Город мастеров

Беседы по существу

Евгений Крушельницкий

© Евгений Крушельницкий, 2019

ISBN 978-5-4496-6965-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

От автора

Говорят, газета живёт один день, особенно ежедневная. И это правда, с бумагой так чаще всего и случается. А вот судьба напечатанных материалов складывается по-разному. Некоторые, написанные ещё в докомпьютерные времена, потом вдруг обнаруживаются в интернете. Здесь собраны такие «долгожители», опубликованные в разные годы и в разных газетах и журналах.

Героев интервью объединяет то, что каждый из них стал в своём деле заметной величиной, а таким людям обычно есть что сказать. Ведь разговор по существу — это разговор о главном деле жизни, плоды которого небезразличны и нам, читателям. Тем более что настоящий мастер старается идти своим путём, а за свободомыслие часто приходится расплачиваться, встречая непонимание окружающих, а то и сопротивление. Таковы судьбы тех, кто не плывёт по течению, а имеет свои представления о должном.

Свои трудности есть у всех — и у тех, кто предлагает учить язык быстро и эффективно, и у тех, кто нашел способ создавать новую технику и при этом меньше ошибаться. Находятся враги у тех, кто предлагает воспитывать детей так, чтобы в армию приходили защитники, а не убийцы. И у тех, кто видит в наших домашних питомцах не живые вещи, а живые души, способные на такую любовь и преданность, что иным хозяевам не грех поучиться. Или человек предлагает нам полнее открыть свои удивительные возможности — но напрасно, многим вполне хватает того, что есть.

Почему так происходит? Бывает, что слово сказано задолго до того, как его готовы выслушать. Нечто подобное произошло с материалами о том, как мы называем своих детей, о наших родовых корнях. Написано это было еще в советские времена, когда интересы читателей были довольно далеки от таких материй, и редакторы ждали от журналистов совсем других произведений. Ничего, потом на эти темы наступила настоящая мода. Некоторым не пришло время и сейчас — о разуме животных, о живой земле. Зато к родному языку и к тому, как мы говорим, интерес постоянный.

Счастлив тот, кому удаётся не только сказать своё слово, но и быть услышанным. И чьи идеи начнут самостоятельную жизнь и найдут продолжателей. Случается и такое, потому что добрые дела и точные мысли, в отличие от газеты, не стареют. Но часто просто забываются, захлёстнутые потоком новой информации. Поэтому хочется хоть на время сохранить живые голоса мастеров.

Известно, с каким трудом новое пробивает дорогу. И вовсе не потому, что противников удаётся в чём-то переубедить. Ситуацию объяснил ещё Макс Планк: «Старые идеи уступают новым таким образом, что носители старого умирают, а новое поколение воспитывается в новых идеях, воспринимая их как нечто само собой разумеющееся». И тогда нам кажется, что недавних авторитетов поправляет сама жизнь, — как, например, незадачливых архитекторов, набивших руку на возведении унылых коробок. Мы уже видим, как на смену гигантским «человейникам» приходят коттеджи, приспособленные к человеку и его природе. Причём даже в крупных городах, только вот далеко к западу от Москвы. Но всё это — ценой упущенного времени и набитых шишек.

Нередко вспоминают пушкинские строки: «Наука сокращает нам опыты быстротекущей жизни…» К сожалению, обычно эти «опыты» получаем привычным способом, пробуя и ошибаясь. Ну, а старые газеты порой помогают появиться новым мыслям: ведь то, о чём говорилось в будущем времени, успело стать настоящим.

А насчёт мотыльковой газетной жизни точнее сказать так: газета живёт до тех пор, пока её читают.

Расширяйте территорию добра

Ян Махульский: Расширяйте территорию добра

Известному польскому актеру и режиссеру Яну Махульскому на днях исполнилось 75. Он сыграл десятки ролей в кино, но узнавать его стали после фильма «Ва-банк», который снял его сын Юлиуш.

«Надо было смотреть» — любимая поговорка главного героя фильма Квинто, взломщика-виртуоза. А заодно и творческий принцип самого пана Махульского, который уверен, что настоящий актёр должен показать то, что без него никто бы не увидел. Впрочем, тому, кто идёт своей дорогой, порой помогают высшие силы. Иначе не было бы в Польше сегодня такого актера.

— Знаете, я всегда говорю своим студентам: кто не знает, куда плывет, никогда не доберется до цели, — рассказывает пан Махульский. — Поэтому путешествие нужно начинать с конца — знать, к чему ты стремишься. Я ещё в школе знал, что хочу стать актером, хочу создать свой театр. Заканчивая гимназию, собрался поступать в Высшую актерскую школу. Это был 1950 год. Но тут к нам на занятия зачастили какие-то агитаторы. Они предупреждали, чтобы мы на учебу в вузе не рассчитывали, потому что сначала придётся отслужить в армии. Единственный выход — пойти в политехнический институт, где дают военную специальность. Я так и сделал. У меня отец каменщик, мать ткачиха, и в приёмной комиссии про меня сразу решили, что это «наш человек». Всё испортил некий представитель УБ (это вроде вашего КГБ), который сказал, что мой дед в своё время был комиссаром полиции. И я сразу стал «не наш». Меня не приняли, и тогда я сдал экзамены в актёрскую школу. Но в армию не попал, потому что студентов не брали. Это нас нарочно обманывали. Потом мне тоже везло: первый фильм, в котором я снялся, получил Гран-при на кинофестивале в Венеции.

— Вы сыграли в «Ва-банке» главную роль. А какую роль сыграл в вашей жизни этот фильм?

— Тоже очень заметную. Во всяком случае меня стали узнавать незнакомые люди, и дети, и взрослые. Именно тогда я почувствовал, что значит известность. Как ни странно, но нередко это осознаёшь в ситуациях, далеких от кинематографа. С «Ва-банком» я объездил всю Россию и, помню, однажды в Москве спешил на какую-то встречу. Опаздывал и попросил шофера: давайте, мол, поедем по этой улице. Там проезда не было, но мы решили рискнуть. Тут-то нас милиционер и остановил. Водитель струхнул, а милиционер ко мне приглядывается: подождите, подождите… Вы актер, да? «Ва-банк»? Пожалуйста, автограф!

Тот таксист смотрел на меня, как на Бога. Пожалуй, это и был мой самый большой успех.

— Что стало основой сюжета?

— Он выдуман от начала до конца. Сценарий написал мой сын Юлек, когда учился на третьем курсе в Институте кинематографии. Мы в то лето поехали в Болгарию, на море, там и родилась идея. А когда сын окончил институт и пришла пора снять первый экранный фильм, то вспомнили про сценарий.

— Был ли у вашего героя реальный прототип? Этакий медвежатник-интеллигент, каким вы его изобразили.

— Знаменитые воры в Польше, конечно, были. Например, некий выдающийся карманник по кличке Шпицбрудка (Эспаньолка). Но тот специализировался по театрам и балетам, куда ходила состоятельная публика. Так что наш Квинто — фигура во всех смыслах оригинальная.

— А на трубе он играет потому, что вы это умеете? Или пришлось научиться?

— Ни то ни другое. Когда-то я играл в ансамбле на ударных, играл на аккордеоне, деньги зарабатывал. А вот на трубе не умею. Чтобы научиться извлекать из неё красивые звуки, надо потратить много времени.

— Кто вы по зодиаку?

— Рак. То, что астрологи пишут про этот знак — это про меня. Да, я впечатлительный, меня легко обидеть. А если что-то наскучивает, то я отступаю назад и делаю уже иначе. Причем я никогда не делал того, чего не хотел. Но в то же время я последовательный, всё заранее планирую и стараюсь довести дело до конца. Ещё в школе я хотел создать свой театр. Долго это оставалось мечтой, не было ни помещения, ни актеров. Но всё-таки 25 лет назад в Варшаве появился Театр Охоты (Охота — это название одного из районов столицы).

— Ваш театр чем-то отличается от двух десятков других, которые уже были до него?

— Я всегда мечтал о необычном театре — таком, где нет разделения. на зрителей и актеров. Где у входа я встречал бы гостей, пришедших на спектакль. Где актеры ставят нравственные проблемы, а после спектакля мы все вместе обсуждаем увиденное. Спорим о том, правильно ли поступили герои, не лучше ли было сделать иначе — ведь в жизни всегда есть выбор. И всё это сбылось. Обсуждение идёт порой дольше, чем сам спектакль. А для детей устраиваем костёр.

Я в этом театре уже не работаю, но он продолжает жить.

— Проблемы, проблемы… Один американский режиссер высказался так: мол, когда я снимаю фильм, то просто рассказываю интересную историю. А русские обязательно ставят проблему. В этом смысле вы ближе к русским?

— Если говорить о кино, то это, конечно, зачастую развлечение. Но при этом оно должно показывать людям их проблемы и помогать жить. Помогать хотя бы красивой сказкой. Помните фильм «Цирк» с Орловой? Это же выдумка, в жизни ничего подобного не было, но после фильма человеку становилось радостнее, а это тоже важно. Или, скажем, фильм «Утомленные солнцем» Никиты Михалкова, он у нас шёл. Да, я читал солженицынский «Архипелаг ГУЛАГ», знаю о многих миллионах погибших. Но миллионы — это огромный масштаб, я не могу его охватить. А в фильме всё увидел на примере одного человека и пережил вместе с ним.

У вас много хороших фильмов, хороших актеров. Я не раз бывал в России, дружил с Евгением Урбанским, встречался с Михаилом Козаковым, бывал на Таганке у Юрия Любимова. Вот только сыграть вместе ни с кем не пришлось. Зато я организовал в Лодзи ежегодный театральный фестиваль, и каждый год туда приезжают актеры со всего мира. Из России тоже.

— Многовековые отношения Польши и России были, мягко говоря, непросты. Только в прошлом веке воевали дважды. И я поначалу был удивлён, когда не почувствовал здесь враждебности к русским.

— Да, на эту тему можно многое вспомнить — как вывозили семьи с насиженных мест, а то и уничтожали, особенно в восточной части — Львове, Вильно. Мой дед тоже погиб где-то на Востоке — возможно, в Катыни. Конечно, народ несёт ответственность за своих правителей, но всё же в первую очередь виноват сталинизм, виновата Европа, которая это позволила. Правда, Европа многого не знала, а Россия была парализована страхом, переходящим в большую любовь. То, что сегодня называют стокгольмским синдромом.

— Это уже в прошлом, а как в нашем веке уберечься от чего-нибудь подобного?

— Всё начинается в семье. Самое опасное в том, что дом, родители перестали влиять на ребенка. Порой отец говорит: мол, у меня нет времени, и я не знаю, чем занят ребенок. Так не должно быть. Мы забыли, что плывём на «Титанике» и если устранимся от управления, то утонем. Давайте делать на своей маленькой площадке то, что можем. Причем делать хорошо. А современный театр должен взять на себя больше ответственности за духовную, нравственную сторону жизни молодежи. Дома этим заниматься некому — отец зарабатывает деньги. На школу и костел тоже надежды мало. Кто будет помогать?

Искусство. Мне, например, приятно, когда после спектакля сидим у костра, беседуем со зрителями, и чей-то отец говорит: мол, дочка запомнила ваши слова о том, что жизнь надо начинать с конца, и она теперь иначе стала смотреть на вещи.

— Вам не кажется, что искусство в этом смысле сдает позиции? На каждом шагу мюзиклы, культ развлечений, американские стандарты. Да и в язык проникают заморские слова, без которых вполне можно обойтись. Что станет с польской культурой, с поляками, если дела так пойдут и дальше?

— Думаю, что ничего страшного не случится. Каким быть — это зависит от человека. Мы несколько раз ездили в США, успешно выступали. Но и там люди разные. Некоторые, например, говорят, что их сердце — в чулке с деньгами… Да, культуры влияют друг на друга, и это невозможно остановить. Мы полвека жили и говорили по-русски, причем давление со стороны СССР было куда сильнее, чем теперь со стороны США. Более того, 250 лет Польши вообще не было на карте мира, и нам запрещали учить детей на родном языке. И ничего, мы всё равно остались поляками. Да и интеллигенция всегда была, есть и будет. Поэтому с этой стороны я ничего не боюсь. Куда важнее, чтобы у нас было нормальное правительство, без воров и взяточников.

— В России не всех устраивают перемены — эта бедность, теракты… Особенно пожилые люди недовольны.

— Знаю, но теперь такой век. В Польше тоже были реформы, только шли как-то мягче. И перемены нравятся не всем, но постепенно привыкли. А что, нравилось, как раньше жили?

— Многим — да.

— Это так говорят, потому что были моложе. Мы не можем остановить время, мы можем только расширять территорию добра, это зависит от нас. Одни голодают, а другие на свадьбу сотни тысяч долларов тратят. Если бы часть денег, которые идут на разные надуманные приемы, сверхдорогие автомобили, потратить на ликвидацию нищеты, то, может, и террористов бы поубавилось. Времена сейчас, конечно, не самые лучшие. Купи пистолет — и можешь делать, что хочешь…

— А вы против свободной продажи оружия?

— Мы ещё не дозрели до этого. Сосед поссорился с соседом из-за пустяка и кричит: я тебя убью! А если оружие под рукой? Нет, мы ещё слишком примитивны. В Швейцарии, например, у всех есть оружие, но зато нет армии. И войн нет. А у нас слишком свежа память о войнах, слишком много ещё ненависти в душах.

— Какие события в вашей жизни вы считаете самыми важными?

— Ну, много всякого было… Впрочем, скажу так: первое — познакомился с женой Халиной. Мы с ней вместе уже полвека. Второе — родился сын. Я рад, что есть Юлек, он прекрасный режиссёр — кроме «Ва-банка» снял такие известные фильмы, как «Сексмиссия», «Кингсайз», «Киллер». Мы с ним часто встречаемся, беседуем, и он порой помогает найти верное решение. Третье — создал свой театр.

— Сына не увлекла отцовская профессия?

— Нет, он ещё в детстве решил, что будет именно режиссёром. В 11 лет вместе с друзьями организовал в Лодзи киноклуб и свою газету. Написал письмо американским актёрам Полу Ньюмену и Ли Мэрвину с просьбой стать почетными членами клуба. Оба согласились и прислали свои фото. Кстати, это очень облегчает жизнь — знать, чего хочешь. Неудачи с химией или математикой? Неважно, зато в истории Польши познания отличные, это потом пригодится. И меньше становится ненужных проблем, стрессов.

— Не хотели вы пожить, как ваш герой Квинто, отошедший от дел, — дом, семья, гамак в саду?

— Семья для меня, как и положено по моему гороскопу, очень важна и дорога, но домашняя жизнь не для меня. Если я перестану работать, то перестану жить. К тому же у меня есть своя актерская школа. Как я смогу учить студентов, если не буду постоянно учиться сам? Со времени моей молодости изменилось не только кино, но и мышление людей. Мне нельзя стареть. И сейчас, в свои 75, я ещё могу станцевать со студентками, могу по лестнице пробежаться, потому что у меня есть цель, есть дело.

— Какая цель?

— Хочу поднять свою школу на самый высокий уровень, чтобы каждый, кто решил стать актером, стремился бы здесь учиться. Чтобы в этой современной школе изучали всё новое, что происходит в кино. Я рад, что уже воспитал таких актеров, которые могут больше меня. И ещё хотел бы немного пожить, чтобы сняться в хорошем фильме.

— А какую роль вы бы сыграли?

— Я написал несколько сценариев. Если достанем денег (это сейчас большая проблема), то, может, сыграю комиссара полиции в фильме «Город без полиции». Действие происходит в городе, которым правят гангстеры.

— Похоже, тема подсказана самой жизнью… Скажите, а чего вы ждете от нынешнего века, чего опасаетесь?

— Чего жду? Чтобы люди больше любили друг друга. Моя мама говорила: люби людей, потому что эта любовь потом вернется к тебе. И не надо завидовать друг другу, причем совершенно понапрасну — скажем, портному из Кракова не дает покоя мясник из Варшавы — надо же, какой он себе дом построил! А о деле своём не думает. О том, что прежде чем идти на работу, надо обувь почистить. О том, что нельзя по полгода ждать ответа от чиновника. В стране много безработных, однако при этом кто-то готов на любую работу, а кто-то сидит, дремлет: мол, если зарплата меньше такой-то суммы, то не будите меня… Впрочем, когда войдем в Европейский союз, то, думаю, это нас мобилизует. А то мы как-то скундлились.

— Что это значит?

— Ну, знаете, бывают породистые собаки, а бывают, которые бегают везде, ищут, чего бы съесть.

— По-русски — дворняжки.

— Вот-вот. Что-то у нас есть с ними общее. С прежними привычками надо расставаться. Деньги, деньги, только деньги. Вот что действительно может повредить.

— Вам хотелось бы вернуть прошлое?

— Нет-нет! Капитализм несёт беды, безработицу, но так создан мир. Бог строил его только шесть дней, потом пошёл отдыхать. Что-то не вышло, правда?

Кшиштоф Занусси: Нам есть чему учиться друг у друга

Кшиштоф Занусси — один из наиболее известных польских режиссёров, лауреат многих международных кинофестивалей. Его фильм «Жизнь как смертельная болезнь, передающаяся половым путём», был удостоен Гран-при ХХII Московского международного кинофестиваля. Недавно он приезжал в Москву, где проводил ставшие уже традиционными мастер-классы на Высших курсах режиссёров и сценаристов.

— Пан Кшиштоф, вы в Варшаве изучали физику, в Кракове — философию, а в Лодзи окончили режиссерский факультет. Как это получилось?

— Причём в детстве мечтал быть врачом… Режиссёром решил стать почти полвека назад, и уже трудно вспомнить, как это было. Главное — я тогда понял, что для меня самое интересное не материя, а человек, ведь жизнь полна тайн. К тому же в хрущевскую оттепель появилась возможность работать в гуманитарной области, которая прежде была очень заидеологизирована.

Правда, родня отнеслась к моему выбору прохладно, отец был недоволен. Но это нормально для человека, который всю жизнь что-то строит из цемента и бетона и потому считает, что целлулоид — материал несерьёзный.

— Почему вас влечёт заниматься с российской молодежью?

— Здесь, на Высших режиссерских курсах, я встречаю много интересных людей с необычными биографиями, к которым отношусь с большой симпатией, и очень хочу для них что-то сделать. Будут они великими или нет — зависит не от меня и даже не от них, а от многих обстоятельств. Но я получаю удовольствие от общения с ними.

С молодёжью встречаюсь довольно часто и делаю это уже много лет — и со студентами МГИМО, и ВГИКа, где мне присвоили звание доктора honoris causa. Это трудно, утомительно, но и очень радостно. Ведь молодёжь — единственное, что останется после нас.

— В фильме «Жизнь как смертельная болезнь…» речь идёт о переживаниях человека, узнавшего, что у него неизлечимая болезнь. Есть там и размышления о смысле жизни. В чём он для вас?

— Если бы я мог это выразить в одном предложении, то все бы пересылали его SMS. Тут нет простых рецептов, каждый должен найти свой смысл жизни в выбранном деле. Я нашёл его в искусстве, в семье, в общественной деятельности, педагогической… Всё это и сложилось в смысл моей жизни. Многое не удалось — наверное, потому что слишком много хотел. Но я продолжаю хотеть и постоянно пробую.

— Что именно?

— Наступает время, когда хочется сделать то, чего ещё не делал, посетить места, где не был, встретить людей, которых не встречал. И снять свой лучший фильм. А в конце концов умереть молодым в пожилом возрасте.

— Вы верите в жизнь после смерти?

— Да, верю и надеюсь, что это так и есть. Но неопровержимых доказательств на этот счёт у меня нет.

— Ваш фильм «Персона нон грата» охватывает треугольник Италия — Польша — Россия. Он не случаен?

— По моей фамилии ясно, что у меня итальянские корни, хотя несколько поколений моего рода жили в Польше. Меня часто спрашивают, не связан ли я с холодильниками, которые рекламируют по телевидению: «Серьезная бытовая техника существует. Доказано Занусси». Связь есть, но далёкая, по итальянской линии. А Россия интересует потому, что это совсем другая для меня страна. Может, поэтому её и люблю: здесь иные темперамент, способ переживаний…

Мне близок Томас Манн, но восхищает Достоевский, потому что он совершенно непохож на нас.

— И даже не любил поляков.

— Это его путь, и это я ему прощаю легчe всего.

— Анджей Вайда снимает фильм о Катыни. Ваши близкие там не пострадали?

— Из дальних родственников по маминой линии погибли двое. Это больная тема, и порой слышу: немцы покаялись, а русские нет… Но я хочу быть честным и потому должен говорить прежде всего о покаянии поляков. Мы тоже делали в истории разные недостойные вещи и должны это признать: не всегда были порядочны по отношению к евреям, враждовали с Россией, не помогли стать независимыми украинцам… Нет абсолютно безгрешных наций, однако зрелость народа заключается в умении признать свои ошибки. Я бы очень хотел, чтобы Россия тоже признала некоторые вещи, которые противоречат общечеловеческим идеалам — например, что принесла немало несчастий разным странам своей экспансией. Но давать этому оценку — самим россиянам, я же отвечаю только за то, чтобы поляки покаялись, чтобы я покаялся.

— Как вы относитесь к рассуждениям о славянском братстве?

— Я не славянин, а само это слово в Польше звучит скорее как ругательство. Напился человек до безобразия — о нём презрительно говорят: что поделаешь, славянская душа… Да и вообще это понятие — анахронизм, в наше время понятие расы звучит несерьезно. Человек считает, что он славянин, и при этом не подозревает, что у него в роду могут быть татары, немцы, викинги… Не стоит думать об этническом рисунке наших генов.

— Вернемся к нашей непохожести. Польский и русский менталитет: что тут общего, в чём различия?

— У нас много общего в темпераменте, и это мне нравится. Но разница в том, что связано с разными религиозными традициями, которые проявляются, например, в отношениях гражданина с властью, государством. И всё же я с большим интересом присматриваюсь к православию, которое умеет сохранять такие понятия, как таинство, святость, и тут у него можно позаимствовать много хорошего. Есть свои достижения и у Запада, способного лучше приспосабливать христианство к повседневной жизни. Думаю, что прав был Иоанн Павел II, который сказал, что Европа дышит двумя легкими, дополняющими друг друга. Чем лучше христиане — и православные, и католики, и протестанты — узнают друг друга, тем лучше будут поняты евангельские ценности.

— Николай Бердяев, сравнивая польскую и русскую душу, писал, что если русская распластывается перед Богом, то польская — тянется вверх.

— Это касается не только поляков и русских, но и вообще традиций Византии и Рима. Поэтому думаю, что нам ещё есть чему учиться друг у друга — и преклонению, и стремлению к идеалу. Одно не исключает другого, а дополняет.

— А если говорить о наших общих проблемах, то какие бы вы назвали?

— Самое сложное — выбить из головы советское мышление, так называемый совок. Это позиция, очень живучая в обществе: человек чувствует себя вечным ребёнком, обижается на злого папу и не принимает ответственности за свою судьбу. И живет по принципу: раз упало — пусть лежит, мне-то что, я ни за что не отвечаю. Принцип детский, потому что ответственность — мера зрелости человека, его достоинства. Коммунизм тем и привлекал людей, что обещал им вечное детство. Все были детьми, только вождь — отцом.

И ещё эта подозрительность, характерная для тех, кто жил в условиях несвободы. Это стало сюжетом драматической истории, случившейся во время Второй мировой войны, о чём я рассказал в одном из фильмов. Жизнь партизана-подпольщика оставила тяжёлый след в душе человека: у него нет веры в людей, он не может смотреть в глаза прямо и открыто, как делают, например, американцы. Я им часто завидую, потому что не могу так: ведь я жил в окружении стукачей, которые всегда могли меня продать, поэтому тоже стал недоверчивым. Мне жаль, но тут уж ничего не изменить, в этом я убедился. Это есть и в Польше, есть и в России.

— Вы были в оппозиции к власти. Что это значит для художника?

— Моя оппозиционность носила этический характер, а не политический. Противостояние вызывали изъяны коммунистической системы — ложь, насилие, попрание человеческих прав. Я и сегодня могу сказать, что не восхищаюсь партией, которая у власти в моей стране, моими министрами… Но народ их выбрал, и нужно спокойно дождаться следующего правительства, которое, возможно, будет лучше предыдущего.

— Однажды вы сказали, что для режиссера важно различать добро и зло. Что, и тут есть проблемы?

— Я это сказал против тех постмодернистов, которые говорят, что, мол, правда неотличима от лжи, добро и зло неразделимы… Эти преходящие теорийки, которые то и дело появляются в мире, создают ощущение относительности, нигилизма. Но этические категории не изменились со времен Аристотеля, полагавшего, что правда — это достоинство вещи. Вечные ценности не требуют новых определений.

Режиссер должен иметь четкую позицию. Самая главная проблема европейского кино в последние годы — мировоззренческая. Авторы мечутся из стороны в сторону, меняют точку зрения в течение одной картины. То же происходит сегодня и в человеческих душах. Люди или растут, или мельчают, духовно и экономически, становясь глупее и подлее. А искусство призвано помогать им развиваться. Развитие человека — одно из прекраснейших чудес на свете.

— Как вы думаете, в чём секрет популярности американского кино? Может, потому, что там на первом месте развлечения, а не проблемы?

— Во всём мире серьёзное кино — и о проблемах тоже, в том числе в США. Правда, там больше ищут развлечений. А секрет популярности их фильмов — в той мифологии, которую называют американской мечтой. Там есть огромная вера, что они знают ответы на все вопросы, и эта сила действует на людей. И, конечно, хорошо организованы киноиндустрия, прокат.

— Десятилетиями нам навязывали ленинский взгляд на интеллигенцию, о которой он, как известно, отзывался невысоко. Как вам видится её роль в обществе?

— Ленин во многом ошибался, в этом тоже. Он плохо кончил, а вот интеллигенция не так уж плоха. Она всегда в меньшинстве, но именно она, а не пресловутые массы — авангард общества. Английский историк Тойнби сказал, что всегда, когда массы пробуют подражать элите, общество развивается, а когда элита следует за массой — общество разваливается. Не какие-то процессы, не экономика, а только люди, личности творят историю. Кто внимательно читал Толстого, тот это знает.

Есть известная кривая Гаусса, основанная на статистических расчетах. Если приложить её к шкале ценностей, то лучшее всегда в меньшинстве, а большинство — среднее, оно всегда неправо, это статистический вывод. Демократия основана на том, что переговоры всегда идут с большинством, и это необходимо для общественного мира. Но я очень люблю лучшее.

— Отсюда следует, что, говоря вашими словами, «всегда надо идти против мира»?

— Но с уважением к этому миру! Нельзя быть Дон Кихотом, который со всеми в конфликте. Он не победил, а мне хочется, чтобы люди что-то изменили в мире. Поэтому нельзя соглашаться со своей судьбой, надо всегда стараться ее исправить. Равно как и не следует быть довольным собой сегодняшним, потому что человек должен хотеть уже утром стать лучше: ведь это другой день и, значит, другая мера для меня вчерашнего, молодого — и повзрослевшего. Да никто и не знает своей меры, поэтому всегда надо стремиться к чему-то более высокому.

— Но как быть с модой, которая не только уравнивает вкусы, но и, говоря словами поэта, терпит сумасбродства и не любит естества?

— Я предпочитаю быть от неё на некотором расстоянии. Из неё можно что-то взять, но немного, то, что мне идёт. Элегантное не может быть модным. Я даже не тороплюсь читать модные книги — жду, когда уляжется ажиотаж.

Мода — это род оппортунизма, спасение для людей слабых, не имеющих собственного вкуса. В нашем доме всегда считалось, что она хороша разве что для служанки. Достойный человек не должен следовать моде.

— Вы знаете, что такое бедность?

— Да, мы с детства недоедали. Меня это научило двум важным вещам: ответственности и пониманию, что необходимо делиться. Когда-то я голодал, а теперь имею возможность помочь другим избежать этой участи. Это очень радует.

Деньги могут быть злым господином и хорошим слугой. Конечно, чтобы их иметь, надо много зарабатывать. К счастью, я всегда любил что-то более серьёзное, чем заработок, и ничего для него самого в жизни не делаю. Помню, как ещё молодым режиссером я гордо отказывался снимать рекламные ролики. Но один знакомый меня озадачил: оказывается, сделав такой ролик, можно оплатить три операции, каждая из которых спасёт человеческую жизнь. Вот тут-то я и усомнился, стоит ли дальше быть таким гордым. И хоть рекламных картин по-прежнему не снимаю, но сегодня уже не буду отказываться от возможности быстро заработать деньги, которые кому-то помогут.

— Чем готовы поступиться ради дела?

— Чем поступиться? Могу жертвовать свои знания, терпение, силы. Принимаю на свою голову множество унижений, участвую в неинтересных мероприятиях, улыбаюсь неприятным людям. Но я хорошо знаю границу компромисса и не позволю себе несправедливости по отношению к другому человеку, претензий на какие-то особые права. Словом, жертвую не жизненными ценностями и принципами, а временем, удобствами, нервами — но только своими.

— Что бы вы пожелали нашим читателям?

— Чтобы старались жить лучше, чем живут, и имели как можно больше надежды. Причем важно, чтобы она была не в облаках, а на земле. Этой надежды нам очень не хватает.

Элий Белютин: Искусство — это восстание

Элий Михайлович — профессор живописи и графики, кандидат искусствоведения, лауреат всевозможных международных премий. Почётный польский орден «Виртути милитари», золотая медаль Венеции, его картины — в римском музее шедевров… Это именно на него и его товарищей сильно разгневался Хрущёв в 1962 году на той памятной выставке в Манеже. Зато на второй выставке, которая состоялась там же, спустя 29 лет, когда пришло новое поколение, в адрес художников объединения «Новая реальность» звучали уже не ругательства, а слова понимания и благодарности. А ещё биография художника примечательна тем, что в 16 лет, в 1941 году, он получил первый свой орден — Красной Звезды — «за личное мужество и отвагу в спасении товарищей». За всю Великую Отечественную этой награды было удостоено меньше трех тысяч воинов.

— Элий Михайлович, а почему ваш отец, человек с распространённым русским именем, назвал вас так необычно?

— Во-первых, отца звали не Михаил, а Микеле, потому что он из итальянской семьи, поселившейся когда-то в Польше. И не Белютин, а Белуччи. Это уж потом фамилию переделали на русский лад. А моё имя — воспоминание о Кракове, где дед основал оперный театр. Элигий — это средневековый святой, епископ и просветитель, которого почитают в Польше. Ему принадлежат слова «не полагайся на надежду, полагайся на собственные силы, и они удвоятся».

Потом отец приехал в Россию делать революцию. Сделал, хотел вернуться на родину, а его расстреляли.

— Как вы встретили войну?

— В июне 41-го исполнил ось 16, получил паспорт, иду гордый по Пушкинской улице. Вдруг слышу выступление Молотова: «Сегодня, в 4 часа утра…» Решил, что надо что-то делать. Я учился в экстернате, последние три класса прошел за год, и школьные будни меня особо не касались. Поехал вместе со всеми под Смоленск рыть противотанковые рвы. Ехали дня четыре, через Калугу. Больше стояли, пропускали военные эшелоны. Наконец приехали, нас выгрузили в поле. Всё было организовано очень плохо, кормить ребят никто не собирался. Зато дали лопаты.

От местных жителей помощи не было никакой. Мы выглядели слишком ухоженными, и кусок хлеба, кружка воды доставались только в обмен на «обувку» и «одежку». Люди не могли простить «Москве» годы полуголодного существования, то, что забыли вкус сахара и работали до изнеможения без оплаты.

К счастью, вскоре привезли заключенных из тюрем, у них была своя кухня, и они делились баландой. Уголовники учили нас спать на земле, подложив под себя еловые ветки, «соображать» еду и договариваться с колхозниками об обмене.

Нам, городским мальчикам, установили норму — два кубометра в день. Представляете, что это такое? Ну, конечно, мозоли, грязь, заражение крови… Но повезло: в конце августа появился приказ вернуться в Москву и продолжать занятия. Да только учиться пришлось в Центральном доме пионеров, откуда через два месяца мы вышли младшими лейтенантами. И уже учили дедушек-ополченцев ползать по-пластунски и разбирать винтовку образца позапрошлого века.

Потом меня отправили на фронт, под Рузу, командовать этими ополченцами. Винтовка — одна на пятерых, в атаку шли с бутылками с горючей смесью, а немцы нас из автоматов поливают. Бутылки бьются, люди горят… Утром смотрю на поле, где лежат убитые, а они почти голые. Экипировка у нас была такая, что приходилось снимать одежду с трупов. Немцы нас скоро окружили. И опять повезло: я знал эти места, часто ездил сюда на этюды — с 13 лет учился у художника Аристарха Лентулова. В общем, из окружения удалось выйти, а заодно и раненого командира вытащить из-под огня. За это меня и представили к ордену.

Вскоре меня контузило, так что вручили орден уже в госпитале. Но контузило так, что на этом мои боевые дела закончились. Когда в 42-м хотели послать под Сталинград, то медкомиссия забраковала. Воевал я в общей сложности три месяца, поэтому рассказывать о своих фронтовых делах просто несерьёзно — ведь многие прошли этот путь от начала до конца.

— Какими вам запомнились фронтовые будни?

— Я понял, что война превращает человека даже не в животное — животные так себя не ведут, — а в чудовище. Это ужасно, она должна быть исключена из человеческого бытия.

Тогда, под Москвой, у меня появилось непреодолимое желание рисовать. Нашёл в одной из брошенных изб чернильницу, у двери сельпо — кусок обёрточной бумаги, а кистью стала щепка. Получилась серия рисунков. В 1957-м их опубликовали в Польше, отметили почётным дипломом. У нас они увидели свет лишь в новом веке.

— Когда вы решили стать художником?

— Вообще-то я мечтал стать музыкантом, композитором, учился в музыкальной школе, поклонялся Стравинскому. Но после контузии левая рука не действовала, и я пошел в художественно-педагогический институт. К нам приходили рисовать такие маститые художники, как Кончаловский, Кузнецов… Дело в том, что у нас в помещениях топили, и натурщица могла раздеваться и позировать.

— Ваши картины были на выставке в Манеже почти полвека назад. Что там случилось?

— В 1962 году тогдашний глава страны Хрущев посетил выставку 30-летия МОСХА, где среди прочих были представлены и две сотни работ наших художников из объединения «Новая реальность». Хрущёв в искусстве разбирался слабо, партийная челядь решила этим воспользоваться для идеологического погрома. Например, попалась ему на глаза картина «Спасские ворота». Вождь расшумелся: «Это издевательство! Где тут зубцы на стенах? Почему их не видно?»

Мои объяснения не помогли, и я услышал: «Вот что, Белютин, я вам говорю как председатель Совета Министров, что это не нужно советскому народу. Понимаете, это я вам говорю!»

Началась травля. Из института, где я преподавал, выгнали.

В 1991 году, на нашей второй выставке в том же Манеже, мы беседовали с одним известным партийным деятелем. Он меня спросил: «Элий Михайлович, вы знаете, почему партия всегда выступает против непривычной живописи и музыки?» И пояснил: «Живопись, как и музыка, — выражение духовной свободы человека. А это опасно, потому что духовно свободный человек неуправляем». Я возразил: мол, вы же разрушаете творческую личность… На что получил ответ: «Лучше разрушить личность, чем дать ей свободу».

Так вот, на этой второй выставке, после многих лет гонений, больше сотни наших картин были отобраны для Третьяковки, а газета «Правда», поливавшая нас когда-то грязью, хоть и запоздало, но извинилась. Наши картины появились во многих музеях страны, несмотря на отчаянное сопротивление Минкульта. Словом, пришло официальное признание и в России, а меня даже наградили орденом Почёта. Вот такая история.

— Что такое «Новая реальность»?

— Это студия, которую мы создали с товарищами в 1947 году, сразу же после ждановского постановления о формализме в искусстве. Сегодня она объединяет сотни независимых художников, а тогда нас было всего шестеро. Смысл наших новаций в том, что художник не должен соревноваться с натурой, это невозможно. Она настолько хороша, что смешно надеяться её повторить. Поэтому мы отказываемся не от реальности, а от фотографии, предпочитая реальность нашей жизни, нашей души. Ведь самое главное — как мы воспринимаем мир.

Глядя на фотографию, человек вспоминает нечто похожее, и это что-то даёт. Но ему нужно большее, нужно заряжаться, глядя на картину. Современный человек обязательно должен участвовать в процессе восприятия. Иначе что? Поглядел и ушёл. А тут картина становится частью его самого — ведь он же увидел самого себя, свои переживания. Это и есть новое искусство. Зритель обязательно должен почувствовать волнение художника, понять, что он выражает, и тогда картина станет его духовной собственностью, частью его жизни. Сегодня нужна живопись, которая передает не натуру, а твои чувства, переживания, и поэтому не обойтись без абстракции.

— Вот об этом — чуть подробнее. Абстракционистов традиционно обвиняют в непонятности. Одно дело — Шишкин, «Утро в сосновом бору»: деревья, медведи — все как настоящие, и совсем другое — Малевич со своим черным квадратом.

— Знаете, я был ещё подростком, когда увидел эскиз Иванова к его картине «Явление Христа народу». Это была обыкновенная ветка, реалистически написанная, но она давала такое ощущение полноты свободы, которая не снилась ни Матиссу, ни Малевичу… хлёстче любого абстракционизма. Художник как-то сказал, что в мундирном воротничке очень трудно чувствовать себя свободным. Но, глядя на его «Ветку», было впечатление, что человек дышит полной грудью. И тогда я понял, что в искусстве это главное. Если вы чувствуете, что у вас есть это дыхание, то можете стать художником, писателем, инженером — вообще можете кем-то стать, потому что для индивидуальности самое важное — внутренняя духовная свобода. Вы можете лишиться всего, жить в ужасных условиях, но это не важно, если вы свободны.

Ведь Тициан тоже сначала писал на религиозные сюжеты — иконы, но потом отказался от прежних традиций, потому что всё искусство — это восстание. Это не я говорю, а художники Средневековья.

— Почему восстание?

— Потому что человек развивается, растёт. Ван Гог, Пикассо, Кандинский… Что они — сумасшедшие, что ли? Они прекрасно понимали, что делают, и формировали новые способы восприятия мира. Нас не удивляет, что можем из квартиры позвонить в Америку — потому что мы подготовлены к тому, чтобы это воспринимать. Так и художник готовит человека к новой жизни, к новой грани бытия.

Один наш московский мэтр говорит: мол, главное для художника — зарабатывать деньги. Нет, главное — быть художником, писать то, что у тебя внутри, пусть и голодая при этом. А если деньги зарабатывать — то ты просто ремесленник.

— В своё время были популярны слова, что искусство принадлежит народу. Их вспоминали, если народ чего-то не понимал. Какие у вас в этом смысле отношения с соотечественниками?

— Маркс однажды сказал, что для немузыкального уха музыка — это простой шум. Но у меня есть на этот счёт своя теория, я думаю, что дело тут не в подготовленности, а в контакте. Чтобы воспринимать искусство, мало ходить в музеи или консерватории. Иногда деревенский житель очень остро чувствует искусство, в то время как иной академик, крупный ученый, совершенно его не воспринимает. Что ж, это вполне нормально. Если человек не понимает сложные формы — он идет смотреть шоу или стриптиз. Говорят, внутренне это благотворно на него действует. То же самое в известной мере делает и бетховенская симфония, разница лишь в уровне.

Что такое, например, древнеегипетские барельефы или музыка некоторых народов Севера — блим-блим на одной ноте? Тоже искусство. Здесь важно, как оформляются и проявляются человеческие чувства, каким образом происходит контакт со зрителем или слушателем.

Нельзя подходить к этому так, как Гитлер: мол, любой ефрейтор должен понимать живопись. Тогда получится низведение человека до уровня животного. Не случайно же искусство Третьего рейха и нашего сталинского рейха одинаковы. А ведь до Сталина развивались революционные принципы начала ХХ века, где были Кандинский, Малевич и другие. В обществе зрел бунт, и художники его выразили. Но потом этот кипящий котел накрыли крышкой соцреализма, придуманного метода для представления несуществующей жизни, что неизбежно привело к новому взрыву.

Не надо унижать людей. В них заложен огромный потенциал творческого роста, совершенствования, поиска. Искусство должно поднимать человека, наполнять его какими-то идеями, побуждать к совершенству.

Сегодняшнее искусство только создаётся и, безусловно, будет восприниматься всеми. Оно может быть совсем не таким, как видится мне и моим товарищам, но оно будет. Оно должно задевать человека, чтобы тот обязательно сопереживал художнику. Мы ищем пути к нему.

— Находите?

— Судя по отзывам, порой что-то удаётся. Когда сделали вторую выставку в Манеже, посетители нам говорили, что приходили туда отдыхать. Живопись настраивает людей на совершенно новый лад. Недаром в православных храмах повсюду иконы, в католических — скульптуры. А цель одна — воздействие. И современные художники ищут пути к этому. Пусть порой смешно и глупо, но это же нормальное развитие искусства. Мы обязаны искать, а уж Бог поможет найти средства сделать наше искусство всеобщим.

Нередко и ошибаемся. Один мой ученик, например, взял дверь и к ней приделал двенадцать звонков. Так он хотел передать дух коммунальной квартиры. Но это натурализм, всё равно, что картины Шилова. Только вместо того чтобы выписывать детали, он берёт готовую дверь. И зритель соприкасается всего лишь с бытом, с мелочёвкой. Но если вы хотите быть Шекспиром, зарядить человека на большее, то ваше искусство должно вывернуть человека наизнанку и показать его суть.

Беда в том, что сегодня мы — жертвы позапрошлого века, когда искусство было визуально-познавательным. На смену ему идёт другое, искусство воздействия, дающее эмоциональную информацию, которая задевает любого. Может быть, лишь в будущем столетии искусство станет таким, что не останется человека, равнодушного к нему. Во всяком случае, мы в это очень верим.

Она умела видеть невидимое

Художнице Наде РУШЕВОЙ исполнилось 50. Из них она успела прожить всего 17 лет, оставив нам десять тысяч рисунков. Последние три года училась в 470-й школе, которая теперь носит её имя, на Ереванской улице. С тех пор эту школу навещают люди не только с окрестных улиц, но и со всего мира. Там теперь её музей.

Рисовать она нигде не училась, потому что умела это делать от рождения. О ней никогда не говорили — самоучка, любительница и тому подобные слова, которыми обычно хотят извинить таланту некоторую нетвердость в профессиональных азах. Зато говорили другое. «То, что это создала девочка гениальная, становится ясным с первого рисунка» — слова писателя Ираклия Андроникова. «Да, гениальная, — теперь нечего бояться преждевременной оценки» — это уже мнение известного скульптора и графика Василия Ватагина, Надиного наставника в искусстве.

ОТСТУПЛЕНИЕ НА ТЕМУ О ГЕНИЯХ

Гениальная? А что такое гений? «Гений — это 1 процент вдохновения и 99 процентов пота», — сказал когда-то Эдисон, изобретатель электролампочки. Его слова многим понравились, и их часто повторяют, потому что получается, будто при известном трудолюбии всем открыта дорога в гении. Только надо учесть, что Эдисону после начальной школы пришлось торговать газетами, да и в школе-то он усвоил немного: «Я никогда не был способен хорошо учиться и всегда был в числе последних в классе». Это он о себе. Поэтому лично мне ближе слова одного француза на ту же тему: «Гений — это способность видеть невидимое». Вот это уже точнее. Сама Рушева о своих рисунках говорила так: «Я их заранее вижу. Они проступают на бумаге как водяные знаки, и мне остается их чем-нибудь обвести».

А на бумаге, между прочим, порой проступали откровения. Вот, к примеру, какая история была с её иллюстрациями к Булгакову. В 60-е годы, когда круг чтения определяли не читатели, а специально на то уполномоченные люди, роман «Мастер и Маргарита» ходил в самиздате. Попал и к Наде. Отец засомневался: «А не рано тебе его читать? Ведь не поймешь». Но 15-летняя дочь ответила: «А мне кажется, я поняла». И показала папку с иллюстрациями.

Когда Нади уже не стало, решили показать рисунки вдове писателя, Елене Сергеевне. Та посмотрела, и один рисунок — женский портрет — её поразил. Она молча встала и принесла свою старую фотографию со словами: «Где она меня видела?» Это было одно и то же лицо (кстати, рисунок хранится сейчас в школьном музее).

Такое прозрение — не единственное. Вот, например, из той же булгаковской папки — портрет Мастера с перстнем на пальце. Действительно, у писателя был фамильный перстень, который он надевал, садясь за письменный стол. Знакомые знали об этом, но откуда знала Надя? «Мне так показалось» — вот и всё объяснение. Она попросту видела то, что скрыто от других.

УЧЁНЫХ УЧИТЬ — ТОЛЬКО ПОРТИТЬ

Имя Надежда монголы произносят как Найдан, что означает «вечно живущая». А монголы здесь при том, что родилась Надя в Улан-Баторе, где в то время работали её родители, проникаясь культурой братской страны. Николай Константинович, художник-декоратор, преподавал в художественном училище, а Наталья Дайдаловна, одна из первых балерин Тувы, после рождения дочери оставила сцену и работала педагогом-балетмейстером. Когда командировка закончилась, переехали на родину отца, и полуторагодовалая Надя стала москвичкой. Ходила в детсад при «Шарикоподшипнике», пела в хоре, танцевала. Мама показывала несложные балетные па, дедушка немного учил играть на фортепьяно. Но больше всего она любила слушать сказки и рисовать. Ей было семь лет, когда отец в который раз читал любимую «Сказку о царе Салтане». За это время она успела набросать в альбомчике больше трех десятков скупых на детали, но занятных иллюстраций. Рисовала легко, играючи, давая волю воображению и фантазии. Ластиком не пользовалась, если что не нравится — комкает листок и выбрасывает. Ясно, что тут никаких альбомов не напасешься. К тому же в те времена с ними был некоторый напряг, но девочка готова была рисовать на чём угодно — в тетрадке, на обоях, на песке у Царицынских прудов, на снегу… Родители, конечно, заметили и оценили способности ребёнка. И тут же бросились изо всех сил развивать юное дарование? Ничего подобного. Отец не только не добавил к её рисункам ни штриха, но даже избегал критиковать, чтобы не давить авторитетом. Зато собирал и хранил рисунки, которыми дочка совсем не дорожила.

