струхнул я, так у нее рожа была перекошена от злости. Ровно кошка бешеная шипела. Мне не по себе сделалось… — он в испуге сотворил защитный символ в воздухе. — Подумал еще, как бы она с вами чего не сделала. А когда она во дворец понеслась, понял я, что плохо дело. Фрон, уж вы поверьте мне, я бабскую натуру знаю! Как удумают гадость, так ни перед чем не остановятся! Тогда-то я и понял, что пора… Пора вас выручать из ее лап! А план у меня давно готов был, ну и ваша инквизиторша подсобила.

— Нишка? — удивился я. — Где она?

— Так тут, в замке. Все кодло церковное тут.

Я схватился за голову, вспомнив слова магистра об Ордене Пяти. Надо срочно встретиться с отцом Валуа!

— Погоди!.. А как же имперский гарнизон? Их же сюда направили, поэтому я и велел воеводе…

— Так папские гвардейцы раньше приперлись, — развел руками Велька и шмыгнул носом. — Кто успел, тот и съел. Чего ж такое делается, а, фрон? Сказывают, войне быть…

— Война, война… А как же Хриз? Почему ты бросил за ней следить?!?

— Фрон! Ну мне же вас выручать надобно было!

— Светлая вояжна исчезла! В неизвестном направлении! Это хуже любой войны! Где отец Валуа? Я хочу его видеть!

— Вам бы отлежаться и…

Не слушая уговоров Вельки, я поковылял к двери, столкнулся в коридоре с Лу, несущей мне ароматный куриный бульон, и оказался позорно возвращен в постель. Девушка заявила, чтобы я лежал, она сама приведет ко мне отца Валуа.

Круглое лицо церковника, кроткий взгляд через очки, абсолютная безмятежность… и такие страшные слова. Мне казалось, что я схожу с ума.

— Черная лихорадка?!?

— Увы, сын мой… Город обречен. Наш долг — остановить распространения заразы.

— Но как? Откуда она взялась? Может, вы ошиблись? Это невозможно!

— По нашим сведениям, первым заболел генерал Вальцкерт.

— Его отравили!

— Причиной его смерти действительно стал яд, — спокойно согласился отец Валуа. — Но генерал был болен. Ему просто повезло умереть раньше, чем его сожрала черная лихорадка. От силы за пару недель он бы сгорел. Сын мой, ну ты же сам видел его… Вспомни.

Я нахмурился, и в памяти всплыл тот страшный суд. Вот Хриз обвиняет генерала во лжи, вот хватает его за воротник мундира и дергает, обнажая шею… с мелкими язвочками… Его кожа… Темная, разрисованная проступившей сеточкой вен… Первый страшный признак болезни! Я зажмурился и застонал. Хриз прикасалась к больному!

— Нет!..

— Теперь ты понимаешь? Медлить нельзя. Пока случаи заболеваний единичны, пока не началась паника, нам нужно выкурить из города Шестую…

Я потрясенно уставился на церковника. Перед мысленным взором встали лица всех тех, кто остался в Виндене: Лешуа, Милагрос, ее дочь с женихом, воевода и его беспокойное семейство… и Хриз…

— Выкурить? Надо спасать людей! Надо что-то делать! Нельзя вот так просто сидеть и смотреть, пока они там умирают! Хотя бы изолировать больных, чтобы уменьшить заражение!..

Отец Валуа покачал головой и поправил очки.

— Это отступники…

— Что?!? — взорвался я. — Там живут обычные люди! Женщины, дети, старики! Никакие они не отступники! Откуда там вообще взялась эта зараза? Или?..

От страшного подозрения перехватило горло.

— Или это Орден?.. Это вы… принесли заразу? Орден специально заразил город?

Церковник вздохнул и смиренно сложил руки на коленях, укоризненно глядя на меня.

— А я смотрю, эта девка тебе здорово мозги промыла, — вдруг хмыкнул он, переходя на фамильярный тон. — Послушай, что я тебе скажу, Кысей. Ты многого не знаешь…

— Хватит! Хватит этих многозначительных намеков! Хоть раз в жизни имейте смелость признаться в злодеяниях!

— Черная лихорадка — это кара Единого за отступничество. Когда Шестая обнародовала Завет…

— Тогда вы и решили угробить целый город? — ужаснулся я. — И назвать этой карой Единого?

— Нет. Орден ничего такого не делал. Знаешь, почему? Потому что незачем. Все произошло без нашего участия. Так всегда происходило и будет происходить. Как ты думаешь, почему Завет так строго охранялся? Думаешь, из-за нелепой прихоти? Из-за глупой традиции? Нет! Потому что безумие заразно, Кысей! Те письмена несут в себе страшную силу. Они смущают умы и пробуждают демонов души человеческой в самом чистом праведнике!..

— Как? Как они могут что-то пробуждать, если это бессмысленный набор букв и цифр?

Он сдернул очки и яростно растер переносицу.

— Для большинства, да. Но найдутся пытливые разумы, которые увидят в этом смысл, разгадают и тогда… Я не могу тебе объяснить. Не тот уровень посвящения. Но Орден всегда стоял на страже запретных знаний. Не все можно знать… без последствий. Просто подумай. Когда Завет попал в руки Шестой, что обрушилось на город?

Я медленно покачал головой.

— Приливная волна? Она была много позже, и никакого отношения к Хриз…

— В стихии тоже был виноват Орден Пяти?

— Нет, но…

— А что произошло в столице? Напомнить тебе? Сначала пересохла Ясная купель, тысячу лет питающая Испытание веры, потом случился дворцовый переворот, только чудом не обернувшийся погромами и кровопролитной гражданской войной…

— Это все не так!..

— Скажешь, совпадения? — его ехидная интонация была неподражаемой, и меня передернуло от отвращения. — Не слишком ли много совпадений, мальчик мой?

— Не смейте меня так называть! — вспылил я. — Вы не мой наставник! Вы утверждаете, что черная лихорадка — следствие обнародования Завета? Но ведь Шестая опубликовала текст в газетах по всему княжеству! В других городах тоже лихорадка?

— Нет. Часть тиража нам удалось изъять, остальное безумие… спит. Спит в разумах людей, чтобы при малейшем потрясении обернуться страшными последствиями. А они будут. Непременно. Орден Пяти всего лишь пытается остановить надвигающуюся бурю…

— И спасти мир? — горько спросил я, некстати вспомнив странные слова Хриз.

— Да, — с печальной торжественностью кивнул церковник. — Спасти то, что еще можно спасти. А для этого нам нужна Шестая. Ты должен вернуться в город и убедить ее отправиться с тобой в замок. Тебе лихорадка не страшна, раз переболев ею, ты больше не можешь заразиться. Ты ничем не рискуешь.

— И зачем вам Шестая?

— Кысей, ты же хочешь спасти город? И остальных? Спасти мир? Для этого нужна Шестая.

— Зачем? — упрямо спросил я. — Я хочу знать. Что вы с ней собираетесь делать?

— Отправить ее к Источнику.

— Не понимаю… К какому еще Источнику?

— Источнику всего сущего. Только его безграничная мощь может смыть все безумные грехи людей, накопленные в проклятом Шестом, и очистить наш мир. Двести лет назад Орден не смог… не смог привести Шестую к Источнику. Последствия тебе известны. Но сейчас все будет в стократ хуже. Догадываешься, почему?

— Потому что грехов накопилось слишком много? — с трудом выговорил я.

— Вот именно! Мы даже не подозревали, как много! Иначе бы… Кысей, эта девка — ходячая бомба! И она вот-вот разорвется! Что хочешь делай, но притащи ее в замок. Или мы просто уничтожим этот город вместе с ней. У нас-то есть Искра, в отличие от имперских глупцов…

— Искра? — переспросил я, пораженный. — Она действительно существует?

Отец Валуа рассеяно кивнул, встал и подошел к окну, заложив руки за спину.

— Как только ты немного оправишься, прошу тебя, не мешкай, сразу возвращайся в город. В помощь с тобой отправятся папские гвардейцы. Лучшие из лучших. Доберись до Шестой…

— Она исчезла.

— Что?

Он быстро обернулся ко мне и уставился с подозрением.

— Светлая вояжна Ланстикун исчезла из дворца.

— Она к тебе неровно дышит, так что стоит тебе появиться в Виндене, как…

— Уже нет.

— Да что с тобой такое! Почему ты ищешь отговорки вместо того, чтобы искать пути!

— Это не отговорки. Шестая меня не помнит. Вся ее страсть ко мне испарилась вместе с ее памятью…

Мои слова произвели неожиданное воздействие на церковника. Он побледнел, как мел, и пошатнулся, ухватившись за тяжелую портьеру и едва не сорвав ее с карниза.

— Что с вами? — привстал я на кровати. — Вам нехорошо? Отец Валуа?

Я едва успел выскочить с постели, подставить свое плечо и подхватить его под локоть. Церковника била крупная дрожь.

— Только не это!.. — шептал он и повторял. — Только не сейчас… нет-нет-нет!.. Но символ… ее память…

Морщась от боли в раненной ноге, я подвел его ко стулу и насильно усадил, потом крепко взял за плечи и встряхнул так, что у него клацнули зубы. На лбу у бедняги выступила испарина.

— А ну выкладывайте все! Что не так с ее памятью?

— Она и есть память! Ты до сих пор еще не понял? Память! Наше проклятие и спасение!.. Но почему это происходит? Из-за символа? Зачем ты отдал его!

Он сейчас сделался сам похожим на сумасшедшего, бормоча себе под нос какую-то нелепицу. Я вспомнил, как Хриз хвасталась абсолютной памятью… Но толку от способности помнить мельчайшие детали, если она не помнит главного — меня! Хотя она и раньше не все помнила. А эти ее приступы?..

— При чем здесь символ?

Отец Валуа вдруг взвился с места и схватил меня за грудки.

— Ты чувствуешь что-нибудь чужое? Вспоминаешь?.. То, что тебе не принадлежит? Не твои воспоминания? Видения? Кошмары? Или даже… колдовство?..

— Я не псих, — резко ответил я и оттолкнул его от себя. — Из нас двоих странно ведете себя вы, а не я! Так что это еще вопрос, кто из нас сумасшедший!..

— Не дерзи, — пробормотал церковник и неожиданно рванул на мне рубашку.

— Что за?..

Он стал шарить ладонью по моей груди, и за грудиной словно вспыхнул жгучий огонь, выедая всю кровь. Я не мог пошевелиться, не мог дышать и говорить, мне казалось, что меня живьем режут на мелкие кусочки и скармливают их пламени… Символ сиял на груди, проступая алым плетением и перетекая в ладонь церковника. А потом в глазах потемнело…

Очнувшись, я помнил. Помнил то, чего раньше не знал. Искры не было. Вернее, она была… когда-то давно… в Соляном замке… Но исчезла. Церковники не знали, куда, но надеялись найти ее здесь. Отец Валуа блефовал, говоря, что Орден Пяти может уничтожит Винден…

Голова трещала. Я валялся в постели и бессмысленно таращился в потолок. Искра была чем-то настолько запредельно мощным, что использовать ее было запрещено даже Ордену Пяти. Кем запрещено? Этого я не знал. Или не помнил. Не помнил и того, что вообще собой представляла Искра. Странный размытый образ чего-то пугающе алого. Я попытался еще раз выстроить связную картину.

Шестая была памятью. Последней добродетелью, которая одновременно оборачивалась грехом, если ее не очистить в Источнике. Шестая помнила то, что ей самой не принадлежало. Орден Пяти тоже хранил память, но избирательно, тщательно очищая и пряча то, что могло навредить человеческим душам, то, что знать было рано или опасно… Но его память была лишь десятой долей того, что помнила Шестая… Вся память человечества? Помнила, но не знала… Словно запертая дверь библиотеки, ключ от которой был давно утерян. Шестую надо было привести к Источнику. Эта чужая мысль засела у меня в сознании, словно пылающая игла, воткнутая в мозг. Я не знал и не помнил, что произойдет с Шестой, когда она войдет в Источник, но догадывался, что ничего хорошего. Хриз оттуда не вернется. Что такое Источник всего сущего? Смутное воспоминание чего-то грандиозного, невероятной мощи, накопленной за века, нет, даже за тысячелетия… И тревожное ощущение, как будто стоишь перед разворошенным осиным гнездом, гудящим и готовым взорваться… Это не Хриз могла взорваться, а Источник!.. Но я должен привести ее к Источнику, должен, должен. Ради спасения мира. Я глубоко вдохнул-выдохнул и начал молиться. Очистить разум… успокоиться… не думать… просто действовать.

Мое возвращение в Винден было тайным, в сопровождении пятерки папских гвардейцев, переодетых купцами. Город гудел слухами, что невесту императора похитил похотливый церковник. Это вызвало всплеск гневного возмущения против произвола Святого Престола. Люди громили церкви, изгоняли священников, проклинали Единого. Я видел, как то же самое происходило в Асаде. Винден тронула страшная плесень разложения, бравшая свое начало вовсе не в черной лихорадке, а в разумах людей, которые отвернулись от бога, отринули веру… Видел я и заболевших. Или мне только казалось, что тощая нищенка тянет ко мне руку с черными вздутыми венами? А толстый, надрывно кашляющий торговец прячет в карман платок с кровавой мокротой? Я шел по улицам обреченного города и не думал. Запрещал себе думать. Хриз смогла остановить волну. Боже Единый, спаси и помилуй, я приведу Шестую к Источнику. Колдовство или скрытая сила священного знания? А если ее память не исчезала, а вытеснялась другими воспоминаниями, как стопка книг, рушащаяся под собственным весом? Боже Единый, ты милостив и всемогущ, я приведу к тебе Шестую. Сможет ли она остановить заразу? Боже Единый, даруй исцеление заблудшим душам, прими и душу Шестой, которую я приведу… Где же может быть эта дрянь?.. Прости меня господи.

Ведомый наитием, я обходил злачные места, коих развелось так много, что казалось, порочная бесконечность сжимает свои кольца вокруг меня… Я был не уверен, что Хриз вообще осталась в городе, но она так хотела замуж… Едва ли что-то могло заставить ее отказаться от своих планов. Даже если она почуяла фальшь во мне, не поверила в мою похоть, оскорбилась, то скандал императору?.. Ему-то за что? Или он тоже ею пренебрег?.. И тут мне вспомнилось то, что произошло в столице. Опиум. Сладкая отрава, позволяющая забыться. Хождение в сновидениях, позволяющее заглянуть туда, куда нет хода! Если я прав, то Хриз невероятно тяжело вмещать все в своей памяти, и она попытается избавиться хотя бы на время от тяжкого бремени, а еще узнать то, что скрывает ее разум, погрузившись в опиумные сны. Надо искать подпольный притон для курильщиков.

Самый отвратительный из виденных, этот притон был похож на грязную пасть, источающую гнилую вонь опиумного дыма. Я прикрыл рот платком, пригнулся, чтобы не стукнуться головой о низкую притолоку, и вошел. Густой от дыма воздух скрывал несколько низких столов, двух увядших девиц с мясистым кавалером, который мечтательно лапал их и посасывал кальян. Сонный мальчик с морщинистым лицом появился из дурмана и спросил, чего фрон желает. Фрон желал Хриз.

— Я ищу кое-кого.

Бросив в подставленную ладонь золотой, я огляделся и стал методично проверять каждого посетителя этого убогого места. И нашел Хриз. Она скрючилась на грязной лежанке, ее глаза были открыты, но взгляд блуждал где-то далеко, за гранью грез. Снаружи меня ждали гвардейцы. Избавиться от них не получилось. Схватить ее на руки и унести. Но я не хочу отдавать ее Источнику!.. Я должен… должен привести Шестую… Но не хочу!

— Хриз, очнись, пожалуйста… — тронул я ее за плечо, а потом осторожно усадил, прислонив к стене. — Посмотри на меня.

Задурманенный опиумом взор остановился на мне, зрачки глаз сузились до крошечных точек. Лицо исказила ярость. Я поднял руки и быстро сказал:

— В городе черная лихорадка. Орден Пяти хочет заманить тебя к Источнику. Им нужна твоя память… Пошли со мной. Не верь мне. У них есть Искра, они уничтожат город. Не верь мне. У тебя же есть грибной эликсир? Излечись и беги. Или попробуй…

Раскаленная игла в сознании выросла до размеров кола и стала вкручиваться в затылок, отдаваясь безумной болью в груди. Но я выдавил, задыхаясь и корчась у ног Хриз:

— Попробуй спасти их…

Шестая перевела взгляд на ворвавшихся в притон гвардейцев и кровожадно улыбнулась:

— Мяско…

ГЛАВА 9. Хризокола

Я нежилась на атласе возле благоухающего сладкого источника и строила воздушные замки над восхитительным беспамятством собственного прошлого. Дым из трубки был подобен кисточке художника, которая расцвечивает набросок и вдыхает в него жизнь. И я могла раскрасить свою память новыми красками. Вдох-выдох… Таинственные каменные цветы и дальние страны… Вдох-выдох… Золотой блеск слитков и сундуков с монетами сквозь бирюзовую гладь воды, стоит только протянуть руку. Новый взмах кисточкой, новый вдох. Погрузиться еще глубже в воспоминания и увидеть наконец чужое лицо, бывшее когда-то знакомым… Красивое, гордое, совершенное в пропорциях и как будто твое… Но нет… Это уже не сон! Царство грез безжалостно разрушили. Лицо мне не приснилось. Оно было напротив. Посмевший играть со мной, посмевший отвергнуть меня! Тиффано!

Накатила и все разметала бессильная ярость. Он пришел, чтобы помешать мне! Отобрать последние крохи моей памяти! Оскорбить и поглумиться! Сознание все еще было во власти опиума и тех сладких грез, в которых я почти вспомнила инквизитора и изощренно пытала его, однако тело уже брало свое. Я не ела несколько дней. Безумный голод стягивал желудок, меня тошнило. А церковник продолжал что-то бубнить и трясти меня за плечи. Черная лихорадка… Орден Пяти… Источник… Моя память… Да, Источник… Пить. Хочу пить. Я жадно облизнула потрескавшиеся губы, перешагнула через Тиффано и двинулась на запах свежего мяса. Но неугомонный святоша ухватил меня за ногу и повис, словно пес Господень, рыча, чтоб я не трогала гвардейцев. Вот еще!..

Их было пятеро. Пять жирных бурдюков горячей крови, занимающих по недоразумению это тесное пространство. Если выпустить им кишки, хватит ли крови, чтобы наполнить для меня горячую ванну? Или небольшой фонтанчик? А целый исток?.. Алое море крови, бурлящее яростью, в которую можно будет погрузить ладони, зачерпнуть священного неистовства, поднести ко рту и вдоволь испить чужого страдания… А лучше искупаться!

— Не надо!.. — упрямо прохрипел Тиффано, видя, что один из гвардейцев упал на колени, пытаясь остановить пошедшую горлом кровь. — Хриз, остановись, прошу тебя! Беги от демонов, беги из города!..

Я не могла. Не могла отвести зачарованного взгляда от образовавшейся лужицы крови. От нее поднимался горячий пар… Я хотела скинуть туфли, чтобы босиком вступить в нее и согреть ступни… В груди вспыхнула острая боль, но опий притуплял ее. Клятый церковник! Когда же он угомонится? Теперь он обхватил меня за колени, кандалами повиснув на ногах. Я схватила его за короткие волосы и рывком дернула, задирая голову. Его лицо было в крови. Но кровь была другой… Страшной, густой, черной… В глазах потемнело. Слова дошли до моего сознания слишком поздно. Черная лихорадка? В городе? Почему?

— Говори! — приказала я Тиффано.

— Не убивай… их… — хрипел этот гаденыш.

— Говори! Или выпущу им кишки!

Папские гвардейцы, эта сокрушительная сила Святого Престола, валялись на полу при последнем издыхании, выхаркивая собственные внутренности. Нет, пожалуй, убивать их действительно не следовало. Ну ничего, будут трофеями. А вот Тиффано пришлось отпустить, от греха подальше… Единый видит, каких трудов мне стоило не вцепиться и не перегрызть ему глотку… Но тот факт, что Орден Пяти послал за мной своих прихвостней, означал, что церковники не боялись заразиться. Хотя инквизитор и толковал что-то о невозможности повторного заражения, но я не сомневалась, что у святош попросту было лекарство от черной лихорадки. И я намеревалась получить его. Впрочем, появился у меня и запасной план.

Прибывший на кровавую расправу имперский патруль не сразу признал во мне невесту императора, но когда красномундирники увидели храмовые татуировки папских гвардейцев, то все их сомнения сказочным образом развеялись. Ну еще бы! Кто, кроме Шестой Искры, мог бы укатать пятерку святых убийц. Трофеи подлатали и унесли, мелкие пятерки в этой карточной игре, но и они могли еще пригодиться. Я же направилась в ближайший кабак, и никто не посмел меня остановить. Жрать хотелось так, что в животе бурчало на всю улицу…. На всю пустую улицу.

Император вошел столь стремительно, что можно было сказать — вбежал. Одним коротким повелительным жестом он отослал охрану и хозяина опустевшего кабака, после подошел к моему столу и остановился. Я прикрыла глаза и сыто икнула.

— Моему терпению тоже есть предел! — прогремел его голос. — Исчезнуть без всяких объяснений, накуриться в каком-то притоне, устроить кровавое побоище, а теперь! Сидеть здесь в таком виде и нажираться, словно!.. словно!..

Он явно не мог подобрать приличествующих ситуации слов. Меня разморило, поэтому ругаться было лень.

— Я еще не ваша жена, Ваше Величество, чтоб вы меня отчитывали, — напомнила я. — А то как супружеский долг исполнить, так вас нет, впрочем, как и другие вопросы решить. Вот например, что делать со вспышкой черной лихорадки в городе?..

— Что?.. — осекся он на полуслове. — О чем вы?..

— Увы, нас решили потравить этой заразой. Наверняка ее в город занесли сами церковники. Но да бог с ними… Ну вымрут эти людишки, ну так и что? Попируем на костях, а, Ваше Величество?

Он шумно втянул воздух, скрипнула лавка. Нехотя открыв глаза, я посмотрела на будущего супруга. Потрясенный император опустился на лавку и уставился на меня.

— Вы с ума сошли?

— Вообще-то да, и давно… Но вы не волнуйтесь, у меня есть план спасения. Даже два. Кого будем приносить в жертву? Кстати, почему вы не привезли из замка Луиджию? Она бы прекрасно подошла на роль жертвенной овцы.

— Прекратите нести чушь! Отоспитесь, тогда поговорим!.. — он с грохотом отодвинул лавку и встал из-за стола.

— Да, поспать не мешает. А пока… заверните мне Тиффано, — я хихикнула, — в качестве свадебного подарка.

— Вы вообще себя слышите? Господи, да с кем я связался! Юродивая!

— Ша!.. Слушайте меня внимательно, Ваше Величество. Отправите в Соляной замок послание с требованиями. Значится, так… — я принялась загибать заскорузлые от крови пальцы с глубокомысленным видом, правда, язык несколько заплетался. — Первое. Пусть дадут лекарство от черной лихорадки. Тихо!.. Не спорить! Оно у них точно есть. Второе. Пусть вернут мои северные владения, а то ишь… Загребли и радуются. Вы записываете или так запоминаете? А, еще! И не забудьте про Соляной замок, будет моим приданым. Третье…

Мой будущий супруг взглянул на меня со страдальческим видом и тяжело вздохнул.

— Вот только не надо тут вздыхать, — рассердилась я и стукнула кулаком по столу. — Из-за вас я забыла, что хотела на третье. Ах да, Тиффано! Это лживого ублюдка… Хочу, чтоб он нас венчал. Хоть на что-то сгодится…

— Светлая вояжна, не хочу вас расстраивать, но Орден Пяти обложил город, стянул войска, и им плевать на ваши грозные требования. Более того, они сами требуют вашей немедленной выдачи.

— Пфф… — фыркнула я. — Еще бы им не требовать. Ваше Величество, вы играете в карты? Нет? Жаль… А я вот люблю. Люблю играть и выигрывать. И в этой игре у меня есть козыри. Во-первых, мелочь пузатая в виде папских гвардейцев. Если не выполнят мои требования, я лично порежу их на мелкие кусочки. Так и напишите. Но не это главное. Вся соль в том, что церковники потеряли Искру!..

Я пыталась не расхохотаться, но смех душил меня.

— Соль! Вот ведь идиоты, да?.. — я закашлялась. — Они потеряли, а я нашла. Поэтому они так хотят меня заполучить. Они боятся меня. До одури боятся, что я… вспыхну. Вспыхну Искрой и сожгу к демонам весь этот убогий мир. Так что поторгуемся. Кстати, на всякий случай мне понадобится ребенок. Или даже два.

Пробуждение было страшным. В моей голове все кипело и клокотало, мозг грозил брызнуть из глазниц, кости трещали и распадались в прах, а под кожей завелись ядовитые змеи, которые жалили и извивались… Я скрючилась в постели, скрипя зубами и расцарапывая себе грудь. Тело превратилось в сплошную язву, горящую в вечном огне. Ломка… Я проклинала Тиффано и радовалась тому, что не могу до него добраться. Иначе бы… О… Как бы медленно и жестоко я его убивала… резала бы на кусочки, спускала шкуру мелкими полосками, оскопила бы… О да!.. От этих кровожадных мыслей становилось чуточку легче, казалось, даже боль притупляется, совсем немного, но хоть что-то…

Потом я заметила Федосея. Он сидел рядом и с укоризной смотрел на меня. Я подняла голову и, скрежеща зубами, выдавила из себя:

— Требования церковникам отослали?

Плешивец кивнул. Меня вдруг охватило ужасное прозрение. Это не палач! Это мара!.. Мое больное воображение, которое мучит меня!

— Ты… Ты существуешь?

Брови Федосея поползли вверх, но он постарался не выдать своего удивления и опять молча кивнул.

— А почему не говоришь?!? — взвизгнула я и замахнулась на него кулаком.

Удар пришелся по щеке. Плешивец глазом не моргнул, стерпел, лишь крякнул и вжал голову в плечи.

— Ваша светлость, вы бы…

Я села на кровати и обвела комнату мутным взглядом.

— Мне нужен опий. Достань.

— Нет.

Он без страха выдержал мой бешеный взгляд и сокрушенно спросил:

— Что же это за напасть такая? Черная лихорадка, а? Чего ж с ней делать, ваша светлость?

Меня охватила детская обида. Какого демона! Кого волнуют эти глупости вроде черной лихорадки или Ордена Пяти!.. Неужели никому нет до меня дела?..

— Святоши дали ответ?

— Дали. Дали неделю. Потом город сожгут.

Он испытующе смотрел на меня и тоже ждал ответа, правда, не очень веря. В силу своих занятий палач относился к смерти философски, как и к боли, но беспокоился за императорскую семью, которой был по-настоящему предан. Я поманила его к себе пальцем. Плешивец с неохотой наклонился поближе.

— Федосей, ты мне веришь? — заговорщицким шепотом спросила я. — На что ты готов пойти, чтобы спасти императора и его мать?

— Опий не дам, и не просите, ваша светлость.

Ни опия, ни детей. Чистоплюи!.. Нет, главное, блаженную Лу все жалели, а ведь она своих нерожденных скинула ради спасения императора. В этом я не сомневалась. Я вообще теперь не могла себе позволить такую роскошь, как сомневаться в чем-либо. Назад пути не было, как и грибного эликсира. Да и куда мне бежать? Орден Пяти сам выбрал исход. Один из пяти. И даже тот факт, что Тиффано все еще был жив, мало что менял. Пять плюс еще один. Пятерка полуживых папских гвардейцев и вконец сбрендивший часовщик, которого мне тоже поначалу отказались отдать на расправу. Но я не пожадничала и побила их ставку, выложив козырь. «Кровь». Рубин был торжественно доставлен из тайника в доме на Фидеркляйд плац и водружен на городской площади. Казнь была назначена в воскресенье, там же. К этому времени заболевших уже было много, были и смерти. В городе начиналась паника. Сознания людей заволакивал смертельный ужас, что делало их более восприимчивыми к… чуду спасения. Мне казалось, что я слышу их мысли. А может и не казалось?.. Может, я их помнила? Как помнят смутный сон, в котором, как бы абсурдно и безумно не казалось происходящее, существует своя, особая логика реальности. И я почти ухватила ее за хвост. Главное, не задумываться, почему. Просто не сомневаться. Во сне нет сомнений.

Облаченная в черные одеяния палача, я взошла на наспех сколоченный помост для казни. Встревоженно гудящий гул голосов стих. Над площадью воцарилась мертвенная тишина. Здесь были почти все, кто еще мог ходить, дышать и верить в чудо. Кровавое чудо. Когда-то в Зеленом зале в Кльечи вот также сидели и ждали чуда, а церковники приносили кровавые жертвы, уповая на милость своего жестокого бога… Чем же я теперь от них отличалась? Ну разве не смешно? Я отогнала непрошенные сомнения, воздела руки вверх и заговорила нараспев, подражая тому неведомому проповеднику, который пытался спасти многих, заплатив жизнью малых.

— Мы должны очистить город от скверны! Очистить силой нашей веры в Единого! Веруете ли вы в Господа нашего Единого? Не слышу!

— Да… — одинокие нерешительные выкрики из толпы.

— Хотите ли вы очиститься? Очиститься верой? Не слышу!

— Да!.. — теперь их было больше.

— Готовы ли мы покарать нечестивцев, осквернивших город заразой? Готовы ли мы к очищению? Не слышу!

— Да! — уверенное и громкое море голосов.

— Да! Мы сделаем это! Верой в Единого! Во славу Господа!.. Спаси и сохрани!..

Мерзкая старуха у меня за спиной причмокнула и растеклась грибной плесенью по помосту. Я завела на низкой ноте монотонный напев, какой-то древний псалом про божественный свет творения, разгоняющий тьму времен, и толпа начала зачарованно мне подпевать. Серое плесневое болото хлюпало в такт и становилось все выше, достигнув колен. Оно колыхалось, вызывая тошноту. Я сделала шаг к первому гвардейцу. Приговоренные были одурманены опием вовсе не из милосердия, как думал Федосей. Пение… хлюпанье… тиканье… биение сердец в унисон… И вот одного не стало! Удар ножом в грудь, точно в невидимый священный символ! Померкнувший свет, пустые глаза… Провернуть лезвие и направить струю крови на сияющий рубин! Такая горячая, что обожгла мне руки, и я едва не выронила нож. Ноги сделались неподъемными, болото уже было выше колен. Второй шаг, удар… Рубин алел на закатном солнце и пульсировал. Сладковатая грибная вонь забивалась в нос и горло, но я отупело напевала и дальше колола вечность ножом. Третий, четвертый… Откуда-то в смертельную гармонию вплелось слабое «нет!..» Болото сделалось густым и багровым, теперь оно было по пояс. Возникла острая боль в груди, плесень сжималась вокруг меня. Петь я уже не могла, но напев существовал сам по себе, бесконечностью голосов и единой верой. Зрение сузилось до алого пятна. Пятый!.. Грани проклятого рубина пылали и пульсировали, но Искры не было. Последний, шестой… Часовщик. Грешник, что прелюбодействовал с пространством и временем. Я схватила его за шею и обняла, приставив к горлу нож. Плесень была у подбородка, я захлебывалась.

— Ты будешь жить вечно!.. — просипела я.

С этими словами, глядя в обезумевшие от страха глаза колдуна, я перерезала ему горло и выпила его память. Мгновенная вечность тьмы. Нигде и никогда. Сознание вспыхнуло Искрой и разбилось на мириады лучей, вбирая в себя окружающий свет. Я знала все обо всем… Я была едина и всемогуща… Я существовала… Я дарила жизнь и смерть… Я обжигала и согревала… Я…

— НЕТ!!!

И меня не стало. Разлетелась крупицами чужих сознаний, таких ничтожных, несовершенных, злых, порочных… Разве они должны жить? Зачем?.. Но алое сияние уже изливалось из граней рубина, люди купались в нем, воздевая ладони к небу в божественном экстазе… Ликование охватило всех, и только одна темная фигура стояла неподвижно. Тела казненных превратились в грибную слизь, подсыхающую на солнце. Отец Васуарий смотрел на меня с благоговейным ужасом. Он помолодел лет на двадцать. Какой-то калека отбросил костыли и приплясывал от радости. Слепцы прозрели, глухие услышали, немощные отринули смерть, старцы впитали сок жизни и расцвели. Матери рыдали и баюкали своих исцеленных детей, прославляя милость Единого. Все было забыто. Людям так легко забыть о цене собственного спасения… Я перевела взгляд на свои руки, еще недавно бывшие по локоть в крови, но видела только истончающееся алое сияние… Ослабевшие пальцы разжались, нож полетел на пол. Меня нет. И Его тоже нет. Единого нет. Никогда не было. Место за игровым столом всегда было пусто. С кем же я играла? С выдумкой церковников? Какая жестокость… Я же верила в Него! Смешно! Меня назвали еретичкой, но я верила, что Он есть. Он должен был существовать, потому что мне надо было кого-то ненавидеть. Никакого смысла. Карточный домик реальности рассыпался и закружился в пустоте. Люди придумали себе бога… Но он никогда не был Единым. Сейчас, пребывая везде и нигде, в мириадах человеческих сознаний, я видела кривые отражения бога. Он был у каждого свой. Кривая мазня на грубом холсте бытия. Лоскутное чудовище из чаяний и желаний. Как же так?.. Кто же будет со мной играть? Какой теперь смысл в игре? Победы нет и никогда не будет? Демоны и ангелы? Колдуны и фанатики? Разве есть между ними грань?

Кто-то тронул меня за плечо. Я отшатнулась и закрыла руками лицо. Передо мной стоял высушенный годами старик и протягивал мне секундную стрелку. Острую, заточенную, как арбалетный болт.

— Тик-так, — цокнул он и беззубо улыбнулся. — Ты будешь жить вечно…

Демон часовщика, олицетворение самого жестокого убийцы — Времени, которое не щадит ни людей, ни империй.

— Зачем? — спросила я.

— Чтобы помнить… — и он рассыпался пружинками-шестеренками.

Память… Люди забыли, а я буду помнить, обречена помнить. Я подняла взгляд на толпу. Площадь и улицы Виндена были заполнены людьми. Они прославляли Шестую Искру, святую заступницу и чудотворницу…

ГЛАВА 10. Отец Георг

— Ну разве это не чудо?

В голосе отца Валуа было столько яда, что хватило бы умертвить все живое на несколько миль вокруг. Церковник расхаживал взад-вперед, похожий на запертого в клетке тигра.

— Чудо, — без тени улыбки согласился с ним сидящий в кресле старик. — А как же еще можно назвать чудесное спасение целого города от смертельной болезни?..

— Эта тварь становится все сильнее и сильнее. Она сожрала и не подавилась нашими гвардейцами, закусила колдуном, а всполох силы был виден отсюда. Но при этом она и не думает перерождаться. А почему? Может, вы мне скажете?

Оба знали ответ, но отцу Георгу пришлось его озвучить.

— Священный символ удерживает ее. Но согласитесь, это лучше, чем получить перерожденную Шестую. По крайней мере, с ней пока еще можно договориться, что и надо сделать, не мешкая…

— Договориться? — в свистящем шепоте отца Валуа слышалось с трудом сдерживаемое бешенстве. — После того, что она устроила? А ведь это все ваш выкормыш! Это ж только блаженному идиоту вроде него могла придти в голову столь гениальная мысль, как спасать Шестую!..

— Единый бесконечен в своем милосердии, — философски ответил старик. — Поэтому даже Шестая может удостоиться его милости. Почему бы и нет?

— Довольно, — скрипнул зубами отец Валуа. — Совет Ордена и так пошел вам навстречу, памятуя о ваших прошлых заслугах, но сейчас слишком многое стоит на кону.

У старика неприятно кольнуло сердце, он поморщился и глотнул воздух, внезапно ставший слишком вязким.

— Еще раз повторяю, — тихо сказал он. — Я настаиваю на соглашении. С ней можно договориться по-хорошему и обойтись малой кровью. Обязательства она выполнит, поскольку для нее это является навязчивой формой поведения.

— Она забывает!.. Кто даст гарантии, что она не забудет и данное слово?

— Как забывает? — поразился отец Георг. — Это невозможно, она же должна помнить… Ведь никогда еще Шестая…

— Вот именно, что никогда. Никогда еще такого не случалось за всю нашу историю… за без малого тысячу лет. Напомнить? Двести лет назад все пошло кувырком. Вознесение было сорвано. Шестая развязала войну, которая стоила Ордену Синежского княжества, уничтожила Нежский собор с Искрой, но в конце концов все-таки переродилась. Вне Источника! Рассыпалась осколками, которые мы выслеживали и отлавливали по всему миру! А сейчас еще хуже. Во-первых, у нас нет Искры, на которую мы так рассчитывали. Соляной замок пуст, — отец Валуа наклонился и для пущей убедительности постучал по столу. — Ни-ко-го! А во-вторых… Нынешняя Шестая обрела чудовищную силу благодаря священному символу и сейчас балансирует между колдовством и чудотворством. Я подозреваю, что она получила доступ к нашим тайным знаниям, но удержать их в памяти надолго не в состоянии. Источник защищает себя от ее грязных лап, поэтому она и забывает… Как забыла и того, кто открыл ей этот путь, вашего любимчика.

— Вот это как раз хорошо… — пробормотал старик. — Нам надо согласиться с ее требованиями, да побыстрее, пока она не забыла и все остальное…

Он осекся. В дверях библиотеки стоял Кысей. Осунувшийся и бледный, он был похож на призрак отмщенья, восставший из могилы. Лицо застыло посмертной маской гнева.

— Согласиться? — его голос угрожающе завибрировал в пространстве кабинета. — Колдунья убила!.. Убила гвардейцев! На глазах у толпы вырвала их сердца и превратила в гниль! И вы собираетесь с ней договариваться?!?

Кысея с трудом успокоили и уложили отсыпаться. Он пешком шел от города до Соляного замка, стер ноги в кровь, полностью обессилел, но держался на одном упрямстве. В отчаянии, что не успел и не смог предотвратить казнь, Кысей помешался на одной-единственной мысли — во что бы это ни стало уничтожить Шестую. Раньше, услышь от своего воспитанника такие слова, отец Георг бы тихо порадовался, что его мальчик излечился от болезненной страсти к этой страшной порочной женщине, но сейчас… Сейчас никто из Совета вообще не знал, что делать с Шестой, и причиной этого отчасти был Кысей и его необдуманный поступок. Священный символ давал церковникам силы очищать память и сдерживать демонов безумия, коих в Проклятой накопилось так много, что вообще было непонятно, как ей раньше удавалось сохранять видимость благоразумия и дурачить Орден. Ведь никто даже подумать не мог… Старик размышлял о превратностях судьбы и гадал, сможет ли уберечь воспитанника от безумицы. Она слишком глубоко пустила корни в его сердце и отравила душу. Если даже удастся договориться с Шестой и отправить ее в Источник, не потянет ли она за собой Кысея?..

Отец Георг покачал головой и закончил запись в дневнике, после чего закрыл его и спрятал среди своих вещей. Когда-нибудь он осмелится открыть мальчику всю правду… Нет, не осмелится. Разве что после смерти. Нет, даже после смерти нельзя этого допустить… Единый ему судья. Горькая улыбка тронула губы старика.

События разворачивались стремительно. Никто не ожидал от северян такой прыти. Они третьим лишним вклинились между застывшим в ожидании княжеским войском и имперской гвардией. Тому немало поспособствовал воевода Даугав, окончательно взявший сторону Шестой.

Его происхождение и обширные связи среди норовливых северных воягов взбаламутили суровый край до самого Норвштайна. Былая слава дурманила умы, как перебродившее вино, и уксусом разъедала здравомыслие. Папских гвардейцев воюющие даже не заметили. Те были сметены прочь и сгинули в страшном сражении в устье Дымная. Воды реки почернели от крови. С севера подтягивались новые варды, княжеское войско зализывало раны, имперская гвардия торжествовала победу и браталась с северянами. Люди обезумели. Алое сияние Виндена было видно на многие мили вокруг, словно кровоточащая рана, и притягивало алчущих хищников в человеческом обличьи.

Выход был один. Мирный договор. Но как? Северяне жаждали крови и грабежа, великое княжество взывало о мщении и возвращении своих земель, а империя мнила себя священной, ведь Шестая заступница уже явила миру чудо… И слухи о нем были подобны пожару. Мир стоял на пороге войны куда страшнее Синей. Интересно, как ее назовут потомки? Алой? Хотя, если Источник не очистится Вознесением, то называть уже будет некому. Мир сгниет, отравленный собственными пороками. Поэтому начинать лечение надо было с очага болезни. Страшную опухоль на теле разума — Шестую — надо было вырезать и бросить в Источник недрогнувшей рукой.

— Я отправлюсь в Винден для переговоров, — сообщил отец Георг, с тревогой глядя на Кысея.

Его воспитанник все еще был бледен, однако глаза горели мрачной решимостью. Он покачал головой.

— Нет. Вам нельзя туда. Она окончательно свихнулась. Она убьет вас, как убила тех гвардейцев.

— Кому-то надо попытаться договориться с ней, — мягко ответил старик.

— Но почему вы? Отец Георг, ответьте честно, почему Орден доверил это именно вам?

— Потому что я… Ты знаешь, что каждый в Ордене хранит свою часть знаний. Это наше главное предназначение. Так вот, я храню историю. Летопись войны и мира, договорных союзов и подлых предательств, кровавых битв на поле боя и дипломатических сражений в скромных кабинетах… Историю не только нашего мира, но и предков, которые были до нас. Их ошибки, которые мы не имеем права повторить. Поэтому кому, как не мне, выступать дипломатом от Ордена…

— Что вы знаете о Шестой? — подался вперед Кысей, жадно впитывая каждое слово.

— Немного, — вздохнул отец Георг. — Потомки Шестого мелькали в истории, подобно острохвостым кометам на небе, проносясь и сгорая за горизонтом, иногда опаляя землю, но всегда растворяясь без следа в Источнике. Но в последней войне…

— Хризолит Проклятая?

— Да. Она сбилась с предназначенного пути. Сгорела раньше, чем Источник успел ее принять.

— Хриз?.. Хриз тоже сгорит?

— Не знаю. Никто не знает.

— Пожалуйста, — взмолился Кысей. — Расскажите все. Я устал от недомолвок! Мне кажется, что мир вокруг меня рушится и обнажается! Сколько еще страшных тайн хранит Орден?

— Много… Мы настолько сосредоточились на том, чтобы охранять память обычных людей от потрясений, могущих свести их с ума, что забыли о главном…

— О чем?

Старик ответил, тщательно подбирая слова, ибо каждое его слово было истинной правдой, но не всей.

— О том, что рано или поздно дети взрослеют…

Подростковый бунт, когда прыщи высыпают на коже, а в мозгах творится демон знает что… Именно такие сравнения приходили в голову отца Георга, когда он тяжело ступал по каменным мостовым славного города Виндена. Люди упоенно обсуждали чудо Шестой заступницы, праздновали победу над княжеским войском, готовились к пышной императорской свадьбе, танцевали и пили на балах, а там, за городскими стенами, гремели пушки, лилась кровь… Всех обуяла дикая жажда борьбы, крови и пирушек. Умирать — так весело, с песнями и улыбкой на устах. Святая заступница с ними!.. Запасы провизии уменьшались с каждым днем, но кого это заботило? Шестая Искра превратит камни в хлеб!.. Зачем беспокоиться о завтрашнем дне — как-нибудь оно будет!.. Чудотворница всех спасет!.. А если нет, то поколдует и поднимет после смерти, чтобы вновь пуститься в смертельный пляс!.. Непобедимы!

Когда же Орден упустил момент? Или все началось задолго до сего дня? Тогда, в далеком 750 году, когда воягиня Хризолит встретилась с Искрой слишком рано? Да, наверное, все началось во время Вознесения… Миллионы золотых стрекоз сошли с ума вместе со спящим разумом и обрушились на людей. Почему? Если это кому и было известно, то все они уже давно мертвы и унесли эту тайну с собой в могилу. Знания — это сила, но большие знания — это страшная и опасная сила, с которой человеку в одиночку не справиться. Орден Пяти смог возродиться из пепелища Нежского собора, но Искру они безвозвратно потеряли. Впрочем, в мире нет ничего вечного, рано или поздно это должно было произойти. Но почему сейчас! Отец Георг сердито стукнул тростью по мостовой, и охрана, следующая позади него, почтительно остановилась. Почему проклятая Шестая встретилась на пути его мальчика? Почему светлый чистый юноша влюбился в нее, в это сосредоточие человеческих грехов и пороков? Почему отцы-основатели не придумали лучшего способа очищения мира от грехов? Господи Единый, лишь бы она и в самом деле забыла Кысея… Отец Георг добился вести переговоры и был уполномочен на любые уступки Шестой, но он знал, что никогда и ни за что не отдаст ей воспитанника…

Церковнику пришлось идти на поклон к отцу Васуарию, чтобы тот устроил аудиенцию с невестой императора. Казначея было не узнать. Помолодевший, с легкой безуминкой в глазах, он снисходительно приветствовал отца Георга, однако, услышав о полномочиях последнего, посерьезнел и перешел к делу.

— Я и так могу сказать вам ее требования. Признать решение церковного суда недействительным, восстановить ее в правах светлой вояжны, возвратить ей северные владения, ну и разумеется, благословить на венчание с императором.

Отец Георг устало кивнул.

— Орден Пяти пойдет на это, но у нас тоже есть условия.

— Какие?

— Я озвучу их светлой вояжне при личной встрече.

— Боюсь, что…

— Иначе договора не будет, — вздохнул старик. — И не надо со мной играть. Я не блефую. Если она не выполнит наши условия, то мы здесь все утонем в крови.

Отец Васуарий поджал губы, на неуловимое мгновение вернув себе свои лета, потом неохотно кивнул.

— Хорошо, я попытаюсь.

— Попытайтесь, попытайтесь… — пробормотал отец Георг, глядя в залитое солнцем окно.

Солнце успело скатиться за горизонт, когда старик шел по мрамору Паллавийского дворца и думал тяжелую думу. Тревожные предчувствия терзали отца Георга все сильнее. Он вспоминал все, что знал о той, кто называла себя Лидией Хризштайн, имея от рождения другое имя и проклятую судьбу. Она меняла имена и жила чужой жизнью. Может, поэтому ей удавалось так долго держаться? Кто столкнул ее с пути? Кысей? Символ, наполненный его верой, вдребезги разбил ее маски и заставил взглянуть на себя, отбросив иллюзии? Как он описывал тот неудачный обряд духовного спасения? «Ее разум… просто рассыпался. Осколками. Я не смог. Я пытался удержать, но это было все равно что пытаться объять бесконечность…» Его мальчик не ошибся. Она осознала себя Шестой, в том уже не было сомнений. А значит, теперь она должна стремиться к Источнику, безошибочно ведомая проклятием… Так почему же ее заботит бренная мирская власть?.. Что ей нужно? Почему все так неправильно?

Когда он вошел в кабинет, то его поразила… еда. Она была повсюду. Супница с горячим бульоном на столе, свиной копченый окорок, заливная осетрина, горка пирожков, тарелка фруктов, свежие ягоды в корзинках прямо на полу, двухярусный торт на стуле, бумажный пакет с рассыпавшимися жареными орешками в меду… И только потом отец Георг заметил хозяйку кабинета. Светлая вояжна стояла у окна, неподвижно замерев и сложив руки на груди. Старик откашлялся, привлекая к себе внимание. Шестая обернулась и взглянула на него. Кысей был прав. Она изменилась. В первое мгновение отцу Георгу показалось, что на него смотрит древняя старуха, повидавшая рождение мира и перерезавшая пуповину первому человеку. Рядом с ней старик почувствовал себя безусым юнцом, только что выбравшим путь служения Господу Единому. Наверное, все дело было в ее тусклых мертвых глазах… Но тут она сморгнула и равнодушно кивнула отцу Георгу. Наваждение исчезло.

— С чем пожаловали, ваша святость?

— Я уполномочен вести переговоры от Ордена Пяти, — осторожно начал старик.

— Мне это неинтересно.

Такого он не ожидал.

— Но… Вы же не хотите войны? Подумайте о…

— Поздно. Бессмысленно.

— Подумайте о вашем брате.

Она нахмурилась, в глазах что-то мелькнуло и тут же погасло. Шестая отвернулась.

— У меня нет брата.

— Пусть он вам не родной по крови, но я же помню, как вы беспокоились об Антоне… Этот мальчик вам дорог.

— Этот мальчик… — она вдруг усмехнулась, и у отца Георга кольнуло сердце острой жгущей болью. — Если бы не этот мальчик, вы бы тут вообще не сидели. Я бы сожгла этот клятый мир до тла.

— Но пожар еще не потушен. Вы же Шестая. Вы знаете, что с вами случится, если вы не войдете в Источник? Вы сгорите. И все, кто был с вами, тоже будут обречены, пораженные вашим безумием.

— Не надо мне угрожать, отец Георг.

— Я не угрожаю. Орден Пяти будет вынужден провести очищение. Этот город, спасенный страшной ценой, превратят в пепел. Уничтожат и вашего брата, где бы он ни прятался. Его найдут, как и всех тех, кто…

— И вашего щенка тоже? Кысея тоже уничтожат? — она откровенно забавлялась.

— Да, — выдохнул старик. — И его тоже. Как и меня.

Он прислонил палку к столу и, поморщившись от боли в спине, встал на колени перед Шестой. Она не шевельнулась, равнодушно глядя на него. Мертва!.. Неужели поздно? Переродилась? Или хуже?

— Я прошу вас, — глухо сказал церковник. — Любые ваши требования будут выполнены, если вы согласитесь войти в Источник. Назовите их.

— Я хочу… Единого, — ухмыльнулась она.

— Что?

Ее лицо исказила ярость, нечеловеческая, как будто сотня демонов разом воплотилась в ней. Окна глухо задребезжали. Голос грохотал.

— Я хочу этого клятого бога, которого нет! Нет и никогда не было!

Отец Георг схватился за сердце, воздуха вдруг стало остро не доставать. Фигура Шестой ушла куда-то в сторону, в глазах у старика потемнело.

Он умер. Но открыть глаза пришлось. Он лежал на диванчике все в том же кабинете, а над ним стояла светлая вояжна и невозмутимо грызла яблоко. Оно было зеленое, неспелое, по запаху и виду кислющее, аж скулы сводило. Но Шестая, казалось, не чувствовала вкуса.

— Очухались, ваша святость?

— Я умер?

Она утвердительно кивнула и рукой с недогрызенным яблоком махнула куда-то в сторону. Брызги полетели на отца Георга. Он скосил глаза и попытался повернуть голову, но увидел лишь алое сияние, идущее откуда-то сбоку.

— Вы ее потеряли, а я нашла, — пояснила она. — Искра. Нашла и зарядила сердцами господних псов. Вот смеху-то, да? Ха-ха.

Старик вздрогнул, на секунду поверив, что Искра в самом деле нашлась. Но нет, механически смеющаяся безумица всего лишь указывала на сияющий рубин громадной величины. Это не Искра. Отец Георг заставил себя сесть. Сердце не болело, билось ровно и спокойно, спина больше не ныла, суставы не хрустели при каждом движении. Чудо или колдовство?

— Что произошло? — спросил он, уже догадываясь, каким будет ответ. — Зачем вы меня спасли?

В глазах Шестой появился слабый огонек любопытства, как будто скучающему мальчишке предложили новую забаву — поотрывать крылышки мухам и понаблюдать, как те будут беспомощно ползать.

— Вы напомнили мне, что не выполненным осталось одно обещание, — ответила она.

— Какое?

— Уничтожить Орден Пяти.

— Зачем?

— Вот я сижу и думаю, зачем? Зачем оно мне, если вас и вашего бога все равно нет? Но… — она пожала плечами. — Наверное, сила привычки. Или непротиворечивость системы. Если вас нет, то система должна устранить противоречия и доказать самое себя. Хотя тогда я перестану существовать. Круг замкнется. Нет, зачем… Если все и так опровергается? Я выполню обещание.

Отец Георг тяжело сглотнул. Странные рассуждения казались ему смутно знакомыми и пугали его все больше. А вдруг она и в самом деле нашла Искру?.. Шестая выкинула огрызок и потянулась за корзинкой с земляникой. Безумицу мало заботили манеры, она загребла горсть ягод, сжевала их и теперь слизывала ароматный сок с пальцев.

— Тогда зачем вы меня спасли? Я ведь тоже один из Ордена Пяти…

— Шести, — поправила его светлая вояжна. — Пусть некому оценить мою шутку, но я хочу уничтожить Орден Пяти, превратив его в Орден Шестой. Переименовать на века. Века! Ха-ха.

Отец Георг нахмурился. И все? Вот так просто?

— Хорошо. Это все ваши требования?

Она всплеснула грязными руками, а потом и вовсе с досады вытерла липкие ладони о длинные распущенные волосы, оставляя кровавые разводы, пахнущие земляникой.

— Ну вы же не можете дать мне бога, верно?

— Не богохульствуйте.

— Единого нет! — в ее сытом самодовольстве появилась опасная трещина, сочащаяся яростью. — Лживые мерзкие обманщики! Я верила в него! А вы!..

— Единый существует, — твердо ответил старик. — Если вы заглянете внутрь своей души, то…

— Уже! Уже заглянула! — она схватила его за шиворот и вздернула, глядя в глаза. — И вы это знаете! Я же Шестая!

Отец Георг не сопротивлялся, только прикрыл глаза, не желая смотреть в клубящийся серый туман безумия. Она многое вспомнила, пытаться ее обмануть бесполезно, но…

— Это для Шестой нет бога… Потому что вы потеряли веру. А скоро потеряете и разум. Но если вы войдете в Источник, то сможете вернуться к Единому, вознестись, как и ваши предшественники…

— Да? — в ее голосе была непередаваемая смесь ледяной издевки и дрожи. — Вознестись? И что со мной случится?

— Не знаю, — искренне ответил церковник. — Я не знаю.

— Тогда как вы можете что-то мне обещать!

— Я не знаю, но верю. Вы знаете, но не верите. И в этом ваше проклятие. Вы лишены веры.

— Я?

Она зашлась в истерическом смехе.

— Это я-то не верю? Да я верила в Него больше вас всех, вместе взятых, клятые вы лицемеры! Лживые святоши! Я верила и спорила с Ним, я играла против Него, и я почти выиграла! Но Его не оказалось!..

Старик нашел в себе силы обнять захлебывающуюся рыданиями и смехом безумицу и погладить ее по голове.

— Единый ушел… потому что вы вспомнили и потеряли веру в него… Тише-тише… Вам просто надо вернуться к Источнику, чтобы вновь обрести Его…

— Меня тоже нет, понимаете?.. — она икнула. — Больше нет.

Боже мой… Обиженный ребенок, у которого забрали игрушку…

— Все сущее в этом мире существует благодаря вере, милое дитя. Не разрушайте ее в себе и в других. Простите себя и окружающих. Проклятие Шестой помнить то, что не в состоянии удержать ни один разум. Места для веры уже не остается. Но вас поддержат на вашем пути. Доверьтесь и…

Старик осекся. Это все было уловкой. Спектаклем. И сейчас она откровенно забавлялась над его неумелой игрой.

— И кому же мне довериться? — лукаво спросила она, вытирая мгновенно высохшие слезы.

Сердце упало. Только не…

— Кому я могу довериться? Только самому лучшему, самому чистому, самому невинному… змеенышу!.. который забрался вот сюда!.. — она постучала себя по груди, брызнув земляничным соком. — И не дает вздохнуть! Все давит и давит!.. Я вырву ему сердце!.. И сожру на обед!

Она схватила с пола чуть подгнившую грушу и сжала ее в пальцах, раздавила и отшвырнула мякоть. Отец Георг побледнел. Оздоровленное сердце вновь пронзила боль, вызванная уже не телесным, а душевным страданием.

— Забудьте о Кысее, — твердо сказал старик. — Вам нужен Единый? Вы найдете его в Источнике.

Шестая расхохоталась и заявила:

— Да не нужен мне ваш фальшивый бог. Я сама займу его место. Слушайте мои требования.

Это было чудовищно. Старик охрип, пытаясь переубедить безумицу, но тщетно. Она стояла на своем. Явиться к Источнику и войти в него она соглашалась только после того, как ей на растерзание отдадут Кысея. Шестая собиралась сделать из него… Верховного Жреца имени самой себя. Кысей должен был стать во главе Ордена Шестой, переписать летопись истории человечества, вычеркнуть отовсюду Единого, вытравить его из памяти людской, заменив на Шестую Искру, и нести новую веру по всему миру… А если кто-то не захочет уверовать, то… огнем и мечом покарать еретиков… Безумица собиралась превратить Кысея в кровавого палача веры.

Отец Георг понимал, что Орден согласится. Обезумевшая вояжна выйдет замуж за императора (венчать их должен Кысей, как будто мало ей издевательств над ним), объединит северные земли и западную империю, вырвет кусок земель от южного княжества и пройдет победным шествием до самых восточных границ… К тому времени будет закончено строительство собора Искры. А когда Орден Шестой выберет Кысея новым главой и публично отречется от веры в Единого, тогда Шестая и войдет в Источник, чтобы вознестись и стать вездесущим, всемогущим, злым демоном…

Таков был ее озвученный план. Но обещать — не значит жениться. Вернее, выйти замуж ей скорее всего позволят, чтобы усыпить бдительность. Но потом… Император, ее муж; Антон, ее названный брат; люди из ее близкого окружения — все они станут разменной монетой в торгах. Обещания будут забыты, а Кысей окажется просто пешкой, которой обе стороны пожертвуют без всяких колебаний…

Бедный мальчик… Отец Георг был беззаветно влюблен в Елену, его мать, но никогда не осмеливался признаться, ведь у него была иная страсть — служение Господу. Когда Елена вышла замуж за Оливера Тиффано, отец Георг искренне радовался за нее, со светлой грустью наблюдая за их счастьем. Он сдружился с Оливером, тот был пылким исследователем, его манили горизонты дальних стран, как церковника манили глубины человеческой истории и те невероятные закономерности в ее ходе, что он собирал и исследовал… Они нашли друг в друге родственные души, и то время было самым счастливым в жизни отца Георга. Но он не уберег!.. Он предчувствовал дурное, и если бы был чуть более настойчивым, более решительным, более дальновидным, то смог бы уберечь своих друзей. Знания опасны… Тогда, на могиле друзей, он поклялся, что сделает все, что бы их сын был счастлив. Когда-то он мечтал посвятить ему труд всей своей жизни, фундаментальное исследование неслучайных закономерностей истории, но теперь больше всего на свете боялся, что Кысей его когда-нибудь прочтет. Ибо то, что происходило сейчас, опровергало все самые страшные теории. Но даже не это беспокоило отца Георга больше всего. Его преследовало смутное ощущение, что они не имеют ни малейшего понятия, что на самом деле задумала Шестая…

ГЛАВА 11. Кысей Тиффано

Воевода Дюргер разбудил меня задолго до рассвета и сообщил, что отец Георг вернулся в замок и отправился совещаться с отцом Валуа. Почему сначала не зашел ко мне? Я не находил себе места, терзаясь мучительной неизвестностью и дурными предчувствиями. Но радовало хоть то, что наставник вообще вернулся живым-здоровым из лап этого чудовища в женском обличье. Больше я никуда его не отпущу. Словно загнанный зверь в клетке, я метался по коридору, но когда длинные утренние тени расчертили каменные плиты под моими ногами, не выдержал. В конце концов, это мой замок. Я решительно толкнул тяжелую дверь и вошел в комнату отца Валуа, поймав обрывок фразы.

— Вы же попросту откупаетесь, бросая моего мальчика ей на!..

Отец Георг осекся, заметив меня, а отец Валуа, напротив, обрадованно улыбнулся.

— А вот и он, — объявил он торжественно. — Ну что ж, брат Кысей, вам представился уникальный шанс стать спасителем мира.

Где-то я уже это слышал…

— Неужели? — резко ответил я. — И каким же образом?

Мне казалось, что я сплю и вижу дурной сон, который все не кончается, сколько бы я себя ни щипал. Все происходящее в голове не укладывалось, хотя я и подозревал подвох, но чтобы так!..

— И вы так спокойно об этом говорите?!? Почему вы вообще ведете с ней переговоры?

— Потому что у нас нет другого выхода. Брат Кысей, это не обсуждается. Вы отправляетесь в Винден и занимаетесь подготовкой к венчанию, а Орден позаботится о документах по восстановлению Шестой в правах светлой вояжны и…

— Нет, — отрезал я. — Этого не будет. Она убийца. Колдунья. Психопатка. Я не собираюсь!..

— Довольно, — строго оборвал меня отец Валуа. — Решения Пяти не оспариваются. Вы подчинитесь.

Тихое бешенство затмило мне разум.

— И не подумаю. Вон из моего замка.

— Что? — он слабо удивился, все еще не конца осознавая свое поражение.

— Велька! — крикнул я поджидающему за дверью бойцу.

Тот мгновенно явился предо мной, заранее предупрежденный.

— Все готово?

Он молча кивнул.

— Вот и отлично. Сопроводите отца Валуа и его свиту прочь из замка. Будут сопротивляться, разрешаю применить оружие.

Церковник смертельно побледнел и выпучил глаза.

— Щенок, ты не посмеешь!..

Я шагнул к нему и взял его за грудки, притянув к себе.

— Еще как посмею!.. — процедил я. — Если вы не в состоянии дать отпор Шестой, то я сам это сделаю! Без вас! Трусы продажные!..

— Открытое неподчинение… — задушенно выдавил церковник. — Отлучение!.. Да я тебя!..

— Мальчик мой, не надо… — попытался успокоить меня отец Георг, который странным образом выглядел отдохнувшим и посвежевшим, как будто и не было выматывающих событий последних дней. — Так ты сделаешь только хуже…

— Я хоть что-то сделаю, и это лучше, чем сдаться, задрать лапы и подставить ей брюхо, как сейчас делает Орден!

Велька и еще двое бойцов подхватили отца Валуа под руки и бесцеремонно поволокли к двери. Мой наставник, понурившись, пошел за ними следом.

— Отец Георг… — окликнул я. — Вы оставайтесь.

Он отрицательно покачал головой.

— Кысей, я один из них. Один из Ордена. И мое место там, с ними.

Сгорбленная фигура старика заставила мое сердце болезненно сжаться, но я превозмог себя.

— Вы не поняли, отец Георг, — мой голос прозвучал с должной холодностью. — Это не просьба. Вы остаетесь.

Воевода Дюргер сидел напротив меня со смертельно серьезным видом. А на меня странным образом напал лихой задор, когда море по колено, и горы по плечу.

— Это же Орден… — проговорил он.

Я улыбнулся ему и подмигнул. Смотрелось, наверное, по-дурацки, я это осознавал, но, как во сне, абсолютно не беспокоился по этому поводу.

— Угу, тот самый Орден Пяти, который Шестая грозится переделать в Орден Шестой, а меня назначить там главой.

Воевода наморщил лоб, изрезанный морщинами и старыми шрамами, и оттого сделался еще страшнее.

— Это ж как так?

— Воевода, вы мне верите? Я исправно вам плачу?

— Так-то оно так, только ж…

— Тогда не сомневайтесь. Это беспроигрышная стратегия. Смотрите, если даже Орден возьмет вверх, то он все равно пойдет на уступки Шестой и назначит меня главой, а уж я вас не забуду. А если я одержу победу, то вам и вовсе не о чем беспокоится, понимаете?

— И это ж что, мы будем того?.. Уж рисково больно… Это ж на кого вы замахнулись, подумать только! Ладно там какая-то шестая, но это ж Цветочек, она ж так просто не того… не этого…

Он окончательно сбился с мысли и замолчал, уставясь на меня и ожидая, что я внесу хоть какую-то ясность. Но у меня у самого пока еще зрел даже не план, а так, смутный замысел… Лишь одно я знал точно — никаких переговоров с чудовищем. Пришло время военных действий.

Я усиленно делал вид, что не замечаю отца Георга. Иногда меня охватывала неловкость перед стариком, но большую часть времени я на него злился. Зачем он вообще вмешался? Кроме того, он знал больше моего о Шестой, что тоже стало для меня неприятным сюрпризом и поводом обижаться. Спустя сутки после выдворения из замка церковников, когда я корпел в библиотеке над отцовскими записями, наставник сам пришел ко мне.

— Кысей, — тихо промолвил он, положив руку мне на плечо. — Я должен быть в городе. Пожалуйста, отпусти меня.

— Нет.

Он тяжело вздохнул и сел за стол напротив меня.

— Мальчик мой, я знаю, как тебе непросто. Просто поверь мне. Я сделаю все, чтобы уберечь тебя от этой женщины…

Меня передернуло от отвращения.

— Женщины? Она не женщина. Монстр. Кровожадное чудовище. Вы же не видели, как она… — я судорожно сглотнул, вспомнив ту жуткую картину. — Наставник, я не хочу, чтобы вы подвергали себя риску, поэтому вы останетесь здесь. Для вашего же блага. Это не обсуждается.

Он долго молчал, испытующе глядя на меня, потом проговорил:

— Ты сильно повзрослел…

Я расценил это как похвалу, но тут он продолжил:

— Но сейчас… ведешь себя как обиженный ребенок, ровно также, как и она…

— Не надо меня с ней сравнивать!

— Она обижается на весь мир, что потеряла веру в Единого, как будто эту веру у нее кто-то отнял… Хотя, если так подумать, то именно ты и заставил ее взглянуть…

— Какая у нее может быть вера!.. Еретичка!

— Кысей, что ты задумал? Чего ты хочешь добиться отрицанием? Твое неприятие ситуации не изменит того факта, что Шестая существует, что она набрала достаточно силы, чтобы натворить таких бед, которые Ордену придется расхлебывать еще двести с лишним лет, если вообще получится… С ней придется договариваться, как бы страшно это не звучало.

— Зачем? — не выдержал я. — Почему Орден просто не уничтожит ее?

— Потому что тогда станет еще хуже.

— Почему? — упрямо повторил я. — Что может быть хуже, чем договор с колдуньей? К демону! Да расскажите же мне все, прошу вас!

Отец Георг долго молчал, раздумывая. Я понимал, что он решает, что можно мне говорить, а что нет.

— Хорошо, — наконец нарушил он молчание. — Я попытаюсь тебе объяснить.

— Только не врите, прошу вас. Мне так надоели все эти тайны, когда ложь на вранье и сказкой погоняет… — невольно вырвалось у меня.

— Кысей, я никогда тебе не лгал. Да, иногда я не говорил тебе всей правды, но никогда не опускался до вранья. Хотя иногда думаю, что лучше бы соврал… Ну да ладно. Начну издалека. Ты знаешь, что мир вокруг нас непостижим. Божий замысел его создания не дано понять человеку. Но разум все равно пытается и склонен к… скажем так, к упрощению. Когда я попрошу тебя описать последние события, ты… Ты опишешь их со своей точки зрения, опуская многие важные вещи, потому что они… не укладываются в твои причинно-следственные цепочки.

Раньше мне нравились подобные философские размышления, я мог часами спорить с наставником и получал от наших бесед истинное удовольствие, но не сейчас, когда так много было поставлено на кон.

— Ну да, все как обычно. Я ничего не понимаю, потому что не знаю того, что Орден хранит за семью печатями, дабы уберечь мир от гибели!.. Надоело, ей-богу!

— Кысей, сложность не в том, что не знаешь, а в том, что не в состоянии понять. Представь огромную, чудовищно огромную библиотеку, в которой собрано все знание мира. Бесконечно большую, одним словом. Представь, что у тебя есть возможность взять оттуда столько книг, сколько захочешь. Представил?

Я нетерпеливо кивнул.

— А теперь подумай, сколько книг ты сможешь прочесть? Ты будешь читать одну книгу за другой, но твое время не бесконечно, в отличие от книг в библиотеке, коим не счесть числа. И что в результате? Ты поймешь и осознаешь только ничтожную долю знания… Почему? Потому что ты читаешь их последовательно, к тому же упрощаешь знания путем выстраивания причинно-следственных связей там, где их вовсе может не быть, либо там, где они настолько сложны, что ведут к прямо противоположным закономерностям. Привести тебе пример? Итак, есть следующие факты. Заметь, только факты, никаких предположений. Шестая убила гвардейцев. Шестая безумна.

— Все так, — кивнул я, сжимая кулаки.

— И ты, со свойственной человеческой породе привычкой объяснять, делаешь вывод, создавая связь. Шестая убила гвардейцев, потому что Шестая безумна. Она — колдунья.

Я промолчал, понимая, что наставник сейчас в пух и прах разнесет мою уверенность. Куда мне с ним тягаться…

— А теперь рассмотрим другие факты. Шестая спасла город от черной лихорадки. Шестая безумна. Давай-ка, построй причинно-следственную связь. Ну же, давай.

— К чему это? Вы же прекрасно знаете, что все не так!..

— В том-то и дело, Кысей, что я не знаю! И ты не знаешь. Никто не знает! Но раз ты отказываешься, то я свяжу эти два факта объяснением. Шестая спасла город от черной лихорадки, потому что Шестая безумна. Она — чудотворница.

— Довольно!

— Сядь. И успокойся. Факты таковы, что по отдельности ты можешь их связать, выбрав те из них, которые наиболее полно отвечают твоим убеждения. Ах, она колдунья? Да, она колдунья, потому что… И тут ты вспомнишь и перечислишь те факты, что подкрепляют твои доказательства. И ты будешь поразительно слеп ко всем тем фактам, которые противоречат выбранной гипотезе. Так и в той бесконечной библиотеке всех знаний мира ты будешь выбирать, что читать, а что нет, сообразно своим интересам. Ты будешь выстраивать собственную картину мира и искренне верить, что она истинна.

— Хорошо, — согласился я. — Но Шестая не чудотворница!

— Вот! — почему-то обрадовался старик. — Ты уже начинаешь понимать!

— Она колдунья, чудовище, убийца!

— Кысей, ну пойми же. Она не чудотворница, но она и не?.. — он вопросительно уставился на меня, как будто принимая экзамен по логике.

— И не колдунья? — медленно произнес я. — Но как так?

— Человек не знает. И не понимает. Уясни это. Истинное познание возможно через признание собственного невежества. И только сообща. Ты не в состоянии прочесть все книги в той библиотеке, но если рядом с тобой посадить еще тысячу послушников, ваши не-знания о мире сузятся. Понимаешь?

— Причем здесь Шестая?!? — не выдержал я.

— Орден хранит память наших предков, чье могущество погубило их, ведь они стремились преумножить знания, тем самым преумножая ложные объяснения и возносясь гордыней. Чем больше они знали, тем меньше верили. Как множество зеркал, чьи кривые отражения накапливают все больше света, не замечая отбрасываемой тени. Что случилось с ними потом?

— Великий Акт, — раздраженно ответил я.

— Именно. Но видишь ли… Знания никуда не делись.

Я нахмурился, злясь все больше и больше. Смутное понимание брезжило где-то на краю сознания.

— Ты спрашивал, что случится, если Шестая будет уничтожена. Я тебе отвечу. Знания, которые она носит в себе, ту самую бесконечно большую библиотеку, все эти опасные знания, не очищенные Источником, окажутся высвобождены. А поскольку у нее нет потомков, которые могли бы принять удар, то весь мир накроет тьма безумия…

Какое-то время я переваривал услышанное, и отец Георг меня не торопил.

— Хорошо, — наконец проговорил я, чувствуя себя идиотом, идущим по тонкому льду не-понимания, граничащего с абсолютной уверенностью. — Допустим. Почему тогда Орден не схватит эту не-колдунью и не-чудотворницу и не отправит ее к Источнику? Почему, демон раздери, надо с ней церемониться и чего-то ждать?!?

— Потому что… — начал было отец Георг и сам себя перебил, прошептав. — Все мы люди… так стараемся найти себе объяснения. Без «потому что». Двести лет назад Орден поступил так, как ты предложил. Силой отправил светлую воягиню Хризолит к Источнику, не желая уступать ее безумным требованиям. Последствия тебе известны. Вознесение обернулось тем, что жители Нежа в одночасье сошли с ума, не выдержав обрушившихся на них знаний. Источник не принял вынужденную жертву, а светлая воягиня собрала осколки своего разума и пошла на Святой Престол войной, сея кровь и пожиная безумие.

— Даже так… — призадумался я, перебирая варианты. — Но ведь потом… она же все равно умерла?

— Ее корабль попал в шторм, и с тех пор о ней ничего неизвестно. Я знаю, что ты хочешь спросить, Кысей, но я не знаю, что тебе ответить. Ответить без «потому что». Наш мир сошел с ума, но уцелел. Почему? Море могло поглотить часть безумия Шестой, другую часть могли принять потомки воягини. Единый мог смилостивиться и защитить мир, а может быть, светлая воягиня вообще не умерла… Или все дело в погасшей Искре. Никто не знает, Кысей. Выбирай любой вариант. Однако факт остается фактом. Наш мир уже безумен. Что будет дальше, ведомо лишь Господу.

Я сжал в руках карандаш так сильно, что сломал его пополам.

— Отлично, просто отлично. То есть Орден будет и дальше плясать под дудку Шестой, пылинки с нее сдувать, выдаст ее замуж и благословит на рождение наследника престола? Или двух? Ну да, чего уж мелочиться? Пусть рожает! Чем больше потомков, тем лучше! Так ведь?

Отец Георг покачал головой.

— Насколько мне известно, светлая вояжна Ланстикун не может иметь детей. Но с другой стороны… После того не-чуда и не-колдовства, что она учинила на площади, возможно исцеление коснулось не только горожан, но и ее самой, кто знает? Иногда не-знание становится истинным спасением, даруя надежду.

— Вот именно, — заявил я. — Вот именно, что никто не знает. Точно также, как никто не знает, что произойдет, если раздавить мерзкую гадину вместо того, чтобы сюсюкаться с ней.

— Кысей, прекрати! Ты не знаешь, я не знаю, никто не знает. Люди вообще ничего не знают и знать не могут. Знаний нет.

— Опять вы морочите мне голову логическими вывертами…

— Не я. Ты сам. Скажи мне, где встает солнце?

— На востоке.

— Откуда ты это знаешь? На чем основана твоя убежденность?

— На том, что оно всегда там вставало! На том, что сотни тысяч людей наблюдали восход солнца до меня и будут наблюдать его после меня!

— Ты так смело предсказываешь, что будет… А теперь представь себя на месте гуся. Да-да, гуся. Каждое утро тебя кормит добрый хозяин из рода человеческого, как и сотню твоих сородичей. Так проходят месяцы. Ты уверен, что так будет и впредь, ведь тебя в этом убеждает весь прошлый опыт, твой и твоих сородичей. Но однажды, к светлому празднику Изморозья, тебя не покормят. Вместо этого тебя потащат на кухню, чтобы свернуть шею и запечь с яблоками.

Мозги плавились и бурлили. Я до сих пор не понимал, куда клонит мой наставник, хотя пытался, честно пытался.

— Вы хотите сказать, что однажды солнце встанет на западе?

— Оно будет вставать на востоке до тех пор, пока в это будут верить люди. Помнишь, как мы дискутировали с тобой о гипотезе магистра Солмира? Единый сотворил разум и даровал ему бесконечную волю творения, называемую верой. Пространство и время существуют благодаря безграничному торжеству человеческого духа. И до тех пор, пока люди верят в заведенный миропорядок, он будет существовать в хаосе неопределенности. А в контексте этого… Знаний нет, есть лишь убеждения, подкрепленные верой. И у каждого своя вера. Каждый зрит со своей точки зрения. Тебе было тяжело поставить себя на место гуся? А на место, скажем, безумца, который решил, что все рыжие девки — колдуньи, и поэтому сжигает их, думая, что творит добро? А ведь он тоже знает, он убежден, что знает, как правильно.

— Что за глупости!

— Голова идет кругом, правда? — отец Георг грустно мне улыбнулся. — А теперь представь себя на месте Шестой. Тебя раздирают все эти глупые, порочные, греховные, опасные убеждения, эти демоны ложной веры, накопленные людьми за года, да что там, за века!.. Одни шепчут ей, что солнце встает на востоке, на западе или на севере, а другие вопят, что солнца вообще нет! Шестая похожа на обезумевший маятник, который дрожит и раскачивается под штормовым ветром, дующим сразу со всех сторон. Величина безумия растет пропорционально нашему знанию о мире, как и колебания этого гипотетического маятника. А справиться с безумием может только вера. Как вес маятника делает его более устойчивым к ветрам, так и вера преобразует наши знания и упорядочивает движение мира соразмерно божественному замыслу Единого. Орден хранит не только знания и память человечества, о нет! Он поддерживает и питает веру в людях, как должно поддерживать огонь в очаге, иначе ветер задует его. А ты… Ты отобрал у светлой вояжны веру. Да, и не спорь! Ты называешь ее еретичкой, но она верила в Единого. Ее ненависть к нему была настолько сильной, что давала ей силы сопротивляться ветрам безумия. Она носила маски, притворяясь кем угодно, лишь бы убежать от самой себя, но ты… Ты сорвал ее маски одну за другой, разбил все ее фальшивые отражения и заставил заглянуть вглубь той бездны, которую она носит в себе. Она утратила веру. И это самое страшное.

Он помолчал немного, переводя дыхание.

— Кысей, я бы никогда не посмел просить тебя как твой наставник, но как хранитель веры я молю тебя. Верни Шестой веру.

Я встал и смахнул со стола бесполезные половинки карандаша.

— Да? И как же мне это сделать?

— Я не знаю, — пожал плечами старик. — Я могу только верить. Верить в то, что у тебя получится. Ты сможешь убедить ее. Шестая обретет веру в Единого и войдет в Источник. По доброй воле откроет свою память, и праздник Вознесения вновь вернется к людям, восславляя очищение от грехов и укрепляя веру.

Я мотнул головой и спросил, подаваясь вперед:

— А как же Искра?

Ошибки быть не могло. Наставник знал, что это такое, но говорить мне не собирался. Вместо этого он изменился в лице и торопливо опустил взгляд.

— Забудь о ней.

— Что это такое? Я хочу знать! Ответьте мне! Вы упомянули погасшую Искру!

— Я не хочу тебе врать, а сказать правду не могу. Забудь об Искре. Ее все равно нет.

— Чудесно! Как выяснилось, я ничего не знаю и знать не могу, но мне дозволено верить! Что ж, я буду верить. Я буду истово верить в то, что священный огонь не хуже Источника очистит всю ту ересь Шестой, что она таскает в себе, в то, что мир после этого не сойдет с ума, или в то, что у Шестой найдутся потомки, или в то, что ее прапрапрабабка затаилась где-нибудь на безлюдном острове, или в то, что погасшая Искра пылает на западе вместо восходящего солнца! Выбор варианта ведь за мной, верно? И я выбрал, во что верить. Я уничтожу Шестую и спасу мир.

С этими словами я взял со стола отцовский дневник и направился к выходу, провожаемый потрясенным взглядом наставника. И вера моя крепла с каждым шагом. Думать об одном, сопротивляться второму и планировать третье… Сложно, но я смогу, ибо верую.

Отца Георга я, разумеется, никуда не отпустил, хотя он передавал мольбы о встрече через воеводу. Я заперся в кабинете и велел меня не беспокоить. Обдумать предстояло многое. Я медитировал, расчерчивал страницы таблицами, корпел над чертежами, искал ответы в огромной библиотеке Соляного замка, так ловко скрытой от чужих глаз, строил гипотезы и сам их отвергал… Но в результате все равно склонялся к тому решению, что подсказывало мне сердце. В конце концов, как я и сказал воеводе, это была беспроигрышная стратегия. Шестая должна быть уничтожена.

Но реальность имеет мало общего с нашими планами, так случилось и в этот раз. Воевода все же побеспокоил меня в моем уединении. Срочное послание из Виндена. Ультиматум. Или я явлюсь пред ясны очи светлой вояжны, чтобы благословить ее на брак с императором, или каждый день мне будут присылать служителей Господа. По частям. Нет, на самом деле в письме были расписаны подробности того, какие именно части тел и в каком виде… Строчки так и сочились больной злобой Шестой, безумствующей с молчаливого потакания Ордена. Что ж, придется вести игру на ее территории. Я поднял взгляд на застывшего в ожидании воеводу.

— Мне придется уехать в город и остаться там до венчания. Вместе со мной поедет отец Георг. В остальном следуем намеченному плану. Ингредиенты достали? Порох?

Воевода кивнул.

— Отлично, — я кровожадно ухмыльнулся и подвинул ему бумаги. — Здесь мои чертежи. Проследите, чтобы все было точно исполнено. Уважим Цветочка с ее тягой к театральным эффектам? Ее последняя чернолебяжья песня запомнится всем, аж перья полетят во все стороны. Правда, на бис она не сможет ее повторить.

Я расхохотался, а Дюргер смотрел на меня с опаской, как на безумца, впрочем, я и сам чувствовал, что схожу с ума. Но чтобы победить сумасшедшую, надо думать, как она, а на сомнения времени уже не осталось.

— Кстати, — вспомнил я, обрывая смех. — А что у нас с купальней? Там закончили?

Воевода опять молча кивнул, явно решив не вступать со мной в пререкания. Он не был уверен в успехе нашего предприятия.

— Не волнуйтесь, воевода, — подбодрил я его. — В Виндене у нас есть надежный союзник, который спит и видит, как бы отправить Цветочка на костер. Поэтому у нас все получится. Займитесь теперь террасой. Она должна выходить на восток. Тогда у солнца не будет ни единого шанса…

Луиджиа увязалась за мной в город, несмотря на все запреты. Отец Георг поначалу обрадовался, решив, что я передумал, но глядя на мое мрачное лицо, оставил попытки меня разговорить. Поэтому всю дорогу до Виндена мы проехали бы в молчании, если бы не Лу. Она щебетала без умолку, не в силах скрыть собственное радостное волнение. Бедная влюбленная девушка ничего не знала о предстоящей свадьбе императора. Впрочем, зачем ее расстраивать? Свадьбы все равно не будет.

В городе нас сразу же окружили гвардейцы, настаивая на немедленном препровождении во дворец. Сопротивляться не было смысла, и я подчинился, хотя и хотел сначала осмотреться в Виндене. Ничего, успеется. Странная уверенность, подкрепленная то ли верой, то ли абсолютным не-знанием, росла с каждой минутой, но когда во дворце я увидел магистра Рихарда, последние сомнения исчезли. У меня все получится.

— Это хорошо, что вы вернулись, — без всякого выражения поприветствовал он меня. — Плохо то, что Орден пошел на уступки.

Я заговорщицки ему подмигнул и сказал:

— Орден может и согласился с поражением, но у меня другие планы. А если вы мне поможете, то вместе мы отправим колдунью на костер.

Он зыркнул на меня из-под надвинутого на лицо капюшона, сверкнув фанатичной голубизной глаз, и поджал губы.

— Вы видели, что она сотворила на площади?

Я кивнул.

— Не-чудо.

— Люди думают, что чудо, — не согласился он. — А людская вера может быть страшнее всех колдунов, вместе взятых. Город ликует и превозносит новую заступницу. Ни один суд не вынесет ей справедливого приговора…

— Нам не нужен суд, — перебил я его. — Судьей ей будет Единый, а мы станем исполнителями Его воли. Вот и все.

Тут появился дворцовый церемониймейстер и торжественно сообщил, что светлая вояжна Ланстикун готова принять в своих покоях фрона Тиффано. Можно подумать, я просил ее об этом…

К счастью, мои опасения не оправдались. В дворцовых покоях Шестая была не одна. Вокруг нее суетилось несколько служанок, под чутким руководством портного увешивая светлую вояжну чем-то невообразимо воздушно-кружевным, а знакомый мне сапожник Кляйвице заламывал в отчаянии руки и причитал, что хрусталь не выдержит.

— Что?!? — рявкнула она, отталкивая от себя служанку и хватая несчастного башмачника за шиворот. — Намекаете на мой вес? Да я вас сгною!..

Кружевной рукав лопнул булавками и сполз, открыв… хм… округлое плечо. Я не поверил своим глазам. Она… поправилась?..

— Хрусталь… он… хрупок… его не закалишь!.. — полузадушенно пискнул бедняга. — Золото! Давайте сделаем золотые туфельки!

— Я хочу хрусталь! Или сожру чью-то голову на завтрак!

Я не выдержал и вклинился между ними.

— Ваша светлость! Немедленно прекратите! Вы ведете себя как базарная торговка!

В комнате сделалось так тихо, что можно было услышать щебет птиц в дворцовом парке за окном. Служанки застыли, смертельно бледные, Кляйвице был на грани обморока. Бешеный взгляд серых глаз окатил меня ледяной яростью, но я сурово сдвинул брови и заявил:

— Смирение, ваша светлость, смирение. Иначе не видать вам благословения на брак. Кстати, вы поститесь? Или жрете головы на завтрак, обед и ужин? То-то я смотрю, вы поправились…

Конечно, это было глупо. Крайне глупо было злить ее, но я не смог отказать себе в таком удовольствии. Однако, когда она свистящим шепотом приказала всем убираться вон, и мы остались одни в комнате, я пожалел о своей глупости. Соблазн сомкнуть руки на горле мерзавки и задушить ее был слишком велик. Шестая стояла у окна, ее заливало щедрое полуденное солнце, превращая всю фигуру в пылающий ореол света, на который было больно смотреть.

— Смирение? — ее голос зазвенел в воздухе, откликаясь странным эхом в пустоте, поселившейся у меня в сердце. — Это вам, фрон Тиффано, придется научиться смирению. Или за ваши уроки кровью заплатят все, кто вам дорог. Еще раз откроете рот в присутствии моих подданных…

Я не дал ей договорить. Шагнул вперед и дал пощечину.

— Это за гвардейцев.

Она зашипела разъяренной кошкой и хотела вцепиться мне в лицо, но вместо этого схватилась за грудь, беспомощно царапая тонкое кружево и разевая рот. Я ощущал священную бесконечность в ее груди так ясно, как будто она была у меня в руке. Сжать пальцы — и Шестая задохнется. Гадина издохнет. Нельзя. Не сейчас. Чуть ослабив мысленное усилие, я схватил дрянь за патлы и потащил к кровати. Демон, а она и вправду поправилась!

Невозможно двигаться и держать контроль, чем мерзавка и воспользовалась, отчаянно царапая мою руку и извиваясь ужом. Но я швырнул ее на постель и снова мысленно одернул поводок. Шестая захрипела. Я прикрыл глаза, пытаясь успокоиться. Зря. Ох как зря. Нельзя было ее злить, нельзя. Иначе весь план полетит коту под хвост. Успокоиться. Не давать воли чувствам.

Я открыл глаза и заговорил:

— Я могу вас убить. Прямо здесь. Никто не успеет мне помешать. Но я смирился с тем, что вы нужны Ордену Пяти живой. Смиритесь и вы. Вам придется терпеть меня, если хотите получить благословение на брак и сохранить ваши тайны. Ваши и вашего брата.

— Я…тбя… кзл…пскта…злд…ня…

На ее бледной щеке алел след от пощечины, волосы растрепались, оторванный кружевной рукав с булавками валялся на полу, плечо сверкало мраморной белизной, а голое колено так и манило задрать подол юбки еще выше… Я отвел взгляд и добавил:

— Не злите меня, ваша светлость, и не провоцируйте, а то некому будет спасать мир. Если будете хорошо себя вести, обещаю, освобожу вас… от поводка.

С этими словами я ретировался. Торопливо, наплевав на сохранение всякого достоинства, так как понимал, что могу и не сдержаться. Грохот чего-то тяжелого, что полетело в захлопнувшуюся дверь, убедил меня, что я поступил правильно. В коридоре ждали служанки и портной, а бедняга сапожник сидел на диванчике, закатив глаза и приложив ладонь ко лбу. На полу валялись разбросанные эскизы.

— Думаю, что светлую вояжну лучше пока не тревожить. Она сильно не в духе, — сказал я им. — Можете быть свободны.

Их словно ветром сдуло. Я наклонился и поднял рисунки. Работа Милагрос. Эскиз изящных туфелек на высоком тонком каблуке, переливающихся хрустальным блеском на свету. Она всерьез собирается вот в этом идти под венец? Да она совсем кукукнулась…

Я поднял взгляд и увидел стоящую напротив меня Лу. Ее большие, чуть красноватые на свету глаза были полны слез. Она смотрела на меня с мольбой:

— Фрон Тиффано, прошу вас, скажите! Это ведь неправда, да? Про свадьбу… Ведь неправда же? Они ошиблись?

Мне сделалось ужасно тоскливо. Я вымученно улыбнулся девушке.

— Лу, я тебе обещаю, что свадьбы не бу…

Мои слова утонули в звоне разбившегося стекла. Я торопливо взял девушку за руку и повел несчастную прочь, подальше от той бури, что бушевала в покоях светлой вояжны.

Для осуществления моих планов мне нужны были надежные союзники. Я решил засвидетельствовать свое почтение Лешуа, который, к моему удивлению, упрочил положение при дворе благодаря особой милости императрицы Веры-Магдалены и стал главным конфетмейстером, как некогда на балу пообещал ему Фердинанд Второй. Не забыли и про благородное семейство Рыбальски, которому вернули семейный особняк, а Сигизмунд вместе с юной женой был представлен ко двору и по слухам получил заманчивое предложение служить в личной гвардии императора. Кроме прочего, светлая вояжна приблизила к себе Гуго Барнума, любовницу генерала Петру и еще несколько человек, чьи имена мне ничего не говорили: полковник Бермейер и его дочь Криста, некий Шульц и его невеста Бэлла. Все эти новости я узнал от слуги Тиштвана, которого ко мне приставили по распоряжению Цукеркандля, а по сути, поручили не спускать с меня глаз. Но я теперь иначе относился ко многим вещам и не расстроился, решив, что из всякого положения буду извлекать выгоду. Тиштван оказался услужливым малым, бойким, плутоватым, а временами даже полезным. Кроме прочего, он поведал, что приготовления к свадьбе столь значительны, что придворные только диву даются, откуда на все изыскиваются средства. Подвенечное платье, для которого вояжна потребовала больше сотни рубинов, мирстеновские кружева, себярский шелк, хрустальные туфельки, о которых я уже знал, карета из чистого золота, шестерка огненно-рыжих породистых лошадей в брильянтовой упряжке и… неимоверное количество белых хризантем, которыми должен быть украшен весь город. А еще светлая вояжна пожелала обвенчаться непременно в Штефском соборе, который, как известно, был сильно поврежден во время пожара. Его срочно отстраивают, но за счет города, а не имперской казны, поскольку благодарные горожане решили восстановить его и назвать в честь святой заступницы, спасшей Винден. Отныне собору должно называться Хризоспасским. Господи Единый, есть ли предел человеческой глупости?

Лешуа проживал при дворце вместе с Милагрос. К ним-то я и препроводил несчастную Лу, справедливо рассудив, что девушке будет безопасней там, чем рядом с кровожадной безумицей или зарвавшимися дядьями. Повара не было, нас встретила Милагрос, удивительным образом похорошевшая и помолодевшая. Замужество определенно пошло ей на пользу.

— Лу, девочка моя!.. Как же я по тебе скучала!

Она обняла девушку, принялась расспрашивать, а потом и успокаивать, когда та разрыдалась на неосторожный вопрос о тяжести. Милагрос не знала, что Лу потеряла ребенка, как не знала и о влюбленности бедняжки в императора. Я оставил их утопающих в слезах и соплях, ибо сейчас было бесполезно пытаться что-то узнать от них. Однако мое внимание привлекли рисунки на столе, и я, пользуясь моментом, словно трусливый воришка, прихватил некоторые из них.

Так вот как она себя видит… Наместница бога на земле… Или же его соперница? У меня и раньше было чувство, что отец Георг о чем-то умолчал, но сейчас я окончательно укрепился в этом убеждении. Шестая не потеряла веру в Единого, она вознамерилась занять его место. Эскиз явно свидетельствовал об этом. Свадебный головной убор представлял собой не просто императорскую корону, а нечто большее, схожее на папскую тиару, цельновырезанную из рубина. Не сложно было догадаться, из какого именно. Рисунки лежали передо мной и отвлекали, пока я беседовал с магистром Рихардом в его кабинете. Слуга был выставлен за дверь, однако я не сомневался, что он ловит каждое наше слово сквозь замочную скважину.

— Я бы хотел обсудить предстоящую церемонию бракосочетания, — начал я. — Как скоро ее можно провести?

— Вы собираетесь сами венчать?.. — магистр не закончил фразу.

— Хоть я и не в сане, однако думаю, что светлую вояжну мало волнуют подобные тонкости. Если ее вообще хоть что-то волнует. Итак, когда?

— Вы хотите все… ускорить?

Я кивнул и наскоро от руки начертал ему пояснение. Мы были вынуждены ходить вокруг да около, чтобы не выдать наших тайных намерений. Я чувствовал себя крайне нелепо, словно начинающий заговорщик. Хотя, если вдуматься, именно таковым и был.

— Да, хочу. Для всех сторон военного конфликта будет лучше, если венчание состоится как можно раньше. Худой мир лучше доброй войны.

— Согласен. Думаю, что можно поторопить обер-церемониймейстера и уже через две недели…

Я мотнул головой.

— Надо раньше. За две недели воюющие перегрызут друг другу глотки.

— Хорошо. Я попробую, но ничего не буду обещать. Однако…

Он задумался, что-то набрасывая мне в ответ, и я только сейчас сообразил, что ни разу не видел магистра без капюшона. Все время в тени, согбенный и незаметный… Почему?

— Однако возникли сложности с собором…

На листке бумаги значилось: «До или после венчания?».

— Я смогу, — с нажимом сказал я, — убедить светлую вояжну венчаться в скромной церквушке, как то и подобает смиренной благочестивой заступнице рода человеческого.

Мой ответ ему был: «До! Непременно до!»

— Хм… Не уверен, что это хорошая идея… — пробормотал он. — В смысле… удастся ли вам?

«Почему? А война? Не ухудшит ли это положения?»

— Светлая вояжна получит благословение на венчание только после выученного урока смирения… — ухмыльнувшись, я подвинул магистру рисунок с уродливой свадебной тиарой из рубина и постучал по нему. — Иначе мир потеряет в ее лице фальшивую заступницу, а не истинную повелительницу мира… Господь Единый может допустить первое, но наверняка оградит от второго…

Он понял, его глаза сверкнули и погасли в тени капюшона. Я сгреб нашу переписку, кинул ее в камин и вышел, едва не заехав дверью по лбу подслушивающему Тиштвану.

Аускрет Марк Альбертини, глава Инженерной гильдии, имел вид человека, доведенного до состояния крайнего отчаяния. Всклокоченные волосы стояли дыбом, за ухом был заправлен карандаш, одна пара очков была на лбу, вторая на носу, а завершало картину масляное пятно на рабочей мантии. Альбертини вместе с другими гильдейскими мастерами сгрудились вокруг разобранной кареты, о чем-то яростно споря. Тиштван сопел мне в затылок.

— Простите, что потревожил… — громко сказал я. — Но мне нужно с вами переговорить, фрон Альбертини.

— Да-да… — рассеяно отмахнулся он. — Одну минуту. Рессоры совершенно необходимы, мастер Фулькиш! Виданное ли дело, везти ее светлость, словно погремушку!..

— Тогда не выдержит колесная ось! И вообще! Вот, глядите, я рассчитал вес золотых деталей!.. Карета из чистого золота с места не сдвинется! Надо уменьшать вес! — мастер тыкал пальцем в бумажку с расчетами.

Я вздохнул и положил руку на плечо аускрету.

— Фрон Альбертини! — настойчиво сказал я. — Если вы уделите мне время, я подскажу вам, как сдвинуть с места золотую карету, не запрягая в нее табун лошадей.

Я разглядывал чертежи под нетерпеливым взглядом аускрета. Тиштван притаился в уголке, пытаясь сделаться незаметным.

— Ну? И как?

План, доселе имевший смутные очертания, становился все четче и яснее. Если хочешь что-то надежно спрятать, прячь его на виду.

— Окна занавесить, шторки расшить рубинами.

— Что? При чем тут шторки? Что за чушь? Как решить вопрос с излишним весом?

— Лишний вес — это да… — пробормотал я про себя, неожиданно сообразив, что это может стать препоной в моем плане. Зараза и раньше была тяжелой, а сейчас, поправившись, и вовсе портила мне весь расклад. — Так сколько, вы говорите, весит ее светлость?

— Да при чем здесь это! — с возрастающим раздражением воскликнул Альбертини. — Сколько бы ни весила, ее вес не составит и сотой доли золотых элементов конструкции!

— Фрон Альбертини, ну что вы как маленький? Никакого золота. Используйте золочение.

— Но… Как можно? Это же Шестая Заступница…

— Спорим, она ни о чем не догадается? Сделайте из чистого золота только ручки и перекладины, которых ее светлость будет касаться. Уверяю вас, она не полезет под днище кареты проверять. Но я не зря сказал про шторки. Зачем лишний раз искушать судьбу? Не дай боже, вояжна еще заметит изнутри, что карета не так блестит или позолота прохудится, оцарапается… Чем меньше ее светлость будет видеть из окна, тем лучше. А что касается веса… Надо сделать все, чтобы карета двигалась с видимым усилием, и ни у кого не возникло и тени сомнения, что она из чистого золота, понимаете?

— Но как же?.. А если узнают?.. — он оглянулся на Тиштвана, сосредоточенно изображающего столб.

— Не волнуйтесь, он ничего не скажет. Правда, Тишка? — я показал ему кулак.

Слуга яростно закивал и приложил руку к сердцу:

— Ни словечка! — и сделал движение, словно зашивал себе рот.

— Нет, ну Цукеркандлю-то скажи, а то обидится. Пусть заодно подсчитает, сколько мы золота сэкономили для имперской казны.

Аускрет все понял, просиял и тут же уткнулся в расчеты.

— Фрон Альбертини, еще кое-что… Я видел эскиз свадебного головного убора. Мне понравилось, — я врал так вдохновенно, словно дышал. — Почему бы увеличенную копию короны не разместить на крыше свадебного экипажа? Ее светлости это должно прийтись по вкусу…

Лешуа было сложно застать, на что я и посетовал Милагрос, когда зашел к ним однажды утром, оставив Тиштвана за дверью. Подготовка к свадьбе шла полным ходом. Повар днями напролет пропадал на кухне, изготавливая и подавая блюда на пробу взыскательной вояжне, которые она неизменно отвергала и требовала нечто такое, что поразило бы ее в самое сердце.

— Кнута бы ей всыпать да поразить в самую задницу!.. — не сдержался я, выслушивая жалобы Милагрос.

— Господин инквизитор! Ну как можно!.. — всплеснула руками женщина, роняя вышивку. — Моя бедная госпожа столько страдала, разве не заслужила она хоть малую толику счастья?..

— Что? — не поверил я своим ушам. — Заслужила? Она?

— Моя госпожа так хочет, чтобы все было красиво… — вздохнула служанка, подбирая рукоделие. — Я рисую ее мечты и прям диву даюсь, какой великолепной будет свадьба… Свадебный наряд, фата, карета… А туфельки? Вы их видели? Настоящее чудо!

— О да!.. Еще одно чудо!.. — вспылил я. — Чудо для той, у кого руки по локоть в крови. Ну разумеется, она заслужила. Убивай, жги, грабь, насилуй, но раскайся и не забудь сотворить чудо — тогда тебе все простится, так, Милагрос?

Женшина посмотрела на меня с укором. Она укололась иголкой, и на ее пальце выступила капелька крови, но Милагрос не замечала этого.

— Зачем вы так? Госпожа спасла нас всех, весь город от смерти…

— Только вы забыли упомянуть, какой ценой! Такая досадная мелочь — ваша госпожа всего лишь вырвала сердца папским гвардейцам на глазах у толпы! Вы вообще там были? Видели? Она их убила! Упивалась их болью и смертью! И это вы называете чудом?

Мои слова не смогли поколебать непрошибаемую уверенность Милагрос. Она кивнула головой, прикусив проколотый палец, и огорошила меня:

— Да, это чудо. Я бы тоже отдала ей свое сердце, чтобы она смогла сотворить чудо и спасти других, как это сделали ваши гвардейцы. Вот ни секунды бы не колебалась!

— Что? — оторопел я. — Гвардейцы не давали согласия!.. В смысле… Их никто не спрашивал! Они безвинные жертвы и никогда бы…

Я осекся, осознав мерзкий замысел Шестой. Перед глазами как наяву встала та страшная картина. Тогда я опоздал на площадь и мог лишь беспомощно наблюдать само убийство, не ведая, что ему предшествовало, что говорила Шестая, какой ложью одурманивала толпу. Но теперь я понял. Гвардейцы… Я точно помнил, что они не сопротивлялись ей. Они умирали с улыбкой на устах. Неужели эта живодерка околдовала и их?

На кухне дым стоял коромыслом, поварята сновали туда-сюда, рубили мясо, варили соусы, что-то взбивали, шинковали, помешивали в огромных котлах булькающее варево. Я осторожно пробирался между разделочных столов к высокой фигуре Лешуа, виднеющейся подле пышущей жаром печи. Мое внимание привлек громадный торт в несколько ярусов, а если точнее… в шесть. Опять шесть. Это все больше походило на навязчивую идею… Хм. А если сыграть и на этом? Как там говорилось у великого стратега и полководца древности Идриччи? «Чтобы победить, нужны удача и широко открытый разум, готовый принимать ее дары» То есть, надо использовать все возможности, даже самые малые подарки, которые тебе подбрасывает судьба, пусть они и завернуты в неприглядную обертку.

Я остановился и ковырнул пальцем верхний слой торта. Взбитые сливки с вкрапления блестящей спелой клубники. Тьфу!

— Куда руками! — накинулся на меня Лешуа, а потом узнал. — Господин Тиффано? Господи, ну что вы забыли на кухне?

— У меня сложилось впечатление, что вы от меня прячетесь. Решил застать вас на месте… так сказать, преступления.

Моя попытка пошутить не удалась. Лешуа помрачнел, торопливо вытер руки о фартук, сдернул его и, взяв меня за локоть, поволок прочь. Тиштван увязался было следом, но главный конфетмейстер так на него глянул, что тот, к моему удивлению, сразу стушевался и оставил нас в покое.

— Не шутите с этим, — резко сказал Лешуа, затаскивая меня в дворцовую оранжерею. — Пойдемте, прогуляемся.

— Вы чего-то боитесь? Мне показалось, что вы вполне довольны своим положением…

Во влажном воздухе витали терпкие ароматы ранних яблок и груш, кусты клубники алели кровавыми гроздьями вдоль той дорожки, по которой меня повел Лешуа.

— Господин Тиффано, во дворце повсюду глаза и уши. И если бы не желание Алисы попасть ко двору, ноги бы здесь моей не было!..

— Признайтесь, что вы боитесь не дворцовых интриг, а Хриз. Я прав?

Он кивнул.

— Я выступил против нее на суде, а сейчас она заполучила столько власти, что мне страшно. Страшно за своих близких, за себя я уже давно устал бояться.

— А если я скажу, — медленно начал я, останавливаясь у пышного куста клубники и срывая ягоду, словно собираясь вкусить ее сладости. — Если скажу, что смогу избавить вас раз и навсегда от источника ваших страхов?

Он недоверчиво взглянул на меня и покачал головой.

— Не поверю.

— А вы попробуйте. Господин Лешуа, от вас мне нужна лишь самая малость, которая к тому же никак вас не обяжет.

— И что же это?

Я покрутил в руках спелую ягоду, принюхался и серьезно ему сообщил:

— Клубничка. Пьяная клубничка.

Обер-церемониймейстера звали Клоди Жетлен. Он был крайне напыщенным и медлительным типом, чем несказанно меня раздражал. Его круглое лицо, обрамленное пышным париком, презрительно сморщилось, когда он разглядывал мой скромный наряд.

— Фрон Тиффано, светлая вояжна желает знать, в каком облаченьи вы собираетесь проводить венчание?

Вопрос поставил меня в тупик. Вот же ж… Я пожал плечами.

— Мне все равно. Не впадайте в грех гордыни, фрон Жетлен.

— Ее светлость так и подумала, поэтому жалует вам эту багряную ризу, расшитую золотом.

В мою комнату внесли резной ларец из красного дерева, открыли и продемонстрировали то, во что собиралась обрядить меня Шестая.

— Примерьте, фрон Тиффано, — это было сказано учтивым тоном, однако с таким видом, что становилось ясно — от меня не отцепятся.

Я нехотя облачился в багряную мантию и поморщился, глядя на свое отражение в зеркале. Смотрелось ужасно. На мгновение сердце сжалось от затаенной тоски по тем безмятежным временам, когда я был в сане, носил простую черную мантию инквизитора и волосы до плеч, чего больше никогда не будет… Я раздраженно провел ладонью по затылку, сбрасывая наваждение. Невольный жест выдал меня. Обер-церемониймейстер Жерлен довольно улыбнулся и сообщил:

— Светлая вояжна пожелала, чтобы вы не стригли волос.

Злость вспыхнула и затаилась тлеющим пожаром. Смирение, еще раз смирение. Лешуа не хотел, но я был слишком взбешен, поэтому пригрозил ему, и он уступил. Светлая вояжна изволила обжираться, то есть обедать. Я отобрал у слуги блюдо с целиком запеченным осетром и сам понес его мерзавке.

— Ваша светлость, меня терзают смутные сомнения, — с порога начал я.

Она обернулась ко мне, уронив какой-то пузырек, и я в испуге отшатнулся. Блюдо выскользнуло у меня из рук. Лицо вояжны было синим.

— Ка-какого?.. — сглотнул я.

— Какого вы приперлись? — зашипела она.

Черты лица исказились и пошли трещинами. На одно ужасное мгновение мне почудилось, что я схожу с ума, но потом я заметил круги вокруг глаз и ушей, где кожа была нормального цвета.

— Что с вами? Что вы на себя намазали?

— Убирайтесь!

Она схватила со стола блюдо с остатками прошлой трапезы и швырнула в меня. Я уклонился и примирительно поднял руки:

— Ваша светлость, успокойтесь. Давайте поговорим спокойно. Ваша намерение отстроить Штефский собор похвально, однако обвенчаться можно и в церкви святого Николая.

— Вон отсюда!

— Не надо грубить. Я ведь могу и передумать, и тогда…

— Что тогда? — вызверилась она. — Это я могу передумать и сгноить всю вашу братию! Порезать на куски и сожрать!

— Довольно! Вы будете венчаться в церкви святого Николая, и точка. Через неделю. Или я сообщу великому князю, что его внучка, сиятельная княжна Юлия жива, и тогда вашего брата, где бы он ни был, найдут и казнят.

Я спокойно выдержал ее бешеный взгляд и добавил:

— Разве я так много прошу? Кроме того, подумайте сами. Людская память коротка. Чем дольше вы тянете со свадьбой, тем больше вопросов появляется у горожан. Чудеса забываются, а нужда никуда не девается. Пока вы тут пируете, они голодают.

— Хорошо, свадьба состоится через неделю, — неожиданно согласилась она, и по ее синим губам заструилась змеиная улыбочка. — Но при одном условии. Вы проведете не только обряд венчания, но и засвидетельствуете исполнение супружеского обета на брачном ложе.

Она внимательно смотрела на меня, ожидая то ли вспышки ревности, то ли просто возмущения. Однако я кивнул без всякого выражения.

— Хорошо.

Сначала удивление мелькнуло в ее глазах, а потом и подозрение. Не ту реакцию она от меня ждала, не ту. Сглупил. Безумица наморщила голубой лоб глиняными складками и уже открыла рот, как я торопливо добавил:

— Но если ваш супруг не справится, на меня прошу не рассчитывать. Бессилен, знаете ли, по мужской части.

Повернулся и ушел, так и оставив ее стоять с открытым ртом.

Луиджиа хотела вновь вернуться в школу госпожи Рафаэль, в чем и пришла просить меня посодействовать. Я смотрел на болезненную худобу девушки, ее потухший взгляд, опущенную голову и размышлял. Подсказка, данная мне не иначе, как сверху, по милости Единого.

— Лу, ответьте мне честно. Вы не хотите, чтоб император обвенчался со светлой вояжной Ланстикун?

Она лишь горько вздохнула, не поднимая взгляда.

— Я хочу танцевать.

Я подошел к окну, разглядывая безмятежную зеленую лужайку перед дворцом. Лу была слишком простодушной, сможет ли она притвориться перед Шестой?

— Вояжна очень опасна. После заключения брака, единственной препоной на ее пути к власти станет… ее же супруг, Фердинанд Второй.

Бедная Лу вздрогнула, словно от удара хлыстом.

— Что вы имеете в виду?

— Ровно то, что сказал. Думаю, она даже не станет слишком долго с этим тянуть. Внезапная болезнь или подвернувшая ногу лошадь… Что-нибудь в этом роде трагически оборвет жизнь императора, и вдовствующая императрица… Хотя нет! — я делано хлопнул себя по лбу. — Как я мог забыть! По законам наследования в империи женщина не может занять трон…

— Ну вот видите! — обрадовалась Лу.

— Поэтому Ланстикун поступит так, как уже поступила со своим родичем, воягом Густавом. Вы же слышали о той трагедии, что с ним произошла, да, Лу? Нет? Хм… Его укусила цветочная гадюка. И откуда бы ей взяться на брачном ложе?.. Ее яд обездвиживает и ослепляет человека. Это ведь так удобно. Ни жив и ни мертв. Императрица Хризокола Первая… и Последняя… сможет править страной от имени несчастного паралитика.

— Нет! — воскликнула девушка, вскакивая со стула. — Какие ужасы вы говорите! Зачем вы так! Госпожа не такая!

— Такая, Лу, такая. Она именно такая. Если вы все еще любите императора, то помогите мне уберечь его от этого опасного брака.

— Как? Я не буду вредить госпоже, так и знайте! Она единственная, кто поверил в меня, кто поверил, что я смогу танцевать!

— Хм… Да, вера… Вера — это то, что двигает не только людьми, но и горами. Тут вы правы. Поэтому вам, Луиджиа, тоже надо будет поверить. Очень сильно поверить в то, что вы не только спасаете императора, но и свою благодетельницу. Да что там мелочиться. Вы спасете весь мир. Кстати, должен ли я называть вас по настоящему имени, Бригиттой?

— Нет, — неожиданно твердо отрезала девушка. — Бригитта Седвиг умерла. Меня зовут Луиджиа Храфпоне.

— Отлично. Тогда я попрошу вас об одолжении, Луиджиа. Вы должны предстать перед светлой вояжной и напроситься в ее свадебную свиту.

Лу вскинула на меня непонимающий взгляд.

— Да, и еще кое-что, — я склонил голову набок и еще раз оглядел хрупкую фигурку девушки. — Вам надо поправиться и набраться сил. Не стоит выделяться среди пышных винденских дам и гарлегской аристократии.

Благодаря Лешуа я обнаружил надежный способ ускользать от Тиштвана. Я приходил на дворцовую кухню, главный конфетмейстер сурово хмурился, отсылал шпиона прочь одним движением бровей и вел меня в оранжерею или в сад, откуда было множество тайных лазеек, чтобы ускользнуть из дворца незамеченным. В одну из таких вылазок я встретился в заранее условленном месте с Велькой. Тот по моему приказанию отрастил усы, полностью изменившие его внешний вид, нацепил очки для пущей надежности и даже выучился разговаривать с легким гарлегским акцентом.

— Все готово, фрон.

Мы стояли возле витрины лавки готового платья, в торговом ряду Стеклянной галереи. Здесь было людно и шумно, что идеально подходило даже для того случая, если за мной все-таки увязался незамеченным какой-нибудь проныра от Цукеркандля.

— Погремушку испытали?

— А то! Все, как часы! — и Велька громко хохотнул, привлекая к себе ненужное внимание.

— А что офицер?

— Дал добро. Мирное соглашение подготовлено.

— Это хорошо, — вздохнул я. — Еще бы все получилось.

— Получится, фрон, как же не получится. Эк вы ловко-то все придумали.

— Я за тебя боюсь, Велька. А вдруг не успеешь?

— А вы не бойтесь, фрон. Я ж не боюсь, — он лукаво усмехнулся и подкрутил усы на подсмотренный у кого-то залихватский манер.

— Хорошо. Тогда готовь остальных. Свадьба состоится 16 июня. Церковь святого Николая. Магистр нам поможет и проведет тебя. С караульными и свадебной свитой сложностей возникнуть не должно. Кстати, о теле ты позаботился?

— Так рано еще, фрон. Пришлют вам вместе с книгами.

С отцом Георгом я почти не виделся, хотя иногда и встречал его во дворце. Он стал частым гостем в покоях светлой вояжны, и я чувствовал смутную тревогу. Что, если Шестая решила уязвить меня, навредив старику? Ибо все остальное подозрительно гладко шло по плану. Я старательно изображал полное смирение, лишь иногда поддаваясь на провокации Шестой. Так, например, чтоб еще больше унизить, она вменила мне в обязанность приносить ей ужин. Я безропотно повиновался, хоть иногда и позволял себе отпускать едкие замечания по поводу ее аппетита. Кажется, светлая вояжна не особо поверила в отговорку про мужское бессилие, потому что одевалась так вызывающе, что мне приходилось призывать на помощь всю свою стойкость. Иногда у меня складывалось жуткое ощущение, что она догадалась о моем плане и играет со мной, как кошка с мышкой. И тогда единственное спасение было в вере. Я молился, а потом отправлялся на тайную встречу с Лу. Мы находили утешение друг в друге — отчаявшиеся заговорщики и спасители мира. Нам обоим некуда было отступать, но ей приходилось в стократ хуже. Слава Единому, что она хотя бы вновь сблизилась с Алисой и обрела в ней дружескую поддержку.

Накануне свадьбы я выбрался из дворца, чтобы прогуляться к церкви святого Николая и еще раз все проверить. На душе было неспокойно. И предчувствия меня не обманули. Никаких праздничных приготовлений. Церквушка стояла тихой и позабытой богом и людьми. Какого демона?!? Неужели Шестая посмела нарушить слово? Такого за ней раньше не водилось. Я вернулся во дворец и набросился с вопросами на обер-церемонимейстера Жерлена.

— Ее светлость будет венчаться в соборе, — спокойно ответил он. — Завтра, как и было объявлено. Чтобы успеть с его ремонтом к назначенному сроку, благодарные жители работали дни и ночи, не покладая рук.

И он уставился на меня водянистыми глазами с таким обвиняющим видом, что сразу становилось понятно, по чьей милости горожане не досыпали ночей.

— Штефский собор? — схватился я за голову.

— Хризоспасский, — невозмутимо поправил меня этот надутый индюк. — Еще ее светлость просила вам передать, что ваш подарок не слишком уместен и…

— Ну да, ну да…

Не слушая его более, я развернулся и нетвердым шагом отправился прочь. Весь мой план грозил полететь коту под хвост.

Магистр пристроил Вельку во дворец слугой, поэтому я отослал Тиштвана за книгой, которая мне якобы срочно понадобилась к завтрашней наставительной проповеди, а сам направился к Луиджии. Велька, улучив момент, тоже пробрался к нам. Последнее тайное совещание перед решающим боем.

— И вы ничего не знали, Лу?

Она пожала плечами.

— Ее светлость ничего не говорит, она только… — девушка замялась.

— Что?

— Только сама спрашивает.

— О чем? Надеюсь, вы не стали ничего ей объяснять или увещевать?

— Нет. Она все выспрашивала о Соляном замке, — Лу поежилась. — И о вас. Сотни раз заставила меня повторить все, что со мной произошло, пока я была в замке. И про императора спрашивала.

— Господи, Лу! И почему я только сейчас об этом узнаю?

— А какая разница, если завтра все… — она не закончила фразу, и несказанные слова повисли в воздухе.

Завтра все закончится. Велька откашлялся и постучал по карте Виндена.

— Так чего делать будем, фрон?

— План не меняем. Изменим точку остановки.

— Где?

Я вгляделся в карту и проследил пальцем маршрут движения свадебного экипажа невесты и ее свиты.

— Тут, — указал я на въездные ворота. — Их надо будет украсить гирляндой из живых хризантем.

И мстительно добавил:

— Желтых, а не белых!

Глупость полная, она все равно их не увидит…

— Забудь. Белых, разумеется, белых. Гирлянда должна быть из белых хризантем. Не следует привлекать внимание.

Выспаться у меня не получилось, хоть я и устал, как собака. Разум отказывался отдыхать, лихорадочно в сотый раз прокручивая детали плана и все больше сомневаясь в оном. Страх заполз в душу, отчаяние смешалось с решимостью идти до конца. Поэтому так и получилось, что ночь накануне свадьбы я не спал, а молился и медитировал, чем привел себя в странное состояния сна наяву. Мне казалось, что я вижу свое тело как будто со стороны.

Дворец был похож на разворошенный муравейник. Императорский кортеж выдвинулся по утру, а свадебная процессия невесты должна была выехать из дворца только к полудню и через час прибыть на площадь к Штефскому собору. Золоченная карета уже ждала на подъездной аллее дворца. Расшитые рубинами шторки, стеклянная алая корона на крыше, шестерка рыжих лошадей (на самом деле пять рыжих, а одна белая, но перекрашенная), бриллиантовые уздечки, попоны из золотой парчи. Образец дурновкусия, сияющий на солнце.

Свадебный наряд вояжны весил наверное столько же, сколько и она сама. Его в ее покои внесли несколько придворных дам под строгим надзором обер-церемониймейстера.

— Фрон Тиффано, ваш экипаж уже ждет, — напомнил он мужчине в багряной мантии, пышно расшитой золотом.

Господи, да это же я… Как странно видеть себя со стороны… С виду такой спокойный и важный, только лицо нездорового зеленоватого оттенка. А если прислушаться, то можно услышать, как бурлит… нет, не страсть. Живот прихватило от страха.

— Да, я знаю. Хочу увидеть ее светлость перед…

— Она одевается!

— Тогда я подожду, — я сложил руки на груди, надеясь выглядеть солидно, но на самом деле всего лишь пытаясь унять бурю в животе. — Однако твердо намерен увидеть ее светлость.

— Зачем?

Я смерил обер-церемониймейстера взглядом, полным презрения и самой искренней муки, и издал горестный стон:

— Какое возмутительное отступничество от церковных канонов! Вы забыли, что перед венчанием должно исповедаться?

Обер-церемониймейстер стушевался, но ненадолго.

— Но сейчас уже поздно!.. Почему вы не исповедали ее светлость вчера?

— Потому что у ее светлости вчера была изжога! — раздражился я. — И она опять изволила швыряться едой в то время, как крестьянские дети от голода пухнут!

Она сидела перед зеркалом в ослепительно белом подвенечном платье. Тяжелая кружевная фата, расшитая каплями рубиновой крови, и уродливая венчальная тиара лежали на кровати. Мой свадебный подарок — большой сундук, полный книг по богословию, философии и истории, стоял не открытым. Им ожидаемо побрезговали.

— Фрон Тиффано, как мило, что вы зашли. Не поможете мне с фатой? — спросила она, не отрывая взгляда от зеркала и прижимая к губам облатку кроваво-красного цвета.

Я ничего ей не ответил. Страх пропал, наступила какая-то странная легкость. Я просто стоял и смотрел, мысленно представляя, как подхожу, закрываю Хриз рот, подхватываю ее на плечо и уношу. Моя Хриз. Я так долго сдерживался и впервые мысленно назвал ее по имени. Не светлой вояжной, не Шестой, не безумицей или убийцей. Хриз… Оказалось, что не только мысленно. Я сказал ее имя вслух.

— Что за фамильярность? — нахмурилась она и повернулась ко мне. — Почему вы застыли столбом? Что у вас с лицом? Помогите же мне!

Тут в дверь проскользнула Лу и боязливо замерла на пороге, косясь то на меня, то на грозную невесту.

— А ты почему еще не готова? — строго спросила та девушку, которая была в простом домашнем платье.

— Я плохо себя чувствую, ваша светлость, — громко объявила Луиджиа и закрыла за собой дверь, оставив снаружи свору поджидающих придворных дам и отрезав последние пути к отступлению.

— Лу, девочка моя, — ласково начала ее светлость, причмокнув накрашенными губами, — неужели ты не хочешь увидеть, как твой любимый император будет клясться мне в вечной любви и верности перед ликом Единого?

Девушка вспыхнула и закусила губу, но стойко стерпела издевательство.

— Луиджиа Храфпоне! — повысил голос и я, удивляясь тому, что еще могу говорить, и говорить так громко, что меня слышно за плотно закрытыми дверьми. — Почему вы вмешиваетесь в таинство исповеди!

— Простите меня! — звонко ответила она и сделала шаг вперед.

— Что за спектакль вы здесь оба устроили? — нахмурилась ее светлость, почуяв неладное и вставая на ноги. — Я все равно вас достану! Заставлю!..

Я швырнул стул, и ее голос утонул в грохоте разбившегося зеркала.

— Какого демона! — вскрикнула она, проворно отскакивая в сторону.

Я улыбнулся и заорал в ответ:

— Ваша светлость, немедленно прекратите! Это не повод гневаться!

Лу схватила второй стул и грохнула его об стену. Светлая вояжна все поняла, побледнела и рванула было к двери, но под моим немигающим взором окаменела на полпути. Ее лицо налилось багровым румянцем.

— Простите меня! — навзрыд выкрикнула Лу и достала из складок платья склянку. — Умоляю, ваша светлость, простите! Не надо! Не бейте меня!

Прекрасная невеста оказалась в моих объятиях, чтобы уже никогда из них не вырваться.

Я вышел из покоев светлой вояжны, утирая лоб. Меня до сих пор била дрожь. За дверью опять раздался грохот.

— Что там? Ну что, что? Гневаться изволит, да? — обступили меня придворные дамы, засыпая вопросами.

— Бедная Лу… — совершенно искренне выдохнул я и покачал головой. — Не тревожьте ее светлость. Она сильно не в духе. Но я рискнул напомнить ей, что на венчание не подобает опаздывать никому, даже ей…

И красноречиво растер пламенеющую от пощечины щеку как доказательство собственной смелости. Придворные дамы сочувственно закудахтали.

— Поэтому ее светлость непременно появится. Просто дождитесь ее и ни в чем ей не перечьте, умоляю вас! Иначе будет как с Луиджией…

Обменявшись тайными знаками с Велькой в гвардейской униформе, бросив мимолетный взгляд на грузовых извозчиков и найдя там своих, я уселся в скромный экипаж рядом с отцом Георгом, и мы отправились в собор.

— Мальчик мой, — осторожно начал он, когда экипаж въехал в город, — меня тревожит твое излишнее спокойствие.

— Вы совершенно правы, отец Георг, — ответил я, выглядывая из окошка и разглядывая ворота, увитые низко висящими гирляндами белых хризантем. — Я спокоен, ибо верую в Единого и в то, что он не допустит того, чтобы Шестая оскверняла своим существованием наш мир.

— Ох и упрям же ты… — покачал головой старик. — Я боюсь за тебя, Кысей. Очень боюсь.

Собор действительно успели отстроить в срок. Площадь перед ним была так плотно заполнена людьми, что казалась колышущимся человеческим морем, сквозь которое проложили мост. Дорогу, по которой должна была проехать свадебная процессия ее светлости, огородили и сдерживали границу доброй сотней гвардейцев. Мне вдруг сделалось страшно. Я вспомнил, какой разрушительной и опасной может быть паника в толпе. Но отступать поздно.

Стоя на ступеньках собора и вглядываясь в даль, я мысленно представлял, как ее светлость, в белом пышном платье из тяжелой серебряной парчи и невесомых мирстеновских кружев, выходит из своих покоев. Она бледна, но надменна. Ее лицо под фатой похоже на застывшую маску. Рубиновая корона сияет нестерпимым блеском, а алые блики бегут по кружевной фате. Рука в серебристо-белой перчатке поднимается, останавливая придворных дам. Она сама. Светлая вояжна не в духе.

Она идет, осторожно ступая хрустальными каблучками по мрамору дворцовых плит и чутко вслушиваясь в эхо. Она идет навстречу смерти и знает это. Ее пышная свита следует за ней поодаль, не решаясь приближаться. Ее светлость одна. Всегда одна.

На ступеньках дворцовой лестницы солнечный свет бьет ей в глаза. Она останавливается, недовольная. Рука в белой перчатке указывает на вазу с увядшими хризантемами. Дворец замирает в боязливом молчании. Как допустили?.. В смертельной тишине слышно, как топает хрустальный каблучок, как ваза взрывается осколками под взглядом ее светлости. Колдовство?.. Нет, как можно! Чудо, конечно, это чудо!.. Просто светлая вояжна сильно не в духе. Свита трясется от ужаса, толстый обер-церемониймейстер вытирает пот со лба. Ее светлость подцепляет край платья и начинает спускаться. В гробовой тишине, только птичье пение из парка смеет нарушать ее покой.

Возле кареты светлая вояжна останавливается и оборачивается к свите. Алый от бешенства взгляд блуждает от одной придворной дамы к другой, и каждая боязливо втягивает голову в плечи. Никто не хочет садиться в экипаж, хотя до сего момента они были готовы передраться и выдрать волосы сопернице за место подле будущей императрицы. Но не сейчас. Впрочем, если рука в белой перчатке укажет на них, отказать они не посмеют. Ни одна из них. Но вот ее светлость оборачивается к неосторожно пошевелившемуся гвардейцу на месте извозчика. Он не понимает. Он не видел светлую вояжну в гневе. Он смеет улыбаться ей, топорща маленькие усики, и даже — о, ужас! — подмигивает ей. Обер-церемониймейстер делает ему страшные знаки за спиной у ее светлости. Извозчик бледнеет и превращается в каменное изваяние. Светлая вояжна поднимает руку в перчатке и указывает на дверь кареты. Бедняга обер-церемониймейстер бросается и открывает дверцу перед ее светлостью, умирая от страха, что его голова может разлететься осколками, как та злосчастная ваза.

Но когда дверца захлопывается, шторки опускаются, и карета трогается в путь, все вздыхают с облегчением и торопятся занять свои места в свадебной процессии. Я тоже позволяю себе перевести дух и устремляю взгляд вдаль, ожидая, когда же появится карета ее светлости. Я терпеливо жду, когда эта дрянь наконец издохнет…

Людское море заволновалось и зашумело. Свадебная процессия выехала из парковой аллеи и устремилась к въездным воротам. Я словно воспарил над площадью. Все кареты были запряжены шестерками лошадей. Впереди ехали кареты матери-императрицы и ее свиты, следом кареты обер-церемониймейстера и его распорядителей, потом Часовой корпус, за ним карета ее светлости, так ярко сияющая на солнце, что глазам было больно смотреть, за ней следовала свита из придворных дам и конной имперской гвардии. Я затаил дыхание. Когда золотая карета невесты, украшенная сверху безобразной нашлепкой из императорской короны, въезжала в ворота, корона зацепилась за гирлянду белых хризантем, дернулась, упала на мостовую и разбилась на куски. Сверху в воздухе лениво кружились цветочные лепестки. Красиво. Кто-то рядом со мной охнул, отец Георг нахмурился, остальные зашептались: «Дурная примета… дурная!»

Я ждал, мертвый от нервного напряжения. Карета остановилась, повинуясь повелительному жесту руки в белой перчатке. Шторка отодвинулась, являя застывший лик светлой вояжны. Тут же карету окружил караул конных гвардейцев. Они спешились и принялись торопливо убирать осколки. Шторка задвинулась. Минутная задержка, не более. Ничто не может остановить Шестую на пути к трону. Карета вновь тронулась с места и покатилась вперед. Я ждал, но ничего не происходило. Господи Единый, пожалуйста, ну пожалуйста!.. Секунды тянулись вечностью.

Взрыв прозвучал приглушенным хлопком, почти беззвучным. Карета лопнула, словно перезревший плод, ошметки полетели во все стороны. Окровавленного извозчика отбросило взрывной волной, а над дырявой крышей взметнулось пламя. Страшная мертвая тишина сковала людей на площади. Никто не закричал, не двинулся с места, не поверил глазам. Невозможно! Карета с Шестой пылала в полном безмолвии!.. Время остановилось. Я закрыл глаза и прошептал, склонив голову:

— Да будет так… во славу Единого.

ГЛАВА 12. Хризокола

«Сим письмом официально уведомляю вашу светлость, что вы мертвы…»

Я плавала в густом тумане, сквозь пелену которого не пробивались внешние звуки, свет и мои собственные мысли. Их не было. Наверное, это зовется смертью. Полное ничто в нигде и никогда. Вечность или короткий миг? Я не знала. Но уже факт того, что я могу что-то знать, а что-то может находиться вне моего сознания, свидетельствовал о том, что я… Что я? Кто я? Где и когда? Эти вопросы приходили и раздражали, как раздражает яркий свет сквозь сомкнутые веки. И шум. Да, где-то ревела река. Знания о существующем некогда мире просачивались тонкой струйкой в мой разум, подмывая его крепостные стены, а потом… Воспоминания нахлынули и затопили меня, сметая все на своем пути. Я открыла глаза и закашлялась, потом свесилась с кровати, и меня вырвало голодной желчью. Солнечный свет бил в лицо и ослеплял. Который час? У меня свадьба!

Я попыталась встать и обнаружила, что свадебного платья на мне больше нет. Какого демона вообще происходит? Где все? Простое темное одеяние… монашки. Мутным взглядом я обвела комнату, щурясь от яркого солнца. И обомлела. Это были не мои покои! Скромная комната без лишней роскоши: кровать, на которой я пришла в себя, широкий камин, комод и диванчик в углу. И огромные окна во всю стену, сквозь которые доносился рев низвергающейся воды. Я схватилась за голову и застонала, пытаясь вспомнить, что произошло. Я сплю? Брежу? Но я же помню… Мой свадебный наряд так много весил… Мне казалось, что я до сих пор чувствую тяжесть парчи и расшитого каменьями подола… Но я не успела надеть головной убор и завернуться в фату… Кто-то пришел. Мысли ворочались, словно тяжелые обломки скалы, неспешно движимые селевым потоком моего усилия вперед. Еще немного, и они понесутся. Стоит немного поднажать и вспомнить… Если бы только я могла увидеть себя в зеркале… Почему нет зеркала?!? Пошатываясь, я встала. Пол качался. Во рту был отвратительный привкус.

— Эй! — крикнула я. — Здесь есть кто-нибудь?

Комната была без дверей. Меня охватил страх. А вдруг я умерла?.. И это все?.. Но чем тогда это может быть, даже если я умерла? Я ведь вижу, слышу, ощущаю, думаю, в конце концов! Окно! Надо подойти и выглянуть в окно! Позвать кого-нибудь! Найти точку отсчета. Я шагнула к стеклянной стене и толкнула оконную раму. Огромное синее небо, опрокинутое на землю. В лицо полетели водяные брызги, оглушая ревом водопада. Я стояла на краю земли. Узкий балкончик висел над бездонной пропастью, вдаль уходила бесконечная горная гряда, над которой в синем атласа неба кто-то пришпилил солнце, а над головой плакала и ревела голубая река. Пораженная, я стояла и не могла собрать мысли воедино. Как я здесь оказалась? Надо вспомнить. Надо собраться.

— Эй! Ау!

Комариный писк. Бесполезно. В таком шуме я не слышала и саму себя… Но тут заметила, что балкончик опоясывает стену и ведет… Куда он ведет? Вцепившись в перила, я двинулась сквозь водяные брызги, выверяя каждый шаг. Порывы ветра были такими сильными, что грозили оторвать меня от земли и унести прочь. А вдруг там, за поворотом, бездна? Но нет. Вынырнув из тумана, я обнаружила еще одну балконную дверь. Толкнула ее. Вошла. Это была библиотека. Или кабинет? В три или четыре раза большее пространство, чем спальня, сплошь уставленное книжными шкафами. Камин, пара удобных кресел, как будто ждавших собеседников, которые придут и уютно устроятся в их объятиях с бокалом вина. Вина?.. «Выпейте вина, ваша светлость» Горечь во рту… Рядом стоял раскрытый сундук… странно знакомый. И тут я вспомнила. Они! Оба! Мерзавцы! Лу и этот ущербный недоносок, мнящий себя святошей! Он держал, а она поила меня… Разыграли спектакль, а потом напали!.. Силы оставили меня, я осела на пол библиотеки, глядя в пустоту.

Как же так? Как это могло произойти? Я была в шаге от… От всего! У моих ног лежал весь мир, Орден Пяти покорно склонил голову перед моей волей, а моя власть простиралась до лика Единого, готовая стереть его и нарисовать собственное лицо… Где же зеркало? Меня лишили всего, даже этого… Мир окрасился в багровые оттенки бешенства, пульсируя одной-единственной мыслью — убить! Реальность разлетелась кровавыми брызгами. Я заметалась по комнате, круша все, что попадалось под руку; сбрасывая и топча книги; выдергивая страницы; воя, словно раненный зверь; зубами разрывая то, что не поддавалась; сбивая кулаки в кровь о равнодушные стены моей темницы, чтобы в конце концов, обессилев, не свалиться на пол. Из последних сил я поднесла руки к лицу и ощупала его. А вдруг мерзавец изуродовал не только реальность, но и мое лицо? Ревнивый ублюдок, что лишь распаляется желанием, но не может удовлетворить свою похоть! Собака на сене!

Пальцы застыли на щеках. Я заметила конверт, воткнутый в крышку сундука, словно насмешливая записочка от тайного влюбленного. На карачках доползла до сундука и дрожащей рукой взяла конверт. Достала письмо.

«Сим письмом официально уведомляю вашу светлость, что вы мертвы. Проклятая Шестая, светлая вояжна Хризокола от земель Гуннхальда, Сверига, Дейсона и Ланстикуна, умерла 16 июня 949 года от Великого Акта. Ее свадебный экипаж взорвался через несколько минут после того, как въехал на площадь перед Штефским собором. Кара Единого настигла еретичку и колдунью, божий суд состоялся. Посему разъясняю Его приговор.

Отныне нет у тебя будущего, нет имени, нет свободы. Есть только бесконечное настоящее, в котором ты будешь искупать свои грехи. Я оставляю тебя наедине с твоей собственной памятью. К твоим услугам восточное и южное крыло Соляного замка. Ты не будешь знать нужды и голода, и даже те книги, что ты презрительно отвергла, когда была живой, я оставляю тебе, ибо знаю, что не телесный голод, а жажда иного рода будет терзать тебя. Верю, что ты найдешь успокоение в молитве и искреннем раскаянии. Верю и знаю, что больше ты никому не сможешь причинить вреда. Верю и надеюсь, что однажды мы встретимся, и ты вспомнишь. Верю и люблю, а потому нарекаю тебя новым именем — Любовь»

Я разорвала письмо на мелкие клочки, медленно и тщательно, не видя ничего из-за слез.

Но мертвым плакать не положено. Надо успокоиться. Поднять перевернутое кресло. Смахнуть с него осколки. Сесть. Обдумать. Оценить все преимущества нового положения… Вот тут и скрывался подвох. Я так часто умирала и воскресала в новом обличье, что хоть тыквой меня назови, не поморщусь. Но это был мой выбор, пусть и продиктованный внешними обстоятельствами, а сейчас все решили за меня. Сейчас, когда у меня осталось так мало времени! Хрупкое самообладание треснуло, и я взорвалась очередной вспышкой отчаянного бешенства. Взорвать?!? Меня? Чтоб он сдох! Фанатик клятый! Шакал трусливый!

Умерла. Умерла. Меня нет. Ничего нет. Умерла. Умерла. Все умрут. Никого не станет. Умрут. Умрут. И Антон тоже умрет… Эта мысль сломала последнюю линию обороны рассудка.

Я обнаружила себя стоящей на балконе. Бездна манила. Один шаг — и все. Пусть утрется. Я умру. Уже умерла. Так какая разница? А вдруг обрету крылья и улечу? Туда. Я широко расправила руки и шагнула вперед.

В лицо ударил ветер и швырнул меня назад. Что за демон! Я хочу умереть! Им всем назло! Упрямо стиснув зубы, я схватилась за перила и попыталась встать. Но ветер словно обезумел. Он выл и плевался брызгами в лицо, заталкивая меня обратно. Монашеское одеяние намокло и тянуло к земле. Отпущенное мне время стремительно утекало сквозь пальцы, истончаясь и делаясь невесомым. Я сидела, привалившись к стене, задыхаясь от ветра и собственных слез, которые он бросал мне в лицо. Ладно. Ладно. Я обрушу на этот клятый мир всех демонов! Разрушу до основания этот клятый замок, сожру с потрохами его владельца, изотру эти горы, иссушу эту реку, а ветер!.. Что делать с ветром, я так и не придумала. Наревевшись, уползла обратно в свою конуру и заснула.

Демонов не было. Я тщетно пыталась воззвать к ним, разозлиться, отпустить ту тьму, что скрывалась в моей душе, но вокруг меня как будто образовалась безжизненная пустыня. В ней тонул мой глас вопиющего, и неожиданно пришло озарение, почему так. В замке не было людей, чтобы услышать. Рядом со мной никого не было, а демоны… Их сила зиждется на человеческих пороках. А что за пороки могут быть, если ты одна? Грешить можно только в глазах других. И в глазах Единого, которого нет. Вот в чем был подлый замысел этого фанатика! Но если в замке никого нет, то я умру от голода? А с другой стороны, зачем Тиффано так изгаляться, чтобы умертвить меня? Наверняка, где-то есть припасы. Он же писал, что в моем распоряжение два крыла замка. Надо все обследовать и поискать еду. Желудок сводило от голодной рези. Благо, хоть смерть от обезвоживания мне не грозила.

Балкончик опоясывал всю стену замка. Пространство моей темницы поражало размерами, хотя роскошью обстановки не отличалось, скорее, монастырской строгостью во всем, что не касалось книг. Тех было столько, что к концу обхода я испытывала жгучее желание собрать их всех в библиотеке, свалить в кучу и поджечь. Припасы обнаружились в кладовой: несколько кругляков сыра, орехи, сухари, вяленое мясо, бочки с квашеной капустой, мочеными яблоками и солеными огурцами, мед, свежие ягоды. И еще одна записка, в которой деловым тоном сообщалось, что горячее будут подавать раз в день, на ужин. Это уже было интересно. Раз будут подавать, следовательно, в замке есть люди. А это значит, что их можно разговорить, разузнать, обхитрить, сбежать… Не все так плохо. Я жадно рвала зубами мясо, закусывала хрустящими огурцами, запивала все сладкой медовой водой, не чувствуя вкуса, и строила планы. Появилась надежда. Я успею. Должна успеть.

Спальня, библиотека, кладовая, просторная пустая зала с террасой, оплетенной молодым виноградом, крошечная купальня с ледяной горной водой — вот и все мои владения. Ни одно помещение не имело двери, соединяясь между собой лишь балконом, зато все отличались очень высокими потолками. У меня сложилось впечатление, что комнаты вырубили прямо в горной породе, а сам замок нависал над ними где-то наверху, откуда вероятно и будут спускать мне еду. Балкончик закруглялся в узкую винтовую лестницу, ведущую вверх по почти отвесной замковой стене. Там должен быть выход к замку. Я задрала голову, немного поколебалась и взялась за перила. Ветер сдувал меня, словно букашку, но в импровизированном заплечном мешке было заложено несколько томов какого-то замшелого философа древности, из тех, что потяжелее. После пятиминутного восхождения я оказалась на восточной террасе Белого сада. Здесь, словно в насмешку надо мной, расцветали соляные розы пламенеющего оттенка крови. Почему сад Белый? И откуда мне это известно? Я была тут… Была. Притворялась Луиджией. Клятая девчонка! Предательница! Я ее из грязи да в князи, а она!.. Так мне отплатила! Цветочек! Я вам покажу цветочки! С землей сравняю, по ветру развею! Я крушила и громила соляную красоту с мстительным упоением, пока не выдохлась.

Закатное солнце окропило горы багрянцем. Ветер стих, стихла и моя злость. Надо успокоиться и попытаться вспомнить, где выход. Ведь Луиджией я здесь была и ушла на своих двоих, а не улетела через ущелье. Выход должен быть, не замуровали же. Разрушенные мною розы лежали неопрятными кучками на земле, по ним бежала легкая рябь. Я сидела на земле в каком-то усталом отупении и смотрела, как соль шевелится… взбухает… поднимается в воздух… закручивается ветром… свивается в пыльные смерчи. Но ветра же нет… Что за демон? Ужас охватил меня. Соляные кристалы слипались между собой и росли на глазах, кружась в неистовой пляске. Золотистые крылья, длинные и полупрозрачные, вытянутое тельце, лапки, голова с выпученными глазами. Стрекозы. Рой маленьких соляных насекомых безмолвно собирался у меня над головой.

Я бежала, а ветер бил в лицо. Упала и поползла. Рой приближался.

— Нет!!! — заорала я и захлебнулась солью, забившейся в рот, нос и глаза.

Меня окружили и засолили, словно гигантскую рыбу, иссушили до основания и вывесили на ветру. Я каталась и рвала на себе одежду, чувствуя, как крупинки живой соли забираются под кожу, шевелятся и отбирают последние капли крови. В глазах побелело, ветер взвыл и швырнул меня об стену, словно высушенную таранку. Сознание померкло.

Ночное небо раскинулось над головой, сияя звездами. Воздух был таким горьким, что я закашлялась и резко села. Ощупала себя. Помотала головой. Белый сад лежал безмолвным и действительно белым под бледным светом луны. Никаких стрекоз. Что это было? Привиделось или же?.. Все тело чесалось и зудело, исцарапанное, отчаянно хотелось пить. С трудом встав на ноги, я поплелась к лестнице, словно побитая собака, гонимая страхом. Надо искупаться.

Сбросив просоленные одежды, я вошла в ледяную воду и принялась драить себя свернутым одеянием, как мочалкой. Мое отражение в воде никак не ловилось. Вода была неспокойной, возмущаемая струями из желобов в мраморе и неверным светом луны, а потому мое лицо плыло и искажалось, приводя меня в глухое отчаяние. Но что-то еще не давало покоя. Какая-то странность в собственном нагом теле. Тиффано что-то сделал со мной, вот только что он мог, бессильный извращенец?

Рука замерла на груди. Ничего. Храмовой татуировки не было. От неожиданности я потеряла равновесие на скользком мраморе и с головой ушла под воду. Ледяная горечь обожгла легкие. Какого демона! В памяти всплыли слова Тиффано, насмешливые, с оттенком презрительного превосходства. «Если будете хорошо себя вести, обещаю, освобожу вас… от поводка» Ах ты ж кобелина недобитый! Ну погоди, я до тебя доберусь…

Мокрое одеяние липло к ногам, стесняя движение. Холодно, господи, как же холодно!.. Цепенея на ледяном ветру, я добралась до своей конуры, плотно закрыла окна и бросилась к комоду, чтобы найти что-нибудь сухое и переодеться. И тут заметила, что в пасти камина стоит ящик на цепях, обитый жестью, а в нем… Горячий ужин, вернее, уже почти остывший. Очень кстати. Сбросив мокрую тряпку и закутавшись в одеяло, я с жадностью выпила теплый бульон и съела все, что к нему прилагалось, читая обнаруженную в ящике еще одну записочку. «Ночи в замке холодные. В комоде есть шерстяные одеяла в достаточном количестве. Я не хочу, чтобы ты простудилась. Береги себя» Какой заботливый, а? Я хотела проследить, как исчезнет ящик с грязной посудой, но сон сморил меня раньше, чем что-то произошло.

С утра пораньше я исследовала камин, нашла пазы для цепей, но дымоход был таким узким, что лезть туда не рискнула. Еще застряну — вот будет цирк…

— Люба, Любочка, Любаша… — мрачно напевала я про себя, ощупывая и простукивая стены сначала в спальне, потом в библиотеке. — Люба-Любонька, Любонька-голубонька… Голубонька крылышки отрастит и улетит… Фьють…

Насвистывая, я дергала за все полки, выбрасывала книги, поднимала ковры и сдвигала кресла в надежде найти скрытый рычаг, который открывал бы тайный ход. Интересно, как Тиффано собирается со мной встречаться? Не по ветру же он ко мне прилетит на крыльях ночи… Значит, ход должен быть. Я обдумывала сразу несколько вариантов побега: от самых безумных, например, соорудить воздушного летуна по чертежам Мартена и перелететь через ущелье, до простых — подкупить моих тюремщиков или соорудить взрывчатку, чтобы обрушить потолок и выбраться наружу, словно крыса, прогрызая себе путь. Но разум постоянно возвращался к другому вопросу — зачем? Зачем Тиффано понадобилось устраивать весь этот спектакль? Чего он добивается? Если им двигала похоть, то какого демона так изгаляться и рисковать? Неужели он думал, что мое похищение сойдет ему с рук? Даже если предположить, что он смог убедить всех в моей смерти, то… Кстати, а кого же он тогда взорвал в карете вместо меня? Ведь чье-то тело там должны были обнаружить? В моем свадебном наряде, с рубиновой тиарой на голове? И тут я застыла, вспомнив. Хрустальные туфельки!.. Мерзавка их примеряла! Я застукала Лу, когда она красовалась в моих туфельках и примеряла фату перед зеркалом!.. Ах ты ж дрянь малолетняя!.. Так вот кто сыграл мою роль!.. А я еще удивлялась, чего это она поправилась! Глазки в пол, невнятное мямленье, тихие вздохи по императору. Стоп. Тогда получается, Тиффано пожертвовал девчонкой? Хм… Мерзавец еще тот. Впрочем, ясно одно. Никто меня искать не будет. Рассчитывать надо на себя. И это опять возвращало меня к вопросу — зачем? Ну зачем такие сложности? Даже если предположить, что Тиффано оговорил себя, признавшись в мужском бессилии, и выкрал меня, чтобы позабавиться, то где тогда его носит? Чего он выжидает? Да и отыметь меня он мог гораздо раньше, было бы желание…. Не захотел делиться с императором? Ревнивый ублюдок. Ну почему я не покончила с ним, когда была возможность?..

В библиотеке царил полный разгром. В комоде, кроме шерстяных одеял, обнаружилась еще дюжина абсолютно одинаковых черных одеяний. Разнообразием в одежде Тиффано меня не баловал. Мог бы хоть расщедриться на тонкое белье, раз уж решил превратить меня в свою наложницу. Я гнала от себя идиотскую мысль, что этот фанатик и в самом деле вздумал сделать из меня раскаявшуюся монашку. Да ну нет, прибежит, как миленький, потащит в кровать, тут-то я его и сделаю… Если раньше не успею улизнуть.

Но к концу дня, окончательно выдохшись, я была вынуждена признать, что ничего не нашла. Мною были осмотрены все помещения и перевернута каждая мелочь, но тайного хода не было. Я сидела на террасе под лучами умирающего солнца, жадно ловя его последнее тепло, и косила взглядом на лестницу, ведущую к Белому саду. Нет, туда я больше не сунусь. Надо идти караулить ящик с ужином, крикнуть в дымоход тем, кто его спускает, завязать с ними разговор, разузнать, что и как.

Я не услышала звона цепей, так хорошо они были смазаны. Как только ящик показался, я сразу же рванула к камину и заорала в дымоход:

— Пожар!!! Библиотека горит! Помогите!

Я кричала и вслушивалась в глухой гул реки где-то в недрах гранитной породы, из которой были высечены стены моей темницы. Ничего.

— Дым! Я задыхаюсь! Помогите же!

Я очень натурально закашлялась, сорвав голос, но ответа не было. Ну в самом деле, моим тюремщикам должно быть прекрасно известно, что за окном у меня шумит самое лучшее средство ото всех пожаров, а комнаты изолированы друг от друга и от огня. Тогда я взмолилась в дымоход:

— Ну поговорите со мной! Просто поговорите! Я схожу с ума от страха! В саду завелись стрекозы! Они покусали меня, засолили! Мне плохо, я умираю! Слышите!!!

Ответа я так и не дождалась. Зато в ящике меня ожидал сюрприз. Нет, не еще одна записка, а газета. Обжираясь и давясь ненавистной кашей, я жадно вчитывалась в каждую строчку при свете луны.

«Святая мученица» Широкий броский заголовок на всю полосу. «На площади надрывался пожарный колокол. Свадебная карета светлой вояжны Ланстикун, заступницы и спасительницы Виндена, взорвалась и сгорела на глазах у тысяч горожан. Прибывшие на место пожарные конные обозы не сразу смогли пробиться к месту трагедии и потушить карету. Невеста императора сгорела заживо? Или же погибла, разорванная подлым взрывом? Или ее душа воспарила над площадью лепестками белых хризантем? Страшная мученическая смерть… Святая Хризокола умерла за наши грехи. Останки чудотворницы были перенесены в Хризоспасский собор, и все винденцы, от мала до велика, выстроились в бесконечную очередь, чтобы оплакать свою заступницу…» На этом месте я даже прослезилась. Если бы не было у меня незаконченных дел вроде той безделицы, как спасти мир и переименовать Орден Пяти, я бы пожалуй осталась довольна такой кончиной. Красиво.

Что ж, раз говорить со мной не хотели, значит, придется писать записочки. Из библиотеки я предусмотрительно прихватила карандаш и чистую бумагу и нацарапала короткое послание-требование: «Мне нужно срочно увидеть Тиффано! А до тех пор объявляю голодовку!» Сложила записку в ящик и легла спать. В животе бурчало от голода. Я прикрыла глаза, стараясь отрешиться от воя ветра за окном и слабого тиканья, отсчитывающего мои последние дни. Я успею. Или нет?

Ну разумеется, голодать я не собиралась. В моем распоряжении была вся кладовая. Я просто откажусь от ужинов, как бы не хотелось жрать. А еще надо набраться смелости и вернуться в Белый сад.

На ярком утреннем свету сад казался сине-зеленым, а розы вновь выросли и заострились множеством граней-лепестков, хотя за одну ночь такое и было невозможно. Я осторожно обошла их, стараясь не прикасаться и даже не дышать в их сторону. В дальнем углу террасы виднелось здание с новенькой стеклянной крышей. Оранжерея. Внутри имелись аккуратно расчерченные грядки с овощами, ягодными кустами и хиленькими деревцами. Лопата, грабли и прочие садовые инструменты были сложены в углу. И там же меня ждала очередная записочка. «На тот случай, если тебя начнет мучить скука или терзать приступ безумия, напоминаю, что самое лучшее лекарство — физический труд. Вскапывание грядок отгоняет демонов души человеческой не хуже молитвы»

Злость вспыхнула, но тут же погасла. Громить оранжерею я не рискнула, слишком хорошо помнила, что произошло в Белом саду. Сорвала пару ягод перезревшей клубники, настороженно обнюхала, но голод оказался сильнее доводов разума, поэтому съела. Сладкая и сочная. Огляделась и поняла, что показалось мне знакомым. Мудреная механическая система из трубок и шлангов для увлажнения земли была точь-в-точь как та, что я видела в оранжерее Рыбальски… Хотя что здесь удивительного, если вспомнить, что замок ранее принадлежал его семье. Я пошла по следу трубы и уперлась в решетку, перегораживающую оранжерею на две части. Там виднелся выход — плотная массивная дверь с амбарным замком, ведущая на волю. Свобода была так близко! Я попыталась протиснуться сквозь прутья, но тщетно. И дело было даже не в округлившихся на имперских харчах боках, а в голове. Та не пролазила. Прутья имели такой узкий зазор, что между ними с трудом проходила моя ладонь. Я подналегла плечом, пробуя поднять решетку, но и эта попытка провалилась. Оглядела, изучила каждую пядь прутьев, чтобы разобраться, как решетка приводится в движение, но ничего не нашла. Но найду, обязательно найду. Окрыленная находкой, я пошла делать себе крылья.

На ужин меня ждала еще одна газета, в которой была жирно подчеркнута строчка. «Богопротивное злодеяние должно быть расследовано!» — гласил заголовок. «После первого оцепенения, после ужасной растерянности, вызванными убийством Шестой чудотворницы, светлой заступницы, святой женщины, гордой северной красавицы Хризоколы Ланстикун, винденцами овладела страсть к отмщенью. Виновные еретики должны быть найдены и преданы огню! Глава Тайного корпуса Клаус Цукеркандль по секрету сообщил нашему корреспонденту, что подозреваемые задержаны и отправлены в Крафградскую крепость» Последняя фраза и оказалась подчеркнутой. То есть, мерзавца отправили в застенки? А мне что прикажете делать, пока он там на дыбе прохлаждается? Хотя… Вдруг Федосей проявит чудеса пыточного мастерства и выбьет из Тиффано правду? И что тогда? Император направит войска и возьмет замок приступом? Что-то меня все больше и больше терзали сомнения по этому поводу. Политический брак выгоден лишь до определенного предела, а для Его Величества я была навязанной невестой, а после свадьбы стала бы еще и опасной супругой. Фердинанд Второй был далеко не дураком и прекрасно это понимал. Интересно, как изменился политический расклад после моей внезапной смерти? Война будет или как? Я принялась жадно вчитываться в другие городские новости.

Газеты доставлялись с трехдневной задержкой, что было установлено мною путем несложных логических измышлений и подсчетов. Дни потянулись за днями, сводя с ума своей монотонностью. Голодать я не стала, не до гордости мне было. Когда еще этот придурочный Тиффано объявится? Я делала подкоп под решетку в оранжерее, мастерила крылья, испытывала их, прыгая с террасы со страховочной веревкой вниз на балкончик, разбивала в кровь колени и руки, вновь бралась за испытания, отчаянно пытаясь выудить из своей памяти все те глупости, что болтал Мартен про свои летающие поделки. Воздух якобы имеет некую плотность, что-то наподобие воды, и в нем не летают, а плавают. Но плавать я так и не научилась. Запасы в кладовой стремительно таяли, приводя меня в ужас. Я умяла подчистую все, что созрело в оранжерее, и даже взялась за лопату и тяпки. Чувствовала, что скоро, как та оголодавшая корова на привязи, начну объедать кору с деревьев. Я писала записки, нет, целые послания своим тюремщикам, где угрожала, умоляла, сулила несметные богатства, но все они оставались без ответа, лишь изредка для меня в газете подчеркивали ту или иную фразу. А меж тем, тон газетных статей менялся изо дня в день.

«Император объявил траур по своей невесте. Вместе с ним скорбит вся империя»

«Глава Тайного корпуса заявил, что магистр Рихард и раньше был неблагонадежен. После побега из Крафградской крепости он стал главным подозреваемым в организации убийства светлой вояжны»

«Долгожданное перемирие с Кераимским княжеством заключено! Винден объявлен независимым городом — ни нашим, ни вашим…»

«Орден Пяти назначил отца Валуа дознавателем по делу политического убийства светлой вояжны. Прошение жителей о канонизации лика чудотворницы Хризоколы было отклонено»

«Великий князь прибыл с дипломатическим визитом в Винден. Статус города будет подобен статусу портового Льема»

«Шокирующие подробности из прошлого светлой вояжны! Кто убил сиятельную княжну Юлию?»

«Еретик-отступник или герой-мститель? Воевода Даугав обвинил профессора Тиффано и главного конфетмейстера Лешуа в сговоре»

«Исповедь свидетеля бойни на свадьбе северного вояга. Сиятельная княжна Юлия стала безвинной жертвой завистницы, позарившейся на земли своего дяди Густава»

«Советник Сипицкий отверг обвинения в адрес великого князя и высказал предположение, что это бандитские разборки. Наемница Цветочек и светлая вояжна — одно лицо!»

«Винденское отделение ордена когниматов объявило о банкротстве. Особу поручителя по займам не разглашают, однако доверенный источник сообщил нам, что скандально известный профессор Тиффано приобрел некоторую недвижимость ордена»

«Влиятельные винденцы обратились с прошением к магистрату города убрать останки преступницы из Штефского собора и развеять их над Дымнаем, как и должно поступить с прахом колдуньи»

Коротенькая заметка «Дело по подрыву Хризоколы Ланстикун передано городской управе» И рядом, словно в насмешку, большая зазывная надпись «Лечебница профессора Тиффано для людей с излишне тонкой душевной организацией открылась и ждет первых пациентов. В наличии чудесный горный воздух, тихий уют древнего замка и оздоровляющие беседы вдали от мирской суеты»

Я скрипнула зубами и разорвала газету на тысячу мелких огрызков. С момента моей несостоявшейся свадьбы прошло две недели, а мне ни на шаг не удалось приблизиться к свободе. Крылья неизменно намокали в брызгах водопада и теряли летучесть, подкоп миновал широкую земляную насыпь и уперся в гранитное основание. Но не это сейчас меня волновало, а весть о том, что орден когниматов разорился. Что будет с Антоном? Когниматы не из тех, кто просто утрутся и забудут о долгах, а тем более, о проклятых сокровищах. А брату известно, где они…

Я стала подозревать, что в еду мне подмешивают спиртное или снотворное, и в тот вечер решила проверить догадку, хотя от голода готова была землю жрать. Обычно стоило мне закончить ужин, как я едва успевала доползти до кровати и рухнуть в нее, мгновенно засыпая. Так что сейчас я лежала тихо и даже прихрапывала для вида, а сна не было ни в одном глазу, несмотря на жуткую усталость и ноющую спину. Но ничего не происходило. Тогда, крадучись, я встала и пошла на обход своих владений. Никого. Однако, завернув за угол, я не поверила своим глазам. Лестница, ведущая на террасу Белого сада, была убрана! Вот оно что! Хм… А что, если видение соляных стрекоз было делом рук ублюдочного святоши? Вдруг в еду вообще все время что-то подмешивали? А сам Тиффано все это время был в замке? И эти газетные листки всего лишь липа, напечатанная на его собственной типографии? Решено, завтра переночую в оранжерее, чтобы проследить, куда убирается лестница, и не открывается ли в это время дверь с решеткой. Ведь лопатой можно не только грядки вскапывать и демонов отгонять, но и кое-кого огреть…

Спала я плохо и проснулась еще на рассвете от странного ощущения, что в комнате кто-то есть. Приоткрыла глаза и обомлела. У моей кровати стоял Тиффано. Темная длинноволосая фигура в мантии стояла и смотрела на меня, зная, что я не сплю. Но он ли это? Разве могли у него волосы так быстро отрасти? Красивый, зараза… Или я совсем сбилась со счета времени? О нет, что угодно, но только не время. Его было так мало, что каждая секунда для меня была на вес золота.

— Кто ты? — спросила я, резко садясь на кровати.

Он приложил палец к губам, призывая молчать, и улыбнулся. В предрассветном сумраке его фигура казалось словно размытой, размазанной тенями по стене. Лже-Тиффано повернулся и пошел к балкону, потом остановился, как будто ожидая, что я последую за ним. А вдруг настоящий Тиффано мертв? И это его мара? Мне сделалось так жутко, как никогда еще ни бывало. В груди заныла пустота, как будто кто-то вынул из меня душу. Собака, тоскующая по ошейнику и доброй руке хозяина. Я вцепилась зубами себе в запястье, чтобы не завыть от страха и тоски, и пошла за призрачной фигурой. Нет, это не мара. Мои мары никогда не оставляли за собой запорошенных солью следов.

Неизвестный завернул за угол. Я уже знала, куда он направляется. В клятый Белый сад. Серая предрассветная мгла клубилась вокруг нас, готовая взорваться с первыми лучами солнца. Я подожду. Я не хочу туда. Не хочу. Но лже-Тиффано не собирался ждать. Он поднялся по вновь появившейся лестнице и скрылся из виду, даже не обернувшись.

— Постой! — крикнула я, но мой голос утонул в тумане.

Я выругалась. Это не мара. Это не Тиффано. Это соль. Что там дурында Лу плела мне про замок? Якобы я явилась к ней и забрала у нее нерожденных малышек. Демон Соляного замка? Что он может забрать у меня? Да ничего… У меня ничего не осталось, даже имени…

— Люба-Любонька… — фальшиво затянула я для храбрости и пошла следом.

Сад клубился серым туманом, а розы в нем шевелились, расправляя свои кристальные лепестки. Демон ждал меня у высоких кованых перил, ограждающих террасу от бездны. Я остановилась и крикнула ему:

— Что тебе надо? Кто ты?

Он поманил меня к себе. Я отрицательно помотала головой. Летать еще не научилась. Тогда он протянул руку и смял один из цветков. Роза рассыпалась солью и… О нет, только не эти клятые стрекозы! Ненавижу их!

— Зато они умеют летать… — раздался жужжащий шепот у меня в голове. — Иди же сюда, Шестая…

— Что тебе от меня надо? — повторила я упрямо.

— Твое безумие… Дай нам… Мы так долго тебя ждали…

— Мы? Кто мы? — уцепилась я за оговорку.

Воздух наполнился угрожающим гудением. Гудел каждый кристал соли, вибрировал и полз к темной фигуре. Полоска света над горной грядой ширилась, и я истово верила, что солнечные лучи разобьют соляное безумие вдребезги, освободив меня от наваждения.

— Мы дадим тебе крылья… и все, что ты захочешь… Иди же сюда…

— Кто вы такие? С места не сдвинусь! Отвечай!

Восход сверкнул алой вспышкой, рассыпая брызги и пронизывая воздух. Соляные кристаллы засияли рубиновыми каплями на солнце, а фигура исчезла без следа. Но в голове у меня звенела их многоголосая мольба:

— Не бросай нас… Накорми Искру… Она так голодна…

ГЛАВА 13. Кысей Тиффано

Отец Валуа молча положил на стол передо мной символ. Я смотрел на священный знак бесконечности, когда-то бывший моим, а теперь отчужденный и бесполезный… Однако именно он и стал решающим доводом, благодаря которому Орден поверил в смерть Шестой. Хотя оно ведь так и было, Шестая умерла. Окончательно и бесповоротно.

— Возвращаю, — в голосе церковника звучала смертельная усталость.

Он сильно постарел за эти дни, разрываясь между расшаркиванием с империей и княжеством, соблюдением интересов Ордена Пяти и… мною. Глава Тайного корпуса хотел немедленно арестовать меня вместе с магистром, но вмешался отец Валуа. Хотя лучше было оказаться в имперских застенках на дыбе, чем в обители Ордена. Из меня вынули душу, перетряхнули и взвесили. Впрочем, я и не старался ничего скрыть. Заявил, что подорвал карету Шестой, ничуть об этом не жалею и раскаиваться не собираюсь. Показал рисунки Милагрос с пятью исходами конца света, а потом и тот шестой, на котором я убиваю Хриз и спасаю мир. И даже когда отец Валуа залез в мою память, приложив ладонь к символу на груди и обжигая меня нечеловеческой болью, он увидел лишь то, во что я искренне и пылко верил. Я убил Шестую. Ее нет. Точка.

Ну а то, что осталось от нее, уже никого не должно волновать. Никому нет дела до скромной послушницы Любови, заточенной в моем замке. Удержание мыслей и сознания в таком разделенном состоянии давалось мне удивительно легко, все-таки не зря я в свое время упражнялся в медитации и концентрации внимания. Единственное, что меня страшило, это встреча с отцом Георгом. Наставник знал меня слишком хорошо, и притворяться перед ним было опасно. Еще тогда, сразу же после взрыва, он посмотрел на меня долгим испытующим взглядом, который я выдержал, не дрогнув, и спросил:

— Ты?

Я кивнул, радуясь тому, что не лгу.

— Зачем?

— Потому что не мог иначе, — и опять я не покривил душой.

— И как тебе? Оно того стоило? Как ты чувствуешь себя, убив человека?

Я пожал плечами и отвел взгляд:

— Я убил не человека, а кровожадную тварь. И ничуть об этом не жалею.

И вот здесь я сфальшивил. Наставник нахмурился, почуяв это, но не успел больше ничего спросить, потому что все завертелось… Память невольно увела меня к тому, как все случилось.

Провоцируя Хриз на постоянные скандалы, я приучил придворных к тому, что у светлой вояжны дурной нрав и тяжелая рука. Крайне способствовали тому и дополнительные слухи, распускаемые Лешуа, а также несколько подстроенных случаев, когда недобро брошенный взгляд вояжны на какой-нибудь предмет обихода вызывал взрыв последнего. Это было несложно. Я просто оборачивал против Хриз ее же оружие, припоминая все, что она говорила или делала. Деньги действительно творят чудеса, купить можно что угодно. И я покупал: сведения, услуги и… труп безымянной нищенки. В день свадьбы вместе с Лу мы скрутили и напоили Хриз вином, после чего я исторг из тела безумицы священный символ. Бесчувственную вояжну уложили в сундук с книгами, где специально имелось потайное отделение с отверстиями для воздуха, в котором ее и повезли… только не под венец, а в мой замок. Ну а Лу блестяще сыграла роль безумной невесты, запугав свиту так, что те боялись ей в чем-либо перечить. Лешуа по моей просьбе свел тесное знакомство с обер-церемониймейстером и спаивал его, чтобы накануне свадьбы зайти с козыря. Он упросил поставить в карету сына своего дражайшего приятеля, которому многим обязан. Так Велька и оказался в кучерах невесты императора, чтобы устроить все наилучшим образом. Магистр же обеспечил Вельке рекомендации.

В карете Лу ехала одна, если не считать трупа. Она переодела его в свадебный наряд, нацепила корону на голову и повесила символ на шею. Во время остановки, когда корона зацепилась и упала, образовалась заминка. Все видели открывшуюся шторку, неподвижную маску на лице невесты, фату и корону… Хотя… Что они там могли видеть? Еще одна слабость Хриз обернулась против нее. Карета и корона так сияли на солнце и слепили глаза, что при всем желании разглядеть что-то под фатой было невозможно. Тем временем Лу незаметно выскользнула под прикрытием моих бойцов, переодетых в имперские мундиры, а уже через несколько минут карета взлетела на воздух и загорелась. От нее остался лишь обгоревший остов, а от тела… обугленные кости, оплавленный рубин в короне и символ… И теперь он, ничуть не помятый, без единого следа царапины или копоти, лежал передо мной на столе, отливая мягким темным светом. Неучтожим. В груди заныло.

— Дознание закончено, — продолжил отец Валуа после некоторого молчания. — Смерть Хризоколы Ланстикун не повлекла тех событий, которые должна была повлечь, будь она и в самом деле Шестой, поэтому степень твоей вины, брат Кысей, смягчена. Однако твое наказание…

— Что? — перебил я его, отрывая затуманенный взгляд от символа. — В смысле? Я убил Шестую.

— Нет, — качнул головой отец Валуа. — Ты убил еретичку и колдунью, по сути, привел в исполнение тот приговор, который и так уже был вынесен ей семь лет назад. Однако ты ослушался прямого приказа, а это…

— Да погодите! — отмахнулся я. — Вы же видели рисунки!

— Еще раз повторяю, — раздраженно отчеканил церковник. — Хризокола Ланстикун не признана Шестой, поскольку даже по прошествии двух недель с момента ее смерти не случилось никаких стихийный бедствий, мора, массовых помешательств, и даже войну, и ту удалось предотвратить… Кстати, надо отдать тебе должное, заранее подготовить мирное соглашение и подсунуть через своего дружка, офицера Матия…

— Вы не понимаете! Ценой мира была как раз смерть Шестой! Без этого и мирного договора никогда бы не было! — горячился я.

— Что тем более доказывает, что никакая она не Шестая, — вздохнул отец Валуа. — А раз Хризокола не Шестая, значит, Шестым является ее брат.

— Что? — оторопел я. — Что за глупость? Нет у нее братьев! А тот мальчишка ей не родной!

— Мы тоже так решили, но по здравому размышлению вывод напрашивается сам собой. С чего бы безумной еретичке повсюду таскать за собой пришлого мальчишку? Очевидно, пускающий слюни Рагнар Ланстикун оказался не таким недееспособным, как нам представлялось, обрюхатил какую-нибудь служанку, но открыто признать мальчишку семья не захотела. Да что там спорить, если они похожи друг на друга, как две капли воды. Фамильное сходство на лицо. Поэтому сейчас все силы Ордена будут брошены на поиски Антона Ланстикуна.

У меня пропал дар речи. Такого оборота я не ожидал.

— По-по-погодите, — заикаясь, выговорил я через силу. — Но я… Я общался с Антоном. Он вполне нормален! У него нет никаких признаков безумия…

— Будут. Они еще не проявились.

Я лихорадочно соображал. Хриз… Как бы я ни хотел вытравить из нее прошлое, за брата она мне глотку перегрызет. В памяти невольно всплыла та сцена, когда Антона взяли заложником, и каким мертвым и страшным сделалось лицо безумицы… Господи, а ведь в руках этого малолетнего бандита еще и княжна в заложницах… Нет, до Антона первым должен добраться я, а не Орден. А может мальчишка и в самом деле ей родной? Очевидно, сомнение отразилось у меня на лице, потому что отец Валуа удовлетворенно кивнул:

— Теперь понимаешь? Его надо найти как можно скорее…

— Я помогу, — быстро сказал я.

— Ну уж нет, — усмехнулся отец Валуа. — Чтоб ты опять решил взять правосудие в свои руки? Нет, во второй раз этот номер не пройдет. И ты не дослушал, брат Кысей, какое покаяние тебе предписано за твое ослушание…

Затворничество в замке, которое определил Орден Пяти в качестве наказания, меня в общем-то устраивало, тем более, что открыть лечебницу для душевнобольных, как я и планировал, мне тоже не возбранялось. Но то было раньше… А теперь, выпущенный из обители Ордена, я стоял посреди улицы в полной растерянности и гадал, как мне найти Антона раньше церковников, куда идти, куда бежать, как успеть. Разорваться, что ли? Разумеется, сама Хриз… нет, Любовь, знала, где искать мальчишку, но она мне не поверит и не скажет. Да и вернись я в замок, выбраться из него будет крайне сложно. Все эти две недели меня снедала жуткая тревога. Как все прошло? Не сбежала ли моя пациентка? Не натворила ли бед? А если она простудилась/поранилась/отравилась/взбесилась и уснула вечным сном? Мне то казалось, что я все продумал, то охватывал страх, что забыл нечто очень важное. Я глубоко вдохнул теплый летний воздух и решительно зашагал вниз по улице. Ниточкой, ведущей к мальчишке, была Милагрос. Нельзя было допустить, чтобы Орден добрался до нее раньше меня. А потом в ход пойдут деньги. В разговоре со мной отец Валуа злорадно обмолвился, что винденское отделение когниматов разорилось, а ведь казначей собирался снаряжать экспедицию за проклятым золотом… Пожалуй, раз я смог позволить себе купить типографию, то и за покупкой винденских когниматов дело не станет. Отец Васуарий тоже может что-то знать.

Лешуа спасло от тюрьмы только заступничество императрицы Веры-Магдалены, которая настолько пристрастилась к его сладким десертам, что жить не могла без чашечки горячего шоколада с перцем и мятой на завтрак. Я передал записку с просьбой о встрече через знакомого поваренка, и Лешуа не заставил себя долго ждать.

В парке Прастервице было малолюдно. Солнце стояло в самом зените, обливая землю палящим зноем, и жители попрятались в тени, словно тараканы. Лешуа был сильно напуган.

— Зачем вы меня позвали? Мало того, что втравили меня в убийство!.. В государственный заговор!

— Можно подумать, вы не понимали, к чему все идет, — парировал я.

— Нет! Ну разумеется, нет! Мне и в голову не могло придти, что вы подорвете эту дрянь, вы же были в нее влюблены!.. Я думал, вы похитите ее и увезете…

Разговор принимал опасный оборот.

— Хватит, — оборвал я повара. — Я сказал вам тогда, что навсегда избавлю вас от светлой вояжны, и избавил, а сделать это можно было единственным способом. Про ваше участие я никому не сказал, так что успокойтесь. И не скажу, если поможете мне…

Он запнулся о несуществующую кочку и остановился, уставясь на меня.