К восьми годам у неё было больше двухсот композиций на античные темы — гомеровские герои, подвиги Геракла… Когда исполнилось десять, начала ходить в изостудию дворца пионеров. Там её и заметил академик Ватагин, седобородый старец в тюбетейке. Но заметил не только незаурядные способности. Оказалось, что года учебы в студии вполне хватило, чтобы талант начал усредняться, а самобытность — исчезать, уступая место расхожим штампам. Ватагин поговорил с родителями («её не учить, а осторожно воспитывать надо. Берегите дар воображения»), и Надю из студии забрали. Вместо этого начались регулярные встречи с мастером. А рисовать её никто не заставлял, она занималась этим только в своё удовольствие. Приходила из школы и на полчасика брала в руки карандаш. Но зато эта забава стала ежедневной потребностью на всю жизнь.

Пробовала себя в разных техниках — акварель, пастель… Но всё — легко, с первого раза. «Рисовать? Да просто охота такая, забросить все и рисовать, рисовать, рисовать… Сколько хочешь и что хочешь. Когда начинаешь рисовать по заданию, всегда что-нибудь не так», — объясняла она. Ведь рисовать можно совсем другую жизнь. Скажем, одеть подружек в самые модные платья. Себя изобразить в джинсах, которые тогда только входили в моду, и в умопомрачительных очках, и чуть постарше, чем на самом деле, уже студенткой ВГИКа — Надя мечтала стать мультипликатором.

Так что же, спасибо природе за её щедрый дар? Кому повезло, тому остаётся, резвясь и играя, создавать шедевры, чтобы занять своё место на Олимпе? Нет, у великих свои проблемы. «С рисунками — кризис! Нет той прежней уверенности, точности, все выходят измождёнными, как из концлагеря» — Надины слова. Или: «Во многих вещах разочаровались. Надо как-то перестраиваться». И ещё обострилось чувство времени, словно включился какой-то счётчик. Ничего нельзя откладывать на потом. Рисунок — сразу набело, жить — сегодня, сейчас, не ожидая грядущих радостей: «…А день был такой чудесный. Отвратительно сознание, что теряю его с утра», «Как глупо прошло воскресенье»…

Всё-таки прав был Эдисон: ленивых гениев не бывает.

ЗА ПУШКИНА — ДВОЙКА

Она умела перевоплощаться в своих героев («Я живу жизнью тех, кого рисую»). В 14 лет начала работать над иллюстрациями к «Войне и миру» и за три года сделала более четырёхсот рисунков. А ещё были Шекспир и Рабле, Марк Твен и Лермонтов… всего около полусотни авторов. Но с Пушкиным у неё сложились совершенно особые отношения. Казалось, Надя знала до мелочей не только произведения поэта, но и его жизнь. Вот он с няней Ариной Родионовной в Летнем саду. Саше — полтора года. Навстречу им — сам император, причем один, без охраны — такие уж были времена. Но зато требования к протоколу были жёсткие. А няня, как на грех, забыла снять с малыша головной убор по случаю такой встречи. За что, конечно, и получила высочайший разнос.

Или вот Пушкин-лицеист. В его одежде некоторая странность — на нём лишь один сапог. Оказывается, он наказан, потому что в таком виде далеко не уйдёшь. А уйти, между прочим, хотелось к гусарам, которые несли тут службу, перемежая её вином, картами и бесконечными рассказами о своих победах на самых разных фронтах…

Была Надя и на Мойке, в пушкинской квартире, сидела на диване, где лежал раненый поэт. Родился рисунок — последний вечер перед дуэлью. Семейная сцена, неприятный разговор с женой. У мужа большие долги, ведь он азартный игрок. И дуэль далеко не первая. А в семье — четверо детей, их надо кормить… в общем, поговорить было о чём.

Таких рисунков-раздумий на пушкинскую тему — более трехсот. Однако именно за Пушкина Надя умудрилась однажды получить двойку по литературе. На дом задали выучить стих, но накануне вечером какое-то мероприятие вроде школьной дискотеки помешало классу это сделать. Если на такое событие посмотреть принципиально, то массовых двоек не миновать. Учитель уже поставил двенадцать штук, и под занавес вызвал Надю, которая, конечно же, знала стихотворение: пусть, мол, разгильдяи знают, с кого брать пример. Но случилось неожиданное. Надя выделяться не захотела и предложила прочитать другое стихотворение. Однако высокие принципы не терпят компромиссов, и на тринадцатой двойке опрос закончился.

Как ни странно, этот малозначительный эпизод впоследствии обогатил отечественную поэзию, вдохновив некую поэтессу. В её стихотворении есть такие строчки: «За Пушкина двойка, за Пушкина двойка… А Пушкин смеется и рядом идёт».

Надины рисунки увидел старейший пушкинист А. Гессен и предложил школьнице проиллюстрировать его книгу о поэте — ведь рисунки самого Пушкина и его почитательницы очень близки по стилю. Надя с задачей справилась, сделав более тысячи рисунков. Но вскоре умерла, и книга так и не вышла.

О ХУДОЖНИКЕ И ТОЛПЕ

Школа наша, как известно, держит курс на среднего ученика. Ей не нравятся «не такие, как все», а также «очень умные». А тут появился человек, у которого в 11 лет первая публикация рисунков, в 12 — персональная выставка, в 14 — поездка в Варшаву. Ну и, конечно, интервью, статьи, восторги. Да ещё и своя точка зрения на классику. Не нравится ей, видите ли, князь Андрей из «Войны и мира». Такую дерзость, естественно, оценили ещё одной двойкой. К счастью, это был всего лишь эпизод, и поэтому рассуждений на тему «художник и толпа» у нас не получится, потому что такого противостояния не было: художника выручила скромность, не очень типичная для талантов. Когда Надя пришла в восьмой класс 470-й школы, там никто о её рисунках не знал. Да, выпускала стенгазету, но это совсем другое. «Она была обыкновенной школьницей, пока не брала в руки перо и фломастер, и тогда начинались чудеса», — писал о ней Лев Кассиль. Ещё отпрашивалась на выставки, и лишь случайно узнали, что выставки-то — её.

Никогда не говорила о себе, о своих успехах. Сделает дело, а когда придет пора пожинать плоды, предпочтёт оставаться в тени. Словом, в школе её любили. А академик Д. Лихачев как-то сказал: «Надя — хороший человек и поэтому хороший художник. Понимаете ли, это кристаллизация чистоты духа».

…В начале весны 1969 года о ней снимали фильм «Тебя, как первую любовь». Когда съемки подходили к концу, Надя заболела гриппом, но работу прерывать не стала. Хоть чувствовала себя неважно, пришла вовремя. А когда нагнулась, чтобы завязать шнурок, упала. Кровоизлияние в мозг…

Незадолго до смерти гуляли с подругой по улице неподалеку от кладбища. Кого-то хоронили, звучала траурная музыка. «Как фальшиво играют… Зачем люди своё горе выносят на улицу? Если со мной такое случится, то я бы хотела, чтобы пластинка играла „Битлз“ или второй концерт Рахманинова», — сказала она. И когда с ней прощалась школа, вспомнили эти слова.

На Покровском кладбище, где её похоронили, прошлой осенью поставили памятник. На гранитной плите изображён симпатичный кентаврёнок. «Это мой автопортрет», — когда-то сказала о нём Надя. И нет больше на кладбище такого жизнерадостного надгробия.

А в школьном музее проводят конкурсы детских рисунков. Конечно, многие стараются подражать Рушевой, но не получается, потому что в искусстве у каждого свой путь. Зато смотритель музея Герман Вячеславович Есипов говорит: «Когда ребята приходят сюда, то преображаются, глаза становятся другими. Они видят, на что способен их ровесник». Кстати, когда в Германии решили издать антологию мировой графики, то Россию представил рушевский рисунок «Дафна в объятьях Аполлона».

Пожелтела бумага, рисунки школьницы уже намного старше своего автора. Впрочем, так всегда и бывает: ведь жизнь коротка, а искусство вечно.

Галина Хомчик: Пою для тех, кому это нужно

Она работает на телевидении, но звездой стала не с телефабрики, там такие не получаются. Ей не надо скакать по сцене, поражать туалетами и привлекать внимание скандалами — всё, что нужно, она может выразить голосом. Среди наших бардов у неё свое место, хоть сама не написала ни строчки. А ещё её называют миссионером звучащей поэзии, потому что Галина поёт, в основном, авторские песни. Для этого недостаточно хорошо петь: ведь лучше всего споёт свою песню сам бард. Но что делать, если песня пережила своего создателя? Или он далеко, а хочется послушать вживую… При этом певица никого не копирует, интонация у неё своя, но это нравится — и слушателям, и самим авторам. Как ей это удается? Наверное, так же, как и её друзьям — сочинять хорошие песни.

— Давайте начнём с определения слов. Что такое авторская песня?

— До сих пор не знаю, чёткого определения нет. Термин придумал Высоцкий, до него говорили просто: песни Окуджавы. Галича, Кукина… Главное, чтобы за песнями была личность.

— Но вот вам такой текст: «похоже на разводку: наркотики нельзя, но можно водку». Автор — личность довольно известная. Сам сочинил и сам поёт.

— Песня — это всё-таки то, что хочется петь, где есть музыка, в том числе и в стихе. Тут я никакой музыки не слышу.

— Пожалуйста, есть стихи и с музыкой: «ты целуй меня везде, я ведь взрослая уже».

— Тогда уж разберёмся, что отличает авторскую песню. Некоторые говорят: это когда три аккорда и простые стихи. Да, слова могут быть простыми, но примитивизма там нет, в этой простоте — поэзия. Пусть и не всегда высокая, могут быть какие-то погрешности и рифмы, и стиля, но это всегда откровение души. А «ты целуй меня везде» — примитив, откровение не души, а некой части тела глуповатого, неразвитого подростка.

Когда-то пятнадцатилетняя девочка по имени Консуэло Веласкес написала что-то похожее — «целуй меня крепко» (кстати, по её словам, в том возрасте она ещё ни разу ни с кем не целовалась). Так вот, по-испански у нее получилось «беса ме мучо». Разница в таланте.

— С чего началось ваше увлечение песнями?

— С семьи, папы с мамой. Мама, инженер-строитель, приносила песни из походов, а папа, журналист сначала радио, а потом АПН — на своем «репортёрчике». Я на этом росла — Окуджава, Галич, Визбор, Высоцкий. Музыка меня окружала с детства, но я не была зажата в бардовские рамки. Слушала и хорошую французскую эстраду — Матье, Пиаф, Азнавура. И ещё были романсы и народные песни, которые замечательно пела моя бабушка. Они необыкновенно мелодичны, и я с удовольствием их пою, хотя там слова, может, и не несут той нагрузки, что в авторской песне.

— Это почему же? «Ты гори, гори моя лучина, догорю с тобой и я» — не несёт?

— Здесь другая поэтическая фактура, здесь больше фольклора, сюжета, да и авторов… словом, всё другое. И нет того, что отличает авторскую песню, ставшую для меня самой главной, от всего остального — неповторимой интонации, личной, доверительной.

Когда в 1979-м я впервые вышла на университетский конкурс художественной самодеятельности, то уже хорошо понимала всё, что пою. И принимала. Если бы я могла так сама выражать свои мысли и то, что меня волнует, то хотела бы делать это языком авторской песни. Спела «Почтальонку» Дмитрия Сухарева и Сергея Никитина и заняла первое место. Так, собственно, всё и началось. Потом был московский фестиваль авторской песни, всесоюзный, Грушинский…

Однажды на концерте меня спросили: кем я себя считаю среди бардов, с которыми мы часто выступаем вместе: посредником или посланником? Я впервые задумалась: ведь сама ничего не пишу, а пою чужое. И поняла, что я действительно не только некое связующее звено между песней и слушателем, но и, в какой-то степени, доверенное лицо автора. Словом, я — человек из зала, волею судьбы вышедший на сцену.

— Наверное, помните такую популярную телепередачу — «В нашу гавань заходили корабли»? Там звучало много песен, которые можно назвать авторскими, хоть автор и не известен. Но всё же на бардовские они мало похожи. Вот, к примеру: «Дайте ходу пароходу, поднимайте паруса, дайте мальчику свободу за красивые глаза».

— Это близкий родственник авторской песни, потому что здесь тоже есть некий автор из народа, который однажды вот так высказался, и все это запели. Это, скорее, городской романс, хотя назвать так совсем уж какой-нибудь блатняк — тоже неправильно.

Бывает и так: некоторые графоманы считают, что пишут гениальные произведения — друзьям нравится. Что ж, и это творчество имеет право на существование — ну, человек так высказался… Во всяком случае, думаю, что такое самовыражение заслуживает большего уважения, чем нечто, сочиненное на потребу.

— А вот что скажете по поводу такого сюжета: «по этапу идет эшелон из столицы в таежные дали»?

— Это настоящая лагерная авторская песня тех лет, когда в неволе была интеллигенция. Тут нет уголовной «романтики» убийц и насильников, что звучит сегодня по радио. Эта — фольклор времён Анатолия Жигулина, Варлама Шаламова, потому и слова здесь совсем другие. А музыка заимствована из песни «Я тоскую по родине, по родной стороне своей…» И «Ванинский порт» из той же эпохи, я его с удовольствием и слушаю, и пою.

— «Мурку» — тоже?

— Это неплохая стилизация под уголовную песню. Как, например, у Глеба Горбовского: «Когда качаются фонарики ночные, когда на улицу опасно выходить». Я хорошо отношусь к талантливым стилизациям, которые не скатываются в пошлятину и откровенную уголовщину.

— Ваш репертуар не умещается в авторской песне — тут и народная «Лучина», и Окуджава, и «Песня о Тбилиси» на грузинском, и «Шар голубой» на идише, и ещё много чего. По какому принципу вы их отбираете?

— Во-первых, не шар голубой, а шарф: именно он — прототип известной нашей песни. Для меня это образец городского романса. А вообще у меня много песен из сопредельных жанров. Дело в том, что я просто люблю хорошие песни и хорошую музыку. Что значит «хорошую»? Такую, которая мне нравится. Тут критерий один — мой собственный вкус, а хорош он или плох — это рассудят слушатели и время. И ещё интуиция. Откликнулось в душе или нет. Если песня чем-то меня зацепила, то беру её в свой репертуар. А бывает — вроде всё хорошо, но есть какое-то слово, о которое спотыкаюсь — скажем, неточная рифма. Дело в том, что я окончила филфак, и у меня, наверное, обостренное чувство языка (хотя в разговорной речи порой и сама грешу…) Тогда песня у меня не получится.

— Так замените слово. С филологическим-то образованием.

— Не имею права. В лучшем случае я могу поговорить с автором и попросить его это сделать. Например, понравилась мне песня Вадима Егорова «Бабье лето». Но она мужская, там такие слова: «припорошен первой проседью, снова я иду по осени». Я к Вадику — мол, можно, спою: «снова ты идешь по осени»? И песня стала женской.

— Но не все же знакомы с Егоровым. В конце концов песня расстаётся с автором и начинает самостоятельную жизнь.

— Да, расстаётся. Вот у него есть песня: «Друзья уходят как-то невзначай, друзья уходят в прошлое, как в замять…» Однажды на каком-то конкурсе к нему подошли две девочки и попросили: можно споём вам эту песню? И запели: «Мужья уходят как-то невзначай…» Видно, они её разучивали по какой-то далеко не первой записи. Вот так песня и пошла в народ.

— Кто сегодня займет место таких мастеров, как Окуджава, Галич, Высоцкий? Что-то не видно равновеликих.

— Никто не займет, потому что личность неповторима. А вот что касается равновеликости… Если считать по количеству людей, которые слушают и поют их песни, то равных Окуджаве и Высоцкому в наше время нет. Они гениальны тем, что их язык был понятен миллионам, эти песни пела вся страна. Зато сегодня есть другие авторы, пусть и менее народные.

— Может, просто сама авторская песня занимает в нынешней жизни меньше места, чем прежде?

— Я не понимаю таких обобщений. В чьей жизни? У всех жизнь разная. Люди, которым были нужны такие песни в 60-х — им надо это и сейчас, для них это и сегодня отдушина — посмотрите, что вокруг творится!.. У кого духовное преобладает над материальным, те по-прежнему ходят на наши концерты, всё так же нуждаются в духовной подпитке и нормальных человеческих ценностях. Бардовская песня позиций не сдала.

Другое дело, что телевидение, печать навязывают народу некоего монстра под названием массовая культура. Раньше человек мог выбирать: либо послушать эстрадный концерт (замечу, что в те времена эстрада была качественной, не в пример нынешней), либо сходить в кино и посмотреть неплохой трофейный фильм, либо послушать песни — не те, которые звучат по радио. Телевизор тогда не влиял на нас так, как сейчас, да и интернет ещё не появился. Возможно, потому и поклонников авторской песни было больше. И не лезла отовсюду эта назойливая, раскрученная попса.

— Но раскручивает-то её телевидение, на котором вы, кстати, работаете… Телевизионщики почему-то пытаются на своей фабрике зажигать новые звезды, но свету от них получается мало. А вот многих действительно талантливых людей на экране не увидишь. В Останкино, конечно, вход по пропускам, но по какому, интересно, принципу их выдают?

— Нынешнее телевидение — это бизнес, рассчитанный на толпу, которая готова платить. А сегодня с деньгами, как правило, люди, далекие от культуры, — той, которая с большой буквы. Поэтому телевизионщикам неинтересно, что хотят смотреть три — пять процентов интеллигенции, которая не реагирует на рекламу: ведь у нас на руководящих должностях не романтики, а прагматики. Они понимают: страна обыдлена, и чтобы удивить массового зрителя достаточно раздеться прилюдно. Я работаю в Останкине двадцать лет, это на моих глазах всё происходило — развал, изгнание профессионалов, приход мальчиков-девочек, даже не научившихся говорить… Телевидение — отражение того, что происходит с нашим обществом.

— А что, вас это никак не касается? Приходится, наверное, учитывать вкусы людей, которые вас слушают?

— Меня трудно заставить петь то, что мне не нравится. Кстати, когда я была еще студенткой, меня приглашали на работу и в Москонцерт, и в Росконцерт. Но я отказалась, потому что поняла: придется петь там, где скажут, причём перед теми людьми, перед которыми скажут. И, наконец, петь то, что скажут. А я хотела петь для тех, кому это нужно, то, что мне нравится и там, где мне хочется.

— Выходит, доперестроечной цензуры не почувствовали?

— Почти нет. Ведь я никогда не пела остросоциальных песен. На своих сольных концертах репертуар ни с кем не согласовывала, зато когда приходилось выступать в концертных программах за рубежом, на отборочных просмотрах в ВЦСПС, ЦК ВЛКСМ и тому подобных организациях всё очень строго выверялось — комиссия, печати, подписи… Например, песню Высоцкого «Мужчины ушли…» мне разрешили исполнять только в начале перестройки.

«Идеологи» бесцеремонно влезали и в тексты. У моих друзей Иващенко и Васильева была песня с такими словами: «С доброй подружкой и с кружкой в руке…» Им объяснили: мол, с кружкой — это не очень, вы лучше пойте так: «с доброй подружкой, с гитарой в руке». Не помню уже, чем это кончилось.

— А вы бы спели?

— Думаю, что нет. Скорее, песню бы заменила. Я принципиально не люблю менять слова без согласия автора.

— Часто бывает, что строчка из песни выражает жизненную позицию, а то и философию на каждый день: «есть только миг — за него и держись», «мой адрес — Советский Союз». Или: «партия сказала: надо — комсомол ответил — есть»… А вам какие строчки близки?

— Есть разные песни, под словами которых я могла бы подписаться как под своим отношением к жизни. Такие строчки я очень часто нахожу у Окуджавы. Например, «давайте восклицать, друг другом восхищаться» — вся эта песня, от начала до конца, для меня — непреходящая мудрость. Я так сказать не могу, а поэт дает мне слова, помогает понять, что я чувствую. Любимые песни мне очень часто дают своего рода цитатник, который сидит в голове и помогает ориентироваться в жизни.

У Ольги Качановой, например, есть чудесная песня «Льдинка»:

А в ледоход нужна отвага,

Но я твержу себе слова:

Что б ни стряслось со мной — ни шагу

Я не ступлю по головам.

С этими словами я сверяю свои поступки. И когда делаю что-то не так, мне потом очень плохо от этого становится.

— Помнится, вы очень тепло спели про кота — такого, себе на уме, который «греет свой зад, а вам кажется — вы им согреты». Видел даже ваше фото с этим зверем на обложке журнала. У вас к нему особые чувства?

— Я котов обожаю. У меня кот Василий, подобранный во дворе. Я вообще в детстве часто приносила домой разных зверюшек, а потом, когда выяснилось, что у меня к ним аллергия, которая уже переросла в астму, они переселились к моим родителям. Но по-прежнему традиция подбирать на улице зверье сохраняется. Вот и сейчас у нас замечательно живут все втроём — кот Василий, кошка Леся и собака Ричи.

— Когда мы договаривались о встрече, я понял, что ритм вашей жизни очень напряжённый. Не мечтаете уехать куда-нибудь, чтобы потише и поспокойнее?

— Нет, хотя изредка делаю и это. Для меня жизнь — движение, и мне хорошо, когда каждая минута расписана. Такой ритм дисциплинирует и не дает расслабиться. Это тяжело, я иногда устаю от неустроенности, постоянной смены городов, гостиниц, душных поездов, самолетов, которых я боюсь… Зато чувствую, что время движется, и я двигаюсь вместе с ним. Как только расслабишься — начинаешь лениться, стариться, и жизнь проходит впустую.

Марыля Родович: Не надо тратить время на враньё

Марылю Родович называют лучшей эстрадной певицей Польши двадцатого века. Пани Марыля — одна из самых известных в мире полек, она уже более трёх десятилетий на сцене, обладательница многочисленных международных призов, государственных наград, почетных званий. Её знаменитые «Разноцветные ярмарки», которые принесли Гран-при на фестивале в Сопоте, слушают до сих пор. На концертах певицы мирно разрешается конфликт поколений, потому что ей аплодируют не только дедушки, помнящие первые её выступления, но и их внуки. Между тем российским дедушкам есть что вспомнить. Например, дни польской культуры в конце семидесятых, когда Польша воспринималась у нас как окно в Европу, откуда дули свежие ветры. Именно в те дни Марыле показали перед концертом письмо с многочисленными подписями наших трудящихся, адресованное в инстанции. Трудящиеся требовали запретить выступления певицы Родович: «Мы отказываемся слушать эти буржуазные песни в агрессивной манере!» Певица требованием пренебрегла и спела, как привыкла, от души. А зрители устроили ей овацию, тоже от души.

Недавно певица в очередной раз приехала в Москву и пела для россиян, к которым явно неравнодушна.

— Пани Марыля, ваша манера пения не изменилась. Однажды вы сказали, что рок — это бунт, и, похоже, продолжаете бунтовать. Против чего?

— В шестидесятые годы я начинала с биг-бита (так тогда назывался рок). Это бунт, голос тех, кто не согласен с существующими канонами и стереотипами. Мода тут ни при чем, она меняется, а мои концерты всегда те же. Я очень люблю энергичную музыку — эти звуки дают мне силу, экспрессию, очень важную для больших залов, К тому же такая музыка соответствует моей натуре. Не представляю, что смогла бы спеть под фонограмму, — это не моя энергия. Дело в том, что у меня есть своё мнение, я непокорна и делаю то, что хочу.

— Но если вы делаете что хотите, то как вам удавалось в прежние времена ладить с властями, которые этого не любят?

— Знаете, у нас социализм никогда не был серьёзным. Люди, которые пытались это устроить, говорили одно, а думали другое. Коммунисты и дома молились, и в костёл ходили. В общем, это была такая игра.

— Сейчас другое время, другие песни. Но молодежь по-прежнему вас слушает. Как вы думаете, почему?

— Дело не в песнях. «Роллинг стоунз» всю жизнь поют одно и то же, и люди слушают, потому что Мик Джаггер имеет внутреннюю энергию. Я играю другое, но это не имеет значения. Самое главное — энергия и харизма. Если этого нет, можно играть современную, модную музыку — ничего не получится. Главное в том, что зритель мне верит.

— А собственные дети — верят, прислушиваются к советам?

— У них свой путь. Но они всегда говорят, что я очень терпима, и всегда делали то, что хотели. Я за то, чтобы каждый решал свои вопросы сам.

Дочка Казя учится в ветеринарной академии, влюблена в животных. Старший, Ян, три раза оказывался на первом курсе, всё ищет себя. Поступал на разные факультеты, прекрасно сдавал экзамены, но через год говорил — нет, это не для меня. Сейчас изучает философию. А младший, Анджей, очень любит ездить со мной на гастроли. Муж мечтал, чтобы он учился экономике, сын согласился, но недавно твердо сказал: нет, хочу быть музыкальным продюсером. Муж меня упрекает: а… это ты его испортила!.. Но я всегда хотела, чтобы у детей был свой ум, и многое разрешала, остальное зависело уже от них. Может быть, это была ошибка, жизнь покажет.

— Ваша родина — Вильнюс?

— Да, мой отец — профессор биологии, преподавал в Вильнюсском университете. Когда Вильно стал советским городом, родители собрались в Польшу. Отец с маленьким братом успели сбежать в Зелену Гуру, а 19-летнюю мать, беременную мною, арестовали энкавэдэшники. Обвиняли в подрывной деятельности, грозили выслать в Сибирь. Она чудом сохранила ребенка. Через месяц дознаний и пыток некий майор, как ни странно, сжалился и отпустил: мол, куда тебе в Сибирь в таком платьице? Замёрзнешь!

— Те давние события не испортили вашего отношения к нам?

— Нисколько. У меня много тёплых чувств к России. Ведь во мне и русская кровь: моя бабушка по отцу родом из Тулы. Я чувствую, что русские мне гораздо ближе, чем, например, американцы. Если нахожусь где-то на Западе и слышу русский язык, то думаю: вот, наши люди…

— Откуда так хорошо знаете русский?

— В наших школах его когда-то изучали все. А потом я много раз приезжала сюда на гастроли. Первый раз — в Сочи, на фестиваль политической песни. Пела «Эх, дороги» под гитару и даже получила там приз — фотоаппарат. А в 1971-м состоялись мои первые гастроли с польской эстрадной группой. В Одессе был такой случай: ко мне подошел организатор и предупредил: мол, вы вчера пели песню на английском языке, и если сегодня снова будете петь на английском, то опустим занавес. Я, конечно, пела что наметила, и занавес опустили. А вообще-то я очень мало пою западные песни.

В том же году впервые увидела Москву. Помню, гуляю по городу в замшевой миниюбке с бахромой, а вслед — голоса старушек: ишь, вырядилась… Срамота!

— Когда приезжаете сейчас — чувствуете, что вас здесь помнят?

— Конечно. Я вот сегодня была на «Русском радио», и там провели опрос на улицах, кто такая Родович. Меня удивило, что все знают. Лишь один сказал, что это актриса, но всё равно слышал. А ведь последние мои активные концерты здесь были 17 лет назад. Многое изменилось, но живы те, кто меня помнит.

— Какую из русских песен чаще всего исполняете?

— «Кони» Высоцкого. Я её записала на моей первой и последней пластинке, которая вышла здесь в 198З году огромным тиражом. Конечно, не получила за это ни копейки, но это не важно.

— У вас особые чувства к этой песне?

— Да, я знала Володю Высоцкого, бывала у него дома. И он приезжал в Польшу, стал там легендой: повсюду в домах крутились его плёнки. Эту песню я сделала, когда он был ещё жив. А когда умер, она зазвучала по-другому, особенно здесь, в России.

— Поляки поют русские песни?

— Ну конечно! «Подмосковные вечера», «Рябина кудрявая», «Синий платочек»… Очень популярны фронтовые. В последнее время к нам часто приезжает хор Александрова, и залы всегда полные.

— Наши «звезды», даже небольшой величины, на публике появляются с охраной, а вы, я вижу, обходитесь без неё. Что, в Польше другие зрители?

— А зачем мне охрана? Когда люди встречают меня на улице, то просто улыбаются. Ведут себя тактично, без истерик и отрывания пуговиц. Это касается не только меня, но и вообще популярных людей. Никто из артистов у нас с охраной не ходит, это было бы смешно. Ну, конечно, если я играю большой концерт, зал переполнен и многие хотели бы со мной поговорить, а времени нет — то без охраны не обойтись. Но в личной жизни это не нужно вообще. Я не представляю себя весь день в таком окружении.

— «Чтобы быть звездой, надо иметь кожу слона и чувствительность бабочки» — это ваши слова. Выдерживаете?

— Не знаю, что ждёт впереди, но от такой жизни уже есть проблемы со сном. После концерта сложно переключиться на отдых.

— Заботитесь о здоровье?

— Вот уже две недели сижу на диете, чтобы быть прежней Марылей Родович, чтобы по-прежнему бегать по сцене. Надо двигаться, держать форму. Это не трудно, потому что я всю жизнь дружила со спортом и даже пошла в Академию физвоспитания — были кое-какие достижения в легкой атлетике, Увлекалась конным спортом, верховой езде обучал Даниэль Ольбрыхский. Мы любили друг друга и несколько лет прожили вместе. Но самой сильной страстью были песни. Когда победила на студенческом фестивале песни в Кракове в 1967 году, началась совсем другая жизнь — записи, радио, телевидение, фестивали…

— Вам удаётся совмещать сцену и семью?

— Нет, я больше принaдлежу сцене, потому что искусство ревниво, оно не терпит соперников и требует полной отдачи. Только тому, кто посвящает жизнь искусству, удается сделать что-то серьёзное. Особенно трудно женщине, у которой дом, семья, дети.

— Вы однажды упомянули об особых отношениях с миром невидимым. Вам помогает некая высшая сила?

— Наверное, да. В моей жизни был удивительный случай. Ещё маленькой девочкой я пошла в магазин и хотела перебежать улицу, полную машин. И вдруг — отчетливо помню — кто-то властно схватил меня за шиворот и задержал. В тот же момент рядом пролетел автомобиль. Я обернулась, но сзади никого не было. Шагнула бы на мостовую на секунду раньше — тут бы моя жизнь и закончилась.

Были и другие истории. Например, когда мой сын сдавал экзамен в университет, я очень беспокоилась. Подруга посоветовала помолиться. Я так и сделала, и сын сдал. Впрочем, он вообще мастер сдавать экзамены. Но всё же я думаю, что у меня есть какая-то связь со святым духом. Он мой друг.

— В Ираке вы выступали перед польскими солдатами. Как вы относитесь к этой войне?

— Я мало знаю обстоятельства этой истории, и мне трудно судить. Есть разные мнения. Но то, что я играла для солдат, — это человеческий жест, а не политический. Мне хотелось, чтобы им было приятно. Точно так же, как стараюсь помогать детям-инвалидам, даю благотворительные концерты. Но это мелочь с моей стороны.

— На одном из концертов вы играли на гитаре, телеоператор крупно показал вашу руку, и на ней были видны царапины. Наверно, у вас дома есть кот?

— И не один. У меня был прекрасный кот — норвежский лесной, но его недавно украли, и я купила двоих котят.

— Что вам в них нравится?

— То, что они такие мягкие, но при этом у них независимый характер.

— А что бы вы сказали, если бы пришлось сравнить характер русских и поляков?

— Поляки не так покорны, как русские. Сегодня мы об этом говорили, когда ждали перед концертным залом в Кремле. Люди идут на концерт, проходят через металлоискатель, и образовалась огромная очередь… У нас народ не такой терпеливый, как ваш, и, наверное, устроил бы революцию.

А ещё поляки предприимчивы. Если, скажем, немец, прежде чем что-то делать, должен иметь всё необходимое для работы, то поляк может и без этого, он привык. Не зря же американцы строят у нас большой завод — они ценят наших рабочих.

Каждый поляк, конечно, индивидуальность, однако это имеет не только плюсы, но и минусы — например, в парламенте, где нам трудно договориться.

— У вас двойное имя — Мария Антонина, но о втором мало кто знает. Зачем оно?

— Не двойное, а тройное, потому что каждый поляк имеет три имени. Два получает при рождении. Я родилась в день святой Марии и поэтому — Мария, а второе — имя русской бабушки. Когда ребенку исполняется 7—8 лет, то в день первого причастия в костёле он выбирает себе третье имя. Так что я ещё и Тереса. А уж как своими именами пользоваться, каждый решает сам.

— Предположим невероятное — оказались у человека лишние деньги. На что бы вы их потратили?

— На сумочки (смеётся), сапоги. Обожаю! У меня столько этих сумок, что жаль, что они лежат без дела. Но нравятся сапоги и сумки, не могу себе отказать.

— Ваше любимое время года?

— Все.

— Блюда?

— Главное, чтобы было жирное. Сметана, сливочное масло… Вот так: говорю о диете, худею, а потом ем жирное… (смеётся).

— Самое любимое место на земле?

— Мазуры. Это такой район на северо-востоке Польши — леса, озера. В короткие отпуска, когда муж может оторваться от дел, а я — передохнуть от концертов, выбираемся на Мазурские озера, туда, где нет людей. Только тишина, рыбалка, книги.

— Где вам приятнее всего выступать?

— Кроме Польши здесь, в России, потому что российская публика переживает очень глубоко, эмоционально. Приятно петь для такого зрителя. Но, конечно, в Польше меня понимают быстрее, чем я что-то скажу. Как это по-русски? Вот-вот, с полуслова.

— Говорят, у вас высокие требования к мужчинам. Что вы в них цените?

— Характер. Мне нравится, когда человек не агрессивный. Это проявляется, когда он за рулем. Каждый хочет обогнать машину, которая впереди. Это ужасно. Я всё время спрашиваю: а куда ты так спешишь? Никуда, отвечает, просто не могу перенести, когда передо мной кто-то едет. Но если ты этого обгонишь — будет другой. А я, говорит, и его…

— Но это же обычное стремление к лидерству, характерная мужская черта.

— А я люблю, когда у человека есть чувство юмора, когда он романтик.

— Романтик — это что? Цветы, стихи?

— Нет, когда он любит искусство. И когда с ним можно поговорить как с человеком. Ещё ценю любовь, верность, нежность, душевный покой. Я расставалась с любимыми людьми потому, что они не могли мне этого дать, дать надежность и стабильность. Жить вместе — тяжёлая работа. Приходится от чего-то отказываться, идти на компромиссы, учиться понимать и прощать. Идеальных людей нет, и надо принимать своего мужчину таким, какой он есть.

— Есть такая теория, что после смерти мы начнём следующую жизнь. Что бы вы в той жизни изменили?

— В общем-то ничего. Нет смысла жалеть, что пришлось жить при социализме, и рассуждать, что было бы, если бы я родилась в Америке и какая бы я была богатая… жаль на это времени. Надо уметь радоваться всему, даже мелочам. Я это умею и думаю, именно поэтому могу столько дать зрителям. Не боюсь жизни и никогда не думаю о смерти. Один из моих дисков, который разошёлся в одночасье, так и называется — «Жизнь — прекрасная штука».

— Вы действительно так думаете?

— Я оптимистка, умею ждать и радоваться малому. По-моему, нужно быть искренним, заниматься любимым делом и не терять время на ненужные поступки и враньё. Вот я и занимаюсь творчеством на всю катушку, не забывая при этом, что главное в моей жизни — семья. Ведь предназначение женщины — быть женой, рожать детей, вести дом. И у меня есть муж, преуспевающий бизнесмен, есть трое любимых детей, есть красивый дом. Я — человек семьи, в жизни для меня главное не деньги, а творчество, контакт с людьми, их любовь.

— Что вы считаете главным из сделанного?

— Дети.

— Журналисты задают вам много разных вопросов. Какой из них вы не любите?

— Нет таких. Впрочем, не люблю, когда говорят что-то вроде — мол, вас уже пора выносить на сцену, а вы ещё держитесь — танцуете и так выглядите… Такой вот «комплимент».

— Что пожелаете нашим читателям?

— Пожелаю счастья и жить полегче. Хотя, может, это и нереально, потому что капитализм нелёгок.

Бизнес с добрым лицом крокодила

О бизнесе пишут по-разному, чаще всего — тяжеловесно и косноязычно, как это заведено в деловой прозе. И лишь немногим удается это делать легко и весело. Зато у них получаются такие книжки, как, например, у Эдуарда УСПЕНСКОГО — «Бизнес крокодила Гены». Это о том, как предприимчивые простоквашинцы приумножают свои квашки (рубли по-нашему). Там тоже конкуренция и не до шуток, но Гена старается работать профессионально, и потому выглядит гораздо симпатичнее иных двуногих коллег, Мы попросили писателя ответить на несколько вопросов, имеющих некоторое отношение к бизнесу.

— Эдуард Николаевич, как вы себя чувствуете на пути к капитализму?

— Прекрасно. Я говорю лично о себе. Всю жизнь я ходил со связанными руками, на ногах ядро, во рту кляп. А теперь я могу говорить что хочу, писать что хочу и ездить куда хочу.

— А если гoворить об остальных?

— Наверное, все эти реформы можно было сделать лучше. Я очень верил в «500 дней». Было понятно, с кого и что спрашивать. А сейчас такое впечатление, что все пущено на самотек — как получится, так и получится.

— Похоже, если раньше у нас был культ духа, то теперь культ материи. Со всеми вытекающими последcтвиями. Во всяком случае, многoe из тoгo, что прежде считалось постыдным, теперь нормально.

— Сейчас такое время, что очень легко проявляются худшие качества, время провоцирует на худшее. Зато выделяется хорошее, его видно. Плохое тоже. Я думаю, что всё-таки верх возьмут многовековые традиции России, и наш бизнес будет отличаться от западного большей духовностью.

— Духовность в бизнесе? Что это такое?

— Мне пришлось побывать в Америке, и я беседовал с тамошними бизнесменами. И пришел к выводу, что если у наших богачей была традиция бросать деньги на строительство театра, как Морозов, или картинную галерею, как Третьяков, то в Америке ничего подобного не было. А если и было, то мотивы совершенно другие: меценатство как способ уйти от налогов. Если русский предприниматель вкладывал деньги, скажем, в цыганский хор и к его увлечению относились с уважением, то в Америке всем стало бы ясно: это сумасшедший. У нас, к счастью, пока нет такого культа рубля, как там культ доллара. Человек, у которого много долларов — великий человек. Если у нас семидесятилетний мужчина уже не знает, чем заняться, то там он и в девяносто продолжает делать деньги, и все считают, что это хорошо. Надеюсь, у нас такого не будет.

Впрочем, вы задаете мне такие вопросы, в которых я не специалист и странно, что я на них отвечаю.

— Тогда поговорим о детях. Леонид Мартынов как-то написал: «Какие хорошие выросли дети, у них удивительно ясные лица…» Вы с ним согласны?

— Дети, конечно, разные. Но на них обрушивается все больше стрессов, и потому становится все больше психов, больных. С экрана льются потоки злобы, а малыши потом боятся темноты. И вообще идёт оглупление детей, они хуже воспринимают математику. Детского телевидения у нас никакого нет, детского радио тоже. У нас не занимаются ни пропагандой знания, ни воспитанием — сплошная развлекаловка. Да и чего можно ожидать — ведь те же люди, которые мешали мне работать всего несколько лет назад, и сейчас сидят на своих местах.

— Как вы стали писателем?

— Я был в школе пионервожатым, любил возиться с детьми. А заодно считался лучшим математиком. Потому поступил в Московский авиационный институт. Там много занимался самодеятельностью, привык к сцене. А в 1967 году вышла книжка под названием «Четверо под одной обложкой». В ней были сатирические рассказы Арканова, Горина, Камова и мои.

— А как пришла идеи написать «Лекции профессора Чайникова», «Бизнес крокодила Гены»?

— Я делал на радио передачи «Радионяня», «АБВГДейка» и понял, что многое для детей можно давать в занимательной форме. В школьных учебниках физика, например, разбросана по классам, и никак не складывается единая картина, как работает, например, радиоприемник. Вот я и решил написать. И сейчас вижу, что книжка нужна ребятам. Одна девочка недавно прислала письмо: «Я прочитала „Лекции профессора Чайникова“ семь раз».

По бизнесу детских учебников и вовсе нет. Я брал американские. Но я не собирался учить детей бизнесу, а просто хотел объяснить элементарные вещи. Например, что распорядиться деньгами можно тремя способами: закопать под яблоней, положить в банк или купить акции. И какой от этого в каждом случае будет толк.

— Как вы относитесь к юным предпринимателям, которые начинают свою карьеру с мойки машин?

— Вообще-то я не знаком с детским бизнесом. Но вот личные наблюдения. Едем на машине, видим — написано: «Мойка машин». Если б эта вывеска была бы в Голландии, там обязательно были бы ещё слова: «Стоит два гульдена». А у нас смотрят, что за машина, сколько можно взять с хозяина. И в зависимости от этого объявляют цену: три тысячи. Собираешься уезжать, говорят: «Мы и за тысячу помоем…» Это не бизнес, а обыкновенная спекуляция услугой.

— Судя по тому, что у вас теперь свое издательство «Самовар», вы тоже занимаетесь бизнесом? Кстати, издательство издает только ваши книги?

— Что касается бизнеса, то моя тут только творческая сторона, а об остальном думает директор издательства. Мы издаем веселые книжки для детей любых авторов. Моих тут всего две — «Грамота» и «Лекции профессора Чайникова», Зато издали, например, сказку для детей Андрея Усачева «Декларация прав человека». На очереди его же «Декларация прав ребенка». Уже вышло около десятка книг.

— Говорят, у вас выходит собрание сочинений?

— Да, десятитомник, но это собрание для детей. Туда не вошли мои скандальные письма в стихах, которые я рассылал в свое время в разные инстанции. Не вошли пьесы, сценарии. Но зато там есть все главные детские вещи.

— В ваших книгах многo узнаваемых бытовых деталей, причем порой совсем не детских. Там и генерал Дубинин, директор военно-валяльной фабрики «Красный валенок» — секретного объекта, замаскированного под фабрику киноплёнки. И «малогабаритные» рабочие из далекой страны Кингконгии, которым пришлось по вкусу изобретение нашего инженера — собачья будка с дверцей. Они покупают такие будки и в них живут. А что если книжку прочитают вьетнамцы?

— Я об этом не думал, равно как и не собирался никого унизить. Важно другое: такая проблема есть в жизни, не я её придумал, и моё дело — обратить на неё внимание. Я был, например, в Набережных Челнах, где работали такие «кингконговцы», и знаю, что многие из них имели глистов, болели сифилисом, чем и одаривали товарищей по конвейеру. Жизнь есть жизнь, не я её формирую, но она проходит через меня. На пишущую машинку.

— А как относились к этому редакторы? Шарик, например, однажды заметил, что магaзинное мясо костлявее рыночного. Правда, ему это понравилось. Фраза стала знаменитой, хоть все разбираются в мясе и без Шарика. Но он сказал об этом вслух…

— Эта реплика шла с диким скандалом. Вопрос стоял так: или уберите фразу, или не выйдет книжка. Да разве только это… Мультфильм про Чебурашку, например, сочли антипионерским. Видите ли, потому что пионеры собрали меньше металлолома, чем наши герои.

— Ваши персонажи — Матроскин, Чебурашка, крокодил Гена — выдумка или всё-таки среди нас ходят их прототипы?

— Ходят, конечно. Я не раз говорил, что, например, прообразом крокодила Гены послужил композитор Ян Френкель. Мы с ним работали вместе одно время, он помог наделить моего крокодила вполне конкретными человеческими чертами, вплоть до походки. Кстати, Ян об этом знал и не обижался.

— Будет ли продолжение простоквашинской эпопеи?

— Наверное, будет. Меня попросили продолжить работу. И у меня есть встречный интерес: строю дачу… Так что пора за дела.

Юрий Горный: Не бойтесь совершенства, оно вам не грозит

Скоро заслуженному артисту России Юрию Горному, известному мастеру психологических опытов, исполнится 60. Артист уверен, что за эти годы он заметно обогнал человечество в реализации интеллектуальных возможностей. «Гарантирую, — говорит он, — что в ближайшие 20 лет никто не сможет повторить мои любимые этюды».

ПРО ЮЛИЯ И ЮРИЯ

Этюды, надо сказать, впечатляют. Юлий Цезарь при всех своих талантах по сравнению с нашим современником — дилетант, клубная самодеятельность. Ну что там, сидя на коне, диктовать письма нескольким друзьям одновременно… Юрий Гаврилович действует так: левой рукой играет на рояле «Катюшу», правой пишет приветственное послание благожелательным зрителям, не переставая при этом декламировать стихи и возводить в четвертую степень двузначное число, которое ему предложат те же зрители. Ну а чтобы этого никому не показалось мало, артист запоминает ряд из 20 случайных цифр, на которые ему дают посмотреть не больше пяти секунд. Словом, никакому Юлию такого и не снилось.

Или, к примеру, такой вот номер: сидит маэстро за рулём автомобиля и едет по улицам нашей столицы. С завязанными глазами. Ситуацию на трассе умудряется держать под контролем, а потому остается время для исполнения на миниатюрном рояле чего-либо из популярных мелодий. Можно также занять и голову, возводя в степень двузначные числа.

Есть кое-что и из репертуара уличных мастеров иллюзиона — например, шарик с наперстками. Или колода карт, из которой маэстро в нужный момент мечет козыри. Конечно, без шулерства высокого класса тут не обходится, но играть с Горным никто не садится, даже если всё по-честному: ведь он способен запомнить не одну, а сразу три колоды карт. Ну как с таким специалистом играть…

Потом — стрельба по-македонски, с двух рук, предмет гордости спецназа. Но только артист стреляет, по своему обыкновению, с завязанными глазами. На сцене развешаны воздушные шарики, ассистент из публики хлопком в ладоши обозначает цель, и артист стреляет на звук, умудряясь при этом не уложить добровольца наповал. Спецслужбы уже не раз просили научить, но, видно, ученики попались слабые и потому повторить этот номер никто не может.

Впрочем, егo номерами интересовались не только спецслужбы. Острый интерес вызвало, к примеру, умение освобождаться от наручников. Тут уж встречи с артистом искали и производители этой важной продукции, и, так сказать, рядовые потребители. Юрий Гаврилович от встреч уклонился, и потому милиция может спать спокойно.

Диапазон творчества артиста очень широк. Вот, скажем, такой редкий и полузабытый жанр, как буриме — искусство мгновенно сочинять стихи на заданные рифмы. Кричат, предположим, из зала некую абракадабру: зал — вокзал, трон — электрон. Даже поэту сразу не сообразить, о чём тут вообще может идти речь. Но не Горному.