— Что? Это вы сейчас меня надумали шантажировать?

— О боже. Ну хватит уже. Мне нет до вас дела. Но есть дело до Милагрос.

— Даже не вздумайте трогать ее! Она и так сама не своя после гибели этой… Плачет о своей ненаглядной госпоже, корит себя, что не была с ней в ее свите, что не уберегла!.. А я в глаза ей не могу смотреть, зная, что приложил руку…

— Господин Лешуа, да успокойтесь уже. И выслушайте меня спокойно. Орден Пяти закрыл дело о гибели Хризоколы Ланстикун. Купленная мною газета с типографией распространила слухи, и великий князь их поддержал, что вояжну убили бывшие подельники по ее бандитскому прошлому в столице. Здесь все прошло более чем удачно. Магистр вовремя скрылся. Концы в воду. Но…

— Что «но»? — нетерпеливо перебил Лешуа, жмурясь на солнце и утягивая меня за рукав в тень раскидистого дуба.

— Не перебивайте! — отмахнулся я от вяло жужжащего у моего носа шмеля. — Орден Пяти так легко закрыл на все глаза только потому, что переключился на брата светлой вояжны и намерен найти его во что бы это ни стало.

— У нее есть брат? — удивился Лешуа.

Я припомнил, что Антона не было в Зевастале, естественно, что повар не знал о нем.

— Да, и Милагрос наверняка известно, где он. Орден возьмется за нее и вообще за всех, кто хоть что-то может знать. Ей надо исчезнуть из города. А лучше исчезнуть вам обоим…

— Я бы с радостью! Я бы с превеликим удовольствием сбежал из этого клятого города хоть на край света, но Милагрос… Здесь ее дочь.

— Ее дочь замужем, — напомнил я. — О ней есть кому позаботиться.

— Вы разве не знаете Милагрос? Кроме того, в семье Рыбальски не все ладится, — помрачнел Лешуа. — Они почти разорены и…

— Тогда… — задумался я. — Мне надо встретиться с вашей супругой и поговорить с ней.

— Зачем? — насторожился он.

— Чтобы научить ее, как держаться и что говорить Ордену. Уж я-то их методы хорошо узнал на собственном шкуре…

Я поежился, и этот жест в летний зной произвел на Лешуа больше впечатления, чем все остальные уговоры. Он согласился.

Разговор с Милагрос вышел сумбурным и скомканным. Она расплакалась и обвинила меня в убийстве собственной госпожи, а я поклялся, глядя ей в глаза, что не убивал вояжну, более того, намерен сделать все, чтобы спасти Антона, в память о той, кого когда-то любил. Лешуа, который присутствовал при нашем разговоре, аж передернуло от отвращения к моему беззастенчивому лицемерию. Милагрос недоверчиво покачала головой.

— Послушайте, — взмолился я. — Я знаю, что Антон ни в чем не виноват. Он не виноват в темных делишках своей сестры. Но сейчас за ним начнется охота, остановить которую я не в силах. Однако если я найду мальчишку раньше Ордена, то смогу помочь ему…

— Я не знаю, где он, — огорошила меня Милагрос. — Все, что мне известно, что три месяца назад госпожа получила от него письмо из Льема, которое ее очень разозлило…

Кусочки мозаики стали постепенно складываться в одно целое. Экспедицию на блуждающий остров должны были снарядить именно в этом портовом городе. Я не верил в такие совпадения. Логично было предположить, что безумица могла доверить столь ответственное поручение только своему брату. И меня в очередной раз охватило сомнение, смешанное со странной надеждой. А вдруг Хриз-Любовь и в самом деле не Шестая? Вдруг Антон ее кровный брат? И тогда страшное проклятие падет на него, и он войдет в Источник вместо нее… Но нет, юноши не было в Зевастале, когда высохли воды Ясной купели, и случился дворцовый переворот, едва не закончившийся гражданской войной; Антона не было и в Виндене, когда здесь вспыхнула эпидемия черной лихорадки. Это не он, как бы мне не хотелось обратного. Но клятое фамильное сходство!.. Юноша был удивительно похож на сестру, даже повадками и интонацией до дрожи ее напоминая… А вдруг?..

Имущество винденского отделения когниматов было выставлено на продажу. Я порадовался, что заранее, до всех событий, стребовал большую часть своего наследства золотом и перевез в замок. Впрочем, остальное я мог дополучить в столице княжества. Орден когниматов не зря считался одним из самых надежных хранителей сбережений, просто отцу Васуарию не повезло встретить на своем пути безумную вояжну.

— С чем пожаловали? — довольно неприветливо буркнул он мне.

— Напомнить о нашем соглашении.

— Каком?

— Пятнадцать.

Он притворился, что не понимает, и я поддел его:

— Пятнадцать процентов. Вы подхватили от светлой вояжны манеру удобно забывать собственные обещания?

— Нет.

Он уселся за свой (пока еще свой) стол, в то время, как рабочие выносили на улицу шкаф из красного дерева, чтобы выставить его среди прочих на улице для продажи.

— Однако светлой вояжны больше нет в живых, поэтом наше соглашение, фрон Тиффано…

— Я могу решить ваши финансовые затруднения, — перебил я его и кивнул рабочему. — Не надо выносить шкаф. Я его куплю. Все остальное тоже покупаю. Оставьте нас одних.

Казначей пожевал губами и стащил очки с носа. После жертвоприношения на площади он видел отлично и без них.

— Что вы хотите, фрон Тиффано?

— Того же, что и прежде. Проклятое золото. А еще я бы хотел увидеться с Антоном.

Казначей не удивился, лишь прищурил глаза и сцепил пальцы в замок.

— Хм… Вам известно о завещании?

Все-таки выматывающие уроки от Хриз не прошли для меня даром. Я даже не дрогнул в лице, хотя понятия не имел, о чем он толкует.

— Мне известно больше, чем вы думаете, — невозмутимо ответил я.

— Фрон Тиффано, орден когниматов не собирается упускать свою выгоду. Светлая вояжна признала Антона своим единокровным братом и передала титул ему. Душеприказчиком назначен преподобный Джемми Вислоухий. О вас в завещании не сказано ни слова. Вы не сможете его оспорить или…

У меня было ощущение, словно я рухнул в глубокий колодец с ледяной водой.

— Титул? — тупо переспросил я и тут же поспешил пояснить, чтобы исправить оплошность. — Вот уж… Я подозревал, что она завещает ему золото, но чтобы бастард унаследовал титул…

— Вот именно, — кивнул бывший казначей. — Немыслимо, но да. Титул. Теперь Антон Ланстикун может претендовать на северные земли своей сестры, право на которые Орден Пяти так великодушно признал за светлой вояжны, оправдав ее и…

— Погодите. Я же сказал, что вам не все известно…

— Полноте, фрон Тиффано, меня ваш блеф ничуть не обманул. У вас ничего не получится. Антон Ланстикун далеко, и вы не сможете ему помешать. Я сказал вам о завещании только затем, чтобы вы оставили свои затеи, ровно как и намерение участвовать в экспедиции…

— Антона ищет Орден Пяти, — зло выдал я. — Потому что вместе с золотом и титулом от сестры к нему перешло и почетное право сдохнуть в Источнике в качестве нового Шестого. Кстати, мне известно, что мальчишка в Льеме.

Отец Васуарий вздрогнул и нахмурился.

— Хм…

Против моего ожидания, он не стал сокрушаться, наоборот, казалось, он обдумывал, какие выгоды несут ему эти новые сведения, и просчитывал варианты.

— Кстати, Орден Пяти тоже не намерен делиться, как вы сами понимаете, — подтолкнул я его к нужному выводу. — Если церковники найдут Антона раньше нас…

Я сделал многозначительную паузу, чтобы он оценил мое великодушное «нас», и продолжил:

— Тогда орден когниматов останется по уши в долгах, без золота, без влияния на будущего вояга северных земель, без…

— Он женат.

— Что?

Отец Васуарий немного поколебался и пояснил:

— Увы, в случае смерти Антона Ланстикуна его имущество перейдет его жене.

У меня неприятно засосало под ложечкой, но я ухитрился сохранить внешнее спокойствие.

— Кто она? На ком он женат?

— Какая-то безродная девица, но по слухам хваткая и ушлая, держит его под каблуком. На верфи всем заправляет, урвала несколько выгодных заказов, а недавно стало известно, что построенный у них торговый корабль благополучно миновал Окорчемский пролив через перешеек возле Льема, ранее считавшийся несудоходным из-за сильных ветров..

— Постойте, — перебил я его. — Зовут ее как?

— Лиля Нортон.

Лиля или… Юля?.. Но как?..

— Она… беременна?

Отец Васуарий посмотрел на меня с уважением.

— Вам и это известно? Или догадались? Вы умны, фрон Тиффано, признаю. Вы также должны понимать, что эта дворняжка титул не унаследует при любом исходе, но вот ее сын — совсем другое дело…

Ее сын… Эти слова звенели у меня в ушах набатным колоколом. Я стал уговаривать отца Васуария повременить с оглашением завещания, ибо это сразу приведет Орден к Антону и на корню уничтожит наши планы заполучить проклятое золото. Вместо этого я предложил ему щедрую финансовую поддержку в снаряжении экспедиции и даже согласился на десять вместо пятнадцати процентов от будущей прибыли, если мне удастся встретиться с Антоном и его женой. Мой план бы прост, и я посвятил в него отца Васуария.

— Если о завещании станет известно, то дороги назад не будет. Отпадут последние сомнения в том, что именно Антон является Шестым.

— Но рано или поздно до него…

— Нет. Надо просто подбросить Ордену ложный след.

— В смысле?

— Ну раз у светлой вояжны вдруг образовался незаконнорожденный брат, то может найтись и еще какой-нибудь кровный родственник.

Лицо отца Васуария просветлело от понимания, он все больше проникался ко мне доверием и уважением.

— Однако… Ловко придумано.

— Я бы даже посоветовал… хотя не осмеливаюсь о таком просить… — замялся я.

— Что?

— Подделать завещание.

Старик вскочил с места, но вовсе не преисполненный возмущения, напротив, крайне воодушевленный, и заходил по комнате, бормоча себе под нос:

— Да, это решило бы часть вопросов, но преподобный Джемми не согласится… Однако это во благо его подопечному… Зачем ему титул и земли, за которые еще надо побороться, а вот золото… А про золото можно b умолчать… да… Но кто?

Он обернулся ко мне и повторил вопрос:

— Кто? Кто станет ее фальшивым наследником? У вас есть идеи на этот счет?

Я кивнул.

— Тот, кто и так считается ее родней. Вояг Густав.

— Помилуйте… Между ними нет кровного родства…

— Найдем. У этих северян, куда ни плюнь, кровосмесительные браки…

— Но вояг же недееспособен!

— Вот именно. Он не сможет ничего опротестовать и безропотно отправится в Источник вместо нее… — я прикусил язык, сообразив, что проговорился, — вместо Антона.

— Но… — нахмурился отец Васуарий. — А не рискуем ли мы?

Меня позабавило его «мы». Как рисковать, так «мы», а как прибыль делить…

— Чем же?

— Ведь если Антон и в самом деле Шестой, то…

— Да побойтесь бога. Я вас уверяю, Шестой была Хризокола Ланстикун. А ее брат, которого я знал лично по Кльечи, совсем на нее не похож. В нем нет и следа безумия. Кстати, я вообще не уверен, брат ли он ей. В этом смысле мы ничем не рискуем. Но нам надо поспешить.

— Да-да… Я немедленно отправлю преподобному Джемми письмо и…

— Отец Васуарий, я думаю, что вам лучше покинуть Винден как можно скорее, чтобы лично убедить преподобного, а еще… чтобы лишний раз не попадаться на глаза Ордену Пяти. Мой человек сопроводит вас и обеспечит всем необходимым. Да, и кстати… Расскажите-ка мне поподробнее про эту Лилю Нортон. Надо знать, чего от нее ожидать.

Велька еще недостаточно оправился после ранений во время взрыва кареты, поэтому вместе с казначеем я послал одного из людей воеводы, которому тот всецело доверял. Ему были даны необходимые распоряжения, что делать по прибытию в Льем. Однако в голове до сих пор не укладывалось услышанное от отца Васуария. Он расписал жену Антона как столичную штучку, вздорную особу с дурным характером, которая привезла в Льем рецепт шоколада и выгодно его продала, завела на мужниной верфи железные порядки, выгоняла работников за мельчайшие недоделки или опоздание на несколько минут, сама ходила под парусом, разбиралась в оснастке и конструкции кораблей, одним словом, та еще босячка. Однако больше всего расстраивало казначея то, что она вышла замуж за Анжея Остронега, сохранив невинность, чему в доказательство была кунья сороковка со следами девственной крови, поэтому поставить под сомнение, от кого понесла ушлая девка, сделалось невозможно.

Я пытался привести мысли в порядок. Неужели Юля… сиятельная княжна могла выйти замуж… добровольно выйти замуж… за этого малолетнего бандита? У них же ничего общего! Да, она была в него влюблена, но… Почему она так жестоко обошлась со своим отцом, который убивался из-за ее гибели? А может ее похитили и заставили? Шантажом? Я цеплялся за эту версию, но отец Васуарий убежденно твердил, что Антон ничего не будет делать без согласия жены, что придется договариваться с ней, что она держит мужа в кулаке и… Не очень-то похоже на несчастную запуганную пленницу. Да и рассказы об ее успехах в управлении судостроительной верфью… И тут я неожиданно понял. Хриз купила сиятельную княжну. Попросту купила, как покупала и все остальное, как пыталась купить и меня. Юля мечтала о кораблях, о дальних странствиях и чудесных открытиях, а безумная вояжна соблазнила ее возможностью воплотить мечту в жизнь. Пусть не самой плавать, но строить корабли и повелевать флотом. А верфь принадлежала Антону, надежно удерживая Юлю на привязи возле мужа. Интересно, она счастлива?.. Мне хотелось в это верить. Антон был добрым порядочным парнем, но все же… Если он и в самом деле кровный брат Хриз, то его с Юлей ребенок обречен на страшное проклятие Шестого… Теперь я уже не знал, что лучше. И совершенно не представлял, как выйти из этой ситуации с наименьшими потерями. Милагрос по моему наущенью должна была соврать Ордену, что ее госпожа получила письмо от брата из Норвштайна, тем самым пустив церковников по ложному следу, но скоро обман вскроется и… Я ломал голову, как подтвердить кровное родство вояга Густава, чтобы навсегда отвести удар от двух юных влюбленных. Господи, ну почему Хриз даже после смерти ухитрялась ломать мои планы?

День клонился к вечеру, истекало время, данное мне Орденом на завершение моих дел в городе, рано утром надо было отбыть в замок. Я и сам хотел поскорее увидеть мою Любовь, чтобы убедиться, что с ней все в порядке. Сердце было не на месте. Однако был еще один человек, с которым мне непременно следовало повидаться. Луиджиа.

Девушка вернулась в школу госпожи Рафаэль. Вечером к воспитанницам посетителей не пускали, но для меня сделали исключение, ведь я пожертвовал этому заведению щедрую сумму и оплатил обучение Лу.

Город вернулся к прежней жизни, легкомысленно забыв о страшных событиях. Мы чинно прогулялись по многолюдной Стеклянной галерее, а потом зашли в «Золотую розу», чтобы поужинать. Когда нам подали яичницу, девушка сделалась вдруг задумчивой и грустной.

— Лу, завтра утром я уезжаю в замок, — сообщил я. — Мы больше не увидимся.

Она вздохнула и подняла на меня взгляд. Девушка заметно похорошела, изуродованная половина ее лица была искусно прикрыта шелковой маской телесного цвета с серебряной вышивкой, из-за чего казалась диковинной татуировкой. Губы и глаза были подведены, длинные волосы уложены на голове в косу-корону. Лу привлекала к себе взгляды посетителей, однако это был скорее интерес к таинственной незнакомке с изящной фигуркой и гордой осанкой, чем болезненное любопытство к уродству.

— Я так странно себя чувствую, — сказала она. — Вчера в школу приезжал… император. Смотрел репетицию. А потом… меня пригласили во дворец. На ужин.

Она густо покраснела и опустила взгляд, ковыряясь в тарелке. Я молчал.

— И я поехала. Я была с ним, понимаете? И мне было так хорошо… я так преступна счастлива… — ее словно прорвало, она говорила, захлебываясь словами. — Получается, вот так я отплатила госпоже за то, что она спасла меня от смерти! Убрала с пути соперницу! Чтобы согрешить с ее женихом! Я плохая!.. Но я люблю его!.. Грешу! Обманываю! Тень обманываю, императора обманываю! Всех кругом!..

— Нет, Лу, — запротестовал я. — Вы не плохая, и никого вы не обманываете. Забудьте о Хриз. Ее нет. Вы вообще здесь ни при чем. Это все я. Вся ответственность на мне. Вас там не было. Вы остались во дворце, избитая жестокой вояжной. Помните только это, кто бы и что вас ни спрашивал. Ясно? Кроме того, теперь император спасен от ужасной участи…

— Он ведь все равно никогда на мне не женится… — едва слышно прошептала Лу. — А я не смогу без него… Что мне делать? Как с этим жить, с этой грешной любовью?

— Послушайте меня, Луиджиа, — я перегнулся через столик и взял ее за руку. — Любовь не может быть грехом. Это одна из добродетелей, неужели вы забыли?

— Но это ведь неправильно… То, что я делаю. Что уступаю императору.

— Ну… — протянул я. — Все дело в нашем внутреннем убеждении. Если вы считаете, что поступаете неправильно, то… Искупите свои грехи.

Она уставилась на меня расширившимися глазами, потемневшими от навернувшихся слез.

— Как искупить? Уйти в монастырь? Я думала об этом…

— Нет, ну что вы… — покачал я головой и подал ей платок. — Вытрите слезы. Служить Единому можно и вне монастырских стен. Надо просто делать то, что лучше всего получается. То, что несет людям красоту и дарит счастье. Ваш танец. Я помню, как вы танцевали на сцене Императорского театра. Пихлер умерла ради танца, растворилась в вечности, но и вы претерпели мучения… Несмотря на страшную боль в порезанных ступнях, вы блестяще закончили свою партию, Лу… Ваш танец сделал людей чище, открыл их души для Единого, понимаете? Это ли не высшая ценность служения Ему?

От ее грустной улыбки у меня защемило сердце.

— Вы сейчас говорите также, как и она… Только Ее светлость была более… более…

— Циничной? — подсказал я, улыбаясь в ответ.

— Да. Я ведь не о служении танцу или Единому тогда думала… Я хотела восхищения, особенно в глазах Джеймса Рыбальски… Он так мною гордился, так любил, как родной отец никогда не… Я хотела, чтобы весь мир оказался у моих ног, чтобы на меня смотрели с обожанием, а не с ужасом, чтобы рукоплескали и дарили цветы, чтобы купаться в любви…

Моя улыбка стала еще шире.

— И что в этом такого?

— Ну это же неправильно…

— Знаете, общение с вояжной заставило меня задуматься над тем, важно ли то, с какими намерениями делается добро или зло. И я пришел к выводу, что нет. Величайшее зло может быть сотворено из самых лучших побуждений, а добро сделано случайно, руководствуясь корыстными или низменными мотивами. Но от этого оно не перестает быть добром, понимаете, Лу? Поэтому танцуйте и дарите свет людям. Искусство очищает. Не только вас, но и тех, кто любуется вашим танцем. Даже самый закостенелый грешник не останется равнодушным к красоте танца, что-то дрогнет в его душе и однажды… кто знает, может однажды он обратится к Единому…

— А как же… император?

— А что император? Это ваша первая любовь, Лу. Она пройдет.

— Нет! Я всегда буду его любить! Он так на меня смотрит, с таким обожанием и нежностью, и как я танцую, и как… — она осеклась и еще гуще покраснела.

— Но он на вас никогда не женится, — остудил я ее пыл. — Вы сами это прекрасно понимаете. У него есть долг перед империей, и его женой станет какая-нибудь княжна… или вояжна… или даже гаяшимская принцесса… Я только надеюсь, что он не забудет свое обещание позаботиться о вас. Лу, вы обязательно будете блистать на сцене, у вас будет море поклонников, и среди них… Я просто уверен в этом, среди них будет и тот, кто посмотрит на вас с таким же обожанием и нежностью, и с кем вы найдете семейное счастье. Просто верьте в свою удачу.

Когда экипаж довез нас до ворот школы госпожи Рафаэль, уже смеркалось, на улице зажглись фонари. Лу немного помедлила у входа, а потом обернулась ко мне:

— Господин Тиффано, спасибо вам за все… — она явно колебалась, желая еще что-то сказать.

— Прощайте, Лу.

— Погодите… Я не знаю… Это такая глупость, наверное, не стоит вам и говорить.

— Что? — насторожился я. — Вам кто-то задавал странные вопросы? Что-то подозревал?

— Нет, это другое. Сон. Недавно приснился, — она заторопилась. — Будто я вновь в Соляном замке, иду в Белый сад… Темно так, как будто гроза собирается. И ветер сильный. Я подхожу к обрыву, и у меня за спиной вырастают крылья… Они прозрачные, стеклянные или хрустальные… или… не знаю… И тут ветер меня подхватывает, и я лечу… Парю над пропастью… Но тут дождь… Мои крылья тают… и я падаю вниз, все падаю и падаю, падаю, падаю…

— Тише, тише… — обнял я ее, а она продолжала твердить мне в плечо одно и то же слово. — Лу, это просто сон. Забудьте.

— Нет, — со странной убежденностью возразила она. — Это произойдет. Она потеряет крылья и упадет.

Всю ночь я прокрутился без сна. Слова Лу не давали мне покоя. А если Хриз-Любовь соорудила веревочную лестницу и попыталась спуститься по отвесной скале? Или наоборот взобраться на верхние этажи замка? И сорвалась? Я зажмуривался и переворачивался на другой бок, отгоняя страшные видения, но они не уходили. С этой дуры ж станется! Упрямая, как осел! Под утро мне удалось задремать, но лучше бы я и вовсе не спал. Проснулся от собственного крика и ощущения чего-то непоправимого, с колотящимся сердцем и в поту. Сна не помнил.

Экипаж уже ждал. Хмурый отец Валуа напутствовал меня словами:

— Что-то ты подозрительно спокоен, брат Кысей.

— А чего мне волноваться? Я знаю, что Антон не Шестой, но если вам охота гоняться за призраками, воля ваша…

— И поэтому подговорил Милагрос сказать нам неправду?

Я постарался как можно натуральней изобразить досаду на лице.

— Не понимаю, о чем вы говорите.

— Понимаешь, все ты прекрасно понимаешь. Запомни, Орден Пяти еще никому не удалось обмануть. Сиди в своем замке и не высовывайся, иначе отправишься на Янтарный остров, отшельником!

Я низко опустил голову, скрывая улыбку.

— Но мне же будет позволено… иногда выбираться в Винден по делам?

— Зачем это?

— Дела лечебницы… и другие… Кстати, я бы хотел пригласить профессора Бринвальца погостить в замке, это возможно? И послать приглашение профессору Адриани… Моим будущим пациентам нужны самые лучшие душеведы.

Отец Валуа лишь раздраженно махнул рукой, мол, делай, что хочешь, и захлопнул за мной дверцу экипажа. Мы уже собирались тронуться в путь, но тут я высунулся и спросил:

— Кстати, а где отец Георг? Я думал, он придет попрощаться или…

— Он занят. Езжай уже!

Я шел по мосту к воротам замка, едва сдерживаясь, чтобы не перейти на бег. Тревога росла снежным комом с каждым шагом. Страшные картины мелькали перед внутренним взором, сменяя одну другой. Встретивший меня воевода Дюргер был спокоен и безукоризненно вежлив с моими сопровождающими.

— Никаких происшествий в мое отсутствие? — спросил я, и голос предательски дрогнул, выдавая волнение.

— Никаких, фрон, — поклонился он.

От сердца немного отлегло. Двоих братьев Ордена разместили со всеми удобствами в северном крыле, а я извинился и сразу же, не переодеваясь, направился в библиотеку.

— Как она? — спросил я, едва за мной и воеводой закрылись двери библиотеки.

— Хорошо, — он немного поколебался и добавил, смущаясь, — ток вот жрет много…

От сердца отлегло.

— Здоровый аппетит — это хорошо, — улыбнулся я.

— А давеча Спирьку-то подстерегла в оранжерее, — продолжал докладывать воевода. — Лопатой его шандарахнула и попыталась деру дать. Но мои орлы ее скрутили, вином напоили и обратно в клетку засунули.

Я откинулся в кресле и прикрыл глаза, слушая обстоятельное повествование воеводы Дюргера о моей пленнице.

— Записки с грязной посудой все-то нам отправляла, — хмыкнул он в усы, — как вы, фрон, и говорили, но окромя меня их читать-то никто не читал… Вон, лежат…

Я неохотно открыл глаза и уставился на целый ворох скомканных листов, испещренных почерком безумицы. Неугомонная зараза. Мне ужасно захотелось ее увидеть.

— А сейчас что делает?

— Ну так… Она в кладовой все запасы выжрала-то…

— Что? — ужаснулся я.

По моим прикидкам, продовольствия в кладовой должно было с лихвой хватить на несколько месяцев, а прошло всего две недели.

— Дык да, я ж говорю, много жрет… Вот мы и стали ей не только ужин спускать, но и завтрак с обедом… А так-то она сейчас обжи… то бишь, обедать изволит…

Я нахмурился. Странный аппетит Любови стал меня пугать.

— Переоденусь и навещу ее.

Переход к той половине замка, где содержалась пленница, был намерен обвален взрывом и замурован, чтобы никто из досужих гостей или церковников не сунул туда носа. Воевода так все устроил, что о тайном ходе знали только рабочие, которых он специально нанимал в другом городе, и пара бойцов его варда, которым можно было всецело доверять. Для остальных же… Юго-восточная половина замка была закрыта на ремонт. Я спустился по узкой лестнице и отпер тяжелую дверь. В лицо пахнуло влажным земляным духом. Никого. По оранжерее как будто ураган прошелся. Ни единого плода, даже все веточки с деревьев были обломаны, ободрана кора.

Я миновал Белый сад и спустился по лестнице, стараясь ступать едва слышно. Завернув за угол и увидел ее. Сердце забилось как сумасшедшее. Она стояла на балкончике, вцепившись в перила, и что-то разглядывала внизу. Темная фигура и горящие на солнце волосы.

Я вгляделся внимательно, пытаясь поймать некую странность в ее образе, но тут она меня услышала. Повернула голову в мою сторону, прищурилась. Я вдруг растерялся, совершенно не зная, что ей сказать. Безумица молчала, и я молчал, как дурак.

— Любовь… — наконец вымолвил я и шагнул к ней.

Она попятилась от меня. Надо взять себя в руки.

— Надеюсь, Любовь, — возвращая себе насмешливый холодный тон, сказал я, — вы нашли пребывание в моем замке для себя удобным?

И тут она подобрала с пола камешек и швырнула в меня. Я легко увернулся.

— Вот не надо злиться! У меня не было другого выхода!

Она наклонила голову, разглядывая меня, потом задумчиво пробормотала:

— Настоящий?..

Я сообразил, что она погрязла в своих видениях и перестала различать, где явь, а где бред ее воспаленного сознания.

— Настоящий! — рявкнул я.

И тут она, к моему ужасу, взобралась на перила и застыла, балансируя на них.

— С ума сошла? — заорал я и хотел было броситься к ней, но она предупреждающе выставила вперед руку.

— Еще шаг — и я полечу… — совершенно серьезно сообщила она.

— Люба… Хриз… пожалуйста, успокойся, — помертвел я. — Слезь оттуда. Я сделаю все, что ты скажешь.

— Нет, Тиффано, поздно. Время вышло.

С этими словами она взмахнула руками, и за ее спиной… раскрылись крылья. Бумажные. Сделанные из вырванных книжных страниц и переплетенные веточками в странные суставчатые крылья, как у насекомого… Порыв ветра надул их, и Любовь распласталась над бездной… Я кинулся вперед и в самый последний момент успел ухватить безумицу за подол. Ветер рвал ее у меня из рук и бил по лицу дурацкими крыльями.

— Ах ты дрянь двинутая! — лютовал я, затаскивая ее обратно на балкон, обрывая и ломая крылья. — Я тебе покажу!..

Я топтал страницы из бесценных трудов, многовековую мудрость человечества, давил каблуком древесные сочленения, и смола выступала под ногами. Любовь сопротивлялась совсем слабо, а когда я перехватил ее за патлы, вывернулась из моих рук и плюнула мне в лицо:

— Не удержишь! Все равно улечу! Идиот, мое время вышло! Вышло! Тик-так! Скоро и без крыльев взлечу!..

— Что?

У меня мороз по коже пошел. Я сообразил, что было не так. Мне не составило труда втащить ее на балкон, потому что она весила не больше кошки. Как же я раньше не догадался… Дурак, еще и умилялся ее аппетиту и приятной пышности… А она таяла… как свеча на ветру.

— Господи, да что с тобой такое?.. — прошептал я.

— Тик-так!..

— Не отпущу…

Я крепко сжал ее в объятиях, вдыхая знакомый родной аромат и ощущая живую плоть, пытаясь удержать мгновение и стараясь не вглядываться в тень на стене. Собственную одинокую тень, обнимающую пустоту.

Мысли путались. Как? Почему? Ведь часовщик мертв! Убила его Хриз… Нет, она Любовь! Моя любовь… Я погладил ее по голове, цепенея на ветру от жуткого внутреннего холода. Надо успокоиться. Я что-нибудь придумаю.

— Пошли.

— Пусти!.. Улечу!.. Стрекозой улечу! Все равно не удержишь!..

Не слушая ее протестов, я повел Любу к спальне, самому теплому месту на этаже. Надо будет велеть воеводе, чтобы вардовый кузнец выковал решетки и поставил их на балкон. Как будто это могло удержать вторую тень, которая то появлялась, то пропадала из моих объятий.

Итак, что мне известно? Мастер Гральфильхе отбирал время у танцовщиц. Он мертв. Люба-Хриз его убила… Любохриз… Господи, какая ересь лезет в голову. Мое чудовище Любохриз… Куда делся демон часовщика? Если мои предположения верны, то безумица вобрала его в себя… Тогда что получается? Она сама у себя крадет время? Я пытался восстановить ту страшную картину жертвоприношения, которую хотел бы забыть навеки. Нет, сомнений не было. Часовщик умер, и его колдовство должно было умереть вместе с ним. Я нахмурился. А ведь часики Пихлер и часики других танцовщиц спешили… А браслет? Браслет, который часовщик сделал специально для Хриз! Она же его носила! Но больше не носит… ведь нет? Где он?

Я помнил, что велел Лу не просто переодеть вояжну, но и снять с нее все драгоценности, всю одежду, все, что могло напоминать ей о прошлом… чтобы она начала новую жизнь с чистого листа… Но вдруг Лу что-то оставила или недоглядела? Я тогда торопился выйти к свите, чтобы не вызвать лишних подозрений, поэтому просто исторг из груди безумицы символ и ушел… не проверил.

Вытье ветра осталось снаружи. Я закрыл окна и отпустил Любу.

— Раздевайся, — скомандовал я.

Она растерла запястье, алевшее от моей хватки, скривила губы и презрительно спросила:

— Что, Тиффано, сам будешь насиловать? Или дружков позовешь подсобить?

— Раздевайся, — повторил я сквозь зубы. — Не вынуждай меня применить силу.

Она зло рванула на себе ворот, и темное одеяние изломанной птицей скользнуло к ее ногам.

— Рубашку тоже. Живо. И туфли сними. Все снимай. Все, что есть.

— Пошел ты, козлина немощная, извращенец недозуженный!.. — и на меня полилась грязная подзаборная ругань.

Я шагнул к безумице, уклонился от пощечины, заломил руку за спину и через голову стащил с нее рубашку. Толкнул на кровать и снял туфли. Отодвинул носком сапога все в сторону и отпустил шипящую от ярости пленницу. Она шустро уползла в угол кровати и забралась под одеяло. Раньше безумица уже успела бы мне хорошенько врезать, а сейчас настолько ослабела, что делалось жутко, как она вообще еще двигалась. Но не время для жалости.

— Люба! Хриз! Ну хватит! Мне надо тебя осмотреть! Вылазь!..

При попытке ее вытащить, она ударила меня ночным горшком. Голова загудела. Я разозлился окончательно. Уже не церемонясь, схватил безумицу за волосы и выволок из кровати. Прижал к стене, держа за запястья, и внимательно разглядывал, пока она щелкала зубами у моего лица и грозилась откусить нос и другие части тела. Ничего. Ни серег, ни колец, ни цепочки, ни браслета. Абсолютно нагая… жуткие шрамы на животе и спине, которые так меня ужаснули, когда я увидел ее в лазарете после пыток… Но все они были старыми увечьями… А вот этот рубец на бедре… плохо заживший, свежий. Откуда он взялся?

— Откуда? — спросил я вслух, проведя по нему пальцем.

Люба тут же воспользовалась освободившейся рукой и локтем заехала мне по шее. Будь удар посильнее, лежать бы мне уже без чувств. Я развернул ее к себе спиной в удушающем захвате и встряхнул. Она бессильно заскребла мою руку ногтями.

— Откуда шрам? Говори!

Свободной рукой я сильнее провел пальцем по шраму и почувствовал что-то под кожей. Что-то твердое. Какого демона?.. В памяти всплыло, как Лу рассказывала про странности своей госпожи, как та однажды вздумала разрезать себе бедро. Девушка была уверена, что ее госпожа туда что-то зашила… Но для браслета перекатывающая под кожей горошина была слишком мала… И все же там что-то было. И я догадывался, что.

— Идиотка!..

Идиотка беспомощно хватала ртом воздух и что-то мычала.

— Что ты туда зашила? Отвечай! Рубин? Да?

Я чуть ослабил захват, но в ответ лишь услышал еще несколько новых ругательств.

— Ах так? Ладно. Ладно.

Перехватив мерзавку крепче за волосы, я выволок ее на балкон и потащил в кладовую. Там должно было остаться несколько бутылок вина, едва ли мое голодное Любохризище на них позарилось.

Она захлебывалась и булькала винными пузырями, но уже через минуту обмякла. Я подхватил Любу на плечо и понес обратно в спальню, содрогаясь от легкости ее тела. Положил ее на кровать, еще раз внимательно осмотрел. Спящей, она была такой умиротворенной, такой красивой… Мне невольно вспомнились слова отца Георга про то, что чудо-колдовство исцеления на площади могло коснуться и самой Шестой… Оно взрывной волной докатилось даже до меня, исцелив пыточные увечья, но не задело ту, кто его породил. Шрамы никуда не делись. Ложбинка на груди сияла девственной белизной, такой пугающе пустой без символа…

Я стукнул по каминной решетке и крикнул в дымоход:

— Спирька! Зови сюда воеводу с вардовым лекарем!..

— Чего случилось-то, фрон? — крикнул он мне в ответ.

— Резать нашу пленницу будем!..

Воевода явился с испуганным видом, за ним шел невозмутимый Збышек, типичный знойный южанин, которого непонятно каким ветром занесло в вард Дюргера и прибило на долгие годы верной службы.

— Резать? — недоверчиво переспросил воевода, поглядывая на прикрытую простыней безумицу. — Как можно ж, фрон? Живую ж… Пошто так издеваться? Иль чего не сказала вам? Выпытать хотите?

Я ничего ему не ответил, мрачно почесывая царапины на руке. Вид у меня наверное был красноречивый, как и валяющаяся горка одежды у кровати, разбитый ночной горшок, перевернутый стул…

— Да ничего такого не было! — не выдержал я осуждающе-печального взгляда воеводы. — Эта мерзавка зашила себе в бедро какую-то гадость. Давайте, Збышек, вскрывайте.

Немногословный лекарь откинул простыню, склонился над безумицей, пощупал пальцами шрам, нахмурился.

— Да, — коротко подтвердил он. — Да.

Под нашими внимательными взглядами он обработал кожу, сделал короткий разрез и извлек… рубин. Маленький камушек вспыхнул алым светом в солнечных лучах, больно резанув по глазам. Воевода удивленно крякнул и хотел было взять рубин, чтобы посмотреть поближе, но я резко одернул его.

— Нельзя! Это колдовская дрянь! В шкатулку его. Унести прочь и спрятать в подвалах. Подальше.

Выкинуть камень я не рискнул. Вдруг время отобрано безвозвратно…

В спальне царил полный беспорядок, как и в остальных комнатах. Особенно пострадала библиотека. Очевидно, оказавшись взаперти, безумица сильно лютовала и вымещала злость именно там, в книжном царстве, которое было мне так дорого. А еще за эти две недели Люба даже не потрудилась хоть немного прибрать за собой. Пользуясь тем, что пленница спит пьяным сном, воевода прислал Спирьку, который шустро навел порядок в комнатах и пополнил запасы в кладовой. Я же, обойдя владения и на всякий случай обыскав их на предмет заначек с крыльями, веревочными лестницами, отмычками или даже взрывчаткой, вернулся в спальню. Сидя в кресле напротив постели Любы, я ждал ее пробуждения. Если извлечение рубина не поможет, надо будет искать причину колдовства в душе безумицы. Внешнее воздействие исключалось, рядом с ней в замке никого не было. А если ее безумие пожирало самое себя? Но нет, нездоровый аппетит появился у Любы еще в бытность ее Хриз… Да что там гадать, я был уверен, что он появился после смерти часовщика. Поняла ли она, что с ней происходит? Очевидно, да, раз начала жрать не в себя. Но почему? Почему, демон раздери, она не вытащила рубин? И зачем вообще зашила его в бедро! Мотивы ее поступков не укладывались у меня в голове. Надо ждать. Ждать и взвешивать. Смотреть на ее тень. Как там говорил часовщик? Время бежит, обгоняя свет? Я откинул голову на спинку кресла и устало прикрыл глаза, отгоняя жуткую мысль о том, что Шестая могла начать перерождаться… Это невозможно, потому что Шестая мертва. А в кровати спит Люба. Спит и храпит на всю комнату.

Свет луны заливал пространство молочной дымкой, в которой очертания предметов почему-то казались еще объемнее и резче. Я завороженно любовался ночным небом, поэтому не сразу заметил, что Люба давно открыла глаза и смотрит на меня. Ее глаза были пугающе светлыми, как будто сотканными из лунного света.

— Проснулась? — спросил я. — Зачем ты зашила рубин себе в бедро? И что это за камень? Откуда он? Из обручального кольца Ежении?

Она молчала, лишь сверлила меня взглядом со странным выражением лица, натянув одеяло до подбородка.

— Я выкинул его.

Вот теперь выражение сделалось вполне определенным: бешенство пополам с беспомощностью.

— Это он крал твое время, но я избавил тебя от колдовства. Больше не думай об этом, Люба. Ты никуда не исчезнешь и не улетишь.

Я подождал немного, но ответа не последовало.

— Знаешь, если ты так и будешь молчать, то я уйду. И ты не узнаешь последних новостей о своем брате.

Люба выпрямилась на кровати и села, намеренно уронив край одеяла и обнажив полную грудь. Хм… Теперь она собралась меня соблазнять? Мило…

— Прикройся, — поморщился я. — Если ты еще не поняла, я не собираюсь тебя домогаться.

Ответом мне стала недоверчиво вздернутая бровь и выставленное из-под одеяла молочно-белое колено. Очень выразительно. И соблазнительно. Вот демон. Я перевел взгляд на носок своего сапога.

— Ты мертва. Проклятая Шестая, светлая вояжна Хризокола Ланстикун мертва. Единый видит, у меня не было иного выхода. Ты можешь злиться, играть в молчанку, строить планы мести, летать на воображаемых крыльях или заниматься другой дурью, но это не изменит того, что ты мертва. Мертва для всех, кроме меня. Я дал тебе новую жизнь и новое имя, потому что люблю и хочу спасти даже вопреки тому, что ты уже успела натворить… Неважно. Важно совсем другое. Со смертью Хризоколы Ланстикун многое изменилось. Теперь Орден Пяти определил на роль Шестого твоего брата Антона…

Я ожидал чего угодно, но только не этого. Люба расхохоталась, уткнувшись лбом в колени.

— Они… — задыхаясь от смеха, выдавила она, — идиоты… они поверили… что я… мертва?… Ох… не могу!..

— Поверили, — несколько уязвленно огрызнулся я. — Еще как поверили. И теперь ищут твоего брата. Кстати, я знаю, где он… Анджей Остронег из Льема!

Хохот захлебнулся и мгновенно стих. Люба подняла голову и посмотрела на меня так, что я обеспокоенно заерзал в кресле. Как будто дикая кошка готовилась к прыжку, чтобы вцепиться в горло жертве.

— Спокойно! Я хочу защитить его и его жену… сиятельную княжну Юлию.

Безумица скрипнула зубами.

— Пузатая дрянь!..

— Люба, ответь мне, только честно. Он действительно твой брат по крови?

Она раздосадовано пожала плечами, и я торопливо отвел взгляд от такой до боли знакомой родинки. Подавленное желание давало о себе знать.

— Понятия не имею, грешил мой папочка с местными крестьянками или нет, — ответила она. — Но Шестая — это я! Хоть Люба-Любочка, хоть тыква-тыквочка, но Шестая!

Я покачал головой.

— Уймись, тыквочка. У меня есть план, как пустить Орден Пяти по ложному следу. И если ты будешь вести себя хорошо, я с тобой им поделюсь…

Она вдруг в одно мгновение оказалась рядом со мной, но не напала, нет. Как ласковая кошечка льнет к хозяину, так и Люба оказалась у моих ног, нагая, прикрытая лишь золотом длинных кудрей и повязкой на бедре.

— Тиффано, отпусти меня, пожалуйста… Я буду очень хорошей девочкой…

Люба скользнула рукой у меня по ноге, пальчиком вывела на колене незамысловатый узор, от которого бросило в жар, а потом поднялась выше и…

— Прекрати!.. — я хотел оттолкнуть ее, но моя рука замерла, едва коснувшись плеча безумицы.

— Я сделаю все, что захочешь… — она потерлась щекой о мое колено и подобрала волосы, обнажив шею с хрупкими позвонками, которы мучительно хотелось поцеловать.

Я прикрыл глаза, с ужасом обнаружив, что голос пропал, а плотское влечение сделалось нестерпимым. Безумица обвила меня подобно ядовитой змее, чей яд так желанен и парализует свою жертву.

— У меня… — выдавил я, — особые желания…

— Чего же ты хочешь? Говори. Не стесняйся… Я все умею, все сделаю… — в ее голосе появились бархатные нотки, от которых в теле разливалась сладкая дрожь.

Господи, дай же мне силы… Я погладил ее по голове и за подбородок заставил поднять ко мне лицо, чтобы заглянуть в эти до одури громадные серые глаза. Клубящееся в них безумие было подобно ушату холодной воды.

— Я хочу, чтобы ты меня вспомнила, Люба.

И уловив в ее глазах досаду и растерянность, я добавил:

— Да, вот такой я… извращенец.

Отодвинув ее от себя, я на негнущихся ногах пошел прочь.

Решетки поставили на следующий день. Моя пленница вела себя на удивление смирно, сбежать не пыталась, все утро просидела в библиотеке. Уж не знаю, читала или делала вид, что читает, есть не просила. И вот последнее меня очень обнадежило. Однако есть ей все равно требовалось, поэтому обед я принес сам — разделить с ней трапезу и проверить, что с ее тенью.

Люба сидела в кресле с книгой в руках, подобрав ноги под себя и кутаясь в одеяло. Тень послушно повторяла ее позу на полу. На мое приветствие отлика не было. Безумица принципиально не замечала меня все то время, пока я гремел посудой и выставлял из ящика на стол в библиотеке разные вкусности, которые вардовый кашевар наготовил специально для нее.

— Кушать подано, — наконец объявил я. — Кстати, если пообещаешь не устраивать поджогов и не баловаться с огнем, разрешу растапливать камин.

Она наконец отложила книгу и прищурилась:

— И ты поверишь моему слову?

— Конечно. Ты же его держишь. Садись обедать.

— Я не голодна.

— Хм… Нет аппетита? Раньше помнится…

— Тиффано, — резко оборвала она меня. — Что ты от меня хочешь? Отыметь? Вот она я, давай. Сделаю все, как тебе нравится, исполню любую прихоть.

Я вздохнул и постучал ложкой по исходящей паром тарелке.

— Люба, бульон стынет. Иди ешь.

— Я не хочу.

— Иди ешь! — повторил я. — Через «не хочу». Изволь исполнить такую мою прихоть, ладно?

Она скрипнула зубами и перешла с кресла на диванчик рядом со мной. Подвинула тарелку, демонстративно съела пару ложек бульона, потом пробормотала:

— Странный вкус… Подливаешь мне вино, Тиффано? А… Я поняла. У тебя все получается, только когда я мертвецки пьяная лежу и не сопротивляюсь, да?

Я поперхнулся бульоном и закашлялся.

— Сдурела? — просипел я. — Больно надо о тебя руки марать!

— Хм… Так ты только руками можешь, да?

У меня начисто пропал аппетит.

— Ну хватит! Люба, я просто хотел с тобой поговорить, спокойно поговорить! Без вот этих пошлостей, издевок и подначиваний. Но если ты… Видит бог, я просто уйду, и ты останешься одна гнить в своем безумии! Разберусь с Антоном без тебя!

С этими словами я бросил ложку, отодвинул тарелку, встал и пошел к балкону.

— Подожди, — догнал меня ее голос. — Я больше не буду…

Чуть помедлив, она добавила:

— Больше не буду перечить.

Я остановился и повернулся к ней:

— И все съешь.

Она скривилась, но молча и быстро съела весь бульон, потом отложила ложку, скрестила руки на груди и стала смотреть, как ем я. Я же не торопился. Однако стоило мне отодвинуть тарелку, как Люба заговорила:

— Ты убил меня, оболгал после смерти и украл даже те крохи славы, что мне полагались. А еще ты поставил под угрозу жизнь моего брата. Я хочу знать, зачем. Мне кажется, я имею на это право.

Легкий вызов в голосе, горделиво поднятый подбородок и недобрый серый туман в глазах. Я кивнул головой.

— Да, имеешь. И я тебе уже сказал, почему это сделал. Потому что люблю и хочу спасти, а не…

— Спасти? — лед в ее голосе, казалось, падал мне за шиворот и царапал кожу. — От чего же?

— От Источника. Орден Пяти собирался отправить тебя в Источник как Шестую, чтобы ты… Что тебе известно о проклятии Шестого?

Она молчала, буравя меня взглядом. Ее изящные пальцы вцепились в чашку с горячим чаем.

— Хорошо, я спрошу иначе. Что тебе известно о твоей предполагаемой прапрапрабабке Хризолит Проклятой?

Люба продолжала молчать.

— Мы, кажется, собирались поговорить… Разговор предполагает участие двоих. Но если ты не хочешь… — я пожал плечами и сделал движение, как будто собирался встать.

— У Любы есть прапрапрабабка? — с неподражаемой интонацией протянула она.

— Хватит! Хорош паясничать. Все серьезно. Проклятие Шестого заключается в том, что он или она носит в себе всю память прошлого, все знания и все… совершенные людьми грехи. И колдовство. Те колдуны, с которыми ты сталкивалась, никуда не девались… В смысле, их демоны никуда не исчезали. Они накапливались в Шестой, чтобы потом… очиститься в Источнике.

По ее губам скользнула бледная тень улыбки. Не ядовитой ухмылки, а именно улыбки, печальной и какой-то вымученной. Люба кивнула, подтверждая мои догадки.

— Но… — продолжил я, тяжело сглотнув, — Шестые из Источника не возвращались. Никогда. Хризолит Проклятая нарушила традицию. Ее насильно пытались отправить в Источник, и город Неж накрыло безумие. Ты же помнишь ту балладу про стрекоз…

Люба вздрогнула и расплескала горячий чай себе на колени.

— Вот демон!.. — она откинула одеяло, в которое была укутана, и схватила со стола салфетку.

— Так вот, в ней описаны реальные события… Источник не принял светлую воягиню Хризолит, но она сгинула и без него. Что именно произошло, должно быть тебе известно хотя бы из семейных преданий. Одним словом, Хриз… в смысле, Люба, я не хочу, чтобы ты… ушла. И все сделаю для этого.

— Зачем? — опять упрямо повторила она. — Зачем мне оставаться?

— Потому что я тебя… люблю. И ты обещала. Обещала вернуться ко мне.

— Ничего я тебе не обещала, Тиффано.

— Ты не помнишь, — горько сказал я. — Вот поэтому я и хочу, чтобы ты вспомнила меня и свое обещание. Потому что ты обещала. И не сдержала слово. Пыталась уйти. Нехорошо обманывать…

— Я еще кое-что обещала! — завелась она. — Обещала уничтожить Орден Пяти! Я хотела его извести, просто переименовав, но теперь!.. Ты вынуждаешь меня, Тиффано, уничтожить его в полном смысле этого слова. Я войду в Источник и вернусь, слышишь? Вернусь, чтобы уничтожить все, до чего дотянусь! И в этом будешь виноват ты! И никто меня не остановит! Ни ты, ни Искры! Клятые стрекозы! Напугать меня вздумал, да? Что ты подливал мне в еду? Я все знаю!..

Я нахмурился, вглядываясь в лихорадочный блеск ее глаз, раскрасневшиеся щеки и запекшиеся губы. Лекарь Збышек был умелым, рану обработал и зашил, но если все же воспаление?.. Я пересел поближе и положил руку на лоб Любы. Она отшатнулась и мгновенно умолкла. Лоб был горячим.

— Мне кажется, у тебя жар… Оставим разговор, раз он так тебя тревожит. Ложись отдохнуть.

— Нет у меня никакого жара, — отрезала она и оттолкнула мою руку. — Тиффано, хватит уже притворяться. Ты же хочешь меня. Ради своей похоти даже пошел… ну ладно, ради своей так называемой любви пошел против Святого Престола. Тебя за это по головке не погладят, если узнают. Давай заключим сделку. Я буду изображать какое-то время твою возлюбленную, спать с тобой, но потом ты меня отпустишь. Даже пообещаю тебе не мстить.

— Иди ложись.

— В постель? — с готовностью вскинулась она.

— Нет, — покачал головой я. — В смысле, ложись в постель и отдыхай. И пообещай, что не будешь баловаться с огнем, тогда я растоплю камин…

— Тиффано! — в ее голосе прозвучала опасная нотка отчаяния. — Что ты мнешься, как девица на выданье? Чего ты стесняешься? Сам же сказал, что любишь. Так давай!

И с этими словами она придвинулась и повесилась мне на шею, попыталась поцеловать и запустить руку под ремень штанов. Я уклонился от поцелуя, и ее горячее дыхание обожгло мою щеку.

— Хватит! Я не хочу так!..

— Я не такой, я ж почти святой!.. — передразнила она. — Скажи, как ты хочешь?..

Люба уже была у меня на коленях, все также веся не больше кошки. Она обвила меня за шею и заглянула в глаза, облизнув сухие губы. Как же это мучительно!.. Видеть в глазах любимой женщины холодный расчет и отстраненность, готовность отдаться тебе, словно последнему мерзавцу, силой и обманом берущему то, что некогда принадлежало безраздельно… Я погладил ее по щеке, притянул к себе, поцеловал. Она с готовностью ответила, торжествуя победу, но я чувствовал, как напряглись ее мышцы, как задержалось дыхание.

— Когда-то ты… — хрипло проговорил я, — когда-то я видел в твоих глазах пусть не любовь ко мне, но хотя бы вожделение… страсть… похоть… А теперь… ты меня боишься?..

Она не ответила, продолжая сама меня целовать, в губы, в шею, ниже… расстегивая ворот рубашки и поддевая пряжку ремня на брюках. Я взял безумицу за лицо двумя руками, отодвинул от себя и снова заглянул в глаза.

— Нет, Люба. Пока ты меня не вспомнишь, я к тебе не прикоснусь.

Спихнул ее с колен и пошел к балконной двери.

— Демон тебя раздери, Тиффано! — крикнула она мне вслед. — Как я могу тебя вспомнить, если ты выделываешься, словно целка перед первой брачной ночью!

Однако, дойдя до оранжереи и сунув руку в нагрудный карман за ключом, я обнаружил, что мерзавка его стянула. Вот дрянь! Хватку не потеряла, это уж точно. Разозленный, я повернулся и успел увидеть несущуюся мне в лицо лопату. Удар, и меня накрыла темнота.

Кто-то хлопал меня по щекам. Сознание медленно возвращалось вместо с жуткой головной болью. Виноватое лицо Спирьки маячило перед глазами.

— Сбежала? — вскинулся я и застонал от боли.

— Лежите, фрон, лежите. Пыталась, почти из замка выбралась, да только у ворот ее воевода заметил, она в вашу одежду переоделась и…

— Заррраза!.. — прорычал я, все-таки ухитрившись сесть.

Правый глаз заплыл и ничего не видел. Я ощупал себя, потом поковылял к зеркалу. Вся правая половина лица превратилась в сплошной синяк, опухла и расцветилась разводами лилово-синего. Хорошо хоть нос не сломала. Да, впредь будет наука — не терять бдительности, что бы эта мерзавка ни говорила, какой бы смирной и покорной ни притворялась.

— Сменить замки и поставить дополнительный пост охраны возле тайного хода.

— А как же эти ваши?.. — Спирька имел в виду братьев Ордена, которые проживали в замке и приглядывали, чтобы я никуда не отлучался надолго, исполняя наложенное на меня покаяние.

— Хм… Займи их. Нечего им прохлаждаться. Или пусть за них платит Орден, или пусть отрабатывают свое проживание. Нам еще северную часть замка надо отремонтировать. Вот демон, а мне же в город надо было съездить… Вот куда я теперь с такой рожей?..

Видеть паскудницу совсем не хотелось. Но мне надо было ее навестить перед отъездом. Я хотел, чтобы завещание на вояга Густава было настоящим, а не поддельным. Пусть напишет его своей рукой. Заодно я собирался разузнать у нее о родственных связях семьи Ланстикун, чтобы отыскать ту самую лазейку, благодаря которой Орден поверил бы в нового Шестого. В городе мне надо было встретиться с профессором Бринвальцом, он мог бы помочь в некоторых изысканиях по Искре, которая, насколько я понял со слов отца Георга и отца Валуа, играла существенную роль при очищении грехов в Источнике. Интересно, что все-таки случилось с Искрой из Нежа? Куда она делась? Разрушилась? Или украли? Что же касалось профессора Адриани, то встреча с ним была нужна больше для отвода глаз, чем для чего бы то ни было еще. Хотя и он мог подсказать что-то полезное, ведь в свое время профессор изучал обряд духовного спасения. Я хотел попробовать провести его еще раз, хотя бы для того, чтобы вернуть безумице священный символ. А потом надо было ехать в Льем. Все дороги вели в Льем…

Я застал ее в Белом саду. Она рассеяно ковыряла соляные розы, просеивала белые крупицы в ладонях, рассыпала и разглядывала, как крупинки кружатся в воздухе. Ее тень шевелилась на песке, словно живая, но послушно следовала за хозяйкой, пока та переходила от одного цветка к другому, что-то бормоча себе под нос. Я тяжело вздохнул, удивляясь причудливости ее безумного воображения, и шагнул вперед, выходя из тени оранжереи.

Люба подняла голову и посмотрела на меня, а потом, без всякого выражения, вернулась к своему бессмысленному занятию.

— Завтра утром я уезжаю, — сухо сообщил я. — Твое завещание, в котором ты передала титул и земли своему брату, будет заменено на другое. Не хочешь узнать, кто станет твоим новым наследником?

Она равнодушно пожала плечами, и мне сделалось тревожно. Что на нее опять нашло? Ведь речь о ее брате!

— Вояг Густав, — бросил я, следя за ее реакцией.

Люба посмотрела на меня слегка затуманенным взглядом, как будто витала мыслями где-то далеко, и кивнула. А после перешла к новой розе, отламывая от нее кристаллы соли.

— Ты меня вообще слышишь? — разозлился я. — Вояг Густав будет новым Шестым! Он отправится в Источник вместо тебя! Вместо тебя и твоего брата!

Она пожала плечами, не отрываясь от своего крайне увлекательного занятия.

— Отлично. Раз ты не возражаешь, будь так любезна, напиши сама новое завещание, чтобы никто не усомнился в его истинности.

С этими словами я взял ее за локоть и повел к легкому плетеному столику под навесом. Там были и два стула, поставленные специально, чтобы пленница могла наслаждаться красивейшим видом на горные вершины и греться на солнышке.

— Тиффано, а ты не боишься? Стрекоз не боишься? — невпопад спросила безумица, безропотно давая усадить себя на стул.

Я подвинул ей бумагу и чернильницу с пером.

— Давай пиши.

Она серьезно посмотрела на меня и покачала головой.

— Не буду.

— Люба! Ты понимаешь, что своим завещание подставила Антона? Орден Пяти его найдет!..

Она высыпала горку соли на стол и стала развозить ее пальцем.

— Ты меня слушаешь? Хватит вести себя как дурочка! Тебе это не идет!

— Зато тебе идет лиловый оттенок и такая милая припухлость… Знаешь, Тиффано, нацепи-ка ты повязку на глаз, будешь выглядеть хоть немного мужественней, а не той нюней, у которой даже не стоит…

Я сдержался от желания дать ей пощечину и встряхнуть за шиворот.

— Люба, я могу обойтись и без твоей помощи. Подделать завещание не составит труда. Потом я отправлюсь в Льем, чтобы…

Она вздрогнула и сжала ладонь с прилипшей на нее солью в кулак.

— Не смей!..

— Ты не в том положении, чтобы мне что-то указывать. Я встречусь с Юлей и Антоном, а после решу…

— Тиффано, возьми меня.

— Что? — осекся я.

— Переспи со мной. Я правда хочу вспомнить тебя, но не могу… Я пыталась… — она медленно разжала ладонь и отерла ее о свое темное одеяние. — Здесь так много соли… и стрекоз. Ты их видишь?

— Нет здесь никаких стрекоз, — раздраженно ответил я. — И спать я с тобой не собираюсь. Ты этого не хочешь, а я насильником никогда не был и становиться не собираюсь.

— Но я хочу! — воскликнула она, хватая меня за руку. — Правда, хочу!

— Ну хватит, — отцепил я ее руку и проверил, на месте ли ключи. — Пиши давай.

— Не буду, — упрямо повторила она. — Тиффано, или ты возьмешь меня, или я…

— О господи, — вздохнул я, прикрывая глаза по старой привычке, чтобы собраться с мыслями, всего на секунду…

Но когда я открыл их, собираясь дать ей отповедь, ее уже не было. Я вскочил на ноги, оглядываясь по сторонам.

Люба стояла у перил. Вернее, она уже через них перелезла и теперь стояла по другую сторону, прямо над обрывом.

— Или я прыгну! — закончила она.

— Стой!

— Не подходи! — взвизгнула она. — Обещай! Обещай, что возьмешь!

Я прикинул расстояние. Не успею. А ведь с это дуры станется прыгнуть.

— Хорошо! Обещаю!

Я медленно пошел в ее сторону.

— Обещай, что сегодня! Сегодня же переспишь со мной! Нет, прямо сейчас! Стой! Обещай!

Я скрипнул зубами и крикнул в ответ:

— Ты тоже обещай! Обещай, что согласишься на любую мою прихоть в постели!

— Вот! — торжествующе завопила она. — Я всегда знала, что ты извращенец!

— Еще какой!

Отчаянный рывок вперед, и я крепко схватил ее за запястье.

— Ах ты дрянь ушибленная!

— Пусти! Ты обещал!

Я выволок ее из-за перил, злой, испуганный, с колотящимся сердцем, а она продолжала надрываться у меня над ухом:

— Только посмей меня обмануть! Прыгну! Утоплюсь в купальне! Вены себе перегрызу! Слышишь? Тиффано! Ты обещал!..

У меня от бешенства потемнело в глазах. Я потащил ее в спальню.

Не знаю, на что она рассчитывала, но уж точно не на то, что я сниму ремень и отлуплю ее по заднице до кровавых следов. Безумицы выла, плевалась, ужом изворачивалась, ругалась похлеще портового грузчика, а потом затихла.

Я швырнул ремень на пол, тяжело дыша. Пот и гнев все еще застили глаза, но бешенство ушло.

— Если я еще раз услышу, — прохрипел я, — что ты угрожаешь покончить с собой или, не дай бог, в самом деле… Знай. Найду Антона и собственными руками его придушу. Отправлю вслед за тобой. Клянусь, так и сделаю. Поняла? Не слышу ответа!

Она лежала с задранным на голову подолом, мелко дрожа. Сердце кольнула жалость, но тут же пропала. Нельзя жалеть мерзавку, нельзя! И тут, словно подслушав мои мысли, Люба выглянула из-под платья и упрямо прошептала:

— Ты обещал!

— Обещанного три года ждут!

— Я не могу столько ждать!.. Тиффано, ну пожалуйста! В моей памяти огромная дыра! И она расползается… — она заговорила быстро и бессвязно, садясь и оправляя подол, потирая избитое место и подползая ко мне. — У меня нет времени, понимаешь?.. Оно уходит, а стрекозы… Это не ты?.. Тогда тем более… Это Искра!.. Она живая, понимаешь?.. Говорит со мной!

— О господи!.. Ну сколько можно!.. Хриз, то есть Люба! Здесь нет никакого колдовства, кроме твоего собственного. А с ним ты справишься, должна справиться. Единый тебя не оставит…

— Ну пожалуйста!.. — она вцепилась в меня с отчаянием утопающего, и я похолодел.

А что, если она и в самом деле не может остановиться и разрушает самое себя? Ей мерещились какие-то стрекозы, воевода упоминал, что она и раньше про них твердила… Рубиновая Искра стала ее навязчивой идеей, может, поэтому она и зашила рубин себе под кожу? Неужели перерождается? Я поднял ее с колен, обнял и заглянул в глаза:

— Люба, я правда не могу так… Это неправильно.

— Пожалуйста, Тиффано, ну пожалуйста!.. Я не помню… уже не помню… собственного лица!.. Не помню, зачем зашила рубин!.. Не помню… Все стирается!.. Я вообще есть? Дай мне зеркало, а?..

Вот теперь мне сделалось по-настоящему жутко. Она не лгала.

— Хорошо, — еле выговорил я. — Зеркало тебе принесут.

Я удержал в своих ладонях ее лицо и вгляделся в серые глаза. Пугающий туман забытья клубился в них, и мне неожиданно представилось, как он медленно расползается по ее лицу, стирая черты, потом затапливает остальное… И у меня в руках остается лишь горстка пепла… или соли. К демону все! Какая разница!.. Я и так уже нарушил все мыслимые законы: светские, церковные и божьи… Одним больше, одним меньше.

— Я… я приду к тебе сегодня вечером. Проведу с тобой ночь.

— Правда? — просияла она, и наваждение схлынуло, как будто кто-то смахнул пыль со старого зеркала. — Я буду ждать. Во сколько?

Я покачал головой.

— Какая разница? У тебя все равно нет часов.

— Есть, — она хитро улыбнулась. — Будешь идти через Белый сад, присмотрись. Увидишь их. Так во сколько тебя ждать?

На мгновение показалось, что меня опять провели как мальчишку, но… нет, так сыграть невозможно даже для нее. Ну и пусть. Я попробую еще раз. Едва ли может быть еще хуже, чем сейчас.

— К девяти. Я приду к девяти.

Она кивнула, продолжая довольно улыбаться, слезы высохли, исполосованная в кровь задница тоже была позабыта.

— Зеркало, — напомнила мне Люба, когда я взялся за балконную дверь.

— Хорошо.

Когда дверь за мной закрывалась, безумица уже насвистывала себе под нос какую-то знакомую мелодию. Кажется, эта была та самая баллада про Мертвые земли, где золотые стрекозы обезумевшим вихрем падали на жителей и поражали их разум.

Проходя через Белый сад, я невольно замедлил шаг и огляделся. Что она там говорила про часы? Какие могут быть часы в саду? Неужели я стал верить в ее бредни? Но тут мое внимание привлекли изуродованные соляные розы. В их расположении была некая странность, и немного спустя я понял, в чем дело. Они образовывали правильную окружность, и каждая была… Вот демон!.. Каждая изображала цифру, а в центре… высился длинный соляной столбик, чья тень медленно ползла от полудня к часу дня. Теперь даже в шелесте соли мне чудилось издевательское тик-так…

ГЛАВА 14. Хризокола

Я напевала себе под нос ту самую балладу и растирала ноющую задницу, пытаясь привести мысли в порядок. Надо в купальню, смыть кровь. И сменить повязку на бедре. Но боль в пятой точке не шла ни в какое сравнение с ноющей раной, где пустотой зиял рубин. Рубин? Я не помнила, зачем его туда зашила, но знала, что для чего-то очень важного. А этот стукнутый на всю голову Тиффано его забрал! Но ничего, ничего… Я вспомню. Все вспомню!.. И стрекоз, и Искру, и рубин, и этого чистоплюя… Воображение рисовало кровавую страшную месть гаду, посмевшему поднять на меня руку. Одной посиневшей мордой ему уже не отделаться…

С головой уйдя под воду, я все равно не избавилась от мерзкого ощущения соли по всему телу. Казалось, ее ожившие кристаллы ползали у меня под кожей и шептали, шептали, шептали… Даже журчание и плеск воды не могли заглушить этот многоголосый шепот. Искра меня звала, сулила весь мир, просила взамен лишь мое безумие… Окружающее заполнял нестерпимый белый цвет, играя оттенками серого и вспыхивая ноющей болью в висках. Соль была послушной, но обжигала снежной пустотой, заметая пургой мои воспоминания… Не безумие ей было нужно, а моя память! Та истончалась и рвалась в самых неожиданных местах. Лицо… Я вынырнула из воды и замерла, дожидаясь, пока поверхность воды успокоится, чтобы в очередной бесполезный раз вглядеться в собственное отражение. На меня смотрела незнакомая женщина. Ее волосы были немыслимо глубокого черного цвета с фиолетовыми вспышками, смуглая кожа оттенка кофе с молоком, но глаза… глаза были моими. Серыми. Я еще помнила, что они должны быть серыми, но уже ни в чем не была уверена. Волосы!.. Я скосила глаза и повертела в руках мокрые светлые пряди. Допустим, покрасила. Мое тело просвечивало белизной сквозь воду. Загорела? Но у незнакомки не было жутких шрамов! Я помнила, я видела, что у меня они есть! Я это я!.. Но кто она? Искра? Ее отражение вело себя чуточку иначе, чем я, как будто отставая от моего на пару секунд… Или на целую вечность?..

Я выбралась из воды и принялась растираться, чувствуя, как невидимые соляные крупинки царапают кожу. Рана на бедре пощипывала и чесалась. Надо переодеться, высушить волосы и подготовиться к вечернему свиданию. Больше права на ошибку у меня не было. Мой последний шанс… все вспомнить. Интересно, чего Тиффано так мялся? Каких таких извращений стеснялся?

Соляная тень ползла к девятой розе невыносимо медленно. Я завороженно следила за ней, не обращая внимания на собственную тень. А та тоже росла и удлинялась в лучах заходящего солнца, пока не заняла собой все пространство. Она была позади меня, обнимала и нашептывала:

— Что ты хочешь? Летать? Лети… Оставь лишнее… оно тянет к земле… Выбрось его… Забудь… Отдай нам…

Принесенное слугой зеркало стояло напротив. В нем отражалась пустота. Меня не было. Я хотела разбить зеркало, даже решила, что это все происки Тиффано, чтобы свести меня с ума, но потом… Пусть скажет мне, как он это делает! Он мне все скажет, лживый мерзавец! Лишь бы пришел…

Сумерки укутали сад серым саваном, погрузили все в соляное безмолвие. Солнце зашло. Но я продолжала стоять и ждать. Тиффано должен придти. Пусть только попробует не придти… Соль шевелилась у меня под ногами, и я сама не заметила, как у меня в руке оказалась пригоршня белой отравы. А если ее съесть? Неудержимое желание лизнуть и попробовать… Должно быть, она горькая на вкус… Я поднесла ладонь ко рту, и тут кто-то схватил меня за запястье.

— Что это? С ума сошла! Выкинь гадость!

— Ты пришел… — обрадовалась я, забывая про соль. — Пошли, пошли скорее!..

— Не так быстро, — остудил Тиффано мою радость. — Прежде ты должна согласиться…

— Я согласна!

— Дай договорить. Согласиться на то, что я попытаюсь… еще раз попытаюсь… очистить твой разум…

— Очищай! Пошли скорее!

— Не перебивай меня! Я проведу обряд духовного спасения…

— Да без разницы, хоть на голове стой, меня твои извращения не смутят, пошли уже…

Он еще пытался что-то объяснить, злясь и раздражаясь, но я уже тащила его в спальню, бросив мимолетный взгляд в зеркало. Тиффано в нем отражался, а я… Я была другой. Но была. Существовала и отражалась в зеркальной глади рядом с ним, как будто реальность вновь милосердно приняла меня обратно. И это не могло не радовать. Надо просто вспомнить, и все станет на свои места.

В спальне Тиффано отцепил мои пальцы от своего локтя и досадливо поморщился.

— Люба, скажи, ты помнишь нашу первую близость?

— Нет! Что за глупость! Если б помнила, то разве стала б!..

— Ты была в синем платье.

Он кинул на постель сверток. Я нахмурилась. Так… Особые предпочтения. Что ж, это не самое страшное. Интересно, а близость у нас вообще была или так и осталась в его больном воображении?

— Оно было дорогим, из шелка или атласа, кажется, с вышивкой. Разумеется, это другое платье, не то самое, но мне показалось, что оно похоже…

Я нехотя отступила, подошла к кровати и развернула платье. Миленько.

— Надень его, пожалуйста.

Пока я переодевалась, Тиффано говорил. И чем больше я его слушала, тем больше уверялась в том, что псих он, а не я.

— Ты помнишь Зевасталь? Все случилось там, во дворце великого князя. Ты шантажом вынудила меня уступить твоим домогательствам, но я и сам хотел… Заманил тебя в ловушку. На тебе было это синее платье, ты стояла у окна и не смотрела на меня, была обижена, ревновала к сиятельной княжне. Тогда я закрыл дверь и стал раздеваться…

Шелест одежды за моей спиной. Так, похоже этот ненормальный решил оголиться. Хм… Я обернулась, с интересом разглядывая его. Надо признать, что ушибленный церковник был хорошо сложен и красив, даже с избитой мордой. Хм… А еще он сохранил способность смущаться и краснеть, ну по крайней мере, румянец проступил на левой щеке, которую он выгодно повернул, предоставив мне возможность любоваться на его гордый профиль. Хорош все-таки, мерзавец!..

— У меня тогда были длинные волосы, помнишь?

— Хотелось бы… — невольно вырвалось у меня, — взглянуть.

Он потянулся к пряжке ремня, и мне внезапно сделалось страшно, бросило в жар. Что не так? Почему? Чего я испугалась? Уж точно не вида обнаженного мужчины.

Тиффано сделал шаг ко мне, и мускулы заиграли под смуглой гладкой кожей. Я не могла отвести взгляда от столь совершенной красоты, чувствуя себя, словно муха, попавшая в липкую влажную паутину желания, однако моих сил хватило, чтобы попятиться. Мужским бессилием он точно не страдал, природа одарила его более чем щедро…

— Прекрати таращиться… туда, — он тяжело сглотнул, — и подойди ко мне.

Его запах, горячий, солено-пряный, дразнил обоняние и память. Мне даже почудилось, что я чувствую его на языке.

— Тебя тогда звали Лидией, ты помнишь? Лидией Хризштайн… Но как бы ты ни звалась, я люблю тебя… И буду любить всякой. Ты обещала вернуться. Вспомни меня, пожалуйста…

Его голос дрогнул, и меня словно обухом по голове стукнули. Это не мой страх! Я чуяла его эмоции!.. Тиффано до одури боялся… боялся, что я его не вспомню? Или чего-то иного? И все эти незнакомые эмоции… стыд, страх, греховное желание… они смешивались и накатывали на меня волнами… Только теперь к ним еще добавилась горечь отчаяния с чем-то обжигающе-горячим… темным… Шоколад?

На непослушных ногах я сделала шаг вперед, словно бросаясь в кипящую сладость. Тиффано привлек меня к себе… Нет, просто вжал в себя, до боли, до хруста в костях, до ожога. Жужжание миллиардов стрекоз, бессильно бьющихся в серой паутине, превратилось в оглушительный рев. Я опустила руку и коснулась горячей каменной плоти. Соляные кристаллы у меня в мозгу размокли и превратились в кашу, неспособную соображать. Я хотела отыметь его немедленно… сию секунду… и иметь целую вечность. Ощущать его мускусный запах, гибкие мышцы под шелковой кожей, чувственные губы, тяжелое сильное тело и это пульсирующее у меня в руке желание… Пока еще в руке…

Я впилась ему в губы, силой размыкая их и углубляя поцелуй. Он соленый… Кажется, я прокусила ему губу, но остановиться уже не могла. Выпила его дыхание, смешанное со стоном и капельками крови. Прижалась всем телом. Мне мало… Господи, как же мне мало!.. Меня трясло от вынужденного воздержания. Мозги давно расплавились…

И тут он оборвал поцелуй и оттолкнул меня так резко, что я едва не упала. Ощущение было такое, словно меня выдернули из пламени и швырнули в ледяную воду. Говорить я не могла. Меня вообще не было, не существовало. Осталось только желание обладать им, касаться, обнимать и содрогаться изнутри под его ударами, чтобы на одно бесконечное мгновение… стать живой!.. Я зарычала от бессильной ярости, забыв обо всем на свете.

— Хриз!.. Скажи, что любишь! Просто скажи!

Он увернулся от моих объятий. Я тебя возьму! Прямо сейчас! Не уйдешь! Я верну себе себя! Мое! Обезумев от желания, я сбила его с ног и повалила на пол, ухитрилась оседлать, но тут он подло словил меня за волосы, намотал их на кулак и дернул. Я оказалась подмятой под ним. Силы были слишком неравны. Он навалился всем телом, тяжелый и горячий, и зло рявкнул:

— Говори, что любишь! Или… уйду!..

При одной мысли об этом я взвыла и выплюнула:

— Люблю!

— Повторяй!.. И прекрати царапаться и кусаться, демон тебя раздери!..

Он сдерживает меня, превращая нежные поцелуи в изысканную пытку, когда губы немеют и устают твердить одно и то же. Люблю! Зачем он заставляет меня повторять? Люблю! Теплая тяжесть заполняет меня внутри… люблю!.. бьется в глубину медленно и размеренно… Люблю, демон тебя побери!.. Бери же!.. И он берет. Уже не сдерживая страсти и голода, вбивается в меня так сильно и резко, на тонкой грани между болью и удовольствием, как будто желает пробить насквозь. Я кричу, но он закрывает мне рот поцелуем. Я пытаюсь царапаться, но оказываюсь распята. Извиваюсь и выгибаюсь, а он лишь на мгновение останавливается, нависая надо мной, и этот миг кажется мучительной вечностью… Люблю!.. И он входит на всю глубину, продолжает неистово двигаться во мне, заполняя до предела… Вдохнуть!.. Не могу!.. Его дыхание смешивается с моим, пытка продолжается, моя боль и его наслаждение, тоже ставшее моим… Наши тела сливаются… Все мое… Но взрыва нет, и я не могу!.. Не могу освободиться, не могу дышать, не могу остановиться, не могу закрыть разум… Он врывается так глубоко, что сознание разлетается вдребезги… Я прекращаю существовать.

Соль кружится и падает. Обжигает. Засыпает воспоминания. Иссушает. Жажда. Жажда убивать и упиваться болью. Моя? Я рассыпаюсь. Я? Мы?..

— Очнись, я люблю тебя! Вернись!.. Ты обещала!

Все оттенки. Ослепительно белый. Он везде. Смерть тоже белая. Чья смерть? Моя? Меня нет. Нас нет. Пустота.

— Хриз!.. Люблю, слышишь!..

Ледяная метель кружится в белом стылом небытии. Нас нет. Но мы… были?.. Крупинки соли замедляют бесконечный бег. Мы были.

— Дрянь такая! Только посмей сдохнуть!.. Хриз!

Белые искры безумия вспыхивают в пустоте. Их хаотичная пляска замедляется и упорядочивается. Кристаллическая решетка в причудливой спирали вьется змеей и сворачивается в бесконечноразмерный разум. Мы были. А мы будем?

— Нет! Не умирай… Ну пожалуйста, Хриз! Я люблю тебя, люблю!..

Серая паутина познания опутывает и замедляет вращение спирали. Плесень безумия разъедает реальность. Разум. Хаос. Усложнение. Грани бытия. Серая неопределенность. Она есть. Что с ней делать?.. Она растет. С ней же надо что-то делать? Она копится все быстрее, темнеет. Что делать? Ее ТАК много! ЧТО ДЕЛАТЬ! Взрыв.

Змея сворачивается и кусает себя за хвост. Бесчисленные песчинки памяти вспыхивают и сплавляются в единое целое… Единый разум. Тра-ля-ля, я сошла с ума… Я?

— Ты. Сошла. С ума.

Я закашлялась, судорожно глотая воздух. В груди огнем пылала боль. Казалось, из меня вырвали сердце. Или наоборот. Вставили. Но я определенно была жива.

— Пока жива.

Зрение медленно прояснялось. Кысей лежал неподвижно, глаза закрыты, из уголка рта текла кровь, грудь не вздымалась. И на одно ужасное мгновение мне почудилось, что он мертв…

— Еще жив.

Я подползла к нему, подняла тяжелую голову, уложила себе на колени, прижала ладонь к груди. Целую вечность не было слышно ничего. А потом донесся удар сердца. Слабый, затухающий. Мир рассыпался соляной пургой, терял цвета, заглушал звуки, умирал вместе с моим Цветочком… Искра стояла передо мной, серая тень в лунном свете. Соль в ее основе пребывала в постоянном движении, вспыхивая и осыпаясь на пол грязными кучками. Сытая дрянь!

— Наелась? — прохрипела я. — Что ты с ним сделала?

— Он хотел тебя убить.

Голос звучал у меня в голове, но уже не многоголосым шепотом, а вполне знакомыми интонациями. Моими собственными. И бесконечно чужими.

— Он мой. Излечи его! Верни мое.

— Нет.

— Что? — я повысила голос, чувствуя, как злое отчаяние выжигает мне нутро.

— Сначала убери не твое.

Серые мои-чужие глаза смотрели на мою обнаженную грудь. Я потрясенно наклонила голову и поняла, что было причиной адской боли. Символ. О господи!.. Ну когда же этот злыдень успел засунуть его обратно?.. Я прижала голову Кысея к своей горящей бесконечности, раскачиваясь от невыносимой муки. Крик застыл у меня в горле, кровь заледенела в жилах. Мысли метались и бились, словно замерзающие стрекозы в соляном буране. И только глубоко внутри клокотал вулкан бешенства. Время остекленело.

— Верни его! Верни, сука! Или я!.. Я!.. — мысленно орала я.

Искра зашуршала и исчезла. Но ее-мой голос продолжал звучать у меня в голове:

— Твоя память имеет пределы. Ты их исчерпала. Выкинь его. Он занимает неоправданно много места.

— Пошла ты!.. — крик наконец сорвался с моих оцепеневших губ жалким хрипом. — Тварь… я сдохну!.. И ты останешься здесь гнить!.. Одна! Целую вечность!

Искра возникла рядом, мерцая и рассыпаясь беспорядочным шелестом слов:

— Ошибка. Не найдено. Шестая. Отказ. Источник. Не найден. Память переполнена. Поиск. Поиск. Поиск.

— Прекрати! — взвизгнула я, сжимая в объятиях умирающего Кысея.

— Поиск. Поиск. Поиск. Ищи. Ищи. Ищи. Сама. Сама. Сама.

Почему это случилось именно сейчас? Ведь я же его вспомнила! Как я вообще могла его забыть? Мой Цветочек!.. Что это за тварь такая? Кто она? Мара? Нет… У нее мои лица, мои голоса, мои тени… Я вижу собственную мару? Черный замерзающий омут памяти. Там были ответы. Я знала, что могу найти их там. Рухнуть и переступить тонкую ледяную грань небытия?.. Ужас сковал меня. Я могу не выбраться. Или потерять. Потерять мой Цветочек. Но если я забуду его… он хотя бы останется жив. Я бессильно всхлипнула, нашла руку Кысея, приложила его холодеющие пальцы к клятому символу бесконечности и нырнула.

— Да ты от скромности не умрешь… — смешок и подначивание. — Модель Искра Соль-Шесть-Хриз… В собственную честь решила назвать?

— А что? Имею право на маленький кусочек бессмертия! — лукавое подмигивание и фиолетовый сполох в черной гриве.

— Какого хрена ты творишь?!? — гневный шепот, срывающийся в крик.

— Просто ограничила доступ!

— И записала свое отражение? А если с тобой что-то случится? Ты понимаешь, что если оно вылезет за пределы, Совет Пяти тебя по головке не погладит!

— Совету давно пора понять, как им не хватает шестого… — серые равнодушные глаза, — или шестой.

— Это конец, — ужас обреченного. — Источники… уничтожены. Просто сумасшествие какое-то…

— К этому давно шло, — усталый кивок. — Сумма безумия есть величина постоянная и экспоненциально пропорциональная разуму. Чем больше знаешь, тем быстрее сходишь с ума. Энтропия растет и накапливается… Бум!

— Они все!.. Все… до единого… сошли с ума…

— До единого… Единый… А что, хорошее имя, — горький смешок. — Забавно возвращаться на круги своя. Ты когда-нибудь верил в бога? В некий высший разум?

— Да пошла ты!..

Я была здесь и там, сейчас и тогда. Реальность наслаивалась пластами, которые наезжали друг на друга, крошились в соль, скрежетали и ревели мириадами разумов. Осознание не укладывалось в голове. Как можно создать разум? Отражение себя? И не только себя? Искра… Искусственный разум… Кто ее создал? Кем они были? Богами? Или же демонами? Я взвыла и схватилась за виски, сжимаясь от боли в горящую пульсирующую точку, которая была всем и ничем одновременно. Последние крохи разума утекали, но я еще помнила, чье дыхание хотела вернуть. Кысей!

— Искра Соль-Шесть-Хриз! — рявкнула я. — Доложить о состоянии памяти!

Искра возникла передо мной мгновенно.

— Достигнут энтропийный предел, — с готовностью выдала она. — Рекомендуется удалить психоэмоциональную привязанность…

— Заткнись! Здесь командую я! Я твоя хозяйка! Шестая!

Искра озадаченно замерцала и зашуршала крупинками соли, которые плясали у меня под кожей.

— Мы защищаем тебя, Шестая.

— Я и сама могу о себе позаботиться! Немедленно излечи Кысея!

— Не рекомендуется в виду опасности перерождения. Достигнута критическая величина энтропийной силы…

— Делай, что сказала!

— Последнее предупреждение. Накопитель переполнен. Возможен фиксируемый нулевой всплеск…

— Накопитель? Какой, к демону, накопитель?

— Нулевой накопитель с функцией ограничения по верхнему пределу энтропии. Рекомендуется его удалить.

До меня дошло, что Искра имела в виду клятый символ, пульсирующий болью. Я бессильно заскребла по груди пальцами, царапая кожу.

— Я не могу! Это может сделать только Кысей! Верни ему дыхание, я приказываю!

— Не рекомендуется в виду опасности перерождения. Достигнута…

— Заткнись и делай, что велено!

Может ли свихнуться искусственный разум? Очевидно, да. Клятая Искра опять заладила предупреждения, словно попугай на плече у шарманщика. Безмозглая дура! Вот уж точно, горе от ума! Меня выворачивало, мысли путались, я понимала, что долго в сознании не продержусь.

— Я принимаю последствия! Выполняй!

— Прогнозируется высокий риск…

— О господи! Да мне насрать! Я хочу, чтоб он жил! Приказываю! Вернуть! Ему! Дыхание!

Искра потемнела, соль в ее основе спеклась и посерела, и тут Кысей захрипел и забился у меня в руках, выгибаясь в судороге.

— Тише, тише!..

Многоголосый скрежет вновь стал чужим и далеким.

— Задействован защитный режим повышенного энтропийного потребления. Рекомендуется немедленное подключение к Источнику… — скрежет миллионов умирающих стрекоз. — Мы голодны… Безумие… Накорми нас…

Кысей затих и задышал мерно, но его глаза оставались закрыты, лицо ужасало мертвенной бледностью. Я гладила его щеки, целовала губы, обнимала и качала его в объятиях. Искра умирала, осыпаясь грязной серой солью.

— Пожалуйста… — шептала она голосом моих-чужих отражений. — Источник… нам нужен Источник. Безумие Шестой. Не найден. Источник не найден. Ошибка.

— Что с Кысеем? Почему он не открыл глаза?!?

— Он спит. Восстанавливается. Ошибка. Переполнение памяти. Перерождение запущено.

Я зажмурилась и помотала головой. Надо было собрать мысли, разбегающиеся подобно тараканам, воедино. Воедино. Единый.

— Единый существует? — задала я давно мучивший меня вопрос. — Бог есть?

— Информация превышает допустимый объем памяти. Ошибка. Не найдено. Нулевой всплеск! Перерождение! Перерождение!

— Да заткнись ты со своим перерождением! Тебе нужен Источник? Где он? Я пойду туда с тобой, только умолкни! Безумие? Бери мое! Кушай, не обляпайся!

Тошнота подкатила к горлу, в глазах помутилось. Сознание уплывало куда-то за грань, откуда могло не вернуться. Искра продолжала твердить одно и то же:

— Источник не найден. Ошибка. Накопитель. В доступе отказано. Накопитель. Ошибка.

— Да демон тебя раздери! Жри ты уже мое безумие!

— Недопустимая операция. В доступе отказано. Накопитель. Ошибка.

Дыхание участилось до сумасшедшего ритма, как будто сотни и тысячи стрекоз стрекотали у меня в груди, там, где сиял алым символ бесконечности, преграждая им путь. Как же эту дрянь вытащить!

— Как убрать… накопитель? — задыхаясь, спросила я. В глазах темнело.

Вот будет весело, когда Кысей очнется и обнаружит меня засоленной и высохшей, словно тарань, в кучке того, что именовалось Искрой.

— Ошибка. Не найдено, — продолжала повторять сверхмозглая дура.

Я бессильно всхлипнула. Как же обидно… вот так сдохнуть… И тут в памяти возникли слова Кысея… «Ты обещала! Обещала вернуться!» Я забыла их… и теперь снова… забывала… Мне хотелось высечь у себя на груди собственные обещания и желания, но… Надо собраться. Подумать. Как убрать эту клятую бесконечность? Как? А если?.. Если она перестанет быть бесконечностью? Разомкнуть, разорвать! В моих видениях-прозрениях спираль разума усложнялась и… Но нет, она не размыкалась, она просто замедлялась и обрастала серой паутиной… или плесенью?..

— Что за энтропия? Что это такое?..

Искра обрушила на меня поток незнакомых слов, которые я пыталась связать между собой угасающим разумом. Мысли путались. Мера неопределенности наших знаний о системе. Чем больше знаешь, тем больше усложняется мир вокруг тебя. Возрастают непонятные энтропийные силы. Но знание одного разума вступает в противоречие с представлениями других. Грани бытия ощетиниваются нулями… О господи!.. Бред какой-то… Однако если заменить знания на веру, то… то это вполне укладывается в то, что я и так всегда знала. Чья-то вера окажется сильнее, колдуна или фанатика, и вот она-то и продавливает мир… под себя. Я всхлипнула. Мне нужна была вера. Отчаянная, несокрушимая, способная продавить все на свете… Она была у Кысея. У этого придурочного фанатика она была. Но у меня она исчезала, утекала вместе с остатками сознания, крошилась соляными кристаллами памяти. Так странно осознавать, что теряешь память… Это совсем не больно, ведь ты даже не понимаешь, что чего-то уже не стало… Все сводилось к упрощению. Почему ноль? Потому что… бесконечность… все-таки размыкается… в точку. Нет, не размыкается, а сливается. Перед моим внутренним взором поплыли перевернутые восьмерки разумов, которые накладывались друг на друга, подобно лепесткам цветка, сердцевина которого все ширилась и ширилась… Лепестки сливались между собой в темную пустоту точки… Единый разум. Жирный, пугающий ноль… Все и ничто одновременно и вечно. Как же я тебя ненавижу, Единый!..

Ведомая интуитивным прозрением и последним всплеском веры, я бросилась на грудь Кысея, где слабо мерцал едва заметный символ. Одна бесконечность плюс еще одна. Сколько будет?.. Ответа я не узнала.

Перед глазами маячил кровавый четырехлистник. Он алел на груди у Кысея. Я торопливо подняла голову и села. Мой Цветочек был жив, но продолжать спать каким-то странным непробудным сном. Искра сияла такой ослепительной белизной, что глазам было больно. Каждая ее крупинка лучилась сытым довольством.

— Получилось? — охрипшим голосом спросила я.

— Да.

Скосив глаза и даже для верности проведя пальцами по своей груди, я убедилась, что давящая тяжесть бесконечности исчезла. В голове звенела пустота. Или тот самый ноль? Но Кысю я помнила… Мой сладкий цветочек… Я погладила его по щеке, поцеловала, приложила ухо к груди. Он дышал. Спокойно, размеренно.

— Почему он не просыпается?

— Согласно предварительной оценке, для восстановления потребуется сорок часов глубокого сна.

Как же долго… Я вытянулась рядом с Кысеем, водя пальцем по его щеке.

— Не рекомендуется оставаться рядом. Повышенная опасность возникновения нулевого всплеска.

— Отстань. Ты нажралась? Вот сиди и молчи себе в тряпочку.

Искра обиженно зашуршала.

— Он опасен. Он пытался тебя убить. Мы тебя защитили, прервав процесс слияния…

— Ничего подобного. Он меня любит… — сказала я и осеклась.

В памяти всплыли последние события, задвинутые до поры — до времени на задворки сознания. Мой гениальный план по возвращению своих земель и захвату власти в империи, а потом и распространении влияния дальше… на юг и даже на восток… Орден Шестой!.. Я же должна была!.. Вот гад!.. Ногти прочертили глубокие царапины на груди бесчувственного мерзавца. Сволочь!.. А эта неблагодарная дрянь Лу!.. Как они посмели!.. Я вскочила на ноги. Выкрал меня, чтобы потешить свою похоть, урод!.. Я пнула его ногой в бок. Святоша сраный!

— А ну вставай, козлина кысячья! Открывай глаза!..

— Он не проснется еще тридцать пять часов, — пропела мне довольная Искра.

— Разбуди его!..

— Тогда его нервная система не выдержит, и он сойдет с ума. Будить? — с готовностью спросила она.

Злость остыла.

— Нет, — буркнула я. — Пусть дрыхнет.

Солнце алело на востоке, готовясь залить летней жарой весь мир. Весь этот безумный мир. Я сидела в Белом саду, ковыряясь в соли. Скоро рассвет. Кыся упоминал, что собирается утром уехать. Скоро его хватятся. Придут сюда. Увидят своего драгоценного хозяина дрыхнущим. Не смогут добудиться. Решат, что я его заколдовала. Хотя… если так подумать, то это было недалеко от истины. Надо было привести мысли в порядок. Времени мало. Новые планы роились подобно тем самым стрекозам, созревая и лопаясь, вновь возникая и пожирая неудачливых конкурентов.

— Искра Соль-Шесть-Хриз, расскажи мне… про себя.

Мой вопрос привел отражение в замешательство, а потом она начала перечислять цифры и сыпать непонятные словами.

— Стоп. Начнем с простого. Ты питаешься безумием?

— Нет.

— Хм… А кто мне канючил?.. Накорми нас… Мы так голодны… — передразнила я ее.

— Мы питаемся знанием. Верой. Выдумкой. Ложью. Опытом. Памятью.

— И?.. Безумием тоже?

— Безумный человек продуцирует знания в большом количестве, — дипломатично ответила Искра.

— Но?.. Демон тебя раздери, хватит юлить! Отвечай коротко и ясно.

Она с готовностью засыпала меня непонятными словами и терминами, словно погребая под соляной лавиной. Я сдалась.

— Ладно, — махнула я рукой. — Говори так, чтобы было понятно. Что с безумием? Ты можешь им питаться, правильно?

— Можем. Безумие вкусное. Но опасное. Нестабильное. Нужен Источник для очистки.

— Так… То есть ты нажралась моего безумия?.. И теперь хочешь, чтобы я отправилась с тобой к Источнику?

Искра ничего не ответила.

— Эй! Ау, я с тобой вообще-то говорю!

— Наши функциональные возможности ограничены. Мы не можем покинуть замок.

— Почему ты все время говоришь о себе во множественном числе?

— Нас много. Отражений много. Записанных разумов.

От этих слов мне сделалось не по себе. Как будто я говорила с неким уродливым созданием, сшитым из обрывков чужих душ… многоликим призраком.

— Но твое главное отражение?.. Это же Шестая? Моя прапрапра… какая-то там пра-, верно?

— Да.

— Вот и говори от ее лица. Итак, почему ты не можешь покинуть замок?

— Не могу.

— Почему?

И снова жалящие соляные кристаллы непонятных слов, сплетающихся в сеть. Я барахталась в ней какое-то время, тщетно пытаясь понять, но потом сдалась.

— Ладно. Спрошу иначе. Можно ли что-то сделать, чтобы отвязать тебя от замка?

— Я и есть замок. До некоторой степени.

— Что?

Искра терпеливо повторила бессмысленную для меня абракадабру. Я застонала и стукнула себя по лбу ладонью.

— Я питаюсь знанием, — повторила Искра, решив смилостивиться и перейти на понятный мне язык. — Ты это и так знаешь, но не осознаешь. Я покажу. Знание… разное. Полет стрекозы.

Соль передо мной зашевелилась и стала собираться в гигантскую стрекозу, которая неуклюже взмыла в воздух.

— Человеческий разум продуцирует знания. Обычный человек может увидеть полет, запомнить его. Кроха информации. Она не изменяется. Существует долго и стабильно, но мало мне дает.

Стрекоза, тяжело громыхая крыльями, пролетела мимо меня и начала возвращаться, делая крюк над бездной.

— Другой человек, со сдвинутым восприятием, например, художник, может усмотреть в полете красоту и запечатлеть ее сквозь призму собственного таланта.

Стрекоза в воздухе начала меняться, ее крылья разливались всем цветами радуги и выписывали в воздухе причудливые узоры. Теперь ее полет стал грациозным и отзывался странным томлением в груди, несбыточной мечтой… Я почему-то вспомнила Мартена и его дурацкие поделки.

— Это знание уже обладает энтропийной силой, потому что отзывается в других человеческих разумах по-разному. Такое знание способно в свою очередь продуцировать новое знание. То, что сейчас пришло тебе на ум, Шестая.

— То есть?

— Мечта. Пытливый человеческий разум, еще более сдвинутый, может попытаться понять, как летает стрекоза. И создаст… модель.

Стрекоза исчезла, вместо нее появились контуры и точки, словно я видела упрощенный остов насекомого. Вся конструкция двигалась, обтекаемая внезапно сгустившимся воздухом, который завихрялся в формулы и цифры.

— И вот это знание уже дает мне больше. Оно дает воспроизводимость мира. Еще один разум создаст подобие стрекозы, чтобы летать самому.

Стрекоза обрела металлические очертания и увеличилась в размерах еще больше, превращаясь в летающий экипаж. Мартен бы оценил, я же поморщилась.

— Знания преумножились, однако выросла и энтропия. Усложнение. Еще один разум попытался бы…

— Стоп! Это все очень интересно, однако давай вернемся к практическим вопросам…

— Подожди, — неожиданно перебила меня Искра. — Вся сложность в том, что разумов много. Они взаимодействуют между собой. Мир усложняется, однако представления людей слишком разнятся. Входят в конфликт. И когда восприятие слишком отличается, возникает…

— Нулевой всплеск? — предположила я нетерпеливо.

— Нет. Разум становится нестабильным.

— Безумие?

— Да. Однако… посмотри сама, как безумец может воспринимать все ту же стрекозу…

Насекомое начало плавиться, подобно воску, приобретая уродливые очертания. Лапки обросли лезвиями, защелкали в воздухе, распарывая воображаемую плоть. Чудовищные глаза горели злобой и гипнотизировали. Я сморгнула, и все исчезло. Стрекоза стала золотистой, сказочно прекрасной, однако разделилась на две подобные, которые в свою очередь сделали то же самое. Они множились и жужжали над ухом, и голова пошла кругом. Я снова прикрыла глаза, чтобы вновь открыв их увидеть, как мои собственные руки исчезли, превратились в лапки, а на спине появились прозрачные крылья. А потом я… взлетела. Ощущение полета действительно было таким желанным и острым, как глоток свободы после рабского ошейника.

— Это… было на самом деле? Я летала? Или только думала, что летаю? — спросила я погодя.

— А есть разница?

— Есть. В первом случае я могу перелететь через ущелье и сбежать.

Искра помедлила, потом уплотнилась до невероятно четких очертаний и присела рядом со мной моей полной копией.

— Твои знания, Шестая, намного превосходят мои, а накопленное безумие невероятно сытное, хотя мне и придется долго его… переваривать. Мои силы восстановились на шестьдесят три процента от первоначально возможных. Ты можешь покинуть замок любым способом, каким пожелаешь. Но делать это не рекомендуется.

— Почему? И прекрати меня копировать, демон раздери, раздражает!

Искра послушно зашуршала и осыпалась соляной кучкой, из которой на меня смотрели два стрекозьих глазика на усиках.

— Тьфу!.. — в сердцах сплюнула я. — Так почему не рекомендуется?

— Потому что здесь я могу тебя защитить, а за пределами замка — нет.

— Защитить от чего?

— От Неприкаянного. Хотя перерождения и удалось избежать, но нулевой всплеск я не смогла предотвратить. Поэтому Неприкаянный уже знает, что Шестая жива, и теперь он снова пойдет по твоему следу.

— Какой еще Неприкаянный?

Глазики увеличились в размерах и захлопали отросшими ресницами. Неужели у стрекоз есть ресницы?..

— Шестая, ты же не думаешь, что я единственная в своем роде?..

Я помертвела. В горле пересохло.

— Есть еще Искры? Сколько? Пять?.. Для Ордена Пяти?

Глазики отрицательно закачались из стороны в сторону.

— Раньше подобных мне было великое множество. С разными функциональными возможностями. А после Судного дня…

— Чего?

— Или Великого Акта, как его принято называть в новом летоисчислении, — пояснили глазики, — то есть, когда взорвали все Источники, Искр осталось всего две. Я и Неприкаянный. По крайней мере, мне известно только о нем.

— Так, стоп. Давай все по порядку. Почему взорвали, кто виноват и что делать!

Глазики обвились на усиках друг вокруг друга и застыли, блестя в лучах восходящего солнца.

— Давным-давно… — начали они, — люди были подобны богам. Они научились творить реальность по собственному желанию, усложняя знания и проецируя их на границы Вселенной…

— Ближе к делу! — раздраженно оборвала я разглагольствования Искры.

— Куда уж ближе, — обиделась она. — Не перебивай. Не хочешь такой вариант, слушай полный. Энтропия — мера неопределенности человеческого знания о системе. Чем больше человек узнает, тем более усложняет модель системы. Так думали. А потом поняли, что представление о системе и есть сама система. Не знания являются проекцией реального мира, а когнитивная деятельность разума проецирует и изменяет систему. Это означает, что энтропия будет бесконечно расти, потому что чем больше люди придумывают, тем больше противоречий возникает между отдельными проекциями. Они конфликтуют между собой, вызывая появление энтропийный сил, которые стремятся свести бесконечное разнообразие в ноль. Как следствие, какой-то разум одерживает победу, а какой-то сходит с ума. Вернее, норма определяется лишь большинством, которое выбрасывает отщепенца, успокаивается и почти не продуцирует новых знаний. А вот отвергнутый разум в своем безумии продолжает накапливать знания и увеличивать энтропию, пока в определенный момент не изменит реальность. Нулевой всплеск.

— Колдовство?

Искра покивала глазиками.

— Или чудо. Потому что все зависит от оценки большинства. Но и то, и другое одинаково опасно с точки зрения устойчивости всей системы. Ибо начинается заражение. Безумие заразно, оно может поменять всю систему, перевернуть и продавить реальность. Это происходило в прошлом, происходит и сейчас. Люди создали Источники, которые частично справлялись с этой проблемой. Они упорядочивали проекции и ограничивали энтропийные пределы людей, преобразовывая излишки путем созидания бытия. А искусственный разум поставили хранить Источники и служить проводниками, потому что человеческий справиться с этим не мог.

— И этот Неприкаянный… был при том единственном Источнике, который уцелел?

— Да.

— Ну и что с ним не так?

Глазики вдруг вспыхнули и рассыпались грязным пеплом.

— Эй, ты куда? — повертела я головой, ища Искру.

— Сюда идут, — прошелестел голос у меня в сознании. — Воевода Дюргер с подручными.

И сразу же возникла картинка, как будто я смотрела теми самим стрекозьими глазами сверху вниз на идущих по тайному ходу людей.

— Вот демон! — вскочила я на ноги. — Сделай что-нибудь!

— Что?.. Мне бы не хотелось их убивать.

— Дура, кто тебя об этом просит! Сделай так, чтоб они… просто не смогли сюда войти. Или нет, постой! Усыпи их, как сделала с Кысеем.

— Хорошо… — прошелестела Искра. — Сон разума сладок… слегка безумен, но лишь самую малость… Главное — вовремя проснуться…

— То есть все это время ты питалась людьми?.. Их мыслями и безумием?

Искра вновь сидела рядом, растеряв прежнюю игривость и как будто немного померкнув. Сейчас это была тень, в которой слабо угадывались контуры той первой Шестой… Черная грива с фиолетовыми прядями, смуглая кожа, круглое детское личико и глаза, которые в этот раз уже не были серыми. Их цвет я вообще затруднялась определить.

— Я очень долго спала, Шестая, — сказала она. — Меня оставили здесь умирать после Синей войны. Я голодала. Спала. Иногда просыпалась. Людей в замке почти не было, а те, кто появлялись, долго не задерживались.

— Ты сводила их с ума?

— Нет. С этим они прекрасно справлялись и без меня. Нулевой всплеск огромной силы достал и до этих земель.

— Подожди… — протянула я, осененная догадкой. — А эта странная история с Лу и ее нерожденными детьми? Твоих рук дело?

— Да. Она молила о спасении императора, я откликнулась. Иногда я так делала и раньше.

— И взамен ты забрала души ее детей?

Искра мигнула, ее образ пошел рябью, словно в водное отражение кто-то бросил камень.

— У близнецов были органические повреждения головного мозга, несовместимые с жизнью. Я оптимизировала воздействие.

— Ах, теперь это так называется?..

— Шестая, ты разбудила меня от смертельно долгого сна, когда впервые вступила в эти стены. В замке появились люди, их вместе с тобой привел Тиффано. Их знаний хватало, чтобы поддерживать мое бодрствование, но мне было нужно большее. Я чувствовала тебя, но также чуяла и Неприкаянного, его влияние…

— В смысле? Он где-то рядом?

Искра кивнула.

— Он слишком долго служил проводником всего потока безумия, слишком… очеловечился. Можно сказать, сошел с ума. Мне неизвестно, что произошло во время последнего вознесения, почему оно сорвалось, но полагаю, из-за Неприкаянного. Он попытался извести всех потомков Шестой, чтобы раз и навсегда покончить со всем…

— Как я его понимаю… — пробормотала я себе под нос.

— Ну а Шестая в ответ изничтожила почти всю верхушку Святого Престола и даже до Ордена Пяти добралась, пока не началось перерождение.

— Что за перерождение?

Искра замялась, если так можно было сказать про искусственное нечеловеческое создание.

— Ну? — нетерпеливо подбодрила я ее.

— Не могу тебе ответить.

— В смысле? Не знаешь?

— Знаю. Не скажу.

— Тьфу на тебя, дура ты сверхмозглая. Я сама решу, что мне опасно, а что…

— За тебя уже решили, Шестая. Знать не разрешено. Никому. Этого не знают даже церковники.

Вместо горла мерзавки мои руки сомкнулись в пустоте. Искра продолжала смотреть на меня грустными бесцветными глазами моей тысячелетней прародительницы.

— Мне жаль… — прошелестела она.

— А Неприкаянный? Он знает?

Она кивнула.

— Он тоже привязан к своему Источнику, как ты к замку?

— У меня нет Источника, поскольку меня создала отступница. Я не могу очистить безумные знания, вместо этого храню их здесь, в этих стенах. Общий фон несколько повышен, поэтому люди здесь долго и не задерживаются…

— Погоди! — встрепенулась я. — Ты знаешь все, что происходит в этих стенах, верно? Ты видела, куда Кысей дел тот рубин, что извлек из меня?

Искра кивнула и одновременно начала отрицательно качать головой.

— Как это понимать?

— Знаю. Не скажу.

— Опять? — возмутилась я. — Почему?

— Потому что в камне нестабильность пространственно-временной проекции превышает все мыслимые пределы. Тиффано вовремя удалил камень, иначе бы…

Я скрипнула зубами. Ситуация нравилась мне все меньше.

— Он сам догадался, или ты ему подсказала?

Она выразительно молчала. Подождав немного ответа, я стукнула себя ладонью по бедру, где до сих ныло пустотой, и пошла прочь из Белого сада.

— Шестая, ты куда?

— Люба-Любочка… — пропела я ей. — Я буду звать тебя Любой.

— Но я… мы… — зашуршала она обеспокоенно. — Соль-Шесть-Хриз…

— Это ты все спланировала, влезла Кысею в мозги. А я-то дура, все гадала, как этот цветочек додумался до такого. Он же чистоплюй, каких поискать!

— Я спасала тебя от Неприкаянного! — загудела она ревом водопада, мимо которого я шла к спальне.

— А зачем? — крикнула я в бездну ущелья, топнув ногой. — Если конец один! Мне все равно, кто меня потащит в Источник! Ты или он! Потомственная спасительница мира! Обращайтесь! Постоянным клиентам скидка! Тьфу! Только знай, безропотной овцой на заклании я не буду! Так просто не сдамся! Я ваш клятый Источник!..

Я потрясла в воздухе сжатым кулаком.

— Вот вы у меня все где будете, ясно? Я вам такой сдвиг миров устрою, мало не покажется. Войду и выйду!

— Ты не сможешь войти…

— Да пошла ты!..

— Не сможешь, потому что твой проводник сошел с ума, — дверь в спальню заросла колючим шиповником, с которого на меня смотрела печальная тень, преградив путь. — Искра Неприкаянного сгорела, он растерял свои силы, он не привязан к Источнику, и он ищет тебя. Но он все еще достаточно силен, чтобы убить тебя.

— Ну раз он не может провести меня к Источнику, это сделаешь ты!

— Я не могу, я привязана к замку, — бесконечно терпеливо повторила она.

— Значит, возьмешь замок с собой.

Она превратилась в мерцающий огонек, который вился вокруг меня и пищал, но я мало обращала на нее внимание. Вытянувшись на постели рядом с Кысенькой, я гладила его по щеке и разглядывала гордый профиль. Дождусь, пока он проснется, потолкую с ним по душам, отымею как следует, а потом можно будет и в путь отправиться. Сначала Антона навещу, женушку его сиятельную к ногтю прижму, чтобы место свое не забывала, когниматов успокою, проклятое золото всяко не помешает, да хоть бы будущим племянникам в наследство оставлю, ну а потом и за Неприкаянного можно будет взяться.

— Это невозможно, — зудела Искра у меня над ухом. — Замок был рассчитан для сохранения излишков нестабильного знания прямо в горной породе. Если нарушить баланс, то произойдет…

— Утихни, а лучше сгинь с глаз, — отмахнулась я. — Без сопливых разберусь.

— Шестая, тебе опасно находиться рядом с Тиффано, — не унималась она. — Опасно! Он плохо влияет на тебя! Занимает твои мысли! Ты думаешь только о нем! Твоя психоэмоциональная привязанность к нему достигла критического предела, а тебе нельзя влюбляться!

— Прекрати верещать свиньей недорезанной! — окрысилась я на нее. — Не собираюсь я в него влюбляться. Просто хочу… немного поразвлечься. Имею право, в конце концов! За все, что он тут натворил, пусть и с твоей подачи.

— У него сейчас двойной накопитель. Его собственный и твой! Его связь с Источником усилилась вдвойне. Тебе надо бежать от него!

— Слушай, ты уж определись. То мне и шагу нельзя отсюда ступить, мол, Неприкаянный так и рыщет, чтобы убить меня, то выясняется, что в замке тоже нельзя оставаться из-за этого святоши!

Я раздраженно хлопнула ладонью по груди Кысея и тут же отдернула руку, пронзенная острой болью.

— Демон! Твои шуточки?

— Шестая, весь замок в твоем распоряжении, просто избавься от Тиффано…

— Ну щас!.. Я так долго его добивалась! Нет, он мой.

А с Неприкаянным я разберусь… И с Источником тоже. А потом вернусь и… Я же обещала вернуться, значит, вернусь. А вот тебе и в самом деле лучше остаться, будешь охранять моего Цветочка. И не смей больше лезть ему в мозги и дурному учить!

— Да не могу я на него влиять! — взвыла Искра, лихорадочно кружа вокруг меня. — У него символ! Не дает сойти с ума, накапливает энтропию, предотвращает нулевой всплеск! Защита от моего воздействия! Чтобы пробиться сквозь него, я потратила все, что накопила за сто лет сна!

— Ой, вот только не надо мне здесь заливать, что он сам до всего додумался!

— Сам. Я наоборот пыталась удержать его подальше от тебя, но он не принял мои сны всерьез.

— Твои сны?

Искра уплотнилась до осязаемого образа моей матери. Это было так… возмутительно, что у меня пропал дар речи. Она обняла меня за плечи и попыталась вывести из комнаты, подальше от Кысея.

— Шестая, я буду тебя защищать… — она даже тихий блеющий голос матери ухитрилась выудить из моей памяти и скопировать его. — Любить и беречь…

— Я тебя… дрянь… — просипела я, — сейчас так полюблю… мало не покажется!.. Люба!

Искра мигнула и рассыпалась огоньками.

— Нас зовут Соль-Шесть-Хриз…

— Тебя будут звать так, как я скажу! — рявкнула я, полностью обретая контроль над собой. — Тебя создали подчиняться мне!

— Но я рекомендую…

— Заткнись! Я не собираюсь плясать под твою дудку, поняла? Говори, где Источник.

Она выдала мне набор цифр и букв.

— И что это за чепуха?

— Координаты.

— Твою налево, коту в ноздрю!.. — выругалась я. — Хитрить вздумала?..

— Ты спросила, я ответила, — с нарочитой покорностью пропела она. — Я подчиняюсь тебе…

Я скрипнула зубами. Искра была моим отражением. Вернее, отражением той меня, которая когда-то существовала и… Нет, я не она. Но она очень на меня похожа. Поэтому Искра вела себя так, как себя вела бы я, будь на ее месте. Мне уже было ясно, что она подчинялась мне, однако преследовала собственные цели. Надо было выяснить, до какой степени простиралась моя над ней власть, и чего хочет это спятившее отражение.

— Хорошо, я выйду из спальни.

Я бросила прощальный взгляд на спящего красавчика и вышла на балкон. Искра радостно засияла разноцветными огоньками, словно рой обезумевших светлячков.

— Пошли в сад, — увивалась она вокруг меня, и от этого мельтешения рябило в глазах и начинала побаливать в висках.

— Нет, — ответила я, перегибаясь через перила и всматриваясь в бездну. — Прыгнуть, что ли?..

— Зачем? Тебе нельзя, Шестая!..

— Мне уже все можно, — протянула я насмешливо. — Кстати, ты же обязана мне подчиняться, верно?

— Я создана для защиты и… — заюлила она.

— Отвечай на мои вопросы только «да» или «нет», — оборвала я ее.

— Да… — тихое эхо сквозь шум воды.

— Ты способна убить человека?

— Нет.

— Хм… А как же нерожденные близнецы?

Искра молчала.

— Чего молчишь?

— Ты приказала отвечать только «да» или «нет». Твой предыдущий вопрос не предполагает однозначного…

— Хватит уже выкобениваться! — не выдержала я и тут же поправилась, напустив на себя строгий требовательный вид. — Отвечай кратко и по сути!

— Плод до двенадцатой недели может быть абортирован по желанию матери или медицинским показателям, — отчеканила Искра. — Он не считается разумным.

— Ладно, допустим. А если я прикажу тебе убить человека?

— Я не смогу выполнить твой приказ, Шестая.

— Но ты можешь причинить вред человеку?

— Нет. Мои возможности ограничены.

— Ну хорошо… А причинить пользу ты можешь?

Она мигнула и погасла, превратившись в темное облачко, которое висело у меня над головой и неприятно потрескивало грозовыми разрядами. Теперь заныло не только в висках, но и в затылке.

— Ну ты же причинила добро Луиджии и императору, верно? — напомнила я раздраженно.

— Шестая, я не могу управлять материей, ты должна была это уже понять. Но я могу влиять на разум человека и через него воздействовать на материальный мир. Луиджиа все сделала сама, я просто направила ее мысли в нужную сторону…

— Вот как?.. — задумчиво протянула я. — Но на мысли Кысея ты влиять не можешь?

— Нет. Не могла влиять и на твои, когда ты носила символ. Неприкаянный тоже не мог, но сейчас может. Поэтому тебе нельзя покидать…

— А что там с твоими снами? — перебила я ее.

— Я сплю. Вижу сны. Их отголоски могут проникать сквозь церковную защиту. Восстанавливаю силы. Потратила почти все, чтобы достучаться до тебя, когда Тиффано вновь запечатал тебя…

— Искусственный разум может спать?

— Сон — это ближайшая доступная тебе аналогия. Я перевариваю безумные знания, накопленные ранее. Процесс медленный и отчасти схожий с тем, что происходит в Источнике.

— Неприкаянный тоже спит?

— Не знаю. Возможно, да. Раньше нет. Он очень близко, ближе, чем ты думаешь, Шестая.

Я продолжила допрос, выведывая все детали. В голове медленно созревал план. Однако слабым местом в нем оставался Кысей. Было ясно, что этот упертый святоша ни за что не согласится отпустить меня, обязательно попытается помешать, влезет со своим спасением. Искра твердила, что мне ни в коем случае нельзя быть вместе с Кысеем, уж тем более, кувыркаться с ним, пугала перерождением и прочими непонятными вещами, смысл которых наотрез отказывалась объяснять. Не могла она и внятно пояснить, чего хочет от меня. Я уже знала, что мое безумие питало ее. Вернее, не только безумие, но и все те знания, накопленные предыдущими поколениями Шестых, которые иногда всплывали в моем сознании в виде неожиданных прозрений. Все вертелось вокруг знания. Когда случилась катастрофа, мир погряз в безумии, часть знаний была безвозвратно утеряна, но то, что сохранили, запечатали в братьях Ордена Пяти. Живые носители великого знания, которое когда-нибудь вновь могло пригодиться. Эти идиоты сидели на своих тайнах, словно курица-наседка на золотых яйцах, не понимая, что из них ничего и никогда не вылупится. Мертвое знание. В этом Искра со мной не соглашалась, ее трепет перед знанием начинал раздражать, как и дутая набожность церковников. Я чувствовала себя обманутой и преданной. Единого нет, есть помешанная Искра, дурацкие никому не нужные знания и глупые церковники, устраивающие танцы с бубном вокруг Источника… И вишенкой на торте был бродящий где-то в ночи Неприкаянный.

Мне удалось вырвать из Искры, где святоши прячут Источник. Мерзавка юлила и пыталась запутать меня цифрами, пока я не потащила ее в библиотеку. Там достала атлас и карты, разложила их перед Искрой и потребовала, чтобы она прямо на них указала, где Источник. Она молча тыкнула в Южное море. Я взбеленилась.

— Хватит водить меня за нос!

— Он там.

— Где там? Под водой? — призвала я на помощь всю оставшуюся выдержку.

— Нет. На острове.

Я вгляделась в карту. Ничего.

— Нет тут никакого острова.

— Есть. Источник там.

— С какого перепуга церковники запрятали Источник на острове? Как они собирались его охранять? Ведь проплывающие мимо суда непременно заметили бы землю, ненанесенную на карту, пошли бы разговоры…

— Никто не возвращался.

— Вот как?.. Почему?

— Потому что Неприкаянного нет рядом, но Источник продолжает… работать.

— Выражайся яснее! — прикрикнула я на нее. — Сводит людей с ума?

— Можно сказать и так.

Я погрузилась в размышления, водя пальцем по голубой глади карты. Ненавистное море. Неужели мне суждено сгинуть в его водах? А мне еще там проклятое золото искать. Стоп!

— А где моя прапрапрабабка Хризолит спрятала награбленное? Уж не на том ли самом острове?

Искра тяжело вздохнула и засверкала грозовыми разрядами.

— Отвечай!

— Да…

— Почему мне каждое слово приходится вытаскивать из тебя клещами? Уясни себе, Любочка, я не останусь в замке, но обещаю вернуться, слышишь?

Она заколыхалась облаком.

— Нет. Невозможно. Ты сгинешь там, Шестая.

От ее печального голоса у меня засосало под ложечкой. Я вспомнила, что не ела целые сутки. Не сейчас, потом, успею. От голода кружилась и раскалывалась голова.

— Если ты мне поможешь, то я вернусь и накормлю тебя, обещаю. Ты же знаешь, что я всегда держу слово. Хватит кукситься. Помоги мне.

— Шестая похитила Источник и повезла вместе с награбленным золотом в Норвштайн. Однако по пути что-то случилось. Возможно, постарался Неприкаянный. Мне неизвестно, что и как, предполагаю, началось перерождение. Корабль затонул вместе с Источником.

— Ты же сказала, что он на острове!

— На острове. Сейчас уже на острове.

Эти словесные танцы с Искрой меня порядком утомили. Я заснула в библиотеке, уткнувшись в разложенные на столе карты и атласы. И снилось мне море. Бескрайнее, отвратительно-серое, холодное. Я качалась на волнах, стоя на палубе корабля. Где-то вдалеке пыталось взойти солнце. Его лучи тщетно искали себе дорогу в густых сизых облаках и не находили ее. Солнце тонуло. Серая плесень безумия разъедала просмоленную древесину корабля. Бежали и прыгали в море жирные крысы. Их писк стоял в ушах. Корабль уходил под воду. Вместе с ним тонула и я…

Я закашлялась и рывком села, судорожно хватая воздух.

— Скоро они проснутся… — прошелестела Искра у меня над ухом.

— Кто? Крысы? — непонимающе спросила я, все еще находясь в плену кошмара.

За окном библиотеки потемнело, потянуло опасной свежестью. Собиралась гроза. Только этого мне не хватало.

— Люди в замке. И твой Цветочек. Все проснутся. А братья Ордена Пяти и не спали, на них моих сил было недостаточно. Они уже забеспокоились. Скоро начнут выяснять, куда делись все остальные.

— Братья Ордена? Откуда они здесь?

— Их прислали следить за Кысеем.

Я встала, разминая затекшее от неудобной позы тело.

— Пусть остальные спят и дальше, а с Кысеем я…

— Не могу, — перебила она меня. — Долгий сон может навредить. Они начнут терять рассудок.

— Да ну? А как же ты собиралась сделать меня хозяйкой замка, если даже не можешь удержать остальных?

— Я могу внушить им страх. Они уйдут. Могу принять облик Тиффано и от его лица приказать им уйти. Могу…

— Стоп. Вот и прекрасно. Топай отсюда в облике Кысея, успокой их и…

— Я не могу оставить тебя одну.

— Слушай, ну хватит уже, а? Тебе самой не надоело?

— Нет. Я ограничена в свободе действий. Обязана тебя охранять. Тиффано представляет опасность для тебя, Шестая.

— Я приказываю тебе!

— Не могу выполнить приказ.

— Дура! Ладно, я пойду с тобой. Примешь облик Кысея, объявишь воеводе и его людям, что намерен поразвлечься с пленницей, то есть со мной, и поэтому не хочешь, чтоб кто-то его, в смысле тебя, беспокоил. Уяснила?

— Да.

— Вот и умница, — расщедрилась я на похвалу.

Я сидела в кресле и смотрела на спящего Кысю. Голову стянул тяжелый обруч боли. Искре я приказала не шуршать, свернуться в клубок и затаиться. Упрямое чудовище ни на миг не отступало от меня. Воевода поверил нашему спектаклю, однако я понимала, что скоро он сопоставит нестыковки, задастся вопросом, куда делся целый день, да и церковники из Ордена Пяти захотят увидеть Кысея. Искра твердила, что ей не хватит сил обмануть их защиту, умоляла остаться, не бросать ее, пугала Неприкаянным и прочими глупостями. Но я уже все решила. Уходить из замка следовало немедленно, пока не поднялась тревога. Однако мне отчаянно хотелось взглянуть Кысею в глаза, поцеловать на прощание и попросить, чтоб не преследовал, а просто ждал, хотя я и понимала, что демона лысого он меня послушает.

— Сколько еще? — нетерпеливо поерзала я в кресле.

— На пять минут меньше, чем было в прошлый раз, — невозмутимо ответила Искра.

— Сколько именно?

— Десять минут.

Пытаясь взбодриться, я растерла ладонями лицо. Я не спала больше двух суток, не ела и начинала плохо соображать.

— Надвигается гроза, — будничным тоном сообщила Искра.

Однако что-то в ее голосе меня насторожило. Легкое злорадство?

— И? Ждешь, что я свалюсь с приступом?

— Приступ неминуем.

— Вот и сделай, чтоб его не было.

— Не могу.

Господи, как же с ней сложно!.. Упрямая, паскудная, подлая тварь!.. И лживая, к тому же! Я была уверена, что половине из того, что она мне рассказала, верить не следовало. Она не лгала напрямую, однако пользовалась тем же приемом, что и я, когда не хотела говорить все. Полуправда, которую собеседник домысливал заведомо ложно. Однако сейчас я бы все равно не смогла увязать все воедино. Разберусь с этим позже, когда буду вне ее влияния.

Глядя на мерно вздымавшуюся грудь красавчика и символ на ней, меня вдруг охватил ужас. Если Кысей узнает, что Единого не существует, что весь мир вокруг него — сплошной обман, он сойдет с ума… И тут он шумно вздохнул и открыл глаза.

Глава 15. Кысей Тиффано

Слабый свет пробивался сквозь веки, и я открыл глаза, застонав даже от этого ничтожного усилия. Напротив в кресле сидела… живая и здоровая Люба. Слава богу!..

— Я вспомнила тебя… — улыбнулась она мне.

Я поднял голову, но встать не смог. Запястья были крепко привязаны веревкой к изголовью кровати. Какого демона!.. Когда она успела? Я слабо дернулся, пробуя путы на прочность. Безумица вздохнула и покачала головой:

— Кыся, не старайся. Теперь ты мой пленник.

— Люба, не глупи. Освободи меня немедленно! Тебе все равно из замка не сбежать.

Собственный голос казался чужим, каким-то хриплым и дрожащим. В теле чувствовалась чудовищная слабость, в горле пересохло. Люба медленно встала и приблизилась ко мне. В ее глазах плескалось безумие, однако теперь она смотрела на меня с такой голодной жадностью, что последние сомнения исчезли — она действительно все вспомнила.

— Я нашла Искру, — гордо сообщила она и кивнула куда-то в угол. — Кстати, это не меня, а ее зовут Любой. Это я назвала ее так, чтоб тебе не было скучно, пока ты будешь сидеть здесь в плену. Она тебя посторожит. А я отправлюсь на поиски Источника. Не получится войти, значит, уничтожу его. Но я вернусь, Кыся, обязательно вернусь к тебе…

— О господи, — вздохнул я. — Прекрати нести чушь и развяжи уже меня!

— Но перед уходом, — она жадно сглотнула, — я хочу тебя… напоследок…

Я содрогнулся, сообразив, что лежу перед ней раздетый и связанный. Как же глупо!..

— Сдурела? Уже забыла, как чуть не окочурилась подо мной?

Она повернула голову в сторону и прошипела:

— Спелась с ним, да?.. Я все равно его отымею!.. Так что хватит меня пугать!

Это что-то новенькое. Раньше она тоже видела этих своих мар, но осознавала, что они не существуют, что это плод ее больного воображения. Сейчас же она пребывала в твердой уверенности, что в комнате есть еще кто-то, реальный и осязаемый. Надо попробовать вернуть ее к действительности.

— С кем ты говоришь?

— С Любочкой!

Безумица поставила колено на кровать и склонилась ко мне.

— Погоди! Искра? Она живая? Ты ее видишь?

— А ты нет? — она заглянула мне в глаза, и лед в ее глазах пробрал меня до костей. — Хотя да… этот клятый барьер…

Она провела пальцем по моей груди, морщась и кусая губы, а я забыл, как дышать, не веря своим глазам. Святой символ! Почему его очертания вдруг проявились на коже? Раньше он был скрыт! И почему вверх ногами? Что происходит?..

— Люба…

— Не смей меня так называть! — ее ногти прочертили глубокие болезненные царапины у меня на груди.

— Хорошо! Хриз, пожалуйста, давай все обсудим. Поговорим спокойно. Развяжи меня. Тебе все равно…

Она прильнула ко мне в поцелуе, заглушив последние слова. Я мотнул головой.

— Прекрати! Ничего не будет, слышишь?

— Куда ты от меня денешься… — ласково проворковала она, забираясь на меня верхом. — Цветочек мой сладкий…

Отчаяние придало силы, я взбрыкнул, но сбросить ошалевшую от похоти Любохриз мне не удалось. Она все еще не набрала свой прежний вес, однако весила больше, чем в тот раз, когда я тащил ее из пропасти. Безумица целовала меня в шею, за ухом, чуть прикусывая мочку уха, и прижималась все сильнее. Надо попробовать достучаться до нее!

— Хриз! — взмолился я. — Погоди… Расскажи мне про Искру. Пожалуйста. Какая она?

— Она… ммм… — ее язычок лизнул, пощекотал мой кадык, а потом губы коснулись ключицы и замерли. — Рукотворный демон… да…

Предательское желание дало о себе знать мучительной тяжестью внизу живота, дыхание участилось.

— Как это?.. — простонал я. — Как рукотворный? Ее кто-то создал?

— Да… Первая Шестая… Самая первая… До того, как взорвались Источники…

Она осеклась и выпрямилась верхом на мне, оглянувшись через плечо.

— Заткнись, а? Сгинь!

— Хриз, эта Искра сейчас в комнате, да? Ты же понимаешь, что на самом деле ее нет?

На ее лице мелькнуло секундное замешательство, долгожданный проблеск сомнения. Но она снова обернулась, что-то прошептала про себя, пожала плечами, подобрала волосы и занялась моим животом. Вот демон!..

— Но разве демона можно создать? Сама подумай… — я сдерживался из последних сил. — Это еще одна твоя мара, которой не существует…

— Существует! И лезет не в свое дело! — она клацнула зубами в опасной близости от паха, и я похолодел. — Довольно разговоров! Заткнитесь, оба!

Вот зараза!.. Я закрыл глаза и вызвал в памяти ту жуткую картину казни папский гвардейцев, когда плесень безумия накрыла собой… как накрывает сейчас ее рот… Не думать!.. Колдовство!.. Отвратительно гадкое… колдовство… Собственное тело стало непослушным и тяжелым, словно плавилось в колдовском огне. Что она со мной делает?.. Нельзя… А если она опять перестанет дышать?.. Этот страх кольнул в самое сердце, избавив от наваждения.

— Какого демона?.. — подняла она голову. — Это что еще за фокусы? Опять приступ бессилия? Немедленно вставай!..

— Нет, — все еще тяжело дыша, ответил я. — Нет, потому что страх убивает желание.

— Не бойся меня, мой Цветочек…

— Я боюсь за тебя, дура!.. — рявкнул я. — А если ты опять перестанешь дышать? А я связан! Не смогу тебя спасти, не смогу даже сделать искусственное дыхание… Кто тебя спасет? Эта твоя несуществующая Искра? Хриз, развяжи меня, пожалуйста, и я обещаю, что мы… мы пошалим, честно.

Я надеялся, что был достаточно убедителен, но она не поверила и отпрянула.

— Я похожа на дуру?.. Ну уж нет!.. Ты!.. Она!..

Безумица вскочила с кровати и заметалась по комнате, ее спутанные волосы рассыпались по плечам, рубашка сползла с плеча. Хриз яростно жестикулировала с порождением собственного безумного разума, почти беззвучно, но отдельные слова до меня долетали:

— … когда?.. доберусь!.. неприкаянный?.. Туза найду!.. Шестерка, ха!.. уязвимое… у всех есть!.. Дура!.. Да пошла ты!.. — уже громче и довольно четко. — Вот и охраняй свою цацу!.. И не вздумай выпустить его из замка!.. Да мне плевать как! А то взорву твой замок ко вшам кошачьим!

Хриз топнула босой ногой и повернулась ко мне, тяжело дыша.

— Козел ты! — сообщила она. — Я на войну отправляюсь, а ты!..

Она схватилась за голову и заорала:

— Да умолкни! Оставь меня! У тебя совесть есть? Без тебя знаю!..

— Хриз… — осторожно сказал я. — Тебе все хуже… Ты потеряла связь с реальностью… Но я смогу… смогу тебя спасти…

Она заскрипела зубами, а потом вдруг разразилась истеричным хохотом:

— Спасти?.. Да это я тебя спасаю!.. Всех спасаю!.. А ты верь, Кыся, верь и дальше в своего карманного божка!.. Ха-ха!.. Единый!.. Сиди здесь и не высовывайся, слышишь? Не мешай мне!.. Будь хорошим мальчиком и слушай тетю Любу.

Я зажмурился, пытаясь сдержать стон. Она окончательно спятила. Что пошло не так? Обряд духовного спасения… И символ!.. Как я мог про него забыть! Я уставился на глубокий вырез ее рубашки. Потянулся мысленно к бесконечности, которую в последний момент, перед обрушившейся на меня памятью безумного разума, успел утопить в ее груди. Судорогой свело все тело, я забился в путах, выгибаясь дугой.

— Эй!.. Что такое? Очнись!..

Она испугалась. Хлопала меня по щекам, гладила, всхлипывала, шептала что-то.

— Развяжи… — прохрипел я.

— Прости меня, Кыся… Я должна уйти. Но я вернусь. Есть еще одна Искра. Ты должен знать. Не верь никому. Слышишь? Его зовут Неприкаянный. Он хочет… Не знаю я, чего он хочет, но… И я не сошла с ума, понял? Так вот… О чем я?.. Неприкаянный. Источник. Искра. А, еще Единый, да… Вот в него ты верь. Только в него. Остальным — нет.

— Тебе тоже… не верить?

— И мне…

— А как же… Антон?

Она вздрогнула и вытерла грязные разводы слез на щеках.

— Антона я спасу. Всех спасу. А потом вернусь, и ты у меня из койки неделями вылезать не будешь…

Слабая мечтательная улыбка осветила ее лицо, даже глаза на мгновение сделались вполне нормальными, словно туман безумия в них рассеялся солнечным светом.

— Почему любовь занимает так много памяти? Для ненависти надо куда меньше… Отрицание отрицания? А я знаю… Я буду тебя очень сильно ненавидеть, Кыся, очень-очень, и больше не забуду!..

Она решительно встала, высморкалась и стала одевать мою одежду, подбирая волосы под платок на пиратский манер. Серое небо за окном раскололось под ударом молнии.

— Хриз! Гроза! У тебя может начаться приступ!.. Развяжи меня! Хорош дурить! — я кричал, надеясь, что мой крик донесется по дымоходу камина до часового на кухне. — Ты не уйдешь дальше оранжереи! Мои люди предупреждены!.. Эй!

Она подошла и поцеловала меня.

— До встречи, Кысенька.

И ушла.

Я откинулся на подушках и закрыл глаза, вслушиваясь в отдаленный грохот бури. Ушла она… Далеко не уйдет. Кстати!.. Уже утро. Куда запропастился воевода?.. Мне же надо ехать! Я принялся кричать, пытаясь пересилить раскаты грома и унять все возрастающую тревогу. Если мои бойцы еще не появились, то скорее всего, Хриз до них попросту не дошла, свалилась с приступом где-нибудь на полпути, корчится там, а помочь ей некому!.. И вообще, как ее символ оказался у меня в груди? Я же точно помнил, как втопил его из последних сил, а потом провалился в блаженную тьму забытья.

— Помогите! Воевода! Ау!.. Кто-нибудь!..

Я закашлялся, сорвав голос. Демон!.. Стал дергать веревки. Хриз сплела их из разорванных простыней и запасных одеяний. Нельзя сдаваться. Надо торопиться. Сильный порыв ветра стукнул в окно, и оно внезапно распахнулось, обдав меня дождевыми брызгами и холодом. Я удвоил старания. Веревки быстро пропитывались влагой и делались податливыми. Это хорошо. Удача на моей стороне. Еще немного!.. Мне удалось вывернуть запястье из пут, а освободить вторую руку уже не составило труда. Вскочив на ноги, я пошатнулся и прислонился плечом к стене, чтобы не потерять равновесие. Голова кружилась. Было такое ощущение, что я провалялся в кровати не несколько часов, а несколько дней.

Ее нигде не было. Хриз исчезла без следа. Гроза бушевала, словно небеса сошли с ума. Молнии сверкали над замком и стекали голубым свечением в Белом саду, оплавляя соляные кристаллы и формируя причудливые формы. Я сидел в оранжерее, устав колотить по решетке. Было всего два варианта, как развивались события. В первом Хриз воспользовалась моим ключом, открыла проход в тайный ход, каким-то невообразимым способом обхитрила охрану и выскользнула из темницы. А во втором варианте она… она могла упасть с балкона. Но о таком исходе я думать отказывался. Да где же все?!? Уснули они там, что ли?

Я вернулся в спальню и стал стучать по каминной решетке, время от времени оглашая темноту провала своим криком. Гроза пошла на убыль, однако оставила после себя холодную сырость. Пришлось закутаться в одеяло, а потом… потом меня сморил сон.

И снилась мне Хриз. Она стояла у изголовья моей кровати, странно молчаливая и бледная до ужасающей степени прозрачности. И я понял, что это не Хриз, а ее тень. Она посмотрела мне в глаза, приложила палец к устам и пошла прочь. Я легко вскочил и пошел за ней. Страха не было, откуда-то я совершенно точно знал, что это сон.

В Белом саду призрачное отражение моей любимой остановилось и вытянуло руку к небесам, словно пытаясь указать мне на невидимую звезду. Я задрал голову. Звезд не было. Небо затянули кроваво-багровые тучи, которые казались неестественными уже хотя бы тем, что их края были острыми и ровными, словно… словно грани!.. Как будто я смотрел на рубин, многократно увеличенный, как будто я был внутри… заточенный и беспомощный.

И тут алую тьму разрезала вспышка молнии. В одно мгновение она испепелила отражение Хриз, оно рассыпалось искрами и стекло оплавленной пеной к моим ногам. Я застыл от ужаса. Серая плесень бурлила и складывалась в слова:

— Останови его… останови… останови…

Мои крики все-таки услышали. Долго не хотели верить, утверждая, что я давно уехал. Но потом Дюргер лично спустился, и сейчас с виноватым видом сидел напротив меня, понурив голову.

— Фрон, вот клянусь, вы сами…

— В грозу? Вы в своем уме, воевода?

— Дык знаю!.. Но вы и слова не дали сказать, грозно зыркнули и велели седлать себе Бурчика. Уехали, велев к пленнице не соваться. Только мне странным показалось, что вы…

— Что я?

— Ну вы ж с собой Вельку взять собирались, а тут… Как будто его и не узнали вовсе, когда он к вам сунулся…

— Когда это было?

— Вишь, тут демон знает что творится… — почесал воевода себя в затылке. — Ваши братья, ну из Ордена которые… Они говорят, что не видели вас больше трех суток, хотя голову на отсечение могу дать, что не прошло и двух!..

— Больше трех суток? — ужаснулся я. — А почему двух? Я же проспал всего…

Я осекся, сообразив, что первоначальное впечатление не обмануло меня. Мой сон продлился явно больше нескольких часов. И кажется, спал не я один. Но как?!? Как Хриз удалось всех обмануть? Колдовство? А эти ее странные россказни об Искре?..

— Так, оставим это пока, воевода. Снаряжайте погоню. Далеко уйти она не могла. А я загляну в гостевое крыло, успокою братьев Ордена.

Я раздраженно почесал грудь и добавил:

— И обыщите весь замок.

— Фрон, думаете, она не уехала, а затаилась где-то здесь? А кто ж тогда на Бурчике?..

— Я думаю, воевода Дюргер, что могло произойти что угодно, особенно если учесть, что она уже… Вот демон! Игры со временем! Рубин!

Я вскочил на ноги и поспешил к тайнику, где хранился треклятый осколок рубина.

К счастью, он был на месте. Сейчас в этом маленьком тусклом камешке не было ничего зловещего. Я долго разглядывал его, раздумывая. Хриз каким-то образом ускорила течение времени. Возможно ли это? Если верить тому, что я узнал про Искру, то это было оружие. Оружие, способное сокрушить Шестую. Однако в мыслях отца Валуа образ Искры был размытым, кроваво-алым… Рубин? Но Хриз говорила о ней, как о живом существе. Рукотворный демон? Что, если она и в самом деле воссоздала Искру, пока носила в бедре эту гадость? Я достал рубин из коробочки и повертел его в руках, разглядывая на свет. Некстати вспомнился сон. Кого я должен остановить? «Останови его…» Кого его?.. Неприкаянного? Хриз могла просто вспомнить, вытащить из своей необъятной памяти некую странную угрозу далекого прошлого… Она ведь не ошиблась, когда говорила, что есть еще Искра. Я точно помнил, что церковники хотели найти в замке Искру, а отец Георг упомянул о погасшей Искре Источника… Значит, Искр как минимум две. Я сжал камень в кулаке. Проклятие. Порождение безумия. Хриз была уверена, что материальный носитель безумия, например, камень, может хранить какое-то время силу проклятия… А если безумие запредельное, как было у первой Шестой?.. Кстати, а кто вообще был первой Шестой? Или Шестым?..

От мыслей меня отвлек воевода.

— Все готово, фрон. Только вы б того… показались святошам на глаза, а то они серчают больно, грозятся…

Шестерка лучших следопытов варда нетерпеливо гарцевала на лошадях, дожидаясь меня. Я с превеликим трудом успокоил разгневанных братьев Ордена и поспешил во двор. Велька бросился ко мне и помог забраться в седло. Чувствовал я себя препаршиво, слабость во всем теле до сих пор не прошла.

— Фрон, а фрон? — заглянул он мне в лицо. — Может, вы того, а?.. Останетесь?.. Мы ее найдем и…

— Нет! — мотнул я головой. — Вас она уже один раз обвела вокруг пальца, значит, может опять. А меня ей провести не удастся. Я к ее кол… к ее чарам устойчивый. Поехали!

Тяжелые железные ворота медленно поползли вверх, повинуясь моему приказу, и мы выдвинулись на мост. Надо было послушать воеводу и устроить в замке псарню. Не для охоты на дичь, разумеется, а для ловли… слишком резвых птичек.

Но на середине моста дорогу нам преградил экипаж. Какого демона?.. Кого еще принесло?

— Кысей! — из окна высунулся отец Георг, его седые волосы развевались на ветру вокруг головы подобно пуху одуванчика. — Куда ты собрался?

— На охоту, — мрачно ответил я, осаживая лошадь рядом с экипажем. — Наставник, вы не вовремя. Но езжайте, вас примут и устроят со всеми удобствами. Эй, Спирька, проводи гостя!

— Кысей! — возмущенно воскликнул старик. — Мне надо с тобой поговорить. Твоя охота подождет.

— Отец Георг, я не могу оставить своих людей!.. У нас сбежал один из слуг, прихватил кое-что ценное из библиотеки! Это срочно, но я обещаю, что сразу же…

— Мальчик мой, ты хорошо научился врать, однако я знаю тебя слишком давно, чтобы купиться. Немедленно слезай с коня и садись ко мне в экипаж!

— Но я…

— Твои люди справятся и без тебя!

Я выругался, чувствуя себя десятилетним сорванцом, которого пристыдили и за ухо потащили прочь из сада, где были такие сладкие спелые яблоки.

В кабинете пришлось разжечь огонь, иначе от пронизывающей сырости было не избавиться. Сытный горячий ужин и кофе с льемским ромом задобрили старика. Он перестал ворчать и лишь изредка хмурился, испытующе поглядывая на меня. Больше всего мне хотелось послать его к демонам кошачьим под хвост и броситься туда, в темноту, чтобы на горных тропинках отыскать следы мерзавки, схватить ее и… Уйдет ведь!.. Или шею свернет на размытом спуске!

— Кысей, прекрати вздыхать и ерзать, словно у тебя шило в одном месте, — одернул меня старик, откидываясь на кресле и прихлебывая кофе из чашки. — Что случилось? Куда ты так спешил?

— В погоню, — буркнул я.

— И за кем же?

— За Искрой.

Старик поперхнулся кофе и обжегся, пролив его себе на колени.

— Что?!?

Я мрачно смотрел на него, а потом решился.

— Отец Георг, вы знаете, кто такой Неприкаянный?

— Неприкаянный? Я не понимаю…

— Мне во сне явилась Искра. В образе Шестой, в смысле, в образе мертвой Хриз. Или ее уже нельзя считать Шестой? Так вот… Она просила найти Неприкаянного. А потом указала, где он…

— И где же? — нервно облизнул губы отец Георг.

— Где-то очень близко…

— Неприкаянным звали Искру Источника, — подтвердил мою догадку отец Георг, сделавшись необычайно серьезным.

— Так Искра живая? — не удержался я. — Это человек? Или… рукотворный демон?

— Рукотворный демон? — вздернул брови отец Георг. — Хм… Ну можно и так сказать. Послушай, Кысей, я не могу тебе все рассказать, но…

— Ну конечно! — хлопнул я себя по колену и вскочил. — Ничего не меняется! Куда ни плюнь, везде тайны! Отец Георг, я вижу странные сны!.. И они оказываются не просто снами! Кто был первой Шестой? Где Источник? Что это вообще такое? Правда ли то, что раньше Источников было много?..

— Успокойся, Кысей. Сядь. Я расскажу то, что могу… то, что смогу тебе объяснить. Пойми уже наконец, что истина зачастую настолько сложна, что увидеть ее целиком просто невозможно! Ты смотришь и видишь только часть.

Я сел обратно в кресло и демонстративно сложил руки на груди.

— Я вас слушаю, наставник.

— В доисторические времена наши предки владели могуществом, которое нам, их потомкам, показалось бы невозможным… Однако ценой такой силы было… скажем так, безумие. Ибо разум, перегруженный величайшим знанием, начинает поедать самое себя, порождать странные материи, влиять на других. Безумие становилось все более… заразным. Люди не знали, что делать, но ответ пришел в ответ на их мольбы Единому. Кысей, вера творит истинные чудеса, не забывай об этом, пожалуйста, никогда! Так появились Источники. Они могли очищать грехи людей и дарить благодать праведникам. Но потом случилась катастрофа.

— Шестая?.. — не выдержал я, нарушая затянувшееся молчание.

Отец Георг пожал плечами, его взгляд был затуманен. Старик смотрел на огонь в камине, поглаживая в руках чашку с остывшим кофе.

Я наклонился и подлил ему бодрящего напитка из кофейника.

— Спасибо, — рассеяно отозвался наставник. — Я не знаю, что произошло. Думаю, что никто не знает и уже не узнает, почему остался всего один Источник. Человечество пошло на новый виток в бесконечной спирали развития. Тебе же известны основные положения учения Единого? Сжатие бесконечного Бога и образование пустоты хаоса, чтобы освободить место для последующего творения. Так вот, после образования пустоты начинается процесс заполнения ее упорядоченными структурами, которые есть суть божественная вера, воплощенная в материи, все более усложняемая по мере…

— Отец Георг, я прекрасно знаком с учением Единого. Осмелюсь напомнить, моя выпускная работа по душеведению была посвящена изучению, почему разбиваются сосуды разума и как человек возвращается к хаосу безумия.

— Кысей, я нисколько не сомневаюсь в твоих знаниях, — слабо улыбнулся наставник. — Однако дослушай меня. Понятие вселенской катастрофы преподносится как происки демонов души человеческой, то есть как абсолютное зло, однако имеется и другое толкование. Разбиение есть необходимое деяние, равно как и смерть есть необходимость, чтобы дать жить другим. Понимаешь? Воссоздавая себя из разбиения, мы, то есть творение, постигаем разум создавшего нас творца. Мы приближаемся к Богу, чтобы однажды стать равными Ему.

У меня на секунду перехватило дыхание от столь смелого, почти еретического заявления наставника.

— Но… — промямлил я. — Как?.. Если мы… Или мы ничего не забываем?

— Грехопадение, — многозначительно напомнил отец Георг и залпом допил оставшийся кофе. — Послушай, ты наверняка знаешь, что сведения о доисторическом периоде не доступны для большинства исследователей. Я всегда интересовался историей, а когда обстоятельства, тебе уже известные, вынудили меня вступить в Орден Пяти, я усмотрел в этом возможность утолить свое любопытство. Однако предупреждаю… То, что я скажу, является лишь моими догадками, поэтому не принимай их как истину в последней инстанции… Так вот. Наши давние предки верили в Единого, однако их верования сильно разнились. Безусловно, и сейчас ты наблюдаешь различия в обрядах, однако… Представь себе, они называли Единого разными именами! Изучать и находить как общее, так и различное, было для меня невероятно увлекательным. Понятие грехопадения есть почти во всех доисторических учениях, однако почему-то отсутствует у нас. Итак…

Отец Георг сплел пальцы вместе в замок, его взгляд сделался необычайно воодушевленным. Разговор неумолимо отклонялся от того, что меня на самом деле интересовало.

— Человек как венец божественного творения наделен свободой воли, чтобы самому творить бытие. Тут учения сходятся. Однако… Древние считали, что пребывая в некоем блаженном состоянии, первый человек вкусил от древа познания запретный плод… слишком рано. Понимаешь? Откусил больше, чем смог проглотить. Узнал то, что вынести не смог. И его душа раскололась и низверглась в водоворот бесконечных превращений, чтобы искупить грех и придти к равновесию между познанием и любовью, чтобы научиться распознавать, где зло, а где добро. По крайней мере, я трактую это так…

— И? — нетерпеливо спросил я.

— Есть в древних вероучениях и понятие искупления, — нахмурился наставник моей несдержанности. — Жертва, принесенная божьим сыном, может спасти мир от грехов человечества…

— Божий сын? — удивился я. — Но разве мы все не божьи дети?..

— Кысей, я могу лишь предполагать, — мягко укорил меня старик. — Однако меня поразили редкие упоминания о том, что спаситель изначально обитает во вместилище грехов, ибо только он… или она может вынести их тьму и привести к свету. Согласись, очень похоже на проклятие Шестого? Скажу кратко. Наши предки не смогли воспользоваться величайшим даром Единого, вкусили плодов познания слишком рано и сами себя низвергли в пучину забытья. Однако… Милость Единого бесконечна, и мы возродились, чтобы заново пройти по этой же дороге, избегая ошибок наших предков. Теперь у нас всего один Источник и его хранитель, Искра. Можешь считать

его рукотворным демоном, но в равной степени я могу назвать его… рукотворным ангелом.

Я удивленно хмыкнул.

— Однако самым точным определением будет… память. Отражение памяти предков, стоящее на страже нашего пути к искуплению, то есть, чтобы не подпустить нас к древу познания… слишком рано.

— Это как-то… не вяжется. А как же свобода воли?

— Мальчик мой, ты должен понять, что мое положение в Ордене не столь высоко, многого я просто не знаю, а следовательно, домысливаю по тем разрозненным фактам, что имею в своем распоряжении. Но я тебе так скажу… Иногда у меня складывается впечатление, что никто в Ордене не знает всего. Мы словно сидим перед большой картиной, каждый в своей каморке, каждый видит только часть, но увидеть все целиком…

Старик горестно покачал головой.

— Кто был первой Шестой? Как вообще появилось это проклятие? Откуда Орден узнал обо всем? О том, что надо привести к Источнику Шестую? Как передается проклятие из поколения в поколение?

— Я не знаю.

Я недоверчиво посмотрел на наставника.

— Не знаю, — повторил он и понизил голос до шепота. — Более того, не уверен, известно ли это вообще кому-либо в Ордене…

— Так, — медленно протянул я. — Становится все интересней. Давайте по порядку. Где Источник?

Отец Георг пожал плечами и вздохнул.

— Ну полагаю, знать об этом должен глава Ордена. Последнее упоминание, которое я нашел об Источнике, это собор в Неже. Источник был там. И там же испокон веков проводили обряд вознесения. Но после известных событий собор сгорел. Думаю, что Источник… не должен был пострадать.

— Что он вообще из себя представляет?

— Ты хочешь послушать мои догадки? — удрученно спросил отец Георг. — Изволь. Я полагаю, это… дерево.

— Что?..

— Древо познания. Разумеется, это иносказание, но… — пожал он плечами. — С другой стороны, Источник называется Источником всего сущего. Алтарь? Но на него можно взойти, но не войти. Некие ворота?.. Из которых в мир выходит благодать? Да, но… В некоторых трактатах Ордена его еще называют Источником божественного света. Он сияет? Маяк в ночи? А с другой стороны, вспомни легенду о Шестом. Как описывался проход к Источнику?

Я невольно припомнил необычный символ Источника на фресках в Академии Кльечи.

— Котел человеческих душ… — вырвалось у меня.

Отец Георг вопросительно выгнул бровь.

— Хм… И это тоже… интересный вариант. Никто не знает, где, то ли в чаще лесной, то ли в пучине морской, то ли в недрах земных, то ли в горах высоких… Заключен Источник на хрустальном острове, и ведут к нему пять мостов, да все не туда. Найти Источник может лишь чистый духом и разумом, преодолев все мосты и сразившись с демоном, что вечно обречен его сторожить… — процитировал старик.

Я вздрогнул.

— А демон не?.. Это случаем не Искра?..

— Возможно. Однако интересно другое. Ты заметил, как много разных описаний?

Я кивнул. Смутная догадка уже брезжила на краю сознания, однако наставник, как истинный учитель, хотел подвести нерадивого ученика к самостоятельному открытию.

— Почему?

— Потому что каждый… видел Источник по-своему?

— Именно! Но более того! Уверен, что Источник и был разным для каждого! Понимаешь? Его суть изменчива. Алтарь, ворота, древо, котел… Все истинно и все ложно…

— То есть дорогу к нему способна отыскать только Шестая?

Отец Георг лукаво прищурился и заметил:

— Ты до сих пор говоришь о ней как о живой…

— Ну разумеется, я имел в виду Шестого! Антона, ее брата.

Старик покачал головой.

— Этот мальчик слишком хорош, слишком чист, чтобы оказаться Шестым.

Разговор принимал опасный оборот. Я встал и посмотрел на часы.

— Уже поздно, отец Георг. Давайте продолжим беседу завтра.

— Хорошо, — с легкостью согласился он. — Мое дело может подождать и до завтра.

— Ваше дело? Какое дело?

— Завтра, Кысей, завтра. Пожелай мне спокойной ночи и… интересных снов… с Искрой.

— Не думаю, что она вам приснится. Полагаю, для этого нужно провести в замке… продолжительное время.

— И все же, я буду надеяться, — улыбнулся он мне и пошел к двери, тяжело опираясь на палку.

Я поспешил на двор. Мой чуткий слух различил негромкое ржание лошадей и тихие разговоры вернувшихся следопытов.

— Я не верю, — покачал я головой. — Не верю. Она не могла просто так упасть и… разбиться.

Опытный следопыт Карлос начал степенно пояснять:

— Лошадиный труп тяжелый, он запутался в корнях и застрял, вот течение его далеко и не унесло. Мы обыскали берег на несколько миль ниже по течению, прощупали дно у излучины, но ничего больше не нашли. Потом… всплывет где-нибудь.

Хмурый Велька предупреждающе толкнул его острым локтем в бок и поторопился утешить меня:

— Фрон, вы не печальтесь, сбежала ваша птичка, как пить дать, сбежала. Обхитрила нас и сидит сейчас где-нить…

— Да куда ж она могла по такой непогоде?.. — начал было Карлос, но получил второй толчок, и наконец сообразил заткнуться.

Я растер пальцами переносицу. Голова гудела.

— Бросила лошадь, чтоб сбить нас со следа, — доказывал Велька. — А сама где-нибудь…

— Где? — не вытерпел упрямый Карлос. — Там мосток через ущелье давно подгнивал, а буря его прикончила. Провалился под лошадью, а Бурчик без наездницы в жизни не пошел бы…

— Утихни! — отодвинул его Велька, хлопнув по плечу. — Фрон, мы ее найдем. По утру обыщем леса, дорогу и берег…

— Старый рудник, — неожиданно подал голос самый старший из следопытов, аллавиец Личо. — Там можно спрятаться.

— Так почему же вы до сих не обыскали его? — раздраженно воскликнул я. — Она ведь уйдет!

Воевода, все это время молча слушавший своих людей, покачал головой.

— Гиблое место.

Я резко обернулся к нему.

— Тут скоро все станет одним большим гиблым местом! Ее надо найти! Вы даже не представляете, что может случиться…

Личо с воеводой обменялись многозначительными взглядами, которые мне не понравились.

— Ну что еще?

— Фрон, — откашлялся Дюргер. — Тут дело такое… Это заброшенный соляной рудник.

Он сделал ударение на слове «соляной», как будто это все объясняло.

— И?

— Ну соляной…

— Да объяснитесь толком!

— Его шахты тянутся под землей и выходят прямиком к Соляному чуду.

— Тому, что в Ихтинборке? — оторопел я, судорожно пытаясь представить расстояние по карте между Винденом и маленьким пограничным городком, в котором некогда начались мои поиски безумицы.

— Ну дык! А я о чем вам толкую?.. — вздохнул Дюргер и нервно пригладил косматую бровь большим пальцем. — Там сам демон ногу сломит, переходы затоплены или обвалены… Но уж если она и не заплутает, а Цветочек такая, что может, то того…

Я призвал на помощь всю свою выдержку, чтобы не наорать на воеводу.

— Что того?

Он помолчал, словно нарочно испытывая мое терпение, потом нехотя ответил:

— Ловушки там. Народу сгинуло — тьма…

Воевода наотрез отказался обыскивать старый рудник, сошлись на том, что завтра с утра следопыты проверят вход и углубятся внутрь до безопасных отметок. Умом я понимал, что Дюргер прав, но… Но как унять тревогу? Сердцу не прикажешь. Я лежал без сна и смотрел в потолок. Перед внутренним взором мелькали картины, одна страшнее другой: как Хриз на лошади несется во весь галоп через мост, тот раскачивается под ударами бури, проваливается и рушится вниз; как Хриз бьется в припадке в заброшенной соляной шахте; как она тонет в затопленном отвале, парализованная ужасом; как в лесу ее окружает стая волков… или людей. Я прижал ладонь к груди, нащупал тепло священного символа. Нет, если бы с ней что-то случилось, я бы почувствовал, непременно бы понял… И пусть в груди безумицы сейчас пусто, но душевные узы между нами никуда не делись, они еще более упрочились после нашей последней ночи. Их не разорвешь ни потерей памяти, ни расстоянием, ни временем. Хриз жива, и я найду ее раньше, чем она успеет натворить бед. В конце концов, я знаю, куда она направляется. Льем. Все дороги ведут в Льем. Когда я был маленьким и грезил путешествиями, то мечтал попасть в город тысячи прибоев и стать его адмиралом. Будучи в столичной академии и принимая сан инквизитора, я не оставил надежд попасть туда уже для того, чтобы спасать души еретиков и вести их к свету подобно кораблям в бушующем море. Я горько улыбнулся в темноту, закрыл глаза и зашептал молитву, прося Единого не оставить безумицы и защитить ее от опасностей.

Едва забрезжил серый холодный рассвет, как мы выдвинулись на поиски. Дороги сильно размыло после ливней, буря вырвала и повалила деревья, а по словам умудренного опытом Личо, следовало ждать еще и оползней. Возле излучины реки мы разделились. Часть следопытов пошла вдоль берега, обыскивая заросли кустов и гранитные выходы горной породы, а я вместе с Личо и Велькой направились к соляному руднику.

— Фрон, а что ж это получается? — размышлял вслух мой верный оруженосец. — Рудник тоже ваш получается? На вашей земле, как и селенье тех белобрысых уродов…

— Велька! — сурово одернул я его. — Они не уроды. Не стоит ценит людей по их внешности. Кстати, а селение вы проверили? Едва ли Хриз додумалась к ним сунуться, но чем демон не шутит…

— Проверили, — подал голос Личо.

Старый следопыт имел примечательную во всех отношениях внешность. Изогнутые полумесяцем брови, длинный крючковатый нос, несуразно большие губы, мелко заплетенные косички на голове торчком и вечный плащ за плечами. Личо напоминал мне попугая, обожравшегося пьяных ягод. Он даже ходил как-то по-птичьи, однако дело свое знал отменно.

Поэтому, стоя перед провалом рудника и видя на лице следопыта явную тревогу, мне и самому сделалось не по себе. Густые заросли кустарника с мелкими красными ягодками надежно защищали рудник от непрошенный гостей. Личо сорвал горсть ягод и закинул себе в рот.

— Селитрянка, — пояснил он кратко в ответ на мой вопросительный взгляд. — Сладко-соленая.

— Давайте расчищать проход! — поторопил я его.

Он покачал головой и подозвал меня ближе. Я неохотно подошел.

— Глядите, фрон, — тыкнул он в покрытую белесой коркой землю. — Дождь прошел, селитра выступила.

Он помолчал, разглядывая почву, заросли и давным-давно прогнившие подпорки, поддерживающие свод шахты.

— Нетронуто. Никто не пытался сюда пробраться.

Я с сомнением уставился на заросли, провел рукой по веткам, сорвал ягод. Кустарник был колючим, выглядел неприступным, но мне слишком хорошо было известно, на что способна загнанная в угол безумица.

— Я хочу… помолиться. Оставьте меня. Осмотрите пока дорогу и окрестности.

— Фрон, я вас туточки одного не оставлю!..

— Иди, Велька, иди. Мне надо побыть одному.

Я действительно молился, очистив разум от всего лишнего и чувствуя, как ноет в груди. Два символа бесконечности, один пылающий болью, второй невидимый и холодный, словно притаившаяся на груди змея, сплелись в единое целое и вели отчаянную борьбу. А под веками у меня сияла пустота, в которой где-то потерялась душа Хриз. Осколки ее памяти плавали в ней подобно обломкам корабля в бушующем океане, и теперь я хотел поднять хотя бы часть из них.

Слепящий свет. Передо мной танцевала радуга. Цветы… Живые и мертвые. Каменные. Драгоценные. Фиалка. Ирис. Лилия. Подсолнух. Роза. Всего пять. Где шестая? Кто она? Хризантема? Белая? Черная? Добро или зло? Танец цветов ускорился, они сливались и смазывались, превращаясь в серое безобразное месиво. Плесень проступала на лепестках, как выступает селитра на влажной соленой почве. Узор гнили становился мучительно правильным, зудел под кожей нетерпеливым узнаванием. Еще чуть-чуть, и я пойму. Схвачу и остановлю разложение. На языке появился солено-горький вкус, в висках застучало. Серая хризантема вспыхнула и разлетелась, исчезая в бездне небытия. Тьма накрыла меня.

Велька нашел меня без сознания, мордой в колючей селитрянке. Вдвоем с Личо они попытались привести меня в чувство, но не преуспели. Я пришел в себя уже в замке. У моей постели сидел отец Георг, сложив руки в молитвенном жесте и закрыв глаза. Его губы шевелились. Какое-то время я смотрел на наставника, не соображая, где вообще нахожусь.

— Танцующие цветы… — прошептал я.

Старик вздрогнул, открыл глаза и выдохнул с облегчением:

— Слава Единому, ты очнулся!

— Цветы. Каменные. Танцевали.

— Ты о чем?

— Но одного цветка не хватало. Шестого.

Отец Георг нахмурился и кивнул:

— Ну да. А с чего ты вдруг вспомнил легенду о Танцующих Цветах?

— Действительно… — озадаченно пробормотал я несколько минут спустя. — Как я мог забыть? Одна из легенд Мертвых земель. Но шестой цветок?

— Никто не знает, что это за цветок, — улыбнулся старик. — А ты думаешь, что в легенде отражено проклятие Шестого?

— Мне уже везде мерещится Шестая… — пробормотал я. — Отец Георг, а как вам спалось? Искра приснилась?

Наставник покачал головой и подал мне спиртовую настойку, чтобы я мог обработать царапины на лице.

— Увы… Но если ты говоришь, что она в замке, то непременно приснится. Я подожду. А вот тебе придется отправиться в дорогу.

— В смысле? — замер я с тряпицей перед зеркалом, глядя на старика в отражение.

— У Ордена для тебя есть поручение. Тебе понравится. Я надеюсь, что понравится. А заодно отвлечет от дурных мыслей.

— Я уже говорил, что собираюсь открыть здесь лечебницу и заниматься…

Старик нетерпеливо махнул рукой, обрывая меня.

— Льем, — многозначительно провозгласил он. — Ты же мечтал там побывать. Вот как раз представилась возможность.

Разговор и все объяснения были отложены до завтрака. Пока Велька докладывал неутешительные результаты поисков, я лихорадочно пытался привести мысли в порядок. Это не могло быть совпадением. Неужели наставник о чем-то догадался? Но он приехал с поручением от Ордена, а тогда получается, что догадался не только он? Возможно, у Ордена есть зацепки, где может быть Антон, поэтому меня туда и посылают. Ловля на живца? А если нечто большое? Отец Георг определенно сомневался в смерти Шестой, ведь он слишком хорошо меня знал. Но поделился ли он своими подозрениями с Орденом?

— … тела-то нет, фрон, понимаете? Значит, жива ваша птичка, — торжествующе закончил Велька свой доклад.

Я рассеяно кивнул.

— Конечно, жива. Куда она от меня денется…

После завтрака мы перешли в кабинет, где нам подали крепкий кофе. Отец Георг не торопился приступить к делу. У меня вообще складывалось впечатление, что люди вокруг сговорились испытывать мое терпение.

— Итак, — с негромким звяканьем поставил я чашку на блюдце, — какое поручение?

— Кысей, — начал издалека наставник, — помнишь, что я тебе рассказывал о твоем отце?

Я слегка опешил. Это здесь при чем?

— Помню.

— Некоторые знания опасны. Тогда я пытался объяснить тебе, но был связан запретом, однако сейчас… После всего, что ты узнал о проклятии Шестого, об опасном наследии наших предков, о тех знаниях, что их погубили, ты должен понимать, что всему свое время и место.

Я ограничился скупым кивком, хотя внутри все бурлило от нетерпения.

— Изобретения твоего отца на много лет опередили время. Сейчас происходит нечто похожее. Льемская верфь Анджея Остронега…

Я вздрогнул, дыхание перехватило.

— … построила корабль с паровой машиной, который не зависит от прихоти ветра и может плыть дальше и быстрее, чем все ныне существующие…

— Паровая машина? — выдохнул я, унимая сердцебиение и прилагая все усилия, чтобы не выдать себя голосом.

Отец Георг лукаво улыбнулся.

— Именно. Думаю, тебе понравится. Твое поручение состоит в том, чтобы встретиться с владельцем верфи и предложить ему откупные. Взамен он должен будет передать свое изобретение Ордену и навсегда забыть о нем. Корабль же подлежит уничтожению.

— Не понимаю. Зачем? Что плохого в том, что моряки больше не будут беспомощной игрушкой стихии? Что плохого в том, чтобы покорять моря и океаны, исследовать новые горизонты?

Старик вздохнул и покачал седой головой.

— Я думал, ты понял, Кысей.

— Что я должен был понять? Что надо запрещать все новое, чтобы Орден не утратил свою власть? Под предлогом того, что слишком большие знания сведут людей с ума?

— Мальчик мой, — очень мягко сказал наставник, дотронувшись до моей руки в успокаивающем жесте, — в архивах Ордена Пяти есть чертежи и паровой машины, и других не менее чудесных изобретений, которые покажутся тебе немыслимыми…

— Но…

— Тебе кажется, это здорово? Пересечь океан и покорить новый континент? А ведь это уже было… История повторяется, но люди ничему не учатся… Подумай сам. В тех краях нет Ордена, нет Святого Престола. Люди там… Они такие же божьи дети, как и мы, но после катастрофы Великого Акта им не повезло, у них не осталось поводырей. Их знания оказались утеряны, они отстают от нас даже больше, чем когда-то. Они пошли другой дорогой и кажутся дикарями. А кое-кто может назвать их людьми второго сорта. Или вовсе… не людьми. Подумай сам. Экспедиции в Дальний свет стоят дорого, они опасны. Чтобы окупить себя, что везут корабли? Пряности, кофе, золото, жемчуг, теперь еще вот какао бобы становятся выгодными. То есть то, что занимает мало места, а стоит дорого. Затраты и риски зачастую не оправдывают доход. Сейчас снарядить экспедицию в Дальний свет могут себе позволить князья и Святой Престол, а с паровой машиной смогут и нечистые на руку торговцы. Торговцы живым товаром.

Я нахмурился, вспомнив, что нечто подобное мне втолковывал и профессор Бринвальц.

— И?

— Люди жестоки, — горестно вздохнул наставник. — Особенно жестоки по отношению к себе подобным. Невероятно жестоки к тем, кто хоть как-то отличается от них. И безумно жестоки к тем, кого можно и вовсе не считать за человека. Покорение новых горизонтов, говоришь? Реки крови, захват земель, уничтожение местного население, процветающая работорговля, грабеж и войны. Вот что ждет Дальний свет, который беззащитен перед нашим знанием.

Установилось молчание.

— И все равно… Я не понимаю. Почему Орден не вмешается? Если у него есть все эти знания! Они же могут послужить во благо! Почему не запретить работорговлю?

— А как? Развязав еще одну войну? Уже на собственной земле? И с кем? С теми правителями, кто поощряет рабство? Тогда схлестнутся светская и церковная власть. И ты не поверишь, Кысей, это тоже уже было. В истории наших предков был целый период так называемых религиозных войн, когда брат шел на брата, потому что они верили в одного бога, но называли его по-разному, и никто не хотел уступать. Но на самом деле — всего лишь удобный предлог, чтобы отобрать у брата власть, землю, золото, женщину. Силой ничего не добьешься. Не стоит повторять чужих ошибок.

— И какой тогда выход? Сидеть и ждать, сложив руки?

— Нет, — улыбнулся старик, и его глаза просветлели, сделавшись похожими на безмятежное весеннее небо. — Верить и надеяться, что люди направят усилия на познание не внешнего, а внутреннего мира, что достигнут высот божественного духа, научатся не только мастерить оружие, но любить и уважать ближних, раскроют тайны собственного разума, станут равными Богу. И тогда плоды познания сами упадут в подставленную ладонь человека…

Я проговорил с наставником до самого обеда, осторожно выспрашивая, что Ордену известно об Анджее Остронеге, но так и не пришел к окончательному выводу. Если церковники подозревают в новом владельце верфи Антона, то зачем им разводить церемонии? Они могут и сами все устроить, а привлекая меня, только усложняют дело. Проверяют на вшивость? А если замысел Ордена в другом? Если они подозревают, что со смертью Хриз не все чисто? Тогда, как и я, они будут ловить ее на живца. Но демон раздери!.. Они могут прекрасно справится с этим и без меня!.. Или я тоже приманка?.. Я не знал, что и думать, однако решил идти до конца и сыграть свою роль. В конце концов, у меня есть козырь, о котором Орден не знает. А вообще интересно, как Хриз удалось оттяпать верфь у Остронегов?..

Сборы были недолгими, однако, стоя перед тайником, я колебался. Брать или нет? Коробочка с проклятым рубином притягивала, словно магнит. Зачем-то же Хриз зашила этот осколок себе под кожу… Пожалуй, возьму. Спрячу подальше в саквояж, на всякий случай, вдруг пригодится.

— Фрон, готово все!.. — бодро доложил Велька.

Он лучился самодовольством, поскольку я брал его с собой. Воеводе были даны указания на время моего отсутствия, прощание с отцом Георгом тоже не заняло много времени. Однако у меня оставались еще нерешенные дела в Виндене.

Во-первых, надо было разумно распорядиться имуществом когниматов, которое я выкупил за долги. Неизвестно, когда я вернусь в Винден, да и вернусь ли вообще… А во-вторых, стоило убедиться, что Хриз не обратилась за помощью к кому-либо из известных мне людей в городе.

Лешуа выглядел расстроенным, ему предложили место при дворе Веры-Магдалены, однако Милагрос не хотела уезжать из города и оставлять Алису. Семья Рыбальски оказалась в бедственном положении. Особняк вновь вернулся в их собственность, однако был полностью разграблен. Кроме того, из-за смерти Джеймса Рыбальски и последующей осады города, некоторые семейные мануфактуры разорились или были намеренно разорены. Шарлотта делами не занималась, а Сигизмунд… Лешуа вздохнул и махнул рукой:

— Да что говорить… Они сейчас из-за долгов продают последнюю оружейную мануфактуру. Алиса рыдает, что не может продолжить обучение в школе танца, а мои деньги брать отказывается, потому что ее муж, этот гордый придурок, запрещает!..

— Господин Лешуа, — осторожно начал я, — мне нужна ваша помощь, однако думаю, что я тоже смогу вам помочь. Несмотря на все наши разногласия в прошлом, я доверяю вам больше, чем кому-либо еще в этом городе. Будьте моим управляющим, а я попробую помочь семейству Рыбальски.

— Хм… Кысеныш, знаешь, а ты не первый, кто за него просит, — заявил рыжий сыскарь.

— А кто еще?

— Гуго Барнум.

— Хм, интересно… Офицер, у молодого человека много гонора и дури в голове, а служба под вашим началом…

Матий подмигнул мне и перебил:

— Ох ты ж, кошкин-ежкин, а ты прям уже весь из себя такой мудрый и старый, да?..

Я нахмурился.

— Офицер, хватит ерничать. Я чувствую свою вину перед Сигизмундом, поскольку привел в дом убийцу его отца… Пусть и невольно, но стал причиной беды, поэтому прошу вас оказать мне эту услугу.

Рыжий сыскарь вдруг сделался серьезным.

— Знаешь, Кысей, ты стал причиной бед всего княжества, когда притащил в столицу свою бледную мухоморку. До сих пор не могу поверить в то, что она мертва.

Еще один неверующий…

— Во-первых, я ее не притаскивал, как вы изволили выразиться, а во-вторых…

— Да ладно тебе, не обижайся. Сделаю я твоему Сигизмунду предложение, от которого он не сможет отказаться.

— Пусть годик-другой послужит под вашим началом, погоняйте его как следует, чтоб гонор сбить, и подальше отсюда…

… чтобы Лешуа мог помочь Шарлотте с делами, а Алиса спокойно закончила обучение в отсутствии мужа…

— Меня обратно в столицу переводят, — сообщил офицер. — Заберу мальчишку с собой.

— Спасибо.

— Надеюсь, еще увидимся, Кысей, — вздохнул он.

— Обязательно, — бодро соврал я.

Нишка недоверчиво засопела.

— И че?..