— Я им тyт же леплю:

Сегодня на концерт пришли вы в этот зал,

В мир таинств торопясь, как путник на вокзал.

Здесь мысль, как бытия начальник — электрон,

Владычица чудес, возводится на трон.

Вот так. А вы говорите — поэзия, вдохновение… Но лично меня больше впечатлил, так сказать, телепатический номер — тем более что я сам в нём и участвовал. Для начала пришлось лишить артиста, как он выражается, зрительного канала восприятия. Иначе говоря, берёт он монету, накладывает на глаз, а сверху для верности ещё и липкой лентой приxвaтывaeт. Такое зрелище не все выдерживают, и я предлагаю просто завязать глаза — и дело с концом. Но артист упорствует: тут, мол, надо, чтобы всё было без дураков, иначе сразу же найдутся «догадливые» разоблачители. В общем, замуровали и соседний глаз, после чего наложили ещё какую-то прокладку — похоже, пластилиновую, — а уж затем обмотали повязкой. На стол же предварительно положили рядом два листа бумаги. На одном рисую всякую всячину — скрипичный ключ, формулу закона Ньютона… Потом к чистому листу подходит Юрий Гаврилович, уже без «зрительного канала», берёт фломастер и рисует то же самое. Как у него это получается — не знаю, раскрывать секрет он не стал. Сказал только, что никакой телепатии на свете нет, как, впрочем, и всяких других чудес. Зато чужие секреты мастер разоблачал очень охотно, но об этом позже.

А пока — кое-какие биогpафические подробности из жизни мастера.

УТВЕРЖДАТЬСЯ НАЧАЛ В БАНЕ

Горный — это псевдоним. А родом Юрий Яшков из села Локоть Алтайского края. В юные гoды усердием и прилежным поведением не отличался, и из школы его в конце концов выгнали. Что касается характера… Помните Штирлица с его нордическими манерами? Так вот Горный — это Штирлиц наоборот. Характер у него холерический, тайфунообразный, энергия бьет ключом и своих, и чужих. Плюс хорошая спортивная форма: может с места вскочить на рояль. В общем, 60 ему никак не дашь. Так что можете себе представить, что былo в 1980-м, когда в столице впервые появился Юрий Горный и, по eгo словам, «будто колуном по голове ударил трезвомыслящую публику». Учёный люд был в шоке от такого феномена.

— Как исполнитель я начал yтверждаться в бане на Кропоткинской, где был самый большой бассейн, — рассказывает Юрий Гаврилович. — Я показывал этюды и трюки, зарабатывaл деньги и авторитет. И тогда я сказал: здесь будет центр духовности. Мог ли я знать, что здесь возродится храм Христа Спасителя?

Но что же всё-таки было между школой и «ударом колуна»?

— У нас любят домогаться: где учился да какой вуз окончил… Я на это говорю: я нигде не учился, я сразу учителем стал. И преподавал профессорам, ставя их на место. Но вам скажу: учился в инститyтe физкультуры.

Заметим, кстати, что будущий артист и до школы время не терял. «Интуитивно отслеженный в утробе матери механизм химиоархитектоники помог ему в процессе деятельности обучиться произвольному управлению правым и левым полушариями», — пишет директор Института мозга АМН академик О. Адрианов.

Что касается псевдонима, то он понадобился на заре артистической карьеры для нелегальных выступлений с психологическими этюдами.

Но почему же нелегальных?

— Для тoгo, чтобы меня официально выпустили на сцену, нужно было давать взятки. А я этого не мог делать по нравственным соображениям, — объясняет Юрий Гаврилович. — Зато мог подделать любую подпись и даже гербовую печать. Вот и разъезжал по Алтаю с липовым документом.

Кроме псевдонима артист получил за эти года немало разных прозвищ, кличек и титулов:

— За то, что ещё в юности выполнил на комбайне 26 норм, меня прозвали Стахановым. В Барнауле — Яшиным, когда в ручной мяч взял семь штрафных бросков из девяти. Рихардом Зорге — это когда работал нелегально. За выступления, которые не под силу никому, в печати назвали Моцартом психологических этюдов. За точное предсказание многих природных и социальных процессов — Нострадамусом современности. Сейчас называют Робеспьером психологии — за бескомпромиссную борьбу с дутыми знаменитостями.

И если маэстро отказывается от новых титулов, то, как вы уже поняли, вовсе не из скромности:

— Чиновники из нашего министерства культуры и отдыха мне часто говорили: Юрий Гаврилович, а почему вы на народного артиста не подаете? Но я же заслуженный артист в самом высоком искусстве — мышления. А вы мне предлагаете народного. Да и чем можно наградить творца, который остановил страну у пропасти идиотизма, когда противостоял телевизионным рукомахателям?..

ПО ПУТИ МАГОМЕТА

Удержать такую страну, как наша, от идиотизма — задача не из легких, и потому в биографии артиста есть нечто гоголевское. Во всяком случае несколько лет назад жена сожгла рукопись его первогo произведения.

— Она решила, что эта штука будет посильнее «Окаянных дней» Бунина, — рассказывает он. — В книге я многих светил опускаю с пьедестала. Но сейчас мы с одним журналистом делаем новую, и там примерно сотня идолов будет показана в смешном виде. Не много ли на себя беру? Нет, не много. Пророк Магомет, когда пришёл в Мекку, сверг 360 идолов. Я считаю, что священных коров полезно иногда потрепать, чтобы они не выглядели слишком уж обронзовевшими. Или оборзевшими, что тоже нехорошо.

Дело в том, что Юрий Горный отрицает чудеса. Любые. И цитирует режиссера Бергмана, сказавшего, что жизнь сложна и без сверхъестественного, вполне достаточно биологии с психологией. А разделаться с идолами артисту помогает собственный метод «дискриминационного анализа»:

— После того как я своими выступлениями открыл эту тему для прессы и телевидения, как туда начали подтягиваться Джуны, Чумаки, Мзии-шмии… Шантрапа всякая. Ничего не знают и не умеют, но вокруг них создали миф некой значительности. Я говорю: кожного зрения нет — и тyт же его демонстрирую… Потому что это блеф, психологический трюк. Трюки Лонго — банальность, незнание элементарной физики.

Фокусы Копперфилда я иногда показываю для забавы. Генетик Владимир Павлович Ефроимсон однажды сказал, что открыл у человека ген альтруизма. Тогда я ему сказал, что тоже открыл ещё один ген — аферизма. И он со мной согласился.

Пытаюсь возразить:

— Про Лонго не скажу, но вот что касается кожного зрения, то способности Розы Кулешовой изучали разные серьезные люди. И знаете — так и не разоблачили.

— Мало ли что вам академики говорят. Я экспериментатор, я это делаю, и это совсем не то, что вы думаете. Когда я решил объявить войну всяким проходимцам, то объявил конкурс. Пришли 450 человек — доктора наук, авторитет на авторитете. Все претендуют на то, что видят человека насквозь вместе с его болезнями. И я их всех тестировал. Ставлю за ширму человека и предлагаю продиагностировать. А то и манекен ставил. Так вот они у манекена язву находили… Блефовщики. Они у меня вызывают смех. То, что они делают, для меня не тайна, я могу это хоть сейчас повторить и любого научить. Вот говорят: мол, Геллер ложки гнёт. Да приведите с улицы десяток прохожих — и они у меня через полчаса будут ложки гнуть.

— А вы гнёте?

— Конечно.

— Может, попробуете?

— Ну вот, интересна мне пресса… Почему она <п…> и пропускает существенное? Вот Геллер запускал часы. А я в прямом эфире ленинградского телевидения в своё время сказал: товарищи, я могу пояснить, откуда ноги растут. Помахал руками и говорю: сейчас у всех не только часы заведутся, но и холодильники, стиральные машины, кофемолки. В результате — шквал звонков. Причем у одного даже нарисованные часы пошли… Поймите, что я очень хорошо, как любой профессор, знаю все науки — от нейропсихологии до медицинской генетики. Поэтому я и смог в своих этюдах объединить всё, что делали Мессинг, Кио, Шерешевский и многие другие. А самое главное — я помог отлучить миллионы людей от разнообразных экстрасенсов-мошенников.

ОТ ЗЭКА ДО ЦК

Десять тысяч выступлений — таков творческий итог сорока лет работы артиста.

— Выступал от зэка до ЦК, от НИИ до полевого стана, — вспоминает он. — Как относятся зрители? По-разному. Например, показывал свои этюды в одном селе. Всё идет хорошо, концерт в разгаре, а тyт одна женщина и говорит: «Ну хватит дурачиться, пора и песни петь». Вот так у нас относятся к интеллекту. Я это знаю и порой подыгрываю: осматриваю зал перед началом выступления, топаю ногой якобы для проверки резонанса. Мне это всё абсолютно не нужно, но зрители часто запоминают не опыты, а «магический ритуал».

Самые благодарные зрители — с художественным складом мышления, не склонные к критике. В их глазах мы все на одно лицо — и Кашпировский, и Чумак, и Горный.

— А где больше всего скептиков?

— В тюрьме. Там на первом месте борьба: неужели он и нас сможет провести? Кстати, в тюрьмах я выступал больше всех. Туда артистов не пускают, а у меня-то программа не развлекательная, а познавательная. Перед выступлением я всегда волнуюсь, но всё же в себе уверен: если я столько раз делал это, то почему же сейчас не получится? И вот ищу игoлку. А прячут её мастера: воткнут в огуречный пупырик, привяжyт нитку и проглотят. Потом книгу нахожу нужную в библиотеке и втыкаю эту иголку в заданное слово на определённой странице… Но когда я и таких зрителей переигрываю, то они аплодируют так, как клакеры в Большом театре не смогут.

БУДЬТЕ РЕАЛИСТАМИ, СТРЕМИТЕСЬ К НЕВОЗМОЖНОМУ

Эти слова написаны у входа в знаменитый сорбоннский университет. Юрию Горному они пришлись по душе, и он решил не только демонстрировать соотечественникам свои уникальные способности, но и научить кое-чему всех желающих, И создал для этого свой центр «Идея».

— Сегодня нам нужна не только чистая природа, но и ясное мышление, — гoворит он. — Заблуждения опасны для здоровья. Я предлагаю интеллектуальный тренинг — чтобы у вас не болела голова, сон был лучше. Могу научить, как улучшить память в несколько раз. Нам никогда не справиться ни с алкоголизмом, ни с наркоманией, если не будет сформирована система здоровогo досуга, чтобы люди не просиживали часами у телевизора.

Я даю своим ученикам направление совершенствования, а регулярные занятия стимулируют биологически активные вещества. В результате улучшается иммунная система, а с ней и весь организм.

— А чему учите конкретно?

— Ну, например, тому, как запомнить сразу два десятка имен-отчеств. Или длинный список дел на день. Учу и аутотренингу. Мой десятилетний внук, к примеру, может заставить себя не чувствовать боли. При этом он физически крепкий — 50 раз подтягивается, 100 раз отжимается. И учится хорошо, уже знает два языка. Кроме того я могу научить многому из того, что умею сам. Ведь зачем мне этот мастер-класс? «Долог и утомителен путь советов, краток и убедителен путь примеров».

Внук однажды сказал: «Дед, ты кроме своих психологических опытов ничего не знаешь. Спустись на землю». Вот я и спустился. С помощью интеллектуальной гимнастики мы в нашем центре научились снижать не только психологический возраст, но даже и биологический. Пусть ненамного — всего лет на пять-шесть. Поэтому приглашаем к нам всех, кто хочет помолодеть.

Нужна школа свободных людей

Евгений Ямбург: Нужна школа свободных людей

Сколько экспериментов пережила школа! И производственное обучение, и обязательное всеобщее, и разнообразные уклоны… Учителя по-прежнему озабочены тем, как впихнуть в школьника побольше знаний, невзирая на перегрузку, но дело спасают репетиторы, дотягивающие конечный продукт до вузовских кондиций. А результат? В стране, обогнавшей весь мир по количеству ученого люда, хронические нелады в экономике, да и в политике не всё гладко. Почему так происходит? Ведь всё это — плоды трудов питомцев нашей школы, единой и общеобразовательной. Может, не тому и не так в ней учат? Об этом размышляет Евгений Александрович Ямбург, заслуженный учитель РФ, директор центра образования №109, доктор педагогических наук.

ПЕДАГОГИКА НОВОГО ВЕКА

Уходящий век продемонстрировал победу атавизма над воспитанием, ненависть к мысли. А заодно — и крушение старых мифов. Ещё с пушкинских времен была у нас такая наивная вера, что-де «темницы рухнут — и свобода нас примет радостно у входа». Темницы рухнули — и что же? В обществе царят растерянность, испуг и уныние. Едва вырвались из клетки, а многим уже захотелось обратно («А в тюрьме сейчас макароны дают», — переживает герой одной кинокомедии). Иного и не могло получиться на вырубленном поле нравственности. Теперь нужно заново выстраивать личность людей, потому что нельзя из рабов coздать свободное государство. Свобода предполагает ответственность, а у нас вместо свободы много веков подряд, от Иванa Грозного до недавнего времени, — царила воля: хочу казню, хочу милую. Поэтому главную задачу нынешнего воспитания я вижу в умножении свободы и ответственности. Чтобы жить по закону, нужно наращивать мускулы культуры, а это дело не одного поколения.

В русской культуре всегда на первом месте было государство, а на последнем — личность. «Раньше думай о Родине, а потом о себе». Людей нам не жалко, бабы новых нарожают… Помню, в семидесятые годы на горящем поле погиб, спасая трактор, Анатолий Мерзлов. Поступок юноши всколыхнул страну, многие считали это геройством. Но трактор тот давно пошёл в металлолом, а человека нет. И ни одному горе-педагогу, учившему на этом примере своих питомцев, не пришло в голову: разве железо стоит человеческой жизни? А теперь мы удивляемся, почему у нас так много неопознанных погибших солдат. И что значит «пропавший без вести»? Он воевал в одиночку и исчез? Или командиры попросту не поинтересовались его судьбой? Я глубоко убеждён: человек, который не ценит собственную жизнь, не способен ценить и чужую. Изменить эту традицию — ещё одна задача педагогики нового века.

Много споров идёт о школьных программах, содержании уроков. По-моему, эти споры поверхностны. Какой должна быть педагогика — вот что важно. Более двух тысяч лет назад в культуре возобладала аристотелевская линия, дробящая мир на части. Возникла специализация, развивались ремёсла, и долгое время казалось, что это и есть верный путь цивилизации. Что ж, действительно, в наш век надо знать иностранные языки, владеть компьютером, водить машину. Ну а дальше-то что? Именно этот умелый и знающий человек сотворил и атомную бомбу, и Чернобыль, не раз затевал опустошительные войны — и оказался на краю пропасти. Катастрофа неизбежна, если не восстановить целостное восприятие мира. Прагматизму придётся потесниться и уступить место духовности. Но не той, примитивной, когда рассуждения о высоких материях вполне уживаются с грязью в туалете, — а с подлинной, которая не позволяет убивать ни природу, ни других людей. Если мы этого не сделаем, то будущее наше печально.

ЕСЛИ НЕ ДОХОДИТ ЧЕРЕЗ ГОЛОВУ

Давным-давно некий сержант, объяснявший нам, юным курсантам, устройство кумулятивной гранаты, высказал верную мысль: «Не дойдёт через голову — дойдет через руки». Вряд ли он был знаком с проблемами лево-, правополушарной асимметрии, но то, что одни ученики лучше усваивают материал теоретически, а другие — на практике, он знал твёрдо. Но эта очевидная истина по-прежнему недоступна многим педагогам. Попытки вложить в детские головы непомерное количество информации привели к хилому поколению да привычке к шпаргалкам. А педагоги снова оказались перед вопросом: чему и как учить?

Альтернативные школы, которые появились в Европе в начале века, а в последние десятилетия и у нас, провозгласили основой успеха свободное развитие личности. Эта система предполагает, что ученик сам способен выбирать такой путь образования, который приведёт его к наилучшим результатам. Нашу школу мы называем адаптивной, потому что стараемся помочь и «теоретикам», и «практикам». Педагогическое наблюдение за детьми начиная с детсада позволяет к пятому классу выявить тех, кто справится с обилием теории в гимназических классах. Другие предпочтут общеобразовательный класс, а третьи, кому учёба даётся с трудом, смогут заниматься в классах поддержки, где медики и психологи помогут ребёнку решить свои проблемы. Причем система эта гибкая, и переход в класс с другой моделью обучения зависит только от успехов ученика и его желания. А класс поддержки мы вообще стараемся сделать временным: поддержали — и вперёд, в общеобразовательный класс, а то и в гимназию (редко, но и такое случается).

Не так давно мне пришлось беседовать с родителями, чьи дети-погодки учатся в гимназическом и общеобразовательном классах. На вопрос, кто из них чувствует себя лучше, родители ответить не смогли. Старшая девочка всё свободное время сидит за книжками, читает много дополнительной литературы и вполне довольна, а её сестра увлечена школьными походами, экспедициями и счастлива по-своему. С переходом на 12-летку два старших класса останутся только для тех, кто решил поступать в вуз. Нам легко перейти на эту систему, потому что за четверть века существования нашей школы у нас отработана похожая модель: есть физико-математический класс, медико-биологический, гуманитарный… Одних только девятых классов — около десятка. Есть классы для детей, которые ещё не выбрали свой путь. И в этом — суть вариативной системы образования. На смену лицемерному принципу: «Нет плохих учеников, а есть плохие учителя», который привел к педагогической халтуре, пришел другой: «Кесарю — кесарево, а слесарю — слесарево». Кому дифференциальное исчисление, а кому парикмахерская и кузница, которые у нас тоже есть. Не надо никого заставлять учиться, это бесполезно. Ученику надо помогать, и не его подстраивать к программе, а программу к нему. Это не значит, что кто-то окажется обделён: стандартный объём знаний получат все.

Изменились ли наши ученики? Конечно. Они не зашорены, как мы, стали внутренне свободнее и назад в клетку уже не пойдут.

ПРО ДОБРО С КУЛАКАМИ

Ещё не так давно мы были уверены, что добро непременно должно быть с кулаками. Но мир, как видим, не становится от этого добрее, и теперь в ходу другие стихи, ироничные:

На исходе века взял и ниспроверг

Злого человека добрый человек.

Из гранатомета — шлёп его, козла!

Стало быть, добро-то посильнее зла…

Прав был философ: дьявол начинается с ангела, который с пеной у рта вступает в борьбу за правое дело. А проблема в том, что если поверхностной истине противостоит ложь, то более глубокой истине — точно такая же глубокая истина (к примеру: право наций на самоопределение — и территориальная целостность как условие выживания государства). Столкнутся две такие истины — и в дело идут гранатометы. Поэтому задача педагога — научить людей жить на перекрестке различных точек зрения. Времена, когда одни думают, а другие слепо выполняют их задумки, уходят в прошлоe. Истинно нравственное бытие человека в том, чтобы каждый день на внутренних весах взвешивать все за и против и уметь отвечать за свои решения. И мы должны научить культуре диалога, умению спорить не ссорясь, ради поиска истины. А споры в России много веков одни и те же: на Запад идти или на Восток? Москва — Третий Рим или нет? И трудно себе представить, чтобы, скажем, славянофил Хомяков искал компромат на западника Грановского…

И ещё обязательно нужно учить школьников умению вести диалог с мёртвыми. Не надо воображать, что мы очень поумнели по сравнению с древними мудрецами, но не стоит и поддаваться магии авторитетов. Но даже для того, чтобы читать книги, надо много знать. Вот скажите: за что Бог изгнал людей из рая? За то, что вкусили плоды с древа познания? Но разве знать — это плохо? А дело в том, что в Древней Греция слово «познать» означало «овладеть». Это то самое, о чём у нас слагали песни: «Нам нет преград ни в море, ни на суше». Именно с этим боролся Всевышний и был, как мы теперь понимаем, совершенно прав.

К чему я это говорю? К тому, что нетерпимость наша, стремление к кулачным аргументам — от нехватки культуры, от невежества. Когда не хватает слов, руки тянутся к гранатомету.

СВЯТОЕ ВОИНСТВО ДУШИ

Как подготовить растущего человека к свободе? Как вытеснить разболтанность, своеволие и эгоизм, эти оборотные стороны детской активности и жизнелюбия? Убеждён, что ответственное отношение к жизни лучше всего формируется через сострадание, когда чужая беда принимается близко к сердцу. Тогда рушится природный эгоизм, появляется стремление прийти на помощь, взять на себя ответственность. Сострадание, между прочим, традиционная черта русского характера. Недаром в знаменитом тихомировском букваре, выдержавшем 156 изданий, имелся специальный раздел: «Нищета. Сиротство. Сострадание». Там, в частности, было и такое стихотворение А. Н. Плещеева:

…У одних могила

Рано мать взяла,

У других нет в зиму

Теплого угла.

Если приведется

Встретить вам таких,

Вы как братьев, детки,

Приголубьте их.

Потом настала пора, когда сострадание высмеивалось. Многим и сейчас эти строки покажутся слезливыми, сентиментальными и не в духе века. Чего ж тогда удивляться, что люди, которым нужна помощь и участие, часто чувствуют себя чужими в собственной стране. Но как воспитывать милосердие и сострадание в школе? Думаю, что у нас есть для этого прекрасные полигоны — конюшня и пони-клуб, курятник и кроликоферма. Лечить больного кролика, ухаживать за пони, присутствовать при рождении новой жизни — всё это помогает направить активность детей на созидание, а не на разрушение.

И вот ещё что важно: умение скакать на лошади, водить шлюпку, автомобиль, делать современные прически укрепляет самоуважение подростка. Ведь известно, что подростковая агрессивность часто идет от ощущения собственной неполноценности, от неумения найти контакт со взрослым миром. И только воспитав у ребенка на школьных образцах доверие к разумной жизни, уверенность в себе, можно заняться и развитием критического мышления. Вопреки мнению классика, не стоит подвергать всё сомнению, тем более без нравственного фундамента. Под лозунгом воспитания критически мыслящей, свободной личности уже появилось множество беспринципных умников, способных осложнить не только собственную жизнь. Поэтому признание универсальности общечеловеческих нравственных начал — вот тот максимум, к которому должна стремиться школа. Поэт точно обозначил эти начала: «Совесть, благородство и достоинство — вот оно, святое наше воинство». А всё остальное можно и пообсуждать.

ДЕЛАТЬ ЖИЗНЬ С КОГО

Школа будущего, воспитание нового человека… Какие привычные слова. Но вы представьте, что я предложу матери ребенка: «Я воспитаю вашего сына человеком, который на 30—40 лет опередит свое время. Он скорее всего будет несчастен, как и любой первопроходец, но потомки его оценят». Что, интересно, ответит мать?

Молодой преподаватель саратовской гимназии Чернышевский пытался отговорить свою невесту от брака: «С моей стороны было бы низостью, подлостью связывать со своей жизнью ещё чью-нибудь потому, что я не уверен в том, долго ли я буду пользоваться жизнью и свободой… Я делаю здесь такие вещи, которые пахнут каторгой, — я такие вещи говорю в классе», — писал он. Любопытно: связать свою судьбу с женщиной — низость и подлость, а говорить в классе вещи, которые пахнут каторгой, — вполне нормально. Куда же звал он своих учеников, какую судьбу им готовил?

Зато другой педагог — Януш Корчак — считал, что детей надо учить разумным компромиссам, готовить к реальной жизни в конкретном государстве. Кто из них прав? И как быть с такими героями-одиночками, как Сахаров, Солженицын, генерал Григоренкo? Отдавая дань борцам за идею, людям с обостренной совестью, всё же признаемся: такие герои всегда обладают особым талантом ходить непроторенными путями, сознавая свою особую миссию на земле. Все они живут по формуле Лютера: «На том стою и не могу иначе». Но много ли в истории людей подобного масштаба? Человек, попавший в чужую колею и взваливший на себя непосильный груз, выглядит жалко. Отсюда и сломанные судьбы, и горькое чувство ущербности. Поэтому я не разделяю мнения Маяковского насчёт того, с кого надо «делать жизнь», и часто повторяю школьникам строки другого поэта — Левитанского: «Каждый выбирает по себе — женщину, религию, дорогу, дьяволу служить или пророку — каждый выбирает по себе». Обществу нужны реформаторы, но нужны и люди, несущие груз повседневных рутинных забот. Что касается меня, то я в душе строитель, мне нравится, когда пахнет краской и когда чисты туалеты. Мне интересно не разрушать, а создавать, но для этого приходится идти на компромиссы. Я честно говорю об этом детям и не зову их за собой. Пусть выбирают по себе. Навязывать своё миропонимание — значит считать его эталонным. Лучше уж натолкнуть на размышление, привить вкус к анализу. Для собственной жизни не годятся чужие образцы.

Как нам образовать образование

История нашего образования — это история реформ. Что, впрочем, не мешает нам привычно гордиться тем, что имеем. Чем обернется для страны очередная радикальная реформа? Об этом мы беседуем с заслуженным учителем России, депутатом Мосгордумы, председателем комиссии по образованию Евгением БУНИМОВИЧЕМ.

— У нас привыкли гордиться отечественным образованием. А вот уровнем жизни гордиться уже труднее. В чём тут дело? И как исправить положение?

— Давайте посмотрим, что стоит за этим расхожим клише. Само по себе образование не может быть ни хорошим, ни плохим, всё зависит от критериев оценки. Главный, на мой взгляд, такой: дадут ли знания, полученные человеком, возможность жить во благо себе и обществу?

Я изучал разные системы образования, в том числе французскую, от детсада до университета. Она похожа на нашу, и я видел, что лучше у нас, а что у них. Но если придёте, к примеру, во французскую больницу, то словно попадёте на другую планету. То есть учимся примерно одинаково, а результаты разные, где же изъян?

В конце концов я понял, что проблема начинается за порогом вуза, после учёбы. Если западный человек добросовестно учился в хорошем учебном заведении, то и жить он будет неплохо. Причём дело не только в доходах, но и в отношении общества к грамотному специалисту. У нас же такой связи нет, а годы перемен наглядно показали, кто нами руководит. Зачастую это обыкновенные троечники, и я как учитель узнаю их с первого взгляда. Их ценят совсем за другие таланты, которые не имеют никакого отношения к школе. Поэтому мы можем сколько угодно затевать реформы, но пока у педагогов будет свой ответ на вопрос, что значит хорошее образование, а у общества — свой, жизнь не изменится к лучшему.

Как члену президиума Федерального экспертного совета по образованию мне приходится участвовать в обсуждении новых учебников. И вот комиссии предлагается учебник машинописи для ПТУ. Я удивлен: кому это сегодня нужно? Речь ведь идет не о работе с информацией и даже не о компьютере. Можно прекрасно учить ненужным вещам, а потом удивляться, почему отличники бедствуют. Связь между образованием и качеством жизни у наших ребят появляется лишь тогда, когда они уезжают после университета за границу. А надо, чтоб так было у нас.

— Были ли в России в этом смысле лучшие времена?

— Думаю, что в 60-е годы, когда мы запустили первый спутник, образование соответствовало запросам общества. Само общество, может, и не всем нравилось, но задачи, которые оно ставило перед школой, решались. Кстати, именно этот факт привел американцев к выводу, что им нужно менять свою школьную систему.

Мы часто слышим слова: мол, раньше было такое замечательное образование — зачем нам что-то менять? Затем и менять, чтобы оно могло оставаться замечательным. Ведь при всех достоинствах в нашей школе есть вещи совершенно провальные. Обратите внимание: в любом международном аэропорту каждый человек может связать хоть несколько слов по-английски. Кроме… российских туристов, которые владеют языком обычно на уровне «ту ти ту ту ту» — два чая в двести двадцать второй номер… Может, наши знают и не меньше других, но при этом безумно зажаты и потому ничего не могут сказать.

А если знания лежат мертвым грузом, значит, учили не так или не тому, причем ни учитель, ни сам ученик не думали, что наука пригодится в жизни. И касается это не только иностранных языков. Вот почему и нужна реформа.

— Передо мной лежит Федеральный закон об образовании 1992 года. Все в нём хорошо — государство гарантирует общедоступность и бесплатность образования, устанавливает стандарты и всё такое. Что тут менять?

— Да, ЮНЕСКО признало наш закон об образовании одним из лучших в мире. Но он содержит всего лишь перечень мечтаний, там нет механизмов, как это осуществить. Да и не всё можно реализовать. Например, написано, что зарплата учителей должна равняться средней по промышленности. Это цель, к ней следовало двигаться, но, увы, теперь пресловутый 122-й закон радикально всё изменил, статья о зарплате снята, равно как не осталось следов и от государственных гарантий. Исчезли даже те механизмы, что были.

Зато появляется, например, частичная платность среднего образования на фоне бесплатного стандарта. А что такое стандарт? Министр, отметив перегрузку учеников, предложил снять четверть программы. Так что, только оставшуюся часть финансировать? Сегодня школа тоже имеет право оказывать платные услуги, но это хотят ввести в систему, начиная с первого класса.

Не буду говорить о последствиях для самого образования, скажу лишь, что это сулит обществу. Если мы с ранних лет организуем классы, где родители имеют возможность платить, а детей из семей победнее будем учить отдельно, то вскоре общество получит абсолютно несменяемую элиту. Ведь образование дает шанс человеку выйти на более высокий уровень, чем родители, но нынешняя элита не хочет этого и потому стремится избежать такой перспективы.

Зато маячит другая перспектива, более мрачная. Ребята, обделенные образованием, в конце концов выйдут на майдан, но в отличие от украинского совсем не мирный, и мы сами готовим его непродуманными реформами.

Конечно, жизнь в условиях рынка неизбежно касается всех, но надо понимать разницу между магазином и школой. Гораздо выгоднее, например, освободить здание от учеников и учителей и разместить там оптовый рынок. Выгоднее — если хотеть получить прибыль в ближайший понедельник. Но нельзя забывать, что в нынешнем веке эффективность вложений в образование уступает только добыче нефти и газа. Это подсчёты серьезных экономистов. Кто сегодня экономит на знаниях, завтра отстанет навсегда. К примеру, в США треть внутреннего валового продукта даёт экономика, построенная на высоких технологиях. Поэтому слова «эффективная школа» означают не солидную сумму, собранную с родителей, а такое качество образования, которое сделает нашу жизнь богаче.

— Но как реформировать школу, если и в школах, и в министерстве на руководящих постах — люди старой закалки?

— Даже самые прогрессивные люди хорошо относятся к своему детству, к школьным и студенческим годам. Зачем, мол, что-то менять. Это естественно, и выход тут один: не закисать внутpи образовательного сообщества, вступать в диалог с представителями бизнеса, производства. Обязательно нужно привлекать и психологов, и детских физиологов, на мнение которых сегодня мало кто обращает внимание.

Вместо этого у нас почему-то всё время зацикливаются на частностях и ставят телегу впереди лошади. Например, спорят, нужна ли 12-летка. Но прежде чем определять сроки, сначала надо понять, чему учиться, как именно и в какой атмосфере. Если школа — это казарма, а то и тюрьма, то чем меньше срок, тем лучше.

Или споры насчёт единого государственного экзамена. Сторонники ЕГЭ считают, что с его помощью можно решить все проблемы, противники — что он все загубит. Но это абсурд, образовательная кукуруза: мол, введём единый экзамен — и завтра будет всем счастье. Главное же не в экзамене, потому что проблема лежит не на стыке школа — вуз, а на рубеже вуз — жизнь. Необходимо, чтобы знания, которые даются в учебном заведении, были кому-то нужны, а у нас три четверти выпускников вузов не идут работать по специальности. Эту проблему не решить только внутри образования, потому что нельзя реформировать систему изнутри. Именно тогда и была провалена административная реформа, когда её поручили чиновникам. Так же провалится и школьная, если её отдадут учителям. Ведь до сих пор в школе нет никакой иерархии знаний, их наваливают на ученика без разбору. Споря о стандартах образования, предлагаем географам написать стандарт по географии, математикам — по математике… Но давно замечено: специалист подобен флюсу, и в результате на голову школьника обрушивается поток информации по принципу: чем больше, тем лучше.

— Почему же у нас такой хронический разрыв между школой и жизнью?

— Потому что социальный заказ образованию должна формулировать не школа, а общество. Странность нашей реформы в том, что варимся в собственном соку и сами придумываем себе задачи: сейчас вроде бы нужны экономисты, юристы. Конечно, основы экономики, права в школе нужны. Каждый гражданин в своё время придет на избирательный участок и будет решать, как жить стране дальше. Он должен хорошо представлять свои права и обязанности, а в политических программах отличать реальности от популистской болтовни. Более того, я считаю, что одна из целей школы — воспитание грамотного электората, Заинтересована ли в этом власть? Не знаю. Нужно ли улучшать образование, если это может привести к потере послушных избирателей?

Реформа требует системного подхода, которого сегодня нет. Министерство образования должно формулировать запросы других ведомств, предпринимателей, общества в целом, быть посредником между ними и отвечать на вопрос: что требуется от системы образования? Сегодня этого нет.

И ещё — необходимы подготовленные кадры. Можно менять вывески, назвать школы гимназиями, а ПТУ — колледжами, но суть-то от этого не меняется. Да, основы экономических знаний полезны, но если мне сегодня предложат отдать час математики в пользу экономики, я не соглашусь. Потому что знаю: на математике любой учитель научит ребят по крайней мере решать квадратные уравнения. А учить экономике приходят зачастую дети лейтенанта Шмидта, которые сами с её основами познакомились вчера с утра.

Сформировать новый предмет очень трудно, должны быть и методики, и преподаватели. Экологи толкуют об экологии, хотят ввести новый предмет. Но у нас есть биология, география, химия — есть все то, о чем они говорят. Надо проанализировать эти предметы с точки зрения экологии. Может, школьников не тому учат? Тогда вы так и скажите, а не требуйте лишний час, который никого не спасет, но ученик будет пухнуть от перегрузок.

— У многих вузов есть так называемые базовые школы. Учишься в такой школе — считай, что шансы стать студентом у тебя неплохие. А будешь поступать в вуз с улицы — извини. Как вы на это смотрите?

— Всю жизнь я выпускаю математические, биологические, химические и другие профильные классы. Ребята успешно поступают в институты, и мы чувствуем связь с высшей школой. И вдруг в начале 90-х школьникам стало ясно, что для того, чтобы хорошо жить, надо идти не в университет, а торговать в ларьке у метро. И связь нарушилась, пропал конкурс в вузы. Профессора, преподаватели начали её восстанавливать, пошли в школы. Восстановили, даже с перебором: появился совмещенный экзамен, выпускной в школе — вступительный в вуз. Министерство теперь это запретило, но всё равно связи должны быть, чтобы вуз мог контролировать качество школьного образования. В своей базовой школе вузовские преподаватели видят школьников, и это очень важно. Я ведь знал и таких профессоров, которые спрашивали у абитуриентов то, что было в программе 30 лет назад, когда они сами учились в школе.

Не случайно одна из полезных вещей, которую предлагает школа, — это профилизация образования. Как учитель я вижу, что в старших классах это происходит стихийно, потому что ни ученик, ни его родители не хотят тратить время на очень среднюю школу, где учат всему и ничему как следует. Сколько, например, должно быть математики в выпускном классе — три часа, пять или все десять? Выбирать должен сам ученик. Это пример той осмысленной части реформы, где есть запросы со стороны общества или хотя бы родителей, которые чувствуют ответственность за ребенка.

— Говоря об успехах реформы, вы очень осторожны. Руки не опускаются?

— Бывает и такое. Понимаете, я привык работать с толковыми учениками — один раз объясню, другой, а на третий поймут все. Но когда на коллегии Минобразования говорю то же самое в 25-й раз — это меня пугает. Я сейчас, например, перечитал свою старую статью по поводу введения в школе начальной военной подготовки. Её можно снова печатать в том же виде… В своих реформах мы всё время топчемся на месте.

И всё же что-то получается, хотя большая часть трудов уходит на борьбу с идиотизмом. Например, сумели отреагировать в Москве на федеральный закон, который лишил и учителей, и учеников дополнительного финансирования. Известно, что обучение детей в гимназиях, лицеях стоит дороже, чем в обычных школах, а обучение детей-инвалидов стоит ещё больше. В Москве пока удалось сохранить это разнообразие образования, иначе бы все гимназии стали платными, а учителя лишились надбавок. Я полгода работал над тем, чтобы этого не произошло, и в школах никто ничего не заметил. Но когда на уровне страны лишают гарантий образования, плыть против течения трудно.

Когда пенсионерам стало хуже — они вышли на улицы. Посмотрим, как отреагируют учителя в регионах, лишившись надбавок к зарплате.

— Вы продолжаете преподавать в школе?

— Да, хотя работы хватает и в Думе. Меня часто спрашивают: зачем? Дело в том, что ученики дают мне не меньше, чем я им. Во всяком случае, когда я их вижу, то понимаю, что главная «защита от дурака» в нашем обществе — это они. Ведь, несмотря ни на что, в нашей неразберихе выросло уже целое поколение, которое много чего понимает, и я за него спокоен. У меня только вопрос к государству: будут ли наши ребята востребованы здесь, дома? Ведь это единственная надежда на нормальное будущее.

Педагогика для всех

На вопрос, как не надо воспитывать своих детей, многие ответят, не задумываясь. Но кто скажет, как надо?

Для писателя и педагога Симона СОЛОВЕЙЧИКА этот вопрос стал главным в творчестве. Давно уже исчезли с прилавков магазинов такие его книги, как «Час ученичества», «Учение с увлечением», «Воспитание творчеством», опубликованы десятки статей в газетах и журналах. И все же Симон Львович считает, что мы только подходим к правильным ответам. Потому и наш сегодняшний разговор — всего лишь продолжение неисчерпаемой темы.

— Симон Львович, вечный вопрос — как воспитывать собственных детей — остается, наверное, одним из самых спорных, потому что точек зрения на этот счет множество. Одни полагают, что ребенок сам по себе — никакой, ни плохой, ни хороший, и надо просто лепить из него то, что считаешь нужным. Другие убеждены, что воспитание — это постепенное искоренение недостатков в ребенке. Третьи склонны пустить всё на самотек, поскольку в школе есть учителя, отвечающие за воспитание. Словом, каждый тут сам себе авторитет. А что вы думаете по этому поводу?

— По образованию я педагог и занимаюсь с детьми уже больше тридцати лет. Поэтому глубоко убеждён, что воспитание — это не единоборство взрослого и ребенка, а постепенное строительство души маленького человека. Робко следуя за Сухомлинским, я считаю, что недостатки уходят сами собой, когда их вытесняют достоинства. И если я воспитываю человека, то должен в первую очередь заботиться о его достоинствax, строить его гордую душу, и тогда эти достоинства рано или поздно победят.

— Нет ли тут преувеличения? На свете много примеров, когда воспитатели, действуя самыми непедагогичными методами, всё же добиваются нужных результатов. Разве идеальным было детство, скажем, у Горького?

— Таких примеров, действительно, много, и здравый смысл подсказывает нам, будто всё, что было, вело к цели. Но давайтe отделим существенное от случайного. Да, и в бурсе вырастали Помяловские, но не потому, что там издевались над детьми, а потому, что и в бурсе были свои «издержки»: не во всех учениках ей удавалось убить человека. И Горький своими лучшими чертами обязан вовсе не деду с его розгами, а бабушке, которую Алексей Максимович называл «матерью всех людей». Бабушка любила людей, и эта любовь передалась мальчику.

Короче говоря, тут надо понять, от чего хорошее, а от чего дурное. Я много лет думаю о семейном воспитании и убеждён, что всякое насилие над ребёнком порождает в нём ответное зло. И потом, борясь со злом, мы всегда порождаем зло ещё большее, но только не замечаем этого.

Помню, был я в гостях у своего знакомого, Мы разговаривали, как вдруг вбегает возбуждённый внук и прямо с порога: «Дедушка, дедушка, послушай!..» Мой собеседник строго говорит: «Ты разве не видишь, что у меня гости? Тебе же говорили, что нельзя вмешиваться, когда старшие разговаривают!» Сконфуженный малыш ушёл. Вроде бы, всё правильно? Старший воспитывает младшего. Но при этом он учит, что можно осадить человека при посторонних. Что отношение к людям может быть разным, и недопустимое со взрослым — норма с ребёнком. Мне возразят: мол, что же теперь, совсем не делать замечаний? Что же тогда получится?

Отвечу: делать, но при этом десять раз подумать. Хорошо воспитанный человек, как ни странно, за всю жизнь получает не более двух-трех замечаний. Я сам видел детей, которые выросли без единого замечания. Они резко отличаются от других людей своей доброжелательностью, готовностью прощать. При этом они прекрасно умеют отстаивать свои интересы, потому что твёрдость вовсе не означает стремления всех вокруг переделывать, а воля совсем не сродни враждебности. Многие думают, что воля — это умение подчинять себе других. На самом же деле — это умение руководить самим собой. И вместо того, чтобы воспитывать в ребенке волю преодоления и разрушения, куда важнее воспитать в нём волю созидания, творчества.

— С этим утверждением наверняка поспорили бы многие родители, которые опасаются вырастить «мямлю». Я, например, знаю одного молодого папу, который хочет видеть своего сына «настоящим мужчиной» и вполне серьёзно учит трехлетнего ребёнка барабанить ребром ладошки по табуретке, чтобы в будущем эта ладошка валила противника с одного удара. Легко догадаться, что в этой семье спокойно относятся и к наказаниям.

— Знакомая картина. Мне, встречался отец, который учил своего сына бить вторым, отвечая на удар. Но если мы будем говорить о количестве и качестве необходимых ударов, то речь пойдет уже не о душе, а о мускулах. Поэтому я бы разделил эти понятия: физическую силу, которая, конечно же, полезна всякому мальчишке, и нравственное отношение к людям, что, собственно, и составляет цель любого воспитания. Это отношение зависит от того, кого человек видит в людях — врагов или друзей?

Безусловно, вопрос этот не простой, потому что дети наши растут не в идеальных коллективах и со временем попадают в дворовый мир, где, подчас, господствует сила. Коллективы с такими же принципами могут быть и в школе, поскольку, повторяю, до идеала ещё далеко. И вот пока ребенок не вырастет, то есть до 8—9-го класса, его нередко бьют, если он не может дать сдачи. Что делать? Учить драться? Но на каждого сильного всегда найдется кто-то посильнее, а то и просто слабые соберутся вместе, и поэтому нельзя строить жизнь в расчёте на поединок с бандитом. Зато навредить с такой наукой очень легко. Один папа, например, когда его сын приходил с улицы избитый, каждый раз добавлял ему за неумение дать сдачи. Сил от этого у ребенка, естественно, не прибавлялось, и он рос совершенно забитым. Оправился он только годам к 14—15, когда дети начинают ценить доброту и справедливость. Если есть в человеке эти качества, то, как правило, найдутся и защитники.

— Симон Львович, поколения родителей меняются, но мнение, что «раньше дети были лучше», остается. Так считали за тысячелетия до нас, многие согласны с этим и сейчас.

— Как вам сказать… Первое, что приходит на ум, — послевоенные годы, когда я начинал работать с детьми, Сравнивая со своими первыми питомцами современных детей, скажу, что нынешние — сущие ангелы. Впрочем, я бы поставил вопрос по-другому. Я заметил, что родители делятся на две категории: если с ребенком неладно, то при этом одни винят детей, другие — себя. Точка зрения зависит от отношений с собственными детьми.

Но интересно, что те, у кого есть контакт со своими детьми, склонны любить и всех остальных. На мой взгляд, это вполне закономерно. Хорошие дети вырастают там, где любят всех детей и всех людей. Этим и отличается слепая любовь от мудрой. Кому не знакомы такие разговоры: мол, мы для него ничего не жалели, а он… И следует вывод: не надо было баловать. Но разве дело в вещах? Вещи сами по себе нейтральны. Многие из знаменитостей прошлых веков, у которых мы теперь учимся нравственности, вырастали в потрясающей роскоши, за всю жизнь ни разу не надев самостоятельно собственных башмаков. И ничего, это их не испортило, потому что секрет в другом: любят ли родители всех или только «своих».

Точно так же нейтрален и труд, а иначе рабы были бы образцом нравственности. Но разве в нищете и тяжёлом труде не вырастают плохие дети? Сколько угодно. Вот потому-то и нельзя рассматривать педагогику как набор готовых приемов: ведь трудность заключается в том, что одни и те же приемы могут давать разный результат. Тогда мы говорим: важна личность педагога. Но что именно в этой личности влияет на ребенка? По моим представлениям, на первом месте стоят такие вечные человеческие ценности, как любовь к людям, вера в правду, стремление к красоте. Эти ценности в большей или меньшей степени есть в каждом человеке, потому что есть в народе. И мне кажется, родительская педагогика должна основываться не столько на психологии, сколько на этике, общественной совести. Ведь что такое СО-ВЕСТЬ? Это совместное знание того, что для человека есть добро, а что — зло.

Мне сотни раз приходилось убеждаться в том, что воспитание на сто процентов зависит от веры в ребенка. Если мать с того момента, как узнала, что у неё будет ребенок, верит, что он вырастет добрым человеком, то скорее всего так и будет. Если же будет подозревать в нём худшее, то искалечит его нравственно.

— В только что опубликованном проекте ЦК КПСС о школьной реформе говорится о необходимости повысить ответственность родителей за воспитание детей, о развертывании системы педагогического всеобуча. Может быть, скоро в школьных расписаниях появится новый предмет — основы педагогики? Наверняка это будет один из самых нужных предметов: ведь родителями становятся практически все. И даже фантасты, прогнозируя общество будущего, говорят об экзаменах, которые придется сдавать молодожёнам, на право иметь и воспитывать детей.

— Думаю, что когда-нибудь так и будет, но пока для этого ещё предстоит многое сделать. Ну, начать с главного: чему учить будущих родителей? Многим кажется, что семейная педагогика — это школьная, но только популярно изложенная. Это ошибка. Если в школе педагог имеет дело с большим детским коллективом, то для современной семьи, где, как правило, один-два ребёнка, а родители практически весь день на работе, нужны совсем другие приёмы. Даже Макаренко, наш крупнейший авторитет в коллективном воспитании, называл семью с одним ребенком неполной и не очень представлял, как можно воспитывать одногo, потому что делать это гораздо труднее,

И, наконец, главная трудность. Школьная педагогика рассчитана не на всех, а только на способных и нравственных людей, и предполагается, что педагог именно таков. Но ведь родители очень разные, есть среди них и безнравственные, и никакие методы им не помогут.

— Но как тогда быть молодым родителям, которым сейчас надо решать свои проблемы? Не ждать же, пока появится эффективная массовая педагогика для всех.

— На их месте я бы не искал чудодейственных педагогических методик, которых просто нет, а задумался бы: что я должен знать про самого себя, чтобы у меня выросли хорошие дети?

По-моему, критерий, который определяет успехи воспитателя, заключается в том, верит человек в правду или нет. Если да, то его дети, как правило, вырастают хорошими. Если же никто в семье не верит в неё, то дела плохи.

Этот вывод может показаться банальным. И тем не менее…

По каким законам живёт школа?

Школьница из Пермской области Ольга Никонова провела на этот счет специальное исследование и пришла к выводу, что наша типичная школа живет по законам зоны (кстати, эта работа вошла в число лучших на Всероссийском конкурсе, который уже много лет проходит на базе одной из московских школ). С таким выводом согласен и москвич Александр Наумович ТУБЕЛЬСКИЙ, заслуженный учитель России, генеральный директор научно-педагогического объединения «Школа самоопределения», президент Ассоциации демократических школ России. Но школа, которую он возглавляет, нетипичная, и потому здесь установили свои законы, для свободных людей. Как это удалось?

— Когдa меня спрашивают, как избавиться в школе от законов зоны, я говорю: избавление — внутри каждого из нас, от директора до ученика, — говорит Александр Наумович. — Если взрослый действует, как надзиратель, то даже самые хорошие законы останутся на бумаге. Ему надо менять себя, потому что дети острее нас чувствуют справедливость. Альтернативой школьной казарме должна стать школа демократическая. Причем учить демократии надо не по книжкам, а создавать здесь такой уклад, чтобы росли будущие граждане, а не «деды».

— Давайте лучше поговорим о практике. Разве у вас не бывало случаев, когда, к примеру, старшеклассники вымогают деньги у малышей? Или крадут приглянувшиеся вещи у соседа?

— У нас бывало всякое. Лет 15 назад, когда я только пришёл сюда, мне регулярно били стекла в кабинете. Те самые ребята, от которых стонут многие школы. Теперь у нас хулиганов нет. Мы от них не избавлялись, они сами перевелись, потому что у детей есть защита — школьный закон о защите чести и достоинства. Лет десять назад его обсуждали и принимали все ребята на общем сборе. Обсуждали, что такое честь, что такое достоинство и как их защищать. С тех пор ребята ежегодно выбирают суд чести — самых справедливых учеников и учителей. И каждый школьник может обратиться туда. Был, например, такой случай. Мальчик дежурил по раздевалке и намеренно небрежно подал девочке куртку так, что умудрился испортить, да ещё и нагрубил. Дело кончилось судом. Вариант чистки не прошел, и парню пришлось заработать деньги и оплатить стоимость куртки.

Причем ещё ни разу не было такого, чтобы кто-то пытался отомстить обратившемуся в этот суд.

— Чудеса… Выходит, в не слишком законопослушной стране удалось создать этакий правовой оазис?

— Дело тут, конечно, не столько в суде, сколько в общей атмосфере уважения, любви к человеку. Я хочу, чтобы ребёнка ничто не раздражало, как это часто бывает в обычной «зоновской» школе — от окриков училки до туалета, где ты сидишь на толчке, как петух, а все на тебя смотрят. И постоянный страх перед выговором. Я понимаю, что когда пацан колотит окно директора, то у него какая-то проблема, которую он не может выразить, и всё зло видит во мне. Но зато теперь я знаю, что кому-то плохо, И должен понять, кому и почему. Поэтому меня очень интересует, чего боятся ученики и их родители: ведь я всё время связан школьными страхами. Как я могу экспериментировать, если родители говорят: да, мальчик выпустил прекрасную книжку стихов, а в сочинении, между прочим, у него четыре ошибки. Не поступит в институт, пойдёт в армию, погибнет…

У учеников страхов ещё больше. Парню поставили двойку, а рядом девчонка, к которой он неравнодушен, рядом приятели, которые и так считают его слабаком. И ещё он переживает, что он такой нескладный: уши не такие. Девчонки морят себя голодом, чтобы фигура была соответствующая. И все постоянно себя сравнивают: я такой же, как все? А тут ещё родители наваливаются: почему не можешь учиться так, как твой сосед? Парень не показывает виду, а за руку возьмёшь (я здороваюсь за руку) — она холодная. Чего-то боится. Чего? Бурчит: да ничего… А потом разговорится и что-нибудь расскажет. Да чего там говорить, ребенок идёт на улицу и не знает, какая компания выйдет из-за угла, не наорут ли в автобусе за то, что громко разговаривает. Ведь в нашей стране отношение к детям — ужасное, хоть русские и любят своих детей безумно. Но почему-то считают, что их надо воспитывать и приставать по каждому поводу. Или вообще не обращают внимания. Только и интересует: как учишься? что получил? Если бы взрослых так же воспитывали, мы бы из депрессии не выходили. Я чувствую у детей эти страхи и, может, оттого ещё больше их люблю.

— «Школа самоопределения» — что это такое?

— Однажды меня спросили на каком-то учёном совете: сколько у вас за последние годы вышло самоопределившихся личностей? Я ответил: а во сколько лет, вы думаете, определился Лев Толстой? В последний год жизни… Школа лишь создает условия, позволяющие человеку лучше понимать самого себя, свои сильные и слабые стороны, а сумеет ли он сделать то же, что и Лев Толстой, — я за это, честно говоря, не отвечаю. И я принципиальный противник тех школ, что заранее рисуют какие-то модели личности, а потом измеряют, соответствует или нет. Мы никогда не познаем человека до конца, и личность измерить нельзя. Никакие стандарты, тесты, единые экзамены тут не помогут. Вот школьник ответил тебе сейчас про какой-нибудь ланцетник, а через два дня выкинул его из головы навсегда. Недаром наш президент возмущался, когда не смог ничего вспомнить про ланцетника: зачем шестиклассникам забивают голову всякой ерундой? Если уж в школе что-то и мерить, так это условия жизни: кричат ли здесь на детей? Привлекают ли ребят к обсуждению проблем образования? Интересуются ли, как сделать так, чтобы ты понял? Помогают ли составить индивидуальный учебный план?

Сегодня у нас был день школьных законов, и мы каждому вручали пятый выпуск книги «Имею право», которую написали и издали сами ребята. В этой книжке — наша школьная конституция, права и обязанности граждан НПО «Школа самоопределения». И закон о самоуправлении, и положение о школьном кафе… много всего. Меня не раз спрашивали: а почему у вашего ученика десять прав, а у учителя — семь? Я говорю: во-первых, потому, что школа существует для учеников, а не для учителей. Во-вторых, потому, что ученик не равен учителю только в одном — в жизненном опыте. Поэтому ему надо давать фору. И в школьном совете учеников больше, чем учителей.

— Только опыта меньше? А знания вы ни во что не ставите?

— Вслед за Джоном Дьюи, великим американским педагогом, я считаю, что образование есть только опыт, и больше ничего. Знания или потребность в них появятся у человека только тогда, когда он попробует что-то сделать. В современной школе ничто не требует знания. Школьнику говорят: учись, чтобы поступить в институт! Или: пригодится в жизни! Но 90 процентов того, чему учат в школе, никому не пригодится. Поэтому мы и выпускаем книжки, что это — опыт: исследования, редактирования, полиграфии. На уроках биологии едем в костромские леса и там изучаем реальный лес и делаем доклады. А историю познаем, играя в древних славян. Целую неделю живём, как настоящее племя: и капища ставим, и песни поём. А ещё у нас около двух десятков мастерских — от батика и мягкой игрушки до слесарных работ. Каждые полгода можешь поменять мастерскую — скажем, осваивать вышивку или делать картины из слоёного теста.

Мы никогда не учим, к примеру, слесарному делу. Сначала надо решить, что за вещь должна получиться, а уж в процессе изготовления ребенок научится чему надо. Человек прежде всего должен получать удовлетворение от работы, но это невозможно делать только в классе, потому что есть успешные ребята, а есть неуспешные. Установлено, что лишь каждый десятый стремится к знаниям по учебнику, остальные же познают мир другим способом. И в нашей школе это учитывают.

— Вы, наверное, тоже учите тому, что не пригодится?

— Стараемся этого не делать, несмотря на то, что ученые пока даже не пытаются понять, что же это такое — общее образование. Раньше думали, что это-де основы наук, из каждой понемножку. Потом поняли, что если и основы, то из позапрошлого века. Переключились на основы культуры — запутались еще больше. Теперь говорят: давайте больше времени уделять не знаниям, а умениям. Хорошо, но умение доказывать теорему ещё не означает умения пользоваться доказательствами в жизни. Умение написать сочинение о литературном герое — это ещё не умение выразить мир своих чувств в письменном слове. Жуть берет, когда читаешь в интернете образцы «эпистолярного жанра»… Школа не научила. Она тратила время на изучение правил, на пересказ литературоведческих мнений. Что ты потом с этими знаниями будешь делать — никого не интересует. Это все отрыжки школы, живущей по законам зоны. Она построена по авторитарным законам и во многом отвечает за то, что когда наступило время свободы, то многие не смогли сориентироваться в новых условиях, проявить гибкость. Ведь людей до сих пор учат повторять один-единственный правильный ответ.

Я помню, когда-то был председателем экзаменационной комиссии. Одна девочка бодро рассказывала мне о конверторе Бессемера, в котором варят сталь, исписала доску формулами. Я ей говорю: можешь мне, грешному, который ничего этого не понимает, в двух словах объяснить, как это всё работает? Она залилась слезами: зачем, мол, вы меня засыпаете? Это пример бездарности школьного преподавания, когда зазубривают, не понимая смысла.

Мы учим по-другому. Например, умению не только читать, но и понимать прочитанное, увидеть там основную концепцию и выделить важное для себя. Или умению работать в группе, формировать её и находить в ней своё место. Или умению схематизировать любой текст, любое явление, потому что это упрощает понимание. Учим умению не только получать информацию, в которой можно утонуть, но и осмысливать её, умению выбирать, сопоставлять, принимать решения. У нас не бывает обычных уроков, а бывают «погружения». Скажем, на основах государства и права ребята сначала пишут, как они понимают свои права. Потом идут на улицу и спрашивают об этом людей. Потом идет общая дискуссия. И только после этого мы читаем «Всеобщую декларацию прав человека». Причём мне совершенно не надо, чтобы её учили. Мне надо, чтобы у каждого было своё, личное отношение к этой важнейшей проблеме.

Беседовали мы недавно на эту тему со студентами Института государственного управления. Спрашиваю: будете чиновниками — как будете защищать права человека? А они говорят: мол, мы не по этой части — мы отвечаем не за чьи-то права, а за выполнение инструкций вышестоящего начальства. Вот школа и должна ломать такие представления.

— Вы так рассуждаете, будто чиновники не имеют к вам отношения. Разве школьная программа для вас не обязательна?

— По закону об образовании программы вообще существуют только примерные, и каждая школа может предложить свою. А когда спрашивают, почему у меня в школе не ставят отметок и ничего мне за это не делают, я говорю: потому что знаю законы лучше чиновников. В том же законе написано, что систему оценок школа разрабатывает самостоятельно (это, конечно, не касается выпускных классов). Все промежуточные оценки — это наше дело. В конце концов мне одна чиновница сказала: Александр Наумович, что вы всё — закон, закон… А я ещё в начале перестройки дал себе слово, что буду помогать создавать правовое государство — тем более что я преподаватель основ государства и права. И не могу врать ребятам своим поведением. Сильных неприятностей от этого, замечу, не случается. Я давно понял, что когда с людьми, которые на тебя нажимают, говоришь языком права, как свободный человек, то тебя начинают уважать. И хоть государство наше пока не правовое, это срабатывает хотя бы психологически: мол, надо же — законы знает, с этим надо поосторожнее.

— Если нет отметок, как оценить, с пользой ли человек провёл время в школе?

— Точно так же и родители недоумевают: как так — не ставят оценок? А если гости придут, спросят, как учишься? Ребенок отвечает: пусть они лучше спросят, что я умею. Так ведь не спрашивают!

У меня такая модель: до 8-го класса даём качественные характеристики, начиная от выставки личных достижений до самооценок. Могут быть и письменные пожелания учителей, где начинают всегда с хорошего. Вторая часть — то, что на Западе называют «портфолио», — всё твое творчество, чем можешь гордиться — собственное исследование, книжка, прибор. Покажи это какой хочешь комиссии — она оценит.

— Но комиссии больше интересуются совсем другими вещами.

— Те универсальные умения, которые мы даём, позволяют человеку подготовиться к любому экзамену. Правда, с боязливыми родителями приходится идти и на компромисс: в 11-м классе, во втором полугодии, ребята занимаются только теми предметами, которые будут на вступительных экзаменах. Но зато все предыдущие годы мы спокойно учим совсем другому.

— Многие выпускники вашей «Школы самоопределения» попадут в армию, в руки сержанта совсем другой, будановской школы. И чем, по-вашему, это кончится?

— Мы специально интересовались, как складываются судьбы выпускников. Никаких сложностей с адаптацией у них нет. Кто-то приспосабливается (не забывайте, что кроме школы есть ещё и семья). Но многие умело преобразовывают среду вокруг себя — конечно, там, где могут и как могут. Так часто бывает, например, в вузах. Ребята создают студенческие советы, беседуют с профессорами, деканом, отстаивая свои интересы, потому что в школе их этому научили. Что же касается армии, то в ней служат питомцы российской школы. И если бы не было школ, живущих по законам зоны, не было бы в армии и будановых.

Я, конечно, не идеалист и знаю, что дети часто бывают злы, несправедливы, агрессивны. Но это же дети, а детство связано с ошибками, с грубостью, эгоизмом. Однако это полноценный период, и надо помочь детям прожить его нормально.

Когда я слышу, как Никита защищает проектную работу по оптике и два часа не хочет отпускать комиссию — я думаю: разве я в 14 лет мог такое? Когда Аня перевела на английский язык сборник школьных законов, написала к нему вступительную статью и мы с ней ездили на конференцию в Совет Европы, я думаю, что мне подобное и не снилось в её годы. Растут наши дети… И нельзя нам отставать.

Ефим Рачевский: Верьте не государству, а своим ученикам

У наших учителей — профессиональный праздник. Как им работается в эти не лучшие для отечественной школы времена? Наш собеседник — Ефим Лазаревич Рачевский, директор центра образования №548 «Царицыно», заслуженный учитель России, член общественного совета развития российского образования.

— Часто слышим, что наше образование — лучшее в мире. Но если оно не очень-то связано с качеством жизни, то в чём тогда его смысл?

— Насчёт лучшего в мире — это всего лишь старый миф. Да, наши дети выигрывали олимпиады по математике, физике, но дело здесь не в качестве образования, а в потребностях военно-промышленного комплекса, который нуждался в интеллектуальной элите. Что же касается уровня массовой школы, то мы тут далеко не лидеры. Если в 50-е годы наши космические успехи определяли те, кто учился у преподавателей, ещё помнивших гимназии и университетских профессоров, то нынешняя система образования привела нас к эре так называемых техногенных катастроф.

Особенность нашей жизни в том, что мы пренебрегаем ценностью человеческого капитала. Готовы вкладывать деньги в технологию, добычу какого-нибудь сырья, не понимая, что всё это приведет лишь к очередной катастрофе, если не будет грамотных, культурных специалистов.

— Я вижу, тут у вас в кабинете какая-то неказистая самодельная кукла, унылая и босая, с табличкой: «Помогите народному образованию»…

— Она мне помогает зарабатывать деньги. Серьезно.

— С шапкой по кругу, что ли?

— Если получается, то можно и с шапкой, это не стыдно. Стыдно другое: когда учитель влачит жалкое существование. Вы же знаете, что наша средняя зарплата вдвое ниже прожиточного минимума по Москве.

— Но может ли нищий учитель дать хорошее образование?

— Знаете, дело тут не только в деньгах. Наше учительство — это когорта подвижников, самоотверженных людей. Но пока государство пребывает в уверенности, что мы проживем и без зарплаты, в обществе растет спрос на образование, и оно готово за это платить. Я, например, знаю одну сельскую школу, где каждое утро в вестибюле появляется нехитрая снедь — десятка два яиц, пара бутылок молока, каравай хлеба. К первой перемене всё это исчезает. Это благотворительная помощь, причем и благотворитель, и, так сказать, благополучатель анонимны. Селяне заинтересованы в том, чтобы их дети получили образование и потому берут на себя функции государства по поддержке учителей.

Конечно, конкурс в педвузы у нас традиционно ниже, чем в те, где дают более престижные профессии. Поэтому самая актуальная проблема для нас — восполнение квалификационного запаса, который когда-то был в российской школе. Но при этом я чувствую себя должником перед учителем и обязан сделать так, чтобы он, рассказывая об Архимеде, не думал о том, как прокормить семью.

Были времена, когда директор гимназии согласно табели о рангах приравнивался к генерал-майору, а рядовой учитель, имея 12 часов недельной нагрузки, мог содержать себя, свою семью и даже кухарку. Да и сейчас мой английский друг, тоже директор гимназии, получает в полтора раза больше, чем член английского парламента.

— Это известно. Неизвестно дpyгoe: как исправить положение?

— Есть много способов. Начнем с того, что сегодня в нашем обществе благотворительность невыгодна. Скажем, организация готова подарить нам компьютер, но ей придется заплатить за это большой налог. Такой порядок надо менять.

Пора освободить школы и от некоторых странных платежей, вроде сборов в дорожный фонд. И ещё государство обязательно должно сократить затраты на такие мощные ведомства, как академия образования. Спросите у любого практика, директора или учителя, много ли ему дала эта организация в плане содержания образования или методики?

Я бы назвал ещё десяток ресурсов, которые пополнят школьную казну. Это помогло бы привлечь в школу мужчин, ведь дети нуждаются в мужском общении. Наш совет поддержки развития образования на днях выступил с инициативой: предоставить мужчинам-учителям до 28 лет отсрочку от армии. Сейчас такой закон действует только в сельской местности. Но если уж предполагается сокращение армии, то почему бы не сделать это и за счёт учителей?

— В этом году было немало дискуссий о 12-летке. Какова ваша позиция?

— Не будет у нас 12-летки, во всяком случае в ближайшем будущем. Все разговоры о ней, на мой взгляд, беспочвенны. К сожалению, Российская академия образования озабочена именно такими новациями. Вместо того чтобы пересмотреть программы, избавив детей от перегрузки, академия решила размазать всё это на 12 лет. Причем под весьма благовидным лозунгом: а не сделать ли нам, как за границей? Тем более решится и проблема занятости: рождаемость падает, школы пустеют, а с 12-леткой без работы никто не останется.

Надо не увеличивать время обучения, а пересмотреть его содержание. Пора, наконец, понять, что такое среднее образование, чему ребенок обязательно должен научиться в школе, а чему научится сам, уже потом.

— Чему же, на ваш взгляд, надо научить школьника?

— Прежде всего умению учиться самостоятельно, причем всю жизнь. А у нас школа традиционно старается загрузить ребенка отвлёченной информацией, которая быстро забывается.

Грамотность должна быть функциональной. Необязательно всем рассуждать о гомогенных рядах метана, но обязательно нужно иметь целостное представление о мире, природе, её фундаментальных законах. Сомневаться в любой истине, находить свои варианты решений, знать свои права и уметь их защищать. Уметь зарабатывать деньги и с умом их тратить. А мы привыкли не зарабатывать, а получать. Помню, как к нам приехали в гости американские школьники. И вот они оказались у киоска с газировкой. Наши ребята накупили самых дорогих напитков, а американский мальчишка мнётся, выбирает подешевле. Оказалось, что гости тратят свои, заработанные деньги, а нашим дали родители.

Кроме того, я уверен, что грамотность — это прежде всего знание родного языка. Родители иногда ругают ребенка за то, что он отстает, скажем, по физике. А на самом деле бедняга просто не умеет осознанно читать и понимать текст, потому и задачку решить не может. Не случайно в этом году примерно треть абитуриентов провалились на экзаменах по русскому. Поэтому недавно мы открыли курсы русского языка для взрослых. Платные. И желающих научиться родному языку оказалось в несколько раз больше, чем английскому.

— В чем особенность вашей школы?

— У нас есть мощный блок дополнительного образования — кружки, клубы, секции. Выбор очень широкий. Юные математики с удовольствием ходят в клуб Пифагора. В художественно-прикладном кружке пробуют себя керамисты, дизайнеры. Можно изучать японский язык, осваивать кельтские танцы или заниматься реконструкцией средневековых костюмов. Причем всё это бесплатно и в одном месте, не надо никуда ехать. Так мы создаем условия для раскрытия личности. Ведь для многих детей дополнительное образование станет в жизни основным, и смысл нашего центра — дать возможность каждому найти свою нишу.

Однажды у нас выступал известный политический деятель и спросил старшеклассника о чём-то из истории России. Тот растерялся: я, мол, химиком хочу стать… Но современный мир выcoкиx технологий требует прежде всего общей культуры, самостоятельного мышления. Мне довелось беседовать с руководителем одного из крупных предприятий Калифорнии. Там отказались от подготовки рабочих по узким специальностям: ведь уровень технологии так быстро меняется, что только общая культура и серьезные знания выпускников общеобразовательной школы позволяют успешно переключаться с одной операции на другую. Поэтому главную задачу я вижу в возврате образования к универсальности и фундаментальности.

— Не секрет, что хорошее образование доступно далеко не всем. Тут играют роль не только деньги, но и география: одно дело — столичная школа и совсем другое — село вдали от райцентра. Да и в столице школы очень разные. Как уменьшить эту разницу?

— Никак. Образование элитарное и массовое всегда были и будут. Важно лишь создать равные стартовые возможности, причём начинать надо с объективных оценок. В этом году, например, на вступительных экзаменах половина медалистов не подтвердили своих знаний и получили двойки. Так вот: в Англии уже много лет действует независимая служба тестирования. Неважно, чей ты сын и где живёшь. Ты получаешь сертификат, который позволяет без вступительных экзаменов учиться дальше. В стратегии модернизации образования, недавно принятой нашим правительством, заложена схожая система. Выпускник по результатам экзаменов получает именное свидетельство — ГИФО (государственное именное финансовое обязательство), которое даёт право поступить в ряд вузов. Сейчас, как известно, примерно четверть студенческих мест — платные. Если школьник из бедной семьи, то он вряд ли пробьётся в престижный институт. А именной сертификат и отмена вступительных экзаменов ликвидируют теневые препоны.

— В последнее время много говорят о стремлении военных готовить армейское пополнение уже в школе…

— В соответствии с законом об образовании и множеством нормативных актов ничего подобного у нас нет и быть не может. Да, есть курс основ безопасности жизнедеятельности и там имеются некоторые вещи, которые пригодятся не только в жизни, но и в армии — скажем, выживание в экстремальных ситуациях. Но это ни в коем случае не должно быть под флагом Министерства обороны. Пусть армия остается за порогом школы. Меня удивляет словосочетание «военно-патриотическое воспитание». Что, не может быть гражданского патриотического воспитания? У нас почему-то сложился стереотип: патриотизм обязательно должен быть связан с пушками и генералами. Мол, родину надо не только любить, но и защищать. Я думаю, что чем больше мы её будем любить, тем меньше придется защищать. Но надо научиться любить так, чтобы множить вокруг себя не врагов, а друзей.

— Скоро День учителя. Что бы вы пожелали своим коллегам?

— Не унывать. У нас часто бывает занижена самооценка, но мы должны помнить: все те, кто сейчас пытается вершить наши судьбы, когда-то были нашими учениками. (Думаю, в глубине души они по-прежнему побаиваются приглашения в учительскую…) Поэтому у нас есть такой ресурс, как корпоративная солидарность, основанная на мощном творческом и интеллектуальном потенциале. Мы должны верить не столько государству, сколько тем конкретным людям, которых учили и учим. Думаю, что у нас всё получится. И вот ещё что: пока люди любят друг друга и у них рождаются дети, мы без работы не останемся. Я уверен, что вскоре наша профессия обретёт тот престиж, которого заслуживает.

Цена научного инакомыслия

Цена научного инакомыслия

Симон Эльевич ШНОЛЬ, профессор кафедры биофизики физического факультета МГУ, известен не только своими научными трудами, но и нашумевшей книгой «Герои, злодеи и конформисты российской науки». В ней немало места отдано таким выдающимся учёным, как Кольцов и Чижевский, Тимофеев-Ресовский и Козырев… С их именами связано новое знание, встреченное в своё время многими их коллегами в штыки. Нравственный выбор, который при этом приходилось делать, в конечном счёте и определил место каждого в истории науки. Почему же непривычным идеям бывает так трудно достучаться до разума современников?

— Симон Эльевич, когда разгораются страсти вокруг моды, это понятно: там сражаются вкусы и привычки, о которых трудно спорить. Но у науки-то более серьёзные аргументы, да и от повседневной жизни она куда дальше. Скажем, каким образом появилась жизнь на Земле, летают ли в небе странные тарелки или нет — всё это никак не влияет на распорядок дня большинства населения. Но почему об этом яростно спорят даже те, кто далек от науки?

— Отторжение нового началось очень давно. Первым примером стал древнегреческий философ Анаксагор, живший еще до Сократа. Его осудили на смерть за то, что «он высказывает взгляды, которые противоречат мнению, устоявшемуся в обществе». Потом был Сократ. Его осудили на смерть демократическим голосованием: беседуя с молодежью, он высказывал идеи, которые якобы подрывали общественные устои.

Со временем защиту общества от новых взглядов взяла на себя инквизиция. И когда Коперник опроверг гелиоцентрическую систему Птолемея, то предусмотрительно не стал публиковать своё открытие при жизни: знал, чем это грозит. А всего двадцать лет назад в Пущине довели до самоубийства профессора Белоярцева, работавшего над созданием перфторана, который в прессе окрестили «голубой кровью».

«Ничего этого нет» — нормальная реакция во все века. Вообще-то сопротивление новому знанию полезно, это психологическая оборона от легковесного изменения взглядов. Но есть нормы, которые введены в научный обиход еще со времен Средневековья: надо уважать оппонента, нельзя переходить на личности и заменять научные аргументы эмоциями, а это делается почти всегда. Сторонники непривычных взглядов вызывают отрицательную реакцию — тут научное сообщество не изменилось. Когда существовали государственные идеологии, то за это просто сжигали. Если бы утверждение нового опиралось на высокий нравственный уровень, такой дикости, конечно, не было бы. Всякую спорную мысль нужно опровергать путем обсуждения, экспериментов. Но чаще всего вместо этого разворачиваются соревнования — кто дальше плюнет, резче скажет.

Ведь в чем трагедия науки? «Маленький, гнусненький факт — и гибнет прекрасная теория». Задолго до нас сказано. Но такая принципиальность касается лишь добросовестных ученых, а чаще бывает иначе: жалко теорию — и гибнут факты. Поэтому я всегда настаиваю на эксперименте.

— Не всё же можно проверить экспериментально — скажем, ту же дарвиновскую гипотезу о происхождении человека. Наверное, тогда и возникает соблазн подменить недостаток аргументов здравым смыслом?

— Критики всякий раз основываются на здравом смысле, который связан с устоявшимися представлениями. Но ему противоречило очень многое, причем не только квантовая механика или теория относительности. Всего полтора столетия назад был помещен в сумасшедший дом немецкий врач и физик Майер, открывший закон сохранения энергии. Был доведён до сумасшедшего дома и погиб замечательный австрийский врач Зоммельвейс, который всего лишь призывал мыть руки. История человечества полна смертями людей, которые своими взглядами опережали время.

Судьба первооткрывателей трудна, а порой и трагична. Дело даже не в часто поминаемых генетике с кибернетикой, пострадавших от партийно-государственной тирании. Научный прогресс зависит не только от властей. Трудности восприятия нового знания самим научным сообществом, человеческие отношения ученых во многом определяют развитие науки. И эти трудности имеют в основном психологическую и нравственную природу. Чем сложнее проблема, тем сильнее скептицизм коллег: сказываются неудачные попытки её решить.

Один известный физик сказал: «Нет средств преодолеть враждебность косных ученых. Ни рассуждения, ни факты их не убеждают. Лишь смерть может преодолеть их предубеждение. Новаторам остается терпеливо ждать прихода этого союзника».

Но новаторам-то от этого не легче. Помнится, с какой пышностью отмечали столетний юбилей основателя гелиобиологии Чижевского, а вот при жизни на него «собирали материал», что обошлось учёному в 11 лет лагерей. Труды всей жизни он обобщил в своей главной книге, но её не пропустил в печать другой выдающийся ученый — Отто Шмидт. Академик и большевик, он был уверен, что не солнечная активность, а рабочий класс определяет ход исторических процессов.

— Реклама то и дело предлагает нам какие-то небывалые средства — начиная от борьбы с тараканами до разнообразных «молодильныx эликсиров». Многое ли из этого имеет отношение к науке?

— Вопрос риторический. Когда я слышу по радио, как пропагандируют стволовые клетки в кремах для лечения кожи… Это же идиотизм! Клетки не могут проникнуть сквозь кожу и там расти, это уже рак какой-то получается. Причем всякий раз неуёмные восторги: впервые! только у нас! творит чудеса! Глупость подобной рекламы видна многим образованным людям, но анализировать каждую такую сенсацию невозможно. К тому же тут есть очень тонкая грань: легко затоптать новое знание, особенно если человек недостаточно убедительно спорит. Многие новаторы не могут толком изложить, что они сделали, однако наша современность замечательна тем, что высокие нравственные принципы критиков утрачены.

— Значит, они всё-таки были?

— Они всегда есть в некоторой части научного сообщества, где идёт обсуждение с уважением к автору, а сомнения проверяют. Но нам говорят: мол, не напасешься бумаги возражать всякой чепухе. Верно. Порой человек берется за глобальные задачи, не имея достаточного образования. Мы, например, получаем письма, где автор не в ладах не то что с высшей математикой, у него и арифметика-то плывет. Но он никого не слышит, весь во власти своей замечательной мысли. Словом, простого ответа тут нет, и я не знаю, где выход.

У нас в Академии наук в этом смысле сложная обстановка. Очень уж академики волнуются: комиссия по борьбе с лженаукой во главе с академиком Кругляковым расширяется, активизируется. Занимались бы они лучше своими науками, а ложное знание постепенно погибнет само собой.

— Но нередко речь-то идет вовсе не о ложном знании, а просто о новом. Почему бы не проверить сомнительные утверждения по существу?

— Дело в том, что многое зависит от самих проверяющих. Когда Галилей сделал первый телескоп, то увидел спутники Юпитера. Этот факт потом дал толчок признанию теории Коперника. Словом, все были потрясены, и кардиналы устроили проверку. Поглядели в телескопы и сказали: а мы ничего не видим!

Но те хоть в телескопы смотрели. Если бы наши борцы с лженаукой ставили опыты, то наверняка дискуссия была бы иной. Но они исходят из собственного глубокого убеждения о том, что есть, а чего нет. Легко переходят на личности, называют противников шарлатанами, демагогами, дураками. Даже цензуру вводят: смотрят, что публикуется в научных журналах, и сразу вызывают редактора — мол, как ты смел?! Это такая инквизиторская практика — действовать за спиной научной общественности. Если ты против — напиши, с чем не согласен, но делай это солидно и серьезно, без ругани.

Впрочем, ругаются не все. Например, академик Гинзбург с уважением относится к эксперименту. Получается что-то странное — честно признаётся: мол, не понимаю результатов. Виталий Лазаревич — известный противник религиозного заслона знанию и считает очень важным поиск рациональных аргументов. Ведь раньше именно религия была причиной отвержения новых научных идей.

— А теперь — физика? Или физики? Не так давно с лженауками боролись такие ученые, как Китайгородский и Волькенштейн, а вот теперь — целая комиссия появилась… Всё непонятное у них легко объясняется: автор — невежда, лжец, а то и просто сумасшедший. Любопытно, что физики порой куда охотнее рассуждают о психологии и медицине, чем о физических фактах.

— Действительно, пример Китайгородского и Волькенштейна очень характерен. Они затормозили своим безапелляционным отрицанием очень многие мысли. Волькенштейну говорили (он потом это в своей книге описал): мол, ты опыты поставь. Он в ответ: зачем, когда я и так знаю, что этого быть не может. Между тем есть вещи, которые надо проверять независимо от того, что кому кажется. Иначе получается всего лишь подавление научного инакомыслия.

— В вашей книге есть немало примеров того, как были похоронены важные научные открытия — круцин, перфторан. Вернулись ли к этим исследованиям?

— Перфторан ожил: в Пущине существует фирма, которая его выпускает, и этот препарат часто используют в чрезвычайных ситуациях. Если человек потерял много крови, то даже её переливание не поможет, потому что капилляры сужаются, и проникновение эритроцитов затруднено. Но добавьте перфторан — и человек будет спасен. Однако печальные события двадцатилетней давности сильно затормозили работу: научный институт был поделен на части и фактически разрушен. О гибели такого ученого, как Белоярцев, я уже говорил.

Почему препарат встретил такое сопротивление? Обычные человеческие страсти: конкуренция, престиж, кто первый сказал «э», почему тех выдвигают на премию, а этих — нет… При спокойном, дружеском отношении, которое полагается при научном сотрудничестве, такого бы не было. Ведь исследователи открыли поразительные вещи, которые надо было внимательно изучать, а не входить в состояние конкурентного возбуждения.

С круцином получилось хуже. Профессор Роскин вместе с коллегой Клюевой в результате многолетней работы создал противоопухолевый препарат, который избирательно подавлял рост раковых клеток. Круцин успешно прошёл клинические испытания, и в 1961 году приказом Минздрава был разрешен его промышленный выпуск. Но всё это делалось под прессом гонений со стороны коллег. Оргкомитет Международного противоракового конгресса во главе с тогдашним директором Онкоцентра академиком Блохиным отклонил доклады о круцине: директору этот препарат не нравился. Вскоре профессор Роскин умер, затем не стало и его соратницы. Давно нет и Блохина, зато есть раковые больные, которые по-прежнему нуждаются в эффективном лекарстве. Но продолжать работу некому. Тех, кто разбирается в этой теме, осталось всего несколько человек, да и тем уже за семьдесят.

Как порой безапелляционны «образованные» люди, как легко они самоутверждаются в борьбе с «лженаукой»!.. Это же гораздо легче, чем открывать новое знание. Ответственности при этом — никакой, хотя бы нравственной.

— Нынешние возможности науки таковы, что вполне могут обернуться катастрофой. Вроде бы защитились ядерной бомбой от врагов, а теперь к ней подбираются террористы. Клонировали овечку Долли — и вот уже так и тянет поэкспериментировать с человеком. Это будет пострашнее бомбы…

— Тут ничего не поделаешь, наука развивается сама. Запретить клонирование человека, не финансировать работы? Но в одном месте запретили — в другом сделают. Запретители обязательно отстанут, потому что всегда найдется какой-нибудь богач, который даст денег конкуренту. Чтобы страна оставалась более или менее самостоятельной, мы должны развивать все направления. Вот расшифровали геном человека, а это примерно 50 томов Большой советской энциклопедии. На каждой странице что-то написано, и всё это надо понять, какой ген за что отвечает.

— Кстати, о генах. Какова судьба евгеники, чьих сторонников в своё время обвиняли чуть ли не в расизме?

— Сегодня её чисто прикладные задачи решает медицинская генетика. В начале прошлого века ими занимались такие выдающиеся ученые, как, например, Кольцов. Он хотел, чтобы в загсе молодым давали генетическую справку, которая позволяет прогнозировать вероятность появления у детей тяжелых болезней. Иначе можете родить такого ребенка, что будет сам мучиться и вдобавок жизнь родителей погубит. Многих болезней генетического происхождения — таких, как диабет, синдром Дауна, — можно избежать, только нужно предвидеть опасность и планировать брак, а не убивать младенца, пусть и неродившегося. Это и есть евгеника, цель которой — чтобы в стране было здоровое население, умное и активное.

Что же касается обвинений, то повод для них дали нацисты, которые заменили евгенику расовой гигиеной. Но к науке это отношения не имеет.

— Что ж, подытожим. Выходит, судьба не только первооткрывателей, но и их открытий обречена быть нелегкой?

— С открытиями в конце концов разберутся. Гораздо важнее сохранить тех, кто способен их делать. Я имею в виду положение молодежи в науке. Удивительно, но наше начальство не знает, что сегодня зарплата научного сотрудника — две тысячи рублей, и человек, скажем, из Пущина не может даже в Москву приехать. В результате самые талантливые уезжают далеко и насовсем, а власти не представляют себе, какие головы мы теряем.

Я полвека преподаю в университете и вижу, как беззаботно и расточительно относятся в стране к молодым талантам. В некоторых направлениях мы уже настолько отстали, что даже понимать чужие труды скоро будет некому. Математическая генетика, молекулярная биология, да и физика почти замерли. Те направления, что не дают прибыли, остаются без внимания. Мы лишь повторяем то, что делает Запад, — и отстаем. Потом всё равно придется догонять, иначе останемся за бортом цивилизации. Жаль, что понимают это пока немногие.

Конец второго начала?

О втором начале термодинамики слышали далеко не все, но уж в том, что вечный двигатель невозможен, мало кто сомневается. Впрочем, есть и такие, что неплохо разбираются в физике и потому готовы поспорить насчёт невозможности.

Москвич Юрий Иванович ВОЛОДЬКО — инженер-физик, кандидат технических наук. Он всю жизнь работал в атомной промышленности и занимался вещами, от вечного двигателя очень далёкими. А однажды заинтересовался, как ведёт себя струя сжатого газа, вырвавшись из сопла…

Вот тут-то и выяснилась любопытная вещь. Исследование полусотни сопел различных форм и размеров дало результаты, противоречащие нынешней науке. Оказалось, что энергия струи как минимум вдвое превышает ту, что была потрачена на сжатие газа. Словом, чудеса: ведь это означает, что двигатель может работать без топлива, питаясь лишь собственной энергией. Но эти чудеса регулярно повторялись. Тогда, может, ошибка экспериментатора? Но Юрий Иванович занимался измерениями уже не один десяток лет и даже диссертацию защитил на эту тему.

Откуда же берется дополнительная энергия? Из воздуха, где она рассеяна в виде тепла. Недаром струя, отдав энергию, всегда становится холоднее. Но эта очевидная вещь теоретически совершенно невероятна. Согласно современным научным представлениям (которые, кстати, сформулированы полтора века назад и именуются вторым началом термодинамики), двигатель, который не нуждается в топливе, невозможен. Дело в том, что все самопроизвольные процессы во Вселенной идут от упорядоченности к хаосу, а не наоборот. И тепло идет туда, где холоднее, и никак иначе. Даже далекие от науки граждане твердо знают, каково будет зимой в нетопленом доме и что станет с самим домом, если его не ремонтировать. Словом, любое созидание требует усилий, и уж с этим законом не поспоришь.

НЕИСТРЕБИМАЯ ИДЕЯ

— Так что же, Юрий Иванович, очередной вечный двигатель?

— Пока ещё не двигатель, а ряд научных экспериментов, подтверждающих, что его можно сделать. Есть, впрочем, и действующий образец — природный. Вы не задумывались, откуда берутся, к примеру, разрушительные ураганы, штормы? Очевидно, атмосферное тепло естественным путем преобразовывается в механическую энергию, чего, как договорились ещё в XIX веке, быть не может. Между тем в 1913 году Циолковский выпустил небольшую книжку «О втором начале термодинамики», где высказал совсем другую идею: кроме природных процессов, ведущих к хаосу, есть и другие, противоположные. Благодаря чему и поддерживается равновесие в природе. Эксперименты убедительно подтверждают правильность выводов калужского учителя. Однако всего два года назад оргкомитет научных чтений памяти Циолковского отказался создать секцию для рассмотрения научных трудов, развивающих его идеи в области термодинамики.

— А как же незыблемое второе начало?

— Это не закон, а гипотеза — то есть, по сути, самое слабое место в науке. Гипотезы склонны изменяться со временем и допускать разные толкования.

Казалось бы, ну что нам до академических споров? На самом же деле в зависимости от этой формулировки иначе выглядят и наши перспективы. Ведь традиционные представления означают, что если природные процессы идут только в одном направлении — к хаосу, то в конце концов всё замрет и наступит тепловая смерть Вселенной. Но это ещё неизвестно когда будет, а вот рукотворная катастрофа недалека. Истощение полезных ископаемых (их запасов хватит лет на 30—50), загрязнение среды, потепление, аварии приведут к глобальной техногенной катастрофе. В общем, традиционные представления довольно пессимистичны. Зато идея Циолковского открывает новые перспективы, которые не зависят от запасов угля, газа и даже успехов «мирного атома», который за свой недолгий век успел основательно подорвать к себе доверие. И если известные альтернативные источники энергии — солнечные батареи, ветровые и приливные электростанции и т. п. — не могут конкурировать с привычными, то бестопливный монотермический двигатель — концентратор энергии окружающей среды — вполне может с ними поспорить.

ЕРЕСЬ ДЛЯ БОЛЬШИНСТВА

Мысль получать энергию из окружающей среды не нова. Давно уже работают тепловые насосы, этакие холодильники наоборот: благодаря им на улице становится холоднее, а в помещении — теплее. Но здесь принципиальная разница в том, что любой холодильник сначала надо включить в розетку, а бестопливный двигатель должен добывать для себя энергию сам. Это и есть ересь для большинства учёных. Что же заставило Ю. Володько не согласиться с большинством?

— Факты, — поясняет Юрий Иванович. — Причем обнаружено уже много таких, которые противоречат учебникам. Убедиться в этом может каждый, проделав несложный эксперимент. Однажды я отрегулировал струю в душе так, чтобы она уравновесила вес рассекателя. Когда измерил расход воды, то увидел, что реактивная сила, вопреки расчетам, составляет лишь половину общей тяги. Остальное даёт перепад давлений. Что это значит? Это значит, что есть новый принцип двигателя, состоящего из множества тонких сопел. Он напоминает корабль на воздушной подушке, но ему не требуется опора — земля или вода, — на которую и «ложится» эта подушка. Самолёт с таким двигателем может летать на любой высоте, в том числе и по городским улицам, с любой скоростью. Для него не существует слишком больших расстояний и не нужны посадочные площадки. Я сделал расчет бестопливного двигателя, экологически чистого, который работает лишь за счёт охлаждения атмосферного воздуха.

Летательный аппарат с бестопливным двигателем вполне мог бы заменить Останкинскую телебашню. Достаточно установить ретранслятор, который висел бы на высоте нескольких километров. По сравнению с аналогичным спутником подобное устройство обойдется во много раз дешевле.

Для энергоснабжения стандартной жилой девятиэтажки — то есть отопления, освещения, питания бытовой техники и т. п. — потребуется всего две-три машины. А охлажденный воздух частично можно использовать в холодильниках и для кондиционирования помещений.

Причем не нужны никакие линии электропередачи, каждый потребитель сможет иметь свой источник энергии.

ТРУДНО БЫТЬ НЕФОРМАЛОМ

Планы, как видим, смелые. Сейчас бы самое время достать из кладовки маленькую действующую модель. В конце концов, сделал же Генри Форд свой первый автомобиль собственными руками.

— Современный турбокомпрессор посложнее той фордовской самоделки, — возражает изобретатель. — Я подошел к рубежу, когда без чужой помощи не обойтись: нужны конструкторы, наладчики и, конечно, деньги. Кстати, в стране есть несколько исследователей, которые тоже предлагают свои проекты бестопливного двигателя. Это, между прочим, не шукшинские чудики, а опытные специалисты, имеющие немало научных работ. Однако все их труды держатся на энтузиазме. Но почему же, скажем, над средством от тараканов работает научный институт, а революция в энергетике — удел изобретателя-одиночки?

— А как смотрит учёный мир на ваши идеи?

— Есть как убежденные сторонники (это, так сказать, неформалы в науке), так и не менее убежденные противники — те, наоборот, весьма авторитетны и влиятельны. Наши эксперименты, цифры — всё это, сами понимаете, на любителя, а они предпочитают нечто осязаемое. Сделал я доклад в одной научной аудитории, привел расчёты, после чего некий большой ученый заявил: «Вы нам давайте факты». Очевидно, он имел в виду настольный вечный двигатель. Откуда и на какие средства он появится — неважно. Наверное, на мою пенсию. Таких мэтров устраивает прежде всего стабильность в науке. К тому же, чтобы отрицать, не нужно ни денег, ни особых трудов. Вот и идут в ход и язвительные насмешки, и грубая враждебность.

Более того: подобные «крамольные» проблемы обсуждать в серьёзных научных журналах не принято. Неизвестно кем и когда установлено, что ошибочные (хотя бы по мнению редколлегии) материалы не должны публиковаться. Но ведь иная ошибка в научном отношении может оказаться куда интереснее правильного, но тривиального исследования. Вот и получается замкнутый круг: без поддержки не получить результата, а без результата не дождаться поддержки.

И всё-таки «Журнал русской физической мысли» опубликовал мою работу и даже отметил. Я разослал её коллегам, в том числе зарубежным. Мне вежливо ответили, поблагодарили. Выступал и на многочисленных научных семинарах в институтах, и на совещании в одном из комитетов Госдумы. В результате — тишина. Не было ни ожидаемых разносов (с фактами спорить трудно), ни поддержки (рисковать репутацией, поддерживая «антинауку», охотников мало). Отвергли и мою заявку на изобретение: эксперты сослались на популярную книжку В. Бродянского «Вечный двигатель — прежде и теперь». Мне пришлось общаться с Виктором Михайловичем, и у меня сложилось впечатление, что сам он далеко не такой решительный противник вечного двигателя, как его читатели-эксперты. А научным институтам это не нужно. Да и далеко не каждый специалист годится для подобных исследований: внутренняя уверенность, что проблему решить невозможно, предопределяет и результат.

НЕСКОЛЬКО СЛОВ О ПОЛЬЗЕ ЗАБЛУЖДЕНИЙ

На трезвый взгляд реалистов, затея с вечным двигателем, конечно, безнадежна. По сути такой двигатель — вариант скатерти-самобранки, давней народной мечты. Если алхимики веками пытались найти философский камень, чтобы превращать обыкновенные металлы в благородные, то механики изобретали двигатель, который работал бы, не требуя затрат. Ведь подобный образец всегда у нас перед глазами — вечное движение небесных тел. Но природа не поощряет безделья, и потому с такой машиной до сих пор ничего не вышло.