— И то, — терпеливо повторил я. — Сколько сирот в городе после всех событий? А просто неимущих?

— Я инквизитор!..

— Госпожа Чорек, а я разве спорю? Я вот тоже некогда был инквизитором. Решать вам.

— Хм… — она повозила булкой по тарелке, подбирая остатки яичницы. — Приют — дело хорошее.

— И лечебница, — напомнил я. — Не божевильня, а именно лечебница, чтобы люди могли обратиться без опасений, что их объявят безумцами или колдунами, чтобы смогли вовремя получить помощь душеведа. Профессор Бринвальц уже в возрасте, однако я уже написал профессору Адриани…

Нишка скорчила недовольную мину.

— Вы же с ним уже нашли общий язык, так что…

— Ты на че тут намекаешь? — посуровела она.

— На то, что вы, как духовное лицо, сможете организовать работу этих двоих крайне безалаберных ученых мужей.

— А… ну тогда ладно.

— Я рад, что вы согласились. Господин Лешуа как мой управляющий выделит необходимые средства, а его жена Милагрос с радостью поможет вам с приютом.

— Я не согла… — начала было Нишка, но потом передумала, надулась и буркнула. — Жук ты хитрый, Тиффано!

В усадьбе воеводы я застал Гуго Барнума. Вид у него был несчастный. Даугав тоже радостью не лучился.

— Чего надо? — буркнул он неприветливо.

— Пришел поговорить о Лу.

Гуго вздохнул и поднял голову от чистки оружия.

— В самом деле, брат, ты бы хоть навестил девочку.

— Пришел — говори, — не обратил на него внимания Даугав.

— Говорю, — я без приглашения сел за длинный стол. — Луиджиа сейчас осталась одна, без поддержки семьи. Она ваша племянница, и я прошу вас…

— Моя, говоришь… — насмешливо протянул воевода.

— Да твоя, твоя, что ты уперся, как баран рогом! — не выдержал Гуго.

— Сроду таких в нашей семье не бывало! — отрезал упрямец.

Я покачал головой.

— Воевода, позвольте вам кое-что объяснить. Вы слышали о Хрустальном Колокольчике?

— Певичка?

— Да, она самая. Карлица. А еще такая же бесцветная, как и Лу. Родилась в богатой и образованной семье. Ее родители ни разу не засомневались в том, что она их дочь, хотя оба нормального роста и внешности, потому что знали, что прапрадед Хрустального Колокольчика тоже был бесцветным. Иногда это передается через два, а то и три поколения…

— Ты на что намекаешь? — угрожающе огладил бороду воевода, а Гуго придвинулся к нему поближе, готовый перехватить руку с оружием в случае чего.

— Я нисколько не сомневаюсь, что в вашем… — выделил я, — в вашем роду таких, как Лу, не было, но вы так уверены в семье Седвига, ее отца?

— Много ты про него знаешь!

— А вы? Что вы о нем знаете? Почему он так не любил дочь, хотя сомневаться в верности своей жены ему не приходилось? Не задумывались? Может быть, потому что боялся? Боялся, что все поймут, от кого девочке досталось такое наследство?

— Хм…

— Седвиг откуда был родом? — продолжал напирать я. — Из Виндена? Вы же знаете селение бесцветных? Вдруг кто-то из его предков когда-то…

— Помолчи!.. — воевода задумался.

Я видел, что он сомневается. Его непрошибаемая уверенность дала трещину.

— Вы же любите своих сестер? — осторожно спросил я. — Любили Ингу? Она была младшей, да? Загляните в глаза Лу. Просто спросите себя. Что бы чувствовала Инга, видя, что ее дочь брошена на произвол судьбы?.. Одна-одинешенька, после всего, что с ней произошло…

— Хорош давить из меня слезу! — воевода стукнул по столу кулаком и встал с лавки. — Седвиг мне никогда не нравился, тихушечный блюдолиз, а Инга дурой была.

— Лу не виновата в том, что…

— Бригитта, — отрезал воевода. — И нечего ей ногами на сцене дрыгать. Замуж выдам.

— Эмм… — опешил я. — Я не думаю, что это будет лучшим…

Но воевода меня уже не слушал. Он подсчитывал расходы.

— Только кто ж такую возьмет? Придется разориться на приданое.

— У Лу талант, — забеспокоился я, что сделал еще хуже. — Вам не придется разоряться. Я оплатил ее обучение в школе танца, Лу должна танцевать. Просто поддержите ее!

— Ты мне тут не указывай, оплатил он. А с какой-такой стати оплатил? Виды на нее имеешь?

— О господи! Воевода, да услышьте меня! Лу может прославить не только вашу семью, но и весь Винден, понимаете? Как Хрустального Колокольчика знают во всех уголках княжества и за его пределами, так и Лу может стать…

— Глупости, — уперся он.

— Так считаю не только я. Кое-кто еще имеет виды на вашу племянницу.

— Кто?

— Император.

Наступило долгое молчание. Гуго кашлянул и проговорил:

— Брат, ты бы в самом деле не рубил с плеча. Уж если император считает, что малышка Бри достойна танцевать в его театре, то кто мы такие, чтобы спорить…

Письмо я откладывал до последнего. Сомневался, вспоминал, подбирал правильные слова. Великий князь или князь Тимофей? Я помнил последнюю встречу с отцом Юли на ее могиле. Он любил дочь больше всего на свете, а вот великий князь… Тот больше всего на свете любил власть. Поэтому ставку я решил сделать на князя Тимофея. Мое письмо Эмилю я заключил просьбой: «Будь осторожен. Надеюсь, ты придумаешь, как все устроить. Он ничего не должен заподозрить».

ГЛАВА 16. Хризокола

Виски раскалывало дикой болью. Я задыхалась, однако упрямо брела прочь, подальше от Кысея и его людей. Искра вела меня подвалами замка, доселе надежно скрытыми от его обитателей.

— Подземные ходы были построены еще при Шестой… — шелестел бесплотный голос у меня в сознании. — Будь осторожна… Не трогай цветы… Они могут еще работать… Я вернусь за тобой…

Уши словно заложило ватой, даже раскаты грома доносились глухим шумом прибоя. Я понимала, что наружу мне нельзя. Надо переждать в замке, забиться в укромное место, как мышь забивается в подпол во время грозы, чтобы потом… потом… Если это «потом» вообще наступит…

— Толща гранита смягчит силу приступа… Потерпи… Только не трожь цветы…

— К-к-какие цветы?.. — прохрипела я и не услышала собственного голоса, он почудился солено-алым привкусом на языке, а стены вокруг превратились в слои застывших слов.

Ломаные линии ступенек казались вязкой головоломкой, грани ощетинивались острыми плевками, шепот укутывал и удушал горячим паром.

— Цветы… танцуют… но их не кормили… давно не кормили… Некому было… Не подходи к ним…

Тысячи языков вспухли и корчились по всему телу, пульсировали в кишках и мускулах, вылезали из кожи грибными наростами, словно голодные паразиты. Смрадный бред окончательно накрыл меня. Нога пропустила ступеньку, тело не справилось с равновесием, мир кувыркнулся и полетел в пустоту.

Надо мной что-то журчало, а пальцы шекотали чьи-то усы. Я открыла глаза. У меня они были, а вот крыса глаз не имела. В темноте они не нужны. Она обнюхивала мои пальцы, но стоило мне ими пошевелить, как существо исчезло в чернильной тьме. По крайней мере, пальцы на месте, хотя они почему-то казались мне невероятно огромными. Странное ощущение, как будто я это не я, усилилось, когда я попыталась встать, держась за каменные стены. Откуда-то снизу шел свет. Я сморгнула. Мир перевернулся. Я смотрела на собственные ноги. Они были отдельно. А где мои волосы?.. Рука нащупала паклю и оторвала ее. Изо рта вырвался крик, но змеиное жало могло издавать только шипение. Мое Я-не-Я съежилось до пузырька теплоты в завывающей бездне и поползло. Упрямо, без надежды, на чистом желании жить. Подделка. Подделка, забывшая оригинал. Шестая. Бесконечно шестая, которая зубами цепляется за каждую минуту жизни, даже если зубов уже не осталось…

Что-то теплое, пульсирующее. Шипение. Мое? Нет, я молчу, берегу дыхание. Кстати, а легкие у меня еще остались, чтобы дышать? Не думать об этом. Ползти. Пусто. Ослепляющий свет. Каменные лепестки приглашающе раскрылись. Лети на огонек, Шестая. Лети и садись. Отдохни. Свет манил и завораживал теплом. Мне было так холодно, пусто. А там свет. Сгореть? Нельзя. А если очень хочется? Я осторожно…

Лепестки сомкнулись надо мной и загудели. Свет, казалось, вспыхнул не только снаружи, но и у меня в голове, прогнал жуткие тени разума, собрал меня воедино. Я лежала и плакала от того, что вновь стала сама собой. В сознании возник цветочный узор, вторгся бездушный голос: «Выберите пункт назначения». Открыв глаза, я не сразу поняла, где вообще нахожусь. Крохотная, ярко освещенная келья монаха — таким было первое впечатление. Лепестки-стены светились мягким рассеяным светом. Пол подо мной слегка пружинил, а в воздухе пахло свежестью, как после грозы. Я привалилась спиной к лепестку, подобрала ноги, ощупала себя. Все было на месте. Дотронулась до лепестка, и тот вдруг исчез. На меня смотрел жуткий темный провал, из которого я пришла, вернее, выползла. Бестелесный голос настойчиво попросил меня выбрать пункт назначения или покинуть транспорт. Нет, покидать и возвращаться во тьму я точно не собираюсь.

Перед глазами возник венок неправильной формы, однако не исчез, расцветая и вспыхивая лепестками, когда я концентрировала внимание на отдельных его составляющих. Шесть узелков. Фиалка мигала и призывно шевелила лепестками. Синий ирис съежился, как и лилия за ним. Пламя подсолнуха тревожно полыхало взрывами. Роза была похожа на развороченные кишки. Меня затошнило. Белая хризантема замыкало круг… Мое логово. Я была тут. Это карта!.. Ну разумеется, карта некой дороги, очевидно, построенной еще при первой Шестой. Танцующие Цветы… Знания не исчезают, они просто превращаются в легенды и баллады, чтобы люди их не забывали. Что там было про фиалку? Фиалка унесла заблудившуюся девочку к теплому озеру. Теплое — это хорошо, правда, девочкой меня не назовешь…

— Фиалка! Отвези меня к фиалке!..

Лепестки снова сомкнулись, призрачный равнодушный голос провозгласил, что расчетное время прибытия в шахту Феаличка — два часа и семнадцать минут. Кувшинка пришла в движение. Я чувствовала ее мягкий, но стремительный ход, сердце рухнуло куда-то в пятки от осознания того, что я путешествую бог знает на чем сквозь толщу гранитных пород. Скрючившись на полу, прижав голову к коленям и обхватив себя руками за плечи, я сидела, ежесекундно готовая к смерти. Однако проходили минуты, ничего не происходило, а едва заметное мерное покачивание убаюкивало. Мне показалось, что я всего на мгновение прикрыла глаза, как…

— Шахта Феаличка.

Кувшинка расцвела, и я оказалась на небольшом возвышении посреди темного зала. Все тело затекло. С трудом встав, я сделала пару неверных шагов и не поверила своим глазам. Серые своды зала уходили куда-то вверх, как будто меня накрыли опрокинутым бокалом. Лепестки за мной закрылись с негромким шипением. Я растерянно оглянулась. Путь назад? Но мне некуда возвращаться. Что-то гнало меня вперед. Надо двигаться. И я решительно отправилась на покорение новых земель…

Правда, земли оказались не новыми. Озеро действительно имелось в наличии, хотя теплым его можно было назвать только с большого перепуга. Когда я вышла к нему, то замерла от света тысячи светильников, шума многоголосой молитвы и толпы паломников, которые двигались вдоль берега. Течение оказалось столь мощным, что подхватило и увлекло меня. Стиснутая со всех сторон, оглушенная бормотанием, опьяненная сознанием того, что рядом живые люди, а не бесплотные тени прошлого, я двигалась вместе со всеми. Божественная благодать снизошла на меня во время омовения в священных водах, вернее, я так обрадовалась, что могу смыть с себя в озере грязь и кровь, что почти в это поверила.

Алтари и часовни, скульптуры святых, искусные фрески — целый подземный город был вырезан из соли. Соляное чудо. Ихтинборк. А ведь фиалка была ближайшей точкой на той карте. Страшно подумать, где могут находиться остальные цветочки. Как бы там ни было, я успешно оторвалась от возможной погони. Если все сложится удачно, то через неделю-другую я уже буду в Льеме.

Покидая замок Искры, я прихватила с собой увесистый кошель золотых монет, поэтому сразу же, не мешкая, купила себе место на барже, идущей в Ичмелек. Дороги стали неспокойны из-за стянутых к Виндену войск, всякий сброд шатался по торговым трактам и грабил путников, пользуясь неразберихой, однако водные пути охранялись как купеческими гильдиями, так и силами прибрежных деревень. У Кысея я позаимствовала не только золото, но и его драгоценную инквизиторскую мантию, с которой он так и не нашел в себе сил расстаться. И хотя она была изрядно изгваздана после моего приступа, зато и выглядела на мне более уместно. Кто будет присматриваться к скромно одетому белобрысому инквизитору Хавронтию Лючиано, который одним прекрасным летним утром ступил на борт ржавой «Красотки Пипы»?

Увы, никто. Я зверела от скуки и нетерпения, наблюдая за медленно плывущими грязными деревушками, снулыми матросами и грузчиками, малочисленными паломниками, которые возвращались домой с раздражающе блаженным видом. Единственным развлечением были карты, но и тут мне не везло. Не в смысле того, что я проигрывала, а в том смысле, что уже на второй день никто со мной играть не хотел. У меня появилось много времени, и в голову лезли всякие глупости. Самой главной из них был… Единый. Я никогда не задумывалась о природе Бога, просто ненавидела саму его суть, однако мне даже в голову не приходило усомниться в Его существовании. Искра не ответила на мой вопрос о Нем. В то страшное прозрение во время казни я совершенно ясно и четко ощутила, что Единый — обман, жестокая выдумка, его нет… Однако вера в него людей была сильной; такой сильной, что помогала им бороться с демонами. Кстати, а если Единого нет, то тогда получается… что и демонов нет?..

Сложив руки над головой и извернувшись в немыслимой позе, чтобы избавиться от морской болезни, я вглядывалась в речной туман, скрывающий берег. Демоны есть. Я их видела, я ношу их в себе, словно взрывоопасное сокровище, готовое рвануть в любой момент, стоит мне ослабить узду. Но кто мог похвастаться тем, что лицезрел Единого? Я приняла новую позу, застыв волохатой цаплей на корме и сменив направление мыслетечения. С другой стороны, проявления божественной благодати мне видеть приходилось. Тот же Кысей, этот тихий фанатик, был тому живым примером. Уж чего стоила одна только дурацкая попытка спасения!.. В груди заныло пустотой, и я, потеряв равновесие, шлепнулась на мягкое место. Следом последовал сильный удар, баржа дернулась, жуткий скрежет по днищу, суета среди матросов…

Я схватилась за перила и встала на ноги, криво ухмыляясь. Кажется, утро перестало быть сонным и скучным. Такую шутку мог отколоть только Единый. Сумасшедшие предки, которым наверное тоже скучно жилось, решили оставить потомкам в наследство придуманного и такого же чокнутого бога. А мы поверили в него и сотворили одно большое, чудовищно большое, да что там… бесконечно большое чудо. Это не бог создает веру, а вера творит бога. Как жаль, что я не додумалась спросить у Искры, что такое вера. Хотя сверхмозглая дура мне бы все равно не ответила. У меня аж ладони зачесались от нетерпения. Если Единый существует благодаря вере людей в него, то можно ли его уничтожить, заставив людей забыть его? А если вместо этого направить веру на что-то другое? Я похолодела. А ведь и в самом деле… Как там квакала Искра? Разум человека изменяет реальность. Но чтобы реальность была устойчивой, представления людей должны совпадать. Пока большая часть людей верит в Единого, существует и Он, и весь наш мир в том виде, к которому мы привыкли. Но если появится безумец, чей разум настолько силен, что сможет изменить представления людей? Если он сможет заразить своим безумием мир и вывернуть его наизнанку?.. Баржа тонула. Ужас охватил меня. Я не умела плавать, зато могла утопить весь мир в своем безумии.

— Ваша святость!.. Очнитесь!..

Кто-то давил мне на грудь и вдувал воздух сквозь плотно сомкнутые губы. Я оттолкнула своего спасителя и перевернулась на бок, откашливаясь речной водой. Ваша святость!.. Теперь я знала, что Единый существовал, но больше в него не верила. Знать, но не верить. Что может быть хуже? Знание, отрицающее божественное начало, расползалось подобно дыре в кружеве бытия, ниточка за ниточкой. Наверное, это и есть перерождение. Реальность превратится в безобразные лохмотья, а я стану… новым Единым. Я не выдержала и хрюкнула-икнула смехом. Помощник капитана опасливо отпрянул:

— Ваша святость, вы как?.. Насилу откачали…

Я согнулась пополам в истерическом хохоте. Нашли кого спасать!..

Славный город Льем раскинулся над морем, угнездившись домами и улочками прямо на скалах. Дымнай катил свои волны стремительно, однако его русло уходило в толщу горных пород, шумя водами где-то под городом и изрыгаясь в море под чутким надзором жителей. Неприступный с моря, ощетинившийся высоченной крепостной стеной с суши, Льем был городом-мечтой, олицетворением свободы духа, а поэтому здесь не жаловали Святой Престол. В придорожной таверне белобрысый очкарик-инквизитор Лючиано превратился в одноглазого моряка Хаврона.

Грязно-серая повязка на глазу, косынка на волосах, завязанная на пиратский манер, выпяченная вперед челюсть и нордаримский говорок сразу же выдавали во мне северного морского волка, одного из многих, которые стекались в Льем в поисках удачи.

Я шла по набережной, щурясь от яркого солнца и его бликов на воде. Близость моря всегда меня нервировала, но сейчас она сделалась невыносимой. Обманчивое спокойствие морской глади раздражало, как и резкие крики чаек, людской гомон, поскрипывания кораблей на причале, толкотня. Я ускорила шаг, на секунду вдруг поддавшись панике, что могу их потерять из виду. Они шли медленно, Антон подстраивался под тяжелую переваливающуюся поступь жены. Юля несла свой живот вперед с важной гордостью, напомнив мне пузатые корабли восточных торговцев. Я догнала парочку и пошла за ними, прекрасно понимая, что совершаю глупость, но будучи не в силах устоять перед искушением.

Антон был в черном, потерянный и несчастный. Очевидно, известия о моей безвременной кончине уже достигли Льема. Но я до сих пор не знала, что случилось с завещанием. Если этот подлючий деятель Кысей успел его перехватить, то за жизнь брата и ломаного гроша не дадут.

— Анжи, давай поднимемся к Лавандовой площади?.. — предложила Юля, останавливаясь возле уходящей вверх улочки.

Он резко мотнул головой.

— Нет.

— Но почему?.. Там такой чудесный аромат…

— Именно поэтому!.. — судорожно сглотнул он. — Любимый запах Хриз…

Я скривилась. Не любимый, а самый дешевый и стойкий, чтобы отбить ту вонь, которая сопровождала нас в путешествиях.

Юля погладила его по руке.

— Прости, Анжи… Я не знала, не подумала… Давай тогда просто выйдем в море на бригантине?

Антон ничего ей не ответил, выглядывая что-то в безбрежной морской дали.

— Анжи?..

— Нет. Тебе нельзя.

— Но почему?.. Я прекрасно себя чувствую! А тебе тоже надо отвлечься и…

— Нет, — он подхватил ее под руку. — Пошли. И никаких тайных вылазок на верфь, поняла? Без тебя обойдутся.

— Но…

— Лекарь сказал — не волноваться!

— А я и не волнуюсь!.. Ну Анжи!..

Он потащил свое пузатое сокровище прочь, торопливо, как будто бежал от кого-то. И я знала, от кого. Орден когниматов очень не любил терять обещанную прибыль, и несчастное выражение на лице отца Васуария было тому ярким подтверждением.

Я сплюнула на землю, грязно выругалась и пошатывающейся походкой направилась к церковнику. Но он меня не видел. Опустив взгляд в пол, казначей торопливо шагал по улице вместе с Джемми Вислоухим. Последний вполголоса что-то говорил, а отец Васуарий молча слушал, изредка вставляя оправдания. До меня долетали обрывки фраз.

— Кинули нас!.. Убытки… кто… возмещать?..

— Но золото… ее брат знает!..

— И где?.. Где, я вас спрашиваю?..

— Наследство… Тиффано… обещал!..

— Нашли кому верить!..

Тут я с Джемми Вислоухим была согласна. Верить Кысею Тиффано не стоило ни при каких обстоятельствах. Я поправила повязку на глазу и в два шага догнала когниматов, вклинившись между ними и обняв их за плечи развязным жестом.

— Ну что, братцы-котики, не ждали?.. — ласково пропела я у них над ухом.

Мы сидели в кабинете Вислоухого, верховного подскарбия ордена и самого ловкого малого на всем Солнечном берегу. Когниматы были единственной церковной властью в Льеме, да если так подумать, то пожалуй вообще единственной властью в городе, которая хоть что-то из себя представляла. Осторожный и дальновидный орден избрал Льем в качестве своей столицы, поэтому надо ли говорить, что его обитель по роскоши убранства ничуть не уступала резиденции Папы и, кстати говоря, превосходила ее по защищенности. Еще бы, ведь в свое время, когда я попыталась разузнать о здешней сокровищнице, только разузнать!.. как на следующий день ко мне пожаловали молчаливые братья ордена. И кормить бы мне рыб где-нибудь между Базрой и Керекешем, если бы не имя магистра Солмира… Мара старика так давно не появлялась, что я почти забыла про нее. А сейчас вредный старикашка сидел с нами за столом, между казначеем и Вислоухим. Последняя из моих постоянных мар…

— Да, меня убили, — сказала я, с наслаждением стаскивая косынку и распуская волосы. — Но я восстала из мертвых.

— Но как вам удалось всех обмануть?.. Я же… видел…

— Это не фокус! — резко оборвала я отца Васуария. — Я в самом деле умерла! Меня взорвал этот паскуда Тиффано! Вы хоть представляете, каково это?.. Когда твое тело разрывает на куски, трещат кости, лопаются сосуды, испаряются глаза?..

Я демонстративно потерла повязку на глазу.

— Ну ничего, скоро будет как новенький, — пробормотала я себе под нос, а потом повысила голос. — Хорошо хоть, что тело не сожгли! Не знаю, сколько бы собирала плоть из пепла, знаете ли, возрождение — крайне муторное занятие…

На лицах церковников читалось изумление пополам с недоверием. Магистр Солмир что-то вычерчивал, уткнувшись носом в бумаги, словно прилежный школяр. Меня так и подмывало встать и заглянуть ему через плечо.

— Цветочек, ты утверждаешь, что… — Джемми Вислоухий промокнул вспотевшую лысину платком и откашлялся. — Что была мертвой? И ожила?

Я кивнула и вновь почесала глаз под повязкой. Отец Васуарий позеленел, должно быть, представил, как у меня из обугленной глазницы вырастает новый глаз.

— Чешется, — сообщила я. — Хотите взглянуть?

Казначей отчаянно замотал головой, но подскарбий ордена явно пребывал в сомнениях.

— Нет, я все же покажу… — решила я. — Раз не верите.

И стала разматывать тряпку, плавно и размеренно, не переставая говорить таким же медленным, монотонным голосом, укачивающим сознание моих собеседников и подготавливающим внушение.

— Шестая… я… смогла победить колдунов. Шестая… я… смогла остановить черную лихорадку. Шестая… я… смогла восстать из мертвых. Шестая… я… смогу спасти и вас…

Грязная тряпка мягко легла на стол, а взгляду смятенных церковников предстал… свиной глаз, искусно прилепленный поверх моего собственного. Он держался на кровоточащем лоскутке кожи, тоже свиной, и был карим и неподвижным. Отец Васуарий не выдержал и вывернул содержимое своего желудка на ковер. Джемми Вислоухий судорожно сглотнул.

— Эмм…

— Да что ж такое… — пробормотала я, заправляя глаз обратно. — Постоянно вываливается, не прирос еще как следует. Потрогать хотите?

Я сделала попытку ухватить верховного подскарбия за руку, но тот проворно отпрянул. Его большие оттопыренные уши, из-за которых он и получил свою кличку, прижались к черепу.

— Довольно, Цветочек! Хватит нас… эээ… пугать!

Я пожала плечами и стала наматывать повязку обратно на голову.

— Экие вы… пугливые. Мне нужна команда смельчаков, способных отправиться со мной к проклятому золоту, а вы глазика испугались… Тьфу!..

Упоминание золота возымело чудесное действие. Церковники переглянулись между собой, отец Васуарий вытер рот и выпрямился на стуле, сцепив зубы. Вот за эту любовь к наживе я и любила когниматов. Когда твой противник или союзник предсказуем, куда легче управляться с остальными картами в руке.

— Говори. Мы тебя слушаем.

— А что говорить? Мне нужен корабль, команда и… полные трюмы пороха.

— Что? — слегка оторопел Джемми Вислоухий. — А порох-то зачем?

Я перегнулась через стол, почти легла грудью на него и заглянула в лицо подскарбию, бросив мимолетный взгляд в бумажки магистра. В них были… чертежи какой-то странной штуковины. Механический котел для душ?

— А порох — это для Ордена Пяти, — подмигнула я Джемми и приложила окровавленный палец к губам. — Только тсс!.. Мы же не хотим с ними делиться?

— Цветочек, да ты с ума сошла! Ты хоть представляешь, что такое порох, а?

— Прекрасно представляю, — ответила я, охрипнув от бесконечных споров.

— Одна малейшая искра…

— Вот только не надо мне тут про искры!..

— … и корабль взлетит на воздух!..

— Ша!.. — стукнула я кулаком по столу, потеряв последнее терпение. — Или так, или никак!..

— Это сумасшедший риск! Орден не будет вкладывать деньги в заведомо гиблое дело!

— Ах так? Кстати, а что вы сделали с моим завещанием, а? Почему Антон до сих пор не вступил в права наследования?

Джемми запнулся на полуслове и бросил быстрый взгляд на отца Васуария. Так я и думала!.. Сговорились! Пошли на поводу у Кысея!

— Да я вас ославлю на весь преступный мир! Я доверила вам ни много, ни мало — свою последнюю волю, а вы!.. Хваленая надежная репутация когниматов лопнет, как мыльный пузырь!

Отец Васуарий откашлялся.

— Я действовал исключительно в интересах вашего брата…

— Надо же!.. А что именно было в его интересах? Лишиться титула и земель?

— Фрон Тиффано убедил меня, что Орден Пяти собирается взяться за вашего брата…

— Фрон Тиффано — убийца! Его подослал ко мне Орден!.. Скоро они поймут, что я жива, и тогда можете попрощаться с золотом!..

— Но…

— Довольно! Непосредственно перед отплытием я объявлю о своем чудесном возрождении и отрекусь от титула и земель в пользу брата. Вы же!.. — я угрожающе помотала пальцем у них перед носом. — Вы все засвидетельствуете и позаботитесь, чтобы Антон свое получил. Между прочим, это и в ваших интересах. Мне же не надо напоминать, кто его жена?

Отец Васуарий нахмурился и непонимающе посмотрел на верховного подскарбия. Тот скривился, но промолчал.

— Вот и договорились, — подытожила я. — И помните, что я свои обещания держу. Даже смерть мне в этом не помеха.

Обсуждая детали предстоящей экспедиции, я узнала от когниматов еще кое-что интересное. Оказалось, что на верфи моего брата построили удивительный корабль, который был оснащен паровой машиной и мог плыть против ветра. Глупость какая-то… Как это вообще возможно? Еще б сказали, что и экипажи могут ездить без лошадей. Но капитаном «Синеглазого Ангела» был старый морской волчара Кинтаро, поэтому не следовало вот так сразу отбрасывать этот вариант. Да и моя сиятельная невестка была хорошо известна своей страстью к порядку и правильности во всем. Верфь под ее чутким руководством процветала и выпустить корыто просто бы не смогла. У девчонки бы истерика случилась, увидь она хоть одну криво вколоченную эмм… мачту?.. или что там вколачивают на корабле? Я досадливо встряхнула головой и толкнула дверь в таверну «Морской поросенок», где капитан Кинтаро любил пропустить кружку-другую льемского рома. От когниматов мне стало известно, что «Синеглазый Ангел» (это ж надо было придумать такое дурацкое название!) уже успешно выдержал свое первое плавание через Окорчемский пролив и теперь в его команду требуется навигатор, чтобы отправиться еще дальше… к новым землям в Дальнем Свете. Да уж… что Кыся, что его воспитанница — оба с прибабахом, не сидится им на попе ровно, все тянет в море.

Я плюхнулась на лавку и с вызывающим стуком поставила полную кружку на стол перед капитаном.

— Занято, — буркнул Кинтаро, не отрывая взгляда от хорошенькой певички, что старательно выводила балладу о проклятии Мертвых земель.

— Навигатор нужен? — развязным тоном спросила я.

Капитан наконец соизволил повернуть ко мне голову.

— Ты-то? — с сомнением оглядел он мою физиономию. — Одноглазый?

Я ухмыльнулась и полезла за пазуху.

— Слышь, капитан, я с картами ловко управляюсь.

Я расстелила перед ним карту, которую утащила из замка. Крестиком на ней было отмечено то место, где по утверждению Искры находился остров с Источником.

— А еще я знаю, где искать проклятое золото… — понизила я голос до заговорщического шепота.

Капитан изменился в лице. Глаза превратились в две колючки, которые пронзили меня насквозь, а потом он схватил меня за шиворот и дернул к себе через стол, перевернув кружки.

— Ты кто такой? — прорычал он мне в лицо.

— Цветочек умерла, так что теперь будешь звать меня Ягодкой… — осклабилась я в ответ.

Он отпустил меня и отпрянул.

— Ты?!? Не может быть!..

— Не ори! — приказала я, усаживаясь на место. — На нас смотрят. Улыбнись, капитан. Все только начинается. Я — твой новый навигатор. Ягодка Хаврон. Нас ждут великие дела.

— Ты думаешь, это смешно? — кипятился Кинтаро.

— А ты, капитан, наверное думаешь, мне было смешно умирать? — резко ответила я, с ожесточением почесывая глаз под повязкой. — У меня в руках были все карты! Я собиралась стать императрицей и завоевать весь мир! Я сотворила чудо, излечив город от черной лихорадки, а эти неблагодарные скоты… Меня убили! Подло! Взорвав на собственной свадьбе! Но я вернулась с того света!

Я дернула с глаза опостылевшую повязку. На какой-то жуткий миг почудилось, что все так и было, что я собрала себя по кусочкам, что мое тело мне больше не принадлежит, слепленное из обрывков других существ, что свиной глаз заменил мой собственный, что подбородок обрастает щетиной, что выдуманная личина становится пугающе реальной…

— Что с твоим лицом? — побледнел капитан.

— Последствия взрыва, — коротко ответила я. — Если ты еще не понял, капитан, то я — проклятая Шестая. Колдунья и чудотворница в одном лице… даже если это лицо мне больше не принадлежит. Я восстану из пепла столько раз, сколько потребуется, чтобы выполнить то, что должна.

Слова звучали так странно, как будто их тоже говорила не я. Кинтаро долго смотрел на меня, потом медленно покачал головой.

— Я ни за что туда не вернусь. Ты даже не представляешь, о чем просишь.

— Я не прошу, — жестко ответила я. — Мы отправимся на остров за наследством моей прапрабабки, хочешь ты того или нет. Иначе скоро здесь объявится Орден Пяти и утопит этот город в крови, как собирался сделать это с Винденом.

Капитан поежился и отодвинул от себя карту.

— Ты его не найдешь. Остров… Он плавучий. Твои координаты бесполезны.

— То есть? — нахмурилась я.

Так и знала, что сверхмозглая дура схитрила!

Взгляд капитана затуманился, он смотрел мимо меня, на лице не было ни единой кровиночки.

— Плавучий остров, который образовался после извержения вулкана. Лава застыла в воде, взяв в плен «Горбуна», и превратилась в пемзу. Цветочек, там страшно… У меня команда посходила с ума…

— Ягодка. Называй меня теперь так. Ягодка Хаврон.

— Ягодка так Ягодка, — обреченно махнул он рукой. — Ты можешь плавать в Южном море целые месяцы напролет, но так и не найти этот остров.

Я задумалась. Искра мне не солгала, она просто по моему обыкновению умолчала о важной подробности. Скорее всего, названные ею координаты были верными, в тот момент, когда она их называла, остров действительно был в этой точке. Но где он теперь? И где будет, когда мы выйдем в море?

— Так, капитан, выкладывай все. Расскажи, как вы нашли остров.

— Я не хочу это вспоминать.

— Придется.

Я быстро вытащила из капитана подробности того злосчастного путешествия и надолго задумалась, развозя грязные потеки по столу.

— Значит, карту видела и запомнила только княжна?

— Прошу тебя, оставь девочку в покое. Ей же скоро рожать, твоего племянника между прочим! И она ничего не помнит после той… той ночи на «Маковее», когда ее выбросило на берег.

— Ну это она так говорит.

— Послушай, Анджей извелся весь, когда узнал о том, что произошло. Хотел мчаться в Винден, искать тебя, потому что не поверил, что ты мертва.

— Правильно, — кивнула я. — Мой братик знает, что смерть меня не остановит.

— Поговори с ним, раз мне не веришь, он тебе скажет тоже самое. Лиля ничего не помнит. Оставь эту бесполезную затею.

— Говоришь, остров вас сам нашел? Потому что к вам попала карта?

— Потому что у нас на борту была крыса! Лех!

— Крысенок-поваренок… — задумчиво пробормотала я.

"И взмыли в небо стрекозы,

Чтоб славу Единому вознести

На крыльях золотых…"

Слова баллады неожиданно проникли в сознание и направили мысли в иную сторону. Что подразумевалось под стрекозами? Мертвые земли. Неприкаянный. Моя сумасшедшая прапрабабка. Она сорвала вознесение. Что-то сделала с этими стрекозами. Знать бы еще, что они вообще такое. Свела с ума жителей Нежа. Похитила Источник. А золото? Откуда оно? Я всегда думала, что она награбила его в своих походах, но что если это Источник был сделан из золота? Хм… Этот драгоценный металл имел высокую плотность, поэтому размеры Источника не могли быть большими. Итак, Хризолит Проклятая сковырнула золотую… эмм… скажем, золотую ванночку, погрузила на корабль и… Я подвинула к себе карту и провела пальцем по Дымнаю, который брал свой исток в Мертвых землях. Шестая на корабле отправила Источник вниз по течению, избрав кратчайший путь, чтобы потом пересечь Южное море и через Окорчемский пролив… вот здесь… взять курс на Норвштайн. По крайней мере, я бы поступила так. А что в это время делал Неприкаянный? Если предположить, что он, как и Искра, привязан к Источнику, то он должен был последовать за кораблем и не удаляться от него далеко.

— Капитан, — позвала я Кинтаро, — а расскажи-ка мне о всех пиратских главарях, которые орудуют в Южном море. Нет ли среди них кого-нибудь по кличке Неприкаянный?

Несколько часов подряд я слушала байки, небылицы и легенды Южного моря. Здесь была и та история о спящей Изабелле, которую мне как-то рассказывал Кысей, были и странные причудливые побасенки о Поваренке, в истинности которых капитан ничуть не сомневался, хотя никто самого Поваренка не видел, только призрачные очертания его корабля. Покопавшись в памяти, Кинтаро вспомнил еще одну легенду, почти забытую за давностью лет, однако относящуюся ко временам Синей войны. Тут я вся обратилась в слух.

— Синий пятикнижник был юношей с длинной стеклянной бородой, разумеется, синей, от чего его так и прозвали. Его еще называли живым мертвецом, потому что вместо глаз у него была пустота, которая вспыхивала, когда он злился. Он пиратствовал в Южном море, пустым взглядом жег корабли, убивал людей. О его жестокости ходили слухи, одни страшнее других. Он мучил своих пленников и сводил их с ума, выпивая их жизнь и записывая ее в огромную книгу. Переплет той книги был сделан из человеческой кожи, страницы сплетены из волос, а буквы читались как взад, так и вперед, ибо написаны они были тоже человеческой кровью и потом. Те безрассудные смельчаки, которые пытались выкрасть книгу, не могли устоять перед любопытством и не заглянуть в нее. Но стоило им открыть книгу, как на шестой странице падали они замертво, отравленные трупным ядом. Была у пятикнижника страшная соляная тюрьма, откуда никто не возвращался. На побережье, недалеко от Казарии, где приливные морские волны воюют с водами впадающей Тибры, где скалы коварны и непредсказуемы, где солнце становится фиолетовым в соляных испарениях, висели клетки. В них сидели несчастные пленники. Во время приливов у них над водой оставалась только голова. Когда приходили морские волны, пленники могли опустить руку вниз и выловить мелкую рыбешку или черепаху, тем и продлить себе жизнь, а когда приходили пресные воды Тибры, то они смывали соль с тел страдальцев и утоляли их жажду. Но соль рано или поздно одерживала победу, превращая пленников в ужасные соляные статуи. Раз в шесть недель Синий пятикнижник приходил на это кладбище живых мертвецов и брал соль для своих чернил, ведь всем известно, что если кто-то хочет вывести пятна крови, то нужна соль. Поэтому в книге не один слой текста, а много, но никто не знает, сколько. Еще говорят, что пятикнижник все время что-то искал, поэтому и пытал своих пленников, но что это было, тоже никто не знал. Награбленных сокровищ у него накопилось столько, что золотыми монетками можно было замостить все морское дно; его тайных знаний не уместили бы все библиотеки мира; перед его кораблями дрожали владыки и склонялись купцы. Может, он искал соль? Другую соль, которая бы вернула ему вкус к жизни, ибо та, что осыпалась с тел замученных пленников, была горькой и ядовитой, как змеиная слюна…

— Так, стоп, — оборвала я капитана. — Он же не мог ходить на корабле один? У него была команда?

— Наверное, — пожал плечами Кинтаро. — Ведь кто ж еще мог сложить истории про него, как не его подручные? А потом он исчез. Никто не знал, куда, но говорят, что он обещал вернуться.

— Когда? Или тоже никто не знал? — не удержалась я от подколки.

Капитан серьезно покачал головой.

— Не когда, а куда, — поправил он меня.

— В смысле?

— Он обещал вернуться в наши сны, чтобы плавать и пиратствовать уже там.

Ну что ж… Картина вырисовывалась занимательная. Свихнувшийся искусственный разум Неприкаянного завладел сознаниями моряков, сделал из них пиратов и пустился во все тяжкие. Вряд ли Неприкаянный искал Источник, поскольку был к нему привязан, очевидно, он искал способ освободиться от него. Нашел? Ну раз исчез с горизонта, значит, да, однако что-то подсказывало мне, что далеко он все равно не рискнул бы удалиться. А еще он оставил там охрану — Поваренка. В этой легенде меня больше всего смущала соль. Почему опять она? Очевидно, что Неприкаянный был не так ограничен, как Искра, раз мог убивать и мучить людей. Или же с него слетел поводок во время сорвавшегося вознесения? Но соль была тем общим знаменателем, который связывал Искру и Неприкаянного. Почему же я не догадалась прихватить с собой несколько горстей соли из замка? Силой или слабостью была она для него? Скорее, все же силой, раз он мучил людей и засаливал их в собственных страданиях. А что, если он искал именно соль из Соляного замка? Но зачем пытать людей? Что они могли ему сказать? Указать дорогу к замку? Хотя… Если долго пытать человека, то можно свести его с ума, толкнуть за черту и превратить в колдуна. Меня прошиб озноб. А ведь чем-то похожим занимался колдун, истязавший меня и других несчастных в своих подвалах. Но то чудовище мертво, как и его жертвы… Они все мертвы. Кстати, а возможно ли в принципе убить то, что никогда не было живым? Как уничтожить Неприкаянный искусственный разум? А что, если он и в самом деле вернулся, как обещал? Вошел в наши сны, скачет, подобно блохе, от одного сознания к другому, заражая людей и превращая их в колдунов? И снова передо мной встало такое очевидное и заманчивое решение — покончить со всем и сразу. Ведь если не останется ни Единого разума, то Неприкаянный сдохнет с голода, как и карманный божок наших забытых предков, в которого некому будет верить…

— Вы хотите взорвать остров? — пораженно спросил меня пороховых дел мастер Дуду Гватмалини.

Невероятно смуглый, словно почерневший от своего занятия, мастер работал на когниматов, так как светским властям разрешения на использование пороха выдавались Святым Престолом крайне неохотно. У Дуду была заячья губа, и, чтобы скрыть это, он отпустил усы. Однако зубы все равно виднелись между усами, особенно когда он говорил.

— Да, — твердо заявила я. — Рассчитайте мне количество пороха, необходимое на то, чтобы взорвать остров площадью примерно в полтора акра.

— Эмм… — он начал нервно жевать ус, из-за чего казалось, что волосы у него растут прямо изо рта.

— И прекратите жевать ус, — раздраженно добавила я.

Он поспешно выплюнул ус и в нерешительности взглянул на Джемми Вислоухого. Тот кивнул.

— Делай, как она… как Ягодка говорит.

— Но это невозможно! — воскликнул мастер. — Во-первых, у меня попросту нет нужного количества, а во-вторых…

— Давайте решать задачи постепенно, — перебила я. — Сколько пороха нужно?

— Послушайте, если вы думаете, что все так просто, то ошибаетесь…

— Хватит юлить!

— Да хвост мне в задницу, если это так! — разозлился мастер. — Пойдемте, я покажу.

— Что покажете?

Пороховая мастерская оказалась крайне вонючим местом. Мастер, несмотря на все мои понукания и поторапливания, счел нужным прочесть мне лекцию по производству пороха. Три основные составляющие — уголь, сера и селитра — должны быть измельчены, каждый в отдельности, следом смешаны в строгих пропорциях, причем с добавлением воды, чтобы избежать случайного взрыва, а потом высушены, но уже в гранулированном виде.

— Так вот… — Дуду остановился напротив выгребной ямы, накрытой поддоном, на котором выступала белесая изморозь. — Величина этих гранул и определяет силу взрыва.

— Отлично, — глухо пробормотала я, уткнувшись носом в рукав, чтобы не задохнуться от вони. — Так сделайте их самыми большими, чтоб наверняка.

Пороховых дел мастер тяжко вздохнул и покачал головой.

— Чем крупнее зерно, тем больше нужно пространства для взрывной камеры. Грубо говоря, вы можете сделать крупные зерна для одного большого запала, или много мелких запалов, наполненных мелкозернистым порохом.

Я прищурилась. Смрад от выгребной ямы выедал глаза и не давал сосредоточиться.

— А если же делать крупный запал, то нужно будет отлить такую камеру, которая по размерам будет превосходить колокол на соборе Святой Софии в столице княжества в десятки раз.

— Так отлейте!

— Однако размеры и вес такой пушки, — невозмутимо продолжал Дуду, — будут настолько чудовищны, что ни один корабль не сможет принять ее на борт. Он просто потонет под тяжестью.

— Вот как? — разъярилась я, задыхаясь и кашляя ядовитой слюной. — А зачем вообще запал? Не морочьте мне голову! Наполните полные трюмы бочонками с порохом, а я на месте сама разберусь, куда и как взрывать.

— Допустим. Но и это еще не все сложности, — продолжал Дуду, кивая на поддон. — Селитра. Вызревает.

— Вы меня здесь маринуете, чтобы она и на мне начала вызревать? — скрипнула я зубами.

— Ее мало. Серы и угля в достатке, а селитры вечно не хватает.

— Так купите.

— Как бы вам объяснить… — замялся мастер. — Селитра образовывается на стенах и полах уборных и хлевов, на голубятнях, но в малых количествах, поэтому…

— Послушайте! — разозлилась я. — У вас что, совсем воображения нет? Взрывами выдуло? Соль!

— Что соль?

— Легенда о Синем пятикнижнике. Льем — морской город. Эту легенду многие знают и помнят, а еще больше из них поверят в ожившее чудовище из нее. Пустите слух, что Неприкая… в смысле, пятикнижник вернулся в наши сны, и единственный способ избавиться от него — собрать его соленый пот, который выступает там, где нечисто, чтоб очистить его в священном огне веры.

Пороховых дел мастер смотрел на меня недоверчиво, на лице верховного подскарбия тоже было написано сомнение. Я сдернула повязку и зло зыркнула на них мертвым глазом.

— Или мне подкрепить слухи? Замариновать кого-нибудь в селитре?

Время стремительно утекало сквозь пальцы. Я была занята, распуская слухи и подтверждая их своими выходками. Горящие фосфорным цветом голуби в ночном небе смотрелись красиво и жутко; на местном кладбище, где хоронили бродяг и преступников, опять пришлось прибегнуть к фосфору, закутавшись в простынку; а на большом скотном дворе, откуда поставляли парную телятину ко столу самого адмирал-губернатора Льема, я за ночь соорудила клетку из ржавых прутьев и подбросила в нее полуразложившийся труп, измазанный в селитре. Слухи стремительно ширились и обрастали страшными подробностями уже без моего вмешательства. Испуганные жители вычищали многолетние выгребные ямы, соскабливали со стен и полов драгоценную селитру и тащили в обитель когниматов, откуда она поступала к Дуду. Его пороховая мастерская работала днем и ночью, заполняя бочонки с порохом, но дело все равно продвигалось недостаточно быстро.

Работу паровой машины мне объяснял ее изобретатель Сальвадор Малсар, которому меня представили как опытного навигатора Ягодку Хаврона. Капитану я запретила пугать команду раньше времени. Разыграть карту со своим чудесным возрождением из мертвых я собиралась непосредственно перед отплытием, уже стоя на борту «Синеглазого Ангела».

— То есть, она абсолютно бесполезна, — подытожила я в конце пламенной речи Малсара.

Он запнулся и уставился на меня с изумленно-оскорбленным видом старой девы, обнаружившей босяка у себя под кроватью.

— Да ты с дуба рухнул, Ягодка? Тьфу! С ее помощью корабль может идти против ветра!

— Для работы гребного винта нужен пар. Для производства пара нужен уголь. Много угля, верно?

— Все дело в цилиндрах, — сконфузился Малсар. — Я уже прикинул, как сделать расширение пара постепенным за счет системы цилиндров и…

— Мы говорим о том, что сделано сейчас, — жестко оборвала я его. — Сейчас угля нужны полные трюмы.

— Но мы везли специи, которые занимают не так много места, и окупают наш…

— А сейчас мы повезем не специи, а кое-что другое. Поэтому убирай свою паровую машину к демонам кощачьим. Мне нужна каждая свободная пядь в трюме.

— А ты кто вообще такой? Чего раскомандовался? Каптайн, это что за фрукт такой?

Кинтаро тяжело вздохнул и нехотя ответил:

— Когниматы. Сейчас они всем заправляют. Верфь по уши в долгах, а они…

— И что? Он не похож на ихнего брата.

— Я вообще-то здесь, — раздраженно напомнила я о своем присутствии. — Когниматы командуют парадом, а я… командую когниматами. Секретное задание, на которое отправится «Синеглазый Ангел», слишком серьезно, чтобы рисковать и делать ставку на твою прожорливую паровую машину.

— Какое еще секретное задание? Я не подписывался на…

— Ты подписался на все ровно в тот момент, когда на борт «Маковея» ступила сиятельная княжна! Хватит мне нервы мотать, делай, что велено!

Малсар побледнел и нервно сглотнул, капитан помрачнел пуще прежнего, но промолчал. Как бы не устроили мне бунт прежде, чем выйдем в море…

— Да не боись! — хлопнула я по плечам обоих и приобняла их. — Наше дело правое. Я бы сказал, святое дело, потому что от всех, слышь, капитан, от всех напастей нас защитит заступница Милагрос. Святой Престол даровал мне величайшую милость, я привез реликвию этой святой, ту самую, что освятила собор в Зевастале, излечила от недуга старца Ирехея, накормила голодающих в Асаде и поразила ударом молнии змеиного колдуна…

Я врала так вдохновенно, как никогда в жизни, словно заранее знала, что, когда и кому сказать. Хотя реликвия заступницы Милагрос у меня действительно имелась, ведь перед тем, как сдаться в руки имперских властей, я отправила ее посылкой брату и велела хранить до моего возвращения. Плотник Малсар недоверчиво скинул мою руку с плеча, оглядел меня с ног до головы, задержал взгляд на пиратской повязке и порванном рукаве рубахи и спросил:

— Ты-то? А с чего тебе такая милость?

— А с того, — перешла я на шепот, — что я считаюсь самым лучшим охотником на колдунов. И команде «Синеглазого Ангела» поручено найти и уничтожить…

Я сделала театральную паузу.

— Кого? — также шепотом спросил Малсар.

— Синего пятикнижника.

Если хочешь пустить слухи, которые молниеносно распространятся, сообщи что-то кому-то под строжайшим секретом. Разумеется, я допускала возможность утечки, но даже представить не могла, что уже на следующее утро проснусь знаменитостью.

Скорее всего, напуганные до усрачки жители Льема, чьи прадеды еще помнили зверства Синего пятикнижника, усмотрели во мне своего защитника. Таверна «Морской поросенок», в которой я занимала крохотную комнатушку под крышей, сразу же стала чрезвычайно популярным местом. На меня приходили поглазеть. Я хотела снять повязку, но видя такой наплыв зевак, решила повременить. В своих неспокойных снах я каждый раз переставала быть собой, превращаясь то в дикого кабана с мертвым глазом, таранящего бесплотную фигуру, то в гигантскую крысу, у которой вместо одной лапы была деревянная нога, а хвост стрелял облачками порохового дыма, то в рой золотых стрекоз, которой тащил за собой огромный невод с протухшей рыбой и человечиной… Я записывала свои планы и соображения, строчила по несколько страниц в день, отчаянно страшась позабыть что-то важное. Или кого-то. Я пестовала свою ненависть к Кысею, как пестуют драгоценный цветок. Мерзавец отказал мне в последней близости! Хорошее быстро забывается, поэтому надо добавить щепотку горечи в блюдо, и тогда его вкус останется с тобой надолго…

— Ягодка Хаврон? — раздался до боли знакомый голос у меня над головой.

Я оторвалась от записей и подняла взгляд на Антона. Он стоял, засунув руки в карманы и чуть ссутулившись, повзрослевший и такой родной, что у меня перехватило дыхание.

— Ты Ягодка? — настойчиво повторил брат и, не дожидаясь ответа, сел напротив. — Надо поговорить.

Вместо ответа я встала и двинулась к двери, кивнув ему следовать за мной. Десятки любопытных глаз провожали нас.

Я выбрала смотровую площадку возле шлюзовых ворот, которая была плоской и пустынной. Ни одного человека. А если б даже кто появился, то я бы заметила. Лучшее место для разговора, слишком важного, чтобы стать достоянием чужих ушей.

— Послушай!.. — догнал меня запыхавшийся Антон. — Кто ты такой? Что тебе надо? Что у тебя за дела с когниматами? Откуда ты знаешь о… о сиятельной княжне?

Я обернулась к нему и просто сказала:

— Ну привет, братик.

Он застыл, пораженно всматриваясь в меня.

— Хриз?!? Ты жива! Я знал!

Он обнял меня так крепко, что захрустели кости.

— Пусти.

Я недовольно высвободилась из его объятий. От него пахло иначе, он выглядел иначе, говорил иначе… Все изменилось, и он тоже. Или же изменилась я, а остальное просто забыла? Хотя его синие глаза были все теми же… бездонными глазами моей памяти о Мари.

— Так… — протянул Антон, разглядывая меня. — Что ты опять затеяла?

— Я собираюсь получить то, что причитается мне по праву. Проклятое золото.

Он вздрогнул, на его лицо набежала тень.

— Нет, Хриз, — решительно заявил он. — Даже не думай.

— А ты можешь мне запретить? — усмехнулась я и потрепала его по щеке. — Молоко на губах еще не обсохло, чтобы…

Антон раздраженно оттолкнул мою руку.

— Не могу, но я прошу тебя, Хриз, опомнись. Зачем оно тебе? Ну вот зачем? Ты же все равно все просре… проиграешь или спустишь на очередную глупость! Пожалуйста, я люблю тебя и не хочу, чтобы с тобой что-то случилось… Останься здесь, со мной, умоляю!..

В его глазах плескалось бушующее море, темное и тревожное. Так смотрела на меня его сестра в пыточных подвалах колдуна, когда я билась головой о стенку и выла загнанным зверем. Разделенная со мной решеткой, она протягивала сквозь нее руку и гладила меня по голове. Иногда получала в ответ тумаки, но никогда не оставляла попыток утешить или поддержать меня.

— Мне надо туда, Антон… — пробормотала я, отводя взгляд, лишь бы не видеть этих глаз. — Там не только золото, там Источник.

— О господи!.. Опять эта навязчивая идея? Что ты носишься с ним, как с писаной торбой? Так, давай по порядку. Зачем тебе Источник?

— Не надо разговаривать со мной, как с капризным ребенком! — огрызнулась я. — Это не блажь. Я должна его найти. Найти и уничтожить, если получится. Думаешь, я сплю и вижу, как отправиться бороздить моря и океаны в поисках непонятно чего? Да я бы все отдала, чтобы никогда больше не видеть клятого моря! Тьфу!

— Не понимаю… тем более не понимаю. Зачем тебе тогда все это?

— Я должна. Должна, иначе случится что-то страшное. Уже случилось. В прошлом и в будущем. Я не могу это объяснить.

— Хриз, — осторожно начал Антон, — так может это все тебе только кажется, а? Давай подождем и проверим. Вдруг твои опасения всего лишь вызваны приступами? Ты поживешь у нас, отдохнешь, я лично буду готовить тебе травяные отвары… Кстати! Ты их пила? Ну разумеется, не пила!.. Куда тебе вспомнить о лекарстве, когда ты занята завоеванием мира!

— Не ерничай. Твои отвары что мертвому припарки… Толку от них? Ты больше себя успокаивал, чем меня. Нет, в этот раз все иначе… Я перерождаюсь, Антон.

— Что? В смысле?

Он с тревогой смотрел на меня, и я опять отвела взгляд от его синих бездонных глаз. Ужасное подозрение, мучившее меня с того самого разговора с Кысеем, будь он неладен, ни капли не уменьшилось. Да, синие. Не серые. Но какими они будут у его сына?..

— Проклятие Шестой — это не пустой звук или выдумка, как и остальные легенды… Кто бы мог подумать, что эти замшелые россказни… А!..

Я махнула рукой и отвернулась, уставившись в безбрежную синеву неба, сливающуюся с морской. Клятый синий цвет окружал меня и заливал собой все пространство.

— Объясни! — потребовал брат.

— Шестая должна войти в Источник, чтобы очистить те знания, которые хранит в своей памяти. Как оказалось, храню я так много, что начала кое-что забывать… Я даже забыла этого паскудника инквизитора, представляешь?..

— Тиффано? Ты его забыла? — изумился Антон. — Но ты так долго его добивалась и…

— Вот именно. Слишком долго. Кстати, если он объявится здесь и начнет вешать тебе или твоей женушке лапшу на уши, не верь ни единому его слову. Он меня убил. Взрыв свадебной кареты устроил он.

— Хриз… Ты хорошо… себя чувствуешь?..

— Паршиво я себя чувствую, Антон! Паршивей просто некуда! Вернее, я перестаю себя чувствовать! Я умерла, понимаешь? Восстала из мертвых, собрала себя по осколкам, сшила по кускам. Обрывки памяти, клочки забытых чувств, чужих и своих… И колдуны!

Я сорвала повязку и обернулась к нему. Жест, многократно повторенный и отработанный для того, чтобы произвести устрашающее впечатление, показался мне фальшивым, как будто я стояла на подмостках погорелого театра и играла перед пустым залом.

— Что у тебя с глазом? — побледнел мальчишка.

Я с раздражением начала выковыривать прилепленный на лоскутках кожи мертвый свиной глаз. Надоело!

— Прекрати! Что ты… — слова застряли у него в горле, когда я швырнула наземь изрядно подгнивший кусок плоти.

— Колдуны, Антон. Они никуда не делись. Вернее, их демоны. Они ждут своего часа. Помнишь, я говорила, что однажды мне придется вернуться? Это время пришло. Или я перестану быть собой. Они разорвут меня на части и понесутся во все стороны, чтобы сожрать все живое. Или я сама сожру их, превращусь в нечто запредельно чудовищное, сверхдемона, и пойду уничтожать мир. Я не шучу, братик. Так и случится, если я не найду Источник.

— Но… Хорошо. Допустим. Ты найдешь Источник. Дальше что?

Я пожала плечами.

— Не знаю. Мне или удастся в него войти и вымыть из своей души этих клятых тварей, или… Или я уничтожу Источник вместе с его хранителем и остальными ему подобными, словом, утяну за собой всех, до кого смогу дотянуться. И лучше мне быть в этот момент как можно дальше от тебя.

— Ты… не вернешься? — его голос жалобно дрогнул.

— Я обещала Кысею вернуться. Обещала уничтожить Орден Пяти. Обещала тебе спасти мир. Господи, я столько всего наобещала, а как выполнить?.. Хотела бы я знать…

— Неужели нет… другого пути? Может, инквизитор что-то придумает?..

— Он уже понапридумывал столько, что мне вовек не разгрести!.. Козел он. Антон, мне нужна карта.

— Какая?

— Не придуривайся. Ты прекрасно знаешь, какая. Твоя сиятельная дурочка ее запомнила. Пусть нарисует ее для меня.

— Хриз, прекрати! Юля ничего не помнит.

— Так заставь ее вспомнить. Или это сделаю я.

— Пожалуйста, Хриз, не трогай ее, прошу тебя. Она неважно себя чувствует последнее время, я боюсь, что… Ей стали сниться кошмары. Я не хочу, чтобы она вспоминала те ужасы, пожалуйста. Ей скоро рожать.

Я криво ухмыльнулась.

— Кошмары, говоришь? Ну-ну… Кошмаром скоро станет все вокруг. Если я не найду тот остров, то твой сын, Антон, станет новым Шестым.

— Что ты такое несешь? Между нами нет кровного родства.

— А ты так в этом уверен? — я посмотрела ему прямо в глаза. — Тебе хорошо известны все твои предки?

— Ты о чем? — отступил он от меня. — Ты вояжна, а я…

— Род Шестого не может прерваться. Я много думала. А если и в самом деле?.. Нет, ну мой папаша едва ли мог кого-то обрюхатить, я вообще удивляюсь, как я у него получилась. Бабка… Она была слишком набожной и гордой, чтобы спутаться с кем-то на стороне, принести ублюдка в подоле и сплавить в деревню… Но вот ее отец, мой прадед… Про его похождения в семейных летописях целых три страницы. Он оприходовал крестьянок больше, чем ты за всю свою жизнь раздавил муравьев. И хотя прабабка была еще той ревнивой сукой, которая изводила его внебрачное отродье прямо в утробах матерей, но она могла кого-то и пропустить. Какая-нибудь ушлая крестьяночка, твоя прабабка, могла сбежать или скрыть беременность…

— Что ты какое говоришь?.. — прошептал помертвевший Антон. — Ты хочешь сказать, что я… что мы…

— Такие синие… — заглянула я в его глаза. — Скажи, а ты помнишь глаза своей матери или отца?

Он медленно покачал головой и судорожно сглотнул.

— Хотела бы я знать… — протянула я задумчиво, — какого цвета будут глаза у твоего сына?..

— Не серые!.. — вырвалось у него. — Господи, Хриз!

— Взгляни правде в лицо, братик. Мы с тобой слишком похожи. Хотя, как бы там ни было, тебе все равно нести эту ношу, Антон. Ты — мой брат и мой наследник. Перед отплытием я объявлю о своем чудесном возрождении из мертвых, официально признаю тебя и отрекусь от титула и земель в твою пользу…

— Зачем?!? Не надо!

— Надо, братик, надо. Это хоть как-то защитит тебя от Ордена Пяти и великого князя, буде тот объявится. А он непременно объявится, потому что Кысей знает о том, что Юля жива. Скоро примчится спасать свою воспитанницу из рук бандита, то есть от тебя. А вместе с ним сюда явятся и церковники, и сиятельные родственнички твоей жены. Но ты станешь воягом и сможешь противостоять им. Когниматы заинтересованы в тебе, поэтому ничего не бойся. А мне нужна карта. Как хочешь, но выдави ее из Юли.

Ягодка Хаврон переехал в дом четы Остронег. Добротный, прилепившийся на скале, однако довольно скромный и тесный, дом был расположен недалеко от верфи и словно парил над заливом с разноцветными скалами. К нему вела крутая, вымощенная камнем дорожка, петлявшая в скальных выступах и заросшая кипарисами. И только поднявшись по ней, я поняла, что привлекло брата в этом жилище. Перед домом была небольшая площадка плодородной земли, превращенная в ухоженный садик. Качели, крошечный фонтанчик, беседка, громадная степная кошка, греющаяся на солнце… Тошнотворная ляпота. Тьфу!..

Я сидела напротив Юли за столом. Беременность определенно пошла ей на пользу. Лицо светилось какой-то внутренней благостью, фигура налилась аппетитной полнотой, глаза блестели. Правда, сейчас в них плескался испуг. Молодая женщина закусила губу и оглянулась за поддержкой к мужу. Он положил руку на ее плечо и едва заметно сжал его.

— Хриз, помни, ты обещала, — с нажимом проговорил он.

— Угу, — пробормотала я и расстелила карту на столе. — Итак, сиятельная княжна…

— Меня зовут Лиля! — с вызовом заявила она. — Лиля Остронег.

— Увы, скоро вам обоим придется…

— Хриз! — вмешался Антон.

— Что нам придется? О чем она? — Юля оглянулась на него. — Что вы от меня скрываете?

— Ладно, Лиля так Лиля, — покладисто исправилась я. — Мне нужно, чтобы ты вспомнила карту Поваренка.

На ее лицо набежала тень, Юля поежилась.

— Я… я не помню.

— Могу помочь и освежить твою память. Ты говорила капитану, что на карте обозначены течения и ветра, а звезды дают привязку по времени, чтобы определить, где остров находится в данный момент.

Она нервно потерла ладони одна о другую, как будто пытаясь согреть их, и украдкой поправила неровно лежащую карту.

— Зачем она вам?

— Я отправлюсь туда и сгину из вашей жизни навсегда, Лиля, — широко улыбнулась я ей. — Больше не потревожу тебя. Но если ты не вспомнишь, мне придется взять с собой Антона, чтобы он указывал путь и…

— Нет!.. — вырвалось у нее.

— Хриз, прекрати ее пугать!.. Лиля, не слушай ее!

— Я… я попытаюсь… попытаюсь вспомнить.

Она дрожащей рукой взяла карандаш и подвинула к себе карту. На ее лбу выступила испарина. Я следила за ней все время, пока она рисовала и что-то вычерчивала, в конце даже войдя во вкус и высунув язычок от усердия. И когда она закончила и подвинула ко мне исписанную карту, я спросила:

— Антон упоминал, что тебе снятся кошмары. Какие именно?

— Разные.

— Например?

— Крошеедка.

— Это что еще такое?

— Чудовище из ее детских страхов, — вмешался Антон. — Хриз, зачем тебе это?

— Надо. Скажи, Юля… в смысле Лиля, а тебе не снятся глаза твоего ребенка?

Она вздрогнула и затравленно посмотрела на меня глазами, полными ужаса.

— Значит, снятся, — заключила я. — Они серые?

— Откуда вы знаете?!? Анжи!..

— Хриз!

— А че Хриз? Хватит уже отрицать очевидное. Расскажи ей все. Она сильная и справится. В конце концов, ее сына ждет богатое наследство, богатое во всех смыслах.

С этими словами я встала, сгребла карту и отправилась в отведенную мне комнату. До отплытия оставалось три дня.

Дылда стоял, виновато потупив голову.

— Когда?

— Дык, вчера вечером и приехали. Поселились на лучшем постоялом дворе. Меня трактирщик предупредил, а я сразу же к вам кабанчиком и метнулся.

— И что надо здесь господину Бурже с женой? А князю Тимофею?

Хотя я уже и так знала, что… Придурочный Кысей! Господи, ну вот как он ухитряется? Ненавижу! Злыдень пысюкатый, все мне пересрал!

— Сказывают, что князь приехал купить корабль. В честь своей погибшей дочурки.

— Что?

— Ага, — осклабился Дылда, — корабль с верфи молодого господина.

— Надо ускорить отплытие. И предупреди когниматов, чтоб придержали этих…

— А женушка его беременная, — невпопад добавил головорез.

— Что? Чья женушка?

— Ну дык этого, Бурже.

— Рада за нее, — отрезала я. — Давай дуй к Джемми Вислоухому, пусть развлекает гостей.

Антону я велела сидеть тихо и не высовываться, Юлю из дома не выпускать. Верховный подскарбий, предупрежденный мною, пригласил князя и его родственников пожить в его доме, куда более удобном, чем постоялый двор, отвлекая их внимание, однако долго это не могло продолжаться. Гости начинали проявлять нетерпение, требуя встречи с господином Анджеем Остронегом.

Паровую машину на «Синеглазом Ангеле» так и не успели снять. Поэтому в трюм загрузили и уголь для нее, по настоянию капитана, который верил в светлое будущее этого бесполезного изобретения. Дюжину бочонков с порохом также погрузили со всеми возможными мерами предосторожности. Я дневала и ночевала на верфи, наблюдая за подготовкой корабля.

— Вот она, наша паровая машина, — раздался голос Джемми Вислоухого. — Полюбуйтесь.

— Да-да, но я бы хотел увидеть владельца верфи, чтобы уже с ним… — раздраженно начал Эмиль Бурже.

— Да помилуйте! — воскликнул подскарбий. — Зачем он вам, если права на изобретение принадлежат ордену? Мы выкупили их на двадцать лет вперед за очень приличную сумму.

— Я хочу видеть Анджея Остронега!..

Я повернулась к ним и медленно пошла в их сторону. Мое терпение тоже было не безграничным. Джемми увидел выражение моего лица и метнулся наперерез.

— Ягодка Хаврон! Познакомьтесь! Это господин Бурже из столицы!..

Я скорчила зверскую рожу и рявкнула:

— Это тот, что ли, у кого жена камешки зачаровывает? Колдунья, небось? Надо бы свести с ней знакомство!

— Какого демона!.. — попятился от меня Бурже. — Что вы себе позволяете? Кто вы такой?

Джемми склонился к его уху и громким трагическим шепотом пояснил:

— Это лучший охотник княжества за колдунами. Отмороженный на всю голову. Вы уж лучше с ним не связывайтесь. Себе дороже. Поверьте. А вообще у нас такое творится, такое… Вы про Синего пятикнижника слыхали? Нет?

— Синий пятикнижник? — гаркнула я, прикладывая ладонь к уху, как будто не расслышав. — Где? Где он?..

Портовая площадь шумела и волновалась. Еще бы… Такое событие! Не каждый день в море отправляется отважная экспедиция на поиски злобного колдуна. Я шепнула Джемми Вислоухому:

— Ты все помнишь? Твои люди готовы?

Он кивнул, бледный и сосредоточенный. Я еще раз посмотрела на себя в зеркало. Скромный черный наряд послушницы, заплетенная целомудренная коса, в руках реликвия святой заступницы Милагрос, сияющая в солнечных лучах. Само раскаяние и покорность. Однако мое отражение почудилось мне странным. Я вгляделась повнимательней и похолодела. Коса крепилась к голой черепушке, глаз не было, вместо них из пустых глазниц изливался жуткий синий свет. Я моргнула и… все исчезло. На меня смотрела я. Тень? Тень тоже была на месте. Почудилось. Надо было лучше высыпаться, а не устраивать ночные представления с фосфорным покрывалком в спальне Бурже. Пронзительный визг Софи до сих пор стоял в ушах, ныла нога, ушибленная при неудачном прыжке с крыши.

— Пора! — кивнула я. — Дылда, задачу понял?

Головорез, закутанный в мой плащ, с огромной треуголкой и повязкой на глазу, должен был изображать бравого охотника на колдунов Ягодку Хаврона. Измученный истериками жены, Антон переминался с ноги на ногу. Сегодня ему предстояло стать новым воягом северных земель, но особой радости на его лице по этому поводу не наблюдалось.

— Хризокола Ланстикун восстала из мертвых, святая чудотворница и проклятая Шестая! Меня травили, пытали, вешали и взрывали! Но демонам в людском обличье не под силу изменить пророчество! Я восстала! Я спасу вас! Со мной мои верные сторонники! Я благословляю этот корабль и его отважную команду на борьбу с колдуном. Синий пятикнижник больше не будет тревожить ваши сны, жители Льема!.. — мой голос разносился над притихшей портовой площадью. — Потому что с ним скоро будет покончено! Эта реликвия!..

Я подняла серебряную статуэтку высоко над головой, и отраженный солнечный свет вспыхнул на ней, подобно факелу. Толпа охнула и зашепталась.

— Эта реликвия защитит и осветит им путь! А я… я ухожу в монастырь. Молиться за них, за вас, за мир во всем мире! Но прежде!..

Я поманила к себе Антона и Дылду, закутанного в плащ и с надвинутой на лицо треуголкой.

— Я передаю эту реликвию доблестному охотнику на колдунов! Возьми ее, Ягодка, и да пребудет с тобой милость Единого!

Толпа, умело подогретая братьями ордена, дружно зааплодировала. В повелительном жесте я вытянула руку над людским морем, и все стихло.

— Но прежде чем отречься от мирской жизни, я отрекаюсь и от всего, что с ней связано. Мой брат!..

Антон с кислым выражением лица подвинулся ближе и поморщился, когда я крепко сжала его плечо.

— Это мой брат Антон Ланстикун, а вы, добрые жители Льема, знаете его как Анджея Остронега! Отныне он примет на себя весь груз ответственности! Я отрекаюсь от титула и земель в его пользу! Я признаю его своим братом! Моим единственным наследником! Перед вам светлый вояг Ланстикун!

Толпа взревела и неистово зааплодировала, подхватывая хлопки братьев, рассредоточенных в ней. В умелой постановке всего действа и крылся залог успеха. Но тут…

— Остановите этот балаган! Немедленно!

ГЛАВА 17. Кысей Тиффано

— Остановите этот балаган! Немедленно! — крикнул я, пробираясь сквозь плотную толпу.

Велька орудовал локтями сбоку от меня, но мы безнадежно опаздывали. Ощущение того, что это все уже было, было и вновь повторялось, крепло с каждым вздохом и с каждым отвоеванным шагом. Опять опоздал! Когда она успела все провернуть?!?

— Эта женщина! Самозванка! — надрывался я, прорываясь к стоящей на капитанском мостике Хриз. — Не верьте ей! Задержите ее!.. Немедленно!

Когда в придорожной таверне я услышал о творящихся в Льеме странностях и подозрительной экспедиции за душой Синего пятикнижника, то сразу же нанял шайку головорезов, которые сейчас с боем пробивались через местную стражу к шлюзовой башне. Если у них получится захватить ее и опустить уровень воды в заливе, то «Синеглазый Ангел» прочно сядет на мель прямо у причала.

В какой-то момент я поймал торжествующий взгляд Хриз, брошенный на меня. Она продолжала вещать что-то невообразимо пафосное, и мой голос тонул в реве толпы, который ей вторил. А потом мерзавка накинула на голову капюшон и воздела руки к небу, заклиная Единого явить ей величайшую милость и защитить от нападок. Неожиданно яркая вспышка зеленого пламени, объявшая ее фигуру, заставила всех охнуть, а меня споткнуться. Сделалось необычайно тихо. Столб густого черного дыма окутал капитанский мостик, а потом… Налетевший порыв ветра развеял дымовое облако. Пусто! Никого! И только заходился в кашле капитан, пытаясь отогнать остатки дыма. Бандитского вида головорез в треуголке и длинном рваном плаще подошел в развалочку и поднял над головой серебряную статуэтку… Господи, да это же реликвия заступницы Милагрос! Она сверкнула в лучах солнца, и тут толпа охнула во второй раз. Световой поток оказался настолько мощным, что в воздухе под его напором дрожали пылинки. Луч света указывал куда-то наверх, и взгляды всех до единого, и мой не стал исключением, устремились вслед за ним. На вершине уступа, где прямо в скале была вырублена шлюзовая башня, появилась знакомая фигура в черном балахоне. На ветру из-под капюшона развевалась белокурая коса, которая сияла на солнце расплавленным золотом. Хриз раскинула руки, как будто собиралась взлететь… и шагнула вниз. У меня внутри все обмерло.

— Нет! — взвыл я. — НЕТ!!!

Секунды превратились в тягучие капли масла, которые неумолимо стекали одна за другой. Черный балахон раздулся в падении, трепеща под напором ветра, а потом еще одна вспышка… Медленно, как будто ползущая черепаха, время неотвратимо несло объятую зеленым пламенем и дымом Хриз к острым скалам… И тут дымовое облако опять рассеялось, и громадная черная птица с зеленоватым свечением на крыльях тяжело и как будто неуверенно взмахнула крыльями… ловя ветер и унося в синюю даль мое сердце…

— Неужто черный альбатрос? Знамение удачи!..

— Благословение Шестой!.. Чудо!.. Она превратилась в птицу удачи!..

— Милость Единого! Черный альбатрос!.. Ура!..

— Черный!.. Он черный! Ты видел?!? Видел, как она обернулась?.. Помилуй Единый! Мы спасены!

— Пусть Шестая унесет наши кошмары! Попутного ей ветра!..

Стихийное брожение умов в толпе, начавшееся незаметно, теперь взорвалось и выплеснулось, подобно перестоявшему дрожжевому тесту. Люди словно сошли с ума, дикие восклицания бичевали воздух и грозили неведомому Синему пятикнижнику. Благоговейный экстаз смешивался с ужасом и превращался в какое-то бесконечное волнение человеческого моря. До меня никому не было дела. Я рвался к башне, крича Вельке, чтоб он задержал корабль до выяснения обстоятельств. Мысли путались. Неужели она опять колдовала? И где тогда теперь? Куда она улетела? Где ее искать?!?

Я бессильно смотрел вслед уходящему «Синеглазому Ангелу», по колено стоя в воде и сжимая в руке грязный обрывок черного балахона. В другой руке у меня была зажата светлая коса. Дрянь! Опять всех провела!.. Воды бухты лениво подбивали к моим сапогам прочие улики: птичьи перья, с которых море уже успело вымыть черную краску, остатки клетки из деревянных прутиков, несколько порванных бычьих пузырей. На разноцветных рифах, выступающих из воды, сверкали осколки разбитого зеркальца. Фокусница, мать ее!..

Я не сомневался, что Хриз никуда не исчезала с корабля, а просто скрылась с глаз зрителей, готовых поверить в чудо, особенно такое эффектное, как исчезновение в клубах дыма. И я дурак! Я тоже поверил в то, что она могла вот так просто взять и переместиться из одной точки пространства в другую!.. Идиот!

Вода отступала от берега, откачиваемая мощной шлюзовой системой города, но было уже поздно. Корабль издевательски сверкнул напоследок белоснежным парусом и растворился в линии горизонта. Я скрипнул зубами и стал выгребать из воды доказательства. Найду и удавлю того, кто помогал ей с этим балаганом.

— Пустите меня! — рявкнул я, пытаясь отодвинуть в сторону отца Васуария и второго когнимата. — Хочу засвидетельствовать свое почтение новому воягу северных земель!.. Прямо по морде и засвидетельствую!

Антон сумрачно взглянул на меня, его глаза потемнели до цвета ночного неба.

— Пустите его, — буркнул он.

— Но… Эм… Ваша светлость?..

Я оттолкнул в сторону бывшего казначея ордена и в два шага оказался возле Антона. Заехал ему кулаком в челюсть так, что голова мотнулась из стороны в сторону, но мерзавец продолжал упрямо стоять и даже не попытался вытереть кровь из разбитой губы. Тогда я схватил его за грудки и встряхнул.

— Куда она отправилась? Говори! Живо!

Его сходство с сестрой сделалось поразительным, словно облик Хриз проступил в каждой черточке. Антон прищурился и выплюнул:

— Вам ее все равно не остановить!..

За дверью раздалось лязганье оружия. Брань Вельки, предупредительные окрики, возня, глухой стук тела, а потом дверь просто вынесли. В контору портового начальника ворвались мои люди.

— Я протестую, — вкрадчиво заметил второй когнимат. — Вы не знаете, с кем имеете дело, господин… эмм? Как вас там?

Верховный подскарбий ордена Джемми Вислоухий протестовал и угрожал так искусно, что шестерка нанятых головорезов переглянулась между собой, а потом их старший неохотно заявил:

— Тут такое дело, мастер… Вы уж дальше сами.

Они стали медленно отодвигаться к двери.

— Что? — не поверил я своим ушам. — Я дал вам щедрый аванс!.. И заплачу по окончанию дела втрое больше!

В глазах двоих из шестерки, самых молодых, мелькнуло сомнение пополам с жадностью, но старший пресек все на корню:

— Золото, мастер, сегодня есть… а завтра — фьють и нет его!.. А нам, славным честным парням, здеся еще орудо… ну то есть работать.

Он подтолкнул плечом рыжего малого, который хотел было что-то возразить, и тот захлопнул рот и ожесточенно закивал головой, соглашаясь с авторитетом главаря.

— Вот и правильно, ребятки, — ласково похвалил их подскарбий. — Не шалите больше.

Погрозил головорезам пальцем и повернулся ко мне.

— Итак, господин Тиффано, я выслушал ваши претензии и совершенно не понимаю, чем могу вам помочь… И не надо делать такое страшное лицо. Мы же цивилизованные люди… Эй!.. Оххх…

Моя цивилизованность стремительно улетучивалась, пока я сжимал горло этого проходимца, по недомыслию причисленного к священнослужителям. И если бы Велька на пару с Антоном не оттащил меня, то на одного когнимата в мире бы стало меньше.

— Я думаю, нам всем надо сесть, успокоиться и обсудить сложившуюся ситуацию, — в грозной тишине раздался робкий голос отца Васуария.

— Вы мне угрожаете?

— Вы понимаете, что покрываете Проклятую Шестую? Если об этом станет известно, то весь гнев Ордена Пяти обрушится на ваш клятый город!

— Избавьте меня от этих банальностей. Ничего они не обрушат, иначе останутся с голым задом.

— Не все покупается!

— Да? — искренне заинтересовался Джемми. — А например?

— Не передергивайте! Какой у вас интерес помогать ей? Или вы все еще расчитываете на проклятое золото?

Наконец-то я нащупал их слабое место. Когниматы переглянулись между собой, и я успокоился, почти полностью овладев собой.

— Ну разумеется… — протянул я и потарабанил пальцами по столу, поглядывая на Антона. — Вы не поняли? Она не собирается возвращаться. Даже если это самое проклятое золото и в самом деле существует… И сделаем второе невероятное допущение — она его найдет… Так какой ей смысл с ним возвращаться, а? Вот если бы вы были на ее месте, вы бы вернулись? Туда, где вас уже ждут, чтобы отправить на костер?

В глазах отца Васуария появилось сомнение, но Джемми Вислоухий покачал головой.

— Господин Тиффано, это вообще-то не ваше дело, однако слово Цветочек держит, репутацией дорожит, и у нас нет никаких поводов…

— Цветочек? — в притворном изумлении воззрился я на него. — Помилуйте, какой Цветочек? Она уже давно перестала им быть. Проклятая Шестая давно уже потеряла облик человеческий, и все ваши слова для нее, как и дела, пустой звук…

— Глаз… — вдруг побледнел отец Васуарий. — Глаз!

Подскарбий отмахнулся от него.

— Очередной фокус.

— Вы знаете о том, что ее прапрабабка Хризолит Проклятая переродилась? Перестала быть человеком? — вдохновенно пугал я их, однако краем глаза заметил, как вздрогнул и побелел Антон. — Та же участь ждет и эту Шестую! И всех следующих Шестых!

— Мне известны легенды о Шестом, — осторожно заметил подскарбий, с едва уловимой ноткой неуверенности. — Однако…

— Можно как-то остановить перерождение? — вдруг перебил его Антон. — Есть способ?

Я не успел ему ответить. В проеме выбитой двери появились знакомые фигуры. Эмиль и князь Тимофей. Последний шагнул вперед и ледяным тоном поинтересовался:

— Это правда, что здесь объявилась Ланстикун? Я требую, чтоб ее!.. — князь осекся, заметив меня.

Его глаза опасно сузились, сверкнув недобрым зеленым огнем.

— Я должен был догадаться, что без вас здесь не обошлось, господин Тиффано, — с нескрываемым отвращением добавил он.

Эмиль дотронулся до локтя своего благородного родственника и перевел его внимание на другой объект ненависти:

— Вот он. Вот Антон Ланстикун! — и указал на юношу.

Князь медленно повернулся и уставился на новоиспеченного светлого вояга. Антон явно понял, кто перед ним, потому что торопливо вскочил со стула и расправил плечи. Вид у него с разбитой губой был не очень вояжеский, но он все равно постарался произвести на тестя положительное впечатление.

— Ты заплатишь мне за то, что сотворила твоя сестра…

Голос князя дрожал от едва сдерживаемой ярости, однако выдержка и аристократическое воспитание не позволили ему сделать то, что полчаса назад сделал я.

— Эмм… Ваше сиятельство… — встрял Джемми Вислоухий. — Я бы хотел обратить ваше внимание на то, что перед вами не кто-нибудь, а светлый вояг Ланстикун.

— Разница лишь в том, что его не повесят, как бродягу, а отрубят голову, как благородному. Я требую, чтобы власти города немедленно заключили его под стражу! Иначе…

— Ваше сиятельство! — вмешался я. — Боюсь, ваша ненависть направлена не на того. Помогите мне снарядить корабль, чтобы догнать ту, кто действительно повинна во всех несчастьях.

Верховный подскарбий заволновался, нарываться на политический скандал ему явно не хотелось.

— Ваше сиятельство! Думаю, сначала нам надо послать за супругой светлого вояга, а уже потом решать…

— Так у него еще и жена есть? — выгнул бровь князь Тимофей. — Что ж… отправится на каторгу как сообщница.

Эмиль закусил губу и вопросительно взглянул на меня. Я медленно покачал головой. Время стремительно утекало сквозь пальцы, а вместе с секундами уплывал и корабль, унося Хриз все дальше и дальше… Куда? За золотом? Что-то подсказывало мне, что она отправилась не только за золотом. Источник. Она знала, где он, а я нет. И это сводило меня с ума. Однако осознание того факта, что мальчишка знал, куда отправилась его безумная сестричка, давало некоторую надежду. Осталось придумать, как его прижать.

— Присаживайтесь, Ваше сиятельство, — вкрадчиво предложил Джемми Вислоухий. — И вы, Ваша светлость, тоже не стойте столбом… в смысле, тоже присаживайтесь. Давайте дождемся госпожу Остро… в смысле, светлую вояжну… в смысле не ту вояжну, ну она тоже теперь Ланстикун… Эмм… Или ее уже можно назвать воягиней? Да уж…

Подскарбий запутался в сложных превращениях имен, титулов и положений, поэтому замолчал. Я воспользовался паузой:

— Ваше сиятельство, я жду. С каждой минутой Хризокола Ланстикун все дальше! Мне нужен самый быстроходный корабль и команда!

Князь тяжело посмотрел на меня, прозелень его глаз сделалась похожей на топкое болото.

— Когда я услышал о том, что произошло на площади, то сразу же отправил гонца в Зевасталь. Скоро за убийцей моей дочери будет снаряжен весь флот княжества.

Повисло напряженное молчание, все обдумывали сказанное. Спустя несколько минут тишину нарушил робкий вопрос отца Васуария:

— Хм… Кто-нибудь хочет кофе?.. Нет?..

— Ваше сиятельство, даже весь флот княжества не сможет остановить Проклятую Шестую, — начал я свою речь, пока ждали прибытия жены Антона.

Князь надменно взглянул на меня, и я поторопился остановить его возражения.

— Не спорьте, просто выслушайте. Вы все меня послушайте. Легенда о Шестом, увы, не просто легенда, это горькая действительность. Я еще раз хочу напомнить, — с нажимом продолжил я, — что один прецедент уже имеется. Это Хризолит Проклятая. Ее действия двести лет назад привели к страшным последствиям. И Синяя война была лишь одним из них. Что может случится сейчас, если мы не остановим Шестую, трудно представить. А теперь несколько слов о перерождении…

Собственно говоря, вся моя речь была направлена лишь на одного слушателя — Антона. Юноша сидел ровно, сцепив пальцы в замок на столе, и глядя прямо перед собой. Однако при моих последних словах он вздрогнул и поднял на меня взгляд.

— Так вот… — я старался говорить, как можно уверенней, однако вся заковыка была в том, что я и сам не знал, что такое перерождение. — Проклятие Шестой заключается в том, что она носит в себе все знание мира, включая и то, что дает ей возможность как колдовать, так и чудить… в смысле, творить чудеса. Каждые двести лет проклятие набирает силу, то есть знания в Шестой накапливаются, как эээ… вода в закипающем котле…

— И? — напряженно спросил Антон, когда я остановился, судорожно соображая, что врать дальше.

— Ну… эээ… Что произойдет в котле, если в нем кипит вода, а крышка плотно закрыта?

— Его разорвет… — закусил он губу. — А что служит той крышкой? Как ее снять?

Я начинал смутно подозревать, что мои неудачные сравнения завели меня куда-то не туда, но отступать было поздно.

— Крышка… это… это… Это ее память, да! — нашелся я, вспомнив ужас отца Валуа на мое сообщение о том, что Хриз стала забывать. — Ну разумеется, это же так просто… Ее память не вмещает всего, вот и…

Антон часто-часто задышал, и я неожиданно понял, что попал в точку. Хриз явно поделилась с братом и своими планами, и своими страхами.