Между тем этой проблеме отдали дань многие умы. И какие умы! Леонардо да Винчи, например, оставил несколько набросков такого двигателя. Но, видно, он всё же чувствовал в своих расчётах какой-то теоретический изъян и, в конце концов, разочарованно написал: «О, исследователи вечного движения, сколько суетных планов создали вы при подобных исканиях…»

В ХVIII веке французские академики закрыли двери перед изобретателями вечных двигателей, а вскоре их примеру последовали и в других странах. Но это не остановило энтузиастов. Мало ли было случаев, когда практика посрамляла экспертов… В том числе и тех же академиков во главе с Лавуазье, отмахнувшихся заодно и от изучения метеоритов. Физики высмеивали Эдисона с его телефоном, а тот в свою очередь иронизировал по поводу современников, которые ломали голову над созданием летательного аппарата тяжелее воздуха и мечтали о будущей авиации. Но, пожалуй, ярче всех высказался почетный академик Петербургской академии наук барон Кельвин, обессмертивший свое имя известной шкалой температур: он искренне полагал, будто почти все законы физики уже открыты, осталось отшлифовать мелкие детали. Эту опрометчивую фразу, сказанную полтора века назад, теперь мало кто помнит, но уверенность, что мир в общем-то познан, по-прежнему присуща многим нашим современникам.

Словом, у изобретателей всегда хватало резонов не доверять слишком уж самоуверенным экспертам, порой принимающим границы своего знания за рубежи науки. Недаром же Лессинг, немецкий поэт и философ, призывал: «Спорьте, заблуждайтесь, ошибайтесь, но ради бога, размышляйте, и хоть криво, да сами». Сказано на все времена.

Пределов не поставлено

Конструкторы создали новую машину, но вскоре выяснилось, что работает она плохо. Что ж, дело обычное: не всё можно предусмотреть на бумаге. Значит, надо улучшать конструкцию, а то и начинать все сначала. Бывает, что изъяны выявляются даже тогда, когда новинка пущена в серию. А если за неудачей годы работы целых коллективов?

Как сделать творческий поиск более эффективным? Существуют ли общие закономерности, определяющие оптимальный путь? Виктора Ивановича АКУНОВА, кандидата технических наук, руководителя лаборатории новых методов измельчения НИИЦемента, эти вопросы интересуют давно. Около ста печатных работ, более пятидесяти изобретений, ежегодно дающих народному хозяйству свыше двух миллионов рублей, — таковы результаты работы ученого. Но главной работой Виктор Иванович считает свою теорию, призванную помочь тем, кто причастен к созданию новой техники.

Известно, что даже для самых серьезных исследований подчас служит толчком довольно незначительный повод. С этого мы и начали наш разговор.

— Помню, ещё в студенческие годы мне пришлось проектировать электродвигатель, — рассказывает Виктор Иванович. — Сделав работу, я выяснил, что получился не столько двигатель, сколько неплохой нагреватель, который раскалялся до 400 градусов. Мой руководитель отнесся к этому спокойно: «Э, дорогой, — сказал он, — не всё сразу. Теперь постепенно доводите температуру до восьмидесяти».

Случай этот я вспомнил потому, что в нём довольно точно отразился метод работы конструкторов, идущих от практики. Он натолкнул меня на мысль: ведь уже тысячи людей до меня делали то же самое. И добивались успеха: их двигатели выдержали испытание временем, вошли в каталоги. Значит, все эти конструкции объединяет важнейший признак — совершенство. Так нельзя ли его выразить математически?

Нельзя ли уложить машины в своеобразную таблицу Менделеева, определяя основные характеристики конструкции и её возможности только по занимаемому месту?

Любая наука, как известно, сводится к вопросу, как удешевить производство. Если взять для примера мельницы, одни из древнейших машин на земле, то увидим, что они расходуют 5—7 процентов всей производимой в мире энергии, причём каждое десятилетие расходы на измельчение материалов удваиваются. Сейчас успешно действуют мельницы десятков различных конструкций — от кофемолок до тысячетонных агрегатов, дробящих каменные глыбы. Определить, какой тип конструкции перспективен, а какой нет, можно только с помощью науки. Получать ответ, как в старину, на основе практики, при нынешних темпах развития производства, уже нельзя. Поэтому не случайно ещё лет двадцать назад в нашей стране был создан научно-исследовательский институт, которому предстояло ответить на этот вопрос. Но институт просуществовал недолго: в руках ученых не было теории.

— Виктор Иванович, а на чём основана ваша теория?

— На объективных закономерностях, которым подчиняется развитие машин. Их можно заметить по изменению основных технических параметров. Для мельниц такие параметры — мощность и вес. Если взять их отношение и расположить в порядке возрастания, то выясняются удивительные вещи: оказывается, при всем многообразии мельниц и кажущейся пестроте, в мельничном семействе царит строгий порядок. Этот важнейший показатель образует геометрическую прогрессию! И чем ближе машина к идеалу, тем точнее совпадение фактической величины с расчетной. Пропуск в ряду — это место для ещё не родившейся конструкции. Этот же ряд позволяет оценивать и перспективность определенного типа машин. Так, лучшие мельницы с мелющими телами, например, дают 100—150 тонн продукции в час. Но зато и весят они около тысячи тонн. Попробуете-ка вращать такую махину! А гигантизм — признак вырождения, и, значит, надо искать другой принцип действия.

Чтобы карандаш дольше служил, не нужно делать его длиннее — тут требуются сменные стержни. Если надо передавать срочные вести на многие километры, то Царь-колокол не поможет: нужно радио. Так же и с мельницами. Но легко ли среди многообразия конструкций обратить внимание на скромную струйную мельницу, изобретённую ещё в прошлом веке и дающую к тому же всего 20 тонн в час… И все же будущее за ней. Две струи газа, несущиеся со сверхзвуковой скоростью, сейчас способны молоть сотни тонн в час. Об этом говорит теория, и практика её убедительно подтверждает: позади уже 160-тонный рубеж.

— Возможно, теория справедлива не только для мельниц?

— Она применима к любому преобразователю вещества, энергии и информации, будь то велосипед, самолет или телефон. Справедлива она и для живых организмов. Размеры тела животных, скорости бега тоже выстраиваются в ряды прогрессии. Более того: этому же закону подчиняются и… спортивные рекорды!

— Рекорды — и закон?.. А как быть со случайностями, которые в спорте нередки? Травма, непривычный климат, наконец снятие с соревнований. Учесть всё это абсолютно невозможно.

— Теория и не обещает назвать фамилию будущего чемпиона. Предвидеть конкретный результат спортсмена не под силу и ему самому. Но если речь идёт о множестве спортсменов, то тут случайность уступает место закономерности. В ряд прогрессии выстраиваются показатели не только олимпийских чемпионов, но и тех, кто занял вторые, третьи места. Эта прогрессия и есть основа для научного прогнозирования.

— Получается, что человеческие возможности беспредельны. Вы в этом уверены?

— Конечно. Дело в том, что мы пока плохо знаем свои возможности. Известен, например, такой факт: один из наших пловцов сумел заметно улучшить свои результаты, лишь представив, что за ним гонится акула…

Не забывайте и о возможностях техники. Лишите бегунов шиповок, дорожек со специальным покрытием — лишитесь и нынешних рекордов. Совершенствуются и лыжи, велосипеды, шесты для прыжков, копья. То же относится и к методике обучения будущих спортивных звезд, ужесточается отбор в большой спорт. Я уверен, что наши потомки будут радовать болельщиков такими рекордами, которые и не снятся нынешним чемпионам.

— Виктор Иванович, а можно ли как-то объяснить эту закономерность?

— Законы природы, в отличие от теорем, далеко не всегдаподдаются анализу. Пока ещё никому не удалось объяснить, почему, например, взаимодействие двух тел подчиняется законам Ньютона и Кулона. Но ведь мы с успехом используем эти физические явления. Так и тут: мы наблюдаем стремление любой физической системы в процессе эволюции свести затраты энергии на поддержание своего существования к минимуму. В этом проявляется принцип наименьшего действия, или закон самонормирования.

Если снова вернуться к машинам, то увидим, что теория позволяет не только правильно оценить развитие современной техники и прогнозировать развитие будущей, но и воздать должное прошлому. Имея теперь объективные критерии, мы ещё раз убеждаемся, что усилия многих поколений конструкторов достигли цели. Возможности большинства существующей техники практически исчерпаны, дальнейшее развитие требует принципиально новых решений. Если же резервы ещё есть, то теория указывает направление поиска и даже параметры будущей машины. Значит, мы можем говорить о научном обосновании путей развития машиностроения.

— Предположим, что мы знаем нужные параметры. Но как реализовать их в конкретной конструкции — тут теория вряд ли поможет.

— Бесспорно. Закон Ома тоже умалчивает о том, как собрать цветной телевизор. Поэтому давайте технические проблемы оставим профессионалам. Чертежи, воплощение машины в металл — всё это по плечу только специалистам. Но зато, поднявшись над частностями, мы можем увидеть перспективу.

— Делались ли уже подобные прогнозы?

— Не буду говорить о мельницах, поскольку занимаюсь ими всю жизнь. Но вот лет десять тому назад меня попросили построить аналогичный ряд автомобилей. Прогноз в значительной степени оправдался. Некоторые отклонения показателей от расчетных говорят о том, что конструкции можно улучшить.

В 1978 году в ежегоднике «Спортивная борьба» в соавторстве со спортивными специалистами мы предложили оптимальный вариант весовых категорий борцов и боксеров. Решались и другие аналогичные задачи.

Область применения этого закона выходит далеко за пределы разработки технических систем, Например, анализ экономического развития такой крупной державы, как СССР, показывает, что в геометрической прогрессии растет не только население, но и материальные богатства.

— Если подмеченная вами закономерность такая универсальная, то неужели на неё до сих пор не обращали внимания?

— В том-то и дело, что обращали, и не раз. Что такое закон Тициуса — Боде, определяющий расстояния между планетами Солнечной системы, как не частный случай закона самонормирования? Ведь эти расстояния — всё тот же ряд прогрессии. Эволюционная гипотеза Дарвина — тоже одно из приложений этого закона, но только теперь появляется возможность выразить его математически. Можно назвать ещё периодический закон Менделеева и некоторые другие. То есть, речь идёт о едином подходе к явлениям природы. А это позволяет создать теоретические основы таких наук, как машиноведение, биология, медицина. Объединив их в основных положениях, мы сможем сделать ещё один шаг в познании мира.

Не может глаз без красоты

В 70-е годы, когда наши градостроители увлекались сооружением многоэтажных коробок, немецкий журнал «Штерн» писал, что двадцати лет проживания в таких домах достаточно, чтобы психика жильцов серьёзно пострадала. Что ж, пора подводить итоги.

По данным МВД, четверо из пяти подростков, состоящих на учёте в милиции, — это дети современных многоэтажек. Тех самых, где не знают соседей и гадят в лифтах, где чаще болеют и жалуются на нервы, где боятся друг друга и надеются на стальные двери. Если бараки дали стране особый тип людей — пьяниц и скандалистов, коммуналки — стукачей и пакостников, то высотки — вандалов с больной психикой. Остановить эту жилищную деградацию поможет новая наука — видеоэкология. Её создал наш собеседник, доктор биологических наук Василий ФИЛИН.

— Василий Антонович, почему глазу не всё равно, на что смотреть? Что-то егo радует, а что-то — совсем наоборот?

— Весь день наши глаза скачут с одного предмета на другой, и остановить их, сосредоточить взгляд трудно. Экспериментально доказано, что внимание распределяется не равномерно, а охватывает наиболее заметные и значимые точки. Такова природа зрения, которая вполне соответствует естественной среде, окружавшей человека на протяжении почти всей истории. А вот в последние полвека произошли настолько серьёзные перемены, что видимая среда вступила в противоречие с нашей физиологией. Во время кратких остановок глазу надо за что-то зацепиться, иначе его автоматические движения нарушаются. При этом многие люди могут даже почувствовать головную боль или тошноту. Если же нарушения длительны, то последствия ещё серьезнее. Думаете, почему у шахтеров портится зрение? Мало света? Нет, потому что у них перед глазами однообразная картина. Глаз плохо переносит зрительное голодание, это подтверждают и антарктические зимовщики. В результате — депрессия, раздражительность, расстройство сна, а то и галлюцинации. Вот почему жители больших городов устремляются по выходным на природу, чтобы увидеть лес, пруд, сельскую живность. Вот как выразился на эту тему поэт:

Пусто все, однообразно,

Словно замер жизни дух;

Мысль и чувства дремлют праздно,

Голодают взор и слух.

Так Петр Вяземский писал о степи. То же можно сказать и о современных «спальных» районах.

— Что конкретно вас там не устраивает?

— То, что там царит крупнопанельное домостроение. Это привело к обилию однообразных полей, где взгляд как бы проваливается в бездну, у него нет точек опоры. В результате появляется дискомфорт. Плохо, например, если крыша плоская, ровная. Прежние архитекторы чувствовали, что надо глазу, отсюда и все эти башенки, шпили и прочие украшения, которые потом объявили излишествами. А оказалось, что без них глаз не может нормально работать: голый рационализм не приносит радости, человек чувствует себя лишним. Но поскольку архитектура отражает нравственные ценности общества, то в этих убогих коробках отразилась наша прямолинейность, пропаганда аскетизма. Много прямых линий и прямых углов, огромные плоскости, а то ещё и мода на сплошные стеклянные покрытия, совершенно противоестественные. Мы не выдерживаем постоянного насилия довольно однообразной искусственной среды, которая нас окружает.

Вот на Тверской сносят гостиницу «Интурист», получившую прозвище «стекляшка». Но останется ещё одна, недавняя, — кафе «Макдоналдс». Зачем же строить такое, от чего потом придется избавляться? Кстати, мы в этом деле не первые. В 1972 г. в американском городе Сент-Луис был снесён большой жилой комплекс из стекла и металла как очаг преступности. Причём за проект того комплекса его автор успел получить почётную архитектурную премию. Таков конец модернистской утопии.

О промышленных сооружениях и вовсе говорить не хочется. Глаза бы мои на них не глядели…

— Есть ли примеры поближе?

— Сколько угодно. Варшавское шоссе, например. Вспомните, что там понастроено вдоль дороги. А ведь отрицательное действие динамических агрессивных полей сильнее, чем статических: попробуйте смотреть на пролетающие мимо заборы, встречные поезда, мелькающие коробки одинаковых зданий… У водителя всё это перед глазами по нескольку часов подряд. Недаром один из них как-то мне пожаловался: проехал, мол, по Варшавке, а обратно решил возвращаться окольным путем. Очень уж царапают глаза окрестные виды… Интересно, какая там статистика дорожных аварий?

Новое здание Монетного двора на Тульской — тоже пример архитектурной неудачи. Прямо-таки частокол вертикальных линий. Еще хуже картина на Октябрьской площади — тот же культ гладкой плоскости, мертвого прямоугольника, безликой геометрии.

Будущим архитекторам в вузах внушают, что они должны мечтать о будущем, но при этом хорошо знать прошлое. Однако именно этого знания и не чувствуется, причём не только у нас. Плохо строят и в Брюсселе, и в Вене, и в Париже. Знаменитый Ле Корбюзье в своё время даже предлагал снести Париж и построить его заново (на месте этого города архитектору виделись коробки вроде здания ЦСУ в Москве — тоже, кстати, его творение). А наше горе-теоретики повторяли за «классиком»: Москва-де смертельно больна, но мы не собираемся её лечить, наша задача — «снести её дотла и построить новое социалистическое жилище». «Снести дотла», к счастью, не удалось, но «жилищ»-таки понастроили.

С 1980-х годов весь мир снижает этажность, сокращает число подъездов в домах. У нас иное дело — башни новостроек растут всё выше, а в столице уже более ста тысяч подъездов, из которых охраняется лишь ничтожная часть.

— Как сказывается на гoрожанах такая архитектура?

— Близоруких школьников в городах примерно вдвое больше, чем в сельской местности. Но это довольно безобидный недуг по сравнению с новой болезнью, которую назвали синдромом большого города. 80 процентов пациентов психбольниц на себе прочувствовали, что это такое: подавленное состояние, неуравновешенность, агрессивность. Таковы последствия постоянного стресса: если хороший вид из окна приятен и потому повышает стоимость жилища, то противоестественная бетонная пустыня вызывает дискомфорт.

Был приведен такой эксперимент: испытуемым показывали фотографии зданий, вредных с точки зрения видеоэкологии, и у них возникали пики на энцефалограмме, а у некоторых даже эпилептические припадки. Ведь немало людей очень чувствительны к визуальной среде. Например, как сказал мне один художник о неудачных новостройках, «посмотреть на такое — всё равно что руку в огонь сунуть».

Впрочем, не всегда дело доходит до больницы. Гораздо опаснее рост агрессивности, которую порождает плохая архитектура. Не случайно же в «спальных» районах чаще совершаются преступления, там больше хулиганства, сквернословия, вандализма.

— Может быть, дело просто в бедности окраинных районов?

— И это тоже, тут проблема комплексная. Но мы говорим об агрессивной архитектуре с её однообразными ритмами. Кстати, тот же эффект вплоть до эпилептических припадков наблюдается и на дискотеках, где человека доводят до безумия оглушительный ритм и мигание света. После такого отдыха юные танцоры крушат всё на своем пути. Словом, агрессивную среду надо разоружать. А пока, как свидетельствуют социологические исследования, почти три четверти жителей новых районов столицы хотели бы «куда-нибудь уехать».

— Что же делать?

— Исправлять ошибки. Сейчас городские власти пытаются изменить облик столицы с помощью многочисленных цветников на улицах. Дело, конечно, хорошее, но я категорически против всевозможных кампаний: другим чиновникам могут понравиться фонтаны или, скажем, настенная живопись. Но все это — лишь элементы комфортной среды, они должны использоваться комплексно. Городу нужна программа комфортной визуальной среды, С этим предложением я и хочу обратиться в гордуму.

— У вас есть что-то конкретное?

— Я биолог, физиолог, и с помощью видеоэкологии могу сказать, что для глаза хорошо, а что плохо, что красиво, а что нет. Только не надо вспоминать известную пословицу насчет вкуса, цвета и разных товарищей. Я убежден: если вещь не соответствует нормам зрения, она некрасива. Это базис, ниже которого никто не имеет права опускаться. Выдающиеся архитекторы учились у природы и знали, например, что глаз не любит долго смотреть на то, что ясно с первого взгляда. Прямая линия неинтересна и дом, сложенный из прямоугольных плит, тоже. Пролетарские новации лишили новостройки цвета, сведя всё к унылому однообразию. Между тем у архитекторов достаточно средств, чтобы создавать красоту, причем дополнительных денег для этого не надо. Если делать тротуарную плитку не квадратную, раздражающую глаз, а фигурную, то дороже она от этого не станет. И чтобы следовать совету известного архитектора Жолтовского (того самого, что строил гостиницу «Интурист», но не «стекляшку», а старое здание, которое, надеюсь, не один век простоит) — строить первый и последний этажи с арками — тоже больших денег не надо. Словом, в архитектуре всё уже сделано, надо только использовать её арсенал.

— Приcлyшивaются ли архитекторы к рекомендациям вашей науки?

— Не все и не сразу, но я вижу, как видеоэкология постепенно получает признание. Будущие архитекторы делают по ней дипломные работы, а в Костромской области создали центр видеоэкологии и уже получили за свои работы премию в Москве на ВВЦ. Я читаю лекции на экологическом факультете Университета дружбы народов, на факультете повышения квалификации архитекторов-строителей, много раз выступал по радио, телевидению, давал интервью. У меня немало сторонников, но есть и враги. Что ж, это обычное состояние для учёного. Зато взгляд на массовое строительство постепенно меняется в лучшую сторону. Мне рассказывали архитекторы, что перспектива увидеть фотографию своего творения в моём учебнике под рубрикой «Это плохо для глаза» заставляет лишний раз подумать. И в том, что наша столица за последние годы похорошела, я вижу и свой скромный вклад.

— Вы возглавляете московский центр «Видеоэкология». Чем он занимается?

— Мы внедряем науку в практику и выполняем соответствующие заказы, в том числе и по благоустройству территорий. Ведём научную работу. В частности, планируем создать карту визуального загрязнения города.

— Футурологи постоянно удивляют нас градостроительными прогнозами, обещая, например, в будущем гигантские жилища, где разместится миллионный гoрод, и мнoгoярусные города, устремленные в небо. Что вы думаете по этому поводу?

— Думаю, это пустые кабинетные фантазии, и всё будет как раз наоборот. Городская среда приблизится к естественной. Люди пресытились псевдопрогрессом и безошибочно чувствуют, где им хорошо. Будущее принадлежит малоэтажному строительству, коттеджам, которые, кстати, уже окружают многие зарубежные города. Надо жить внутри природы, и потому высота домов не должна превышать высоту деревьев. Города с населением не более ста тысяч жителей будут расти не вверх, а вширь. Нам, кстати, это легче сделать, чем соседям: в России на каждого человека приходится 45 гектаров, а в Японии или Англии — всего две десятых. Земли у нас много, только мы плохо её осваиваем.

— Что ж, помечтать, как гoворится, не вредно. Только вот большинство соотечественников пожинают плоды массового строительства и никакие коттеджи им не светят.

— Конечно, но всё зависит от нас. Если вы не главный архитектор Москвы и не можете преобразить столицу, то по крайней мере сделайте уютной свою квартиру. Средств для этого много и все они не новы — растения, животные, недорогие украшения. Более того: никто не мешает скрасить и рабочую обстановку. В моём кабинете, например, я сделал арки, повесил картины, принёс цветы. Все, кто сюда приходит, отмечают, что здесь им приятно. А ещё я хочу поставить в вестибюле колонны с капителями. В общем, как сказал один неглупый человек, я могу без необходимого, но не могу без лишнего. Сказано было давно, и с тех пор мы не раз убеждались, что в погоне за дешевизной и удобствами часто лишаем себя радости жизни. Не может глаз без красоты.

Не скоро минётся, кто с кем подерётся

Что касается терпимости — то есть способности допускать, что другой тоже может быть правым, — с этим всегда было непросто, а в нынешнем веке с его смешением народов — тем более. Ведь общественное мнение нередко смахивает на общественное чувство: так же переменчиво и не нуждается в размышлениях. Зато оно довольно точно показывает наше отношение к жизни и тому, что в ней происходит. Профессор Юрий ЛЕВАДА, руководитель аналитического центра, уже много лет задает соотечественникам самые разные вопросы и потому имеет собственное мнение по поводу нашего.

— Юрий Александрович, одна из самых заметных проблем нынешних дней — отношения с непохожими на нас, от приезжих торговцев до соседних государств. Как известно, одно из стереотипных представлений о русском человеке — его доброта. Достоевский, например, писал, что «русские люди долго и серьезно ненавидеть не умеют». Но последние годы показывают, что в жизни не всё так просто. Что, классик ошибся?

— Ну зачем же сразу винить классиков? Гораздо чаще ошибаются обычные люди. Не так давно о мало кому известном городке Кондопоге вдруг заговорила вся страна. В чём тут дело? Мы провели опрос, и выяснилось, что более четверти населения видят причину в вызывающем поведении кавказцев. Лишь 13 процентов поддерживают версию о стычке криминальных групп и всего 4 процента считают это провокацией русских экстремистов. Вспомним и взрыв на Черкизовском рынке, событие более опасное, потому что там действовала организованная нацистская группа.

Конечно, первый вопрос — к властям: куда они смотрят? А они мало того что всегда опаздывают, но ещё и врут (о московском рынке поначалу говорили, что там никакой группы не было), после чего начинают неуклюже оправдываться.

Дело в том, что в обществе уже давно существуют опредёленные настроения по отношению к чужакам, которые порой тоже ведут себя не лучшим образом, причем с попустительства властей. Милиция не хочет этого видеть, чтобы не портить себе жизнь и статистику. У власти — свои интересы: её покупают все, кто имеет желание и возможности (люди считают, что бескорыстных мало). Да и журналисты часто пишут о зловредности тех, которые «понаехали»…

— Вот и нашли виноватых. Выходит, причина — в журналистских выдумках?

— Всё дело в том, как именно об этом писать. Да, мы прекрасно знаем, что люди не ангелы — хоть приезжие, хоть нет. Они живут так, как привыкли, а потому хватает и хамства, и недоброжелательности, и бескультурья. Более того: ехать куда-то людей часто вынуждает обстановка на их родине, и они движутся туда, где можно что-то заработать. Прежние советские связи разрушились, исчезли некоторые запреты вроде прописки — и народ сдвинулся с места. Такого наплыва людей, потерявших источники существования, никогда не было в российской истории.

Это движение не может быть простым и законным, потому что существует множество препон, которые преодолеваются только за деньги или с помощью блата. Приезжих никто не ждет, им говорят: мол, у нас своих дел хватает, шли бы вы отсюда… По крайней мере два десятка лет они это слышат. Отсюда и психологическая напряженность, с которой никто не собирается что-то делать. Появляются лишь новые чиновничьи рогатки, которые опять-таки можно преодолеть за деньги. Замкнутый круг!

— Где выход?

— Он известен. Надо цивилизованным образом организовать не только торговлю, но и вообще работу для приезжих. Об этом есть декларации, об этом говорил президент, издан даже закон о мигрантах, хотя многие считают, что там больше препятствий, чем возможностей. С приезжих по-прежнему дерут деньги все кто может, а мы — население — возвращаем их, посещая наши недешёвые рынки.

Часто говорят о том, что, мол, нелегалы не платят налогов. Но налоги связаны с правами, потому что законопослушный гражданин содержит все бюджетные органы. На деле же наши права от налогов не зависят, потому что чиновники никому не подотчетны, только друг другу. Говорят и о наших крестьянах, вытесненных с рынков организованной силой, которую часто называют мафией. Мы назовем её иначе — группировкой, основанной на этнических и родственных принципах, члены которой сплочены и поддерживают друг друга. Для большинства из нас такая поддержка нехарактерна, люди боятся и не решаются выступить против. Если и бывают отдельные случаи, то о них пишут в газетах: мол, женщина дала отпор хулигану… На власть, как я уже говорил, надежда плоха. И вот результат — стихийные столкновения, которых, если ничего не изменится, будет всё больше.

— Похоже, это проблема не только наша. Неспокойно в демократической Франции, где гости с юга хотят жить по-своему и ходить в хиджабах. В США стесняются называть Рождество Христовым, чтобы не оскорбить мусульман. Ещё свеж в памяти карикатурный скандал, а весь мусульманский мир уже ополчился на Папу за цитату из средневекового текста. Где та граница, до которой оправданно уважение чужих чувств? И насколько здоровы эти чувства?

— Много, конечно, нездоровых, они возникают в ненормальной обстановке. В результате мы будто живём в пороховом погребе, где нельзя чиркнуть спичкой. Это общая проблема: люди с другой культурой попадают в иную среду, им неуютно, они ощетиниваются, сплачиваются и начинают вести себя, как туристы в чужой стране. Разница лишь в том, что туристы почти ни на что не претендуют.

Ничего дурного в тех карикатурах нет, я их видел. Четыре основателя мировых религий говорят, что, мол, не этому мы людей учили. Карикатуры, кстати, гораздо мягче, чем, скажем, у Жана Эффеля, по чьим рисункам в театре Образцова когда-то шел спектакль «Божественная комедия». И никто не возмущался, это было не принято. Конечно, тогда у нас царило безбожие, но все же…

Сегодня — другая крайность. Вот, к примеру, приезжала Мадонна. Я не знаю, чем она хороша или плоха, это дело любителей, для остальных — почти незаметное событие. Но некоторые околоцерковные фанатики пытаются навязать государству и местным властям свои правила: мол, нам не нравится, надо запретить. То же самое было с выставкой «Осторожно, религия». Нормальный принцип такой: кто хочет — тот и смотрит. Вместо этого раздувается какое-то беснование. Если людям что-то не нравится, то есть способы это выразить — сказать, написать, — но громить и запрещать нельзя в любом случае. Этой опасной грани у нас не хотят чувствовать. Закон же молчит, хоть и возражает против оскорбления религиозных чувств. А что такое оскорбление и что это за чувства, каким градусником они меряются? Много лет назад наши атеисты говорили: «А вот меня оскорбляет колокольный звон!» И партия запрещала звонить, потому что считалось, что у нас большинство атеистов. Сейчас большинство называет себя верующими, но такие вещи нельзя решать голосованием. Нужно находить способы жить в разнообразном мире, поскольку он хрупок.

— Чему нас учат зарубежные уроки?

— Тому, что надо учиться строить отношения у себя дома, пока не началась кровавая потасовка, как на Ближнем Востоке. Американцы сумели сгладить негритянскую проблему, когда дело шло к гражданской войне, и сегодня там серьезных расовых стычек нет. Так поступают и в Европе, и через несколько поколений в большинстве случаев получается. Например, десятки лет враждовавшие католики и протестанты Северной Ирландии учатся жить в мире. А вот у нас с этим сложнее: учиться не желаем и не умеем, зато умудряемся повторять чужие глупости и грехи.

Мы спрашивали россиян об отношении к событиям во Франции. Такие конфликты не нравятся никому. Не поддерживают и «карикатурные» эксперименты, потому что побаиваются, как бы это и нас не коснулось. Но ждать, что общественное мнение нащупает границы допустимого, не стоит. Это должны делать специалисты и политики. И ещё власти, призванные добиваться выполнения законов. Ведь всегда рядом будут происходить непривычные, а порой и неприятные вещи, и надо знать, как к ним относиться.

— В подобных событиях многие привычно винят демократию, хотя в том, что она есть, уверены не все. Что думает народ на эту тему?

— На словах большинство считает, что демократия нужна, и рано или поздно Россия к ней придет. Но что такое демократия, люди не знают и говорят, что это, мол, свобода слова и забота государства о людях.

Причем под свободой слова понимают разнообразие программ по телевидению, возможность что-то послушать, посмотреть ради досужего интереса. И полагают, что на телевидении свободы хватает.

Помню, когда в пятидесятые годы у нас разрушили лагеря, то некоторые не хотели уходить. Люди хотели только, чтобы их лучше кормили — и ничего больше… Эта общая непривычка жить на свободе, где порой неуютно и голодно, ещё осталась.

— Порой публицисты сетуют, что нам нужная некая объединяющая, национальная идея. И тогда-де мы, взявшись вместе, многое сумеем.

— Мы интересовались общими ценностями. Людям больше всего нравится стабильность и благополучие. Но чтобы это стало идеей… Это все равно как если бы нас объединял свежий воздух. Идей, которые двигали бы людьми, пока не видно. А где они есть? Люди живут своими интересами — личными, семейными, человеческими. Нет пожара — нет и идеи, это нормально.

Думаю, что лозунги вроде «самодержавие, православие, народность» — просто выдумка, официальная вывеска. Кто жил по ней, кроме графа Уварова? У нас ведь тоже были разные вывески — и что толку…

— А что, Чечня — не пожар?

— Это воспринимается всё ещё как нечто далекое, хотя две трети населения высказываются против войны и за переговоры с боевиками. Авторитет армии в этом году резко упал, в том числе и из-за трагической истории с солдатом Сычёвым, но всё же ещё держится. По двум причинам: во-первых, армия — символ национального престижа, и, кроме того, всё хорошее, что было в нашей истории, связано с военными победами. Впрочем, теперь помнится только одна — 1945 год.

— Все наши проблемы, по сути, сводятся к недовольству друг другом власти и народа. Один политик высказался, например, так: «Государство воспринимает себя как особую структуру, стоящую над народом, а сам народ — как тяжелую обузу». А как смотрят на это люди?

— Мы проводили опросы в разное время, а ответы все те же: народ воспринимает власть как чуждую силу, которую интересует не общее благо, а свой карман. Если на заре советского государства комиссары в кожанках выглядели как некие сверхчеловеки, провозвестники светлого будущего, то теперешние чиновники — плоть от плоти большинства населения, такие же жуликоватые и ленивые. От жилищно-коммунальной реформы, например, люди уже ничего не ждут, кроме повышения тарифов на услуги. Правда, по сравнению с прежними годами мы живём лучше (хоть на уровень 1990-го пока не вышли), поэтому отношение к власти терпимое.

— Насчет жуликоватого населения — не оговорка?

— Это результат опросов. Большинство россиян уверено, что жить, не нарушая законов, не уклоняясь от налогов и не платя взяток, — нельзя.

Причин много: правосудие несовершенно, суд неправедный, это отмечают все. Судебный процесс может идти долго, стоить дорого, а результат непредсказуемый. Поэтому и предпочитают по возможности заплатить кому надо, чем иметь дело с судом и милицией. Люди считают, что проблема обострилась — во всяком случае, говорить об этом стали больше. Упало и доверие к средствам массовой информации. Если раньше там искали правду, то теперь это лишь источник новостей и развлечения.

— А как воспринимаются большинством отношения с соседями? Кто сегодня наши друзья, кто враги?

— О постоянных друзьях говорить сложно, тут всё переменчиво, как, впрочем, и с недругами. Дело в том, что у нас очень внушаемый народ, особенно на такие темы, где нет собственной позиции: что показывают по телевизору, то и охотно подхватывается. В последнее время спокойнее стали относиться к украинцам, хотя о них особый разговор: мол, никакая не заграница, такие же люди, а что-то из себя корчат… Более или менее терпимы к американцам, но и в друзья они редко попадают. А среди врагов у нас теперь главные — грузины. Мы задавали вопросы о Грузии: к чему приведет конфликт, кто от него выиграет, как было бы лучше действовать… Старались формулировать осторожно, потому что сегодня все слова падают на очень горячую почву. Ответов пока нет, но по крайней мере один из них бесспорен: если разжигать огонь взаимной ненависти, то пройдут поколения, прежде чем он затухнет.

— Критиков мало где любят, и часто им задают вопрос на засыпку: мол, вы-то что предлагаете? Иначе говоря, если конкретных предложений нет, то лучше помалкивать. А вы что скажете?

— Что ж, привычная попытка переложить свою работу на других. У меня нет в кармане готовой программы действий, но я точно знаю, что серьезные политические решения требуют от государственных мужей ума, ответственности и осторожности. Нынешним летом был взят верный курс и сказано на самом высоком уровне, что к мигрантам нужно относиться доброжелательно и терпимо. Если человек приютился, нашёл работу и жильё, то это не значит, что он адаптировался. Обязательно должна быть и социализация, чтобы приезжий ощутил себя частью новой культуры. Словом, был сделан шаг в верном направлении. Но сегодня мы слышим совсем другое, и это, мягко говоря, не самое лучшее решение, потому что если националистические, ксенофобские угли расшевеливать государственной кочергой, то недалеко и до беды.

Терпения у нашего народа много, а вот терпимости не всегда хватает, и в последние годы её становится все меньше. Старые советские скрепы, которые связывали людей, развалились, а новые, основанные на представлении о том, что, во-первых, люди должны вести себя друг с другом порядочно и, во-вторых, что от дружеских связей всегда больше пользы, чем от раздора, — их чувствуют не все. Научиться без раздражения воспринимать чужие недостатки помогут только взаимная ответственность и время.

Кто мы, русские?

Как ни странно, но многие духовные авторитеты, которыми гордится Россия, родину не жаловали. Вот, к примеру, Гоголь: «...и дышит нам от России не радушным, родным приёмом братьев, но какою-то холодною, занесённою вьюгою почтовой станцией, где видится один ко всему равнодушный станционный смотритель с чёрствым ответом: «Нет лошадей!» Или: «…страна, где нет не только никаких гарантий для личности, чести и собственности, но нет даже и полицейского порядка, а есть только огромная корпорация разных служебных воров и грабителей». Это Белинский. А Пушкин подытожил: «Чёрт догадал меня родиться в России с душою и талантом»… И уже в наши времена было замечено: мы имеем то, что имеем, потому что мы те, кто мы есть.

Так кто же мы такие? Ответ на этот вопрос много лет ищет Людмила Сергеевна КУСТОВА, доцент кафедры зарубежной журналистики и литературы МГУ им. Ломоносова. Она же — автор книги «Тайна национального характера».

— Среди некоторых учёных есть точка зрения, что никакого национального характера нет вовсе. Аргумент такой: между русским инженером или врачом и, скажем, американским гораздо больше общего, чем между русскими же горожанином и сельским жителем, безработным и бизнесменом.

— Эта точка зрения возникла во времена глобализации, смешения культур. Но если мы обратимся к вековой истории любого народа, то увидим, что некоторые общие черты сохраняются на протяжении веков. Эти черты могут быть связаны, например, с природными условиями, и потому любой милиционер легко отличит жителя равнин от горца. Недаром русский философ Лосский, написавший целое исследование на эту тему, отметил, что у русских «расплывчатые» черты, и это связано с ландшафтом. В языке горца больше согласных, у жителя равнин — гласных. Есть отличия и в характере.

Что касается национального характера, то в наше время используют и другие термины — например, национальный стереотип, он складывается из представлений других народов о нас и нашего представления о самих себе. Говорят и о национальном менталитете, и даже о более широком понятии — национальной идентификации.

Много лет я веду страноведческий семинар на международном отделении факультета журналистики. У меня нет возможности посвящать каждой стране по полгода, и я стала искать общий ключ, который помогал бы студентам подготовиться к работе в любой точке мира. Я предложила модель исследования национального характера, которая включает в себя три уровня. На формирование первого из них, материального, накладывают отпечаток природа и история, духовный проявляется через язык, религию и искусство. Третий, материально-духовный, охватывает практически все сферы жизни, от государственного устройства до национальной кухни. Такая модель помогает понять специфику любого народа — со своими особенностями внешнего облика и веками выработанного мировоззрения, с общими представлениями о добре и зле и нравственными устремлениями.

— А у нас какая специфика?

— Русские — совершенно уникальное явление. Славяне пришли сюда из центра Европы, а здесь уже жили вдоль рек угро-финские племена — меря, веся, мордва, коми… Но никаких конфликтов не было, потому что аборигены были рыболовами и охотниками, а славяне — земледельцами, вот и обменивались продуктами. Так, на основе нескольких этносов сложился суперэтнос — русские. Где вы ещё найдете такую огромную территорию, где люди были бы объединены?

— Что, есть повод гордиться?

— Нет, ведь это отчасти и наша беда, потому что мы оказались в двойственном положении, между Европой и Азией. Если считать, что народ — это личность, то для него любая двойственность тяжела.

Иностранцы, приезжая в старую Россию, удивлялись, видя рабское поклонение начальству. Эта традиция восходит к временам татаро-монгольского ига, когда народ поклонялся правителю, но тот и сам придерживался каких-то высших принципов. Не случайно Чингисхан ценил oпределённый психологический тип: награждал тех, кто был предан своему вождю, сопротивлялся иноземным захватчикам, и уничтожал тех, кто покорно подчинялся.

Киевская Русь не могла объединиться, брат воевал с братом, а татарам удалось захватить полмира. Их целью было создание великой монархии. Осуществить это удалось опять-таки благодаря психологии кочевника, который довольствовался минимальными благами. С тех пор у нас и осталось: мы бедные, зато духовные…

А на исходе ордынского ига в человеческих душах происходили очень важные перемены. Были люди с рабской психологией, но были и другие, которые не хотели больше терпеть. На Руси начался национально-религиозный подъём, появились монастыри, духовные подвижники. Население постепенно становилось народом.

— Когда говорят о русском характере, на ум приходят стереотипы: «раздолье-приволье», «любить — так без рассудку», «умом не понять» и вообще мы самые-самые… Насколько всё это справедливо?

— В словаре Брокгауза и Ефрона сказано, что национальный характер — это нечто трудноуловимое, неясное и неопределённое. И всё же на бытовом уровне мы, не задумываясь, отмечаем жизнерадостность французов, экспансивность испанцев, чопорность англичан, аккуратность немцев. Русские, конечно же, «загадочные», хотя любой народ — это тайна, тут мы ничем не отличаемся от других.

Но мы ещё и максималисты, потому что у нас другая история, да и живём мы не стесненно. Если у соседей — свобода, то у нас — вольность, потому что кругом просторы. Да, у нас нет западной дисциплинированности, протестантского отношения к жизни. В этом сыграл роль и климат: летом надо было тяжело работать, а зимой лежать на печи. Но зато у нас прекрасно знают, что день год кормит, потому и авральный режим работы привычен.

— Горький в «Несвоевременных мыслях» написал: «Я особенно подозрительно, особенно недоверчиво отношусь к русскому человеку у власти, — недавний раб, он становится самым разнузданным деспотом, как только приобретает возможность быть владыкой ближнего своего». Это действительно так?

— Горький обращал внимание только на отрицательные черты и, возможно, как художник был прав, но когда берется лишь одна черта, то оценка получается однобокой, и поэтому надо смотреть шире и видеть, где достоинства переходят в недостатки, как и у каждого народа: щедрость — в расточительство, вспышка неистовства — в пассивность. Деспотизм? Есть и такое. Но в то же время вряд ли найдёте более отзывчивого человека, чем русский. Последнюю рубаху отдаст…

— Выходит, финн, к примеру, — тот не отдаст? «Какой народ мы считаем равным себе? Всё-то у нас черномазые, узкоглазые, чурки, хоxлы…» Это из дореволюционной книжки «Мнения русских о самих себе». Даже Пушкин («краев чужих неопытный любитель и своего всегдашний обвинитель») однажды высказался так: «Недоброжелательство — основная черта русского народа. В народе выражается насмешливостью, в высшем кругу — невниманием и холодностью».

— Я не люблю, когда фразы вырывают из контекста. Сколько у того же Пушкина замечательных слов о русском народе! Наверное, любя его, Пушкин имел право что-то не принимать в нём. Когда я по дороге на дачу вижу вокруг кучи мусора, то тоже сомневаюсь в достоинствах нашего народа. А откуда это идёт? Опять из истории. У нас большие территории, на одном месте не жили. Европа строила города, а мы истощали поля и шли дальше. И никогда не задумывались о том, что за порогом дома. Вытряхнуть на лестничной клетке коврик, а то и с балкона — обычное дело.

— Есть много анекдотов типа «встретились русский, англичанин и француз…» Самое неожиданное — это то, что сделает или скажет русский. Почему мы сами себе кажемся смешными?

— Если разбираться исторически, то тем же англичанам, в переводе на человеческий возраст, семьдесят лет, а нам — двенадцать. Хотя тут есть разные точки зрения: одни историки считают, что мы начали формироваться во времена Киевской Руси, другие — после Куликовской битвы, в XIV веке. Я склоняюсь ко второй точке зрения. В таком случае у нас разница в возрасте с Европой — тысяча лет.

— И чему же она научилась за это время?

— Если говорить об англичанах, чей характер я специально изучала; то у них на первом месте — индивидуализм и консерватизм, а цель — личная независимость и социальная самостоятельность. В результате они умеют действовать, причем безо всяких обсуждений и эмоций. Помню, в Шеффилде выпал необычайно обильный снег, движение осложнилось, автобусы не ходили. И вот на углу нерасчищенных улиц я увидела человека — не полицейского, который объяснял водителям, где можно проехать. Пешеходы уступали дорогу машине, в которой мы ехали, и каждый раз наш водитель притормаживал, открывал окно и кричал посторонившимся «спасибо». Когда машина забуксовала на горке, сразу же несколько человек бросились помогать. При этом англичане начисто лишены стадного чувства и ничего не будут делать «за компанию». Если они объединяются, то, как правило, ради какой-нибудь достойной цели. Так проявляется в них рыцарский кодекс чести, один из постулатов которого таков: уважая другого — возвышаешь себя, оказывая услугу — укрепляешь своё личное достоинство. Поэтому они откликаются на любую просьбу и не забудут о ней, даже если не смогут выполнить её сразу. Но при этом всегда соблюдают дистанцию, уважая собственный покой и душевную неприкосновенность другого. Соседи, живущие много лет в одном коттедже, не переступают порога друг друга, а их дети свято соблюдают невидимые границы общей лужайки. Это вытекает из их представлений о личной свободе.

Кстати, уважение к личности сказывается и в отношении к природе. Англичане стараются не вмешиваться в неё, предпочитая естественное искусственному. Потому и английские парки так отличаются от распланированных и подстриженных французских, «регулярных».

— Порой можно услышать о славянском братстве. Существует ли оно? Сербов почему-то порой называем братьями, а вот поляков, хоть они тоже славяне, — нет.

— Сейчас о братстве трудно говорить, потому что предполагалось православное братство (сербы — православные), а мы в большинстве своем неверующие. Дело в том, что прежде религия проникала в быт и определяла жизненный уклад. Почему после революции так яростно взялись за крестьян? Потому что их образ жизни мешал осуществлению новых идей. Кроме того, для братства нужны общая историческая судьба, общие труды по созданию государства, культуры. Поляки же, будучи католиками, всегда больше тяготели к Европе.

— Одна очень известная актриса однажды заметила, что-де «мы свою страну любим, но не уважаем».

— Сегодня, к сожалению, не за что уважать. 20 августа 1991 года я была у Белого дома. Домашние отговаривали, но я открыла наугад Евангелие, а там: «Иди, Мария, не бойся, на тебе благодать Божия». А что вышло?..

Но несмотря ни на что, ядро Евразии — Россия — сохранилось, у нас есть стремление быть вместе. Однако гарантий единства нет, тут всё в наших руках. Как считал историк Лев Гумилёв, народ как биологический вид живет примерно тысячу лет, потом он рассеивается среди других, что и произошло, например, с евреями, армянами, цыганами. История непредсказуема, тут возможны неожиданные повороты, и конкретный срок зависит от психологического настроя. Сейчас в стране разброд, неопределенность. Можно войти в пору золотой осени, а можно и исчезнуть.

И всё же я верю в наш народ. Есть надежда, что положение изменится, потому что умеем хорошо впитывать чужое. Русские, например, попадая в чужую страну, быстрее приспосабливаются, приобретая даже внешне черты коренного населения. И при этом никогда ничего не брали механически, всё перерабатывали на свой лад. Наша беда, когда пытаемся слепо внедрить чужое. Надо не опыт заимствовать, а учиться у других народов любви к своей родине, интересу к истории, к тому, что делалось. А мы или возвеличиваем себя неумеренно, или занимаемся самоуничижением. Всё тот же максимализм и крайности. Выхватили, например, цитату из Сэмюэля Джонсона и стали писать, что-де патриотизм — последнее прибежище негодяев. Он-то имел в виду другое: если уже всё потеряно, ничего нет у человека за душой, но осталась любовь к родине — то надежда ещё есть.

— Мы часто повторяем слова: надежда умирает последней. А вот за рубежом говорят иначе: надежда — мать дураков. Кто, по-вашему, прав?

— Ещё говорят и так: надежда и страх — враги человека. Если человек во время опасности пассивно ждёт и надеется, что пронесёт, то это глупо. А если не теряет надежды, чтобы выкарабкаться, — что же тут плохого? Сейчас мы, как и весь мир, находимся в поре брожения. С одной стороны, усиливается глобализация, с другой — народы стремятся сберечь неповторимые черты в собственной культуре, потому что её упрощение до уровня массовой означает духовную гибель. В этом смысле нам особенно трудно, ведь весь прошлый век шло уничтожение лучших, причем во всех слоях общества, по сути — уничтожение генофонда. Поэтому сейчас главное — сохранить национальную самобытность.

— Как это сделать?

— Беречь людей, заботиться друг о друге. И всё будет в порядке.

Павел Глоба: Счастье — это то, к чему стремишься

Известный астролог Павел Глоба хоть и видит в своём гороскопе некоторые изъяны, однако особых претензий к звездам у него нет: минувшие годы были благоприятны не только для астрологии, но и для её российского проповедника. Во всяком случае, с легкой руки Пал Палыча астрологические центры появились во многих российских городах и даже в ближнем зарубежье. Сам же отец-основатель теперь живёт в Германии, что не мешает ему вести телепрограмму на… казахстанском телевидении. По дороге из Берлина в Алма-Ату останавливается в Москве, посещая собственный астрологический институт.

— Пал Палыч, мы впервые беседовали ещё в ту пору, когда вы работали ночным сторожем. Как вы, историк по образованию, оказались на сторожевом посту?

— Нужно было свободное время. К тому же меня никуда не брали после недолгого пребывания в Лефортове. Я туда попал после первой публичной лекции в декабре 1984-го — прокомментировал слова Нострадамуса о некой империи на востоке, которая просуществует 7З года и 7 месяцев. Тогда это называлось антисоветской пропагандой, и в моем деле записали, что я обещаю крах СССР в 1991 году. Это можно считать первым официальным прогнозом.

— Когда появилась первая публикация о вас, в словарях ещё писали, что астрология — это лжеучение. Сегодня о ней много чего сказано, астрологические прогнозы идут нарасхват, а вашу фотографию не печатали разве что на деньгах. Но точка зрения академической науки на это занятие прежняя. Да и что можно сказать о таких, к примеру, рекомендациях: мол, будьте осторожны в финансовых сделках. Или: вас ждёт успех в амурных делах… Похоже, подобные советы — не для бедных и не для старых.

— Такие откровения дискредитируют научную астрологию, потому что гороскоп, что означает «показатель часа», индивидуален и зависит от точного времени рождения. В один год и в один день рождается множество совершенно разных людей, и астрологу предстоит серьезно поработать, чтобы по косвенным признакам определить момент появления человека на свет. Ведь даже то, что записано в родильной карте, редко соответствует истине: там записано время, когда медсестра посмотрела на часы, да ещё и округлила минуты. Но механизм самостоятельного развития, который формирует личностные характеристики, включается в момент первого крика. Зная это время, можно строить гороскоп и делать какие-то выводы о жизненных событиях. Всё это, конечно, с некоторой долей вероятности.

— Что значит — «вероятности»? Астрологические предсказания не очень-то достоверны?

— Во-первых, настоящий астролог ничего не предсказывает. Его прогноз отличается от предсказания примерно так же, как диагноз от приговора. Выпускникам моего института после пяти лет обучения предстоит составить гороскоп незнакомому человеку на ближайшие три месяца. Если оправдается менее 70 процентов прогнозов — диплома не видать. Остальные проценты — вполне допустимая погрешность. Кроме того, как говорили в древности, звёзды склоняют, а не обязывают. Поэтому не всегда стоит относиться к попыткам заглянуть в будущее чересчур серьёзно: всё знает только Господь Бог.

— А часто ли сбываются ваши собственные прогнозы?

— К сожалению, нередко. Если откроете журнал «Профиль», №49/50 за 1998 год, то прочитаете, что в августе 1999 года начнется война, Ельцин досрочно покинет свой пост, уступив его преемнику. А в газете «Молодежь Эстонии» за 28 сентября 1994 года сказано, что 28—29 сентября в Эстонии произойдет страшная катастрофа, должно погибнуть большое судно. Паром «Эстония» затонул в ночь с 28 на 29-е. Были опубликованы и мои прогнозы по поводу грядущего распада СССР, позорной гибели Чаушеску, войны в Ираке. И много чего ещё.

— Но какой же тогда смысл в прогнозах, если они не влияют на события? Войны начинаются, суда тонут, а астролог пополняет перечень доказательств собственной проницательности.

— Если человека предупреждают об опасности, а он действует по-своему — кто, спрашивается, виноват? Впрочем, бывает, что к советам прислушиваются. Например, в 1991 году я предупредил, что на Ровненской АЭС назревает авария, подобная чернобыльской. Несколько раз встречался с тогдашним президентом Украины Леонидом Кравчуком и давал ему эту информацию, причём в письменном виде. В конце концов создали парламентскую комиссию, участвовали и специалисты из МАГАТЭ. В их выводах сказано, что обнаружены карстовые пустоты, грозившие образованием трещины в реакторе первого блока. Но сделали ремонт, и аварийный прогноз на 1993 год не сбылся. Примерно то же самое произошло с Ингалинской АЭС в Литве.

Но гораздо чаще бывает по-другому. В критических ситуациях чиновники часто ударяются в самодеятельную психологию и рассуждают: зачем, мол, пугать людей? Да и мало ли чего скажет астролог. А потом меня спрашивают, где я был раньше.

— Атомная станция — это, конечно, серьезно. Но вот в своей собственной жизни вы почему-то не предотвратили некоторых аварий… Помнится, у вас позади несколько разводов?

— Да, было уже четыре брака, это только официальных. И всё же я не думаю, что следует превращать свою жизнь в рассчитанный план, а себя — в бездушный механизм. Иной раз поддашься эмоциям, не обращая внимания на прогнозы, хотя и понимаешь, к чему это может привести. Ну да, я знаю, что в моем гороскопе есть фактор, приводящий личные отношения, особенно в браке, к краху. Со временем, ценой набитых шишек, понял, что спорить с судьбой бессмысленно, и мне брак не нужен.

— Астрологический бум начинался с ваших лекций ещё в восьмидесятые годы. Довольны ли вы результатом?

— Нет, не доволен. Я всегда стремился не отделять астрологию от науки и хотел, чтобы состоялся диалог с учеными. Но случилось то, чего я опасался: астрология стала лишь одиозным феноменом общественного сознания.

— Излюбленный аргумент ваших противников — мол, в трудные времена люди обращаются к мистике.

— Во-первых, астрология к мистике не имеет никакого отношения, это система точных знаний. А что до трудных времен, так и к врачу мы обращаемся лишь тогда, когда что-то не в порядке, но это никак не связано с репутацией медицины. К тому же кризисы приходят и уходят, а астрология живёт уже три с половиной тысячи лет. Причём любопытно, что интерес к ней особенно высок именно в благополучных странах. В Западной Европе, например, услугами астрологов пользуется более половины населения. Её используют даже медики, что неудивительно: ведь ещё Гиппократ говорил, что астрология позволяет определить предрасположенность человека к той или иной болезни, выявить её причины и характер, подобрать индивидуальное лекарство.

— Академик Гинзбург, ваш убеждённый оппонент, утверждает, что Галилей и Кеплер, Коперник и Ньютон давно доказали: звёзды мало влияют на земные процессы.

— Неправда. Кеплер занимался астрологией всю жизнь, и один из томов его сочинений состоит именно из гороскопов. Ньютон тоже относился к астрологии с уважением и так отвечал астроному Галлею, упрекавшему его за это увлечение: мол, вы так говорите потому, что за всю жизнь не составили ни одного гороскопа. Вот Галилей — тот действительно разочаровался в астрологии: не смог предвидеть собственных неприятностей с инквизицией. Зато Коперник изучал это дело всерьёз. В его музее в польском городе Фромборке желающие могут увидеть гороскоп, составленный самим учёным.

— У академика есть ещё аргумент: младенцы нередко рождаются одновременно, но жизнь у всех разная. Недаром, мол, «Нью-Йорк таймс» такие прогнозы не печатает — там цивилизованные читатели…

— Тоже неверно. Астролог учитывает не только время рождения, но и место. Родились младенцы в разных городах — и углы восхода светил над горизонтом уже разные, а это разные гороскопы. Да и момент рождения редко совпадает. Я всегда привожу пример двух людей, родившихся 12 января 1893 года в Германии с разницей всего в несколько минут. И Герман Геринг, и Альфред Розенберг стали лидерами в нацистской иерархии — один командовал авиацией, другой — оккупированными территориями. Оба технари — один летчик, другой инженер. Умерли в один и тот же день, 16 октября 1946 года (правда, Геринг покончил с собой, а другого повесили).

Что же касается цивилизованных читателей, то они, наверное, не будут отрицать тех древних знаний, которые, к примеру, Карл Юнг, основатель современной психологии, считал весьма достойной наукой. Академик Гинзбург, конечно, уважаемый человек, лауреат Нобелевской премии, но вот другой лауреат, Альберт Эйнштейн, относился к астрологии весьма толерантно. И даже говорил, что ему очень помогло знание собственного гороскопа. Недаром один из проектов памятника учёному в университете, где он преподавал, был такой: великий физик сидит и изучает гороскоп.

— Наша самая читающая, как говорили когда-то, страна массово увлеклась восточными прогнозами. Многие озабочены тем, как встречать грядущий год Огненной Собаки, кругом обилие собачьих календарей, сувениров… Как вы к этому относитесь?

— Плохо. Чтобы относиться всерьёз, нужно быть китайцем, жить по лунному календарю, а также праздновать новолуние перед новым годом и встретить год Собаки 29 января. Что касается меня, то 31 декабря я привычно отмечаю как светский праздник, символический переход к новому году. Всё остальное суеверия.

— И что же нас ожидает в 2006-м?

— Год довольно жёсткий, хоть и предсказуемый, без неожиданностей. Вертикаль власти продолжит укрепляться. Год связан с Сатурном, он удачен для пожилых людей — старики получат прибавку к пенсии. В то же время будет принят закон, развалит нашу более или менее нормальную систему здравоохранения. Между тем в Германии, например, заимствуют лучшее, что у нас было в этом деле.

Оранжевой революции в отличие от Белоруссии у нас не будет (впрочем, у белорусов тоже ничего не получится).

— В Конституции написано, что Россия — демократическое правовое государство. А вот демократам почему-то не везёт.

— Потому и не везёт, что они опираются на устаревшие лозунги, кредит доверия исчерпан. Да и народ не созрел для демократических ценностей, для нас важнее стабильность.

— А что с Чечней?

— Это вторая кавказская война, на 29 лет (цикл Сатурна), до соединения Сатурна с Юпитером. Отсчет начался с 6 сентября 91-го, когда Чечня объявила независимость.

Если заглянуть еще дальше, то мир находится накануне цивилизационного кризиса. Евросоюз, куда вовлечены страны, никак не соответствующие друг другу, недолговечен. Так называемые ценности западной цивилизации завели в тупик — индивидуализм, потребительство. Антиэкологичное общество разрушительно не только для природы, но и для нашего будущего, поэтому ему предстоит пройти через кризис и преобразиться. Переболев этой чумой, люди сумеют выработать новые ценности — в идеологии, морали, научных подходах. На смену придет другое общество, экономически жёсткое, с четкой иерархией ценностей. Нам оно покажется куда более суровым.

За океаном начнется активная подготовка к войне в Иране, где Америка надолго завязнет. К тому же в США со временем ожидается системный кризис из-за раздутой долларовой системы, когда эта денежная пирамида начнет постепенно разрушаться. Страна перестанет играть роль мировой сверхдержавы, её место займет Китай.

— Количеством возьмет?

— Не только. Ещё и качеством, высокими технологиями. Сегодня никто и не подозревает, что Китай вместе с Японией и Кореей окажется в единой дальневосточной федерации. Это будет в 30-е годы.

— Когда же наконец будет хорошо и в России?

— Я часто встречаю за рубежом российских эмигрантов. Они, как правило, недовольны новой жизнью и вспоминают: как славно было дома, а мы этого не ценили… Иначе говоря, доволен здешней жизнью тот, кто отсюда уехал. Всё относительно — и хорошо там, где нас нет.

— Что пожелаете москвичам?

— Желаю им по крайней мере сохранить нынешний уровень жизни.

Впрочем, можно и помечтать — например, о том, чтобы приблизиться к уровню жизни наших чиновников. Пусть они, кстати, не забывают о транспортных проблемах, иначе через два-три года движение в городе просто остановится.

— Говорят, о вас уже слагают анекдоты. Расскажите что-нибудь.

— Ну вот, к примеру: захожу я в секс-шоп и прошу резиновую женщину. Мне дают. Спрашиваю время выпуска. Январь 2005-го? Козерог… Нет, не подходит.

Или вот из криминальной хроники: сообщают, что я был доставлен с серьезными черепно-мозговыми травмами в институт Склифосовского. Оказывается, Майк Тайсон попросил меня составить гороскоп, а я сказал, что он родился в год Чёрной Обезьяны…

— Действительно что-то такое было?

— Нет, хотя мне и хотели организовать с ним встречу. Дело в том, что Тайсон очень суеверный человек, носит талисманы, интересуется гороскопами. Но родился он под знаком Рака в год Лошади.

— Как относитесь к популярности? Не мешает?

— Нормально отношусь, потому что мог бы себя реализовать и без этого. Популярность мешает тем, кто от неё зависит, боится потерять, комплексует. Зато она помогает что-то донести до людей, не надо по сто раз повторять.

— Что дала астрология лично вам?

— Ей я обязан творческой реализацией, положением в обществе. Я рассчитал все стартовые шаги, когда нужно было начинать, избежал многих опасностей. Многое удалось, хотя есть ещё некоторые планы, которые, надеюсь, удастся осуществить.

— А помогли ли эти знания стать счастливее?

— Счастье — это то, чего у тебя нет, но к чему стремишься. Оно или в прошлом, или в будущем, это синяя птица Метерлинка. Поймаешь — и нету его. Но сама погоня за ним и есть счастье.

Не всё годится,

что говорится

Hе всё годится, что говорится

Слово было не только в начале всего, оно и сейчас и строит, и рушит. Хотите подружиться или поссориться — скажите что-нибудь. А там уж как пойдёт, всё зависит от качества текста. Именно на этом качестве и сосредоточены профессиональные интересы специалиста по культуре речи, кандидата филологических наук Елены ШМЕЛЁВОЙ. О том, как порой раздражает людей неверно поставленное ударение в слове, она знает по собственному опыту.

— Елена Яковлевна, вы ведёте на радио передачи о культуре речи. Неужели сами никогда не ошибаетесь?

— Случается. Вот, например, как-то сказала, что нашу передачу слушают «люди разных возрастОв». А в словарях — вОзрастов. И это при том, что я говорю более или менее правильно и за собой слежу. Но стоит ошибиться — и тут же приходит сотня писем: как вы могли так сказать?!

— Отчего же мы столь трепетно относимся к подобным вещам, несмотря на обилие более серьёзных проблем? К тому же бывают ведь и варианты нормы — скажем, люди могут быть бОдры и бодрЫ, а дни — кОротки и короткИ. А постоять можно и у мостА, и у мОста — мир от этого не рухнет.

— Дело в том, что язык — очень эмоциональная сфера. Мы встречаем человека не столько по одёжке, сколько по его речи. Язык легко выдает, откуда он, из какой семьи, каков уровень культуры. Но тут многое зависит от нашей собственной культуры, и потому реакция на чужую речь не всегда оправданна. Иногда, например, мне пишут: «Меня раздражает, что говорят «в эфире «Маяка». Разве эфир принадлежит только «Маяку»?» Конечно же, нет. Точно так же, как и у комсомольцев никогда не было никаких особых прав на Комсомольскую площадь, а у улицы «Правды» — монополии на правду. Порой даже старомосковское произношение, которое считается образцовым, тоже кому-то не нравится. И пишут: мол, мы вас очень любим, но почему вы сказали «грешневая каша»?

— Что ж, знатоки всегда в меньшинстве. Выходит, язык если и меняется, то только в худшую сторону?

— Меняться-то он меняется, а вот в какую сторону — дело вкуса. Например, убыстрился темп речи, изменилась интонация в конце повествовательного предложения, и нередко получается радостная несуразица: «В результате взрыва пострадало пять человек!»

Мы, лингвисты, не можем бороться с тем, что есть. Мы фиксируем, храним и при этом стараемся держаться до последнего. Ещё моя бабушка говорила: дарИт. Сегодня звучит — дАрит, это норма. А вот в слове звонИт не хотим менять норму на звОнит, хотя для многих такое уже привычно. Но когда так начинают говорить образованные люди, носители нормы, — приходится менять норму.

— Кто же эти носители? Люди, которых слышим по радио, видим на телеэкране?

— Это сложный вопрос. Обычно в нормальном обществе есть какой-то социальный слой, который ощущается как языковой авторитет. В своё время это была столичная аристократия, потом актёры московского Малого театра, в советское время — дикторы радио. А сейчас неизвестно, на кого ориентироваться. Политики говорят плохо, язык радио и телевидения тоже очень далёк от образца. Правда, остаётся авторитет у старой профессуры, учёных. Уж хотя бы преподаватели русского языка не снижали планку — это последний оплот, который должен устоять! Когда мне говорят, что учительница исправила в сочинении правильную форму на неправильную, для меня это уже почти крушение мира. Ведь что объединяет нас, россиян? Общее прошлое и язык. Как мы все говорим — таким и будет язык наших детей. Но часто даже те, кто называет себя патриотами, плохо изъясняются по-русски. И книжку может каждый напечатать, причем её качество — личное дело автора. Оборотная сторона свободы…

— А что, в прежние времена качество было на высоте?

— Там мешала идеология. Полистайте наши толковые словари: Бог — помета «устаревшее», благотворительность — помета «в буржуазном обществе». В словаре Ушакова нет названий жителей городов — москвичей или киевлян, но почему-то есть ленинградцы. Почему? По алфавиту слово ленинец оказалось в словнике следующим за словом ленивый. И вдруг кто-то прочитает заглавные слова подряд — получится «ленивый ленинец». Но выход нашли: вставили между ними слово «ленинградец»… Словом, много было глупостей всяких.

Сегодня другая крайность — отсутствие всякого контроля, в результате выходят непрофессиональные словари. А словарь — это то, чему люди доверяют абсолютно. И вдруг там ошибки: например, в словаре, адресованном депутатам, приводится слово сОзыв с ударением на первом слоге, хотя это произношение неправильное, просторечное, правильно — созЫв.

Ошибки не только в словарях. Язык наших законов таков, что постоянно приходится давать экспертные заключения с точки зрения языка. Их можно трактовать и так, и сяк, отсюда масса юридических казусов. Плохо написанные законы — беда нашей страны.

— Ваши коллеги порой высказываются о языке не только законов, но и красноречивых поп-звезд. Например, оказалось, что известные киркоровские монологи в адрес ростовской журналистки — не оскорбление. Как это так получается?

— Не хочу оценивать работу коллег, лучше приведу пример из собственной практики. В Орле семь месяцев продолжался судебный процесс, где истцами выступали сотрудники милиции. Они хотели, чтобы суд наложил запрет на слово «мент», считая его оскорбительным. Филологи Орловского университета пришли к выводу, что это слово давно стало нейтральным и само по себе оскорбления не содержит. В итоге судья отклонил милицейский иск. Когда же поинтересовались моим мнением по этому поводу, я сказала, что слово оскорбительное: в «Толковом словаре русского языка общего жаргона» мы увидим, что «мент» — из уголовной лексики, презрительное. А вообще выводы экспертов должны опираться на контекст, на его восприятие в конкретной ситуации. Хотя орловские милиционеры опротестовывать решение суда не стали, с этим словом они не смирились.

— Мент — наверное, не самая большая неприятность. Сегодня неприличные слова можно услышать не только на улице, но и дома, сидя у телевизора. Русский язык, похоже, прирастает матом.

— Во всем мире за такие слова штрафуют. У нас тоже есть закон о государственном языке — языке законодательных актов, средств массовой информации. Но какие именно слова считать запретными? В США, например, существует список из 17 слов, которые не допускают в эфир — включают такое «пи-пи-пи».

— Всего семнадцать? Да у нас в «Словаре русской брани» более 4 тысяч слов, не говоря уж о словосочетаниях.

— Запрещают основы, слова с определенным корнем. Сложность в том, что граница между словами приличными и недопустимыми расплывчата, и у людей ощущения расходятся. Вот, скажем, слово говно. Входит оно в список неприличных или нет? Для меня — да, я не стала бы употреблять его публично. Но это эстетическая граница вкуса, тут каждый решает сам.

Однажды я была в Государственной думе на каком-то круглом столе. Там Жириновский долго рассуждал: мол, мы же русские, поэтому должны ругаться матом. Дали слово и мне. Я сказала, что в русской традиции было так: если нецензурно выражались при женщинах, то за это вызывали на дуэль или просто били морду. Человек, получивший хотя бы минимальное образование, знал, что в приличном обществе такие слова не употребляют. Поэтому если вам это не нравится — не делайте вид, что ничего особенного не произошло. Не бойтесь, что вас запишут в ретрограды, как меня в одной из дискуссий на радио, когда мы спорили с писателем Виктором Ерофеевым о допустимости ненормативной лексики. Слушателям задали вопрос: дозрело ли уже наше общество до того, чтобы отменить запрет на публичное употребление матерных слов? 86 процентов ответили: этого не надо. Ерофеев прокомментировал: вот видите, какие у нас дикие люди, бескультурные, отсталые. Я возразила: хорошо, что в людях живо нормальное нравственное чувство, и народ так считает. У нас же часто совершенно неправильное ощущение о мнении народа, его уровне, потому что зачастую мы слышим и видим какую-то пену, что мелькает на экране. А я получаю письма из маленьких русских городов и деревень, написанные прекрасным языком, без единой ошибки. У нас много людей, которые не просто хорошо говорят, но и проверяют себя, смотрят в словарь.

— Вы думаете, вся проблема в культуре? А что скажете, если образованная женщина, рассуждая об искусстве, нет-нет да и вставит «яркое» словцо?

— Это такая глупая смелость: мол, мы выше условностей. Но это мода вчерашнего дня. Если лет двадцать назад тем самым можно было показать, что ты не подчиняешься общепринятой морали, то сегодня это воспринимается как обыкновенное бескультурье.

История показывает, что, как только мы начинаем отбрасывать всякие культурные табу, ничего хорошего не бывает. Родители всегда учили: нельзя воровать, убивать, ругаться матом. В революцию оказалось, что всё можно — и матом ругаться, и женщину ударить, и ребенка убить, если надо для «дела». Результаты известны.

— У иных деятелей культуры свои aргументы: мол, если такое есть в жизни, то мы-де должны всё показывать.

— Мало ли что есть в жизни! Если каждый из нас регулярно отправляет некоторые физиологические надобности, отсюда ещё не следует, что об этом нужно рассказывать. Хотя искусство действительно иногда нарушает запреты. Скажем, в анекдоте или частушке неприличное слово порой «играет», в нём может быть какая-то соль. И если анекдот рассказывают в своей компании, где все понимают: мы шутим и никого не хотим обидеть, — то отчего же нет? Но выносить такое на публику — я категорически против.

— Кстати, об анекдотах, о которых вы написали целое научное исследование. Сейчас их активно печатают, но устный жанр не умирает. В чём тут дело?

— Анекдот всегда был и будет. Лет сто назад в России политические анекдоты печатались в сатирических журналах, а рассказывали обычно анекдоты неприличные и неполиткорректные, обидные для других народов, Это был не очень уважаемый жанр, интеллигентные люди его избегали. В советское время, когда анекдот стал запрещённым, его стали рассказывать все. Он объединял народ, и иностранцу, чтобы понять, над чем мы смеёмся, надо было многое знать. К тому же в анекдоте, как правило, было что-то антисоветское, о чём бы ни шла речь.

Вот, к примеру, совершенно нейтральные персонажи: муж застал жену с любовником и говорит: «Я бы тебя убил, если бы не был членом КПСС». Любовник добавляет: «И если бы я не был членом КПСС.» Жена облегченно приговаривает: «Слава КПСС! Слава КПСС…»

Или такой: первомайская демонстрация, люди несут плакат «Мир, труд, май!» А за ними идут делегаты с Чукотки со своим плакатом: «Июнь, июль, август!» Так высмеивалась идеологическая глупость.

И сегодня анекдот по-прежнему остроумно откликается на злобу дня. Во время российско-украинского газового конфликта, например, появился такой:

« — А у нас в России газ! Это раз. — А у нас газопровод. Вот».

— О каком народе у нас наиболее злые анекдоты?

— Тоже об украинцах. Вот, к примеру: на конференции, посвященной этническим стереотипам, идет научная дискуссия. Какой народ самый глупый? Единодушное мнение — чукчи. А какой — самый ленивый? Русские. Самый жадный? Евреи. А кто соединяет в себе все эти качества? В ответ молчание. Затем голос из зала: «Зато мы спиваемо гарно!»

— Странно. Если верить социологам, то около 80 процентов россиян хорошо относится к приезжим с Украины, причем эта цифра гораздо выше, чем набрали гости, например, из Африки, не говоря уж о Кавказе.

— Ничего удивительного: когда народы близки, то и анекдоты самые обидные. Вроде они такие же, как мы, а живут не так, язык коверкают, будто нарочно издеваются. Испанцы рассказывают о португальцах, шведы о норвежцах, французы — о бельгийцах. Порой считают, что если много анекдотов о евреях, то это показатель антисемитизма. Ничего подобного! Когда конфликт серьезен, анекдотов не появляется. Не может быть сегодня анекдотов о чеченцах, потому что слишком болезненная тема.

— А мы сами как выглядим в анекдотах?

— Примерно так же, как и другие народы, умеющие посмеяться над собой. За нами всегда остается последнее слово, смешное и неожиданное. Нерасчетливость, широта души, склонность выпить — всё это у нас не считается недостатком. А вообще-то самоирония — хорошее свойство, признак душевного здоровья.

— Появилось много новых слов, порой прилипчивых, которые звучат на каждом шагу. Что, старых уже не хватает?

— В некоторых ситуациях хочется сказать как-то веселее, экспрессивнее, и жаргонные словечки входят в язык. Например, от компьютерщиков: я завис или не грузи. В разговоре с друзьями и я употребляю что-то похожее, что кажется мне выразительным, ярким. Но я категорически против криминального жаргона. Ведь даже с высокой трибуны часто звучит: кинул, обул, разводка, разборка, мочить в сортире. И человек себя выдаёт, показывает, в каких категориях мыслит. Так происходит криминализация сознания, а это гораздо опаснее засорения языка иностранными словами, с которыми русский язык справится, добавит к ним русские суффиксы, приставки, включит в систему склонения или спряжения. Например, от аббревиатуры PR получилось пиарить, пиарщик, отпиарить. Возможно, эти неологизмы приживутся, хотя уже и не имеют ничего общего с первоисточником.

— Неужели наш «великий и могучий» не способен создавать новое от русских корней?

— К сожалению, у нас утрачен огромный языковой пласт — диалекты. Ещё не так давно они воспринимались как что-то неполноценное, и потому заодно с крестьянством уничтожали его речь: не говори, как бабушка, она неграмотная! Вот и прервалась связь поколений.

А в Германии к родному языку относятся иначе: в Баварии, например, никогда не выберут политика, который не владеет местным диалектом. Если человек выступает публично, то, конечно, говорит на общепонятном, литературном языке, но в семье, с друзьями — на своём. Сколько же ярких, выразительных слов мы потеряли… А ведь можем черпать из собственного языка бесконечно, не заимствуя иностранное.

Что-то типа происходит с нашим как бы языком

Елена ЗЕМСКАЯ — доктор филологических наук, профессор, заслуженный деятель науки России. Она работает в Институте русского языка имени Виноградова и всю жизнь изучает, как мы говорим. Мы же говорим так, как нам удобнее и как привыкли, не особенно обращая внимания на форму. И когда перестаем понимать друг друга, задумываемся: что же происходит с языком, в какую сторону держит путь наш великий и могучий?

— Елена Андреевна, со школьных лет мы слышим призывы говорить правильно, литературно. Со временем понимаешь, что «литературно» говорят, пожалуй, только иностранцы, учившие язык по самоучителю и не успевшие как следует попрактиковаться. И живём мы с этим литературным языком как бы в параллельных мирах, пока не придется выступить с трибуны или написать, скажем, исковое заявление, что случается нечасто. Выходит, русский язык, которым так восторгались классики, годится в основном для торжественных случаев?

— Когда в 60-е годы мы начали записывать и изучать разговорную речь, то были потрясены. Люди, читая наши записи, не могли поверить: мол, это невозможно, так не говорят… Ведь разговорный язык — это совершенно другая система. В ней допускается иной порядок слов, даже без интонационных знаков препинания: «Пальто моё новое видел как сшили?» Если есть слова бездорожье и бездушие, то, значит, могут появиться и безбалконье, и безмагазинье.

В отличие от просторечия, на котором говорят малообразованные люди, разговорная речь — полноправная часть русского литературного языка. Но книжный язык изучают, а разговорный — нет, отсюда и расхожее мнение, будто следование нормам разговорной речи — ошибка. Ничего подобного. Просто у такой речи свои нормы, и пользуются ею в особых ситуациях. Это язык неофициальный, непринужденный, требующий близких отношений с собеседником, тогда он уместен. Как, впрочем, и авторская колонка с доверительной интонацией в газете, и письма читателей.

Существует масса ситуаций, и каждая требует соответствующего воплощения в языке. Не будет же пациент разговаривать с врачом так же, как с соседкой. Разговорный язык позволяет человеку действовать в соответствии со своими вкусами и способностями. Один привык к штампам и стереотипам, а другой творит новые слова.

— Например?

— Это может быть языковая игра: «Какой был торт! Обалдемон». Или слова-характеристики: актрисуля, причесон, ожидаловка.

Разговорная речь всегда живая, экспрессивная, выразительная. Например, научный работник принес руководителю свою диссертацию и говорит секретарше: «Я ему оставлю свою бодягу». Или: «Эти цитаты нужны для шлаку» (для наукообразия). О женщинах-сослуживцах: «Они там все засушенные, гербарные…»

Вместо того чтобы искать слово, иногда бывает проще описать предмет: не ручка или карандаш, а — чем писать, вместо человек в очках — в очках. Или можно тут же придумать новое: «А где же наша кололка? Пора бы уж!» (о медсестре). «Как вам его мемуары? Чувствуется, что сам вспоминатель противный». «Эта музыка не танцевабельна. Она слухабельна».

Порой язык упрощается до предела, чтобы только можно было понять. Например, две женщины готовят салат, одна льет в него уксус. Другая говорит: «Ты не пере-это?» «Стараюсь не пере».

У разговорной речи своё место, свои функции. Тут есть стремление освободиться от шаблона, которое требует вкуса. Есть и лень, нежелание утруждать себя поисками уже готового. Но если бы все заговорили официальным книжным языком, наступила бы тоска смертная.

— У нас часто повторяют тургеневские слова о русском языке — великий и могучий, правдивый и свободный… Неужто и в этом мы превзошли весь мир? Но тогда почему так беден словарь, например, при обращении друг к другу? Все больше по половым признакам (девушка, мужчина, бабуля), по роду занятий (отдыхающий, больной, пассажир). Да ещё на рынке можно услышать от нерусского продавца — «уважаемый».

— Да, это недостаток нынешнего языка. Но я изучала минувшие века и знаю — были у нас разные формы обращения. В дневниковых записях, например, читала, что девочку в гимназии называли «госпожа Покровская». А ей было 13 лет.

Я ещё застала отзвуки того времени. Моим учителем был академик Виноградов. У нас были довольно близкие человеческие отношения, и однажды он с женой пришёл ко мне в гости. Моей дочке было 6 лет, и академик поздоровался с ней в коридоре: «Здравствуйте, Людмила Всеволодовна». Предварительно потрудился узнать отчество…

— Профессорский юмор?

— Ничего подобного. Мы познакомились, когда мне было 18 лет, и он меня всегда называл только Елена Андреевна, и никак иначе. Так же уважительно он обращался ко всем студентам. Кстати, с женой своей он был на «вы».

Сейчас это кажется неестественным, а полвека назад так было принято среди интеллигентных людей. Социальные перемены привели к тому, что обращения ушли, и это жалко. Государь мой, сударь, господин, дама… Будет неплохо, если, например, сударыня вернется. Чем это хуже пани или мадам. Порой такое уже встречается. Молодые ребята продают какую-то мелочь. Спрашивают: «Сударыня, вам не нужны детские книжки?» Или в метро недавно слышу: «Дама, проходите». А на официальном собрании господин, госпожа — это часто можно услышать.

Что касается Тургенева, то он ведь даже прозу порой писал в стихах, восхищался своим родным языком и хвалил его как мог. Это как влюбленный о своей женщине — не стоит понимать его буквально и слишком серьезно относиться. Один немецкий филолог написал статью, где не соглашался с этими тургеневскими словами. Мне кажется, вообще странно говорить, что русский язык лучше английского или французский лучше немецкого. У каждого свои недостатки и свои неповторимые черты. Да, у нас нет десятков названий снега, как у северных народов, но зато мы можем выразить такие нюансы, которые трудно перевести. На вопрос «как живете?» американец ответит «файн». А у нас — и замечательно, и ничего, и так себе, и даже — ой, и не спрашивайте…

— Вы с коллегами издали «Словарь общего жаргона». Вас чем-то привлекает жаргон? И почему он вдруг стал общим?

— Общий он потому, что туда вошли слова из разных жаргонов — от финансового до воровского, которые стали общеупотребительными, встречаются на радио, телевидении, в прессе. Иностранные переводчики в растерянности: что такое отмороженный, чмо? Или — срубить бабки, платить зеленью? Лимон и халява? Почему среди школьников так много ботаников и отсутствуют, скажем, историки и физики?

А привлекает он меня тем, что в нём множество выразительных слов, не противоречащих духу языка, лаконичных, образных — челнок, за бугром, вырубиться, прихватизация. В ответ на монетизацию появилось ироничное монетизадница. Или — тусовка, очень удобное слово, с шутливым оттенком. Ведь в языке нет аналога такому сборищу, где люди не организованы, разговоры и контакты случайны, как в карточной игре. Я обрадовалась, когда услышала его из уст самого Солженицына, ярого врага небрежности словоупотребления.

Есть, конечно, и крайности (вроде: где оторвал забойный прикид? Сколько отслюнявил?), но они выходят из употребления вскоре после окончания школы, а тем более с поступлением в вуз.

— Были времена, когда речь радио- и теледикторов считалась образцовой. А сегодня реклама идет с этакими ухарски-приблатнёнными интонациями: «На первом! Канале». Или в конце фразы интонация ползет вверх, хотя никаких вопросов нет.

— Что касается смещения интонации, то это американское влияние. Казалось бы, как Америка может влиять на русских людей? Но я специально изучала язык русских эмигрантов, и оказалось, что в первую очередь меняется интонация. Человек ещё толком не знает язык страны, где живёт, а родной язык уже портится. Это фонетический закон. Конечно, и реклама вносит свой вклад.

Да и вообще речь нынешних тележурналистов и их собеседников кишит словами-паразитами: тут и озвучить, и будем так говорить, и бесконечные на самом деле.

А заимствованное выражение удовольствия — вау, жесты кое-какие… Думаю, что это попытка создать свой имидж — этаких современных и раскованных, уставших от зарубежных поездок. Даже отчество отмирает благодаря трудам журналистов. Смотришь телевизор — «У нас в гостях профессор Андрей Петров. Скажите, Андрей…» — обращается к нему ведущий, который этому «Андрею» во внуки годится. Да и мне часто приходится слышать при знакомстве: «Люда». — «Простите, а ваше отчество?» — «Я ещё молодая.» Это говорит дама, которой за сорок.

— Опять во всём виноваты журналисты… И что теперь с нами делать?

— Ну что с вами поделаешь… Нам самим надо стараться говорить хорошо — и в семье, и в обществе. И чтобы в школе хорошо учили.

— Нуждается ли русский язык в защите?

— Язык-то нет, а вот большинство говорящих на нём нуждается в повышении культуры. Язык же способен самоочищаться. Вслед за мэном, герлой и чуваком исчез и консенсус. Лишнее уйдёт, останется только необходимое и жизнеспособное. С ненужными словами язык справляется. Вылечился от канцелярита со всеми его сувенирными изделиями и моющими средствами. Идёшь по городу — вместо гастрономов и продовольственных товаров — еда, продукты. Гораздо хуже порча языка словами-паразитам — типа, как бы, безответные переспрашивания: «Все эти реформы, да? пока не сделали народ богаче, да?»

Моя знакомая говорит: «Приходи ко мне в гости, у меня типа день рождения». Вот и думай: готовить подарок или «типа подарок».

Такая приблизительность в языке, словно люди не решаются быть точными, уверенными в своих словах.

Но порча, на которую так остро реагируют пессимисты, затрагивает не систему языка, а лишь умение говорить и писать. Язык не портится, он ожил. Редко кто может говорить в официальной обстановке грамотно и раньше речи читали по писаному. Сравните у Галича: «Я как мать говорю, как женщина…» Первым отказался от бумажки Горбачев, полезли ошибки. Да и люди не стали говорить хуже, просто мы услышали прежде молчавших, у них развязались языки. Они заговорили свободно, без страха, расцвел жанр интервью, прохожие отвечают на вопросы репортеров, диалоги в прямом эфире…

Ещё Ломоносов разделил речь на стили — высокий, нейтральный и сниженный. Раньше нормой был запрет, теперь нормой стал выбор. Выбирай: уста — рот — хлебало, вещать — говорить — молоть. Сегодня межстилевые границы стираются, вкрапление в деловую речь жаргонных слов, интеллектуальное ёрничество — обычное дело. «Виртуальная авоська общего пользования» — это об интернете. «Мебель Италии. Последние феньки». Но во всём, как говорил Пушкин, должны быть сообразность, чувство меры.

А заимствования — вроде саммитов и электората, файлов и брокеров — неизбежная вещь. Наш словарь подпитывают те группы населения, которые играют заметную роль — политики и чиновники, молодежь, уголовный мир. Трудная жизнь ведёт к огрублению языка, и в результате получаем современный русский разговорный язык.

— Вы говорите об огрублении, но в то же время на каждом шагу слышно елейное: на улице — не подскажете, сколько времени? В магазине — пятьдесят копеечек не найдётся? В парикмахерской — вам под скобочку?

— Всё это — псевдовежливость, неумение найти подходящую форму. Проявляется и униженность вековая, привычка подлизывания к собеседнику. Как вам нравится «Еленочка Андреевна»? Так меня называет один знакомый, когда хочет понравиться. Всё это за пределами хорошего языка.

Нередко для того, чтобы смягчить явление, сделать его менее шокирующим, используют новые слова: не убийца, а киллер, не бессудная расправа, а зачистка, не больные дети, а особенные.

Правда, есть ещё и докторские уменьшительные словечки. Когда я болела, ко мне приехал замечательный врач, хороший профессионaл с добрым лицом. Он старался выразить ласковое отношение к больному и говорил так: на бочок повернитесь, сердечко послушаю… Как мы говорим детям: помой ручки. Но это уже не магазинное «колбаски полкило», а совсем другое дело.

— Все ли вопросы решены в русском языке, хотя бы в правописании?

— Такого не может быть в принципе. Язык — одно из самых сложных явлений, он меняется. Он в чём-то зависим от человека, а в чём-то — совершенно самостоятелен и развивается по своим законам, которые нам не до конца понятны. Например, во всех славянских языках такие существительные, как кино, метро, пальто склоняются, у нас — нет. В двадцатых годах прошлого века один известный ученый написал, что мы тоже со временем начнём склонять. И все поверили. Однажды мой коллега, тоже учёный, решил это проверить. Он вошёл в троллейбус и нарочито громко спросил: «Вы у метрА сойдете?» Вы не представляете, что тут началось… На него стали кричать, его готовы были побить. Люди подчас готовы простить многое, но не слово, сказанное иначе. Если они считают, что метро не склоняется, то так тому и быть, никакие аргументы не помогут. Поэтому говорить, как должен себя вести язык и что с ним будет — занятие неблагодарное.

— Сегодня вместо прежнего «на Украине» можно услышать «в Украине». Говорят, украинцам так больше нравится, поскольку-де теперь Украина — самостоятельное государство.

— Думаю, что изменения в языке мало зависят от политических перемен. «В Украине» можно прочитать и у Толстого. Тогда люди работали «в фабрике», а гончаровский Обломов жил «в Гороховой улице». Но в двадцатом веке более частым стал предлог «на». Поэтому скорее всего сохранится привычное «на Украине».

А вообще-то я — за вариативность. Если продавщица не понимает мой привычный творОг (скорее всего приезжая), я говорю твОрог. Есть в языке такие «точки колебания»: пальто, кино — среднего рода, а кофе — мужского. Поэтому «чёрное кофе» сейчас хоть и ошибка, но не грубая. Думаю, что в будущем именно так мы и будем говорить.

Учим язык ХХI века?

Англичанин Джордж Оруэлл, пытаясь заглянуть в наше будущее, писал, что к 2050 году нормальный язык будет вытеснен новоязом. Его задача — свести к минимуму выбор слов, а заодно и заключить в строгие рамки наши неконтролируемые раздумья. Слово «свобода» там останется лишь в таких выражениях, как, например, «туалет свободен». Благозвучие перевешивает все остальные соображения, и словарь с каждым годом не увеличивается, а уменьшается. Наша страна хоть и свернула с предначертанного писателем пути, но всё же некоторые черты нового языка очень узнаваемы. У нас нет ни бродяг, ни ночлежек, зато имеются бомжи и дома ночного пребывания. Есть определённые проблемы, но есть и подвижки с наработками. Наши чиновники и политики сначала всё это трудолюбиво обговаривают, а потом озвучивают. Порой и озадачивают загадочными фразами вроде: «Тупить и лопушить — я думаю, это не наш девиз сегодня!»

Что же происходит? Среди тех, кто занимается этим вопросом профессионально, Леонид Петрович КРЫСИН, заместитель директора Института русского языка РАН им. Виноградова, а также заведующий отделом современного русского языка.

— Леонид Петрович, можно понять гоголевских чувствительных дам, которые «облегчали нос посредством платка». Труднее понять бывалых чиновников, именующих бедных — социально незащищенными, а издевательства над солдатами — неуставными отношениями. Может, есть в этом какая-то высшая государственная мудрость?

— Мудрость простая — закамуфлировать, прикрыть существо дела. Зачем говорить «повышение цен»? «Либерализация» — лучше, люди не сразу поймут. Это старая советская традиция, когда расстрел заменяли «высшей мерой социальной защиты» — получалось велеречиво и туманно. Компетентные органы вместо КГБ, учреждение вместо тюрьмы, спецконтингент, спецхран и спецполиклиника — за всем этим кроются явления, которые власть старалась не афишировать. Сняли чиновника с работы — рассмотрели организационный вопрос. О советских солдатах, воевавших в Афганистане, — воины-интернационалисты, дружеская помощь, ограниченный контингент. То же происходит и сейчас: «Возникли определенные проблемы в межнациональных отношениях». Хотя на самом деле — поножовщина и убийства, но люди поняли: какая-то ерунда, очередные проблемы…

Эвфемизм в переводе с греческого означает «хорошо говорить». Он призван вуалировать, маскировать суть явлений, которые говорящему представляются грубыми или нетактичными: скончаться вместо умереть, говорить неправду вместо врать. Чиновники и политики часто используют такой язык, чтобы не называть неприятные вещи своими именами. Скажем, работа идет, но результатов нет. Факт неприятный. А сказать; что есть определенные подвижки, — впечатление уже другое. Отсюда же и всевозможные антитеррористические операции, наведение конституционного порядка вместо войны и тому подобные канцелярские красоты.

Впрочем, бывает, что таким способом пытаются поднять престиж профессии. И человек уже не надзиратель, а контролер, не палач, а исполнитель, не ассенизатор, а оператор очистных работ.

— Насколько серьезно эти изобретения влияют на наш язык?

— Во всяком случае, бесследно не проходят. Ведь чиновничий язык включает в себя не только эвфемизмы, но и своеобразные словечки: обговорить вместо обсудить, конкретика («Наполним планы конкретикой!»), задействовать, озвучить… Журналисты включают такие монологи в свои тексты, и безграмотность становится привычной. Чего стоит хотя бы безоглядное использование предлога по: договорились по Газпрому, по Чубайсу уже обсуждали.

— Есть и любимые обороты — всевозможные будем так говорить, единое пространство (от рублевого до информационного), непредсказуемыe последствия… Почему такие изобретения стали привычными?

— Причины тут разные. У лингвистов есть специальный термин — хезитация. Он обозначает всем известное явление: когда человек начал говорить, но не знает, что скажет дальше, то, вместо того чтобы мычать и экать, заполняет промежутки всевозможными как бы, типа, будем так говорить.

Что касается единого пространства, то это пример так называемых модных слов и выражений. Например, стало модным вместо слов «популярный, выдающийся, замечательный» — синонимов тут много — обходиться всего одним: культовый (фильм, роман, певец). А о незаурядном событии можно сказать кратко: знаковая встреча (выставка, дискуссия). Задача модного слова — не только втиснуть все синонимы в одно, но ещё и с его помощью попасть в среду своих. Человек знает нужные слова — значит, он свой для этой среды.

Есть даже модные цитаты: «история не знает сослагательного наклонения», «дураки и дороги», «что делать и кто виноват»… Эта мода на нечто, плавающее на поверхности, характерна для квазиинтеллигенции с её полузнанием.

— Порой послушаешь наших современников, которые делятся мыслями с экрана телевизора, и складывается впечатление, что идёт огрубление языка: без понятия, без разницы, наезды, раскрутки, откаты. В чём тут дело?