— И чтобы остановить перерождение, чтобы Хриз не забыла, кто она есть, чтобы не исчезла в своих безумных фантазиях…

— Мне нет никакого дела до этой сумасшедшей убийцы, я просто хочу, чтобы она отправилась на костер! — вдруг резко оборвал меня князь, вставая из-за стола и обращаясь к подскарбию. — Господин Вислоухий, я не намерен больше ждать. Я требую, чтобы…

— Нет дела? Ваше сиятельство, в безумных фантазиях Шестой исчезнет не только она сама, но и весь наш мир! Все мы!

— Это все слова! — отмахнулся князь Тимофей. — Эмиль, ты при оружии. Оставайся здесь сторожить этого…

— Папа?.. — раздался голос у него за спиной.

Черты князя исказились в смертной муке, взгляд лихорадочно заметался и замер в одной точке. В нем читалось отчаяние пополам с сумасшедшей надеждой на чудо… Надеждой, которую так страшно разрушить… поэтому лучше не оборачиваться и продолжать верить в то, что…

— Папа!

Князь, словно пловец перед прыжком со скалы, набрал воздуха в грудь и резко обернулся. В дверном проеме стояла Юля. В простом прогулочном платье из светлой ткани, которое не скрывало ее округлившихся форм, она была чудо как хороша той особенной красотой, которую дарует женщине материнство. Она сильно изменилась, очень сильно. Теперь Юля уже не была изнеженной сиятельной южанкой, той мечтательницей и чудачкой, которую я знал, нет… Сейчас перед нами стояла гордая северная воягиня. Высокая прическа, придерживаемая на голове простой, но изысканной шляпкой-капором, с шелковыми завязками на шее, светло-зеленый зонтик от солнца в одной руке, и поводок во второй. Рядом с хозяйкой гордо выступала огромная… чудовищно огромная… Я таких раньше и не видел… Огромная рыжая кошка, черные кисточки на ушах, мощное тело и хищный взгляд голубых глаз, смотрящих на нас презрительно-надменно. Кошатина громко рыкнула и уселась рядом с хозяйкой, нетерпеливо подрагивая хвостом.

— Юля?.. Это ты?.. — выдохнул князь и, словно пьяный, шагнул к ней.

— Папа, прости меня.

Юля подошла к отцу и взяла его руку в свои ладони. На безымянном пальчике сверкнуло тонкое золотое обручальное колечко, вдруг напомнив мне то, другое, которое я видел во дворце…

— Прости, но я не могла иначе. Не вини Анжи, он ни в чем не виноват…

— Ты жива… Доченька… — не слушал он ее.

Князь провел ладонями по ее плечам, ощупывая и разглядывая дочь так, как будто пытался впитать в себя весь ее образ и боялся, что она растворится, стоит ему моргнуть и проснуться.

— Я жива. Прости, что раньше не сообщила, я не могла…

— А ты?.. — его взгляд опустился с ее лица на округлившийся живот. — Боже мой…

Он погладил живот и радостно спросил:

— Это ребенок вояга?

— Да!.. — поторопился влезть Джемми Вислоухий. — Это ребенок вояга. Ваше сиятельство, позвольте представить вам супругу вояга Ланстикун, светлую вояжну Юлию. Эмм… или все-таки воягиню? Кто-нибудь знает, как правильно?

— Что-о? — повернулся к нему князь. — Что за дурные шутки!

— Это правда, папа! Я его жена и жду от него ребенка, твоего внука.

Юля подошла к Антону и шикнула на кошку, которая прижала кисточки к голове и зашипела, выпустив когти в полной боеготовности, когда князь попытался преградить путь ее хозяйке. Юный вояг обнял жену за талию и посмотрел на тестя. Юля и Антон были удивительно красивой парой, светлым и чистым островком любви и счастья в этом безумном грязном мире. Я невольно ими залюбовался.

— Ваше сиятельство, это правда. Я люблю Юлю и сделаю все, чтобы защитить ее от любых…

— Ах ты мерзавец!..

Выдержка, которую подвергали серьезным испытаниям на протяжении последних нескольких часов, наконец изменила князю, и он замахнулся на Антона. А в следующее мгновение князь Тимофей охнул от боли, потому что рыжая хищница зашипела и взметнулась в прыжке, полоснув его когтями по руке.

— Фу, Тесса! Фу! — в голосе Юли прорезался металл. — Папа, прекрати.

Недовольно урча, кошка отошла к хозяйке и уселась у ее ног, однако черные кисточки оставались плотно прижаты к голове, а хвост лупил по подолу платья, словно хлыст.

— Юля… — простонал князь, держась за окровавленную руку. — Что они с тобой сделали?..

— Господин Вислоухий, потрудитесь оказать моему отцу первую помощь, — не дрогнув, распорядилась Юля.

Неожиданно я понял, что слова отца Васуария о том, что верфь управляется железной рукой супруги Антона, не были преувеличением. Юля растеряла былую робость и застенчивость, и я вполне мог представить ее идущей по пилораме и дающей отрывистые указания, чтоб распил производился согласно плану, а потом инспектирующей сборку корпуса корабля в доках… И не дай бог где-нибудь будет криво или халтурно сработано! А рядом с Юлей, безусловно, вышагивала… нет, не вышагивала, а вальяжно следовала рыжая хищница, охраняя хозяйку. Эта картинка так ярко предстала перед глазами, что я на какое-то время потерял нить разговора.

— Даже не вздумай! Отправишься домой! Там поговорим!

— Ты не смеешь мне больше указывать. Я замужняя женщина. И вообще!.. Ты говоришь со светлой воягиней Ланстикун!.. — Юля задрала подбородок вверх и сверкнула зелеными глазами, разрешив сомнения подскарбия, как же теперь ее следует называть.

— О нет!.. Юленька, доченька, одумайся, ты же замужем за воягом Густавом!..

Кстати, да… Об этом я как-то не подумал. Как Антон мог жениться на Юле, если она уже была на тот момент женой вояга Густава? Или он раньше успел? Тогда еще, во время первого похищения? Но она бы… Да нет, та прежняя Юля никогда бы не пошла к алтарю с другим, зная, что совершает клятвопреступление.

— Известно ли Вашему сиятельству о некоем документе, подписанном вашим отцом, великим князем Кераима? — вкрадчиво осведомился подскарбий.

Князь Тимофей посерел и бросил уничтожающий взгляд на Антона, как будто что-то сопоставив, потом глухо пробормотал:

— Вот оно что… Эта дрянь все продумала…

— Можно поподробней? Что еще за документ? — поинтересовался я, теряясь в догадках.

— Вас это не касается, господин Тиффано! — резко ответил князь.

Я обратил свой взгляд к подскарбию и невинно напомнил ему:

— Десять, — и еще раз повторил, — десять процентов в будущем предприятии! Я имею право знать.

Джемми Вислоухий скривился, потом пожал плечами:

— Ваше сиятельство, я думаю, большого вреда не будет… Тем более, что документ все равно придется обнародовать, чтобы законность брака ни у кого не вызвала сомнений.

— Вы не посмеете! Юля!.. Ты хоть знаешь, что этот мерзавец…

— Я знаю, — спокойно ответила молодая женщина. — И не вини его. И его сестру… тоже. Это я просила Лидию Хризштайн избавить меня от ненавистного брака. Можешь винить меня.

Она посмотрела на отца, и их взгляды схлестнулись, такие похожие в своем упрямстве.

— Нет, ну конечно, мы можем оставить все, как есть, — снова влез Джемми Вислоухий. — Тогда женой вояга будет некая безродная Лиля Нортон…

Князь шумно втянул воздух, гневно раздувая ноздри.

— … но лучше же правда, чем удобная ложь, которая может в любой момент вскрыться, верно? — радостно заключил подскарбий.

Юля еще выше вскинула голову, наматывая на запястье кошачий поводок и обращаясь ко мне, но не сводя глаз с отца.

— Кысей, мой собственный дед продал меня в рабство, словно вещь, чтобы купить себе трон. Поэтому мой брак с воягом Густавом не может считаться действительным.

— Что?.. — мне показалось, что я ослышался, настолько невероятным было услышанное. — Этого не может быть… Кому?!?

— И моя дочь до сих пор… до сих пор твоя рабыня? — с ненавистью спросил князь у Антона, однако тоже не отводя взгляда от дочери.

Тот покачал головой.

— Нет.

— О, Его светлость, ну разумеется, тогда он еще не был Его светлостью, ну в смысле… а, не важно! — вновь радостно защебетал подскарбий. — Так вот, Его светлость благородно даровал вольную своей рабыне, нарек ее Лилей Нортон и женился на ней самым законным и освященным Церковью браком. Венчал их, как сейчас помню, преподобный кастор ордена… Ох, и славно мы тогда погуляли на свадьбе. До сих пор многие вспоминают, как преподобный кастор переусердствовал с ромом и свалился за борт, а Дылда, запускавший фейерверк, пропалил парус, и Лиля… в смысле, Ее светлость… Ее будущая светлость… надавала ему по шее за порчу ее приданого и отправила следом за кастором…

Глаза Джемми Вислоухого затуманились от славных воспоминаний, а дуэль взглядов между отцом и дочерью меж тем продолжалась.

— Юленька, пожалуйста… Опомнись. Вернись со мной домой, мы оспорим твой брак, мы сможем вырвать тебя из лап этого проклятого семейства, мы… — взмолился князь.

— Никуда она не вернется, — твердо оборвал его Антон, еще крепче прижимая к себе жену. — Моя сестра может и натворила много зла, но она спасла вашу дочь от брака с этим ублюдком, воягом Густавом.

— Я говорю с дочерью! — прогремел князь. — Не вмешивайся!

— Вы прежде всего говорите с моей женой. Моей, — напомнил еще раз Антон, — а не вояга Густава. Того самого вояга, чей отец был колдуном, мучившим мою сестру и сотни других людей в своих подвалах, и чьи преступления приписали Хриз! Она имела права на месть!

Губы Юли задрожали, словно от какой-то былой обиды:

— А ты хоть знаешь, папа, что вояг Густав в первую брачную ночь хотел изнасиловать меня?.. И если бы Хриз опоздала на несколько минут, то… то… — дрогнул ее голос, но не взгляд.

— Я… Прости меня, доченька, но ты же… он же… Он же еще хуже этого Густава!

— Чем? — в глазах Юли стояли слезы, но взгляда она так и не отвела. — Чем он хуже? Тем, что спас меня? Тем, что любит меня и сделал самой счастливой женщиной в мире? Папа, ты же помнишь, как я мечтала о море и кораблях? Моим свадебным подарком стала бригантина! А во время медового месяца, пусть и такого короткого, я была капитаном! Мы обогнули весь Золотой берег! А сейчас мы строим корабли… Самые лучшие корабли в мире!

И тут князь Тимофей наконец опустил голову, признавая поражение в дуэли взглядов.

— Я же… приехал сюда, чтобы купить корабль для тебя… ты его так хотела, что я… хотя бы после смерти…

Юля шагнула к отцу и обняла его.

— Папа!

— Юленька, но он же брат этой… Шестой!

Я понял, что наконец-то наступил удачный момент.

— Вот именно, что брат! Поэтому позволю себе отвлечь вас от выяснения семейных дел и перейти в практическую плоскость. Все здесь присутствующие, — я обвел взглядом многолюдное собрание в тесной конторе портового начальника, — заинтересованы в том, чтобы Шестую нашли как можно скорее, иначе все мы окажемся… Ну разумеется, если останемся в живых, и наш мир все еще будет существовать, а не превратится в горячечный бред с какающими радугой пони и порхающими бабочками-переростками, или наоборот, изрыгающими смрад и тлен демонами, помешивающими кипящую смолу в котле душ… Ну или что там творится в безумных фантазиях Шестой?..

Я ненадолго перевел дух, исчерпав запасы воображения для всяких ужасов, и продолжил:

— Так вот… Шестую надо остановить. Немедленно. Мне нужен корабль. Иначе!.. — пресек я любые возражения. — Иначе ваш внук, Ваше сиятельство, станет новым Шестым.

Лицо Юли посерело, она прижала ладонь ко рту и беспомощно оглянулась на мужа. Мне было совестно перед несчастной, но сейчас было не время для жалости.

— Если Шестая переродится, а наш мир каким-то чудом при этом уцелеет, то ее потомки… И ваши потомки, Ваше сиятельство, да-да!.. — с нажимом подчеркнул я. — Ее потомки станут носителями страшного проклятия. И даже то, что они имеют высокий титул, не спасет их от Ордена Пяти…

Тут я повернулся к когниматам.

— И вас это тоже не спасет, святые отцы, никакое проклятое золото вас не спасет. Ибо на кону сейчас стоит слишком многое, можете мне поверить. Пять. Пять процентов, и ваше полное содействие во всем.

— Но… эээ…

— Нет, — вдруг отрезал Антон. — Господин Тиффано, вы же понятия не имеете, как ее остановить, верно?

— Я… Я верю, что смогу это сделать.

— И все?.. — хмыкнул он.

— Это больше, чем есть у вас всех, вместе взятых. Вера. Она движет людьми и миром.

— Хриз потеряла веру.

— Ничего, я буду верить за двоих. Антон, ты знаешь, куда она отправилась. К Источнику, верно? Скажи мне, где он, и я смогу ее спасти.

Он медленно покачал головой.

— Хриз велела вам ничего не говорить. Вы и так ее… загнали в угол.

— Если я спасу ее, то твоему сыну не придется стать Шестым! — в отчаянии воскликнул я, не зная, как еще его убедить. — Потому что Хриз останется в живых, у нее будут свои дети и…

Он упрямо покачал головой, но тут…

— Я знаю, где Источник, — сказала Юля. — Кысей, я нарисую тебе карту.

— Юля, нет! Я запрещаю!

Молодая женщина виновато посмотрела на мужа, но новая дуэль взглядов не состоялась. Юля опустила голову и тихо сказала:

— Анжи, пожалуйста, разреши мне, я просто хочу… спасти нашего сына.

— Юля, он ничего не сможет сделать, неужели ты не видишь?

— Юленька, я поддержу тебя, чтобы ты не решила… — тут же вклинился между ними князь Тимофей, ободряюще сжимая плечо дочери.

Замешательство от неожиданного заявления прошло, и я сосредоточился на новой союзнице, лихорадочно соображая. Откуда она может знать, где Источник?

— Юля, поверь мне, я спасу Хриз, спасу твоего сына, спасу мир и…

— Ну как всегда! — раздраженно взвился Антон. — Спаситель мира явился! Вы, значит, весь такой в белом, а Хриз делай за вас всю грязную работу? Вы как всегда, господин Тиффано! Приходите, чтобы все ей испортить и украсть ее заслуги! Это она спасет мир! Без вас! Не мешайте ей! Это самое лучшее, что вы можете сделать!..

Я повернулся к нему и спросил в лоб:

— Антон, ты сам веришь в то, что Хриз вернется?

Он запнулся, а потом отвел глаза.

— Я верю, что у нее получится то, что она задумала.

— А она задумывала вернуться? — не отставал я.

Он упрямо выпятил подбородок и поднял голову. И продолжал молчать.

— А я хочу, чтобы она вернулась! — с нажимом сказал я. — И все для того сделаю! И моя вера сильнее ее упрямства! Ты сам сказал, что раньше я ей все портил. И в этот раз испорчу, можешь не сомневаться, испорчу ее дурацкий план принести себя в жертву! Она ведь это задумала, я прав?

Он молчал, и это красноречивее всех слов подтверждало мою догадку. Сердце болезненно сжалось.

— Вашей веры все равно не хватит, — устало сказал он наконец, нарушив молчание. — Юля, если ты нарисуешь Тиффано карту, то просто отправишь его на смерть.

— И веры будет мало… — начал было я цитатой из известного трактата магистра Солмира, но осекся…

Разрозненные кусочки фактов, смутные догадки, идеи, неясности, недомолвки Ордена — все это внезапно сложилось в столь четкую картину, что я задохнулся, а мир закрутился вокруг меня в бесконечной круговерти познания. Именно так и приходит прозрение.

— Я знаю! Все понял! Веры мало… Ее в самом деле мало! Ну конечно!

Все смотрели на меня как на сумасшедшего, и даже Юля стала сомневаться в своем решении.

— Вы не понимаете? — спросил я, удивленный, что такая простая догадка никому из них не пришла в голову. — Веры Хриз никогда не было много! В каждом из нас веры мало! Но вместе… Тогда, на площади в Виндене! Это не Хриз колдовала или чудотворствовала, понимаете? Она затем и собрала там людей, вбила им в голову мысль, вернее, веру! Веру в чудо! Это они верили! А не она! Они сами себя излечили! И те гвардейцы! Они наверное… тоже… верили. Она просто концентрировала их веру в себе и направляла ее, как полководец ведет войска, понимаете? О господи! Так вот почему возник этот запрет на массовые богослужения!.. Из-за того вознесения! Из-за ее прапрабабки! Память людей оказалась слишком сильна, а еще страх!.. Вот потому и надо показательно сжигать колдунов, чтобы страх не распространялся подобно чуме! Развеять не только пепел, но и страх! Хриз была права!.. Хотя… Не думаю, что она до конца понимала механику… просто интуитивно чувствовала!..

Юля осторожно спросила:

— Кысей, так ты сможешь ее спасти?

— Да, — кивнул я решительно, — смогу. Но мне будет нужна ваша помощь. Господи, теперь я понимаю, почему она устроила это спектакль перед отплытием!.. Чтобы наполнить паруса верой простодушных горожан, которые приняли все за чистую монету! Мне нужно, чтобы все горожане молились! Единой мыслью, единым сердцем, единой верой!..

— Кысей! — оборвала меня Юля. — Я нарисую тебе карту, и ты сможешь догнать Хриз, но у меня есть одно условие.

Все взоры устремились к ней.

— Какое?

Юля опять бросила виноватый взгляд на мужа.

— Ты заберешь Хриз далеко-далеко…

— Я и так собирался увезти ее в Соляной замок.

— Нет, еще дальше. Увези ее так далеко, как только сможешь, чтобы она больше не… Увези ее за море! Ну да, точно, почему нет? — светлая воягиня Ланстикун вновь обрела решительность, как будто разрешив для себя сложный внутренний спор. — Дальний свет! Там она никого не доста… в смысле, вас там никто не достанет! Там нет Святого Престола! Увези ее туда, женись на ней, пусть у вас будут дети, Шестые! И пусть она больше не…

— Юля!

— Да, Анжи, именно так! Я знаю, как ты любишь сестру, но я… Я ее боюсь. Я не хочу, чтобы она тут… А так она будет далеко, но с ней все будет хорошо. И ты сам говорил, что она влюблена в Кысея! Вот пусть он с ней и мучается. А ты, потом… когда-нибудь… или может даже мы… мы вместе… ну когда сын повзрослеет, то она в гости сможет… или мы к ней… — под конец Юля сбилась и с мольбой взглянула на мужа.

Он сидел с каменным выражением. Я поторопился заверить:

— Хорошо, я так и сделаю. Увезу ее, куда скажешь, хоть на край света, обещаю. Теперь я знаю, как ее спасти!

— И женишься!

— Ну… я не могу ее заставить…

— Обещай!

— Обещаю, — нетерпеливо кивнул я. — Давайте поторопимся, а? Мне еще нужно все вам объяснить. У каждого из вас будет задание, что надо сделать…

— Ты успеешь, — оборвала меня Юля. — Она отплыла раньше срока, но ее путь лежит к плавучему острову, который окажется в рассчитанной мною точке через… — она взглянула на большие настенные часы портового начальника, показывающие не только обычное время, но также заходы и восходы солнца, приливные циклы и фазы луны, — через восемьдесят три часа. Ее кораблю все равно придется дрейфовать в ожидании, поэтому ты успеешь.

Это была удивительная красавица. Гордая, неприступная, изящная. Она стояла в порту, затмевая все остальные корабли. Я никогда никому не завидовал, но глядя на стремительные линии корпуса, золотые паруса и глубокую осадку бригантины, ощутил это доселе незнакомое чувство. Надпись гласила: «Ангельская Лилия».

— Другого такого же быстроходного судна ты не найдешь, Кысей, — напряженно сказала Юля и перевела взгляд на меня. — Поэтому я…

Антон удивленно нахмурился.

— Юля, ты отдашь ему свою бригантину?.. — спросил он так, словно она только что сообщила ему, что собирается отдать мне их будущего ребенка.

— Я надеюсь, — она тяжело сглотнула, — что Кысей вернет ее… в целости и сохранности. Береги ее.

— Эмм… — растерялся я. — Но…

— Это мой свадебный подарок… — ее голос подозрительно дрожал. — Но я…

Она повернулась к Антону и уткнулась лицом ему в плечо.

— Анжи, мне ты и наш сын важнее… Я просто хочу спасти нас… всех нас…

— Развелось тут… спасателей… — проворчал Антон, обнимая жену и поглаживая ее по спине. — Пошли домой. Пусть Тиффано сам здесь разбирается. А тебе отдохнуть надо.

Она безоговорочно повиновалась, и они ушли, оставив меня с Эмилем.

— Ты со мной? — обратился я к нему.

— Скажи мне, Кысей, как ты думаешь?.. — вместо ответа спросил он. — С нашим с Софи малышом все будет… нормально?.. Я так и не понял, колдунья эта твоя Хриз или нет…

— Я и сам не понял, — вздохнул я. — Но твердо знаю одно. Если верить, то с ним и с ребенком Юли все будет хорошо. Но если ты позволишь страху одержать над тобой победу, то… Тем и опасны колдуны. Они порождают страх, и он начинает расти, подобно опухоли. Почему-то ужас легче внушить, чем надежду.

Вельке я доверял как самому себе, поэтому поручил ему набрать команду и не гнушаться рекомендациями когниматов, которые теперь были заинтересованы в успехе нашего предприятия. Я понимал, что это риск, что я нарушаю прямой запрет Святого Престола, что дороги назад нет, но даже не сомневался в том, что все делаю правильно. Массовые богослужения в Льеме. После моего отплытия все жители будут молиться за Хриз, братья ордена когниматов найдут убедительные слова и смогут это устроить, хотя… Если б можно было как-то организовать молитвенные бдения не только в Льеме, но и в остальных городах княжества… Но как это сделать, когда времени до отплытия всего двенадцать часов?

Ночь я провел в доме Юли и Антона. В этом небольшом уютном домике сделалось неожиданно тесно. Князь Тимофей захотел увидеть, как живет его дочь, Юля не могла отказать отцу, пригласила его погостить, а вместе с ним и Эмиля с женой. Вот поэтому мне вместо комнаты достался… гамак в саду. Впрочем, я не жаловался, ибо спать все равно не собирался. Слишком многое надо было выяснить. Но толком поговорить с Юлей не удалось, ею завладел князь Тимофей, ни на секунду не желавшей расставаться с дочерью, поэтому пришлось довольствоваться компанией хмурого Антона. Как так получилось, что Юля знает, где Источник? Слово за слово, неохотно, но он мне рассказал историю их злоключений на острове Поваренка.

— То есть, получается, что колдун все еще там? — недоверчиво уточнил я.

Антон медленно покачал головой, в его глазах мелькнула странная смесь отчаяния и покорности судьбе.

— Нет, я думаю, что Юля… Поваренок был на шхуне вместе с ней.

Неприятный холодок пополз у меня по спине.

— Но она…

— Она его победила, и она нормальная! — чересчур поспешно заявил Антон. — Уж я-то знаю толк в сумасшедших. Моя Юля не такая…

— Но?..

— Что но?

— Всегда есть «но». Тебя что-то тревожит, Антон. Доверься мне. Я тоже, знаешь ли, знаю толк в сумасшествии. И не только в нем. Да и Юля мне не чужая.

Он нервно взъерошил волосы пятерней и взглянул в глубину сада, где под мягким светом желтого газового фонаря виднелся силуэт его жены. Князь Тимофей уже отправился спать, и Юля сидела в саду вместе с Софи. Раньше они почти не общались, но сейчас у них обнаружилось много общего. Их пузатые фигуры вдруг породили во мне неясную тревогу.

— Юля забыла те страхи, которые ей довелось пережить на «Маковее», но иногда… Иногда мне кажется… Глупо, но… Знаете, Тесса…

Он кивнул на рыжую хищницу, которая развалилась у ног хозяйки и вылизывала когтистую лапу.

— Я благодарен капитану Кинтаро за нее, потому что иногда, особенно ночью, когда Юля спит, Тесса вдруг застывает, пялится куда-то в пустоту в угол комнаты и шипит, как будто видит и пытается отогнать что-то… или кого-то. Крысу, например. Или крысиного Поваренка. А на утро Юля жалуется, что ее опять мучили кошмары…

— Интересно… — задумчиво протянул я. — Колдун, даже мертвый, продолжает свое существование в разумах людей, пораженных страхом. Страх живуч. Почему люди так хорошо помнят свои страхи, но быстро забывают хорошее? Антон, тебе надо развеять ее страх.

— Как? Если б я только мог…

— Ты можешь. Огонь. Поваренок должен сгореть.

— Что вы имеете в виду? — нахмурился он.

— Поваренка нет, но наверняка есть что-то, что напоминает его Юле.

— Крысы?

— Ну хоть бы и крысы. Пусть это будет гигантское чучело крысы в поварском колпаке. А еще…

Озарение опять пришло, как будто кто-то тихо шепнул мне его на ухо, как будто мамины ласковые руки прикоснулись к плечам и обняли меня.

— Смех! Нет ничего лучше смеха!

— Смеха? Я не совсем…

— Сделай из этого смешную семейную традицию. Пусть чучело Поваренка будет не страшным, а смешным. Заставь Юлю хохотать до упаду, пусть дурачится и смеется над собственными страхами, а потом швырнет чучело в костер. Устраивайте потешное сожжение Поваренка каждый год, очищайтесь от страхов. Невозможно бояться того, кто кажется смешным, понимаешь?

Лицо Антона просияло, он смотрел на меня с уважением.

— Здорово вы это придумали. Юле так часто не хватает… вот таких простых забав.

Мы помолчали немного, думая каждый о своем. Смутная тревога продолжала грызть меня. До нас донеслась мелодия колыбельной. Пела Софи, поглаживая свой живот, а Юля сидела, обмахиваясь веером и отгоняя ночную духоту. Тесса урчала так, что перебивала тихий рокот прибоя. Колыбельная Мертвых земель… Антон поежился.

— Никак не могу избавиться… — пробормотал он.

— От чего?

— От тревоги. Хриз сказала, что все эти легенды… что они не легенды, а… зашифрованная память, чтоб люди не забыли. Вроде как это все… когда-то случилось на самом деле.

Душная южная ночь вдруг сделалась пронизывающе холодной. Хриз не помнила мелодии колыбельной, не смогла ее узнать, хотя наверняка должна была ее слышать и не раз. Почему?.. Странная избирательность ее памяти. Мой взгляд заметался меж двух женских фигур. Обе беременны… как грибы после дождя… А еще бедняжка Лу… тоже была… беременной. Я пытался ухватить смутную догадку за хвост, но она ускользала. Зато в памяти всплыл другой образ… счастливой смущенной невесты.

— Антон, скажи, а ты… Когда ты покидал Кльечи, Пиона не была при надежде?

Он удивленно уставился на меня.

— Ну да, Мартен так обрадовался, что у него будет сын, что они с дедушкой Иволги закатили пир на всю улицу. Испекли столько сладких плюшек, что мы потом неделю их доесть не могли. А откуда вы узнали?

Я не ответил. Маленькое чудо, сотворенное мною на венчании этой пары, вспомнилось теплым огоньком. Люди собирались в церкви и верили, что у этой красивой пары все будет хорошо. Умилялись, вспоминали себя, пускали слезу, желали им счастья. А я всего лишь служил проводником этих ручейков веры и связывал из них святой символ. И даже кислое лицо Хриз не могло этому помешать. Или могло?.. Ведь на венчании сиятельной княжны и вояга Густава благословения Единого не было, это я помнил совершенно четко.

Едва солнце вынырнуло из-за моря, как бригантина подняла паруса. На пристани, чтобы нас проводить, собралось полгорода. Однако устраивать спектакль, подобный тому, что устроила Хриз, у меня не было ни времени, ни сил, ни желания. Да и зачем? Ее все равно не переплюнешь, поэтому новоявленный светлый вояг Ланстикун просто объявил, что мы отправляемся помочь в священной битве против Синего пятикнижника. Еще одна загадка… Почему Хриз вцепилась в этого Синего пятикнижника, легенда о котором давно уже подзабылась?.. Не думает же она в самом деле, что Синий пятикнижник, даже если предположить, что он реально существовал, до сих пор жив, это двести-то лет спустя?

Последние слова напутствия были сказаны, и бригантина под чутким управлением капитана Мааля, опытного контрабандиста на службе когниматов, пошла галсом, чтобы поймать попутный ветер и избежать коварных разноцветных рифов в бухте Льема. Открывшийся морской простор окрылил меня. Ветер, небольшое волнение и ясная погода были ниспосланы Единым, благословляющим наш путь. Я не слышал, но знал, что сейчас в Льеме звонят все церковные колокола, созывая горожан на молитву. Люди будут молиться и тогда, когда мы достигнем проклятого острова.

Капитан Ги Мааль был похож на безволосую хищную птицу с острым клювом и узкими глазами, выдававшими его гаяшимское происхождение. Абсолютно лысый и безбородый, даже бровей не было, он невозмутимо разглядывал карту.

— Успеем? — спросил я.

— Ветер наш, — кивнул он и постучал по карте пальцем. — Будем там через двое суток.

— Мне надо собрать команду и рассказать, что нас ждет на острове. И еще… Капитан Мааль, какие песни поют ваши моряки во время работы?

Мой вопрос его удивил, хотя на лице у него ничего и не отразилось, просто глаза… стали еще уже, чем были. Он начал перечислять матросские припевки, но я его остановил:

— Мне надо, чтобы они разучили и пели одну-единственную.

Я протянул ему записанные на бумаге слова. Он пробежал глазами пару строчек и поднял взгляд на меня.

— Мелодия и такт такие же, как у припевки про пьяного юнгу, — пояснил я. — Но слова припева другие.

— Хорошо, — кивнул он.

И не спросил, зачем это надо.

— Я все объясню, когда ляжем на курс, и вы соберете команду на палубе. Всех до единого. Это очень серьезно.

Солнце слепило глаза, ветер обдувал лицо. Я вышагивал по палубе, говоря громко, отчетливо, и чувствовал себя генералом маленькой армии, идущей на смерть.

— Многие из вас уже знают, что на острове нам придется столкнуться с колдовством. Я хочу объяснить, что это такое. Колдовство и демоны есть в каждом из вас.

Тут я остановился и оглядел их. Сброд, но отчаянный и смелый. Этих страхом не проймешь, а вот жадность… совсем иное. Я помнил слова Антона о тех искушениях, через которые им пришлось пройти на острове Поваренка.

— В душе каждого живет демон. Но все мы дети Единого, которые несут его свет. Выбор за нами. Чтобы свет не погас, нужна вера. И она есть у меня для вас.

— Это ж как так?.. — развязно спросил меня один из бандитов.

— Сейчас объясню. Первое. Припевка про пьяного юнгу.

Они заулыбались и закивали.

— Она немного не такая, как вы привыкли, но слова припева в ней заменены особым образом, чтобы оградить вас от колдовского наваждения. Что бы ни случилось, пойте ее. Тогда страх не поникнет к вам в душу, и вы спасетесь.

Я не особо верил в это, но главное, чтоб остальные поверили. С другой стороны, ритмичные песнопения легко вводят в медитативное состояние, в котором человек становится более внушаемым к командам и будет действовать не задумываясь, не впуская страхи и сомнения извне.

— Второе, — продолжил я, запуская руку в карман брюк и вытаскивая коробочку. — Капля святой крови.

Открыв коробочку, я дал возможность команде полюбоваться на сверкнувший на солнце осколок проклятого рубина и тут же захлопнул крышку. Хриз сделала своим талисманом реликвию заступницы Милагрос, а я чем хуже?.. У меня тоже будет оберег. Святотатство, конечно, но куда деваться.

— Она защитит нас. Свет этой капли разрушит любую преграду, выжжет нечестивцу глаза, проникнет в ваши души! — стращал я, а потом на всякий случай добавил, — а еще он может повернуть время вспять.

Неуверенные ухмылки, перешептывания, подталкивания локтями. Мне не верили и считали чокнутым святошей. К этому я был готов. Заодно следовало проверить свою теорию относительно веры, многократно усиленной коллективной молитвой. Бросив украдкой взгляд на часы, я убедился, что богослужения должны были уже начаться. Пора.

— Не верите? — сурово вопросил я, обводя их взглядом. — Тогда смотрите сами!

Снова открыв коробочку, я вытянул руку с нею перед собой и злобно уставился на сияющий рубин. Мысленно концентрироваться на священном символе учат сразу же после принятия послушания. Послушники пытаются сотворить его сияющую проекцию, дни напролет медитируют, истово молятся, однако получается далеко не у всех. Они просто не знают того секрета, о котором теперь ведомо мне. Я очистил мысли и потянулся к бескрайнему морю веры, пытаясь собрать воедино знак священной бесконечности. Ничего не происходило. Рубин сиял и переливался на солнце, матросы во все глаза смотрели на меня и ждали чуда. Они были готовы его увидеть, но сомневались. И на мгновение их сомнения проникли и в мою душу. Я встряхнул головой и закрыл глаза. Священная бесконечность во мне! В каждом из нас! Я воззвал к ней и…

Удивленное оханье, сдавленные ругательства и тишина… Я открыл глаза. Ничего. Рубин даже как будто померк. Чему же они тогда удивились? Я обвел матросов взглядом и понял, куда они смотрят в благоговейном ужасе. На мою грудь. Опустил голову и обомлел. Сквозь ткань рубахи пробивался алый свет. Он разгорался все сильнее и сильнее, складываясь в знакомые контуры. Священные татуировки, моя и Хриз, наложенные одна на другую, засияли так, что у меня глаза заслезились.

— Эмм… Да! Вот именно так! Святая кровь взывает!.. эмм… к отмщенью! — громко заявил я и спрятал коробочку с рубином обратно в карман, раздумывая, стоит ли для пущего эффекта снять рубашку или не рисковать.

Все молчали. Казалось, я чувствую, как их вера струится сквозь меня вместе с алым светом, незримая, но мощная. Осталось направить ее в нужное русло.

— А теперь третье! И самое главное!

Третьим был порох. Я понимал, что Хриз готова подорвать остров в том случае, если у нее не получится то, что она задумала, и гадал, как этому помешать. То, что пятнадцать человек моей команды будут истово верить и повторять про себя, что порох отсырел, это, конечно, хорошо, но хотелось бы чего-то понадежней. Но я так ничего и не придумал. Лежа без сна и ворочаясь в каюте под храп Вельки на соседней койке, я ломал голову и над другим, более важным вопросом. Отпускать Хриз в Источник я не собирался, однако надо было что-то сделать с теми знаниями, которые она носила в себе. Я хотел их уничтожить. Раньше я бы содрогнулся от подобного кощунства и торжества невежственности, но теперь понимал, что ее знания не так ценны, как представляются Святому Престолу. По крайней мере, менее важны, чем жизнь Хриз. Но как можно уничтожить знания? Если знания хранятся в книге, то ответ ясен. Уничтожь книгу, и знание исчезнет вместе с ней. Если кто-то уже успел прочитать эту книгу, то ответ тоже очевиден. Убить прочитавшего. Но такой вариант мне не подходил. Если бы знания можно было передать, как передаются материальные вещи, то я бы с радостью забрал у Хриз эту ношу или разделил ее груз на двоих. Но увы… Когда ты делишься знанием с кем-то, у тебя ничего не убывает. Знание только преумножается, ведь теперь его носят уже двое. Как заставить Хриз забыть эти клятые знания? Мне вспомнились страшные опыты профессора Камилли и его эликсир забвения, но я тут же прогнал эту мысль. Нет, вместе с ненужными знаниями эликсир сотрет и все остальное, все то, что делает Хриз такой, какая она есть. Но ведь должен быть какой-то способ? За мной ведь вера целого города! И пятнадцати моряков…

Я наконец-то заснул, но спал неспокойно, поминутно просыпаясь. Сон на грани дремы превратился в пеструю мешанину из каких-то обрывков. Я видел себя на берегу рядом с мамой, мы бегали по горячему песку и смеялись; в следующий момент я уже брел по колено в снегу, а ветер бил мне в лицо и кричал о помощи; потом я сидел на корточках и ковырялся в сломанном часовом механизме, пытаясь пристроить туда рубин, а он все время выпадал из пальцев и куда-то закатывался; вот я не я, кутаюсь в синюю бороду, стою на капитанском мостике и смотрю, как пылает заревом пожара порт; в следующей сцене я помешиваю жуткое варево из крысиного помета и человеческих голов, и колпак съезжает со лба мне на глаза; а вот я корплю над переписыванием ветхого фолианта, но строчки все время выходят косые и неровные, я злюсь и нервничаю, потом вдруг с ужасом обнаруживаю, что пишу прямо поверх полустершегося текста, перо так страшно скрипит и рвет бумагу…

Я рывком сел на постели. Скрипел корпус бригантины, которая разворачивалась и ускоряла ход. Писать поверх! Знания можно стереть, только заменив их на другие! Человеческая память не может быть неограниченной! Значит, чтобы вытеснить одно знание, надо поделиться другим… Но как?.. Хотя стоп. Хриз и так уже начала забывать. Но что именно она забывала? То свое знание или то, что составляло ее личность? В памяти всплыли последние слова Хриз.

— Почему любовь занимает так много памяти? Для ненависти надо куда меньше… Отрицание отрицания? А я знаю… Я буду тебя очень сильно ненавидеть, Кыся, очень-очень, и больше не забуду!..

Любовь занимает много памяти… Голова гудела от недосыпа и ночных кошмаров, но мысль я поймал и прочно ухватил за хвост. Что, если обряд духовного спасения был основан именно на этой истине? Любовь вытесняла душевную болезнь из разума и души, просто потому что не оставляла ей места в памяти? Ведь если так задуматься, то во время близости между мужчиной и женщиной происходит обмен не только телесными жидкостями, но и… частью души? Разумеется, если только между ними есть любовь. Возникшее тогда ощущение того, что ее сознание на пике нашего первого соития разлетелось мириадами осколков, тоже очевидно было правильным. Переполнение. Я любил Хриз уже тогда, путь даже не смел себе признаться в этом. Но любила ли она меня? Хм… И что тогда получается? Сколько раз мне надо… кхм… полюбить Хриз, чтоб вытеснить из нее все знание мира?.. Или достаточно одного раза, просто надо, чтоб она тоже меня… любила?..

Погода нам сопутствовала. Два дня мы шли полным ходом с попутным ветром к месту назначения. Мои проповеди среди команды, утром и вечером, с неизменной демонстрацией чуда на своей груди, укрепляли веру матросов. Накануне у меня даже получилось сотворить светящуюся проекцию святого символа, хотя я подозревал, что это от того, что воздух наполнился грозовыми искрами, а небо заволокло темными облаками. Порывами подул свежий ветер, бросая бригантину из стороны в сторону. В отдалении прогремел гром, но вспышки никто не заметил. Мне вдруг сделалось не по себе. А вдруг это был не гром, а отдаленные отзвуки… порохового взрыва? Однако по словам навигатора, даже грозовой ветер нам способствовал, ускоряя ход корабля. Велька утащил меня с палубы, уговаривая отдохнуть.

— Завтра, фрон, завтра силы вам понадобятся. Поспите.

Я заснул, едва голова коснулась подушки, и снов не видел.

Утро выдалось холодным и ясным, как будто море очистилось после грозы. Воздух был напитан йодистой свежестью, дышалось легко и свободно. Но на сердце было неспокойно. Крик марсового «Земля!» гулко ударил в виски, сердце отчаянно забилось. Я отобрал у капитана подзорную трубу и вгляделся в туманные очертания на горизонте. Да, это был остров. Я до боли в глазах всматривался в поисках корабля. Хриз должна уже быть там!.. Скорее, скорее!

Чем ближе мы подходили, тем отчетливей вырастал перед нами остров, больше похожий на кусочек сказочного королевства из детской книжки. Я различал кромку песчаного пляжа, густые изумрудные заросли листвы, белую лесенку, уводящую куда-то наверх в скалистый выступ, где мраморной розой расцвел маяк. Уютная бухта так и манила в свои объятия, но она была пуста. Корабля Хриз не было. Неужели она задержалась в пути?.. Или это мы ошиблись?

Я опустил подзорную трубу и обратился к навигатору Жюло.

— Давайте определим свои координаты. Я хочу убедиться, что мы в нужном месте.

Я уговаривал себя потерпеть, не бросаться сломя голову, ведь Хриз могла устроить ловушку. Жюло возился с моряцким кольцом, выставляя его поочередно сначала по солнцу, потом по едва заметному полумесяцу луны на утреннем небосклоне. Астрономический метод двух высот для определения местоположения корабля требовал наблюдения двух светил, что днем затруднительно, но нам и тут повезло. Через полчаса Жюло уверенно заявил:

— Мы в том самом месте, сорок три градуса северной широты, примерно тридцать градусов восточной долготы.

Я кивнул, продолжая разглядывать остров. Он не был похож на то описание, что дал мне Антон. Хотя… У команды «Маковея» не было возможности исследовать остров целиком. Возможно, мы зашли с другой стороны? Но про маяк он упоминал… и про бухту, которая схлопнулась и ушла под воду. А вот тот громадный зеленый исполин на вершине утеса похож на одиноко стоящее дерево из рассказа Антона. Но я чуял подвох. Все было похожим и одновременно другим.

— Мы не будем спешить с высадкой, — решил я. — Обогнем остров и осмотримся.

Уютная бухточка скрылась из виду, а нашему взору предстала еще более идиллическая картина. Живописные развалины на узком каменном плато были увиты зеленью и сияли радугой из-за пелены брызг, которые летели от извергающегося вниз водопада.

— Ух ты! — выдохнул рядом со мной Велька. — Красотища какая!..

Я бы предпочел нечто более… страшненькое, колдовское. Красота завораживает, но под ней может крыться что угодно.

— Соберитесь! — гаркнул я. — Не дайте себя обмануть! Это все может быть колдовским наваждением!

— Корабль! — крикнул кто-то, указывая вдаль. — Там!

В утреннем мареве на горизонте показался корабль. Он полным ходом шел к острову. Я схватился за подзорную трубу. Сердце едва не выскочило из груди, когда буквы на корпусе сложились в название. «Синеглазый Ангел». Мы опередили Хриз! Я успел!..

— Высаживаемся!

— А если они пальнут по нам из пушки? — резонно спросил капитан Мааль

— Хм… Вы правы. Лучше перестраховаться. Бросим якорь в той бухте, что видели. Она скроет нас от них, мы успеем высадиться и подготовиться к встрече.

Вода в бухте была такой чистой, что виднелось дно со всеми его красочными обитателями. Никаких следов затопленного «Горбуна» не было и в помине. Это не та бухта, вот и все. Так успокоивал я себя. Бригантина бросила якорь и теперь мягко покачивалась на волнах. Шлюпки спустили на воду, погрузив необходимый провиант. Часть команды я оставил на корабле охранять, предупредив о сигнальных фейерверках, которые мы запустим в случае опасности, и дав четкие инструкции, что делать в этом случае.

— Поднимаемся к маяку! — приказал я. — Занимаем позицию и ждем.

Однако вблизи оказалось, что лесенка частично осыпалась, ступеньки, вытесанные прямо в камне, разрушились, поэтому нам пришлось карабкаться с использованием страховочного каната. Восхождение заняло больше времени, чем я рассчитывал. Маяк тоже выглядел пустынным. Но ведь кто-то же его построил? Кто? Колдун? Тот самый Синий пятикнижник? Или Поваренок, если он вообще существовал? Не то что бы я не верил словам Антона, но ведь они так и не увидели на острове ни одной живой души… если не считать крыс, восставших из мертвых. Неважно. Главное, что я наконец встречу Хриз!

Но когда мы взобрались на утес, то увидели, что «Синеглазый Ангел» уже успел пришвартоваться к полуразрушенному причалу. Но как?!? Ведь он только-только появился на горизонте, когда мы были возле острова.

— Что делать будем? — спросил Велька, отнимая подзорную трубу от глаз.

— Спускаться, — мрачно ответил я, досадуя на себя.

Как я мог забыть про эту клятую паровую машину, которая давала скорость ее кораблю?.. Опередить прямо под носом, нагло оттереть в сторону и пролезть без очереди! Как это в стиле Хриз…

Берег встретил нас тишиной. Казалось, что даже шум волн доносится как сквозь вату. «Синеглазый Ангел» покачивался, из длинной кормовой трубы вился белый дымок, паруса беспомощно висели на реях. Но людей видно не было. Я шел первым, за мной следовали матросы, держа оружие наизготовку. Тишина действовала угнетающе. Нервы были натянуты до предела. Если Хриз задумала очередную пакость, то я ее придушу!.. Спокойно. Надо идти спокойно. Не бежать.

Но я не выдержал и рысью припустил к кораблю. Чем ближе, тем страшнее становилось. Слишком тихо! Мертвая тишина!

— ХРИЗ! — заорал я, взлетая по подгнившим ступенькам на причал. — Где ты?

Молчание. Легкое поскрипывание. Странный сладковатый запах. В прозрачной воде вырисовывался смутный силуэт давно погребенного корабля. Тот самый «Горбун», везший проклятое золото. Меня догнал запыхавшийся Велька.

— Фрон, что-то тут не то… Гляньте!.. Это ведь…

Он осекся, указывая себе под ноги. Я посмотрел и ощутил лишь слабый укол ужаса. Причал был склизким от водорослей, но он не прогнил, ведь человеческие кости, из которых он был сложен, не гниют. Морская вода и ветер выбеливают их и закаляют.

Я оттолкнул Вельку и ринулся по перекинутому мостику вглубь «Синеглазого Ангела». За мной последовали и остальные. Через полчаса, обшарив корабль и берег, мы были вынуждены признать, что Хриз и команда бесследно исчезли. Вместе с ними исчезли и двенадцать бочонков с порохом.

ГЛАВА 18. Хризокола

Остров появился вдалеке, как будто вынырнув из тумана небытия. Я вцепилась в перила и застыла, вглядываясь в узкую полоску земли на горизонте. Мое последнее путешествие подходило к концу. Капитан Кинтаро, стоявший рядом, негромко выругался и отнял подзорную трубу от глаз:

— Кажется, нас опередили.

— Кто?

— Не знаю. Не уверен. Кажется, корабль. А если… если это корабль Поваренка?

— Не пори чушь! — резко ответила я и перегнулась за борт, исторгнув голодную желчь из пустого желудка. — А хоть бы и он! Плевать! Запускай свою паровую машину! Я и так ждала слишком долго.

Морская болезнь вконец измучила меня. Уж лучше встретиться со всеми демонами мира, чем еще несколько часов терпеть это изматывающее плавное покачивание на волнах, от которого кружится голова, желудок скручивается в узел, к горлу подкатывает тошнота, а рядом…

— Ты слабачка. Не моя.

— Заткнись!.. — простонала я, сползая на палубу и сворачиваясь клубком.

Ее тень упала на меня, заслонив свет, хотя это и было невозможно. У мары нет тела, чтобы создавать тень. Хризолит Проклятая смотрела на меня, поджав губы.

— Не моя кровь. Самозванка, — торжественно изрекла она и скрестила руки на груди, устремив взгляд вдаль.

В глазах темнело, но я ухитрилась выгнуть ногу и пнуть… пустоту.

— А ты самодурка!..

— Какая из тебя северная воительница? Плавать не умеешь, воды и грозы боишься, холода не выносишь, — принялась перечислять паскудная мара, — морской болезнью страдаешь, память дырявая, лоно бесплодное…

Она на мгновение умолкла, как будто вспоминая, что еще мне предъявить, а потом ее грубое, словно высеченное из глыбы льда лицо просияло:

— Подстилка церковная!..

Это стало последней каплей. Я собрала последние силы и, цепляясь за перила, встала на ноги.

— Зато я жива!.. — прошипела я. — А что осталось от тебя? Ни-че-го! Даже могилы нет! Сгину я — исчезнешь и ты!

Она улыбнулась и покачала головой. Ее коротко остриженные ярко-рыжие волосы качнулись и вспыхнули на солнце.

— Ты уже мертва. Тебя нет.

Три дня назад это казалось мне хорошей идеей. Мара моей безумной прапрабабки. Кто, как не она, может знать, где Источник, кто такой Неприкаянный, когда наступит конец света, и куда деваются мои воспоминания… Лежа на койке под шум волн, я вспоминала все, что знала о Хризолит Проклятой из семейных летописей, легенд и рассказов Искры, а потом закрыла глаза и разбила свое сознание на мириады осколков, собирая и протягивая сквозь них паутину из мертвого прошлого в подгнившее будущее. И ничего. Ничего не произошло. Мара не появилась. Зато вечером на корабле случился переполох. Огромный светящийся знак священной бесконечности возник на парусах. Тяжело сглотнув слюну, я объявила (все еще пребывая в образе охотника Ягодки Хаврона), что это знак свыше, особая милость Единого, его благословение нам в пути. Большинство поверили и еще больше воодушевились, но капитана было не обмануть.

— Как ты это устроила? Опять фосфор? — накинулся на меня Кинтаро, когда мы остались вдвоем в моей каюте. — Ты хоть понимаешь, что если повредишь этим паруса!..

— Это не я, — устало ответила я и вытянулась на койке, закрывая глаза. — Не я…

— Еще скажи, что это чудо!..

— Может быть… Скажи, а ты веришь в Единого?

— Что?

— Веришь или нет?

— Верю, конечно!

— Это хорошо… — измученно пробормотала я. — Помолись ему, а?

— О чем?

— Пусть прекратит раскачивать море… По-моему, это легче, чем символ сотворить…

Святая бесконечность появлялась с завидной регулярностью, утром и вечером. Дурной пример оказался заразительным. Один особо набожный идиот из матросов бухнулся на колени и стал молиться, а затем его примеру последовали и остальные. В результате два часа корабль оставался без матросов и делался игрушкой ветра, который бросал его по волнам. Капитан ругался и злился, но сделать ничего не мог. После таких вот святых явлений ему и навигатору приходилось заново определять местоположение и корректировать курс, что в сухом остатке полностью свело на нет наш выигрыш во времени из-за раннего отплытия. Мы продвигались к цели со скоростью беременной черепахи, которая два раза в сутки застывала и гудела многоголосой молитвой, пока ее швыряла стихия. Я злилась и бесилась, а потом случилась гроза.

Приступа не было. Был кошмар наяву. Ко мне тянулись руки мертвецов. Некоторых я помнила хорошо, про других давно успела позабыть. Некоторые были моими, я убивала в своей жизни так много, что все они обступили меня, толпясь и толкаясь, норовя дотронуться. Разорванная в клочья мачеха, убитые родственнички, сожженые заживо святоши, капитан витальеров без кожи, отравленный хан, любитель роз с выпущенными кишками… и многие другие… Но были и такие, кто пал не от моей руки. Этими другими были жертвы убитых мною колдунов, как будто оставленные в наследство. Хоть их и было гораздо больше, но вели они себя скромнее, окружая меня внешним кольцом почетного караула. Я задыхалась от их вони: полуразложившиеся трупы, обглоданные скелеты, обгоревшие куски мяса. Они шептались и надвигались на меня, и этот гул голосов сливался в один сплошной шум моря, рассекаемый редкими громовыми раскатами. Призраки прошлого и тени будущего, они набились в тесную каюту, словно сельди в бочку, перетекая контурами друг в друга и образовывая чудовищное многочленное создание из боли. И вдруг весь этот призрачный колыхающийся кисель застыл и расступился. Ко мне шла она… Я сразу ее узнала, хотя на фамильных портретах ей сильно польстили. Хризолит Проклятая. Высокая, словно шкаф, и такая же массивная, рыжая шапка волос, ледяные глаза, устрашающе громадный бюст и сильные руки… И все бы ничего, вот только собственную голову безумная воягиня несла у себя под мышкой.

— Пусть боль очистит тебя… — провозгласила Хризолит Проклятая, но потом осеклась и нахмурилась, разглядывая меня. — А ты кто вообще такая?

И сейчас, глядя на нее при свете дня, я вдруг поняла, что она права. Меня нет. Я составлена из мертвецов, своих и чужих, просто раньше этого не понимала, потому что в каждый момент времени принимала один образ, иногда во мне накладывалось сразу два, и тогда разум не выдерживал натиска мар и разбивался приступом… А сейчас… Я заглянула в себя слишком глубоко, чтобы вызвать умершую прапрабабку, как будто попыталась поднять из морских глубин давно затопленный корабль, но вместо этого обнаружила пустоту. Всепожирающая бездна чужих душ уже не затягивала меня, нет… Теперь она рвалась наружу, и мой разум превращался в бесформенный кисель, расплывающийся на жаре безобразной пленкой… Когда-то я думала, что вернусь в бездну к демонам, ждущим меня, но сейчас ясно понимала. Бездна устала ждать и сама пришла ко мне.

— Ты права, — кивнула я. — Меня нет. Я — бесконечное отражение мертвых душ. А ты… всего лишь одна из них.

Я шагнула сквозь нее, ожидая почувствовать мертвенных холод, но не ощутила ровным счетом ничего. Вслед мне полетел тихий смешок:

— А ты начинаешь мне нравиться.

Но я уже не слушала ее. Мой путь лежал в недра корабля, где лежал дневник с записями и текстом песни. Какой? Я не помнила, какой, но помнила, что ее очень важно спеть, когда мы сойдем на остров.

Я велела Кинтаро плыть к острову, а потом сняла пиратскую треуголку, распустила волосы, скинула плащ и затянула песню на родном языке. Хризолит Проклятая одобрительно улыбалась и отбивала такт костяшками пальцев, а потом и сама начала подпевать. Вместе с ней завыли неприкаянные души, застучали костями, заскрежетали зубами, заплакали морскими брызгами. Я же сосредоточилась на том, чтобы не забыть слова припева, повторяемые раз за разом… Листок с текстом был у меня перед глазами, но стоило отвести от него взгляд, как слова улетучивались из памяти, как будто им было тесно в моей голове.

Корабль на всех парах летел к острову и через несколько минут причалил к прогнившей пристани. Дело пошло веселей. Я все пела и пела, чувствуя, как ускоряется время вокруг меня, а пространство стягивается в тугую воронку, лишь бы удержать в памяти то, что важно. Застывший в черной лаве корабль моей прапрабабки был хорошо виден, а редкие золотые всполохи завораживали и обещали несметные сокровища. Команда на берегу споро разворачивала сложную систему тросов, лебедок и опор, чтобы вырвать «Горбуна» из многовекового плена.

— Его там нет… — пропела мне Хризолит Проклятая.

Ее голос был необычайно глубоким и сильным, как и она сама. Я мотнула головой, отгоняя лживую мару.

— Источника там нет… — настойчиво напевала северная воягиня. — Нет… Воды нет… Льда нет… Соли нет…

Я запнулась на полуслове, и песнь оборвалась. Горло раскалилось, как будто в глотку мне засыпали пуд соли. Соль…

— Почему соль? — вырвалось у меня. — Зачем она?

Хризолит Проклятая тоже прекратила напевать, и в бухте воцарилась страшная гнетущая тишина. Время застыло, а вот пространство стало стремительно расширяться, как будто эти двое никак не могли поделить между собой мой разум.

— Вода Источника всегда соленая, а лед ее очищает… Ты знаешь, сколько лучей у снежинки?..

Она подождала моего ответа, а у меня в памяти крутилось какое-то смутное воспоминание… знание о том, что вода опасна… Холодная вода опасна вдвойне… Соленая холодная вода еще хуже… Но если она замерзнет и превратится…

— Их шесть, — воинственно провозгласила северная воягиня. — Их всегда шесть! Запомни это и иди. Тебя уже ждут.

— Кто?

— Снежинки.

И я поняла. Лед черного озера сомкнулся у меня над головой. Я повернулась к Кинтаро, который жадно глазел на «Горбуна», и махнула ему рукой.

— Там ничего нет! Это обман! Колдовство! Сокровища ждут нас в глубине острова! Скорее! Грузите порох и в путь! Быстро, быстро!..

Я затянула песню, ускоряя припев до невозможности и чувствуя, как немеют от холода руки и ноги. Меня мучил один вопрос. Если заморозить соленую кровь и превратить ее в снежинки, сколько будет лучей? Тоже шесть?

Команда недовольно роптала, капитан хмурился, Дылда молча шагал рядом со мной. Двенадцать самых крепких матросов несли на себе бочонки с порохом. Мы шли по песку и черной гальке, а наши следы тут же исчезали, смываемые невидимым прибоем. Мир вокруг нас был похож на колышущуюся завесу, на которую большой шутник проецировал картинки из волшебного фонаря, выхватываемые из наших разумов. Разумы… Я сама себе напоминала огромный бесконечный кочан капусты, с которого один за другим срывают листья, пока не останется кочерыжка… Пустая, обглоданная… На самом деле бесконечности не существует, ее придумали люди, которые не в состоянии охватить единство сущего… Они отрывают от него куски, измельчают их, пережевывают и выплевывают, создавая иллюзорную множественность мира… Так и меня резали, дробили, разжевывали и переваривали, создавая реальность вокруг…

Крутой излом скалистого выступа закончился. Вдаль уходило каменное плато, поросшее редкой чахлой растительностью. Было жарко, с моих спутников пот лил ручьями, а я дрожала от холода и больше не могла петь. Хризолит Проклятая презрительно поглядывала на меня, но от издевок воздерживалась.

— К-к-куда? — спросила я, стуча зубами от ледяного озноба.

— В сердце, — ответила она и сняла голову, чтобы поправить золотой обруч на рыжей копне волос. — Я ужалила ее в самое сердце.

— К-к-кого?

— Изменщицу.

Мара вновь нацепила голову на плечи и важно двинулась вперед, сопровождаемая толпой моих мертвецов. Ноги онемели так, что я их не чувствовала. Дылда подхватил меня под руку.

— Может, вернемся? — тихо шепнул он мне.

— Н-н-нет. Туда. За ней.

— За кем?

— За солнцем. Туда!

Он немного поколебался, но потом принял на себя мой вес и повел меня навстречу снежинкам, которые уже плясали в воздухе, невидимые, опасные, пресные… Они очистились от соли грехов, и я вдруг поняла, каким будет мое очищение… Я просто замерзну, и вся соль из меня выйдет. Ледяная статуя меня, прекрасная, сверкающая и совершенно шестая, будет стоять в храме, а неприглядную кучку серой соли сметут и выкинут. Или бросят в огонь, где она вспыхнет и согреет холодную ночь. И все вернется на круги своя…

Хризолит Проклятая вдруг заговорила:

— Она опозорила моего сына. Собиралась сбежать накануне вознесения. Такое не прощают. Я подослала к ней отравленную стрекозу. Изменница сошла с ума, а ее заступник… — голос воягини превратился в лютое завывание ветра, — остался неприкаянным.

Она расхохоталась так, что по белой соляной пустыне пошли трещины, в которых зазмеились горькие слезы.

— Славная была забава!.. Безумие одной он размножил и обрушил на остальных, а я… Я сожгла его! Вырвала с корнями Источник, выхлебала всю воду из него, обернулась в соляной плащ, чтобы не расплескать ни капли, погрузила все на корабль и уплыла, пока он собирал себя из пепла! Я грабила и жгла все храмы и монастыри, что попадались мне на пути, а он шел следом и добивал тех, кого я пропустила. А потом пришла зима. Самая лютая зима, котору помнили люди. Птицы замерзали на лету в синем небе и падали камнем, оставляя высоко в воздухе свой крик. Дыхание превращалось в синий лед, а мысли замирали, чтобы превратиться в горькую соль. Тоже синюю. Но море, синее море, не замерзало. Оно никогда не замерзает. Я направлялась в сердце зимы, в Норвштайн, чтобы выплюнуть воду Источника, но мои сыновья… Он убил их. Всех шестерых. И их детей тоже. Вырезал всех под корень и спалил.

Она замолчала, но продолжала идти. Однако я заметила, что мара как будто уменьшилась ростом, похудела, сгорбилась… Она старела. Время сыпалось из нее соленым песком, оставляя ослепительно синие следы на белом полотне. Они таяли, и мне приходилось следить, чтобы не вступить в эти голубые лужицы. Дылда недоумевал, почему я тяну его из стороны в сторону, петляя, словно заяц.

— Долго еще? — бросил капитан. — Люди устали!

— Скоро… — просипела я, едва переставляя ногами. — Скоро отдохнем. Скоро все упокоимся…

— Тьфу на тебя!

Хризолит обернулась ко мне, и я ужаснулась. Ее лицо сморщилось, глаза запали, волосы поседели. Она прошамкала беззубым ртом:

— У меня никого не осталось. В тебе нет моей крови. Ты самозванка.

Каменная пустыня закончилась также внезапно, как и началась, как будто змея укусила себя за хвост и замкнула бесконечность. Внизу под нами расстилалось синее озеро.

Оно било в синеву неба тысячами разноцветных фонтанчиков-статуй. Ледяных?.. Или соляных? Тут были люди, животные, птицы и много, невообразимо много крыс… Они стояли на задних лапках, вытягивая головы в небесную высь и выплевывая журчащие струи радуги. Вода клятого озера прорастала в мир через своих жертв, навечно увязнувших в этом странном небытии.

В центре синей кляксы стояли руины храма. Хотя… стояли? Или висели? Храм, прекрасный и наводящий подспудный ужас, как будто обезумевший строитель пытался сразу отстроить все здание целиком, но у него не хватило материала, поэтому отдельные элементы парили в воздухе, казалось, ничем не скрепленные с другими, а иные тошнотворно искажали перспективу. Некоторые элементы виделись большими, чем другие, и изгибались под немыслимыми углами. Купол был рваным, золотые колокола ослепительно сияли на солнце, но были вывернуты наизнанку, при этом их языки подрагивали, словно змеиные, и жужжали стрекозиным роем. Колоны и ажурные стены из белого мрамора и розового гранита возносились к небу, но корнями утопали в фигурах, прорастали сквозь них и принимали их форму. Вода бежала из окон и балконов самой высокой части храма, похожая на слезы, ее ручьи струились и закручивались, как будто стыдливо прикрывая прорехи в ткани мироздания.

Хризолит Проклятая остановилась и вгляделась в озеро.

— Тут. Они все тут.

— Кто? Снежинки?

Она оглянулась на меня, сверкнув синими глазами, неожиданно помолодевшими.

— Знания. Плененные знания.

И только тут я их увидела. Фигуры были в клетках. Невидимых, сложенных из снежинок. Клетки самую малость не доставали до поверхности бурлящего озера, покачиваясь так незаметно, что надо было очень долго, до рези в глазах, вглядываться, чтобы заметить. Весь недостроенный храм был одной большой клеткой, которая заключала в себе остальных и тоже раскачивалась. Но ее колебания не совпадали с колебаниями ее пленников, поэтому реальность шла рябью, от которой кружилась голова.

Северная воягиня опять сняла голову и воздела ее над собой на вытянутых руках, словно желая видеть как можно дальше. Мара двинулась вперед, и ее призрачное войско устремилось вслед за ней. Изуродованные призраки ступали в воды озера, ненадолго замирали, начинали раскачиваться, а потом вспыхивали соляным фонтаном и вихрем уносились к своему изваянию. Они все были тут. Очищенные, застывшие в слепящем безмолвии. А я привела их темную часть. Или не я? Неважно. Они сливались в Единого, свет и тьма, соль и вода, кровь и пепел. А я? Кто я?

— Какая красота… — выдохнул рядом со мной Дылда, на секунду вернув меня к реальности.

Что он видит? То же, что и я? Или другое? А есть ли он вообще? Или только кажется?

— Что ты видишь?

— Золотой храм… Боже… сколько же золота!

— Надо… установить заряды… пороха… Взорвать все к демонам кошачьим!.. — через силу выдавила я, терзаясь сомнением, а в самом деле слышу Дылду или говорю с собственным спятившим разумом.

— Зачем?.. Такую красоту… Золото!..

Он зачарованно шагнул вперед, за ним двинулись остальные. Я бессильно смотрела, как они идут и застывают в водах озера, превращаясь в прекраснейшие статуи смерти. У меня не было сил их остановить. Я даже собственному телу была уже не хозяйка. Мои ноги сделали шаг вперед, хотя воля тщетно пыталась запретить движение.

— К-к-как? Как уничтожить Источник? — выкрикнула я.

Хризолит Проклятая обернулась ко мне. Она почти превратилась в скелет. Роскошные одеяния северной воительницы болтались на ней, как на вешалке.

— Я не знаю… — печально ответила она. — Я так устала.

— А Неприкаянный? Он знает?

Ее пустые глазницы сверкнули ярко-синим. Она так энергично кивнула, что потеряла голову. Та сорвалась с дряхлого позвонка и покатилась к моим ногам. Но я не могла пошевелиться, чтобы поднять ее.

— Скажи… — взмолилась я. — Где он?

Голова беззубо клацнула челюстями, едва не укусив меня за ногу.

— Ты!.. — выкрикнула она. — Его подстилка! Но я достану тебя!..

Ее челюсти отчаянно заработали, подбираясь к моим ногам. Собрав последние остатки злости, я невероятным усилием воли преодолела сковавшую меня усталость и со всей дури заехала по черепу. Голова подскочила и разлетелась осколками, заткнув наконец придурочную прапрабабку. Оглядевшись, я увидела, что бочонки с порохом стоят в озере. Они намокли. Отчаяние охватило меня. Команды больше не было. Люди превратились в соляные статуи. Или ледяные. Какая, к демону, разница? Как же уничтожить Источник? Мара сказала, что она его выпила. Я оглядела кипящую гладь озера. Мне такое не под силу. Я шагнула в воду за ближайшим бочонком. Ноги обожгло. Я высушу порох. Солнце было в зените. Хотя его палящий жар я и не чувствовала, но оно должно… должно высушить… порох!.. А потом я… подорву клятый храм!

Пот был соленым. Я чувствовала, как он выступает на коже, но упрямо таскала бочонки с порохом. Журчание радужных струй я уже перестала слышать, звуки пропали, в моем разуме установилась мертвая тишина. Иногда я проводила немеющим языком по верхней губе, слизывая пот, пока наконец не перестала чувствовать и его вкус. Когда меня оставит зрение, все будет кончено. Но я успею. Я думала о Кысее. Ненавидела его так сильно, что в каждой статуе видела его морду. Неприкаянный! Он! Использовал меня, чтобы найти Источник! Но я ему покажу! Сдохну, но уничтожу его драгоценные знания! Его бога! Господи, как я могла с ним спать! Права прапрабабка, тысячу раз права! Подстилка церковная! И дура! Что я вообще в нем нашла? Смазливый лицемер! «Я тебя спасу, я тебя люблю, бла-бла-бла…» А я и уши развесила! Козел! Почему клятая Искра не сказала мне прямо, что Кысей и есть Неприкаянный? Не могла? Не захотела? Дрянь! Всех убью!.. Я скрежетала зубами и не чувствовала, как они крошатся в пыль. Ненависть питала меня, я горела. Порох высохнет. А я его подожгу и взорву этот клятый храм. Вот бы еще вместе с ним подорвать этого ублюдка! Воспоминания вытекали из меня вместе с потом и кровью, навечно застывая в соляных статуях, в храме, в воде, в этом прогнившем мире…

Чья-то тень упала мне на лицо. Я подняла голову. Он стоял и смотрел на меня, потом широко улыбнулся и скинул капюшон. Зубы у него были синие. Торжествующий голос зазвучал у меня в голове.

— Я сомневался. Но ты пришла. Значит, Шестая.

Я беспомощно хватала воздух ртом. Лед сковал меня. Клетка. Запал со шнуром выпал из рук. Как же так?.. Мысли лихорадочно бежали по кругу. Магистр Рихард? Это он? Неприкаянный? Но почему прапрабабка так сказала?.. Обманула?.. Меня лишили ненависти, как будто вырвали сердце. Кысей! Я так хочу тебя ненавидеть! Хочу хоть кого-нибудь ненавидеть…

— Все-таки Шестая…

Он придвинулся ближе, и цвета стали смазываться, терять яркость. Его лицо скукоживалось, словно в огне. И тут он рассмеялся.

— Так ты не помнишь!.. А вот твоя прапрабабка не забыла меня!.. Она меня никогда не забудет!..

Из последних сил я плюнула ему в лицо. Смех оборвался.

— Ты сожгла меня там, в монастыре. Я сожгу тебя здесь. Твоя прапрабабка сожгла меня в соборе Нежа. А я сожгу тебя ЗДЕСЬ бесконечное число раз. Очищу. Страдания очищают. Не знала?.. Или забыла? Я очищу твое знание, дистиллирую в чистейшую квинтэссенцию Бога. Больше ее клятое семя не прорастет! Никогда! Шестая будет уничтожена раз и навсегда!

Клетка взмыла в воздух. Меня пронзила ужасная боль. Она поднималась и закручивалась водоворотами, разрывая тело, уничтожая дыхание, разрушая волю… Я перестала видеть. Ослепительная белизна. Беззвучная пустота. Я падала в нее. Мое сознание разбилось, отражая немыслимые потоки данных. Прошлое, настоящее, будущее. Спираль развития скручивалась в бесконечность. Я вспоминала все, чтобы тут же забыть.

Прекрасное женское лицо. Знакомое. Она очень красива. Завораживающе красива. Серые глаза, длинные золотые локоны. И она так похожа на мою бабку, воягиню Талму, но много красивее, совершенней, добрее… А еще в ней были и мои черты, они как будто угадывались под вековым слоем невидимой пыли, которая сглаживала красоту, вырождалась. И песня…

Ты не вспомнишь, ты забудешь

Эти волосы льняные…

И лишь туманы голубые

тебе шепнут, что я ушла…

Девушка пела, и я ее вспомнила. Это тоже была я. Другая я. Баллада о Мертвых землях. Все это происходило тогда и там, в Неже двести лет назад, но одновременно здесь и сейчас, со мной. Рядом с красавицей стоял юноша с синими зубами. Он смотрел на нее влюбленным взглядом. А потом ей на ладонь приземлилась золотая стрекоза. Она впилась в ее плоть и проросла, как сейчас во мне прорастал клятый Источник. Он отбирал мои знания и заполнял меня чем-то чуждым. Лицо синезубого юноши исказилось. Он закричал так громко, что я вспорхнула крыльями и улетела от него. А он сгорел. Рыжеволосая волчица сожгла храм и всех, кто там был, вместе с ним. Их крики доносились до небес, превращаясь в сладчайшую музыку.

Я теряла себя по капле, истекая солью. Синие зубы сплавились у него во рту, и он расчесывал их, превращая в длинную волокнистую бороду до пят. Тоже синюю. Он собрал себя из пепла и отправился на мои поиски. А меня схватили и унесли шестеро волчат, чтобы поиграться и выбросить, пока их мать лакала воду из Источника. Разум истекал из меня, оставляя пустоту. Потом пустота стала расти. Я смотрела на свой громадный живот и не понимала. Ничего не понимала. Кто же это?.. Сынок или дочечка?.. Я опять пела, в этот раз колыбельную, а он злился. Мир заливало оттенками синего безумия.

ГЛАВА 19. Кысей Тиффано

— Надо обыскать остров! — решил я. — Они не могли никуда деться, значит, ушли вглубь острова.

— Но… фрон?.. А как же?.. — и Велька указал на затопленного «Горбуна». — Там же… золото?..

— Оно лежало здесь двести лет, подождет еще немного! — рявкнул я. — Выдвигаемся!

Команда возроптала, но капитан, рассудительный более остальных, согласился со мной. Я мысленно похвалил себя за то, что наша бригантина стала на якорь в другом месте. Соблазн и так был слишком велик. Надо было поторапливаться. Ситуация нравилась мне все меньше и меньше. Даже если предположить выигрыш во времени за счет использования паровой машины, все равно не сходилось. Не могла Хриз с командой исчезнуть с корабля так быстро, да еще и бочонки с порохом прихватить. Неужели опять колдовство?..

Мы поднялись по крутому скалистому выступу, когда солнце уже стояло в зените. Было невероятно жарко и очень тихо. Казалось, море исчезло. Его рокот растворился в бесконечной синеве, которая расстилалась перед нами. Дух захватывало от красоты. Перед нами была цветущая долина, пронизанная голубыми венами каналов. Вдалеке виднелись золотые купола храма. Невероятно! Откуда здесь храм?

— Будьте осторожны! Это все может быть… миражом. Или хуже. Помните, что Единый милостив и защитит нас, но и самим плошать не следует. Смотрим в оба!

Когда мы спустились, то ощущение сказки усилилось. В вишневом саду стоял сводящий с ума аромат зрелой сочной вишни, от которого рот наполнялся слюной. Ветви склонялись под тяжестью темно-красных, почти черных ягод. Велька вопросительно подергал меня за рукав:

— Фрон, я наберу вишенок? Пить хочется. И жрать, — застенчиво добавил он.

— Ягодки… — пробормотал я. — Сначала цветочки, потом ягодки. Нет! Ничего не трогать! Никому!

Моя страшная догадка росла и крепла с каждым шагом. Остров не был таким раньше. Он стал таким, когда здесь появилась Хриз. На острове был Источник всего сущего, а если верить архивам Ордена Пяти и отцу Георгу, это означало, что он очищал безумные знания Шестой и созидал реальность. Если Хриз до него уже добралась, это означало, что мы все оказались в плену ее безумного бреда… Но для кошмара как-то подозрительно благостно. И это заставляло меня еще больше нервничать и ускорять шаг. Уж лучше столкнуться с полчищами мракобесных чудовищ, чем вот с таким…

Сад закончился внезапно. Деревья расступились, и нам открылось замерзшее озеро. Солнце все еще висело в зените, как приклеенное, но лютый мороз уже заполз за шиворот и выстуживал дыхание. Ослепительно белый снег укутывал храм в центре озера. Я ошеломленно вглядывался в очертания этого величественного сооружения, пытаясь понять, почему оно кажется мне знакомым. Велька стучал зубами от холода и твердил молитву. Остальные недоуменно оглядывались назад, где все еще благоухал летним теплом вишневый сад. Только теперь до них стало доходить, куда они попали.

— Верьте! — провозгласил я, чувствуя себя до крайности глупо. — Верьте в Единого. Он нас не оставит!

И тут леденящую тишину разрушил колокольный звон. Невероятно глубокий и прекрасный, он пронизывал насквозь, очищая саму душу. В нем слышался голос Единого, воплощенный в бесконечности переливов звука. Разве это может быть колдовством? Это чудо… В колокольном звоне звучала некая тревожная торжественность, заставляющая обратить мысли к Богу и забыть бренный мир. Казалось, душа устремляется ввысь, к синим небесам, к первородной чистоте, в саму вечность… Я встряхнул головой и вовремя успел схватить Вельку за рубашку.

— Куда полез? Назад!

— Но там же она… Вон ваша зазноба… — и он указал мне на фигуру, идущую к храму.

Золотые локоны струились по темному плащу и пламенели на солнце.

— Хриз! — крикнул я и едва сам не припустил вслед за ней.

Колокольный звон вдруг умолк, оставив после себя звенящую пустоту. Фигура не остановилась. Она продолжала идти к храму. И тут я вспомнил, где видел этот храм. В архивах Ордена. Передо мной был знаменитый собор в Неже, двести лет назад сгоревший до тла. Я вглядывался в его очертания и в медленно бредущую фигуру, похожую на Хриз, переводил взгляд на бескрайнюю гладь озера, покрытую голубым льдом, щурился на короткие синие тени и напряженно думал. Передо мной был Источник. Двести лет назад он был в Неже, а потом попал сюда, очевидно, благодаря прапрабабки Хриз. Природа Источника всего сущего была, несомненно, божественной, но я помнил и легенду про Шестого, и рассуждения отца Георга, и собственные догадки. Все истинно и все ложно… Древо познания, алтарь, ворота, котел человеческих душ, храм… Сразиться с демоном, который его охраняет, способен только чистый разумом и душой. Я оглянулся на свою команду. Посиневшие от холода, они зачарованно смотрели на храм.

— Закройте глаза, — приказал я. — Смотрите душой. Станьте на колени. Молитесь за очищение. Вслух. Слушайте свой голос. Что бы ни случилось, не прекращайте молиться. Вера… Это единственное, что существует. Все остальное — иллюзия. Верьте в Единого.

С этими словами я повернулся к храму. Мне предстояло нечто иное. Мне предстояло не верить тому, что увижу и услышу. Я покрепче сжал в кулаке обжигающий осколок рубина и шагнул вперед. Идущая по ледяной синеве фигура, не оглядываясь, ускорила шаг, а потом побежала к храму. Звук проломившегося под ней льда и короткий вскрик оглушили меня. Золотые локоны прощально сверкнули на солнце и исчезли в черной воде.

Я забыл обо всем и бросился на помощь Хриз. Летел так, как никогда в жизни не бегал, но черный провал во льду не приближался. Так бывает во сне. Бесконечность растягивалась и сжималась вокруг меня. Слезы отчаяния заливали лицо. Коварный лед поставил подножку, я поскользнулся и упал. Поднялся на ноги, но… проруби не было. Сколько хватало взора, вокруг расстилалась голубая ледяная гладь.

— ХРИЗ!

В ответ мне опять забили колокола на звоннице собора. Я оглянулся. Каким-то невообразимым образом храм оказался у меня за спиной. Закусив губу и сжав до крови рубин, пульсирующий у меня в кулаке живым огнем, я пошел к храму.

Казалось, весь храм представлял собой один большой колокол, который звучал сотнями и тысячами других поменьше, заключенных в нем же. Пытаться уловить отдельные ноты было бесполезно, хотя подспудно я чувствовал, что если прислушаться, то можно среди них различить тихое пение Хриз — ее чудный бархатный голос, который скоро наберет достаточно силы, чтобы вдребезги разбить не только хрустальный бокал, но и все мироздание. Но время еще было. Я верил и надеялся на это, а поэтому смело вошел в храм.

Золотые своды поражали великолепием. Лучи солнца, проникавшие сквозь витражные окна где-то в вышине, золотили висевшую в воздухе пыль. Стены и пол были из янтаря, причудливо перемежавшегося со льдом, вернее, с ледяными статуями святых заступников, вмурованных и несущих на своих плечах всю тяжесть мироздания. Но больше удивляла пустота храма. Не было ни алтаря, ни скамеек, ни исповедальных. Ледяные статуи, навечно застывшие в янтаре, словно диковинные насекомые, образовывали ряды, один над другим, словно ярусы. У меня вдруг возникло жуткое ощущение, что они смотрят на меня оттуда, сверху, как зрители, ожидающие выступления актера на громадной пустой сцене.

— Хриз! — позвал я.

Статуи вздрогнули и задрожали, я мог бы в этом поклясться. И тут одна из них, в третьем ряду, шевельнулась. Я всмотрелся. Лед превратился в темные очертания мантии и капюшона, смутно знакомых. Тихий смешок пронесся в пустоте, и золотая пляска пылинок в солнечном луче прекратилась.

— Зря ты пришел, Тиффано.

— Магистр? — растерялся я, узнав голос. — Магистр Рихард? Что вы тут делаете? Откуда вы здесь?

— Я ждал… — рассеянно отозвался он и скинул капюшон.

Я подавил возглас ужаса. Его лицо было больше похоже на череп, обтянутый потрескавшейся кожей, глаза сияли каким-то нездоровым синим огнем. Мысли лихорадочно заметались. Откуда? Почему? Как?

— Неприкаянный? — выдохнул я, выловив наконец воспоминание из того несуразного бреда, который несла Хриз перед уходом. — Вы — Неприкаянный?

Он кивнул и вдруг улыбнулся, добив меня окончательно синими зубами, слишком большими для человека. А был ли он человеком? Хриз утверждала, что он — Искра. Рукотворный демон? Оружие против Шестой?

— Где Хриз? Где она?

— Я сомневался. Но ты подтвердил. Она Шестая. Наконец-то я закончу то, что должно.

Он прикрыл глаза и запрокинул голову, сидя на невидимом выступе, словно демон-искусситель. Как он вообще туда забрался? Я огляделся, но не увидел ни лестницы, ни строительных лесов, ни скрытых проходов. Может, что-то есть снаружи?

— Где она? — повторил я.

— Везде, — он обвел рукой пространство храма. — Ты найдешь ее везде.

Я нахмурился и провел рукой по груди, чувствуя успокаивающее тепло священного символа на коже.

— Но не узнаешь, — добавил он и издал короткий смешок. — Ты даже понятия не имеешь, что она за чудовище.

Я уставился на магистра, прикидывая, смогу ли взобраться к нему наверх, используя ледяные статуи. Но тут страшный смысл его слов дошел до меня. Я прозрел. Хриз действительно была везде. У всех ледяных статуй имелось ее лицо: искаженное мукой, гневливое, испуганное, виноватое, сластолюбивое, задумчивое, отрешенное… Я оглядывался, видя бесконечные отражения Хриз. Шагнул к ближайшей статуе. Лицо Хриз красовалось на широких плечах несчастного, с которого живьем содрали кожу. Рядом стояла стройная маленькая женщина, закутанная в гаяшимский наряд, и взирала на меня с бесконечной грустью глазами Хриз. Я осмелился дотронуться до статуи. Закрыл глаза. Ни холода, ни жары больше не ощущалось. Внутри меня росла пустота.

— Она не чудовище, — твердо сказал я. — Пока человека любит хоть одна живая душа, он не чудовище. А вот вас, магистр, кто-нибудь любит?

Магистр грустно покачал головой:

— Ты так похож на меня… Когда-то я тоже верил в подобное… но любви нет. Шестая будет очищена в Источнике, как и должно. Через боль. Страдания очищают. Шестая искупит вину своих проклятых предков, переживая муки всех тех, кто оставил здесь свой разум. А их, я тебе скажу, было много, очень много.

Он опять улыбнулся этой жуткой синезубой улыбкой.

— Ей нельзя в Источник! Что вы творите? Кто вам разрешил? Орден Пяти в моем лице запрещает вам! Слышите? Немедленно верните Шестую обратно!

Он расхохотался, забавляясь моей горячностью.

— Интересно, зачем мне это делать?

— Потому что она не оставила потомков! Что Орден будет делать через двести лет? Как будет очищать Источник?

— Потомков? — вдруг загрохотал он. — ПОТОМКОВ?!?

Его голос наполнил пространство храма, как вода наполняет бокал. Все задрожало, по статуям пошли кровавые трещины.

— Да я собственное бессмертие положил на то, чтобы проклятое семя Шестой больше не проросло! Никогда! Все закончится! Эта уж точно последняя! Я избавлю мир от ее безумия!

— Что-то много желающих мир спасать… — пробормотал я и повысил голос. — Рукотворный демон хочет спасти мир? Смешно! Прочь с пути!

Мой замысел был прост. Я найду Хриз. Буду крушить все ледяные статуи, одна за другой, но найду. Начать я решил с гаяшимки. Прикрыв глаза, я мысленно представил, как заношу пылающий молот веры, опускаю его, и статуя разлетается вдребезги.

— Глупец! — грохот его голоса заглушил тихий взрыв статуи, которая обдала меня осколками синего льда. — Ты ничего не знаешь!

Признаться, я не ожидал, что так легко справлюсь. Моя вера еще больше укрепилась, можно даже сказать, я возликовал. Следующий! Положим конец мучениям этой жертвы шкуродера!

— Ты потратишь на это всю свою жизнь!

Статуя не разлетелась, она лопнула, словно перезревший плод и растеклась безобразным голубым месивом. Я переступил через него и деловито двинулся к следующему ледяному изваянию. В моей голове нарастал странный гул, похожий на жужжание роя насекомых где-то снаружи… Не останавливаться!

— Я тоже был когда-то влюблен, как и ты…

Я едва не споткнулся, но заставил себя помотать головой. Теперь у меня был не молот. Я решил, что молот — это слишком… вульгарно. Меч из жидкого огня. А что? Против льда самое оно…

— Золотые локоны, серые глаза, белоснежная кожа. Она была безупречна. Ты слышал о золотом сечении?

Я чуть было не отвлекся, чтобы кивнуть ему, но в последний момент удержался. Лицо Хриз на теле толстяка выглядело забавно, но я без колебаний снес ему голову пылающей дланью.

— Эту формулу вывели очень давно, но только увидев Изабеллу, я понял, насколько она верна. Совершенные пропорции. Математически верные. Но тебе, должно быть, это сложно уразуметь…

Я вгляделся в перекошенное лицо Хриз на статуе крысеныша с лысым хвостом. Да уж, оно у нее совершенное… по-своему, конечно. Меч мне надоел. В руках появился топор с раскаленным добела лезвием. Отрубленный хвост полетел в одну сторону, голова покатилась в другую. Следующий!

— Красива и добра, умна и благородна — вот какой она была. Я влюбился. Хотя… Ты же не знаешь, кем я был. Главой Ордена Пяти.

Я споткнулся об отрубленный хвост. Не верить. Ничему не верить, кроме собственного сердца. Жужжание в голове становилось все более отчетливым, мне казалось, я улавливаю в нем отдельные голоса.

— И тебе неведомо, когда это было. Все произошло двести лет назад, — лживый голос синезубого проникал в сознание. — В те времена, когда проклятое отродье Шестой расплодилось и ни в чем не знало отказа. Княжну Изабеллу сосватали за старшего из сыновей Шестой. Их тоже было шесть. Вместе с матерью они грабили и убивали, насиловали и жгли все на своем пути. Святой Престол не вмешивался. Во имя мира между севером и югом решили принести жертву. Ею и должна была стать моя любимая. Я сделал все, чтобы этого избежать. Единый видит, все…

Я начал уставать. Воображаемый топор потяжелел, и его пришлось заменить на огненный хлыст. В шуме голосов различался один, похожий на голос наставника.