— Да, смесь жаргона с просторечием стала привычна. Ничего удивительного, если во власть пришли такие, как Винни Пух и Шепелявый. Они продолжают говорить так, как для них проще и привычнее, — разборка, забить стрелку. Языковая свобода, которая появилась в конце 80-х, имеет и оборотную сторону.

— А где свобода не в новинку — там как?

— Мировая тенденция такая: например, во французском, английском существует так называемый общий сленг. Из разных социальных и профессиональных жаргонов некоторые ручейки стеклись в какое-то общее озерцо. И этот сленг понятен всем носителям языка.

Некоторые исследователи думают, что похожий процесс идет и у нас. Помимо уголовного, студенческого, наркоманского, жаргона проституток и торговцев образуется и общий — беспредел, раскрутка, крутой парень. Те, кто говорит на литературном языке, пока ощущают подобные слова как жаргонные, и поэтому в современных словарях при них ставится соответствующая помета.

Кстати, в нашем языке немало слов, бывших когда-то жаргонными. Так, в середине XIX века двурушником нищие называли того, кто протягивал за милостыней обе руки. Животрепещущий пришло из языка торговцев и обозначало только что пойманную рыбу. Как видим, какие-то элементы жаргона проникают в литературный язык, но многое отсеивается, потому что он умеет бороться накипью.

— Но у языка нет вкуса. Что получается с ним в результате этого стихийного процесса: в конце концов он огрубляется или обогащается, развивается?

— Вкус есть у носителей языка. Всегда существовали люди, которые образцово говорили, правильно использовали язык, и на них ориентировались остальные. Долгое время эту роль выполняли актеры театров, потом дикторы радио и телевидения, которых учили лучшие специалисты-языковеды, но затем дикторов сменили ведущие, и в уши полез язык улицы.

Если в быту всякие языковые запреты и декреты бесполезны, то в публичных сферах определенная «лингвистическая инспекция» возможна и необходима. Я имею в виду СМИ, законодательство, административное общение между учреждениями. В позапрошлом году был принят закон о русском языке как государственном. Но, к сожалению, он не работает, потому что плохо написан. Например, говорится, что нельзя употреблять иностранные слова, если есть соответствующие русские. Что это значит? Предположим, кто-то в редакции решит, что эксклюзивный лучше, чем исключительный. Кто судья, какие тут механизмы?

Во Франции, например, очень жёсткая политика по отношению к иностранным словам, там не хотят допускать в язык англицизмы. Да и в славянских языках — например, словенском, польском — сильна тенденция к самобытности: не электровоз, а возило, не автомобиль, а самоход. Но всё равно заимствования проникают и туда.

— Бутик, шоп, топ-модель, путана… Что, русских аналогов не подберём?

— Дело не в отсутствии аналогов, а в стремлении к некоему «шику». Это я называю повышением в ранге. Многие считают иностранное слово более престижным. Если портной и манекенщица звучат обыденно, то кутюрье и топ-модель — совсем другое дело. Французский бутик — лавочка, небольшой магазин, а у нас это магазин модной одежды. Английский хоспис (приют, богадельня) стал дорогой больницей для безнадёжных больных. Для итальянцев путана — проститутка, а в России — то же самое, но подороже.

Многие заимствования объясняются модой на иностранное. Вот, скажем, формат, в новом значении пришедший из английского. В отличие от знакомых сочетаний типа формат газетного листа новое значение указывает на некоторые рамки, порядок ведения чего-либо. Вот и говорят: переговоры прошли в новом формате, формат передачи, хотя речь идёт всего лишь о новом составе участников или круге тем. Или слова шок, шокировать. Раньше это значило неприятно поразить, привести в смущение, — например, когда человек на бал пришел в телогрейке. А сейчас стало преобладать значение — просто удивить, поразить, застать врасплох.

— Думаю, что наши соотечественники, которые эти слова употребляют, не настолько знают английский, чтобы испытывать его влияние.

— Всё это проникает через переводчиков, журналистов. Чем консенсус лучше согласия, а имидж — образа? Но некогда искать русское слово, редакция ждёт материал… Да и с телеэкрана идет поток фраз-клише с английского: «оставайтесь с нами!», «какие проблемы?», «ты в порядке?»

Не обходится и без насилия над языком. Вот, к примеру, модное слово пользователь. Речь тут идет только о человеке, который пользуется компьютером (с иными вещами, например, холодильником, такое сочетание невозможно). Точнее — это тот, кто использует, то есть использователь, но такого русского слова нет. Между тем старое русское пользовать — значит лечить, а пользователь — тот, кто лечит.

— По какому принципу в язык проникают чужие слова?

— Тенденция такова: если по-русски требуется не одно слово, а несколько, то предпочитается иноязычное. Поэтому саммит, скорее всего, окажется жизнеспособнее, чем встреча в верхах. Но есть и другие причины. Английское remake — это переделка. Из-за того, что у нас это слово нагружено другими смыслами (переделка чего угодно), то появился русский ремейк, который означает лишь переснятый, переделанный фильм.

Впрочем, была у нас и другая крайность, когда иноязычное слово ассоциировалось с чем-то враждебным, чуждым. В 40-е годы прошлого века, во времена борьбы с «низкопоклонством перед Западом», грейдер срочно переименовали в струг, бульдозер — в тракторный отвал, а сыр камамбер — в закусочный… Сегодня значительная часть россиян осознала себя частью цивилизованного мира, исчезает противопоставление нашего образа жизни западному, отсюда и поток иноязычной лексики. Верховный совет давно стал именоваться парламентом, появились мэры, префекты, советы уступили место администрациям, главы которых обзавелись пресс-секретарями, которые регулярно организуют брифинги и рассылают пресс-релизы. Но при этом обиходная речь не испытывает чрезмерного наплыва иностранных слов. Гораздо чаще их лишь цитируют или сознательно обыгрывают: вместо демократы — домокрады, вместо приватизации — прихватизация… Поэтому я не стал бы говорить, что иностранные слова затопили нашу речь и лишают её самобытности.

— Идёт постепенное сближение языков или каждый перемалывает чужое на свой лад?

— Я думаю, в будущем национальное своеобразие русского языка сохранится, потому что сохранится его хребет — грамматика. У нас словарь в основном свой, заимствований всего примерно 10 процентов. Между тем средний человек знает приблизительно 32 тысячи слов — правда, в основном это пассивный запас, большую их часть он не использует. Чтобы общаться в быту, достаточно и нескольких тысяч.

— А какой процент слов, которые мы считаем русскими, — иностранного происхождения? Если исключить, скажем, такие, как театр и тротуар, и оставить что-то вроде валенок и медовухи.

— Если копать в глубину, мы придем к общим индоевропейским корням, к общему праязыку. Есть очень древние заимствования. Даже слово хлеб — древнегерманского происхождения. Поэтому следует говорить о словах, которые пришли к нам в течение последних двух-трёх веков. Может, немного раньше, когда татары оставили нам свои башмаки и каблуки, шашлыки и арканы.

— Много ли в нашем языке ещё нерешённых проблем?

— Скорее не в языке, а в науке о нём, где всё время появляются новые вопросы. Например, шопинг — писать одно «п» или два? Или мини-юбка — с дефисом или без? Кстати, одна из трудностей — слитное и раздельное написание сложных слов: водонагревательный, горно-обогатительный. Ученые предлагают такой критерий: если есть суффикс в первой части — то через дефис, нет — слитно. Но кто, кроме школьников, помнит про эти суффиксы?

Поэтому некоторые лингвисты высказывают крамольную идею: допустить варианты. Наша орфография в отличие, например, от английской, где иногда можно писать и так и сяк, — безвариантная. А ведь это порой имеет серьёзные последствия: скажем, юноша поставил в сочинении дефис, по которому и сами учёные ещё не договорились, или в сложном слове ошибся — и вместо института идёт в армию… В языке тоже нужны толерантность, терпимость. Это, конечно, не значит, что мы должны идти на поводу у неграмотных людей. В целом орфография остается нормативной, жёсткой, и это отражено в только что вышедшем нашем орфографическом справочнике. Но есть какие-то зоны, где, на мой взгляд, могут быть варианты.

— По поводу нынешней родной речи существуют разные мнения, от тревожных до благодушных. Какая точка зрения вам ближе?

— Современники всегда пристрастно, необъективно оценивают состояние языка. Между тем истории известны не менее драматичные периоды: массовые заимствования из французского (театральная терминология — оттуда), при Петре — из голландского, английского, немецкого. В позапрошлом веке было в ходу слово суспиция, но не прижилось, потому что у нас есть свое — подозрение. Так что не надо паниковать, язык способен самоочищаться. Все эти вау, йес! не приживутся, это языковая игра подростков. С другой стороны, многого ли добились те, кто требовал запретить слова «эгоизм», заменив его ячеством, «цитату» — ссылкой или выдержкой, а «позу» — телоположением… Конечно, не стоит бесстрастно наблюдать за тем, как засоряется родная речь. Но запретами тут ничего не добиться, нужны просвещение, культура, воспитание хорошего вкуса. Тогда и с языком будет всё в порядке.

Работа над ошибками

Если набрать номер 695-26-48, то в ответ услышим: «Справочная служба русского языка. Здравствуйте». Эта единственная в столице справочная, где помогут разобраться в нашем непростом языке, расположилась в старинном доме на Волхонке. Когда-то в нём была мужская гимназия, в ней учились многие известные личности — от историка Сергея Соловьева до писателя Ильи Эренбурга. Здесь же собирались слушатели Коммунистической академии, пока в предвоенные времена её не закрыли, передав здание учёным.

Сегодня в этом особняке находится Институт русского языка им. В. В. Виноградова. Его справочную службу возглавляет Оксана ГРУНЧЕНКО, старший научный сотрудник отдела культуры русской речи, с которой мы и беседуем.

— Оксана Михайловна, сколько лет вашей справочной службе?

— Недавно отметили полвека. Служба организована по инициативе Сергея Ивановича Ожегова в 1958 году. Тогда она сильно отличалась от нынешней: сотрудники лишь отвечали на письма и беседовали с посетителями. В 70-е появился свой телефонный номер, и количество обращений выросло во много раз. Даже из других городов звонят.

Недавно при разборке архивов обнаружились настоящие сокровища — старые конторские книги, в которые записывали вопросы. Вот, например, журнал за 1976 год. Спрашивали, как пишется «БАМстрой» (тогда об этой стройке много говорили). Или вот: лозунг «Вперед к победе коммунизма!» — нужна ли запятая после первого слова? Ответили: нет, не нужна, здесь нет уточнения. Интересовались, что ставить в названии Института Маркса — Энгельса: запятую или соединительное тире.

— Какие-то вопросы специфические… Такое впечатление, что где-то в корректорской не оказалось нужных справочников, зато был ваш телефон.

— Действительно, нам до сих пор часто звонят профессионалы — например, телередакторы. У них обычно две причины для обращения: или негде найти ответ (не все же сложные случаи учтены в справочниках), или не знают, где посмотреть. Но часто обращаются и обычные люди, неравнодушные к языку. Так, один житель Даугавпилса интересовался, как правильно называются его земляки. Ответили: даугавпилсцы. Или вот отголоски какого-то школьного конфликта. Одна учительница обозвала другую словом «шестёра» (от жаргонного «шестёрка»). Обиженная дама, чтобы точнее оценить масштаб обиды, попросила разъяснить ей значение этого слова с точки зрения науки.

Звонят школьники, обычно младших классов. Они ещё не только не научились пользоваться словарями, но и не всегда могут разобраться в своем домашнем задании. Учителей и редакторов больше интересуют сложные случаи правописания, которые не успели войти в словари: например, как писать — «блогер» или «блоггер»?

Порой ревнители русского языка звонят без конкретного вопроса. Их возмущают ошибки в речи телеведущих, и они хотят обсудить с нами проблему: куда идём, кто следит за языком. Они почему-то считают нас службой контроля, которая должна замечать ошибки и принимать меры.

Нередко у позвонившего в запасе целый список вопросов. Когда разговор затягивается, то мы просим выбирать лишь самые сложные из них: ведь у нас всего одна телефонная линия. Люди понимают и не обижаются.

— Я вижу у вас под рукой даже «Словарь русских личных имен». Приходится заглядывать и туда?

— Конечно. Вот не так давно спрашивали, где ставить ударение в слове Нинушка. Дело в том, что один известный человек когда-то так обратился в письме к своей возлюбленной: «Нина, моя Ниночка, Нинушка!» И это надо было прочитать в эфире. Что ж, в «Словаре русских личных имен» есть ответ: НинУшка.

Многим не нравится, когда мы предлагаем варианты — например, одноврЕменно и одновремЕнно, фенОмен и феномЕн. Нет, говорят, скажите, как правильно. А бывает и наоборот: упорствуют, пытаясь логически объяснить привычные ошибки: мол, квартАл — это-де имеет отношение к городской застройке, а квАртал — период отчетности. Или: каталОг — это список товаров для торговли через почту, а катАлог бывает в библиотеке, такие ящики с карточками. У юристов своя логика, они точно знают, что возбуждЁнным может быть человек, а дело, в отличие от него, возбУждено. И, конечно, моряки уверены, что судно не плавает, как… не скажу что, а ходит.

— В правила орфографии нередко вторгается политика. Привычную Белоруссию вытесняет Беларусь, и если мы традиционно ездили «на Украину», то теперь едем «в». А у Якутии появился странный довесок — Саха… Как вы отвечаете на подобные вопросы?

— Сочетание «на Украину» соответствует норме русского языка, которую никто не отменял. И всё же «на» или «в» — вопрос обсуждаемый, если мы ни с кем не хотим ссориться. Поэтому в таких случаях мы всегда спрашиваем, кто звонит. Если это нужно, к примеру, сотрудникам МИДа, то лучше использовать ту форму, которая приемлема для адресата письма. (Этот же подход, кстати, во избежание обид вполне оправдан и в частной переписке). А нежелание учитывать чувства партнера может стать политическим сигналом. Например, когда с Украиной отношения были нормальные, то первые лица государства предпочитали говорить «в Украине». Началась «газовая война» — тут же вернулись к традиционной форме. Но если совет нужен, скажем, газетчикам, которые работают для наших читателей, то лучше придерживаться правил русского языка.

С «Беларусью» сложнее. Дело в том, что существует Договор о Союзе Беларуси и России, он составлен на двух языках — русском и белорусском — и прошел регистрацию в ООН. В документе на русском языке написано «Республика Беларусь». В результате, если журналист пишет о ситуации в Белоруссии и при этом упоминает Договор с Республикой Беларусь, то это выглядит странно. Наверное, когда документы готовили, никто не задумывался над этим. Такая вот недальновидность.

Что касается Якутии, то Якутия (Саха) — официальное название субъекта РФ, и его фиксируют нынешние словари, равно как и название Осетия — Алания. В бытовом общении, конечно, никто со словарями не сверяется и придерживается традиции.

Словом, тут масса тонкостей. Надо помнить, что норма может со временем измениться. Упорное нежелание что-то менять или, наоборот, поспешность в этом деле могут стать причиной конфликта. Но всё может сложиться бесконфликтно, если мы будем друг друга уважать и не станем торопиться.

— В последние годы возникла чуть ли не мода на прописные буквы. Например, из рекламного текста следует, что авторы обращаются ко многим, но «Вы» пишут с прописной. Такая вот обострённая вежливость.

— Да, использование прописной буквы как признака гиперкорректного текста сегодня широко распространено. Например, обращения в официальных письмах: Главе Администрации, Руководителю Департамента… С точки зрения нормы эти слова должны начинаться со строчной. Но люди хорошо поняли связь между вежливостью в переписке и успехом дела. Свежи и воспоминания о советских временах, когда существовали идеологически нагруженные наименования, и потому даже второе слово в сочетаниях «Верховный Совет», «Вооруженные Силы», «Совет Министров» писали с прописной, в соответствии с тогдашним уточнением к правилу. Нет уже того уточнения, но привычка осталась.

— Какие вопросы чаще всего задают?

— Если не считать тех, что связаны с нетвердым знанием грамматики, то многие вопросы касаются довольно сложных правил или же исключений из них. Например, спрашивают, правда ли, что слово «разыскной» больше не является исключением из правила. Действительно, раньше в этом прилагательном следовало в безударной приставке писать букву о. Хотя написание слов «расписной» и «роспись», «рассыпать» и «россыпь», «разыграть» и «розыгрыш», а также многих других подчинялось общему правилу: на месте ударного гласного пишем о, а на месте безударного — а.

Нередко пишущие путаются с запятыми — ставить, не ставить… Вот характерный пример, когда без нужды ставят запятую при перечислении неоднородных приложений: доктор наук профессор МГУ Петухов. Ученое звание и должность — приложения неоднородные, запятая не нужна. Но они могут стать однородными, если будут стоять после определяемого слова: Петухов, доктор наук, профессор МГУ. И таких непростых случаев в нашем языке очень много.

— О чём сегодня спрашивают?

— Обычно вопросы связаны с актуальными событиями, и потому многие интересуются, как правильно писать, где ставить прописную букву, а где строчную в словосочетаниях Олимпийские игры, зимняя Олимпиада, Белая олимпиада. Где дефис, а где тире: Олимпиада-2014, Олимпийские игры — 2014… И правда ли, что Паралимпийский комитет пишется без о в первом слове.

— Неужели правда?

— К сожалению. Дело в том, что наши лингвисты, в соответствии с правилами русского языка, рекомендуют написание «параолимпийский», но у спортивных чиновников своя позиция: в английском языке это слово пишется без о, и потому в официальных документах утверждено название «Паралимпийский комитет». Отсюда и Паралимпийские игры. Что ж, приходится учитывать и это.

Трудно усваивается истина, что в словах «неисполнение», «неоказание», «несогласование» и тому подобных приставка не- пишется слитно. С нами спорят: мол, как же так: с глаголами — раздельно, а с существительными — вместе?

— Тут напрашивается и другой вопрос: может, учёным имеет смысл подумать над правилами, сделать их более логичными?

— Думают и над этим. Дело в том, что язык развивается, появляются новые слова и словосочетания. И выясняется, что если их писать по прежним правилам, то порой получается нечто несуразное. Например, приставки анти-, архи-, микро-, полу- и другие пишутся слитно — от антифашиста до микрохирургии. Но если по эти правилам назвать, скажем, противника художника Кандинского антиКандинским или небольшой ядерный взрыв микроЧернобылем, то в середине слова появится прописная буква. Поэтому в полный академический справочник «Правила русской орфографии и пунктуации» 2006 года под редакцией профессора В. В. Лопатина внесено уточнение, и в таких случаях ставится дефис: анти-Кандинский, микро-Чернобыль.

К тому же, появилось много новых слов, написание которых не регулировалось прежними правилами. Как писать теле-ток-шоу, интернет-конференц-связь? С этими словами, конечно, разобрались, но, чтобы не отстать от жизни, правила нуждаются в постоянном совершенствовании, и процесс этот бесконечен.

— Я вижу на рабочем месте оператора — кстати, кандидата филологических наук — несколько полок со словарями и справочниками, начиная от «Большой советской энциклопедии» и кончая орфографическим справочником. Мало у кого есть всё это под рукой. Выходит, все мы в какой-то степени обречены на ошибки в родном языке?

— Что ж, звоните нам, поможем… А если серьезно — то вы правы, всё помнить невозможно, и именно поэтому существует справочная литература. Образованный человек должен знать, где искать нужное, и уметь понять написанное. Или, по крайней мере, суметь найти такой вариант изложения, который позволит избежать ошибки.

Русский язык: это всё моё родное?

Когда люди, говорящие на одном языке, перестают друг друга понимать, это раздражает. Что значит жить правильно, кто такой менеджер по клинингу, как выглядит эксклюзивная женщина?.. Профессор Максим Анисимович КРОНГАУЗ, директор Института лингвистики Российского государственного гуманитарного университета, написал на эту тему книжку под названием «Русский язык на грани нервного срыва». Нервничает, конечно, не язык — он просто чересчур быстро меняется, а вот мы на это реагируем всяк по-своему, потому что к традиционному конфликту отцов и детей добавляется ещё и языковой.

— Максим Анисимович, почему сейчас такой наплыв английских слов? От байкеров и юзеров до шоппинга?

— Мир меняется, и нам нужно откуда-то брать слова для краткого обозначения новых понятия. Язык обслуживает наши потребности, и если бы он был заморожен на уровне двадцатилетней давности, то мы с трудом могли бы общаться. Когда возникает новая вещь или понятие, то, как правило, обозначать это должно одно слово. Поэтому в конкуренции с печатающим устройством победил принтер. Или нужно менять, расширять значения русских слов, как это произошло с компьютерной мышью.

Заимствуем в основном английские слова потому, что англоязычная культура, в первую очередь американская, влияет на весь мир. Была мода на немецкий язык, на французский, теперь вот — на английский. Процент заимствований в русском языке никто не считал, но он огромен. Однако язык это обрабатывает и встраивает в свою систему. Вас же не смущают, например, слова, коммунист, экстремизм, ислам. Проще заимствовать, чем предложить своё, потому что у нас хорошее словообразование. Смотрите, как освоили английскую аббревиатуру PR, то есть связь с общественностью: пиар, пиарить, отnиарить, пиарщик. Запрещать это бессмысленно, хотя какие-то ограничения возможны: например, вывески в столице пишут на русском, есть на эту тему московский закон.

— Ещё одно модное словечко последних лет — гламур. Журнал, радиопрограмма, магазин, даже сигареты есть с таким названием. Что сделало его популярным?

— Стиль жизни, где потребление считается достижением. Как, например, афористично выразился журналист Леонид Парфёнов, «для меня главное из развлечений — правильная жратва в правильном месте». Далее выясняется, что речь идёт, к примеру, о салате «Рома» в неком заведении под названием «Боско». Ясно, что такое возможно лишь при правильной жизни — то есть посещения правильных фильмов в компании правильных девушек, и так далее. Словом, всё это весьма изысканно и едва ли известно непосвящённым.

Гламур и глянец — почти синонимы, потому что эту агрессивную субкультуру формируют глянцевые журналы, чья цель — заставить читателя активно покупать. Это такая библия современного мира, столь же привлекательная, как мечты о вечной молодости и бесконечном счастье. К ней тянется огромное количество народа, но идеал недостижим, потому что обязательно чего-то не хватает — или денег, или времени.

— Время не только породило новые профессии вроде дилеров и супервайзеров, но и подкрасило старые: манекенщиц сменили модели, охранников — секьюрити. Даже дворника теперь кое-где именуют оператором механизированной уборки. На что тут расчёт? Что мы за названием не разглядим занятие?

— Добавлю к этому свою недавнюю находку: мастер ногтевого сервиса вместо маникюрши. Или менеджер по клинингу — это уборщица. Желание избавиться от слов, с которыми связан низкий образ, и заменить их красивой иллюзией, было всегда. Какое-то время это действует, но спасти профессию никакое слово не может, пока не изменится само представление о ней. Заменили золотаря ассенизатором, но смысл всё тот же, потому что есть известный лингвистический закон, согласно которому эвфемизмы бранных слов сами становятся бранными словами. Вот, скажем, вполне нейтральное когда-то слово хер, название буквы в старом русском алфавите. Есть гипотеза, что оно появилось в результате сокращения слова херувим. Но его использовали для замены непристойного слова, и уже эта замена стала звучать неприлично.

Кстати, нередко и власть пытается прямо-таки в оруэлловском духе заменить неправильные слова правильными. Так, в интернете появилась информация, что представители центральных телеканалов на встрече с администрацией президента получили списки неблагонадёжных слов и рекомендации по их замене. Слово моджахед следует заменять на боевик или террорист, полевой командир — на главарь бандформирования, а джихад — на всем понятную диверсионно-террористическую деятельность. Всё это попытки изменить действительность с помощью слов, представить происходящие события иначе.

— На другом полюсе — так называемая политкорректность, когда инвалида называют человеком с ограниченными возможностями, бедного — малообеспеченным, а негра — афроамериканцем.

— В таких изысках, идущих от галантерейного языка приказчиков, немало ханжества. В русском языке хватает оскорбительных слов, но почему-то меняют не их, а вполне нейтральные слова, приписывая им негативный смысл.

— В последние полтора десятилетия пошла мода на подгонку русских названий наших соседей на национальные — Тыва, Кыргызстан, Беларусь… А Якутия — так обязательно с уточнением: Саха. Зачем? Мы же не пишем, к примеру, Финляндия (Суоми) или Германия (Дойчланд).

— Тем самым политика неуклюже внедряется в язык. Такое часто случается, когда речь идёт о чужих городах и странах. Помню, много лет назад у нас переименовали две страны: вместо Островов Зеленого Мыса появилось государство Кабо-Верде, а Берег Слоновой Кости заменило загадочное Кот-Д'Ивуар. Раньше эти названия переводили на другие языки, а потом перестали — правда, по просьбе упомянутых государств. То же и с Белоруссией. По-белорусски это Беларусь, но и в русском названии ничего оскорбительного для неё нет. В конце концов ни США, ни та же Германия не возражают, что мы их называем по-своему. Думаю, что тут надо исходить из здравого смысла. Если политики считают, что, к примеру, киргизов лучше называть кыргызами, а их страну Кыргызстаном, то никто им не мешает делать это в официальной переписке, оставив нам возможность придерживаться традиций нашего языка. Ведь сам по себе язык не может ни унизить другую нацию или государство, ни возвеличить. Поэтому надо к нему относиться с уважением и без особой нужды ничего не менять.

— Как вы однажды заметили, вечные возбудители эмоций — это язык чиновников, слова-паразиты, брань. Вот, к примеру, некий модный парикмахер делится с экрана мыслями о жизни, и его тексты приходится запикивать. В общем, как сказал современный поэт, «это все моё родное, ё-моё и ё-твоё»… Это что, тоже мода?

— Мат — интересное культурное явление, хоть и со знаком минус. Без брани не обходится ни один язык. Ругались всегда, но при этом были некоторые запреты: нельзя ругаться публично, в официальной ситуации. В культурной, образованной среде женщины воздерживаются от крепких выражений при мужчинах, мужчины — при женщинах, взрослые — при детях и наоборот. Нарушение запретов всегда производило сильный эффект. Сегодня в речи молодых запреты почти не действуют. Например, студенты вполне приличного вида, юноши и девушки, используют эти слова так, что я их слышу. И слово уже не имеет прежнего эффекта, разве что для меня.

Если раньше ни сам мат, ни даже его запикивание с телеэкрана было невозможно представить, то теперь это нормально. Всё это ведёт к гибели мата, чья сила держалась на запретах. В перспективе — или ситуация деревни, где матом не ругаются, а на нём говорят, или европейская, где к бранным словам относятся снисходительно.

— В интернете появилась мода на, как его называют, «язык падонков», когда слова стараются писать с максимальным количеством ошибок. Это что: последствия всеобщей грамотности, которой у нас ещё недавно так гордились?

— Скорее, это контркультура, которая пытается оттолкнуться от основной культуры где только можно. Её сторонники ведут свои дискуссии со своим этикетом и правилами, хоть и навыворот, со своим стандартным коллективным остроумием (пеши исчо — если текст понравился и аффтар выпий йаду — если нет). Когда так играет группка интеллектуалов, то это просто игра. Но интернет включил в письменное общение огромное количество людей, которые раньше писали только в школе. Антиграмотность превращается в неграмотность, потому что подхвачена не очень образованными людьми. Средний уровень текстов снизился, и последствия могут быть печальны. Ведь наша образованность во многом идёт не из школы, а из семьи, книг. Я читал книжки и потому знал, как правильно писать. А сегодня ребенок больше времени проводит в интернете, где читает совсем другие тексты. И вот в голове остается неправильный образ слова. Для него проще написать аффтар, чем автор. Это хуже, чем неграмотность.

— Что у нас происходит с отчествами? Скажем, по телевидению берет наш юный «европеец» интервью у малознакомого собеседника, причём гораздо старше себя, и вполне обходится без отчества. И тут Запад виноват?

— Да, отчество исчезает из сфер, наиболее подверженных иностранному влиянию, — бизнеса, политики, журналистики. Речевой этикет меняется. Ещё полтора десятка лет назад невозможно было вообразить, что человека без всякой иронии в разговоре назовут, например, Константином, а не Костей, или он сам будет так представляться при знакомстве. Это звучало претенциозно, нелепо и смешно. Не случайно таким успехом пользовалась фраза Жванецкого: «— Нормально, Григорий. — Отлично, Константин!» Но вот всё изменилось. Люди уже привыкли к новому этикету и не понимают, почему те, кто постарше, морщатся при таких обращениях. Хотя, думаю, что отчество по-прежнему сохранится, например, в академической среде, школах, больницах, учреждениях.

Плохо, что в современном русском языке нет нейтрального обращения. Дочка, дед, сынок звучат фамильярно, сударь устарел, с господином тоже не очень ладится. Вот и обходимся вежливыми формулами простите и извините.

— Чем же плох вернувшийся господин?

— Дело в том, что наш господин — это не тот, не дореволюционный, часто это просто переодетый товарищ (например, если господа звучит как обращение к разнополой аудитории). Так, во время предвыборных кампаний журналисты, расположенные к кандидату, обращаются к нему по имени-отчеству, в нерасположенные — с помощью господина, потому что в устной речи это слово часто имеет негативный опенок. В письменной же речи встречаются и вовсе странные сочетания, вроде господина Ивана Петровича. Перестав быть товарищами, мы так и не стали господами.

Но далеко не всё западное у нас приживается. Незнакомые друг с другом немец или француз, оказавшись вдвоём в лифте, обязательно поздороваются, а двое русских — ни в коем случае, Точно так же, если встретятся в пустынном парке, лесу. Европейская стратегия вежливого поведения такова: мы — свои, и потому не опасны. У нас же иначе: ты для меня не существуешь, и потому я для тебя не опасен. Моя знакомая, долго прожив за границей, вернулась в Москву в 80-х годах и решила, как она говорила, научить соотечественников вежливости. Начала здороваться в магазинах. Это вызвало довольно откровенную неприязнь, и в лучшем случае слышала в ответ: «Девушка, не задерживайте очередь».

Правда, в последнее время заметен некоторый сдвиг этикета в сторону европейского. Во всяком случае, в больших магазинах, где действует корпоративный этикет, продавец или кассир обязательно должны поздороваться с покупателем, и тот вынужден ответить. Всё чаще обмениваемся приветствиями с незнакомыми во дворе и подъезде. Это тот случай, когда старой русской традиции не жаль.

— Ломоносов утверждал, что-де «на французском языке прилично говорить с друзьями, на немецком — с врагами, на итальянском — с женщинами, на испанском — с Богом». На русском же — «со всеми оными». Действительно так?

— Это скорее художественный вопрос, чем научный, потому что измерить, на каком языке говорить с женщинами, а на каком с Богом, невозможно. Я понимаю Ломоносова так: в разных языках могут быть по-разному развиты отдельные фрагменты лексики. Ясно, что говорить о снеге лучше на языках народов Севера, а про африканскую саванну — например, на суахили. Но думаю, что с разговором о женщинах и о Боге справится любой язык. Правда, с французами и итальянцами связана некая аура женолюбия, а с немцами — хороших воинов, что и дало учёному повод так высказаться.

— Мы все очень разные — молодые и старые, образованные и не очень. Каждый излагает мысли по-своему, а в результате получается довольно пёстрая картина. И никогда не будет такого, чтобы все говорили правильно и красиво. Выходит, мечта борцов за чистоту языка несбыточна?

— Нет, не это важно — чтобы всё правильно и красиво. У меня нет задачи поучать и направлять, я хочу показать, что происходит. У каждого человека, каждой группы людей язык такой, какого они заслуживают. Одно дело — обсуждать книжку по философии, другое — футбольный матч. Если бы болельщики заговорили языком философов, то не получилось бы обсудить матч, и наоборот. В нашу речь вошли слова из молодежного жаргона, из бандитского, чиновничьего. Жизнь языка в том, что он меняется, хотя бы потому, что меняется жизнь.

Но язык — сложная система, состоящая из очень разных частей. У школьников всегда был свой сленг, и пусть он будет. Есть профессиональный язык, есть разговорный, есть литературный. Мы хотим, чтобы стояло это большое здание, не превращаясь в руины, где всё в общей куче. Проблема нашего времени в том, что происходит смещение всего, и никто уже не понимает, что правильно, что нет, что корректно, а что недопустимо. Литературная норма, которая была до перестройки, отчасти разрушена, а новая ещё не создана. Хотелось бы вернуться к стабильности в языке. Но при этом он должен быть разный: на молодежном телеканале пусть будет язык молодежи, в глянцевом журнале — язык гламурной тусовки. Нельзя запретить сленг, как нельзя запретить брань, но важно понимать, что и когда уместно. Пусть школьник говорит с товарищами, как у них принято, но он не должен так говорить с родителями. Кто владеет этим переключением, тот владеет и языком. Когда говорим, что человек образован, это значит, что он понимает, где как надо говорить. Это умение отчасти потеряно, и его хотелось бы вернуть.

— Наш язык, конечно, переживёт нынешние времена. Но в чём тогда смысл этого разговора, если он вряд ли что-либо изменит?

— Язык зависит от того, что мы о нём думаем и что говорим. Главное, что он нас волнует, а это может подействовать сильнее любых призывов и запретов.

Пройдусь-ка по Газгольдерной, потом по 5-й Кабельной…

Занятное это чтение — список столичных улиц, которые ещё недавно вызывали у москвичей затяжные споры. С карты города исчезли не только имена Дзержинского и Землячки, но и Чехова, и Чайковского — названные в их честь улицы снова стали Малой Дмитровкой и Новинским бульваром. Зато улицы 10, 40, 50… лет Октября благополучно пережили неспокойные времена. Равно как и улицы «Искры», Третьего Интернационала, Розы Люксембург и Урицкого. О Партийном переулке не говорю, потому что уже трудно понять, о какой партии речь. А с вождями трудящихся и вообще сплошные вопросы. Улица Готвальда теперь — Чаянова, а вот на площади Ле Зуана без перемен.

Эта тема привела к доктору филологических наук Михаилу Викторовичу ГОРБАНЕВСКОМУ. Профессор не только много лет занимается московской топонимией, но и, помнится, был в числе руководителей межведомственной комиссии по наименованию улиц при Мосгордуме.

— Михаил Викторович, на сторонний взгляд, упомянутая комиссия трудится довольно вяло, если уж на карте столицы до сих пор остается множество образцов чиновничьего творчества позавчерашнего дня. А как вы оцениваете состояние московских названий?

— Положительно. Если говорить о наведении порядка, то Москва в этом деле лидирует. Ни в одном субъекте Федерации нет специального закона о наименовании территориальных единиц, а есть старые инструкции. Его подготовила та самая комиссия, о которой вы говорите, и я был одним из разработчиков. Когда на заре перестройки мы пытались добиться, чтобы мы и наши дети, глядя на географическую карту города, не чувствовали себя в музее партийной славы, то споры сводились в основном к исторической справедливости. Теперь же в законе сформулированы четкие общие принципы, и остается лишь им следовать. Но отношение к законам в России своеобразное, поэтому с комиссией я в конце концов расстался.

— Что же вас не устроило?

— Поводом к моему уходу стала история с Артёмом Боровиком. Через несколько дней после трагической гибели журналиста я с удивлением услышал заявление высокопоставленного чиновника о том, что московское правительство, желая увековечить его память, обязательно переименует Трубниковский переулок в переулок Артёма Боровика. Дело даже не в том, что в этом переулке прошло моё детство. Его название связано с Трубничей слободой, где триста лет назад жили трубочисты. Это не менее ценный памятник истории и культуры, чем древний храм или рукопись. Кроме того, это прямое нарушение московского закона, в котором прямо сказано, что присвоение улицам имен известных граждан может производиться лишь по истечении десяти лет со дня их смерти, причем речь идет только о новых улицах. Эту принципиальную позицию мы закладывали, учитывая горький советский опыт, когда карта Москвы, да и всей страны, превратилась в топонимический пантеон. Один из самых первых примеров — Рогожская застава, переименованная в 1919 году в Заставу Ильича. Заметим, что в то время скромный вождь был не только в здравом уме, но и состоял депутатом Моссовета, однако возражать против «воли масс» не стал.

Когда я в 1997 году докладывал проект закона в Мосгордуме, то по поводу этого пункта шла острая борьба. Одни требовали увеличить срок до 25 лет, другие — передать всё на усмотрение городского правительства — мол, ему виднее. Но в итоге приняли проект единогласно, власть согласилась с мнением ученых. Однако комиссия, которая действует на основании закона, играет лишь совещательную роль, а окончательное решение чиновники принимают на свой вкус. С тех пор я там не работаю.

В то же время я направил письмо вместе с текстом закона коллегам из газеты «Версия», которые и ходатайствовали о переименовании переулка. Объяснил, что вполне законное желание увековечить память товарища стало бы в таком варианте юридическим и историко-культурным нонсенсом. Именные фонды, премии — пожалуйста. Даже парк, который носит сегодня имя Боровика, не противоречит закону, потому что ограничения не распространяются на безымянные объекты. Журналисты поняли и согласились.

— Когда появилась эта традиция — называть улицы, а то и города в честь выдающихся людей?

— Сравнительно недавно, причем в действительности это отклонение от русской традиции. Откуда брались имена в названиях? Вот, к примеру, Протопоповский переулок, который по недоразумению переименовали в Безбожный. Никакого отношения к религии он не имел — речь шла о домовладельце по фамилии Протопопов. И не увековечивать его собирались, а дали название для ориентира. Как и Даев переулок на Сретенке. Стоял сбоку дом помещика, к нему шла дорога — и образовался переулок. Дом Даева — и переулок Даев. Да и Санкт-Петербург назван не в честь Петра Великого, а в честь его небесного покровителя святого Петра. Это уже в конце XVIII века, при Екатерине II, появились Екатериноград, Екатеринослав…

Когда пришли большевики, власть захотела ещё и увековечить всех своих. Это тянулось от Ленина до Брежнева (многие, наверное, уже не помнят, что в свое время Черёмушкинский район именовался Брежневским). Но сегодня, я считаю, практика мемориальных названий изжила себя.

— Тем более что нередко со временем оценки меняются. Вот, к примеру, братья Молостовы, участники восстания 1905 года, члены боевой дружины, были расстреляны, а в 1963 году в их честь названа московская улица. В том же году появилась улица Винокурова, который в конце 30-х был председателем Верховного суда СССР…

— Так что же, будем время от времени пересматривать роль в истории некоторых деятелей? Нет, переименования — это всегда болезненный вопрос, поэтому ни в коем случае нельзя политизировать это дело.

Когда вместе с другими учеными я боролся за восстановление названия улицы Остоженки (тогда она называлась Метростроевской), меня чуть из университета не выгнали: вы что, замахиваетесь на наших героев-метростроевцев? Не позволим! А в XVI веке район этой улицы был покрыт высокой травой, неподалеку находились царские конюшни, о чем напоминает Староконюшенный переулок. Здесь был выпас, косили траву, складывали ее в стога — отсюда и остожье. В Метростроевскую её переименовали, когда построили здесь открытым способом метро. Но оставить память о строителях можно было не за счёт исторического названия — на севере столицы был городок метростроевцев, и было бы уместно, если бы там появилась новая улица в их честь. Именно такой принцип и заложен в законе.

Но то, о чём вы говорите, конечно, заслуживает внимания топонимической комиссии. Надо рассматривать индивидуально каждую ситуацию, и, я думаю, наберется не один десяток исторических названий, которые следует восстановить. Только не нужно торопиться. В этом смысле мне нравятся новгородцы. Когда там задумались о. переименованиях, то первым делом посоветовались с московскими учеными и поступили так: на улицах появились новые таблички, где наряду с привычным названием снизу давалось историческое. Например: «Проспект Гагарина, бывший Федоровский Ручей». При этом активно занимались просветительской работой, начиная со школ. А со временем появились новые таблички, где названия поменялись местами — сверху шло восстановленное историческое, а снизу — старое. При этом уважение новгородцев к памяти того же Гагарина ничуть не уменьшилось, а вот самоуважение окрепло, потому что власти считались с чувствами горожан.

Хотя, замечу, в той же Новгородской области, в Старой Руссе (там Достоевский писал «Братьев Карамазовых», и Скотопригоньевск списан с этого города) остался заповедник советских времен — улицы Маркса и Энгельса, Розы Люксембург и Карла Либкнехта… Нам же хоть и удалось расчистить центр Москвы, но за пределами Садового кольца примерно то же самое — и улица Свердлова есть, и Розы Люксембург.

— Складывается впечатление, что интерес к этой теме у горожан поугас.

— Да, отметили 850-летие столицы — и теперь до следующей круглой даты… А история географических названий — это как машина времени, с помощью которой можно путешествовать в историю языка, географии, культуры. Вот, например, любопытный факт: Олений пруд в Измайлове, как оказалось, имеет отношение не к оленям, а ко льну. Дело в том, что царь Алексей Михайлович в своей измайловской вотчине завел много всяких интересных дел — начиная от зверинца, о котором напоминает Зверинецкая улица. И я нашел в архиве грамоту, где царь повелел сеять в Москве лён, который в то время называли северным шёлком. Но лён нужно не только вырастить, но и вымочить. Из Пскова прислали специалистов, они выкопали пруд на речке Серебрянке и поставили Льняной двор. Только вот у псковичей особый говор, они называли пруд по-своему — Ольняной и даже Оляной. А когда царь умер и вотчина захирела, то москвичи про лён забыли и переделали непонятное слово в «олений». Вот такое маленькое путешествие в историю Москвы можно совершить практически с каждым историческим названием.

Однажды я как лектор общества «Знание» читал в клубе КГБ лекцию «История Москвы в названиях улиц». Не уверен, что эта тема интересовала работников органов, потому что офицеры начали потихоньку дремать. Я решил их разбудить.

После моих слов: «…И сегодня, когда тема диссидентства становится очень актуальной…» — они встрепенулись. Я им рассказал, что слово «Лубянка» и есть один из главных памятников зачатков диссидентства на Руси. Когда Иван Грозный огнём и мечом присоединил Новгород и Псков, то, понимая, что нельзя там оставлять оппозицию, повелел переселить в Москву, в район Пушечного двора, где сегодня стоит серое здание КГБ, влиятельных новгородцев и псковичей. А в Новгороде одна из главных улиц называлась Лубяница (она была покрыта лубом, корой деревьев, чтобы телеги не стучали на мостовой), и переселенцы принесли с собой это название. Но Лубяница в окружении Покровки, Маросейки, Ордынки вскоре стала Лубянкой.

— А что происходит с названиями станций метрополитена? Есть «Октябрьская» — кольцевая и радиальная, а рядом — Добрынинская и Серпуховская. Станция «Площадь Ильича», а на самом деле — Рогожская застава, Есть тут какие-то принципы?

— Есть, конечно, и они сформулированы в том же законе. Не должно быть одноимённости на пересадочных станциях. Опросы показывают, что разноимённость удобна, люди меньше путаются, особенно приезжие. Поэтому «Тургеневская» и «Чистые пруды» — это норма, и на новых станциях мы старались соблюдать именно такой принцип. Но на кольцевой оставили старые названия — люди привыкли, это особая линия.

Что касается «Площади Ильича», то тут мы пошли навстречу метрополитеновскому начальству, которое просило оставить это название, потому что всё архитектурное решение станции — тёмно-красный гранит и прочее — тесно с ним связано. А вот название станции «Библиотека им. Ленина» противоречит действующему закону, где сказано: названия станций метрополитена должны максимально соответствовать названиям наземных объектов. Поэтому как только переименовали библиотеку, надо было исправить и название станции.

Почему закон не исполняется? Не знаю. Видно, кому-то нужно, чтобы в районе Таганки существовали Большая и Малая Коммунистические улицы вместо Большой и Малой Алексеевских, названных так когда-то по стоявшему здесь Алексеевскому монастырю.

— Коммунистические — тут хоть отразилась мечта о рае земном. А что отразилось в десятке Проектируемых проездов, Стандартной и Высоковольтной улицах, Инициативной или улице ЦНИИМЭ?

— Все это я называю топонимическим чертополохом, который по структуре не отвечает представлению о названии улицы. В законе написано, какие эстетические принципы должны быть заложены в наименовании: оно обязано максимально соответствовать историко-культурной и географической биографии места. Мне нравится, например, название улицы Раменки, хотя это форма множественного числа и не склоняется. Но здесь сохранился древнерусский корень «рати», который мы слышим в таких словах, как орало, ратай, ратибор — всё это связано с пахотой земли. Там, где сейчас Мичуринский проспект, когда-то было село Раменки. Потом оно исчезло, но память о нем хранит название улицы. Как и о Тропареве, Никулине, Зюзине.

— В названиях многих улиц широко применяется географический принцип. Действительно, старинные дороги, выходящие из Москвы (Тверская, Смоленская, Владимирский тракт), названы по тому городу, куда ведут. Но вот, к примеру, Россошанская улица — ну при чём тут городок Россошь в Воронежской области? А при том, что упомянутая улица находится в южной части Москвы. Зато Воронежская улица расположена уже не в Чертанове, а в Орехово-Борисове и ведет почему-то на восток. Хотя ехать и на Воронеж, и на Pоссошь надо по Bapшавскому шоссе. А на севере столицы оказались рядом Кольская и Ленская улицы, Чукотская и Таймырская… Север — он ведь большой, особенно вперемежку с востоком. Но кто же ездит на Чукотку по шocce? Лучше уж так назвать улицу на пути в Домодедовский аэропорт.

— Странностей можно найти много, но это вопросы не ко мне — названия придумывал не я. А вот упорядочить названия давно пора. Причем список несуразностей можно продолжить: Литовский бульвар оказался не на западе, а на юге, в Ясеневе. Он назван так по другой причине — в честь содружества Черемушкинского района, где работали литовские строители, с Литовской ССР. Вот и разберись в такой географии…

У топонимической комиссии дел еще много. Но вот беда — учёные в этой комиссии оказались в меньшинстве, причём многие из-за преклонного возраста уже не могут активно работать. Я думаю, что московское правительство могло бы учредить несколько именных стипендий для студентов московских вузов, чтобы подготовить талантливых, энергичных специалистов. Они-то и смогли бы добиться жёсткого выполнения закона о наименованиях хотя бы в столице.

Как ваше имя?

«Между живущих людей не бывает никто безымянным»… Если во времена Гомера достаточно было ограничиться этим житейским наблюдением, то теперь личными именами занимается целая наука — антропонимика. Владимир Андреевич НИКОНОВ, руководитель группы ономастики Института этнографии имени Н. Н. Миклухо-Маклая АН СССР, посвятил ей несколько десятилетий своей жизни. Многие часы работы в архивах, библиотеках, анализ сотен тысяч метрик — в науке только так можно увидеть то, что лежит за пределами очевидного.