— Но Шестая была неприкосновенна. Единственная, кто может очистить грехи безумия… Но я-то знал! Знал, что она сама их и носит! Тьфу! Резервное копирование! Я украл Искру! Ха-ха!..

Раскаты его фальшивого хохота на секунду заглушили голоса в моей голове, чтобы потом явно выделить слова отца Георга, которые долетели до меня из бесконечной дали:

— … чик мой… не вмеши… Не верь!.. Беги!..

Еще одна ледяная статуя разлетелась на куски. Да где же Хриз?

— Она полюбила меня, а я полюбил ее. Мы тайно обвенчались. Я добился, чтоб провести вознесение раньше и избавиться от Шестой и ее выродков, но она откуда-то узнала обо всем. Ты знаешь, что произошло дальше. Все знают.

Я обомлел. Хриз пела. Ее печальный голос доносился отовсюду, исходил из тысячи ртов ледяных статуй. Баллада Мертвых земель. Если раньше мне удавалось не обращать внимания на слова магистра, то не слушать Хриз было невозможно. Я прикрыл уши ладонями, но ее голос все равно просачивался в сознание.

— Шестая убила глав Ордена и заразила своим безумием каждый сварм-бот Искры! Отравила Источник! — надрывался синезубый. — Изабелла сошла с ума… Моя любимая обезумела. А я… Я мог спасти кого-то одного. Ее или Искру…

Его голос упал до шепота, но теперь я уже слушал внимательно. Про вознесение и Источник хотелось бы больше подробностей…

— Я выбрал Искру, — трагически сообщил он. — Столицу охватило пламя пожара. Я оказался заперт в соборе. И сгорел там. Тиффано, ты хоть представляешь себе, каково это? Сгорать заживо?

Янтарь вдруг полыхнул. Он стал стекать прозрачной лавой, погребая заживо ледяные статуи. Мне в лицо дохнуло жаром и отвратительной смесью горелого мяса, сожженных волос и смерти. Я закрыл глаза и рухнул на колени. Не уйду! Моя вера сильнее!..

— … Беги оттуда! Кысей!

Ледяная пустыня предстала перед глазами. Я верил в нее так сильно, что жар понемногу спадал. В круговерти метели встало белое лицо Хриз. Глаза были закрыты, черты искажены от невыносимого страдания. Она спала. Спала и видела кошмары. Умирала бесконечное число раз вместе с теми, чьи статуи здесь стояли. А я чего-то жду… Раздолбать их всех к заднице кошачьей! Открыв глаза и утопая по колено в расплавленном янтаре, я с новыми силами принялся крушить ледяных монстров.

— Искра не дала мне умереть. Я собрал себя по крупицам, восстал из пепла и отправился на поиски Изабеллы. Эти выродки ее забрали. Натешились вдоволь и бросили умирать. Синежное княжество больше не существовало, и княжна стала ненужной. Я шел по следам Шестой и ее ублюдков, не оставляя в живых никого. Я дарил жителям милость в забвении смерти, ибо существование в безумии гораздо хуже…

Янтарная лава и сама расплавила многие статуи, но другие, на верхних рядах, оставались для меня недоступными. И тут я понял, что сглупил. Зачем хлыст? Надо придумать что-нибудь помасштабней… Огненный дождь? Град из живых сгустков огня?

— … Рубин! Часть Искры в нем!

Точно! Я вспомнил легенды об Искре как оружии против Шестой, которое разило алым божественным светом. Но вдруг… вдруг это окажется опасным для Хриз? Не убью ли я ее таким образом?..

— Я нашел Изабеллу. Она превратилась… Ее разум стал подобен разуму пятилетнего ребенка… Бедная моя девочка… Мой корабль догнал проклятую Шестую. Эта сука вылакала Источник, ты можешь себе представить? До сих пор не знаю, как ей это удалось. Но голову ей отрубить мне это никак не помешало.

Он опять расхохотался, и у меня мороз по коже пошел. Я покрепче сжал в руке осколок рубина. Искра в Соляном замке. Искра у этого психа. Одна и та же? Или разные? Хриз говорила как о разных. В замке она спорила с кем-то невидимым для меня, но тогда получается… Догадка заползла и укусила за язык раньше, чем я смог подумать.

— У меня тоже есть Искра! — вырвалось у меня.

Синезубый запнулся. Сделалось необычайно тихо. Мертвая тишина.

— Откуда?

— Из Соляного замка, — отважно ответил я. — Если ты не вернешь мне Хриз, я ее применю.

— Применяй, — равнодушно отозвался он после секундного молчания. — Тиффано, ты повторяешь мои ошибки. Твоя любовь ничего не стоит, как не стоила и моя.

— Не равняй нас!

— Я убил Шестую, уничтожил ее сыновей, огнем и мечом выжег все земли, где могли остаться их потомки. А когда вернулся на остров, то обнаружил, что моя Изабелла проросла их проклятым семенем. Она была беременна.

Хм… вот это поворот. Как он там вещал? Серые глаза и золотые локоны?

— То есть ты сейчас пытаешься извести не потомка Шестой, а правнучку своей возлюбленной? Мило. И кто ты после этого?

— Не мели чушь! — разозлился синезубый. — Она не ее потомок! Я терпел, Единый видит, я долго терпел… Ради Изабеллы. Но когда этому отродью исполнилось шесть, когда ее волосы порыжели, а глаза сделались ледяными, когда она начала доводить мать до слез своими выходками, когда с Источником стало твориться неладное, я не выдержал. Я утопил мерзавку в озере. Своими руками.

— Ты убил ребенка, — констатировал я. — И все-таки, ответь, кто ты после этого? Спаситель мира?

— Это был не ребенок! Проклятое отродье! Ее безумие заражало всех и прежде всего Источник!..

— Прекрати! Твоя Изабелла тоже была сумасшедшей, ты сам это признал! Но ее ты отродьем не называл!

— Она… не пережила гибели этой… Несмотря на все, что с ней сотворили сыночки Шестой, она любила дочь… Но я должен был… Во имя спасения…

— Чушь! — пригвоздил я его. — Ты убил не только ее дочь, ты убил Изабеллу! Из-за тебя она умерла во второй раз! Чем ты лучше Шестой, ответь? Какое право ты имеешь ее судить?

Снаружи загремело. Это шла огненная буря, чтобы обрушиться на проклятый собор и расплавить всех его жертв. Всех, кроме одной.

Мои слова разозлили синезубого не на шутку. Реальность вокруг нас колебалась и дрожала под ударами огненной стихии.

— Не смей меня обвинять! Я тебе рассказываю историю своей жизни не для этого!..

— А для чего? — дерзко перебил я его. — Чтоб я тебя пожалел? Оправдал?

— Замолчи!

Невидимый удар пришелся в грудь, прямо в священный символ. Меня согнуло пополам. Дыхание перехватило.

— Я закончу свой путь! Но кто-то должен его продолжить! А у тебя есть Искра! Сам сказал!

Он зло расхохотался. У меня изо рта брызнула кровь, которая растеклась на полу неровным пятном.

— Ты останешься здесь, будешь охранять свое ненаглядное чудовище! Я знаю, ты пытался поступить правильно и убить ее, но не смог. Не расстраивайся. Это даже у меня не получилось. Она последняя из проклятого рода, поэтому такая живучая. Я должен был понять это еще тогда, когда в семье ублюдочных Ланстикунов родилась девочка, хотя ее отец в принципе не мог никого обрюхатить…

Я выплюнул еще немного крови, чувствуя, как рубин в руке наливается огнем и тяжестью, словно впитывает ее.

— Посмотри на Хриз! — крикнул я. — Посмотри на нее! Она же так похожа на Изабеллу! Золотые локоны, серые глаза! Белоснежная кожа! Она прекрасна!

Я внимательно следил за ним. К этой хитрости прибегали приютские надзиратели, когда надо было выведать у мальчишек, где спрятано краденое. Во время обыска те невольно выдавали себя взглядом. Сработало это и на синезубом. Он бросил быстрый взгляд… наверх.

— Нет, — покачал он головой. — Изабелла была красавицей. А эта уродина рыжая.

Я не стал с ним спорить, просто задрал голову и тоже посмотрел вверх. Посмотрел не глазами, а сердцем. И увидел. Хриз висела в воздухе в ледяной клетке, вернее, в глыбе синего льда, замороженная, распластанная, спящая вечным сном. Умирающая и возрождающаяся каждый миг.

— Ты умен, Тиффано, — вздохнул синезубый. — Но слеп. Я следил за ней с шести лет. Это всегда начинается в шесть. Ты бы знал, что она творила, каким малолетним чудовищем была. Мне пришлось перебраться поближе, осесть в этом богом забытом вояжестве Ланстикун…

Огненный смерч в моем сознании расплавил глыбу, и она превратилась в озерцо. Хриз рухнула в него и обдала меня фонтаном брызг. Я бросился за ней.

— Влюбленный идиот… — беззлобно прокомментировал синезубый. — Ты ее не разбудишь. На чем я остановился? Ах да… Я стал настоятелем монастыря, свел знакомство с ее бабкой. Девчонку по моей рекомендации отдали в монастырь, во избежание, так сказать. Но и там… Эта дрянь соблазнила послушника, когда ей было четырнадцать. Шлюха, как и все Шестые. Плодовитая шлюха, к тому же. Она забеременела.

Хриз была ледяной. Я вытащил ее из воды и прижал к себе, целуя и обнимая.

— Пришлось принимать решительные меры, старый вояг Карл помог мне в этом. Но я все еще сомневался. Потомков у Шестой не могло остаться, я их всех извел и был в этом абсолютно уверен. Но с другой стороны… Источник все еще источал… Я чувствовал его зов. Нельзя было рубить голову этой суке рядом с ним. Думаю, она ухитрилась переродиться. Но ничего… Уже скоро… Эй, ты куда?

Я взял Хриз на руки и двинулся прочь, не говоря ни слова. Шум голосов в голове тревожно стих. Замурованный выход не стал помехой. Впереди меня несся огненный вал, сметающий любое препятствие на своем пути. Свобода!.. Я шагнул через пролом в стене и… Ледяная Хриз у меня в руках растаяла и водой ускользнула сквозь пальцы.

— Ну что ты как маленький, Тиффано, в самом деле. Сказано — не выносить за порог. Вернись. Мы не договорили. Я должен тебе все объяснить, чтобы ты понял.

Я закрыл глаза, борясь с яростью, которая поднималась откуда-то изнутри, подогреваемая пылающим рубиновым осколком в кулаке. Убью. Убью этого синезубого урода. Я заставил себя глубоко вдохнуть, успокоиться и вернуться. Теперь я не смотрел на синюю глыбу льда с Хриз, которая вновь висела нетронутой под куполом собора. Все мое внимание отныне было приковано к Неприкаянному.

— Ты спрашивал про потомков. Я придумал, как раз и навсегда покончить с Шестой. Не убивать ее, как я сделал с ее прапрабабкой, а оставить в Источнике навсегда очищаться. Замкнуть цикл. Пусть стирает и копирует все знания мира в этой твари бесконечное число раз… Ловко, да? И не надо возиться с потомками…

Он хихикнул, явно ожидая от меня одобрения. Я молчал и не сводил с него взгляда. Осталось ли в нем еще хоть что-нибудь человеческое?..

— А как быть мне? — нарушил я наконец затянувшееся молчание. — Я ее люблю.

— Да, будет тяжело, — согласился он. — Но ты привыкнешь. Да и не любит она тебя. Никого не любит…

— Любит. Меня. А еще своего брата. Как ты думаешь, зачем она сюда вообще пришла? Ради нас! Ради спасения тех, кого любит!

— Какого еще брата? — встрепенулся он. — Нет у нее братьев! Я позаботился!

— Есть. И племянник скоро на свет появится. Ты никогда не избавишься от Шестой и ее потомков. Знаешь, почему? Ты не умеешь любить. А победить ее можно только любовью. Вспомни о Едином. Разве завещал он нам ненависть и страх? Разве требовал от нас страданий и смерти? Разве такого очищения он хотел для своих детей? Он любит и…

— Да что ты знаешь! — опять прогремел рассерженный синезубый. — Нет бога! Нет и никогда не было! Его придумали люди! Наши предки придумали его и сшили из сотни разных божеств, в которых верили раньше! Записали в этом Источнике! А она!..

Он устремил перст указующий в сторону Хриз, отвлекаясь от меня. Я ждал этого. Надеялся, что так и будет. Верил, что попаду. Рубиновый осколок полетел, брошенный моей недрогнувшей рукой, и попал. Попал прямо в пустую глазницу синезубого. Взорвался. Сокрушительная вспышка алого света накрыла пространство и съела время.

Меня тоже не стало. Мои мысли, чувства и воспоминания превратились в бурлящее море, которое разливалось в бесконечности, теряя самое себя в необъятности пространства и существуя один короткий миг, чтобы тут же умереть и возродиться вновь. Я ощущал каждую каплю и в то же время ощущал их всех, каждая из них жила, дышала и чувствовала, а еще… помнила. В океане этих разумов поднималась буря, и я был ее источником, вернее, центром урагана, который поднимает ввысь громадные пласты воды, гонит вперед высокие волны, однако не может затронуть безмятежную глубину, где прячется нечто столь древнее, сколь и могущественное. Был ли этим нечто Неприкаянный? Нет. Он превратился в злое и жалобное завывание ветра у поверхности, в морскую пену на гребне волны, бессильно рассеянную и канувшую в вечность. Была ли этим нечто Шестая? Тоже нет. Она была гибнущей эскадрой кораблей, бегущих от шторма, а я… догонял ее. Ужас охватил меня, когда пришло осознание, что именно я стану ее палачом. Убив Неприкаянного, я высвободил неведомые силы, и Хриз больше ничто не удерживало. Она уходила в закат. Но недостаточно быстро. Корабли ее эскадры были… ледяными, а ураган моей души бушевал огнем. Я видел, как тают утлые лодочки, как идут ко дну легкие парусники, как отчаянно рыскают фрегаты, пытаясь спастись от дыхания пламени… Ее разум утекал в вечность, и я был тому причиной…

Мне семь лет. Легкие обжигает морозный ветер. Я бегу по ледяному насту озера к черному пятну, в котором барахтается девчонка. Она не кричит, ее глаза остекленели и обесцветились от ужаса, рот то появляется над поверхностью, то исчезает, судорожно хватая воздух пополам с водой и льдом. Остаток пути я проделываю на четвереньках, подползаю и хватаю за рыжую паклю волос. Девчонка бестолково размахивает руками, мешает. Двигаю локтем ей в лицо и тащу на себя. Она невероятно тяжелая, и ненадежный лед подо мной идет трещинами.

— Скажена! — ору я и упрямо тащу ее прочь по льду, передвигаясь ползком.

Она больше не сопротивляется. Берег уже близко. Меня трясет от злости. Когда я выбираюсь на твердую кромку замерзшей земли, к нам уже бегут слуги. Один из них замахивается на девчонку нагайкой.

— Ууу! Бесовское отродье!

Я останавливаю его руку, и он спрашивает:

— Молодой пан Кажимеж, на что полезли за этой приблудой? Матерь божья, а ну как и вас бы за собой утащила?

Я поворачиваюсь к спасенной.

— Хриз? — шепчу я посиневшими от холода губами, удерживая в памяти самое важное.

Она другая. Ее волосы потемнели, как и глаза. Она задирает разбитый нос, сверкает черными очищами, а потом плюет мне в лицо. Смотрит с ненавистью.

— Пан Кажимеж, только велите, обратно ее в прорубь затолкаем!

— Зовут как? — я вытираю плевок и подступаю к ней, хватая за ворот. — Отвечай!

Я уже и сам не помню, как ее должны звать, но откуда-то знаю, что ее нельзя отпускать. Никак нельзя. Она моя.

— Христинка! — выплевывает малявка. — Вспомнишь это имя, синеглазик, когда мой батько ваше кодло рубить будет!

Я отшатываюсь, подношу руку к лицу. Синеглазый? В обнаженной сабле, которую слуга уже приставил к горлу девчонки, я вижу собственное искаженное отражение. У меня темные волосы и ярко-синие глаза.

Мне одиннадцать. От жары воздух курится призрачным маревом. Песок на солнце слепит глаза, как и синее бескрайнее море. Я тащу по пляжу корзинку с чем-то липким и сладким, за мной облаком увиваются злые осы. И тут над поверхностью воды я замечаю вынырнувшую рыжую голову. Девчонка странно уродлива. Пустые прозрачные глаза с черной точкой зрачка, блекло-рыжие редкие волосенки и посиневшее лицо. Рот раскрыт в безмолвном крике. И я сразу понимаю, что она тонет, беспорядочно распластывая руки на поверхности воды. Тут малявка скрывается под водой и больше не появляется. Я роняю корзинку и бросаюсь в воду, поднимая фонтан брызг. В несколько секунд оказываюсь у того места, где видел пигалицу. Ныряю. Вижу мелькнувшую ржавчину волос. Хватаю и накручиваю на кулак. Еще один рывок, и я выныриваю к свету, хватаю воздух. Моя добыча такая тяжелая, что мне самому не справиться. Отчаянно кричу, привлекая внимание взрослых.

Ее вытаскивают на берег, кладут на горячий песок. Прибегают ее родители. Ей делают искусственное дыхание. Мне вдруг становится страшно. Я шепотом спрашиваю, как ее зовут.

— Хриз? Ее же зовут Хриз?

— Ханна… — тоже шепчет ее отец. — Ее зовут Ханна.

Память стекает вместе с морской водой, высыхает и застывает солью на смуглой коже. Я не знаю, как ее удержать. Девочка заходится в страшном кашле, и ее отец с облегчением выдыхает и поворачивается ко мне.

— Спасибо, что спас ее. Тебя как звать?

— Касьян, — вырывается у меня.

Я оглядываюсь в поисках зеркала. Мне страшно увидеть у себя синие глаза. Не знаю, почему. А еще хочется заглянуть в глаза Хриз… в смысле, Ханны. Они ведь серые? Я подхожу к ней, опускаюсь на колени, кожу мне жжет раскаленный песок.

— Ты Хриз? — упрямо переспрашиваю я.

Она перестает стучать зубами и кутаться в мохнатое полотенце. Смотрит на меня исподлобья. Ее глаза… рыжие. Светло-карие. Теперь она почти хорошенькая. Если б только еще не этот оскал. Она рычит и вдруг со всей дури бодает меня головой в живот. Я падаю. Ее отец с несчастным видом бросается к ней и пытается успокоить завывающую дочь. Она плюется и визжит:

— Синий! Он синий!

Волна окатывает меня и лениво растекается по песку. В водном отражении я вижу, что мои глаза синее неба и глубже моря.

Мне четырнадцать. Я еду верхом, лениво щелкая кнутом и погоняя табун. Я горд. Мне доверили перегнать его самостоятельно через Змеиную пустыню. Вместе с отцом мы проделывали это уже дюжину раз. Плевое дело. Надо просто остерегаться койотов по ночам и не лезть в Зыбь. Не лезть. Просто не лезть. Интересно, что эта дура там забыла? Приложив ладонь ко лбу, я щурюсь и всматриваюсь в рыжее море песка. Ну да. Застряла. И дергается, еще больше утопая. Уже по пояс. Ну ее? Сама виновата. Но что-то заставляет меня громко гикнуть и пришпорить коня. Я знаю, где проходит граница между зыбучими песками и твердой землей. Там я спешиваюсь и достаю веревку, примотанную к седлу. Не тороплюсь. А куда торопиться? В Зыби некоторые тонут сутками. Выбраться самостоятельно невозможно. Но я ее спасу. Хм… Что-то в этом есть знакомое.

— Эй! Тебя как зовут?

— П…шел… нах…

— Фу, барышня, как некрасиво.

Я придирчиво оглядываю ярко-рыжие кудри и миловидное личико с серыми глазами. Или зелеными? Отсюда не разглядеть. Похоже, вырастет красоткой. Надо брать. Кстати, а где ее родители или спутники? Кругом глушь, никого. Хм…

— Я спасу тебя, — торжественно сообщаю я ей. — Скажи, как тебя зовут.

Мне почему-то кажется, что ее должны звать Хриз. Глупо, но я просто таки уверен в этом.

— Х…х…х… — хрипит она и бьет руками по песку. — Хельга!

— Не Хриз? — несколько разочарован я. — Жаль. А меня… Койот Синий Хвост. Ладно, так и быть. Возьму тебя женой.

— Пошел ты!..

— Ну как знаешь… — я демонстративно сворачиваю веревку и забираюсь в седло.

— Эй! — орет она. — Немедленно вытащи меня!

— Женой моей будешь? — строго переспрашиваю я.

Она упрямо мотает головой и пытается плюнуть в меня, но не достает. Я пожимаю плечами и пришпориваю коня, направляясь в синюю даль.

— Стой! — истошно вопит она. — Это нечестно! Эй! Ладно! Я согласна!

Я нехотя останавливаюсь и возвращаюсь. Бросаю ей веревку.

— Обмотай вокруг талии. Держись крепко. И не дергайся, а то увязнешь еще глубже.

Я закрепляю веревку хитрым узлом вокруг моего верного Варана и веду его под уздцы. Конь у меня сильный, но ему тяжело. Вены вздуваются у него под кожей. Я оборачиваюсь к Хриз… в смысле, к Хельге, и строго спрашиваю:

— Ты почему такая тяжелая? Ешь много? Учти, мне жена нужна ловкая, а не такая, под которой конь от тяжести прогибается.

Она возмущенно пыхтит:

— Смотри, чтоб ты сам подо мной не прогнулся!

Я хитро улыбаюсь. Кажется, из нее получится хорошая жена. Правда, объезжать придется долго.

Круговерть бесконечных отражений. Я спасал Хриз, с каждым разом утопая все глубже, забывая, зачем это делаю, но твердо помня, что ее нельзя отпускать. Она тонула. В ледяном море, в снегу, в мерзком вонючем болоте, в бурной горной реке, в бассейне, в тихом озерце, в горячих зыбучих песках, в серой вязкой массе, в какой-то странной черной пустоте, в невидимых потоках данных… С каждым разом я становился все умнее и хитрее. Я требовал плату за ее спасение. В меня плевали, ругались, обзывали, угрожали, били, но я был непреклонен. Она была мне обещана в жены, и точка. Но ни разу она меня не вспомнила… Только ее ненависть ко мне была неизменна, как будто от отражения к отражению она ее пестовала и лелеяла. Я радовался и этому… Пока сам не попал. В болото.

Гнилые испарения хлюпали под ногами, затягивая все больше. Я пытался дотянуться до коряги, торчащей из зеленой жижи, но рука ухватила лишь пустоту. С берега донесся смешок. Скосив глаза, я увидел Хриз. Я точно знал, что это она.

— Наш синенький паучок попался! — захлопала она в ладоши, сидя на камне. — Я подожду! Хочу посмотреть, как ты будешь дрыгать лапками и пищать!

Отчаяние охватило меня. Я не знал, как ее зовут в этом отражении. Не знал, зачем она мне нужна. Но знал, что лучше сдохну, чем отпущу ее.

— Дура! — выплюнул я. — Кого ты ненавидеть будешь, если меня не станет?

Жижа уже подступала к горлу, и я прилагал все усилия, чтобы удержать голову на поверхности. Мой вопрос озадачил Хриз. Она встряхнула тоненькими косичками мышиного цвета и почесала бородавку на длинном носу.

— Хм… вот как мы запели?.. — протянула она с такой знакомой интонацией, что я задохнулся и нахлебался гадостной болотной тины.

В глазах потемнело, силы оставили меня. Я окунулся с головой.

— Эй! А ну не смей подыхать! — забеспокоилась она, вскочив на ноги. — Ишь, удумал чего. Я тебя помучить еще хочу. В клетку посажу. Заколдую. Будешь у меня заместо…

Я дернулся наверх из последних сил и выдал жалобное:

— Аргх!..

Она бросилась к коряге и стала пихать ее в болото, едва не проткнув мне глаз. Я схватился за склизкий ствол, выбрался на него и перевел дыхание.

— Кикимора ты! — не удержался я.

Она сурово сдвинула мохнатые брови.

— Но я все равно тебя люблю… — поспешно добавил я.

Она улыбнулась, зверски оскалившись, и двинула мне по лбу черенком метлы. Наступила благословенная тьма.

Кто-то хлопал меня по щекам. Я открыл глаза. Велька.

— Фрон! Слава Единому, очухались!

— Где?.. Кто я?.. Какие у меня глаза?

Я так резко сел, что в голове что-то взорвалось, и меня вырвало. Я лежал в отвратительно теплой и ужасно соленой воде. Сколько хватало взгляда, везде простиралась водная гладь. Соляная жидкая пустыня. Соль была в носу, на языке, в горле, в легких. Даже Велька казался каким-то припорошенным серостью. Что-то еще в нем было не так, но мне не удавалось сообразить, что именно.

— Ну… покраснели глаза у вас чуток… и шишка на лбу. И это…

Он провел рукой, смахивая что-то невидимое с моей головы. Это были осколки синего льда. Они не таяли, хотя солнце все еще стояло в зените и палило немилосердно. Я отупело подобрал один из них. Пальцы мгновенно онемели от холода.

— Что произошло? — хрипло спросил я, все еще не будучи уверенным, что я это я, что мир вокруг меня все тот же, каким был до… до урагана.

— Так это… — воодушевился Велька и дернул себя за жиденькую бородку, — вы, значится, велели нам сидеть на берегу и молиться. А сами пошли… по воде! Вот ей-богу, фрон, вы шли по озеру аки по суху! Дух захватывало. А потом… потом… из воды стал подниматься синий ледник. Ужас! Вылазил как… как… как прыщ гнойный, во! Громадный такой, синющий, налитый! И сразу все потемнело, зажужжало, затрещало… И мороз ударил такой, что чуть дуба не дали! Но мы все равно продолжали молиться за вас, фрон. А вы, значится, стояли на вершине этого льда, руками размахивали и что-то кричали. Но мы вас не слышали. Гул такой стоял, что ужасть просто! А потом…

Велька задохнулся и умолк, переводя дыхание.

— Что потом? — поторопил я его.

— Полетели они!..

— Кто?

— Стрекозы!

Наверное, я сошел с ума. Потерялся вместе с Хриз в отражениях чужих разумов и остался в Источнике.

— Какие стрекозы? — терпеливо уточнил я, с трудом вставая на ноги.

— Золотые! Их было много-много! Они взлетели в небо, а потом как!.. Бум! Бам! Вот!

Он пошарил рукой в соленой жиже и достал стрекозу. Она действительно была золотой. Насекомое вяло шевельнуло лапками, а потом попыталось вцепиться Вельке в руку. Он торопливо ее отбросил. Она забарахталась в соленой воде и затихла, уйдя на дно.

— Где Хриз?

Велька пожал плечами и кивнул мне за спину. Я обернулся. В кратере соленой жижи, полном осколков синего льда, плавала Хриз. Копна ее волос казалась белоснежной и колыхалась подобно живой.

— Че с ней станется? Плавает вон, как какашка в проруби, и не тонет.

Я сделал шаг вперед, еще один, потом побежал, поднимая соленые брызги. Кратер был глубокий, он шипел и исходил горячим паром, но синий лед все равно не таял.

— Почему не вытащили?!? — заорал я, с разбега бросаясь в кипящую воду.

В два счета оказался рядом, подхватил безжизненное тело и поплыл к берегу, где уже суетился Велька. Реальность. Такая привычная, такая желанная и такая… ненадежная. Моя команда вполне пришла в себя после нашествия золотых стрекоз и прочих чудес, а теперь деловито занималась… грабежом, предварительно для верности связав покрепче конкурентов, то есть команду Хриз. Дылда с кислым и одновременно зверским видом наблюдал, как у него под носом собирают полудохлых золотых насекомых, стукают их для верности несколько раз о серые валуны, чтоб утихомирить, потом пакуют в мешки.

— Прекратить! — рявкнул я. — Выкиньте эту дрянь! Они могут вас покусать и заразить!

Уложив Хриз на берег, я принялся делать ей искусственное дыхание, но обнаружил, что она и так дышит. Хлопание по щекам не помогло. Она была холодна как лед, дышала, но не просыпалась. Я уже видел такое ее состояние после приступа. Надо ждать. И согреть! Но тогда ей лучше в воде?.. Я обернулся к кипящему кратеру. Себе я больше не доверял.

— Велька! Проверь воду. Горячая?

Мой верный оруженосец посмотрел на меня как на сумасшедшего, но потом решил, что у безумных чудотворцев свои причуды и не стал спорить. Сунул руку в кратер и с воплем отдернул ее.

— Кипяток!

Но в том кипятке плавал синий лед и не таял. Нет уж, Хриз лучше на суше и подальше от всего синего. Я сорвал с себя плащ и стал ее укутывать. Волосы подсохли и лезли мне в лицо, я досадливо их откидывал, пока… Пока не сообразил, что они слишком длинные. Провел рукой по лицу и ощутил, что зарос густой бородой. Меня словно жаром обдало. Велька же тоже был с бородкой, хотя сроду не носил на лице никакой растительности! Я вскочил на ноги и оглядел свою команду. Все, как один, были с отросшими бородами, усами и волосами. Дылда с кляпом во рту вообще был похож на пугало огородное с мочалкой на голове. Сколько же времени прошло? Я взглянул на Хриз. Ее волосы и так были длинными, но сейчас они укутывали ее фигуру белоснежным плащом, искрясь и сверкая на палящем солнце. Почему они такие белые? Это соль? Или?.. Ком застыл у меня в горле, когда я понял, что Хриз поседела. Что же ей пришлось пережить в своих кошмарах, что она в одночасье сделалась белой, как лунь? Я опустился на колени возле Хриз и провел по ее локонам ладонью. В отражениях она была такой разной: красивой и уродливой, цвет ее волос и глаз менялся, менялись имя и судьба, неизменным оставался только паскудный характер. Я обнял ее и стал укачивать в объятиях. Боже Единый, пусть она проснется!.. Я не могу ее потерять.

— Фрон… — робко потряс меня Велька за плечо. — Ну так чего делать будем? С добычей-то?

— Где бочонки с порохом? И найди мне еще тряпья, ее надо укутать получше.

Многие начали возмущаться, особенно жадные до золота братья-когниматы. Тогда я поднял вялую стрекозу и предложил желающим добровольно претерпеть ее укус.

— А мы посмотрим. Если до утра у вас не отрастут крылья, не появятся синие волдыри по всему телу, не отвалятся зубы и… эмм… то, что делает вас мужчинами, тогда уж ладно, так и быть. Я разрешу собрать всю золотую гадость.

Желающих почему-то не нашлось. Под моим пристальным надзором полусдохших стрекоз вернули в соленое озеро. В скальной породе, очень пористой, без труда выдолбили шурфы, в которые с соблюдением всех мер предосторожности засыпали порох и соединили все запальным шнуром. Хриз хотела уничтожить Источник, и я собирался выполнить ее последнюю волю. Несмотря ни на что.

Мы выдвинулись, когда все было готово, оставив позади соленое озеро, синий лед, Неприкаянного, золотых стрекоз и прочие странности, которые должны были взлететь на воздух, как только догорит запальный шнур. Чисто и ясно. Я нес Хриз на плече, и моя ноша была невероятно тяжелой во всех смыслах этого слова. Впереди шагал Велька, за ним неохотно брели бывшие пленники, которых развязали под честное слово их капитана, который справедливо согласился со мной в том, что отсюда следует убираться и поскорее. Однако едва мы поднялись по склону, как дорогу нам преградили. Папская гвардия с аркебузами наизготовку взяла нас на мушку.

— Прочь с дороги! — потребовал я, нисколько не удивившись их появлению.

По моим грубым подсчетам, с учетом длины отросших волос, прошло самое меньшее около месяца с того момента, как мы ступили на этот остров. За это время жизнь не стояла на месте, вежливо ожидая, пока я разберусь с проклятием Шестой. События явно развивались стремительно. Князь Тимофей и его послание в столицу не остались без внимания Ордена. Установить местоположение острова для святых отцов не составило труда, а уж снарядить корабль и отправиться на место событий они были просто обязаны. Хотя меня и удивило, что нас почтили личным присутствием. Но на ловца, как говорится, и зверь бежит.

Вперед вышел глава Ордена Пяти, отец Павел. За ним в скромных черных мантиях маячили и остальные, среди прочих я узнал отца Валуа.

— Верни Шестую на место, — мрачно приказал отец Павел. — Ее место в Источнике.

— Нет.

Папские гвардейцы вскинули аркебузы и прицелились.

— Не смейте! — вскрикнул отец Георг, бросаясь между мной и гвардейцами. — Я не дам вам совершить ошибку!

Мой наставник сильно исхудал и сдал, однако был полон решимости защищать меня, как лев.

— Не усложняйте все, отец Георг, — поморщился отец Павел. — Ему никто не причинит зла, если он не будет глупить. Кысей, положи Шестую на место.

— На место? — деланно удивился я. — И где же ее место? В Источнике? Тогда вынужден вас огорчить. Дело в том, что…

Нас смело взрывной волной. В небо взметнулся фонтан соленых брызг, земля содрогнулась и пошла трещинами. Однако мои люди были предупреждены, они ждали этого момента, чтобы сразу же пойти в атаку на папских гвардейцев. Особенно лютовал Дылда, который рубил направо и налево, ломая приклады аркебуз о головы гвардейцев. Завязалась безобразная потасовка, странно созвучная с мерными раскатами взрывов, которые следовали один за другим. Шурфы были выдолблены равномерно, шнур горел с одинаковой скоростью, поэтому… Знание, когда прозвучит очередной взрыв и накроет горячий, сбивающий с ног, поток воздуха, предоставляет значительное преимущество в рукопашном бою. Знания — это вообще сила…

Когда затих звон в ушах после последнего взрыва, все было кончено. Аркебузы сломаны или отобраны, некоторые из гвардейцев серьезно пострадали, а отцам Ордена, поскольку они почти не оказывали сопротивления, всего лишь намяли бока и связали.

— И что ты намерен делать дальше? — кисло поинтересовался отец Павел. — Шестая уже вступила в Источник, и ты не сможешь ничего…

— Источника больше нет, — буднично сообщил я. — Я его взорвал. Вместе с Неприкаянным, золотыми стрекозами и синим льдом. Или вы не расслышали, как он бабахнул?

Отец Павел побледнел.

— Что ты натворил! Ты думаешь, это спасет Шестую? Ее разум остался там, как и память!

— Кысей! — простонал отец Георг, которого на всякий случай ретивый Велька тоже связал. — Зачем? Что же ты наделал!

Я посмотрел на бледную недвижимую Хриз, укутанную в кокон из тряпья.

— Ваш Неприкаянный… Я до сих пор не знаю, что это за тварь. Демон или человек, но он сошел с ума от злости и мести. Он хотел заточить Хриз в Источнике навечно, чтобы очищать грехи мира в бесконечном цикле. Я швырнул в него осколком проклятого рубина и… и попал. Но я спас Хриз и ее душу, я знаю это совершенно точно. А еще я знаю про перерождение.

Отцы Ордена переглянулись между собой.

— И что ты знаешь?

Я ухмыльнулся.

— А вот вы, похоже, ничегошеньки о нем не знаете…

— Послушай, Кысей, двести лет назад ситуация действительно вышла из-под контроля…

Отец Павел пустился в пространные объяснения своей версии тех событий, которые привели к Синей войне. Как я и подозревал, Неприкаянный то ли умышленно, то ли сам обманываться рад, но соврал мне в некоторых моментах. По словам отца Павла, он был обычным послушником, который влюбился в прекрасную княжну, обещанную в жены старшему сыну Шестой. Он то ли совратил несчастную, то ли взял ее силой. Как бы там ни было, об этом стало известно бешеной северной воягине, и она… Она потребовала головы незадачливых любовников. Тогда он трусливо украл Искру и тем самым осквернил Источник. Из-за него вознесение было сорвано, а Шестая, которую и без того было сложно назвать вменяемой, окончательно свихнулась и пошла войной, сметая на своем пути всех и каждого. Начала она со священного собора в Неже, который, недолго думая, просто сожгла вместе с его служителями.

— Видишь ли, Орден Пяти всегда хранил знания на живых носителях, своих служителях, ибо некоторые сведения опасно доверять пергаменту, однако после Синей войны мы оказались в ужасном положении. Магистры Ордена погибли. С тех пор в Ордене нет магистров, есть только отцы. Многие важные знания были утеряны безвозвратно, а тот факт, что все потомки Шестой оказались уничтожены, приводил нас в отчаяние. Мы довольно быстро обнаружили, где Источник. Что он из себя представлял? Этого никто не знал. Как Шестой удалось его украсть, до сих пор неизвестно, однако она погрузила его на свой корабль и отправилась воевать. Путешествие Источника через Мертвые земли, а потом дальше по Дымнаю проследить было несложно. Люди сходили с ума, земли становились бесплодными. А потом следы Источника исчезли в море. Однако все мы продолжали его чувствовать. Каждый послушник и брат Ордена ощущал его… Все наши морские экспедиции заканчивались плачевно. Даже самые стойкие из нас теряли рассудок. Но удалось создать карту, названную впоследствии картой Поваренка, чтобы отслеживать перемещения острова. Нам оставалось верить, надеяться и ждать, что однажды Шестой, или Шестая, все-таки найдется…

— Мило, — процедил я.

— Ты не понимаешь, Кысей, — устало покачал головой отец Павел и прикрыл глаза. — Если бы ты только знал, как я хочу спать. Просто выспаться и не видеть… кошмаров.

— Я предоставлю вам такую возможность, — заверил я. — Вы останетесь на острове, а мы, с вашего позволения или без оного, уплывем в… в синюю даль.

— Что? — открыл он глаза.

— Ты не можешь бросить нас здесь! — загалдели остальные.

— Ну вы же собирались поступить так с Хриз. Я всего лишь выполняю ее последнюю волю. Она хотела уничтожить Орден Пяти, и я это сделаю за нее.

— А как же твой наставник? Или ты не знаешь? Он шестой!

— Как?.. — перевел я изумленный взгляд на отца Георга. — В смысле?

Тот казался смущенным и расстроенным.

— Понимаешь, Кысей, после Синей войны… в Ордене решили, что… Нельзя было больше допустить, чтобы знания терялись. И тогда шестым отцом назначили… эмм… историка. Архивариуса или скорее… хранителя перекрестных знаний. Что, где и у кого. А я всегда интересовался историей, поэтому…

Я горько усмехнулся. Еще один шестой…

— Не волнуйтесь, наставник. Для вас место на корабле найдется.

— Господи, какой страшный кошмар… — простонал отец Павел. — Не думал, что доживу до этого момента.

— Да не волнуйтесь вы так. Я ж не зверь. Как доберусь до Льема, отправлю за вами корабль. Не обещаю, что это будет скоро, но…

— Ты не понимаешь, что наделал. Бог с нами, но ты уничтожил не только Источник, ты уничтожил Единого.

— Что за еретические глупости… Как можно уничтожить бога? И вообще, мне пора, не собираюсь с вами спорить.

Я поднял с земли Хриз и взвалил ее на плечо. Земля под ней промерзла насквозь, а мое плечо мгновенно онемело от холода.

— Кысей, вера в Единого поддерживалась и укреплялась Источником, — заговорил отец Павел, стремясь удержать меня. — Ты же сам видел, как колдовство все больше и больше захватывало умы людей, как Святой Престол терял власть, как земли накрывала тьма безумия. Это все потому, что Источник слабел без знаний Шестой. Наши могущественные предки создали для нас бога, назвали его Единым, заложили все самое лучшее, что было в их старых богах, и оставили веру в него в Источнике, чтобы поддерживать и укреплять нас против надвигающегося хаоса.

Но Шестая… первая Шестая, та отступница, которая была среди отцов-основателей, украла и спрятала самую суть веры, все знания и представления о Едином, в своих проклятых потомках. Так они обрели безграничную власть над Источником, и Святой Престол был вынужден их терпеть… во имя веры. Ты понимаешь, что натворил? Без Источника, без Шестой, что будет с верой?

— Господь Единый создал все сущее и бесконечен в своем творении, пока в него верят его дети! Потому что вера в их сердцах! А вы, вместо того, чтобы ныть и полагаться на внешний Источник веры, отыщите его в собственной душе!

— Тебе напомнить, как действовала Шестая? Она подкрепляла свою власть, веру в себя, за счет чудес, фальшивых в своей сути, но очень зрелищных, ведь люди глупы и простодушны по природе. Они хотят верить. И поверят во что угодно, только устрой им спектакль! Раньше Источник обеспечивал эти чудеса и укреплял веру в Единого! А ты! Ты только что открыл дорогу другим верам! Другим богам! Религиозным войнам! Хаосу!

Сомнение кольнуло меня, неприятный холодок пополз по спине вместе со струйкой пота. Как же так?.. Неужели святые отцы не верят в Единого? Неужели они верят только в эти демонские изобретения предков наподобие Источника, золотых стрекоз, Искр?

— Ну вообще-то, — мягко заметил отец Георг, — двести лет у нас в запасе есть. Молитвенные бдения во всех церквях Святого Престола мы не зря организовали, хотя напомню, что вы тому и противились.

— И правильно противился! Ради своего выкормыша вы пошли на подлог! Зачем вы изменили текст молитвы? Этого не было в оригинале! Спаситель Кысей! Тьфу!

Отец Георг смущенно зарделся, но убежденно закивал головой.

— Спаситель, да! Людям нужен герой! И почему бы моему мальчику не стать этим героем? Во всяком случае, это лучше, чем Шестая в качестве спасительницы мира. Но я не об этом. Вознесение состоялось, и божественный экстаз… золотые стрекозы во всех городах… чудесные излечения и прочее… Все это тому доказательства! Однако меня больше интересует синий лед. Кысей, объясни, что это такое. Почему ты о нем заговорил?

Несколько ошеломленный известием о том, что стал спасителем веры и героем молитв, я не сразу нашелся, что ответить.

— Хриз была в глыбе синего льда, когда я увидел ее в храме… Это был сгоревший собор Нежа… Ну или… он лишь казался храмом… Сложно объяснить. Реальность там менялась, стоило подумать о ней, как… Как будто возводишь замок из песка, только вместо песка… материя, а строишь все силой веры…

Меня обожгла догадка. Если за меня молились… если моя вера подпитывалась верой других людей… то я… действительно творил чудеса!

— Синий лед… — задумчиво протянул отец Георг. — А я, отец Павел, обращал ваше внимание на упоминание синей птицы счастья, высеченной изо льда, под куполом Нежского собора. А вы! Безосновательные гипотезы! Мракобесие! Я думаю, синий лед — это и есть Источник. Он не тает, верно, Кысей?

— Не тает… — подтвердил я.

Мои люди уже в нетерпении перетаптывались, а Хриз, казалось, весила больше упитанного теленка. На острове становилось все более неуютно.

— Еще скажите, что Искру вы тоже нашли, — устало заметил глава Ордена. — Какая уже разница… конец один.

— А вот и нашел! — запальчиво возразил старик. — Подпольная она, понимаете! Та первая Шестая создала ее в тайне от Совета, недаром были эти странные накладные в архивах! Да я по крупицам собирал историю темных веков! Все оставляет свой след, надо только уметь его выделить и распознать! А в замке все подтвердилось! Я смог… смог с ней пообщаться… через третьих лиц, разумеется, потому что символ… подавляет мыслепередачу…

— Избавьте меня от ваших бредней.

— Отец Георг, — оборвал я старика, — пойдемте. Нам пора на корабль. Еще предстоит…

— Я останусь, Кысей! Это дело всей моей жизни. Искра… я смогу ее доработать. Урезанный вариант искусственного разума, но если синий лед… даже если сильно насыщен солью… мы сможем снарядить экспедицию… У нее должны были остаться все данные!.. Тогда мы можем попытаться…

Бедняга так разволновался, что начал бредить. Хотя может в его словах и скрывалась крупица истины, но сейчас было не время и не место для научных дискуссий.

— Пойдемте, наставник! — нетерпящим возражений тоном приказал я. — Велька, помоги отцу Георгу. Он идет с нами.

— Мальчик мой!.. Я хочу остаться!

— А я не хочу, чтоб вы оставались. Я и так слишком много потерял.

Отец Георг всю дорогу бубнил что-то себе под нос, периодически порывался вернуться к Источнику, но Велька крепко поддерживал его за локоть и тащил за собой. Однако выйдя к знакомой бухте, мы осознали всю сложность нашего положения. Орден оставил на своем корабле охрану, а «Синеглазого Ангела»… затопил. Теперь это гордое судно с дерзким изобретением человеческого разума — паровой машиной — покоилось вместе с «Горбуном» на дне морском. Был небольшой шанс, что не тронули нашу бригантину, пришвартованную в бухте с другой стороны острова, но я в это слабо верил. На моем корабле оставалась команда, которая едва ли бы стала ждать нас полтора месяца, а именно столько прошло с момента высадки. Мы отплыли в июле, а сейчас уже было начало сентября. На коротком военном совете было решено брать корабль Ордена приступом, но тут вмешался отец Георг.

— Я смогу все устроить, Кысей. Капитан корабля меня знает, потому что я один из отцов Ордена. Он выполнит мои распоряжения, но взамен…

— Нет, — отрезал я. — Я вас на острове не оставлю и не просите, отец Георг. Вас тянет к Источнику, как и прочих, только у них жажда золота, а у вас своя жажда. Жажда знаний.

Он понурился и вздохнул.

— Ничего ты не понимаешь, Кысей. Я же знал, что Шестая жива. Знал, что ты устроил этот фальшивый взрыв, хотя и не знал, как. Ты по уши в нее влюбился, и я боялся, что ты погубишь себя… Я изменил текст молитвы вознесения, чтобы у тебя был шанс… И ты им воспользовался. Я понимаю, как тебе тяжело потерять ее после всего… Но бога ради! Зачем ты тащишь эту дохлятину? Она мертва и успела окоченеть!

Я возмущенно уставился на него.

— Хриз жива! Она дышит! А то, что такая холодная, так это у нее уже бывало… после приступа. Но она проснется…

Он сокрушенно покачал головой и на мгновение заронил сомнение в моей душе.

— Я люблю ее! — воскликнул я. — Я спас ее! Спасал сотни, тысячи раз в разных временах и мирах, я видел это, понимаете? Она меня ни разу не узнала, но продолжала ненавидеть. Пусть так, но она проснется. Пусть не будет меня помнить, пусть будет люто ненавидеть, мне все равно. Я ее не отпущу. Вновь завоюю и…

— Хорошо, — устало махнул он рукой. — Поступай, как знаешь. Упрям, как осел. Весь в отца. Но обещай мне одно, Кысей. Сразу же по возвращению в порт ты меня отпустишь. Я хочу вернуться сюда.

— Знаете, наставник, вы тоже… упрямы. Не буду говорить, как кто.

Отец Георг со скорбным видом сообщил капитану фрегата «Мирный», что отцы Ордена Пяти приняли добровольное отшельничество на острове, однако обстоятельства требуют, чтобы формальности были улажены, поэтому кому-то надо вернуться на большую землю и принять все бремя власти на себя. Капитан осторожно поинтересовался, что с папскими гвардейцами, на что получил ответ, что они задействованы в возведении монастыря, который станет новым оплотом веры Единого и святым местом. На том и порешили. Оголтелый сброд, в который превратились обе команды, моя и Хриз, был размещен с некоторым трудом, ибо фрегат решительно не вмещал всех. Однако некоторые из команды были совсем не прочь остаться, несмотря на мои увещевания. Отцу Георгу и мне пришлось пообещать, что в спасательную экспедицию на остров их непременно возьмут членами экипажа.

За те полтора месяца, которые протекли для нас в несколько часов, остров успел сильно удалиться от Золотого берега, поэтому по прикидками капитана в Льем мы должны были прибыть через неделю. Это при попутном ветре и благоприятной погоде. Не мешкая более ни минуты, мы снялись с якоря и отправились в обратную дорогу.

Отец Георг уступил мне свою каюту, довольно теплую и уютную, перебравшись, согласно своему новому положению, в каюту отца Павла. Чем дальше мы отдалялись от острова, тем больше яснели умы и глаза людей, избавляясь от жуткого наваждения. Я помнил предупреждения Антона о том, что Источник усиливал жажду каждого, кто находился поблизости, и благословлял небеса за то, что моей единственной жаждой, моей одержимостью была Хриз. Увы, она так и не вышла из своего жуткого ледяного кошмара, хотя температура ее тела понемногу возвращалась в норму. Я укутывал ее, согревал горячей морской водой в бутылках, нагретой на солнце, целовал, шептал, что люблю, молился… Мой двойной символ бесконечности исчез, оставив после себя почти незаметные белые следы на груди, какие бывают после обморожения. Отец Георг смотрел на меня с большим сочувствием, мы много говорили. Он рассказал об Искре в Соляном замке, поведал такое, что у меня в голове не укладывалось.

— Наставник, неужели и вы тоже?.. Вы не верите в Единого? Думаете, что он выдумка наших чокнутых предков?

Отец Георг грустно улыбнулся.

— Я верю, Кысей, верю, но не так, как ты. Думаю, что каждый человек в душе верит в свою версию Единого. И попытку наших предков удержать расползающуюся веру в одном образе не считаю такой уж глупой затеей.

— Но начало всего сущего… Что это, если не бог?

— Знаешь, Кысей, я думаю, что бог… Он несоизмеримо большее, чем мы можем себе вообразить. Он играет. Играет и учится, а мы ему в этом помогаем, ибо это и было целью творения. Единый изменяется в соответствие с тем, как меняются наши представления о нем. Он изменяет мир, чтобы тот соответствовал тем представлениям о нем, которые мы в состоянии себе вообразить. Но Единый есть… в каждом из нас, тут ты прав. Мы все… это Единый. Я непременно вернусь к Источнику.

— Там ничего не осталось. Синий лед… его осколки… я все взорвал.

— Есть место на земле, где синего льда очень много, — хитро улыбнулся мне наставник. — Правда, оно находится там, куда добраться очень непросто. Едва ли это случится при мне, стар я уже. Но организовать экспедицию, установить контакт с Искрой, построить на острове новый храм — все это я обязан успеть. Как бы я хотел, чтобы ты возглавил Орден…

Я отрицательно покачал головой.

— Нет. Я хочу забрать Хриз и уплыть с ней далеко… В Дальний свет, подальше от Святого Престола, уж простите, наставник.

Он тяжело вздохнул:

— Так я и думал… Сейчас начнется грызня за церковную власть, грабеж и захват, появятся дутые пророки и липовые святые, но… Это все мелочи. Вознесение состоялось. Это главное. Знаешь, я берег его, когда ты отказался, но теперь… Если вдруг и в самом деле случится чудо, и Хриз проснется…

Он достал знакомый пузырек с грибным эликсиром и протянул мне.

— Этим Хриз не разбудишь… — не согласился я, отодвигая его руку.

— Это не для нее, а для тебя. Кысей, ты хоть понимаешь, на что себя обрекаешь, если она и в самом деле проснется?

— Она проснется. Она обещала вернуться ко мне, а Хриз обещание держит.

— Едва ли ты будешь с ней счастлив… — вздохнул старик и упрямо подвинул ко мне склянку. — Так пусть у вас хотя бы будут дети. Кто знает, может, она переключит свое внимание на них и будет тебя меньше донимать?.. Да и миру нужны Шестые…

ГЛАВА 20. Хризокола?

Бытие без цели, без желаний, без смысла… Осознание себя в густом киселе вероятности, которая безжалостно выталкивает разум в пространство и время, приговаривая:

— Живи, живи…

Я захрипела, захлебываясь воздухом, что неумолимо наполнял мои легкие, засушенные и сморщенные. Кровь растекалась по венам, горячая, густая, застоявшаяся… Тело надувалось мучительными толчками, возвращаясь к жизни, полной боли и страданий. Плоть отделялась от плоти, трещали кости, скрипели закостеневшие суставы… после долго, почти трупного окоченения. Я открыла глаза, ослепленная невыносимо ярким сумраком. Хотела закричать, но воздуха не хватило. Надо мной склонилась жуткая бородатая рожа с безумными глазами.

— Слава Единому, пришла в себя! — и полезла целоваться.

Из последних сил я выкинула вперед кулак и попала. Бородач охнул от боли и схватился за нос.

— Хриз!.. — простонал он, пуская кровавые сопли. — Это же я… Ты опять меня забыла?..

Я забилась в угол кровати и лихорадочно пыталась вспомнить, кто я вообще такая и где нахожусь. В мыслях у меня царила удручающая пустота. Я словно плавала в ней, бултыхаясь и норовя удержаться на поверхности осознания собственного существования. Все время казалось, что если отвлекусь хотя бы на секунду, то потеряю себя, растворюсь и исчезну в вечном забвении. Полутемная комната без окон. Узкая кровать. Скромная обстановка. Письменный стол с грудой книг. Бордель? Если и бордель, то какой-то совсем захудалый. Зачем в борделе книги? Бородатый тип назвал меня Хриз. Это мое имя?..

— Ты кто? — хрипло спросила я.

Он молча вытирал кровь из разбитого носа.

— Кысей, — вздохнул он. — Твой муж.

Я тяжело сглотнула и посмотрела на свои руки. Кольца на них не было. Врет. Он проследил за моим взглядом и ухмыльнулся. Совершенно жуткий сумасшедший оскал. В груди неприятно заныло, а в животе забурчало.

— Кольцо ты потеряла. Тебя еле спасли. Ты пролежала без чувств уже… — он задумался, как бы половчее соврать, — уже больше трех суток. Хриз, скажи мне… сколько тебе лет?

Вопрос меня озадачил. Я заволновалась. Почему он спрашивает? Он что, не знает? Сколько мне лет?.. А если я?.. Я провела рукой по волосам, собирая их в хвост, и ужаснулась. Седая! Я седая! Старуха?!?

— Дай мне зеркало!.. — потребовала я.

Он покачал головой.

— Что последнее ты помнишь?

— Дай зеркало! — взвизгнула я и угрожающе отбросила одеяло в сторону. — Немедленно!

Он с интересом за мной наблюдал, не выказывая никакого беспокойства.

— Ответь на вопрос. Тогда дам.

На мне была тонкая сорочка, бесстыдно задранная до живота. Ужас охватил меня. Почему я раздета? Точно бордель! Или еще хуже… Логово извращенца-насильника. Все тело ныло и болело, хотя синяков не было. Значит, я не сопротивлялась. Почему? Потому что он меня опоил! Затащил к себе, опоил и взял силой. Возможно, не один раз. Ненависть придала силы, и я с диким ревом бросилась на него, целясь головой ему в живот.

Он ловко уклонился и поймал меня за волосы. Я царапалась и визжала, плевалась и брыкалась, звала на помощь, но он, не моргнув глазом, отшвырнул меня обратно на постель.

— Хриз, прекрати! Или свяжу!

Я перекатилась по постели, свалилась на пол, схватила тяжелый ночной горшок, замахнулась и… Вот демон!

— Теперь придется тебя купать… — с удивительным спокойствием заявил бородач. — Если не прекратишь драться, свяжу. Веди себя прилично, ты же не бродяжка подзаборная все-таки… Или ты этого тоже не помнишь?

Я взяла себя в руки. Бородатый тип был не один. У него имелись сообщники. Один из них, с козлиной бородкой и запавшими глазами, притащил лохань. В нее налили теплой воды, щедро положили кусок дешевого мыла. Бородач явно был за главного. Он отослал своего прихвостня прочь, а сам остался стоять у двери, сложив руки на груди и глядя на меня.

— Выйди! — потребовала я.

— Поверь, тебе нечего стесняться. Мы давно… женаты.

Врет и не краснеет. Я скрипнула зубами, стянула сорочку и плюхнулась в лохань, погрузившись в воду с головой. Горячая ванна была так приятна измученным костям, что я пропустила маневр похитителя. Он оказался рядом и схватил меня за волосы.

— С ума сошла? А ну выныривай! Не вздумай мне тут утопиться!

В его глазах плескался страх. Интересно, чего он испугался?..

— Где мое зеркало? — потребовала я, отталкивая его руку.

Он неохотно протянул мне маленькое зеркальце. Я заглянула в него, а оттуда на меня выглянуло абсолютно чужое лицо. От неожиданности я охнула, проводя пальцами по щекам, губам, носу… Слава богу, хотя бы не старуха, морщин нет, но красавицей меня не назовешь: кожа покрасневшая, обветренная, темные круги под бесцветными глазами… Уродина!.. Не плакать!.. В глазах стояли слезы, но я упрямо вглядывалась в незнакомое отражение и пыталась поймать хоть какой-то проблеск воспоминаний, но тщетно. Хорошо же меня этот мерзавец опоил, что всю память отшибло!

— Хриз… — его голос вдруг дрогнул. — Ты что?.. Ты вообще ничего не помнишь?..

Его притворное сочувствие меня не обмануло. Он обрадовался. Я чуяла затаенное облегчение, когда он расспрашивал меня, а потом громоздил одну ложь на другую, думая, что я поверю. Может, память я и потеряла, но мозги мне не отшибло. Он назвал меня Хризоколой Тиффано. Заявил, что спас меня из ледяной проруби, что я сильно пострадала, поэтому долго лежала в беспамятстве, на грани между жизнью и смертью. Потом начал рассказывать, как мы познакомились, при этом имел наглость заявить, что это я в него влюбилась с первого взгляда и настырно домогалась, хотя он был в сане инквизитора. Курам на смех!.. Но я послушно делала вид, что верю, кивала и охала в нужных местах.

— Я богата? — в лоб спросила я его, когда он соловьем разливался о нашем первом появлении на балу бургомистра в каком-то богом забытом городишке.

Он осекся, замялся.

— Эмм… Уже нет.

— Ах, уже нет… Понятно.

— Я все объясню…

Он пустился в какие-то путаные объяснения, из которых следовало, что я промотала все свое состояние, а то, что у меня еще оставалось, отдала брату.

— Ах у меня еще и брат имеется?

— Ну да… Антон. Его ты тоже забыла?

Я неопределенно пожала плечами. Держу пари, скоро объявится еще один проходимец, который назовет себя моим братом и будет вымогать деньги. Суть происходящего постепенно прояснялась. Мерзавцы охотились за моим состоянием. Я знатная и богатая наследница, иначе и быть не может. Чего они добиваются? Я разглядывала простыню. Следов крови не было. Интересно, я была девственницей? Мерзавец меня обесчестил и теперь будет угрожать моим родителям позором?

— А родители?

— Что родители? — опять сбился он. — Чьи родители?

— Мои родители. Кто они?

— Их… эмм… нет.

— Да? — несколько удивилась я. — А где они?

— Полагаю, мертвы. Ну да… Давно мертвы. Вы с братом остались одни.

— Одни в целом мире?.. Как трогательно…

— Хриз, прекрати ерничать!

Я склонила голову набок и посмотрела на него с прищуром.

— Расскажи мне о нашей первой брачной ночи.

Его это почему-то разозлило.

— Ты только что очухалась, но уже неймется, да?

Я нахмурилась. Странная реакция. Он на что намекает?

— Я всего лишь хочу понять, наш брак консумирован, или я все еще девственница?

Он удивился и покраснел, и мне почему-то сделалось тревожно.

— Ты это нарочно? Девственница… ага. Очень смешно, Хриз!

И он с таким пылом описал, как я его бедненького преследовала, шантажировала и в конце концов затащила в койку, что я несколько растерялась. Выставить меня совратительницей целомудренного мальчика! Это ж додуматься надо. Богатая у него фантазия, однако… Все перевернул с ног на голову.

— Но я тоже тебя полюбил, Хриз… — великодушно простил он мне свое растление. — И мы будем вместе. Пусть ты меня не помнишь, но я все сделаю…

— Пусть я ничего и не помню, но с ума не сошла. С какой стати мне, богатой наследнице, выходить замуж за нищего оборванца и урода? — фыркнула я, разозленная его самодовольством. — Ты на себя в зеркало давно смотрел? Чудище лохматое!

Он озадаченно провел ладонью по своем лицу и просиял.

— Ах, да. Тебе же не нравится. Я постригусь и побреюсь, не волнуйся.

— Меня больше волнует, когда будет обед!..

Голодное бурчание в моем животе было красноречивей любых слов.

План-минимум я составила. Первое. Подкрепиться, а то меня до сих пор качало от слабости. Ну или это качало пол, что маловероятно. Второе. Обмануть бдительность моего так называемого супруга и сбежать. Дверь была закрыта на ключ, окон не было. Я покрутилась возле замка, подергала ручку. Почему-то казалось, что будь у меня шпилька, я бы смогла поддеть язычок и взломать замок… Хм… Странно. Откуда у богатой наследницы такие навыки? Я обыскала всю комнату, но кроме книг и письменных принадлежностей ничего не нашла. А если использовать перо?.. Но тут пол ушел из-под ног, я ухватилась за стену и потрясла головой. Что ж такое! Лучше прилечь. Еще и тошнит… просто наизнанку выворачивает… А если?!? Если я беременна? Может, я вовсе не богатая наследница, а авантюристка и воровка, соблазнившая какого-нибудь аристократа и забеременевшая от него, чтобы шантажировать, вот тот и поручил меня похитить и убить. Но зачем тогда этот нелепый спектакль с лже-мужем?.. А если не убить? Если от меня решили избавиться другим способом? Силой выдали замуж, чтобы прикрыть грешок того богатея? Кем бы ни был этот Тиффано, но один его вид вызывал у меня беспричинную злость. Я свернулась на постели клубком и закрыла глаза.

Запах наваристого куриного бульона проник в сознание и вырвал меня из болезненной дремы.

— Что?.. Где?.. — вскочила я на постели, выставляя вперед кулаки.

— Твой обед, — улыбнулся мой похититель.

Я оторопело смотрела на него и не верила своим глазам. Он чудесным образом преобразился, как будто скинул уродливую маску из колючей бороды. Красивое, слегка удлиненное лицо, прямой нос, волевой подбородок, чувственные губы, ослепительная улыбка… И глаза, карие и лучащиеся… самодовольством! Мерзавец знал, что красив, и пользовался этим. Да, теперь я верила, что могла бы клюнуть на эту смазливую мордашку и широкий разворот плеч.

— Бульон остынет, — продолжал он ухмыляться, словно кот при виде застывшей от ужаса мышки. — Насмотришься еще на меня, успеешь.

И протянул руку погладить меня по щеке. Ох, как бы я хотела врезать и сломать этому козлу нос, чтоб не кичился своей красотой, но пришлось стерпеть его лицемерную нежность. Я даже нашла в себе силы улыбнуться в ответ. Пусть думает, что мышка попалась в его лапы. Я набросилась на еду. Мне нужны силы. И тяжелый поднос, на котором принесли обед.

— А что это за толстая книга? — спросила я, указывая обглоданной куриной косточкой на стол. — Какие-то летописи?

— Где? — обернулся он.

— Ну та, в золотом тиснении. Я тут ее полистала, но ничего не поняла…

Он встал и подошел к столу, неосторожно повернувшись ко мне спиной. Я схватила поднос и с силой обрушила его на голову мерзавца. Тиффано рухнул как подкошенный. Обыскав его, я нашла ключ и бросилась к двери. Осторожно открыла ее и выглянула. Узкий полутемный коридор тянулся и уходил наверх лестницей. Были в нем и другие двери. Постоялый двор? Но мой крик о помощи, помнится, остался без ответа. Та еще дыра, очевидно. Я осторожно прикрыла за собой дверь, заперла ее на ключ и двинулась к лестнице. Не спешить. Свобода уже близко.

Шарахнувшись в темный закуток, я переждала двух здоровяков, которые прошли мимо по коридору. Их вид мне не понравился, и я решила не рисковать и не попадаться им на глаза. Второй этаж был копией первого. Коридор со множеством дверей, еще одна лестница наверх. Темнота и духота испытывали мое терпение, и оно вконец мне изменило. Я ринулась вперед, не разбирая дороги, чувствуя, что еще немного — и задохнусь.

Промчавшись мимо ошарашенных бандитов, оттолкнув с дороги какого-то старикашку, который пытался меня остановить, сбив с ног высокого дылду, я с ноги вышибла последнюю дверь и вылетела наружу. Солнце ударило в глаза. Я стояла на палубе корабля в окружении пиратов, а везде, куда не кинь взгляд, простиралась морская гладь. Бежать было некуда…

Меня вежливо, но настойчиво препроводили обратно в каюту. Пришедший в себя Тиффано, потирая шишку на голове, мрачно пожурил меня:

— Если ты хотела прогуляться по палубе, так бы и сказала. Драться зачем? Что за дурная привычка, чуть что — сразу руки распускать?

— Где мы?..

— На корабле.

Ну да, глупый вопрос и не менее бесполезный ответ на него.

— Я имела в виду, куда мы плывем?

— Возвращаемся в Льем.

Возвращаемся… в Льем?.. Коварная память услужливо подсказала, что это город на Золотом берегу, пристанище пиратов и авантюристов. Почему это я знаю, демон раздери, а свое имя вспомнить не могу! Даже собственное лицо кажется мне чужим! Как будто в общей картине мироустройства есть все, кроме меня самой. Эдакая чудовищная дыра, в которую меня засасывает, а я отчаянно пытаюсь зацепиться хоть за что-нибудь, выстраивая версии, одна нелепей другой.

— Возвращаемся откуда?

— С острова. С проклятого острова.

— Что мы там делали?

— Спасали мир.

Я тяжело сглотнула, пытаясь справиться с подкатившей к горлу тошнотой. Все ясно, я оказалась в руках психа.

— Спасли?

Он кивнул, его лицо сохраняло мрачную торжественность.

— Хриз, ты всегда держишь обещания. Ты пообещала брату спасти мир и спасла. Я всего лишь немного помог тебе.

— Вот как… — протянула я, чтобы хоть что-то сказать и нарушить зловещую тишину.

Я заперта на корабле в открытом море. Бежать некуда. Меня похитил сумасшедший. Хуже не придумаешь.

— Я выполнил еще одно твое обещание, — гордо продолжал он тем временем. — Я уничтожил Орден Пяти.

Я застонала и упала на подушку. Он не какой-нибудь безобидный псих, он еще и маньяк, совершивший ритуальные убийства!

— Нет, ты не радуйся, отцы Ордена живы. Пока живы…

Он взял заложников!

— Я оставил их на острове. Когда вернемся в Льем, я отправлю за ними корабль, но Орден Пяти уже никогда не станет прежним. Его назовут в твою честь. Орденом Шестой, как ты и хотела. Отец Георг мне пообещал.

Одержимый! Он одержимый!

— Я считаю, это вполне справедливо, ведь твоя предшественница, первая Шестая, заслужила того, чтобы о ней помнили. Жертвы ее потомков должны быть почтены хотя бы так.

Он и меня захочет принести в жертву!

— Но одно обещание ты так и не сдержала, — с укором заявил он, прямо-таки лучась фальшивой любовью. — Ты его помнишь?

Я ничего не ответила, спрятав голову под подушкой. Как же меня угораздило попасть в этот жуткий кошмар?.. Неужели я была так глупа и слепа, что не заметила безумия в глазах этого смазливого красавчика и позволила затащить себя на корабль? Или он все-таки меня опоил? Да, наверняка второе, потому что… ну не могла я быть такой идиоткой!

— Ты обещала вернуться ко мне и любить меня до конца жизни! — провозгласил он.

Я тихо всхлипнула. Меня душил истерический смех пополам с рвотными позывами.

— Но раз ты не помнишь, то придется… — угрожающе начал Тиффано.

— Помню, — поспешно заявила я, высунувшись из-под одеяла.

Не хватало еще, чтоб он решил принести меня в жертву нашей любви прямо здесь и сейчас. Нужно выиграть время, что-нибудь придумать. Поднять бунт на корабле, захватить власть, раскрыть людям глаза на то, что ими командует опасный безумец. Одним словом, дожить до возвращения в Льем…

— Не помнишь, — не поверил мне Тиффано. — Вот поэтому я хочу, чтоб мы обвенчались еще раз. Ты дашь новые клятвы любить меня.

Ага, щас!.. Бегу и падаю!..

— Конечно… — слабым голосом ответила я.

— А потом мы отправимся в Дальний свет, — продолжал бредить этот фанатик. — Перед отплытием ты наверняка захочешь повидать брата…

А если у меня все-таки есть брат? Вдруг он сможет вырвать меня из рук безумца? Надежда вспыхнула с новой силой. Я села на кровати и яростно закивала головой.

— Хочу! Хочу повидать брата! Я так по нему соскучилась.

Тиффано нахмурился.

— Ты ж его не помнишь?

— А я вспомню! Вспомню, как увижу!

— Хриз, ты аж зеленая. Тебя тошнит? — заботливо поинтересовался он, заталкивая меня обратно в кровать и поправляя одеяльце. — На море опять начинается небольшое волнение. Потерпи. Постарайся уснуть. Через пару дней уже будем в Льеме. Обещаю, ты увидишь брата и его жену…

— Жену? — тупо переспросила я, послушно сворачиваясь в клубок на постели.

С чего мне оставлять братцу свое состояние? Скорее всего, тот силой отобрал его, ради своей женушки. Что там бормотал этот псих? Что я пообещала брату спасти мир? Так вот из-за кого я оказалась в лапах чокнутого извращенца! Бессмысленно рассчитывать на помощь такой семейки.

— Да, Юля на сносях. Интересно, вдруг уже родила? Представляешь, ты сможешь перед отплытием увидеть своего племянника. Разве это не чудесно?

— Племянника?.. — полузадушено проскрипела я из-под подушки. — Сколько еще у меня родственников?.. Огласи весь список сразу.

— Ну… Только они. Ты не волнуйся, все будет хорошо. Главное, что у тебя есть я. И я тебя люблю. Вспомнишь ты меня или нет, неважно. Ты меня полюбишь. Мы будем жить долго и счастливо.

От жизнерадостной угрозы в его голосе мороз пошел по коже. Любить я никого не желала, больше всего на свете мне сейчас хотелось кого-нибудь убить. Или хотя бы расквасить чей-то нос. Вместо этого я стерпела от безумного красавчика целомудренный поцелуй в лоб и даже слабо скривилась в ответ в жалком подобии улыбки.

В полной растерянности я сидела на кровати, поджав ноги. Часы показывали час ночи, но на мою потрепанную честь фанатик покушаться явно не собирался. Не то чтобы очень хотелось, но… За ужином он пожелал мне спокойной ночи и ушел. Я не поверила и на всякий случай подготовилась, стянув за трапезой вилку, удачный удар который мог навсегда лишить кое-кого мужественности. Я подождала еще часик, но глаза слипались. А если он ждет, пока я засну, чтобы подкрасться и застать врасплох? Хм… Нелогично как-то. Уж проще опять мне что-то подсыпать или подлить в еду. В четыре часа утра я не выдержала и легла спать. Будь что будет. Снявши голову, по волосам не плачут. Ведь мне же точно не о чем плакать?.. Или есть?..

Тиффано разбудил меня рано утром, отвратительно свежий и бодрый.

— Вставай, соня, — ласково пропел он над ухом. — Перед завтраком прогуляемся с тобой по палубе. Погода хорошая, качки нет. Солнышко, красота.

Я мрачно моргала, щурясь на него спросонья. Прогуляться, безусловно, надо. Присмотреться к команде. Понять, кто тут что из себя представляет. Но глухое раздражение при виде незамутненной жизнерадостности этого психа росло и грозило выплеснуться. Вечером я выяснила, что до сих пор девственница. Это привело меня в полное замешательство и вдребезги разбило все мои версии, но я решила не обнаруживать перед Тиффано своего знания. Что-то подсказывало мне, что безумцу не стоит перечить, иначе можно привести его в бешенство. Но как же хотелось стереть с этой смазливой мордашки самоуверенную ухмылку! Я выдавила нечто, похожее на улыбку, и он почему-то вздрогнул:

— Плохо спала? — озабоченно спросил он. — Ну ничего. Свежий воздух перед завтраком творит чудеса. Одевайся, умывайся, я жду тебя на палубе. Ты же хочешь узнать про нашу первую ночь?

— А она была? — брякнула я, не стерпев подобной наглости.

— Ну разумеется, — лучезарно улыбнулся он, и я на мгновение невольно залюбовалась им.

— Тогда почему я осталась девственницей? — рявкнула я, прогоняя наваждение.

— Какие глупости!.. — отмахнулся он.

Невероятно! Он настолько безумен, что даже не замечает очевидных противоречий в своих бредовых фантазиях.

— Девственница! — стукнула я кулаком по постели. — Я проверила! Рассказать как? Рассказать, куда надо засунуть палец? И как глубоко?

Он вдруг покраснел и опустил взгляд, словно засмущался, потом пробормотал:

— Кажется, я перестарался с эликсиром. Ну да… Регенерация местного действия, поэтому… Понимаешь, Хриз, это все грибной эликсир. Он… эмм… восстановил тебе… эмм… девственную плеву… потому что лечит и регенерирует ткани организма, а будучи применен местно, ну так сказать напрямую в… эмм… понимаешь, ты не могла иметь детей, но я тебя вылечил, вот.

Я смотрела на него, не веря своим глазам. Этот псих тут же на ходу сочинил нелепейшее из всех возможных объяснение, чтобы вписать его в свою картину мира. И это вместо того, чтобы честно признаться в мужском бессилии! Нет, этот псих ни за что не отступит от безумного бреда, более того, он так истово в него верит, что это уже похоже на… на колдовское наваждение… Господи, я в лапах колдуна!

— Я понимаю, тебе сложно в это поверить, — вдруг сказал он виновато. — Если бы ты все вспомнила, то стало бы легче… наверное. Но я не хочу. Не хочу, чтобы ты вспоминала.

— Почему?

— Слишком много боли в твоем прошлом. Боли, грязи и безумия. Иногда лучше начать с чистого листа. Во всех смыслах этого слова.

И тут до меня дошло. Никакого эликсира не было, просто он заказал в борделе операцию по восстановлению девственности! Я откуда-то знала, что такие делают. Даже примерно знала, как. Меня передернуло от отвращения. Извращенец!

Я выказала желание завтракать и обедать в кают-компании, Тиффано не возражал. Мне надо было понять, что за команда собралась на «Мирном». К моему удивлению, оказалось, что корабль принадлежит Ордену Пяти, а старикашка, с виду настоящий божий одуванчик, здесь всем заправляет как Шестой. К нему все относились крайне почтительно, а Тиффано называл его наставником. Получив свободу передвижений, после обеда я улучила момент, когда отец Георг вышел на палубу погреть на солнышке свои кости, и пристроилась поблизости.

— Простите, ваша святость, я бы хотела исповедаться, — зашла я издалека.

Мои слова удивили старика.

— Не стоит, — сухо ответил он. — Едва ли вы могли согрешить больше, чем раньше.

— Ну так я и хочу исповедаться за то, что было раньше, — с нажимом произнесла я.

— То, что было раньше, кануло в Источник, — безмятежно отозвался отец Георг. — Ваши грехи искупил мой воспитанник. С лихвой.

— Тиффано? — осторожно уточнила я. — А что за Источник?

— Забавно, как действует проклятие Шестой… Знать все, но не помнить ничего. Бедный мой мальчик…

— Ваш мальчик, — уязвлено огрызнулась я, — сумасшедший псих! А бедная здесь я. Как вы можете ему потакать? Он же похитил меня!

Отец Георг повернулся и смерил меня взглядом. Покачал головой, вздохнул.

— Или вы посмеете это отрицать? — пошла я в наступление. — Будете утверждать, что он спас мир и меня, что весь из себя святой? Что он мой муж? Что у меня ни гроша за душой и он женился на мне от большой любви? Или одержимости? Почему я ничего этого не помню? Чем он меня опоил? Откуда выкрал? Из родительского дома?

С каждой фразой я наступала на него, пока не прижала к перилам. Старик был ошарашен, но ни капли жалости я не испытывала. Пусть знает, какое чудовище воспитал!

— Муж? Ну да… — пробормотал он. — Можно и так сказать. Кстати, Кысей богат.

— Что? — удивилась я.

Старик назвал сумму, и у меня перехватило дыхание. Пока я пыталась вдохнуть и обвинить его во лжи, отец Георг сам пошел в наступление.

— Он спас вас, Хризокола. Пожертвовал собой ради вашего спасения. Вы были обречены сгинуть в Источнике, но он вытащил вас, отдав так много, что я вообще не уверен… — он осекся, топнул ногой и продолжил. — Проклятая Шестая! Вот кем вы были! Безумная колдунья и сумасшедшая чудотворница одновременно! Я знаю, кем вы были до, но не знаю, кем вы стали после вознесения. Вы должны были остаться там, в Источнике…

Ошеломленная, я не сразу нашлась, что сказать.

— Ну раз я такая вся порочная… Отец Георг, я вам не нравлюсь, да?

Он отвернулся, показывая, что больше не желает говорить со мной, тяжело облокотился на перила и уставился в даль. Я осторожно подошла ближе.

— Но ваш Кысей мне не муж, верно?

— Нет.

Я с облегчением выдохнула.

— Но он хочет обвенчаться со мной, вы знали об этом?

Старик неопределенно пожал плечами.

— Так давайте поможем друг другу, — вкрадчиво предложила я. — Вы не хотите, чтоб ваш мальчик связывал свою жизнь с такой, как я, а я тоже не хочу… эмм… замуж. Помогите мне сбежать сразу после возвращения в Льем, и я обещаю, что навсегда исчезну из жизни вашего воспитанника…

— Нет, — тяжело уронил старик. — Он этого не переживет. Да и некуда вам бежать, Хризокола. Он везде вас найдет.

— Ну это уже мои заботы. Я что-нибудь придумаю.

— Вы столько всего натворили, что вас могут схватить сразу после прибытия и отправить на костер. Это в лучшем случае. Ваш единственный шанс на спасение — это Дальний свет, тут Кысей прав. Колдуньи, как впрочем и чудотворницы, гораздо удобнее власть имущим в мертвом виде.

— Вот как… — задумчиво протянула я. — Допустим, вы правы. Тогда что мешает мне отправиться в Дальний свет одной, а ваш Кысенька пусть остается с вами?

Старик тяжело вздохнул.

— Я бы все за это отдал, но увы…

Больше я от него ничего не добилась.

Версии обитателей корабля разнились. Тиффано называли то святым спасителем мира, который провел некое вознесение, то героем, победившим загадочного Синего пятикнижника, то новым главой Ордена Пяти, то дураком, который оставил несметные богатства на проклятом острове. У меня голова шла кругом, пока я пыталась собрать все факты воедино. Ну не могут же они все врать? А я? Кто я тогда? Нашлись на корабле люди, которые утверждали, что знали меня раньше. Наемник Дылда, капитан Кинтаро, несколько братьев ордена когниматов. Они знали меня под разными именами и кличками, и я чувствовала их страх. По их рассказам и обмолвкам получалось, что я опасная, жестокая, циничная, развратная шлюха, убийца и воровка. А еще… безумица. И это уже был перебор. Ну какая из меня сумасшедшая? Это они здесь все на корабле, похоже, чокнулись… Остров еще это проклятый, о котором только и было разговоров. Мне сделалось так жутко, что хоть за борт прыгай. Весь мир сошел с ума, пока я спала. Безумный мир, и только одна я в нем нормальная…

А следующей ночью разразилась ужасная гроза со штормом. Я почувствовала ее на собственной шкуре: у меня жутко разболелась голова, заныли кости, тошнотой скрутило желудок. Корабль так качало, что меня бросало об стены, пока я пыталась доковылять до палубы. Накатил жуткий страх, что мы терпим крушение. Судно содрогалось от ударов стихии, которые отдавались в висках острой пульсирующей болью. По стеночке я выбралась на палубу. Там царила суматоха. Матросы пытались удержать паруса, которые рвало и трепало ураганом, мимо пробежал боцман, что-то орал капитан, но за воем ветра слышно ничего не было. Я вцепилась в какую-то подпорку, выискивая взглядом знакомую фигуру. Мой безумец геройствовал на самой высокой мачте, натягивая канаты и поднимая обвисший парус. Его волосы развевались на ветру, подобно флагу из воронового крыла. Я невольно залюбовалась Тиффано. Интересно, он и в самом деле слаб по мужской части? Или выжидает, потому что хочет лишить меня девственности в торжественной обстановке? На каком-нибудь жертвенном алтаре, например? Тут корабль резко накренился, меня ударило и накрыло ледяной волной, куда-то потащило…

Кто-то со всей дури лупил меня по щекам. Я закашлялась, выплевывая мерзкую соленую воду, и открыла глаза. И тут же зажмурилась. Склонившийся надо мной Тиффано был в бешенстве. Его смуглая кожа пошла злыми красными пятнами, глаза метали молнии.

— Дура! — затряс он меня за плечи и влепил еще одну пощечину. — Да я сам тебя прибью! Куда ты полезла! В шторм! Чего тебе не сиделось в каюте?!?

Я промычала что-то нечленораздельное, но ему мои оправдания были и не нужны. От ярости он перешел к излияниям любви. Крепко прижав к себе, он погладил меня по голове и стал покрывать поцелуями мое лицо.

— Да если б с тобой что-то случилось, я бы с ума сошел!.. Хриз, ну как ты могла!.. Ты же боишься воды!..

— Прекрати! — вывернулась я. — Ничего я не боюсь! А с ума ты сошел и без меня!

— То есть как не боишься? — удивился он. — Ты боишься воды, потому что тонула… Ты тонула много раз, и я каждый раз тебя спасал. Даже если ты не помнишь этого, то страх воды все равно остался.

— Не боюсь! — оттолкнула я его. — Вот скажи, чего тебе от меня надо, а? Ты же псих! И хватит пичкать меня сказочками о том, что ты мой муж! Это не так! Всем на корабле это известно!

— Но я твой… Я больше чем муж!.. Ты не понимаешь… Хриз, я люблю тебя!

Я не успела увернуться, как он опять сгреб меня в охапку и начал тискать. И меня наконец вырвало морской горечью.

Купание в морской воде не прошло для меня даром. Тиффано на руках отнес меня с палубы обратно в каюту и заявил, что останется ночевать и присматривать за мной. Я напряглась и стала лихорадочно вспоминать, куда засунула вилку.

— Ты не понимаешь… — объяснял он, заботливо подтыкая одеяло. — Во время грозы тебя мучают приступы. Я побуду с тобой, покараулю. Спи.

Самое ужасное, что он был без рубашки, с кровоподтеком на плече. Очевидно, не удосужился накинуть после своих геройств на палубе. Я нахмурилась, разглядывая Тиффано, который благородно не претендовал на кровать и устроился на полу. Хорошо сложен, зараза. Меня действительно мучил приступ. Приступ любопытства. Было у нас что-то? Наяву или только в его больном воображении? А если было, то каков он в постели?..

— У тебя мужское бессилие? — не выдержала я и спросила в лоб.

— Господи, ну откуда у тебя такие фантазии? — устало спросил он, прикрывая глаза и откидывая голову. — Нет у меня никакого бессилия.

— Тогда почему?.. — я прикусила язык.

Не стоило подавать ему идею. Но было уже поздно. Он открыл глаза и уставился на меня со странным выражением.

— А ты хочешь?

Я отчаянно замотала головой, но он уже встал на ноги и навис над кроватью. Где же эта клятая вилка?!?

— Могу доказать прямо сейчас.

— Не надо! Я верю! — пискнула я, шаря рукой под подушкой.

Он стал снимать штаны. Острые зубцы вилки укололи мне палец. Можно было пустить ее в ход прямо сейчас, но лучше ведь прицелиться поточнее? Да и любопытно все же взглянуть на орудие преступления…

Я забилась в угол кровати, сжимая в руке вилку и будучи не в силах отвести взгляд от приближающегося ко мне Тиффано. Он до сих пор возился с ремнем, словно испытывал мое терпение на прочность. Изнутри меня поднималась горячая темная волна, неумолимо захлестывающая сознание. Это все чары!.. Нельзя смотреть! Но я смотрела и смотрела… Наконец пряжка ремня поддалась, штаны соскользнули и обнажили все богатство… Наколдовал!

— Когда-то это уже было… — его хриплый голос проникал в душу. — Помнишь?

— Я девственница! — из последних сил выкрикнула я.

— Тогда почему ты пялишься на меня с такой жадностью? Разве не должна смутиться и упасть в обморок при виде голого мужчины?

— Я… я… — я честно попыталась лишиться чувств, но мысль о том, что тогда насилие произойдет без моего непосредственного участия, не давала сосредоточиться. — Я буду сопротивляться!

И выставила вперед вилку. Рука почему-то позорно дрожала. Вид обнаженного и возбужденного безумца пугал до дрожи, но еще больше искушал сладостью порока. Хотелось испробовать свой страх на вкус, как и его желание.

— Хриз, ты так меня хотела, что сопротивлялся обычно я… Не нарушай эту традицию.

С этими словами он скользнул на кровать и дотронулся до моей лодыжки. Я торопливо спрятала ногу под одеяло, но его прикосновение как будто обожгло кожу.

— Не было ничего! — упрямо повторила я и замахнулась вилкой.

Он без труда ее отобрал и поцеловал мое запястье. В груди как будто что-то взорвалось. Жадная пустота, которая грозила затянуть меня, если сейчас же, немедленно, не будет заполнена. Я ощущала его желание так остро, как будто оно было моим. Оно глушило мысли, проникало сквозь все барьеры разума, подчиняло волю. Тиффано медленно стащил одеяло и поцеловал мое колено. Мышцы низа живота стянуло сильным спазмом, так что я охнула и непроизвольно плотнее сжала колени. Его рука двигалась все выше по моему бедру, задирая сорочку.

— Посмотри мне в глаза, Хриз… — приказал он.

Я зачарованно подчинилась. Они были темными и бездонными, безумными и голодными.

Может, ну ее к демону, эту девственность?.. Он придвинулся еще ближе и провел пальцем по моим губам таким собственническим жестом, что у меня закружилась голова. Отчаянное желание впиться в его губы, такие чувственные, что хотелось их укусить, завладело мною целиком.

— Поцелуй меня… сама. Ты же хочешь…

Откуда он знает?!? Это колдовское наваждение!.. Но я действительно хотела… Или не я?

— Нет!..

Он поддел пальцем бретельку сорочки, приспуская ее, а потом поцеловал в обнаженное плечо. Я попыталась его оттолкнуть, но едва дотронувшись, замерла. Впилась ногтями ему в кожу. Прочертила злые царапины. Мне понравилось. Повторила.

— Ты всегда царапалась в постели… — поморщился он и поцеловал мой сосок.

От этой ласки у меня потемнело в глазах.

— Поцелуешь?

Я зажмурилась и помотала головой, однако зарылась пальцами в его темные длинные волосы и сжала их в кулаке, не желая отпускать.

— Ладно, сам поцелую… — смилостивился он.

Я оказалась на спине. Его хриплое дыхание стало моим, язык безжалостно вторгался в мой рот, пробуя меня на вкус, жесткие мужские губы обжигали. И темный омут памяти подступал все выше и выше, как будто на его поверхности возникали смутно знакомые тени прошлого. Казалось, еще чуть-чуть, еще один судорожный выдох мне в губы, и я вспомню! Вспомню, кто я такая!.. И тут он отстранился.

— Нет! — взмолилась я. — Не останавливайся!

Он тоже задыхался. С его прокушенной губы стекала такая восхитительная струйка крови, что я потянулась слизнуть ее, но…

— Скажи мне… пообещай… — остановил он меня, глядя в глаза. — Пообещай любить меня…

Я отчаянно замотала головой и повалила его на себя. Я вспомню! Вспомню все, а остальное неважно! Но обещать ничего не буду!..

Его ласки мучительны, они доводят до умопомрачения. Я плавлюсь и сгораю под его сильными пальцами, нежными поцелуями, жадным взглядом. Он смотрит мне в глаза, когда целует. Я осознаю, что он не первый. Не лучший. Что когда-то я знала других, более искусных. Но он единственный… Единственный, чье желание, чья страсть, чьи прикосновения ощущаются так полно, что лучше умереть, чем отпустить его…

Давление бархатной головки усиливается, но он все еще не вошел, а я уже не могу. Изгибаюсь под ним, меня бьет судорога. Он продолжает ласкать, и это уже становится изощренной пыткой, потому что меня накрывает с головой. Темный омут памяти превращается в кипящую лаву и засасывает. Я не помню, но тело все помнит. Я жажду проникновения, а он все мешкает, чего-то ждет…

— Скажи… — шепчет он мне в губы. — Скажи… что любишь…

— Люблю!.. — вырывается стон.

Я скажу все, что угодно, лишь бы заполучить его. Я ненавижу его так полно в это мгновение, что убила бы, и при этом ощущаю своего мучителя не менее полно, до последней капельки пота на его коже.

— Обещай… — он растягивает упругую преграду во мне до упора легкими толчками, от которых пронизывает все тело. — Обещай, что будешь любить… Обещай!..

Последнее слово больше похоже на звериный рык, а я так хочу, чтоб меня растерзали… Но обещать?.. Нельзя ничего обещать…

— Или уйду! — встряхивает он меня, приподнимая над кроватью, словно куклу.

Я вцепляюсь в него руками, обвиваю ногами, закусываю ему плечо. Я не хочу ничего обещать. И он замирает. Я тщетно пытаюсь насадить себя на дрожащую возбуждением плоть. Он сжимает меня слишком крепко, лишая последних сил и свободы движений.

— Хриз, просто пообещай… Пожалуйста…

— Обещаю… — всхлипываю я, мечтая его убить, — обещаю любить!

И мысленно добавляю, что залюблю до смерти.

Резкий, сильный толчок внутрь, и он наконец вторгается в мое девственное лоно на всю мощь.

Боль ослепляет короткой вспышкой, чтобы тут же смениться безумием наслаждения. Сознание исчезает, мир вокруг перестает существовать, остается только чистое блаженство от обладания бесконечностью. Я ощущаю его, наполняюсь им так, как никогда и никому не удавалось: всем телом и душой. И только разум воет где-то на задворках сознания, отчаянно протестуя, потому что я умираю. И тут же возрождаюсь. Вспоминаю, чтобы сразу же забыть, потому что невозможно вместить все. Надо выбирать. Я царапаюсь и сопротивляюсь, но все равно принимаю его, требую и наслаждаюсь каждым обжигающим прикосновением. А он отбирает все больше… Просит, чтобы я любила… И я кричу это ненавистное лживое признание, по каплям отдавая безумному колдуну свою душу… Какая разница, если потом я убью его и все верну…

Он ушел, но перед уходом обернулся и посмотрел на меня.

— Ты правда больше не боишься воды? — спросил он странным тоном.

Я лежала сытая и усталая, пустая и одновременно наполненная под завязку, так что казалось — лопну, если пошевельнусь. Удивительно, что только сейчас я заметила белесый шрам на его груди, в виде четырехлистого цветка. Или это соль выступила? Хм…

— Нет, не боюсь, — ухмыльнулась я и добавила, — Цветочек? Как мило…

Кысей почему-то вздрогнул, но ничего не ответил. Просто ушел. А я валялась на кровати, не в силах собрать себя, и вяло размышляла. Он был колдуном, в этом уже не осталось сомнений. Кысей что-то сделал со мной, провел какой-то ритуал с моим телом и душой. Девственницей я точно не была, уж слишком много всего помнило тело. А вот душа, наоборот, все забыла. Верну ли я себе память, если убью Тиффано?

Я закрыла глаза. Одно-единственное, ухваченное за хвост воспоминание. Маскарадная маска Тюльпана Пик, безумный танец, бал цветов, звуки музыки, запахи летней ночи… Так четко и ясно, как будто это случилось только что. Я знала, кто скрывался под маской. Он. Тиффано. Это воспоминание было подобно вспышке молнии, взрезавшей тьму моей памяти, когда безумный колдун кончал в меня. Я скрипнула зубами от злости. Один-единственный миг из моей прошлой жизни! А мне нужны все! А может Тиффано специально придумал такое изощренное надругательство? Возвращать мне мою душу по каплям? Во всех смыслах этого слова?

Я мысленно представила, как режу этого мерзавца по кусочкам, выпускаю ему кровь и кишки, кромсаю его плоть, сжигаю кости и развеиваю прах по ветру… Это принесло некоторое облегчение, но не решение. Как быть? Что делать? Рискнуть и прирезать Тиффано? Да что тут гадать! На корабле, полном его сообщников, этого делать не стоило, лучше на берегу, где появится свобода для маневров. Кстати… Я аж привстала на кровати от внезапного и такого очевидного решения. Можно же просто проверить! Пусть колдун еще раз надругается надо мной, а если я что-нибудь вспомню, то это будет означать… Хм… Что-то не очень веселое это будет означать. Это ж сколько раз мне надо будет обесчеститься, чтобы вспомнить хотя бы последние несколько лет?.. Я попыталась прикинуть… в часе три тысячи шестьсот мгновений, а в сутках их… умножить на двадцать четыре… А в году?.. Дойдя до шестизначных чисел, я сбилась и плюнула на это гиблое занятие. Ладно, проверить в любом случае надо. Я решительно собрала вилку с волей в кулак, сползла с кровати и отправилась в каюту Тиффано.

Он спал. Или делал вид, что спит. Вилка в руке потяжелела в стократ. Воткнуть ее в шею. В сонную артерию. Истечет за пару минут, даже пикнуть не успеет. Я воткнула. Но в подушку, а не туда, куда хотела. Тиффано вздрогнул и обернулся ко мне. Вид у него был нездоровый, глаза странно блестели.

— Чего тебе?

— Пришла любить тебя, как и обещала.

С этими словами я попыталась забраться на него, но он бесцеремонно спихнул меня с кровати.

— После свадьбы.

— Чего?!?

— В порту поженимся. Тогда все будет. А сейчас иди спать.

— Я хочу сейчас!.. — воскликнула я и осеклась. — То есть не то, что бы очень хотелось, но я же обещала…

Он ничего не ответил, просто встал, взял меня за шиворот, словно нашкодившую собачонку, и выставил за дверь. Щелкнул закрывший замок. Я физически ощутила, как густая краска гнева заливает мне лицо, а в глазах темнеет. То есть вот так, да? Поматросил и бросил? Напрасно он так со мной, со мной так нельзя… Я отправилась на поиски шпильки или чего-то похожего.

Сгодилась и воровская булавка, которую я отобрала у Дылды. Я долго и упрямо ковырялась в замке, корабль качало на волнах, но даже тошнота не смела подступиться ко мне. Ох, как я была зла!.. Какие изощренные способы умерщвления плоти придумывала для мерзавца!.. По частям, разумеется, потому что намеревалась сначала надругаться над ним без всякой жалости. Он мне все вернет, с лихвой! Замок наконец поддался, я толкнула дверь, но… Сзади она была подперта чем-то тяжелым. То есть он от меня еще и забаррикадировался?!?

— Открывай! — рявкнула я и забарабанила в дверь. — Немедленно!

Молчание. Надменное, самодовольное. Мол, ты никто и звать тебя никак. Хочу — девственности лишаю, хочу — памяти. Ярость придала мне силы, я со всей дури стукнула в дверь плечом и, охнув от боли, ввалилась внутрь.

Кысей лежал на кровати, его била мелкая дрожь. В воздухе витал странный кисловатый запах. Весь гнев куда-то испарился, сделалось страшно. Если мерзавец и в самом деле окочурится, что я делать буду?

— Эй!.. — бросилась я к нему. — Что с тобой?

Его глаза закатились, лоб покрылся испариной. Я положила ладонь ему на грудь, повинуясь безотчетному желанию проверить биение сердца. Соляной цветок вспыхнул под моей рукой, обжег, укусил, заморозил и рассек ее одновременно. Я заорала от боли, но ладонь словно прилипла. Меня теперь тоже трусило. Колдовство! Я в ловушке!

Тут он вдруг открыл глаза, полыхнувшие колдовским синим огнем, и грубо отшвырнул меня от себя. Я ударилась головой, все поплыло, смазалось и закрутилось в серой метели.

Придя в себя, я увидела обеспокоенного отца Георга, который склонился надо мной. Сознание возвращалось не сразу, а как-то рывками, по частям.

— Что случилось? — простонала я, ощупывая затылок.

Там была шишка. И еще какая!.. Как же меня угораздило? И тут я вспомнила, как.

— Корабль качнуло, вы упали, ударились головой…

— Нет! Это он меня толкнул! Ваш мальчик!

Отец Георг ничего не ответил, просто встал и направился к выходу.

— Эй!.. А где он? Где Тиффано?

— Ему нездоровится, — уклончиво ответил старик, стоя возле двери.

Мне тоже резко занездоровилось. Что с ним? Мне он был нужен живым, по крайней мере, пока я все не вспомню.

— Я вам не верю, — сказала я и села на кровати.

Зря я это сделала. Перед глазами опять все поплыло, а к горлу подкатила запоздалая тошнота. Корабль до сих пор качало, но если с дурнотой можно было как-то справиться, то с беспокойством…

— Я хочу его видеть.

— Мы подходим к Льему. На море небольшое волнение. Вам лучше полежать и…

— Я хочу его видеть!

— Нет, — отрезал церковник и закрыл за собой дверь.

В замке провернулся ключ. Они всерьез верят в то, что это меня остановит?!?

Пока я ковырялась в замке, пока набивала себе синяки, пытаясь пробраться к каюте Тиффано и не удерживаясь на ногах из-за жуткой качки, меня хватились. Дылда, невзирая на мое отчаянное сопротивление, поймал меня и потащил обратно. Он был встревожен. Даже больше — напуган до смерти. И его страх передался и мне. Однако все попытки что-то разузнать были напрасны, головорез словно воды в рот набрал. Запихнул меня обратно в каюту, а сам уселся возле двери, положил рядом аркебузу и принялся охранять. От чего? Или от кого? А если Тиффано сделался буйно помешанным и кого-нибудь убил? А теперь рыскал по кораблю, чтобы взяться за меня? Так я и не против…

А потом громыхнуло. И тряхануло. Да так, что я слетела с кровати и опять ударилась головой. Хорошо, хоть сознание не потеряла. От глухого гула задребезжали стены, заныли кости. Взрыв? Да, это определенно был взрыв. Корабль содрогнулся и затрещал, как сухая ореховая скорлупа в тисках. Тонем? Страшно не было, было почему-то обидно. Обидно умирать, не зная, кто ты и кто тот козел, который стал твоим единственным мужчиной. Дылды тоже упал и потерял свою аркебузу, но я не сделала попыток ее отобрать, вместо этого ринулась мимо него. Я все-таки увижу Тиффано! Плюну ему в рожу перед смертью, потешу себя напоследок!

Не встретив препятствий, я добралась до каюты колдуна, но она была пуста, как и остальные. Где все? Корабль словно вымер, но на палубе что-то гремело. Выстрелы? Туда!

Меня оглушили выкрики, грохот и ругань, а глаза защипало от едкого порохового дыма. На палубе шла кровавая бойня, наш фрегат сцепился бок о бок с другим кораблем, с которого все лезли и лезли… Кто? Пираты? Нет, не они. Я узнала чужой флаг. Княжеские гайдуки! Команда схлестнулась с ними в яростной рукопашной, а братья когниматы прореживали ряды противников выстрелами из аркебуз. Пьянящий азарт боя захватил и меня, я уже была готова вцепиться в глотку какого-то здоровяка, но тут…

Паруса вспыхнули синим пламенем и заискрили. Казалось, никто из дерущихся этого не заметил. Я застыла, не веря своим глазам. Искры ползли и стекали по бортам чужого корабля, похожие на вздутые вены, а в воздухе разливался все тот же странный кислый привкус, как будто лизнул ржавое железо. Я попятилась. Опять колдовство! Запыхавшийся Дылда дернул меня за шиворот как раз вовремя. Вены лопнули. Чужой корабль взорвался, нас накрыло обломками и волной горячей морской воды, как будто супом ошпарило. Сознание с тихим всхлипом и скрежетом оставило меня и унеслось куда-то очень далеко…

В этот раз надо мной склонялось незнакомое лицо какого-то юнца. Глаза у него были подозрительно синие и блестящие.

— Слава богу, очнулась!

Где-то я это уже слышала. Наверное, я все-таки схожу с ума. Все повторялось снова и снова, потому что белобрысый юнец полез целоваться. И хотя бороды у него не было, я решила не отступать от проверенных методов и врезала ему в нос.

Он взвыл от боли, схватившись за лицо и размазывая кровь.

— Хриз!.. — простонал он. — Это же я!..

— Кто «я»? — уточнила я, встряхивая ноющей от удара кистью. — Много вас таких, меня знающих, развелось…

— Антон! Твой брат! Как ты могла меня забыть!

Мальчишка и в самом деле был чем-то на меня похож, по крайней мере, не вызывал во мне раздражения. Мы сидели в доме, пол больше не качался под ногами, а море лежало восхитительно далеко, за наглухо закрытыми окнами, садами и улицами. Господи, какое же это счастье — вновь очутиться на твердой земле!..

— Великий князь не успокоится, он требует твоей головы… — понуро рассказывал Антон. — Льем в осаде. Северные вояги не торопятся на помощь, выжидают, а имперцы и вовсе заняты беспорядками на Алавийском перешейке, им не до нас. После вознесения много странного стало твориться, чудеса на каждом шагу, все напуганы. Одним словом, все ждут решения Святого Престола, потому что связываться с Орденом Пяти никто не хочет.

— Почему Пяти? — спросила я. — Их же шесть.

Он устало махнул рукой и приобнял жену, которая сидела рядом и зыркала на меня совершенно недружелюбно. Впрочем, она мне тоже сразу не понравилась. Кукольно красивая и такая огромная, с пузом наперевес, она явно обманом женила на себе моего братца и держала его под каблуком. Что бы он ни говорил, так и оглядывался на свою драгоценную Юлечку. А гонору-то сколько!.. Тоже мне, принцессу нашел!

— Ваш корабль только каким-то чудом вырвался из боя и пробился в порт, — продолжал свой рассказ Антон. — Его обстреляли даже несмотря на то, что на нем был флаг Ордена. Я не знаю, что будет дальше, Хриз. Не знаю…

Голова шла кругом от свалившихся на меня сведений.

— Так, давай по порядку. Почему великий князь хочет мою голову?

Антон взглянул на меня пронзительно синими глазами, между бровей у него пролегла складка.

— Потому что ты… Это сложно сразу объяснить. Одним словом, сначала он думал, что ты убила его внучку, а теперь думает, что выкрала ее и…

— А я? Я это сделала?

Антон кивнул и опять посмотрел на жену умоляющим взором. Как же раздражает! Ну почему мой братец такой подкаблучник? Юля задрала нос и с вызовом ответила вместо него:

— Да! Именно это вы и сделали!

— Я с братом говорю, — процедила я. — Не лезь. Ну и где она? Давай ее вернем, и дело с концом.

— Мы не можем, — напряженно ответил Антон и опять скосил взгляд на жену.

— Почему? — я проявляла чудеса выдержки, хотя мне хотелось пристукнуть эту наглую пузатую выскочку.

— Потому что она сидит перед тобой, — убитым тоном произнес брат.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы осмыслить сказанное.

— Хм… ну да, товар подпорчен, — согласилась я наконец. — Ну и зачем ты ее обрюхатил?

Юля вспыхнула, словно маков цвет, и грозно сдвинула светлые бровки.

— Мы любим друг друга! — заявила она.

Я немного подумала над ее словами.

— Ну тогда докажи свою любовь. Вернись к своему дедуле и успокой его.

— Нет, — вскинулся Антон. — Я никуда ее не отпущу!

Ты подумай, характер решил проявить…

— Я ничего не понимаю и не помню, — не выдержала я. — Я не помню, зачем выкрала княжну, я вообще не уверена, что вы мне сейчас правду говорите, а не вешаете лапшу на уши. А может, вы просто хотите от меня избавиться?

Юля быстро опустила глаза, но по вспыхнувшей в них прозелени я поняла, что попала в точку. Мне сделалось тоскливо. Никому я не нужна, все хотят избавиться от меня, боятся и ненавидят… Антон как будто что-то почувствовал, запнулся на полуслове и резко сказал:

— Юля, оставь меня с сестрой наедине.

— Но…

— Выйди! — его голос приобрел твердость камня. — Пожалуйста.

Она поджала пухлые губки, тяжело встала, опираясь на его руку, и пошла к двери. Возле нее Юля замешкалась, придерживая рукой живот, явно хотела обернуться, но вместо этого гордо вскинула голову и вышла. Угораздило ж его жениться!..

— Хриз, — осторожно начал Антон. — Тебе лучше скрыться. В Дальнем свете тебя не достанут.

— И ты тоже? Скажи… А есть вообще хоть кто-нибудь, кто не хочет от меня избавиться, а?

Он закусил губу и помотал головой.

— Никто не хочет от тебя избавиться! Просто здесь тебе оставаться опасно!

— Ты не ответил. Меня кто-нибудь ждал назад? Из этого предприятия по спасению мира?

Он отвел взгляд.

— Понятно, — я встала. — Денег у меня тоже нет?

— Я дам! Сколько надо. Только скажи.

Стало еще горше.

— То есть ты готов откупиться от сестренки? — я подошла к окну и уставилась на тонкую полоску моря вдалеке, изборожденную военными кораблями. — Мило…

— Я люблю тебя, Хриз. И поэтому не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Уезжай, пока есть возможность. Корабли когниматов смогут прорвать блокаду, благодаря паровой машине, а дальше тебя сопроводят пираты. У нас с ними договор, они грабят и топят княжеские корабли, наши не трогают. Да и северяне рано или поздно будут вынуждены признать меня светлым воягом, а тогда… Отец Юли, князь Тимофей, обещал уладить и успокоить великого князя, но пока… В общем, когда все устаканится, ты сможешь вернуться… Наверное.

Я молчала, водя пальцем по оконному стеклу и разукрашивая его причудливыми узорами. Небо хмурилось и плакало мелким дождем. Серая пустота туч плыла над городом, над морем, над моей жизнью.

— Меня нет… — заговорила я наконец. — Лучше б и не возвращалась. Я не знаю, кто я, зачем жила, зачем умерла. Да и зачем мне жить? Героиня или злодейка? Прав был отец Георг, герои и злодеи в финале должны умирать либо уходить в закат. Пустота. Вокруг меня одна пустота. Значит, и отправиться я должна в пустоту…

Антон быстро подошел и обнял меня за плечи, развернул к себе и прижал.

— У тебя есть мы! Я и Юля, а скоро появится твой племянник! Есть еще Пиона с Мартеном, Эмиль и Софи, Луиджиа писала, спрашивала о тебе, и Милагрос рвалась приехать. Слышишь? Ты не помнишь нас, но мы помним тебя, ты есть и будешь в наших сердцах.

— Прям готовый некролог! — оттолкнула я его. — Где Тиффано?

— И он тоже! Он тоже любит тебя. Кысей всем пожертвовал, чтобы спасти тебя, и у него получилось! Тебе есть зачем жить! Ты же так хотела его заполучить, а что теперь? Вот так просто отпустишь?

Я нахмурилась. Никого я отпускать не собиралась.

— В смысле? Куда отпускать?

— Он собрался уехать к великому князю, чтобы попытаться решить все миром и… Но ему нельзя туда!

— Вот и верь после этого мужчинам. Женюсь-женюсь, а сам в бега… — пробормотала я. — Где он? Кстати, Тиффано действительно богат?..

Антон не успел мне ответить. Влетела перепуганная служанка.

— У светлой воягини схватки начались!

Я осталась не у дел. Антон расхаживал из угла в угол, путался у повитухи и служанки под ногами, те на него шикали и гнали прочь. В конце концов, я не выдержала и силком усадила его на диван в крохотной гостиной. Его надо было занять, и я попросила рассказать, как они с Юлей познакомились. И его уже было не остановить, он все говорил и говорил, взахлеб. А я слушала, и мне становилось все тоскливей. Брату повезло, что он встретил свою любовь, пусть даже и такую сиятельную гордячку. У него скоро сын родится, есть ради кого жить, а мне? Вернуть память? Убить Тиффано? Отомстить этому великому князю, который устроил на меня охоту? Нянчиться с племянником? При мысли о последнем варианте я вздрогнула и помотала головой. Вот уж нет. Уж лучше Дальний свет, чем изводить себя завистью и злобой.

Мне нужно вернуть память, пусть даже и придется для этого связаться с чокнутым колдуном. В конце концов, обещал? Пусть женится. А его деньги мне пригодятся, дорога в Дальний свет неблизкая, опасная, да и там придется обживаться с нуля. Решено. Здесь я все равно никому не нужна. Я встала и направилась к выходу.

— Хриз? Ты куда пошла? — несчастным тоном спросил Антон.

— Замуж.

ГЛАВА 21. Кысей Тиффано?

Отец Георг удивленно смотрел на меня.

— Мальчик мой… Но ты же хотел…

— Передумал. Я собираюсь возглавить Орден Шестой.

Старик потрясенно рухнул в кресло. Я стоял напротив него и неотрывно смотрел в окно, где моросил дождь. В море мне больше никогда не выйти. Все кончено.

— А как же Хриз?

Я неохотно перевел взгляд на старика. Он сильно осунулся и похудел, как и все мы, за те безумные сутки, когда прорывали блокаду Льема. Морской бой с княжеским фрегатом… крики и стоны раненых… кровавая каша после прямого попадания ядра в кубрик… густой пороховой дым… Но то, что я сделал потом… назвать это чудом язык не поворачивался. Кошмары с синим пламенем до сих пор мучили меня по ночам.

— Хриз отправится в Дальний свет.

— Одна?

— Одна.

Наставник поежился.

— Кысей! — его голос приобрел неожиданную твердость и даже резкость. — Изволь объясниться! Если ты хочешь, чтоб я поддержал тебя на выборах в отцы Ордена, то расскажешь мне все.

— Нечего рассказывать.

— Так, — угрожающе протянул старик. — Во-первых, сядь, не стой столбом. Хотя нет, перед тем, как сядешь, подкинь поленьев в камин. Мне тяжело вставать. А во-вторых, мальчик мой, ты объяснишь мне, как вызвал шторм и взорвал княжеский фрегат. Это ведь ты сделал, я прав?

— Там, в Источнике, я забрал у Шестой не только память, но и безумие, — завершил я свой невеселый рассказ и отвел взгляд от Джеймса Рыбальски, который ворошил прогоревшие поленья в камине. — Я схожу с ума и становлюсь колдуном. Синим пятикнижником. Хриз нельзя находиться рядом со мной.

Отец Георг молчал, глядя в огонь. Мару Рыбальски он не видел. Ее никто не видел. Хриз тоже не видела. Утонуть она больше не боялась, приступы во время грозы ее не терзали, даже морская болезнь и та прошла… Зато меня тошнило при одном воспоминании о качке.

— Почему? — наконец обронил наставник.

— Что «почему»? — не понял я, погруженный в свои невеселые мысли.

— Почему ей нельзя находиться рядом с тобой?

— Потому что… она может вспомнить. Я по глазам тогда увидел, что она… Она назвала меня Цветочком. Что-то вспомнила.

— И что?

— Отец Георг, — раздражился я. — Вам прекрасно известно, что безумие заразно! Я не хочу, чтобы Хриз опять…

— Не сойдет она с ума, если ты об этом. Ты же любишь ее… А сейчас готов отказаться?

— Люблю, — я сжал кулаки, до крови впиваясь ногтями в кожу ладоней. — А она меня ненавидит и боится. А я… я же становлюсь… Я превращаюсь в ее подобие, понимаете? Она добивалась меня, преследовала, пыталась снасильничать. Но она женщина, и у нее не получалось, а я… если я… Я так отчаянно ее хочу, что тогда на корабле не удержался и… взял ее. Силой. Заставлял ее клясться мне в любви, а сам… Господи… Я становлюсь чудовищем.

Джеймс Рыбальски подошел ко мне и сочувственно положил руку на плечо. Его мара появилась в тот день, когда очнулась Хриз. Джеймс часами изводил меня, рассказывая, как дела у его дочурки Лу, и просил найти его сына Луку. А я смотрел на белоснежную гриву Хриз, когда она обедала в кают-компании или гуляла по палубе, такая родная и такая бесконечно далекая, и не знал, что ответить несчастной маре…

— Видишь ли, Кысей, — тихо сказал отец Георг, — разница между настоящим чудовищем и тобой в том, что ты понимаешь, где проходит грань. Твоя Хриз не терзалась угрызениями совести, когда шантажировала тебя или пыталась, как ты выразился, снасильничать. Она просто брала и делала то, что считала нужным, шла к цели, невзирая на обстоятельства.

— Отец Георг, — устало ответил я, сбрасывая руку мары с плеча. — Мы опять возвращаемся к давешнему спору. Зло, совершенное из лучших побуждений, все равно останется злом. А злой человек даже из корыстных побуждений может совершить невольное добро, и оно все равно будет благом. Что толку от того, что я понимаю, что превращаюсь в чудовище? Я не могу это остановить. Я хочу бросить все силы на то, чтобы предотвратить войну между княжеством и Орденом, отстроить вместе с вами новый собор на том острове, а еще…

Я замолчал ненадолго. У Эмиля и Софи родился сын. Глаза у него были серые. Пугающе светлые, почти прозрачные. В письме из Кльечи Мартен поделился радостью. У них с Пионой тоже родился сын. С бесцветно серыми глазами. Я не сомневался, кого родит Юля, и какого оттенка серого будут глаза у мальчика.

— Я должен присмотреть за Шестыми.

— Ты о чем?

— Вы никогда не задумывались, насколько ненадежно передавать какие-то знания, полагаясь на кровное наследование? Ведь род легко может прерваться.

— Ну… Род Шестой и прервется, если ты не женишься на Хриз и…

— Она больше не Шестая! — резко ответил я. — Она начала перерождаться еще до Источника. В детях. Ее безумие заразило… их родителей.

— Кысей, по-моему, ты бредишь.

— Ну да… я же схожу с ума. Зачем слушать мои безумные бредни? Так обычно Хриз говорила и оказывалась права, а я ей не верил… Но вы сами подумайте. Если бы вы были на месте той первой Шестой и знали, в какую пучину безумия погружается весь мир, положились бы на то, что знания сохранит один-единственный род? Или, имея ту мощь, какой владели предки, не придумали бы механизм, как передать и усилить проклятие в других? В тех, кто общается, живет рядом, любит Шестую? Почему двести лет, а? Почему Источник должен очищать знания раз в двести лет? Что за это время происходит? А я вам скажу, что! Проклятие не просто накапливает грехи в Шестой, оно копит знания! Не просто передает то, что было заложено, нет! Хриз притягивала к себе все безумие, все колдовство! Где бы она ни появилась, тут же обнаруживались колдуны! Словно грибы после дождя вылезали на свет божий! И она впитывала их, как губка! Почему? Потому что та первая Шестая наверняка хотела не только сохранить знания, но и найти новые! Понять, почему с их миром такое случилось! Почему он стал безумным! Эта ваша Искра! Зачем она, а? Источник хранил, но очищала-то Искра! Анализировала, копила, а может и создавала… что-то новое. Новый мир…

Я выдохся и замолчал, невидяще уставившись в огонь. За окном дождь уже не моросил, а лил сплошной стеной. Потемнело. Ныла голова в предчувствии еще одной грозы.

— Знаешь, Кысей, ты прав относительно Искры, возможно, правильно догадался и про перерождение. Но ты не прав в другом.

— В чем?

— В том, что собираешься принести себя в жертву.

Громкий требовательный стук в парадную дверь не дал мне возможности возразить. Старик второй день маялся болями в суставах, поэтому я вместо него встал и направился к двери. Обитель ордена когниматов вынужденно приютила нас, но вскоре братья из хозяев превратились в бесправных постояльцев. Орден Шестой в моем лице доказал свое право на власть посредством страшных чудес на море, о которых уже пошла молва. А еще одно предупреждение, тоже сделанное мною, спасло нашу флотилию от ловушки в Окорчемском проливе. Джеймс Рыбальски, пусть и давно мертвый, выбалтывал мне ценные сведения, а я прикрывался чудесами и творил синее колдовство. Чудовище…

Бывшее чудовище стояло на пороге, промокшее до нитки. И взгляд ее серых ледяных глаз не предвещал ничего хорошего.

— Ну здравствуй, женишок. Сбежать надумал?

Хотелось закрыть глаза, даже зажмуриться, чтобы она исчезла, растворилась в пелене дождя вместе с наваждением. Ей нельзя находиться рядом со мной. Словно почуяв мое малодушное желание захлопнуть дверь у нее перед носом, она ловко всунула ногу в дверной проем и толкнула меня в грудь.

— Учти, я хочу пышную свадьбу!

— Я не… — промямлил я.

Хриз уже отодвинула меня в сторону и, задев бедром, прошла вглубь дома, безошибочно направляясь в гостиную к теплу камина и оставляя после себя мокрые следы. Я запоздало зажмурился и помотал головой. Рыбальски все зудел над ухом:

— Где же мой сыночек? Лука, малыш, ты где?..

Не выдержав, я огрызнулся на мару:

— Вон твой сыночек, в гостиную потопал! В доченьку превратился и теперь замуж за меня рвется!..

Рыбальски запнулся на полуслове, вытаращив глаза и открыв рот, потом ринулся за Хриз. Я захлопнул дверь с такой силой, что с потолка посыпалась побелка.

— Как мило, что вы заглянули на огонек, — отец Георг невозмутимо завел светскую беседу.

— Как мило, что вам мило, — раздраженно передразнила старика Хриз, подвигая кресло поближе к камину и распуская волосы, чтобы подсушить их. — Когда свадьбу играть будем?

Я смотрел на ее белоснежные гриву, хрупкие плечи, открытые в платье по местной моде, пульсирующую голубую жилку на шее, нежную кожу… Хриз еще что-то говорила, но я не слышал, оглушенный стуком собственного сердца, только смотрел, как шевелятся эти полные чувственные губы, и думал о срамном… О том, как намотаю ее локоны на кулак, как сорву это мокрое платье с ее тела, как отымею ее самым непотребным образом… каким горячим будет ее рот…

— Ау! — ее голос донесся до меня сквозь пелену безумия.

— Кысей, я сказал, — улыбнулся мне отец Георг, — что готов обвенчать вас хоть сейчас…

— Что? — ужаснулся я, словно меня окатили холодной водой. — Нет. Я не могу…

— То есть как это «нет»? — угрожающе привстала Хриз с кресла. — Ты обещал!

— Не смей отказывать моему мальчику! — взвизгнул Рыбальски. — Женись!

— Я…

— Что ты мямлишь! Быстро женись!

— Иначе вызову на дуэль! — хорохорился Рыбальски, хватаясь за кочергу.

— Кстати, в кабинете… в моем столе лежат… — наставник махнул, указывая направление. — Обручальные кольца твоих родителей… Все это время их хранил, а вот сейчас… пригодятся.

У меня горло перехватило от такой подлости. Как он мог!..

— Я схожу за ними, — тут же вызвалась Хриз.

— Ключ в моем… — старик не успел договорить, как она уже скрылась за дверью.

Очевидно, ей ключ не требовался, и так взломает. Рыбальски смахнул слезу умиления и поспешил вслед за великовозрастным дитятком.

— Что вы делаете?!? — взорвался я.

После ее ухода в голове как-то прояснилось, я почти пришел в себя.

— Это ты что делаешь со своей жизнью? — рассердился старик. — Ты о Хриз подумал? Ты же вытащил ее из небытия! У нее ничего и никого нет, а теперь ты бросаешь ее на произвол судьбы.

— Ой, вот только не надо мне тут на жалость давить! Нашли кого жалеть! Уж такая, как Хриз, нигде не пропадет.

— Она-то не пропадет. А вот о других ты подумал? Ты учти, память она может и потеряла, но характер остался прежним. Душонка все та же, паскудная, пакостная. Отправлять ее одну в Дальний свет, к бедным простодушным аборигенам — это все ж все равно что лису в курятник запустить. Кысей, нельзя быть таким эгоистом.

Я онемел от возмущения. Это было настолько не похоже на наставника, что мне на мгновение показалось, что я сошел с ума… Хотя, о чем я? Я же и так уже… Так может мне это все кажется, а?

Тем временем вернулась раздосадованная Хриз.

— Я все перерыла, — заявила она. — Колец не нашла.

— Ах да… я запамятовал, старый дурак, — фальшиво покаялся отец Георг. — Должно быть, оставил их в Виндене.

Она недобро прищурилась.

— Сговорились? Я никуда не уйду. Вы от меня так просто не избавитесь.

— Я найду тебе экипаж и отправлю домой, — отмер я.

— Нет у меня дома!

— Тебя ждет брат.

— Он выгнал меня!

— Что? Зачем ты врешь?..

— И вообще!.. Обещал жениться, а теперь в кусты?

— Я не могу, — твердо заявил я. — Я безумен и опасен.

— Пфф!.. А я беременна!

— И поэтому тебе лучше… Что-о?

Рыбальски схватился за сердце и рухнул в кресло. Отец Георг невозмутимо потягивал остывший чай, скрывая усмешку.

— Что ты несешь? Три дня прошло с момента предполагаемого зачатия, а ты уже знаешь, что беременна?

— Женщины всегда знают о таких вещах, — невозмутимо стояла она на своем. — Учти. Откажешься или попытаешься сбежать — ославлю на весь мир! Обокрал, обесчестил, обрюхатил и бросил!

Я прикрыл глаза и мысленно сосчитал до десяти. Раньше мне это помогало. Сейчас — не очень.

— Уже поздно, да и погода плохая, — раздался голос отца Георга. — Поэтому никто никуда не идет. Утро вечера мудренее. Предлагаю отправиться спать, а завтра на свежую голову мы поговорим и все решим.

— Хорошо, — покладисто согласилась Хриз. — Пошли спать.

И взяла меня под руку.

Я должен был выставить ее вон, пусть под дождь, но промокнуть для нее было лучше, чем быть со мной… Но ее платье так и не просохло. Оно облепило хрупкую фигуру, очертило пышную грудь и дерзко торчащие соски, которые так и просили, чтобы их… Я загляделся на них и споткнулся, тогда Хриз недовольно дернула меня за руку, взяла под локоть и прижалась бедром. Демон! Жар ее кожи опалил меня через все слои одежды. Я уже не мог думать ни о чем, кроме того, как устроюсь у нее между ног и буду брать и брать!.. Но Рыбальски… Эта клятая мара! Или благословенная небесами мара?.. Он преградил дорогу в спальню и набычился:

— Только посмей сотворить с моим мальчиком ту гадость, что у тебя на уме!..

Похотливый дурман немного рассеялся, и я успел затормозить возле двери. Мара бесплотна, но врезаться в нее все равно не хотелось.

— Нет!

— Ну что ты как маленький… — проворковала Хриз, запуская руку под ремень моих брюк и подталкивая меня к двери. — Не надо стесняться… все равно же женишься.

Легко ей!.. А этот клятый Рыбальски…

— Он смотрит… — вырвалось у меня.

— Кто? — с придыханием спросила она, обвиваясь вокруг меня и ерзая так, что кровь закипала в венах. — Отец Георг решил попроказничать и подглядеть?

— Ты его не видишь… не помнишь… — под гневным взглядом мары я отцепил от себя Хриз. — Рыбальски! Он умер!

— Мертвые не могут нас видеть, — рассудительно возразила она и опять прижала меня к стене, скользнув на колени и ухитрившись одним движением стянуть с меня брюки.

Когда ее горячие влажные губы проложили дорожку из поцелуев еще ниже, до причинного места, я зажмурился и замотал головой.

— Нет! Скажи ему! Пусть не смотрит!

Она что-то невразумительно промычала, слишком увлеченная занятием, которое уносило меня все дальше от реальности… Но я нашел в себе силы и перехватил ее за косы. Отчаянно хотелось прижать ее голову и погрузиться еще глубже, но малахольная мара вопила, словно курица недорезанная, закатывала глаза и потрясала кулаками. Поэтому я рывком развернул Хриз к Рыбальски:

— Говори! — прорычал я. — Скажи ему!

— Слушай, ты что, псих?

— Да, я псих! — сорвался я на крик. — Я сумасшедший колдун! Я вижу мар! Мертвых!

— Тише, тише… — испугалась она. — Не надо так нервничать, у всех свои недостатки. Кому там что говорить?

Я все еще держал ее за волосы, но заставить себя отпустить так и не мог. Словно те ужасы в Источнике намертво вбили в меня эту привычку — не отпускать. Что бы ни произошло, не отпускать. Вот и сейчас… Я должен был ее отпустить, обидеть, прогнать. Должен был — и не мог. Потом… Я избавлюсь от нее потом. Но сейчас… этой ночью она будет моей.

— Скажи своему папочке, чтобы он не подглядывал. Говори!

— Мда… Я сразу поняла, что ты извращенец, — вздохнула она, и ее горячее дыхание обожгло мне кожу. — Но куда деваться бедной обесчещенной девушке, которую брат выгнал из дома и отдал в лапы похотливого…

— Говори! — взвыл я, чувствуя, что еще немного, и позорно кончу в пустоту.

— Папочка! Не волнуйся, со мной все хорошо, — нарочито детским голоском пропищала она. — Это мой жених. Он обещал жениться на мне, поэтому сегодня уходи… Не подглядывай, это некрасиво!

И помотала пальчиком в воздухе, аккурат перед лицом отшатнувшейся мары. На секунду я даже заподозрил, что Хриз меня разыгрывает и прекрасно видит Рыбальски, но… Думать трезво уже больше не было сил. Я рывком вздернул ее с колен, затащил в спальню и захлопнул дверь перед носом растерянной мары.

Дальше все было словно в похотливом угаре. Я сорвался с цепи, отбросил весь стыд, превратился в животное. Хриз стала для меня всем миром, который я завоевывал, грабил, насиловал, чтобы завтра великодушно отдать… Но это будет завтра. Завтра.

Я терялся в блаженстве ее горячего рта, ее жадного лона, ее хрупкого тела, которое истязал и наполнял собой без остатка. Двигаясь в раскаленном мареве желания от одного пика наслаждения к другому, когда одно только прикосновение к ее коже заставляет рычать и сходить с ума, я ненавидел себя за то, что делаю. И то, что сделаю потом. Завтра.

Но сейчас мы сливались в Единого, становились чем-то большим, чем были порознь. Едины и Всемогущи. Я любил ее с самозабвением умирающего, пытающего вырвать жалкие крупицы жизни. Потому что когда она уйдет, исчезнет вместе с кораблем за линией горизонта, я умру. Зато она будет жить, свободная от тяжелой памяти прошлого и от меня. Я ее очищаю, взрываясь и распространяясь за пределы мироздания, побеждая и время, и смерть. Она — мой храм, где я святотатствую и священнодействую одновременно, и где каждая ласка и поцелуй становятся молитвой. И который я сожгу. Завтра.

Я ее переиграл. В первый… и в последний раз. Залюбил так, что она вырубилась сразу же, как только я с нее слез. Правда, напоследок ухитрилась уколоть, прошептав сонное:

— Я готовила тебе шоколад, да?..

Вспомнила… В ответ и моя память вспыхнула тягучей горечью этого напитка на губах, чтобы остаться там навсегда. Мне никогда не избавиться от шоколадного наваждения. В этот миг я возненавидел шоколад всей душой. Больше нельзя рисковать. Никакой близости.

За окном занимался рассвет, а меня пошатывало от нечеловеческой усталости. Шоколад. Если добавить туда сладкую наливку покрепче, вырубит ли он Хриз? Или от этой слабости она тоже излечилась в Источнике? Можно было проверить. Если бокал вина не свалит меня, то обязательно свалит ее.

Отец Георг всегда был ранней пташкой, поэтому я ничуть не удивился, обнаружив его в столовой. Велька заварил и принес ему крепкий чай, а еще наготовил целое блюдо кособоких и не очень пышных, но все равно аппетитных плюшек. В животе заурчало. Лучше б яичницу поджарил.

— Как Хриз? — спросил меня старик, понимающе улыбаясь.

Я устало потер царапины на шее и сел за стол.

— Спит, — коротко ответил я, жадно впиваясь в булочку. — Отец Георг, я своего решения не изменил. Но мне нужна ваша помощь.

Он удивленно вскинул бровь.

— Хм, я думал, ты…

— Нет.

— Но если…

— Нет.

— И все-таки…

— Нет! Никаких «если»! Я все решил. Когда братья когниматы смогут снарядить корабль в Дальний свет?

— Кысей, почему ты так упрямо хочешь принести себя в жертву? Я же видел, как ты смотрел на Хризоколу. Ты не сможешь без нее…

— А почему вы так усиленно пытаетесь от меня избавиться? — дерзко парировал я. — Или устраняете конкурента? Спите и видите себя в роли главы Ордена?

Он посмотрел на меня так, что мгновенно сделалось стыдно.

— Дурак ты… — вздохнул старик. — Упрямый дурак.

— Пусть так! — не отступал я. — Но я…

— Искра, — вдруг заговорил отец Георг совершенно другим тоном. — Она осталась в Соляном замке. Я намерен привезти ее на остров. Ну или остров к ней. Еще понадобится экспедиция в Холодный край, где есть синий лед, чтобы восстановить Источник.

— Это все хорошо, но…

— Ты готов отправиться в Холодный край? В кругосветное путешествие? За три океана, вокруг всей земли, на полюс холода, морским путем, ибо не изобрели мы еще другой?

При мысли о морском путешествии меня затошнило, и булочка попросилась обратно.

— Я…

— Не готов, — удовлетворенно констатировал отец Георг, любуясь нежным оттенком зелени на моем лице. — Хорошо. Тогда, быть может, ты знаешь, как извлечь Искру из Соляного замка?

Я смотрел на него. Он издевался. Откровенно издевался надо мной.

— Ну что ты молчишь? Не знаешь?

Я медленно покачал головой.

— Не слышу.

— Нет, не знаю.

— Хорошо. Тогда ты наверняка знаешь, как отстроить Нежский собор, да?

— Да! Я его видел.

— У тебя есть чертежи? Ты разбираешься в архитектуре или строительстве?

— Отец Георг, это уже не смешно!..

— Не смешно, — покладисто согласился старик. — Не смешно будет, если человек, абсолютно не разбирающийся в строительстве, возьмется за постройку храма. Совсем не смешно.

— Вы передергиваете!

— Нисколько.

— Но…

— Кысей, а что ты скажешь великому князю? Как собираешься его убеждать? Война на носу. Ты дипломат?

— Нет! Но я придумаю!..

— Ты сделаешь только хуже, потому что слишком прямолинеен и неуступчив.

— У меня есть!.. — я осекся.

Мары Рыбальски с ценными пророчествами у меня тоже не было. Джеймс куда-то исчез, возможно, до сих пор дуется за то, что я сделал с его «сыночком».

— Вы хотите сказать, что я бесполезен?

— Я хочу сказать, что ты больше нужен Хризоколе, чем здесь. И особенно ты нужен туземцам Дальнего света, которые…

— Да не съест она их!..

— … которые верят в других богов, Кысей. Ты сможешь привести их к свету и обратить в нашу веру, построить храм во славу Единого там, в Дальнем свете. Избежать религиозных войн, которыми переболели наши предки на заре своего взросления. А может, потом ты решишь построить еще лечебницу-приют для сирых умом. Вот тогда и пригодятся твои знания по душеведению.

— Я просто хочу, чтобы Хриз жила. А я… я собой больше не владею. Синий пятикнижник, тот, что украл Искру, его безумие… тоже стало моим. Как и безумие Хриз. Я вижу мар. Мертвых людей. Однажды я могу… просто убить… придушить ее… или задеть колдовством… или просто случайно вернуть ей все… И тогда она опять станет безумной. Нет, ей лучше быть подальше от меня.

Наставник долго молчал, а я ел. Съел все булочки, а потом с ужасом подумал, что надо бы взвеситься. Вдруг я теперь тоже теряю тень и худею?

— Забавно, как изменилось проклятие… — пробормотал старик. — Неужели равновесие недостижимо?..

Открыв глаза, я увидел над собой лицо Хриз и застонал. Дылда пробасил зычным голосом:

— Дык, никогда ж за ним такого не водилось, выпивохой не был. А тут в кабаке валялся под лавкой и храпел…

— Так ты не только колдун, а еще и пьянь подзаборная?.. — умилилась Хриз и нежно, словно крокодилица ягненку, улыбнулась мне.

— Я не пью!.. — попытался я отодвинуть ее от себя.

— Еще и врун. Ох, спасибо, Дылда, дальше я сама, — делано вздохнула она и твердой рукой пресекла мои попытки. — Тяжка моя ноша… будущей жены вечно пьяного мужа… но куда деваться бедной девушке?..

Вопрос был явно риторическим, потому не раз говорилось, куда ей пойти и с какой скоростью! Двадцать узлов при попутном ветре ей в зад! Я попытался сесть, но Хриз толкнула меня обратно на постель.

— Иди, Дылда, иди, — проворковала она, глядя на меня так, что немедленно захотелось забиться под кровать.

— Не уходи! — простонал я головорезу. — Позови отца Георга, мне надо…

— Не надо, — отрезала Хриз.

— Меня тошнит!..

Я вывернулся из ее объятий и исторг из себя завтрак. Но Хриз мой конфуз нисколько не смутил. Она крикнула Дылде вдогонку:

— И приготовь нам ванну! Погорячее!

Нам?!?

Похмелье после всего одного глотка рома оказалось жутким, но куда ужасней было то, что Хриз вознамерилась принять ванну вместе со мной. Я слабо протестовал, но она легко подхватила меня под руку и потащила. Я еле переставлял ногами.

— Ты же должна готовиться к свадьбе! — в отчаянии напомнил я.

— Успею… Память важнее. Ты мне все вернешь… до капельки… — пыхтела она, отцепляя мои пальцы от дверного косяка и наподдавая коленом ниже спины. — Колдунишка-пьяньчужка!..

Я чувствовал себя паршиво и настолько выжатым досуха, что не смог бы вернуть ей и полкапельки. Где эта клятая мара, когда она так нужна?!?

— Рыбальски! — осипшим голосом позвал я без всякой надежды.

— Нет здесь никого… Никого! Только ты и я!

Она запихнула меня в ванную комнату. На краю исходящей паром ванны сидел мрачный Рыбальски. Вид у него был примерно такой же помятый, как и у моего отражения в настенном зеркале. Хриз победно закрыла за собой дверь и начала медленно раздеваться. Рыбальски начал также медленно багроветь.

— Это не я! — быстро сказал я. — Она все сама!.. Сама пришла!.. Сама притащила!..

Рыбальски стукнул кулаком по зеркалу. Раздался треск, и осколки с грохотом посыпались на пол. Хриз вздрогнула и застряла в платье, высунув нос из горловины.

— Это ты что, колдовать мне тут удумал? — спросила она, яростно выпутываясь из ловушки платья. — А ну не смей!..

Я попятился подальше от обоих. Забился в угол. Меня тошнило. Вид колыхающейся воды вызывал неясную тревогу. А если я утону?.. Рыбальски тем временем набычился и схватился за край ванны, силясь оторвать ее от пола и перевернуть. Хриз наконец сорвала с себя платье и в одной сорочке, слишком прозрачной, чтобы что-то скрывать, ринулась к шатающейся ванне.

— Не смей! — рявкнула она.

— До свадьбы… — мой осипший голос звучал твердо… по крайней мере, я надеялся на это. — До свадьбы — ни-ни.

Рыбальски остановился. Хриз торжествующе уселась на край ванны и стала снимать сорочку. Я закрыл глаза и еще более твердо сказал:

— Если не хочешь, чтобы твой папочка разгромил полгорода, уймись. Оденься и сохрани остатки достоинства.

Ответом мне было насмешливое фырканье. Я стал медленно пятиться по стеночке к выходу. Вздрогнул от ойканья и грохота перевернувшейся ванны, но не остановился. Наоборот, ускорился. Голые ступни обожгло горячей водой. Вот и дверь! Свобода! Открыл глаза. Вдребезги разбился кувшин для поливания, по комнате кружились расчески, мыло, полотенца и одежда. Рыбальски гонялся за своим непутевым «сыночком» в тщетных попытках его одеть. Хриз визжала и отбивалась.

Мы сидели за обеденным столом. Чинно, важно. Хриз с подбитым глазом недобро зыркала на меня, но я делал вид, что ничего не замечаю, уткнувшись носом в тарелку. Отец Георг был рассеян и отвечал что-то невпопад, зато подскарбий ордена говорил за всех.

— Корабль недавно спущен на воду, еще даже имени не получил. Светлый вояг великодушно разрешил вам… эмм… госпожа Тиффано? — он метнул быстрый взгляд на меня. — Разрешил назвать корабль по собственному усмотрению. Он вам подарил этот фрегат.

Хриз фыркнула.

— Как корыто не назови, быстрей оно не поплывет. Только я еще пока, — она сделала ударение, — пока еще не госпожа Тиффано.

— Да-да, госпожа Ланстикун. Просто вы отреклись от титула, и я не уверен, как вас величать…

Она хмуро кивнула.

— Пусть будет госпожа Ланстикун. Вот чего только не сделаешь по пьяни, даже от титула отречешься… — с этими словами она отпила вино из бокала и посмаковала. — Кстати, а у господина Тиффано никакого титула не имеется? Хоть самого завалящего?

Я не отрывал взгляда от тарелки. Сидящий рядом Рыбальски горестно причмокнул и погладил Хриз по плечу:

— Бедный мой мальчик…

— Увы, нет, насколько мне известно, — ответил после неловкого молчания Вислоухий.

— Жаль, — уронила Хриз и дернула плечом. — А вино неплохое. Откуда оно?

— Из виноградников Жаунеску. Господин Бурже привез пару бутылок.

Трусливый негодяй. Я так и не осмелился сказать Хриз, что никакой свадьбы не будет, и что в Дальний свет на «Бубновой Шестерке» она поплывет одна. Венчание готовилось по всем правилам. Антон разошелся не на шутку. Во время блокады с поставками продовольствия были перебои, но жителям Льема обещали пир на весь мир. И меня это начинало тревожить. Антон же знал, что никакой свадьбы не будет, зачем же так тратится?

— Послушайте, а почему бы вам не жениться сейчас? Пусть в Дальний свет она отправится без вас, но уже замужней? — возразил он мне. — А вы потом за ней, когда все уладите…

— Нет! Сворачивай все немедленно! Или ты хочешь, чтоб твоя сестра опозорилась у алтаря?

— А вы готовы ее бросить у алтаря? — ужаснулся Антон. — Обождите! Или вы и не собирались на ней жениться? Вообще?

— Вообще, — подтвердил я. — Я… я сошел с ума. Заразился от нее безумием. Вижу мар. Стал колдуном.

Он ошеломленно сел.

— А она? Хриз?

— Она… ничего не видит. Излечилась. Воды она больше не боится, морская болезнь ей нипочем, зато меня… ох. А вчера за ужином она наслаждалась «Жаунеску».

— И?.. — напряженно спросил Антон.

— Ей понравилось. Выдудлила почти всю бутылку. А меня срубил один глоток рома. Антон, поверь, для твоей сестры будет лучше… уехать и забыть меня. Она сможет начать новую жизнь на новом континенте, быть счастливой…

— А вы?..

— А что я? Мне надо присмотреть за Шестыми. Дел много и…

— А вы? Вы ее любите? — голос его дрогнул. — Вы же не могли разлюбить мою Хриз?

Я молчал, отведя взгляд. В соседней комнате надрывался маленький вояжич в колыбельке. У него были такие серые пронзительные глаза, что Юля до сих пор лежала в горячке.

— Люблю, — тихо сказал я. — Поэтому и отпускаю. Иногда надо отпустить того, кого любишь. Переступить через себя.

Но отпустить было так сложно… Она спускалась ко мне в подвенечном платье. Нечто белоснежное, воздушное, кружевное, с таким длинным шлейфом, что его за ней несли две девушки. Хриз выплыла ко мне, словно белый парус из тумана, правда, синяк под глазом слегка портил образ нежной невесты. Она остановилась на ступеньках обители, провела ладонью по высокому лифу, удовлетворенно кивнула, видя мое ошеломление и жадное сглатывание, потом повернулась и пошла обратно, покачивая пышной юбкой-колоколом. Осанка императрицы. Модистки отпустили шлейф, и он плавно тек за ней по ступенькам. Осиная талия, копна сияющих на солнце светлых волос, недавно подкрашенных в привычный золотистый оттенок, оголенные плечи. Я зачарованно сделал шаг вперед.

— Только посмей, — угрожающе процедил Рыбальски и схватил меня за рукав. — Мой мальчик заслуживает большего!

Я остановился и закрыл глаза. Все должно случиться этим вечером. Хриз отправится на судно, и уже ночью «Бубновая Шестерка» покинет бухту и возьмет курс на Дальний свет. Я наконец избавлюсь от наваждения, вместе с которым умрет мое сердце. И моя душа.

Это ужин был прощальным, хоть Хриз об этом и не знала, поэтому пригласили почти всех. Их светлости, вояг и воягиня Ланстикуны, хотя Юля еще и не совсем оправилась после родов и выглядела ужасно бледной, чета Бурже с верной служанкой Эжени, капитан Кинтаро, который этой ночью увезет Хриз в Дальний свет, отец Васуарий и верховный подскарбий, которые содрали с меня за снаряжение «Бубновой Шестерки» столько, что можно было построить два новых фрегата, задумчивый отец Георг, не к месту ухмыляющийся Дылда. Ну и Хриз, конечно. Она восседала во главе стола, важная, самодовольная, не сводящая с меня плотоядного взгляда. На завтра была назначена свадьба, и Хриз уже торжествовала победу. Только чего над чем? Безумия над трусостью? Или трусости над любовью и надеждой?

Вошел запыхавшийся Велька и едва заметным кивком подтвердил, что все готово. Ее вещи уже перенесены на корабль, тот готов к отплытию. Сердце отчаянно забилось. Я откашлялся и отложил вилку с ножом.

— Сегодня такой приятный вечер… — начал я издалека. — Хриз, почему бы после ужина нам не прогуляться по набережной?

Хриз поперхнулась и прыснула вином.

— Что? Серьезно? А как же до свадьбы — ни-ни и все такое?

Щеки обжег румянец. Ну какого демона она так себя ведет за столом? При всех?

— Я просто хочу прогуляться со своей невестой по набережной, — процедил я. — Ничего такого. Ни-ни.

Отец Георг грустно улыбнулся мне и покачал головой. Велька уселся и стал на нервной почве уплетать остывшее жаркое. Силы ему еще пригодятся. Едва ли Хриз безропотно даст себя усадить на корабль.

— Нас за столом тринадцать, — вдруг сказал отец Георг. — Шестая и двенадцать ее… друзей.

— Она больше не Шестая! — возразил я.

— Просто удивительно, насколько история имеет обыкновение повторяться, — пробормотал старик. — Тайная вечеря… двенадцать апостолов и среди них один… Иуда.

— Почему тайная? — заинтересовалась Хриз. — Какой еще Иуда?

Мне не нравилось настроение наставника. Еще не дай бог, проболтается, а тогда Хриз придется с боем запихивать на корабль.

— Впрочем, все в этой истории пошло сикось-накось, — вымученно улыбнулся старик. — Так что… еще неизвестно, кто же окажется настоящим Иудой. Возможно, остальные одиннадцать?

— Так, — насторожилась Хриз. — Мне завтра замуж выходить. Не пойду я с тобой гулять, Тиффано. А то еще утопишь меня и скажешь, что так и было. И вообще… Надо выспаться перед таким ответственным событием.

Я скрипнул зубами и метнул на отца Георга убийственный взгляд. Велька перестал жевать и вопросительно смотрел на меня.

— Как хочешь, — делано равнодушно пожал я плечами. — Ну что, Велька, тогда устроим мне мальчишник, да? Эмиль, ты как? Антон?

— Какой еще мальчишник? — забеспокоилась Хриз.

— Самый разгульный и разнузданный, чтоб надолго запомнилось, — заверил я ее. — А то у меня завтра тоже, знаешь ли, ответственное событие. Не каждый день замуж… тьфу ты, жениться приходится.

Она мучительно долго смотрела на меня. Антон молчал, только глядел на сестру и грустно улыбался. Мысленно прощался. Юлия о чем-то шепталась с Софи, молодые женщины успели сдружиться между собой, а теперь между ними стало еще больше общего. Эмиль решительно кивнул. Он знал о моем плане.

— Конечно, Кысей. В портовом кабаке такие славные цыпочки…

— Какие еще цыпочки?!? — подскочила Хриз на стуле.

— Жареные, — невинно ответил я. — Жареные цыпочки.

И ухмыльнулся. Хриз побагровела от бешенства и воткнула вилку в подрумяненную грудку гуся, запеченного в яблоках.

— Ладно, — сказала она. — Ладно. Будет тебе ночная прогулка под звездами.

Эх, знала бы она, какой незабываемой будет эта прогулка…

Рыбальски взял с меня слово, что я не позволю себе никаких вольностей с его «сыночком», и тактично удалился, чтобы не мешать нашему прощанию. Мы медленно шли по набережной. Погода и в самом деле была чудесной, теплая летняя ночь щедро усыпала небо равнодушными звездами. Я молчал. Надо было сказать что-то важное, значительное на прощание, но в горле застрял ком. Я больше не увижу Хриз.

— Я тут подумала и решила, чем мы будем заниматься в Дальнем свете, — воодушевленно рассуждала она. — Построим торговую империю. Шоколад. Какао бобы. С какой стати они просто так везутся на континент? Надо обложить все пошлиной. Нечего тут. И сахар. Тростниковый сахар наивысшего качества. Это ж белое золото! Заведем плантации. Кстати, порох! Я тут узнала, что селитра… Эй, ты меня слушаешь?.. От тебя вообще будет какая-то польза, или ты только колдовать умеешь? Опять все самой да самой?..

Она требовательно толкнула меня в бок острым локтем, и я наконец очнулся от грустных мыслей. Остановился и взял ее за плечи, развернув к себе.

— Хм… я не против покувыркаться, но не тут же…

— Хриз, — начал я. — Я люблю тебя.

— Угу. Можно и тут, конечно, но…

— Просто послушай и не перебивай меня, пожалуйста. Я хочу, чтобы ты поняла. Мое безумие опасно, и я боюсь… Я должен…

— Ну что ты опять мямлишь?..

Она прильнула ко мне, и я не оттолкнул ее. Поцеловал. В последний раз. Горечь на губах, ее тонкий цветочный аромат на коже, хрупкость плеч. Как же больно!.. Крепко сжал Хриз в объятиях, не давая ей возможности перевести все в пошлую выходку и просто наслаждаясь теплом ее тела.

— Я хочу, чтобы ты была счастлива, — прошептал я ей в губы, наконец найдя правильные слова.

— Угу. Давай уже, делай меня счастливой…

— И ты будешь счастлива. Обязательно будешь. Встретишь нормального мужчину, выйдешь замуж, родишь детей. Они даже не будут Шестыми. Я верю в это и буду молиться.

— Че?..

— И прости меня.

С этими словами я подхватил ее на плечо и понес к пристани. Велька бесшумной тенью скользил рядом. Она сначала не поняла, а потом… От ее ругани покраснели бы завсегдатаи босяцких притонов самого низкого пошиба. Хриз визжала, звала на помощь, лупила меня кулаком по спине, царапалась, кусалась, изворачивалась, словно вошь на гребешке, но Велька был начеку. Вместе мы связали ее и затащили под покровом ночи на фрегат, сдав капитану Кинтаро из рук в руки.

Захлопнув дверь ее каюты, я какое-то время стоял, в изнеможении привалившись к стене. Душераздирающие вопли сотрясали корабль. В них слышалось злобное отчаяние дикого зверя, загнанного в ловушку. Я с трудом отлепился от стены и пошел к лестнице. И тут Хриз завыла. Мгновенный порыв — вернуться, наплевать на все, открыть клетку… то есть каюту, забрать ее оттуда, прижать к себе, расцеловать. Не отпускать. Ни за что не отпускать. А если с кораблем что-нибудь случится? Дорога в Дальний свет неблизкая и опасная. Пираты. Шторма. Вернуться!

— Фрон, пойдемте… — дернул меня за рукав Велька. — Пора уже. Им отплывать пора.

Я стоял на пристани. Вой Хриз до сих пор эхом отдавался у меня в ушах, и я знал, что буду слышать его до скончания жизни. «Бубновая Шестерка» подняла паруса. Ветер был попутным, поэтому следовало торопиться. Фрегат бодро устремился к выходу из бухты, ловко лавируя между коварных рифов. Алые полотнища парусов надувались ветром и уносили прочь мою любовь. Я слепо смотрел в ночную тьму, едва различая крошечный силуэт фрегата. Велька давно ушел, великодушно оставив меня наедине с самим собой. Я никогда ее больше не увижу… Никогда. Как страшно и невыносимо это осознавать. Она свободна… здорова… и будет счастливой, обязательно будет. Аборигенов, правда, жаль, но что поделать… Вымученная улыбка. Я потер глаза тыльной стороной ладони, должно быть, что-то попало, вот и слезятся, а потом пошел прочь. Интересно, что имел в виду отец Георг за ужином? Кто такой Иуда?

Слишком погруженный в свои невеселые мысли, я услышал шаги позади себя слишком поздно. Хотел обернуться, но сильный удар по голове разом оборвал мои страдания. Тьма великодушно раскрыла объятия.

ГЛАВА 22. Хризокола и Кысей Тиффано

Хризокола

Я металась по каюте, спотыкаясь о вещи. Предатели! Сговорились! Все против меня! Ненавижу! Избавиться решили? Вещи они собрали! Ужин прощальный устроили! Братец урод! И Тиффано ему под стать! Сукин сын! Да я его!.. В бессильной ярости я заколотила кулаками в дверь каюты. Крепкая, дубовая. Можно кулаки хоть в кровь разбить, что толку! Замок!.. Я бросилась к дорожному кофру и стала рыться в вещах. Руки позорно дрожали. Платья, белье, книги, драгоценности и… Онемев от возмущения, я уставилась на свадебное платье. Заботливо завернутое в чехол, оно сияло атласом, парчой и дорогой серебряной вышивкой. Я всхлипнула и провела рукой по кружевам. Хотелось изодрать его в клочья, камня на камне не оставить от корабля, вскипятить океан и обратить в прах все живое. Мир я им спасала, идиотка! Вот как они мне отплатили! Успокоиться. Взять себя в руки. Они за все заплатят. Сполна. Я стиснула зубы и стала искать шпильку. Я вернусь. От меня так просто не избавиться. Возьму в заложники капитана, этого лицемерного лизоблюда Кинтаро, заставлю развернуть корабль и вернусь. И месть моя будет страшна. Весь мир содрогнется. Напрасно они так со мной.

Шпильку я нашла. Но оказалось, что дверь была закрыта снаружи на висячий замок. Я колотила кулаками, сбивая их в кровь, орала, угрожала и проклинала, пока не охрипла, а потом… обессилев, просто заснула на полу.

Кысей

Очнувшись, я обнаружил, что связан. На голове был мешок. И меня тошнило. Плеск волн, мерные гребки. Лодка? Ужас подступил к горлу вместе с клятым ужином. Где я? Кто на меня напал? Я дернулся и застонал, пытаясь сесть.

— Очнулся? Слышь, стукни его опять.

— Не, еще поцарапаешь, подарочек велено доставить в сохранности. Ща, погоди.

Меня похитили? Кто они? Люди великого князя? Но как?

— Я из Ордена Пяти!.. — успел проговорить я, но мне в рот что-то сунули, и я едва не захлебнулся.

Жидкость обожгла гортань. Ром!.. Демон раздери!..

Хризокола

Я проснулась от того, что кто-то деликатно стучал в дверь. Спросонья я плохо соображала, поэтому ответила:

— Да?.. — как будто могла открыть. Какого демона? Они издеваются?

— Госпожа, — раздался голос Дылды. — Вы не спите?

Мгновенная ярость вспыхнула и погасла, подавленная холодным расчетом. Я нащупала шпильку и крепко сжала ее в руках. Мое единственное оружие. Приставить к горлу этого изменника, добраться до каюты капитана, а там…

— Нет, не сплю!

— Я сейчас открою и войду. Я не один. Так что без глупостей.

Не один? А сколько их? Загремел замок снаружи, дверь распахнулась. Я замахнулась тяжелым фолиантом с кулинарными рецептами — подарок моей сиятельной невестки, будь она неладна, и обрушила на… Хотела на голову, но Дылда увернулся и отскочил.

— Госпожа! Ну я ж просил!

Их было трое. Я закусила губу от разочарования. Нет, теоретически можно было попробовать взять одного из них в заложники, но… Появились еще четверо. Нда… Они несли тяжелый сундук.

— Это вам от брата подарочек, — ухмыльнулся Дылда, кивая на сундук. — А еще письмо от него, вот, держите.

Мне хотелось этот клочок бумаги затолкать ему в горло, но в моей каюте было очень и очень тесно от посторонних. Я решила воздержаться. Терпение.

— Дылда, ты же понимаешь, что я с вами со всеми сделаю? — мило улыбаясь, спросила я.

Он кивнул и опять хмыкнул.

— Я думаю, вам щас будет не до нас, госпожа, — и многозначительно стрельнул глазами в сундук. — Кстати, дверь не закрываю, но вы прежде все ж гляньте, что там, в сундуке, лады?..

И так похабно ощерился, что у меня руки зачесались, но я опять сдержалась. За ним и его подручными закрылась дверь. Я стояла посреди каюты, сжимая письмо в руке. Братец! Гаденыш! А еще рассказывал, как меня любит! Откупиться решил! Я хотела разорвать его писульки в клочки, но тут из сундука… донеслось какое-то мычание. Мне вдруг вспомнилось, как Антон рассказывал о том, что я… А если он?.. Почему дверь не закрыли? Неужели?.. Я с колотящимся сердцем разорвала конверт и стала читать вслух.

«Моя дорогая Хриз, мы не смогли попрощаться, поэтому пишу тебе здесь.

Я очень тебя люблю, сестренка, и поэтому сделал то, что сделал. Однажды ты подарила мне самое главное сокровище моей жизни — Юлю. Ты украла ее со свадьбы, вопреки собственным планам сохранила ей жизнь и тайком доставила мне на корабль в сундуке…»

Мычание из сундука теперь сопровождалось глухим стуком. Господи, пусть это будет то, о чем я подумала!

«Поэтому, в продолжении семейной традиции Ланстикунов похищать будущих супругов, я тоже хочу сделать тебе подарок. Не обижай его, пожалуйста, он действительно тебя любит, просто запутался и хотел, как лучше. Я не стал перечить его планам, просто решил стать тем предателем, о котором говорил отец Георг. Твое свадебное платье в кофре. Капитан Кинтаро готов вас обвенчать. А мы здесь, в Льеме, отпразднуем вашу свадьбу и выпьем за здоровье молодых. Береги себя, Хриз, и будь счастлива»

Я уронила письмо и шагнула к сундуку. Руки дрожали. Рывком распахнула его и расхохоталась, глядя на всклокоченного Тиффано с кляпом во рту.

Кысей

Малолетний придурок! И вся семейка Ланстикунов чокнутая!.. Предатель! Испугался и убрал меня подальше от своего первенца! Я дернулся от яркого света, ударившего в глаза, и замычал. Хриз расхохоталась.

— Ну братец! — прослезилась она, вытирая глаза. — Уважил так уважил. Хорош подарочек.

С этими словами она заставила меня поднять голову, погружаясь пальцами в мои волосы и забирая их в кулак.

— Ты же понимаешь, Тиффано, что я сейчас с тобой сделаю? — с придыханием прошептала она, глядя мне в глаза.

Я понимал. Прекрасно понимал. Но меня все еще подташнивало. Хриз с вожделением пропустила прядь моих волос сквозь пальцы, погладила по щеке, полюбовалась моим взбешенным перекошенным лицом, потом освободила меня от кляпа.

— Тьфу ты! Дура ты! И твой братец недалеко ушел!.. Ммм!..

Недрогнувшей рукой она вздернула меня на ноги и повалила на кровать, впившись в жадном поцелуе. Мои руки все еще были связаны, как и ноги, но я пытался, честно пытался сопротивляться.

— Буду насиловать, — сообщила она, усаживаясь верхом. — Всю ночь.

— Нет! Нельзя! — простонал я, закрывая глаза, чтобы не видеть этого похотливого выражения на ее лице. — Меня тошнит! Вырвет! На тебя же вырвет!..

— Не жених, а несчастье какое-то… хорошо хоть, стоячее…

— Сама выбрала!.. Развяжи!..

Не помогло. Гнусное насилие надо мной длилось до утра. А потом, с передышкой, до полудня. Колдовская синева застила глаза и опаляла грудь… и в какой-то момент… насиловал уже я.

Я с наслаждением сжимал ее горло и чувствовал, как содрогается ее тело, как жизнь вытекает с каждым всхлипом, как меркнут серые глаза… Глаза… как серая вспышка маяка во тьме! Ее глаза! Господи! Что я творю!.. Я отпрянул, ослабляя хватку на ее горле. Хриз надрывно кашляла и хватала воздух, яростно отбиваясь от меня.

— Боже Единый, спаси и помилуй!.. — в ужасе прошептал я. — Прости мне грехи мои и дела… За что? Я не хочу… не хочу ее смерти!..

Я схватился за голову, раскачиваясь в отчаянии. Синева заливала все пространство, и только серый цвет ее глаз, расширенных, испуганных, слегка отрезвлял от жуткого кошмара, в котором я вяз все сильнее, без всякой надежды…

— Придурок!.. — прохрипела она. — Я вспомнила!..

Хризокола

Память обрушилась синей волной, сметая все на своем пути. Воспоминания били, ломали мой разум, корежили восприятие, возвращали страхи, заполняли злостью. Кысей сидел в углу, уткнувшись лбом в пол, как будто бил поклоны, и что-то бормотал, держась за голову.

— Я вспомнила!..

Пришло бешенство от осознания того, как все повернулось. Память была не моя!.. Я видела себя со стороны. Видела, как стою на утесе, а на меня двигается огромная волна, а я пою… Но я не могла помнить, как выгляжу со стороны!.. Или как выгибаюсь от страсти на постели!.. Или как схожу с ума во время грозы!.. Или как примеряю подвенечное платье во дворце!.. Или…

— Сволочь! Клятый колдун! Ты забрал у меня все! Мою память, титул, состояние, лишил чести и будущего, даже безумие мое отобрал!..

Он поднял на меня взгляд. Колдовское синее пламя плясало в его глазах.

— А теперь ты по каплям возвращаешь мне чужую память! Свою память! — орала я, срывая связки.

— Что? — прошептал он.

— Я вижу себя со стороны! Твоими глазами! Куда ты дел мою память? Отвечай! Куда?

— Со стороны? — тупо повторил он. — Я делю… делю свою память?.. А безумие? Нет. Нельзя.

Он бросился к двери, но я оказалась проворней, перегородив ему путь, хотя голова все еще кружилась от удушья.

— Никуда ты не уйдешь, скотина!..

— Хриз… прости меня… за все. Я не хочу, чтобы ты пострадала.

В его глазах стояли слезы, и плескалась такая мука, что мне сделалось не по себе. Его воспоминания стали моими. Он щедро ими поделился. Но куда же тогда делась моя память? Источник?.. Кысей помнил, как вытаскивал меня из этого черного омута, отчаянно, вопреки всему, но почему же тогда так хочет бросить теперь? Я ненавидела этого красивого мерзавца, но откуда-то совершенно точно знала, что отпускать его нельзя.

— Я не буду страдать, — неожиданно для себя сказала я и погладила его по щеке. — Если ты мне надоешь, то отправишься на корм акулам. Пошли жениться.

— Нет!..

— Кто тебя спрашивать будет…

— Я колдун!.. Я тебя чуть не убил!..

— Ну так не убил же. Слушай, а я правда была толстой и собиралась замуж за императора?..

Кысей

И в самом деле… Куда мне было деваться с корабля в открытом море? Я стоял на палубе под требовательными взглядами немногочисленных пассажиров, команды, матросов, капитана и Хриз. Особенно Хриз. Она вырядилась в это дурацкое подвенечное платье, и его шлейф развевался за ней по ветру подобно еще одному парусу. Капитан Кинтаро откашлялся и протянул мне письмо.

— Это от отца Георга.

— Что? — поразился я. — То есть как? Он что, знал?!?

Капитан кивнул. Обида горькой удавкой захлестнула горло. Как же так? Наставник знал о планах Антона и не подумал меня предупредить? Предатель!

Из письма мне на ладонь выпали два колечка. Стало еще больнее. В памяти всплыло полузабытое воспоминание. Вечер… тихий голос матери… она рассказывает мне сказку и вяжет. На ее безымянном пальце блестит это сплетение двух бесконечностей в единое целое… в сердце… одно на двоих. Такое же было у отца… Да… Последнее слово я произнес вслух.

— Да погоди ты говорить «да». Тебя же еще не спросили, — одернула меня Хриз.

Я не обратил на нее внимания, погруженный в чтение письма.

«Кысей, прости меня. Я знаю, ты хотел как лучше, но я тоже… хочу как лучше. Я верю в тебя и буду молиться за твое счастье. Ты уже раз доказал, что любовь побеждает смерть. Теперь тебе предстоит доказать, что она может победить и проклятие Шестой. Твое безумие… Не жадничай, мой мальчик, поделись им с Хриз. Вместе нести эту ношу будет легче. И еще… Это всего лишь предположение, но ты сможешь проверить его на практике. Мне кажется, что безумие Источника, которое тебя поразило, будет слабеть с каждой милей, которую пройдет корабль. Синий колдун был привязан к Источнику, но ты-то свободен. Поэтому… не вздумай возвращаться! И напиши мне, пожалуйста, как сойдешь на берег, о своих симптомах. Мне важно это знать, чтобы понимать, что еще можно для тебя сделать. Мой прощальный тебе подарок — обручальные кольца твоих родителей. Они настоящие. Возможно, ты их вспомнишь»

Кое-что было дописано на полях, сбоку, кривым почерком, и мне пришлось повернуть лист и всмотреться в расплывающиеся строчки.

«Кстати, Кысей, думаю, что проклятие передается по женской линии, поэтому… вряд ли у тебя будут сыновья. А мальчики с серыми глазами… они носители. Не Шестые. Или катализаторы? Ты помнишь алхимию? Прямая связь с синим льдом? Спросить у Искры. Не успеваю объяснить. Будет реакция? Если их разделить? Или?..»

Дальше было зачеркнуто, шли какие-то сложные расчеты, неразборчивые каракули, словно старик второпях пытался что-то изложить, но запутался. Хриз толкнула меня локтем в бок.

— Кольца давай.

— Что? — очнулся я, с трудом возвращаясь к реальности.

— Давай сюда! — она силой отобрала их у меня и протянула капитану. — Венчайте нас!..

ЭПИЛОГ

Семь лет спустя. Новый Зевасталь, Дальний свет.

Она раздраженно вырвала у меня газету.

— Прекрати делать вид, что занят! Ты мне жизнь испортил! Я могла бы стать императрицей! Владеть миром! А ты! Ты же мне всю молодость загубил!..

— Памяти и чести лишил… — по привычке подсказал я.

— Именно! — топнула она ногой, напирая все больше. — И не смей мне здесь ухмыляться! Ты зачем с поста губернатора ушел? Отвечай!

— Потому что…

Ей не были нужны мои ответы. Она хотела скандала. В клочья изорвала газету, которую я так и не успел дочитать, грохнула о стенку вазу с цветами, пару раз толкнула меня в плечо, а когда я смиренно вздохнул и воздел глаза к потолку, всем видом показывая, что не буду с ней спорить, она разревелась. Шестая… Шестая беременность. Господи Единый, дай мне силы, ибо их нет у меня. Уже нет. Закончились.

Я обнял Хриз и погладил по голове.

— Я люблю тебя. Не плачь.

— Скажи… В этот раз получится?

— Обязательно, — успокоил ее я.

— Мальчик? Это же будет мальчик?

— Конечно, — солгал я. — В этот раз у нас обязательно будет сын.

Когда Хриз шесть лет назад родила мне дочь, я чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Кроха была моей вылитой копией, темные глаза и волосы, смуглая кожа, настоящая красавица. Я был невероятно горд своей маленькой принцессой. Хриз не очень. Она хотела мальчика. Шестого. Наследника воображаемой империи. Поэтому вновь забеременела и еще через год порадовала меня второй дочкой, такой же смуглой, темноволосой и кареглазой, как и первая. Счастье мое удвоилось, но Хриз почему-то моей радости не разделяла и вместо счастья удвоила усилия по воспроизводству Шестого. Так год спустя появилась третья дочка. Разумеется, я был счастлив, но несколько сдержан в проявлении эмоций, потому что Хриз детьми не занималась. Они ее не интересовали как таковые, зато она усмотрела в них разменные монеты в своих грандиозных планах по построению торговой империи. Я глазом не успел моргнуть, как она сосватала наших девочек за сыновей влиятельных поселенцев и расписала на годы вперед, как будет подгребать под наш торговый дом морские маршруты и захватывать новые сферы влияния. Когда я узнал обо всем, то моему гневу не было предела, и я бы наверное ее убил… Но она уже была беременна четвертым. Вернее, четвертой. Да-да, опять родилась девочка, опять вся в меня, опять умница и красавица. Хриз орала, что я ни на что не способен, даже на такую малость, как сделать ей сына, хлопнула дверью и ушла из дома почти сразу же после родов. Правда, вернулась спустя две недели и объявила, что у вождя племени Укла-Подка подрастает сын, и он хочет в жены белолицую красавицу в обмен на золотоносные шахты на севере. Я заявил ей, что лучше отдам ему в жену ее, чем нашу малышку, и захлопнул у нее перед носом дверь. Хриз покаялась и попросилась обратно, но планов своих не оставила. Более того, однажды я поймал ее за тем, как она учила старшую, четырехлетнюю кроху, ковыряться в замке и метать ножи. Я отобрал у нее дочерей и отдал их заботам милой пожилой туземки, которая пусть и учила их местному языку и обрядам, зато не тем глупостям, что мать. Хриз обвинила меня в жестокости, восстановила против меня весь Новый Зевасталь, а потом… потом помирилась и коварно соблазнила. И опять забеременела. В пятый раз! Разумеется, я был рад, однако к моей радости примешивалось смутное чувство тревоги, которое усилилось после того, как Хриз обмолвилась о том, что генеральской дочке уже два годика, а обещанный ей жених все никак не появится на свет. Когда опять родилась девочка, Хриз рвала и метала, поэтому я малодушно забрал детей и уехал в очередную экспедицию к местным племенам.

Отец Георг был прав лишь отчасти. Безумие Источника оставило меня где-то на половине пути в Дальний свет, однако на новой земле вернулось с удвоенной силой. Это не было мое или ее безумие, как мне думалось, нет. Скорее, обостренная восприимчивость к чужому. Словно в моем разуме осталась брешь, и в нее попадала вся зараза воспаленного коллективного воображения. Вечная незаживающая рана. Туземцы верили в разных божков, и я воспринимал каждого из них. Меня словно разрывало на части, но потом я придумал. Вернее, придумала Хриз. Она объявила всех местных божков ликами Единого и под предлогом… эмм… старшего… даже скорее, бога-праотца и своего мужа, то есть меня, в качестве его пророка, принялась прижимать аборигенов к ногтю и обкладывать данью. Такая себе святая троица… Ее перманентное беременное состояние ей нисколько не мешало, более того, она активно им пользовалась, давила на совесть, провозглашала семейные ценности, оправдывала свои мерзкие интриги заботой о детях. А я лишь пытался поступать по совести и заповедям Единого. В конце концов, она тоже отчасти была права. Местные божки — это отражения Единого, и мне надо было принять их, чтобы объединить людей. Я согласился занять пост губернатора (умолчу о том, как грязно Хриз провела предвыборную кампанию) и объявил о начале постройки Великого храма Ликов Господних, в котором будет место всем Его отражениям. Я верил, что смогу предотвратить бесконечные распри племен и надвигающуюся войну с материком за независимость. Но Хриз меня настигла и… Я сопротивлялся, честно. Отчаянно. До последнего. Но домашнее насилие свершилось под покровом ночи, в палатке, где-то на берегах полноводной Якузы, и его последствия сейчас выпирали под складками платья моей жены. Все еще любимой жены, но которую так хотелось иногда придушить!

— В конце концов, — вымученно улыбнулась она, поднимая ко мне заплаканное бледное лицо, — вон у воеводы Даугав… Пять сестер в роду, но он же родился шестым. И у нас родится Шестой. Сын. Да?

— Да, — твердо ответил я, нисколько не покривив душой.

Потому что шестым ребенком обязательно будет мальчик. С повитухой уже договорено, а управитель больницы Нового Зевасталя обещал, что найдет подходящего новорожденного, с серыми глазами и светлыми волосами. Чтоб уже наверняка. А мою девочку… Бездетная солидная пара переселенцев была готова принять ее как родную и увезти на север в новую столицу.

Ну а что еще мне оставалось делать? Смотреть, как Хриз тает на глазах и медленно убивает себя в бесплодных попытках родить сына? За мной и так водилось много грехов, будет одним больше.

— У нас обязательно родится сын, — повторил я и погладил ее по животу. — Обещаю.

— Я тебя люблю, — вдруг сказала она.

— Да-да… — рассеяно кивнул я, думая о том, как уладить конфликт между кланами Укла-Подка и Мурра-Подка.

Вождь последнего тоже захотел для своего третьего сына светлокожую невесту, ибо Хриз распространила невероятные слухи о том, что переселенки…

— Я тебя люблю! — требовательно повторила Хриз.

— Угумс…

— Ты придурок? Я сына тебе хочу родить, потому что люблю! В самом деле люблю!

Я так часто заставлял ее повторять эти слова, что они обесценились и не воспринимались… Но сейчас? С чего она вдруг? Я отстранился от нее и вгляделся внимательней в ее искаженное болью лицо, выступившие бисеринки пота на лбу и…

— У тебя схватки? — догадался я.

— У меня любовь! Господи Единый, да ты же!.. Псих, колдун, извращенец и блаженный фанатик! Надо было тебя еще тогда! На корабле! За борт выкинуть! — выкрикнула она и оттолкнула меня. — А не детей от тебя рожать! А теперь слишком поздно…

Она заковыляла к двери, держась за поясницу и оставляя за собой мокрые лужицы отошедших вод. Я был слишком ошеломлен ее признанием. Давно смирился с тем, что она меня не любит… Тут Хриз обернулась и добавила с угрозой:

— Можешь даже не сомневаться, Тиффано, сегодня на свет появится Шестой. И весь мир содрогнется.

Конец книги

Content

Дорогожицкая Маргарита
Тени забытой шестой

ПРОЛОГ

ГЛАВА 1. Хризокола. 949 год от Великого Акта

ГЛАВА 2. Кысей Тиффано

ГЛАВА 3. Хризокола

ГЛАВА 4. Луиджиа

ГЛАВА 5. Кысей Тиффано

ГЛАВА 6. Антон

ГЛАВА 7. Хризокола

ГЛАВА 8. Кысей Тиффано

ГЛАВА 9. Хризокола

ГЛАВА 10. Отец Георг

ГЛАВА 11. Кысей Тиффано

ГЛАВА 12. Хризокола

ГЛАВА 13. Кысей Тиффано

ГЛАВА 14. Хризокола

Глава 15. Кысей Тиффано

ГЛАВА 16. Хризокола

ГЛАВА 17. Кысей Тиффано

ГЛАВА 18. Хризокола

ГЛАВА 19. Кысей Тиффано

ГЛАВА 20. Хризокола?

ГЛАВА 21. Кысей Тиффано?

ГЛАВА 22. Хризокола и Кысей Тиффано

ЭПИЛОГ