— Владимир Андреевич, давайте начнем с практических вопросов. Известно, что число работ, посвященных именам, фамилиям, прозвищам, псевдонимам, с каждым годом растет. При ЮНЕСКО действует Международный комитет ономастических наук, почётным членом которого вы являетесь. И всё же немногие знают о существовании науки об именах. Не значит ли это, что её результаты представляют интерес лишь для специалистов?

— Когда антропонимику подозревают в оторванности от современной практики, мне вспоминается известный литературный герой, который понятия не имел о том, что всю жизнь говорил прозой. Так и с нашей наукой: абсолютное большинство людей как минимум раз в жизни выбирает имя ребенку. Вот вам одно из её практических приложений — помочь сделать это наилучшим образом.

Сейчас, например, во многих городах пять — десять популярнейших мужских имен охватывают чуть ли не половину мальчиков. Зато в другой половине нередко встречаются такие перлы, что хочется заглянуть в глаза иным родителям, назвавшим, к примеру, сына ЧТЗ — Челябинский тракторный завод. Давая такое имя, они, похоже, не думали ни о сыне, ни о будущих внуках — попробуйте-ка образовать из него отчество!

— Пример, видимо, не из самых последних — в нём чувствуется дух тех лет, когда в ходу были Ревмиры и Электрофины. А как называют мaлышей восьмидесятых?

— В январе я закончил анализ нескольких тысяч имен, которые получили новорожденные москвичи в прошлом году. Результаты получились довольно любопытные. Выяснилось, что самое распространенное мужское имя 1981 года — Александр. В каждой тысяче ровесников у него более полутора сотен тезок. В пятёрку чемпионов вошли также Сергей, Алексей, Дмитрий, Андрей. Причём популярность их незыблема: так же любимы они были и четверть века назад.

В последние годы стала заметна тяга к старинным именам, которые давно вышли из употребления. В десятке самых частых оказались Денис, Илья, Роман. Девочек чаще всего называют Елена, Наталья, Екатерина, Ольга. И здесь дает себя знать мода на старину. Мария обогнала Светлану, нередки Дарьи, Полины, Василисы.

— Мода на имена… Пожалуй, поспеть за ней трудно: ведь имя не сменишь, как костюм.

— Вот потому-то в этом деле родителям лучше руководствоваться более серьёзными соображениями. Любая мода чревата крайностями, да и меняется она на нашем веку не раз и не два. Оглянуться не успеешь — «уж старомоден — вот расплата за то, что модным было когда-то», — сказал поэт. К тому же мода порой плохо уживается с обыкновенным здравым смыслом. В последние годы, например, под флагом той же любви к старине девочек стали называть Ярославнами. В этом, видимо, повинно не столько «Слово о полку Игореве», сколько духи «Ярославна» и одна из популярных песен. Но беда в том, что Ярославна — не имя, а отчество. Жену Игоря Святославовича, дочь Ярослава Галицкого Осмомысла, звали красивым русским именем Ефросиния.

Появились Арины, Алены — их десятки. А ведь это не самостоятельные имена, а искажённые в прошлом Ирина и Елена.

Поэтому молодым родителям, если, конечно, их выбор определяется не стремлением почтить память близких людей, полезно было бы кое-что узнать об имени, которым они собираются наградить человека на всю жизнь. Например, не всем известно, что модная Оксана — это украинский вариант русской Ксении, а звучное Нелли — уменьшительное от западной Элен, тезки нашей Елены.

Вкусы меняются, и сейчас Роберты, Рэмы и Идеи воспринимаются совсем не так, как полвека назад. Нельзя забывать и о том, что далеко не все имена и фамилии сочетаются друг с другом. Альфред Иванович, Нелли Фоминична звучат не лучше, чем Грация Неумытова или Иоланта Моськина. Таким можно только посочувствовать.

— Но почему загсы не предотвращают явные ошибки?

— Им трудно иметь в этих вопросах чёткую позицию, потому что нет никаких инструкций ни о правах, ни об обязанностях работников загса при регистрации имени. А отсюда шаг до нелепости. Однажды, например, в загсе отказались зарегистрировать имя Оксана только потому, что имя украинское, а девочка была русской. Родители обратились в «Известия», и газета осудила незаконное и неумное вмешательство. Но та же газета упрекнула работников в равнодушии, когда те зарегистрировали имя Баядера. Как известно, баядера — это не имя, а название восточной танцовщицы, так же, как и «ужасно красивое» Травиата — итальянское слово, которое значит «падшая». Так что давать имя с театральной афиши — дело рискованное.

Нередко работники загсов в замешательстве: как поступить, если «родители требуют»? А требуют они назвать дочку Ася, Дика… Но Асей ласково зовут и Анастасию, и Ксению, и Таисью. Видимо, многим родителям необходим тактичный совет знатоков, но, к сожалению, и официальныe лица не всегда на высоте. Только обыкновенной неграмотностью работников сельсоветов, где регистрируют не менее трети новорождённых, можно объяснить появление таких форм, как Констентин, Вечислав, Влодимер.

Заметьте: наше законодательство очень демократично в вопросах наречения имени в отличие от православной церкви, где «языческие» Руслан, Ярослав, Светлана были попросту запрещены. Закон предписывает уважать традиции, какими бы странными они нам ни казались. У чукчей, например, ещё жив обычай давать в качестве имени любое слово. И поэтому благодаря популярности приёмника «Спидола» там нередко так называют девочек. В одном из чукотских стойбищ имена напоминают ротный список — Сапер Женя, Майор Тоидзе, Медсестра Сима. Дело в том, что после войны бывший солдат стал называть новорожденных в честь погибших товарищей.

— Но, видимо, эти случаи далеки от современной практики. Кому из горожан придет в голову подобноеl

— В голову может прийти и не такое. Что вы скажете об имени Белая ночь? Так зовут одну ленинградку. Есть Артиллерийская академия, есть Заготскот, есть Пятвчет (Пятилетку — в четыре года). Конечно, эти примеры единичны. Куда чаще встречаются Поэма, Новелла, Гений… И если, не дай бог, мальчик не круглый отличник, то будет оно колоть ему глаза многие годы. Ведь свобода выбора имени не означает, что его можно сменить, как только оно разонравится. Родители, давая малышу вычурное имя, должны помнить, что поменять его сможет только он сам, и только достигнув совершеннолетия.

— Мы говорим, в основном, об ошибках. Но как же всё-таки выбрать имя так, чтобы и не попасть в число самых распространенных, избежать претенциозных Анжелики и Гамлета, учесть при этом его скрытое значение, не забыть про сочетаемость?

— Надежный способ избежать неудачи — не стараться непременно блеснуть чем-то необычным. Совершенно напрасно недооцениваются многие старые имена. В последние годы появилось немало рекомендательной литературы на эту тему, подготовленной учёными. Есть, в частности, различные справочники имен, как русских, так и народов РСФСР. Они полезны не только работникам загсов, но и родителям. Но не переводятся желающие назвать сына Гагарин. Пушкин… Уместно напомнить переживания одного из героев Достоевского: «Нет ничего глупее, как называться Долгоруким, не будучи князем».

В народе мудро говорят: не смотри на кличку, а смотри на птичку. Но нельзя и относиться к имени легкомысленно: его дают не на год, человеку с ним жить, Думается, здесь и следует искать ту золотую середину, которая поможет избежать крайностей.

О чём расскажет Воронья слобода

«Не надо улиц переименовывать. Постройте новые и назовите», — призвал поэт соотечественников. Народу строчки запомнились, но на чиновников впечатления не произвели: ведь строители всегда работали медленнее, чем рождались новые герои и свершались дела, которые требовалось увековечить. Так появились многочисленные Комсомольские улицы и переулки, всевозможные Красноармейские, Красногвардейские и Краснобогатырские… Нередко новое название оказывалось гораздо долговечнее, чем память о выдающемся землянине. В результате споры о столичных названиях продолжаются уже не один десяток лет. Что же происходит с топонимией Москвы? На эту тему размышляет профессор Нина Михайловна МОЛЕВА, историк и искусствовед.

— Нина Михайловна, давно ли появился соблазн менять названия?

— Первый московский пример — Арбат. Когда-то так называли весь нынешний Старый Арбат и Воздвиженку, от Смоленской площади до Троицких ворот. В 1658 году царь Алексей Михайлович распорядился назвать эту улицу Смоленской, потому что дорога шла на Смоленск. Через полвека решили, что название не соответствует центру города, и назвали улицу Воздвиженкой — по Крестовоздвиженскому монастырю, который стоял на месте входа в метро «Арбатская». В 20-х годах прошлого века Воздвиженку переименовали в улицу Коминтерна, потому что на ней, у Троицких ворот, размещалось руководство Коминтерна — международной организации под руководством большевиков, озабоченных устройством мировой революции. Со временем эти идеи поугасли, Коминтерн распустили, а в 1946 году улицу переименовали, и она стала носить имя Калинина.

Потом появился Новый Арбат. Ирония названия в том, что были уничтожены старые арбатские переулки, и улица, по существу, стала могильным памятником этого района Москвы. По сталинскому генеральному плану реконструкции всю столицу было решено прорезать магистралями. Потом часть улицы снова назвали Воздвиженкой, оставив и Новый Арбат.

Что и кому давала эта чехарда с названиями? Появился Коминтерн — переименовали улицу, его не стало — опять надо менять название… Может быть, с самого начала стоило так назвать улицу-новостройку как напоминание об одной из страниц нашей истории? Ведь что такое любое наименование в городе? Это отражение определенной исторической реалии, которая таким образом фиксируется в народной памяти.

— А о чём напоминает, к примеру, та же Воздвиженка? О монастыре, которого давно нет? И в чём тогда ценность этого названия?

— Да, давно уже нет ни Крестовоздвиженского монастыря, ни церкви, которую в XV веке построил боярин Ховрин (его имя носит один из московских микрорайонов). В результате междоусобиц Ховрин был ослеплён и, уйдя от мирской жизни, поселился в основанном им же монастыре. Во время очередного нашествия кочевников ряды защитников города дрогнули. Тогда слепой инок потребовал, чтобы его облачили в доспехи, дали в руки меч и толкнули в сторону наступавших. А потом, по словам летописца, он с такой яростью врубился в ряды вражеской конницы, что полетели отрубленные головы, враги побежали, москвичи преследовали их до самой Оки. Вот почему этот монастырь так запечатлелся в народной памяти.

Когда я иду по старому Парижу, меня вот что всегда поражает: вы можете спросить у любого дворника о каком-нибудь храме или особняке — и вам подробно о нем расскажут. Там старина стала частью сегодняшней жизни. А в Москве этого нет, не умеем мы сделать историю интересной. Вот, скажем, Сапожковская площадь у Троицких ворот. В любом справочнике прочитаете, что здесь был трактир «Под сапожком». Но ещё задолго до трактира в этом месте построили храм Николы с сапожком. Дело в том, что на храмовой иконе святой Николай был изображен в одеянии, из-под которого выглядывал носок его сапожка. Именно в этом храме венчался граф Шереметев с Парашей Жемчуговой. Казалось бы, мелочь, но в действительности это такая житейская подробность, которая трогает.

— Если на окраине столицы до сих пор не редкость такие названия, как Ленинский первый переулок, второй, и так до десятого, то в центре вновь появились Мясницкая и Остоженка, Дмитровка и Камергерский переулок… Что, процесс пошёл?

— Пошёл, но порой непонятно, куда именно. Начнём с Кремля. Вот мы говорим, что восстановили все прежние названия. Первое поселение в Москве было на Боровицком холме, который сегодня почему-то называют Кремлёвским. Город рос, оборонялся, из столицы удельного княжества превращался в столицу государства, затем империи. И каждая из этих фаз находила отражение прежде всего в названиях. Бульварное кольцо, Садовое, Земляной вал — это всё оборонительные сооружения. Бульварное кольцо возникло при Дмитрии Донском, когда тот ещё мальчиком вступил на княжеский престол. Митрополит Алексий, один из московских святителей, посоветовал ему заменить сгоревший дубовый кремль каменным. Так возник первый Кремль Дмитрия Донского.

С юга наступали кочевники, и было решено сделать укрепление — Земляной вал — от берега Москвы-реки по нынешней линии Бульварного кольца. Затем на валу появились ворота — Арбатские, Пречистенские, Никитские… Сегодня от того укрепления осталось единственное место: на Гоголевском бульваре — крутой скат от чётной стороны к нечётной. В 1922 году там поставили памятник Гоголю, и бульвар совершенно бессмысленно переименовали в Гоголевский. Памятники ставят и сносят, а названия хранят память города. И если в те времена нельзя было помнить о митрополите, то стоило бы вспомнить о князе, который строил столицу.

— Но как всё-таки быть с некоторыми одиозными названиями советского периода? С одной стороны — история, с другой — она бывает и такой, что не хочется лишний раз о ней вспоминать.

— Я бы топонимию Москвы так просто не ломала. Избавляться надо лишь от насильственно-идеологических названий, связанных с такими деятелями, как, например, Суслов, Дзержинский. Сейчас в Москве по непонятной причине остаются Комсомольский проспект и Комсомольская площадь, ни у кого аллергии не вызывают Ленинский проспект, проспект Андропова. А почему, собственно, Андропова? Он возглавлял КГБ и совсем недолго — страну.

Революционный пыл, который сохранился у властей до сих пор, требует немедленных, зримых перемен. Была в Москве Воскресенская площадь (по названию ворот Китай-города) — в 1918-м стала площадью Революции. Через год не стало «выдающегося государственного и партийного деятеля» — и Театральная площадь, названная так народом с открытием в 1820-х годах Большого и Малого театров, превратилась в площадь Свердлова. В 50-летие со дня смерти Герцена исчезла Большая Никитская, потом увековечили Дзержинского. Столица представлялась отцам города поминальной книгой, куда щедро вписывались нужные властям имена и события.

Или вспомним историю с Хитровским переулком, который в 1935-м стал переулком Максима Горького на том основании, что дал писателю материал для пьесы «На дне». При этом забылось главное: здесь стоял усадебный дом, принадлежавший герою Отечественной войны 1812 года генерал-майору Хитрово. Он был женат на дочери Кутузова, которая продолжала здесь жить и после смерти мужа. Отсюда пошло название площади и переулка, который сегодня оказался… Певческим.

Никто же не возражает: пожалуйста, стройте новые улицы, площади, города и называйте, как хотите. Но нет: достойным именам нужны престижные места города, иначе-де «народ не поймёт». Ни в одной столице мира вы не найдете постоянно действующей комиссии по переименованиям. Работала она в советские годы, продолжает работать и сейчас. Одно из последних решений (конечно, с подачи городского правительства) — переименовать Малую Коммунистическую улицу (бывшую Алексеевскую) в улицу Станиславского. При чём тут Станиславский? Там действительно были фабрики, принадлежавшие его семье. Но это имя вполне могли оставить Леонтьевскому переулку, тем более что великий театральный реформатор добрую половину жизни провёл по адресу «Леонтьевский, 6», и улицей Станиславского она стала при его жизни. А вот название Алексеевской улицы связано со стоявшей здесь церковью Алексия Митрополита, сподвижника Дмитрия Донского, которая дала название Алексеевской слободе.

Как после этого говорить об уважении к истории? Изменить её невозможно, нравятся или нет уже написанные страницы — значения не имеет. Наш долг — знать и хранить то, что создано предками. Причём решать, кто из людей достоин того, чтобы его имя носила улица, должна не комиссия при городской власти, а сами горожане. Когда я выступаю с такими примерами по радио, то обрушивается шквал звонков, все возражают против конъюнктурных переименований — ведь власти и их вкусы меняются, а нам с этими названиями жить.

— Нередко бывает, что одна и та же улица за свою историю носила несколько названий. Восстанавливая «историческое», какое из них предпочесть?

— Это такая же проблема, как и с реставрацией зданий. Оно перестраивалось десятки раз, и вот мы его восстанавливаем — относительно чего?

С моей точки зрения, если есть желание вернуться к Москве до 1917 года, то и надо было восстановить названия в исторической части города — только в исторической — именно на эту дату. Так и делают во всем мире. Иначе получается непонятно что. Вот, например, бывший переулок Стопани у Мясницких ворот теперь называется Огородной слободой. Почему? Ведь до 1917-го это был Фокин переулок, а Огородной слободой его звали в XVI веке. А соседний переулок в те времена назывался Скотобойным, но его не восстанавливают: не звучит… То есть полный исторический разнобой.

На площадь Ильича выходит Тулинская улица, бывшая Воронья слобода. Рядом был Андроньевский монастырь, и в окрестностях охотно селились вороны. А Тулин — псевдоним Ленина, и улицу переименовали еще в 1919-м, при жизни вождя. Теперь это улица Сергия Радонежского — видно, надо было как-то отреагировать к юбилею Куликовской битвы. Оставили бы уж Воронью слободу…

Произвольные переименования преследуют определенные политические цели — мнимое возвращение к царской России, призванное оправдать сегодняшние неблаговидные дела. При этом никаких принципов обращения с историческими названиями у нас нет. Но ведь очень важно, что вы идёте, к примеру, по Остоженке, а не по Метростроевской. А Метростроевской назвали бы другую улицу, в новом районе.

Если вспомнить российскую традицию, то характерно, что после Отечественной войны1812 года в Москве ничего не переименовывали: в городе не появилось ни площади Победы, ни Кутузовского проспекта, ни чего-то подобного.

— И это не мешало увековечивать памятные имена и события?

— Ничуть. При этом инициатива шла в основном снизу, от народа. Напомню, что памятник Минину и Пожарскому поставило не правительство, а Вольное общество любителей наук и художеств, которое выдвинуло эту идею и боролось за неё многие годы. А ведь Минин и Пожарский, в конечном счёте, способствовали утверждению династии Романовых. Каждый из дарителей был занесён в книгу, её потом напечатали. Есть там и такие слова: «Крестьянка Фетинья из деревни Читинского уезда с малолетними сыновьями дала два гроша»…

Так же ставили и памятник Пушкину. Была подписка, затем три тура конкурса. Зато в Москве появлялись шедевры монументального искусства, а вот такие сооружения, как памятник Калинину, — нет, денег на них народ бы не дал. Кстати, скульптор Опекушин, выигравший конкурс на памятник Пушкину, получил деньги только на материал. А на то, что осталось после установки памятника, устроили его торжественное открытие и издали полное собрание сочинений поэта. До копейки отчитались!

— А как же Карамзин? Сетовал: воруют, мол…

— Это наверху воруют, там всегда крали. А памятник ставил народ.

Сначала Пушкин стоял лицом к женскому Страстному монастырю. Это был молодой монастырь, созданный при Алексее Михайловиче, когда в Москву была перенесена икона Божьей Матери Страстей Господних, символ мира, наступившего в Московском государстве. Именно отсюда раздался первый удар колокола, возвестивший о том, что наполеоновских солдат в Москве уже нет. После 1812 года у площади было два названия — площадь Тверских ворот и Страстная площадь, но всё равно ни о каком переименовании речь не шла. А вот в 1924-м площадь стала Пушкинской. Потом с такой же легкостью памятник переставили с одной стороны улицы на другую.

— Что можно сказать о нынешней практике, связанной с московской топонимией? Есть ли стремление учиться на прошлых ошибках?

— Стремления такого, конечно, нет, и по-прежнему приходится бороться с каждой очередной глупостью.

Недавно я была на заседании комиссии по монументальному искусству. Рассматривали два вопроса: восстановление памятника Дзержинскому на Лубянке и восстановление памятника Скобелеву. Последний стоял когда-то на Скобелевской площади, напротив мэрии, на месте памятника Юрию Долгорукому. В свое время царский Генштаб назвал этого генерала Суворовым XIX века. Памятник соорудили в 1912 году на народные деньги, а площадь переименовали в Скобелевскую. Спустя несколько лет памятник уничтожили, площадь стала Советской, а затем — Тверской. С 2000 года идет борьба за его восстановление, создан Скобелевский комитет, который возглавляет космонавт Алексей Леонов. Власти выбрали для памятника Южное Бутово: мол, в городе нет больше свободных площадей. Я возразила: место есть, и оно ждет Скобелева. То самое, где стоял Дзержинский. В результате в центре столицы получится славянское полукольцо: памятники Кириллу и Мефодию, Героям Плевны (где командовал Скобелев), а также памятники Скобелеву и Ивану Федорову.

Предложение было принято, но, видимо, не всем пришлось по вкусу. Через несколько дней мне из комиссии позвонили: мол, нельзя ли отозвать моё предложение?

— Ну и как? Можно?

— А с какой стати? Только потому, что чиновникам ближе Дзержинский, чем Скобелев? Народная память директивам не подчиняется. Поэтому решения следует сверять не со звонками, а с нашей историей. Её надо не только знать, но и уважать.

Профессор Вотинов: Нас не умеют учить

В чем причина языковых неудач? «Плохо учились», — упрекают нас учителя. Но вот я встретил человека, который отвечает на этот вопрос иначе: «Плохо учили». Это заведующий кафедрой информационных методов обучения Московского государственного лингвистического университета (бывший институт им. Мориса Тореза) Виктор Афанасьевич Вотинов. Профессор берется обучить любого английскому языку за 15 занятий, немецкому и французскому ещё быстрее — за 12. Через три недели ученик будет читать без словаря, ещё через полмесяца сможет объясниться с иностранцем. А если хватит духу ещё на пару недель, то ему гарантируют свободное владение языком.

Вот такие головокружительные картины рисует профессор Вотинов. Но мы-то с вами знаем, что так не бывает. Возраст не тот, да и память… Вот если бы за границей пожить — тогда конечно. Однако Виктор Афанасьевич считает всё это сплошными заблуждениями и рекомендует для начала избавиться от привычных стереотипов.

ПРО ТО, КАК НА САМОМ ДЕЛЕ

«Чем раньше начинаешь изучать язык, тем лучше».

— На самом деле язык нужно изучать не впрок, а тогда, когда в нём возникает потребность. В школе — не раньше девятого класса. Не пользоваться языком — значит понапрасну тратить на него время и силы, считает профессор.

«Дольше учишь — лучше знаешь».

— Учить иностранный язык надо быстро и результативно. Если пойдете по ягоды с ведром, то у вас не хватит терпения его наполнить. Возьмите лучше небольшую кружку, наполните её и наслаждайтесь результатом. Потом наполняйте снова. Да, язык безразмерен, но вам вполне по силам научиться свободно себя чувствовать в наборе конкретных ситуаций.

«Учить язык проще всего за границей».

— Можно, конечно, и так, да только на скорые результаты не рассчитывайте. Освоите несколько обиходных фраз, но пройдут годы, прежде чем научитесь понимать, скажем, радиопередачу. Изучать язык надо за письменным столом, а за границей — совершенствовать.

«Оксфордский курс. Занятия проводит англичанин» — это то, что нужно».

— Мало знать язык, надо ещё уметь ему научить. У зарубежных гастролёров чаще всего другие цели — решить свои финансовые проблемы доступным способом. Что касается оксфордского или кембриджского курсов, то они строятся на обучении устной речи и запоминании большого количества материала. Это рассчитано не на один год и чаще всего не даёт практического результата. Я уж не говорю о том, что эти учебники не учитывают особенностей нашей психологии, от которой и зависит, что и как мы говорим.

«Учиться надо сразу всему — чтению, письму, устной речи».

— Ни в коем случае. Научиться сразу всему за короткий срок нельзя. Обучение растягивается на годы. А в итоге — «чтение со словарём». Но сначала нужно научиться читать и воспринимать чужую речь, причем до результата. К сожалению, взаимосвязанное обучение — основа современной методики преподавания иностранного языка.

…Прав был ироничный мудрец: в действительности всё оказалось не так, как на самом деле. Но если наши представления об изучении языка — сплошные заблуждения, то где же истина?

С ГОРЫ НЕВЕЖЕСТВА — В ДОЛИНУ ЗНАНИЙ

Свой метод профессор Вотинов назвал английским словом «слайдинг», что означает спуск, скольжение с горки. Он предлагает не штурмовать вершины знаний, а спускаться с горы невежества, используя законы природы и собственные недостатки. Причём спускаться будем сначала медленно, потом всё быстрей и быстрей.

Правда, тут у меня появились сомнения: какая бы система ни была, но рано или поздно придётся учить слова и правила, как эти слова друг за другом выстраивать. Иначе никакого «скольжения» не получится.

— Вы говорите про традиционную методику обучения, а я — совсем о другом, — возражает Виктор Афанасьевич. — Нам внушают: выучишь слова, грамматику, будешь строить фразы и тебя будут понимать. Всё это чушь. Американские психологи доказали — не получается. Дело в том, что мы в детстве запускаем механизм мышления и речи на родном языке. Это значит, что мы чувствуем структуру предложения и способны понять его смысл, если даже все слова непонятны. Помните знаменитую фразу нашего филолога Щербы? «Глокая куздра штеко будланула бокра и кудрячит бокрёнка». Кто владеет русским, без труда сообразит, что бокру с бокрёнком не повезло и им обоим досталось от куздры, которая к тому же глокая. Но запустить подобный механизм на иностранном языке у нас не получается. Мы сначала формулируем русскую фразу, а потом заменяем слова иностранными. Получается не то, потому что у каждого народа свой менталитет, а, значит, и формулировки разные. Как, к примеру, по-немецки «сутки»? Никак, надо говорить «день и ночь» или «24 часа».

Так вот, продолжает профессор, по нашей методике мы сначала отрабатываем перевод смысла предложения. Это несложно, для английского языка универсальный алгоритм — семь операций, для немецкого — пять. А потом проводим специальный тренинг, чтобы вы забыли все правила, читали текст и сразу воспринимали информацию на иностранном языке. Перевод не нужен, он понадобится только для того, если вы захотите объяснить кому-то ещё, о чём речь. Это и есть слайдинг.

— Но слова-то всё равно придётся запоминать?

— А тут мы используем одно полезное качество, которым никто из нас не обделён, — лень. Тексты для чтения подобраны так, что помогают непроизвольному запоминанию. Например, после текста №1 даются слова. Вы всё прочитали, но не запомнили. Что ж, читайте дальше. В следующем тексте повторяются те же слова, хоть речь уже о другом. Можно заглянуть в словарь, но выручает лень: достаточно чуть поднапрячься и вспомнить. После чтения третьего текста эти слова уже переходят в долговременную память, потому что наше сознание воспринимает их как нечто нужное для выживания.

— Сколько времени понадобится, чтобы выучить язык по вашей системе?

— Смотря что вам нужно. Слайдинг состоит из пяти модулей. Хотите свободно читать без словаря? Достаточно первого модуля, 60 часов для английского языка и 48 — для немецкого. Устное деловое общение — ещё 60 часов. Третий модуль, такой же небольшой, даст право сказать, что вы свободно владеете языком. Желающие могут освоить также профессиональную лекcикy. А ещё за восемь занятий вас научат оксфордскому произношению, причем безо всяких традиционных схем — где язык, где зубы… Правильно произнести иностранное слово, да ещё и незнакомое, нелегко, и поэтому мы учим на базе русского языка, быстро и эффективно.

— А зачем нам, собственно, оксфордское произношение? Недаром же говорят, что разговаривать без акцента надо переводчикам, преподавателям и шпионам.

— И ещё культурным людям. Конечно, объясниться можно и на пальцах, но если вы хотите выглядеть образованным человеком, то не стоит жалеть времени ещё на несколько занятий. В конце концов всё нужно делать как следует. Даже если язык вам понадобится только для того, чтобы читать иностранные газеты, всё равно он сослужит большую службу: разовьёт мышление, память, поможет яснее формулировать мысли на родном языке.

ТЕРПЕНИЕ — ДОБРОДЕТЕЛЬ ВЕРБЛЮДА

В. Вотинов убежден, что самое приятное на свете — это познание нового. Мы с интересом слушаем радио, читаем газеты, но для школьников умудряемся превратить познание в каторгу. Когда ребёнок приходит на первое занятие — в его глазах восторг и ожидание чуда, он готов горы свернуть. Но уже через две-три недели бесполезного труда и скуки интерес иссякает и начинается «педагогическое» насилие. А из-под палки ничему не научишь.

Между тем вотиновский слайдинг действует уже десять лет. Написаны учебники, тысячи слушателей освоили иностранные языки по этой методике. Слайдинг позволяет выбирать любое сочетание модулей, причем каждый из них гарантирует пусть минимальный, но зато быстрый и практичный результат. А дальше каждый может совершенствоваться сам.

Но если результаты так хороши, то почему же до сих пор и в школе, и в вузе нас учат по-прежнему?

— Потому что иначе не умеют, — поясняет Виктор Афанасьевич. — Посмотрите на эти тяжеловесные учебники: многие ли в состоянии их одолеть? А ведь немецкий конъюнктив — это пять строк на доске. Формы английского глагола можно усвоить за два занятия. Но сторонники старого привыкли списывать скромные результаты на наши якобы плохие способности. Нам язык нужен не через десять лет, а через десять дней, но они так учить не могут. Вот и уходят в глухую защиту: мол, не мешайте нам жить.

— И все же многие умудряются-таки выучить язык — вот вы, к примеру. Недаром же говорят про терпение и труд, которым всё нипочем.

— На Востоке есть другая пословица: терпение — добродетель верблюда. Да, учить язык можно по-разному, но смотря какой ценой. Дело в том, что современные методики игнорируют психологию человека, и природа нам за это мстит. Поэтому систему обучения надо немедленно реформировать, сделать её гуманнее, чтобы она стала источником удовольствия. И согласовать не с министерскими инструкциями, а с законами природы. Тогда и результаты будут другие.

Когда же мы дождёмся этих «других результатов»? В Европе давно уже стало нормой кроме хорошего английского иметь в запасе ещё парочку — скажем, немецкий с французским. Кстати, профессор готов обучить немецкому языку всех желающих жителей округа. Бесплатно. Если, конечно, местное кабельное телевидение поможет. Зачем? Чтобы убедить скептиков: язык можно учить быстро, легко и с удовольствием. Я хоть и не скептик, но тоже запишусь. А то ведь скучно со словарём читать.

Вилли Мельников: Нельзя петь на одной ноте

Научный сотрудник Института вирусологии Вилли Мельников знает столько языков, что их число уже не имеет значения. Где-то около сотни, не считая наречий и диалектов. И ещё четыре — на подходе. Причём он считает только те, на которых думает и пишет стихи. Если приплюсовать и те, на которых может читать и объясняться, то цифру придётся удвоить. При этом Вилли не любит, когда его причисляют к полиглотам и стараются выпытать секрет успеха. Во-первых, слово «полиглот» у него ассоциируется с обжорством, а во-вторых, его «секреты» никому не помогут — хотя бы потому, что он не овладевает очередным языком, а позволяет ему овладеть собой. И никаким феноменом себя не считает — просто, говорит, жизнь так сложилась. Наконец, самое главное: языки — далеко не единственное увлечение Вилли. Н ещё и поэт, создатель авторского жанра муфталингвы, он мастер драконографии, маэстро фракталов и много чего ещё, а мы тут со своими языками… И всё же, несмотря на подозрительное отношение к себе многих современников, он в который раз пытается объясниться.

Вообще-то моего собеседника зовут Вильфрид Робертович (отец у него полушвед, полуисландец), и по имени я его называю не из панибратства, а по его же просьбе: ему так удобнее.

— Скажите, Вилли, как должна сложиться жизнь, чтобы человеком со страшной силой начали овладевать языки?

— Не знаю. Но думаю, что года в четыре от роду ему полезно увлечься энтомологией, как это было со мной. Тогда появится стимул выучить латынь, потому что у каждой букашки есть научное название. К окончанию школы неплохо бы знать минимум четыре языка, какие нравятся. И не огорчаться, если в их число не входит английский, с которым у меня были серьёзные проблемы: по этой причине я чуть было не застрял в восьмом классе. После школы вовсе не обязательно поступать в иняз. Я, например, учился в ветеринарной академии, где освоил несколько африканских языков — там было много студентов с этого континента.

Получив диплом, полезно послужить в армии, не скрывая при этом своих познаний. Тогда вам придется познакомиться с особым отделом, где вас обвинят в работе на шесть иностранных разведок (по числу освоенных языков), включая латинскую. Со мной такое было в восьмидесятые годы, но думаю, что те кадры ещё в строю. Чтобы избежать дисбата, пришлось подать рапорт о желании повоевать в Афганистане (сегодня тоже есть неплохие варианты). Кстати, посмеетесь от души: ведь армия — это перманентный абсурд, где ты — действyющий персонаж анекдота. А там уж как повезёт. Мне повезло: мина, которая нас накрыла, убила ребят из нашего взвода, но я отделался клинической смертью. Побывал в мире ином, который, по-моему, гораздо лучше нашего. После этого на связь со мной стали выходить погибшие однополчане и умершие друзья. Были и другие полезные последствия: контузия оказалась лучшим помощником полиглота. Во всяком случае, мною овладело что-то вроде лингвистической наркомании, и я стал учить по нескольку языков сразу. Причём чем дальше они друг от друга, тем лучше. Так, итальянский, шведский и суахили я осваивал одновременно.

— Как вам это удается?

— На этот вопрос два года пытались ответить в Институте психологии. Я выполнял тесты, ученые их разглядывали и пожимали плечами. Мне и самому бы хотелось все объяснить — ведь я люблю естественные и точные науки. Но пока объяснений гораздо меньше, чем предположений.

Точно так же не могу объяснить, почему в школе, не зная правил русского языка, я писал без ошибок, причём чуть ли не единственный в классе. Но на экзамене мне едва поставили троечку именно из-за незнания правил. И до сих пор у меня к грамматике свой подход. Я никогда не начинаю с её зубрёжки, потому что это не облегчит понимание языка, а только запутает. Всегда начинаю с живого текста — печатного или устного. Словом, действую по принципу: чтобы сбить яблоко с дерева, не обязательно знать закон всемирного тяготения.

Тут главное, чтобы не столько ты овладел языком, сколько он овладел тобой. Языки не самоцель, для меня важно не просто знать их. Важнее то, что я из них делаю (и что они делают со мной). Это и материал, чтобы создать свой арткосмос, и живое существо, мой советчик, старший брат по разуму. Языки — моя неиссякаемая подпитка, которая помогала выживать в самые глухие и безнадежные дни, особенно после войны. Это мой долгоигpaющий психоиммунитет.

Поэтому традиционная методика изучения для меня не годится. Мало того что она гробит интерес к делу. Заучивая слова и грамматику, но не чувствуя языка, человек продолжает говорить на своем родном, но другими словами. Начинать надо с идиом, тогда занятия станут увлекательными. Скажем, русские о чем-то несбыточном говорят так: после дождичка в четверг, или когда рак на горе свистнет. Немцы формулируют иначе: когда собаки залают хвостами. Латыши: когда отелится моя сдохшая в прошлом году корова. Но больше всего мне нравится болгарский вариант: когда маленькая зазнавшаяся свинья в жёлтых шлёпанцах на грушу вскарабкается.

У нас же много переводится буквально. Даже русский синодальный перевод Библии — куцый и беспомощный. Не потому, что переводчики плохие, а потому что у русского языка принципиально другие возможности. Ведь перевод с греческого — это уже перевод с перевода. Иисус говорил на диалекте арамейского языка, его плохо понимали. Да и пришел он из Галилеи, название которой переводится как «область иноверцев». Понятно, какое к нему могло быть отношение.

— А как вам удалось освоить арамейский, да ещё и выяснить, как он звучит?

— На разновидностях этого языка сейчас говорят в Сирии, Иордании, Ливане. К тому же есть исследования, монографии на эту тему. Читал в оригинале кумранские рукописи. Разница с переводом огромная. А вот тибетcкий изучал по оригинальным текстам «Алмазных лотосовых сутр». Консультировался с моими друзьями — тибетскими монахами, которые часто приезжают в Москву. Они читали, а я прямо-таки висел у них на языке, перенимал произношение, интонации. Запоминал перевод, а кое о чем и догадывался. Это очень важно — догадываться самому, чтобы потом сравнить свою догадку с правильным ответом.

Часто языки приходит сами, ниоткуда. Например, о многих древних языках я не имел ни малейшего представления, а потом убеждался: да, действительно были такие.

Так что для тех, кто изучал язык по учебникам и с преподавателем, мой метод, наверное, выглядит малоубедительно. Но иначе я объяснить не могу.

— Уж простите за приземленный вопрос: где берёте недостающие слова? Думаю, что в тех же «Алмазных сутрах» нет многих слов, без которых не получилась бы наша беседа.

— Выход один: если слова нет — его надо придумать. У того, кто чувствует язык, это получается. Болгары, например, книжный магазин называют книжарница, кафе — сладкарница. А вот грампластинки продают в магазине «грамофони плочи». Я предложил — назовите его дискарница! Моим болгарским друзьям слово понравилось и, говорят, прижилось.

— Сколько языков вы знаете?

— Точно не скажу. Для меня критерий знания языка — писать на нём стихи и думать (я это называю дышать языком). Подсчитать их количество несколько лет назад меня заставил корреспондент одной исландской газеты. Тогда их было 96. А скоро прибавятся ещё четыре, из числа умирающих. Я от них в восторге, это просто разные ментальные планеты. Къярдилд, например, на котором говорят на двух небольших островках у северного побережья Австралии. У него 28 видов настоящего времени, 42 прошедших и около 80 будущих… Или язык юпик, одного из племен канадских эскимосов. Там есть более двухсот слов, означающих разновидности снега. Причём в них и его настроение, и состояние. И то, что он чувствовал, ожидая, что ты на него не наступишь, и что он подумает, если обойдёшь его стороной, не потревожив. И что ты сам при этом подумал. Перевести такое нельзя, можно только объяснять.

Для меня тот, кто не знает кроме родного языка ещё пару-тройку других, — наполовину слепоглухонемой. Даже если бы я знал всего дюжину языков, то чувствовал бы себя задыхающимся. Зато сейчас смотрю на мир, словно стрекоза, сквозь множество фасеточных глазков.

Но не стоит думать, будто я в жизни только и делаю, что изучаю языки. У меня много разных измерений, многочисленных хобби, которые становятся специальностями, в то время как официальная — вирусология — превратилась в одно из увлечений. Зато на первый план вышли прикладная математика, иммунология, молекулярная биология, фотоживопись… Ещё я гид по истории и архитектуре Москвы и Санкт-Петербурга. Не собираюсь хвастаться и оглашать, так сказать, полный список, но суть именно в этом — в симбиозе контрастов, который даёт многомерный взгляд даже на банальную вещь. Потому мне хочется создавать ментальные кентавры, совмещать несовместимое.

Визитная карточка этого процесса — фрактальная стереометрия. Это математические формы, графики, доведённые до уровня живописи. Своеобразное объяснение и прогноз того, что происходит вокруг, по сути — скелет мироздания. Хороший художественный образ — это и отражение процесса, и картина, и математически точно построенная фигура. Раньше, чтобы рассчитать фрактал, требовалось полжизни, а теперь это делает компьютер. У меня уже готова целая галерея таких работ. Но искусствоведы (я их называю искусствоеды) считают это эстетскими изысками. Ну как тут объяснить? Поэтесса Зинаида Гиппиус когда-то предупреждала: если надо объяснять, то не надо объяснять. Как в анекдоте про чукчу… Его спрашивают, куда ушла американская подводная лодка. Тот говорит: «Зюйд-зюйд-вест, капитана!» И слышит в ответ: «Ты тут не умничай! Пальцем покажи.»

Друзья утешают: мол, Вилли, и драконография твоя, и стихи на муфталингве, и всё прочее обязательно будет издано. Тебе нужно только умереть.

— Что за драконография? Не говоря уж о муфталингве…

— Это такой способ самовыражения, известный ещё в античности. Жрецы предлагали человеку что-то нарисовать, а потом по этому рисунку делали выводы и даже предсказывали будущее. У средневековых инквизиторов та же процедура зачастую оборачивалась приговором. Словом, некий предшественник психологических тестов.

Для меня драконография — это стилизованные до неузнаваемости письмена разных языков. Тут и руны, слитые с тибетским, древнемонгольское письмо соседствует с дари, гуанчи… Вот этот подчас полярный разброс областей знаний и наук порождает тот ментальный аналог электрического тока, который и служит топливом для изучения языков. Я только смотрю, что постучалось в мою дверь, и выбираю нужное. Это очень помогает жить, исчезает такое понятие, как серые будни. Зато серый цвет очень люблю — в нём столько оттенков…

А муфталингва — это слова-неологизмы, где муфтой, соединяющей слова, служит один или несколько общих слогов или, что важнее, общие смыслы. Например, поговорка «долг платежом красен» на муфталингве звучит так: задолжадность возвращедростью красна. У футуристов это был словесный эпатаж, у меня же неологизмы очень прозрачны. Зачем раскладывать слово, если оно такое ёмкое? Появляется бесконечное число степеней свободы толкования текста, а словам становится ещё теснее. Скажем, неотвратиканье секунд (это из моего цикла «Ясновидеокассета из Вавилондона»).

А порой в процессе творчества и язык меняется на тот, который соответствует твоему настроению. Нельзя же петь на одной ноте. К тому же поэзия непереводима, и порой в нашем языке нет аналогов. Тогда получается то, что я называю лингвагобеленами.

— Как так: у нас — да нет аналогов? Классики, помнится, восторгались — «о великий, могучий, правдивый и свободный…» А Энгельс и вовсе называл его одним из самых сильных и богатых. И как этот язык видится вам на общем фоне?

— Ему никогда не стать языком международного общения, как английскому. Русская грамматика — одна из сложнейших в мире, иностранцы от неё стонут. Что же касается выразительных средств, то каждый язык идеален для говорящих на нём.

— А вам какой больше нравится?

— Я их все люблю. Всё зависит только от настроения, ситуации, а нужный подворачивается сам. И английский люблю, знаю пять его вариантов, от американского до креольского.

— Есть ещё такие полиглоты, как вы?

— В мире, пожалуй, несколько десятков. Я лично знаю одну россиянку, ещё одна знакомая живет в Аргентине, плюс японец, канадец, два американца. В Африке есть несколько человек.

— Как современники относятся к вашим способностям?

— Люди не терпят того, что выходит за границы их понимания. По этой причине потерял немало друзей, которые считают меня ненормальным и убеждены, что я продал душу дьяволу. Есть и закомплексованная публика — хлебом не корми, а дай устроить сеанс с разоблачением. Кто-то готов видеть во мне мессию, посланца неизвестно кого. Словом, средневековое сознание. Многие с удовольствием подбросили бы хворост в мой костер, да только время сейчас не то.

Земля жива, и ей нехорошо

Земля жива, и ей нехорошо

Насчёт живой Земли новость, прямо скажем, позавчерашнего дня. Ведь ещё древние греки уподобили своих богов людям, чтобы мир вокруг стал понятным и привычным. Человеческих черт хватило на всех: Гею, многодетную землю-мать, её супруга Урана, ненавидевшего своих детей, а также на всё их разнообразное потомство, дикое и сильное.

Потом ученые разложили этот мир по отдельным полочкам, человека объявили царём природы, а мифы — сказками. И бесповоротно отделили мёртвое от живого. Природа поначалу терпела наше правление, а потом ответила так, что о наших с ней отношениях заговорили не только любознательные ученые, но и прагматичные политики. Ущерб от природных катастроф из года в год растёт, и его величина измеряется уже многими десятками миллиардов долларов. Только одно недавнее жаркое лето в Европе унесло 20 тысяч жизней.

По мнению специалистов, усиление засух, увеличение количества наводнений и ураганов вызвано изменением климата. Вот и вспомнили о старой идее: Земля — живой организм, и потому обращаться с ним надо осторожно. Так появилась научная гипотеза. В столице уже действует оргкомитет планетарной программы «Живая Земля», который недавно обсудил такой вопрос: возможен ли диалог с нашей планетой?

Но прежде чем говорить о диалоге, напомним главные вехи научного монолога на эту тему.

ВЕК ХХI — ЗАВЕРШАЮЩИЙ?

О том, что в природе что-то неладно, заговорили почти полвека назад. В восьмидесятые годы зазвучали цифры: воздух теплеет примерно на полградуса за столетие. Со временем человечество взяло вину на себя и обязалось сократить количество парниковых газов.

Киотский протокол, который подписали более 160 стран мира, наметил рубеж: до 2012 года сократить выбросы на 5 процентов. До намеченного срока еще далеко, но уже ясно, что эти проценты мало помогут. Политики «большой восьмерки» смотрят вперёд и на смену упомянутому протоколу готовят новое соглашение, которое поможет лучше относиться к природе уже не на 5, а на 80—90 процентов. Дело в том, что уровень воды в Мировом океане ежегодно поднимается на три миллиметра, прогноз на нынешний век — десятки сантиметров. А может, и метров, если ситуация выйдет из-под контроля и растают льды. Тогда то, что не уйдёт под воду, станет безводной пустыней. Поэтому программа-максимум — удержать потепление в пределах двух градусов, иначе — катастрофа. Отсчёт времени уже идёт, и в нашем распоряжении в всего-то несколько десятилетий. В лучшем случае.

Заметим, что в разговорах о причудах природы науки пока мало. Кто-то говорит, что потепления нет вообще, а иные ученые мужи даже усматривают признаки похолодания. Есть и такие, кто пытается свалить вину с человека на безответное Солнце. Но всё же большинство знающих людей склоняется к тому, что за ум придется браться именно «царю природы», если он не хочет превратиться сначала в климатического беженца (появился уже и такой термин), после чего приступить к вымиранию. Для этого достаточно всего лишь снизить рождаемость и повысить смертность, что, кстати, у нас уже и происходит.

У ПЛАНЕТЫ СВОИ ЗАБОТЫ

Доктор химических наук Юрий ЧИРКОВ работает ведущим научным сотрудником Института физической химии и электрохимии РАН. Несмотря на принадлежность к академической науке, он вопреки устоявшимся представлениям склонен считать Землю живым организмом.

— Возродил мифологические представления, превратив их в научную гипотезу, англичанин Джеймс Лавлок, — рассказывает Юрий Георгиевич. — Почти 30 лет назад он сказал, что наша планета и её биосфера в совокупности представляют собой некий живой суперорганизм, где мёртвое неотделимо от живого. Комитет «Живая Земля» объединяет тех, кто разделяет эту точку зрения. Мы, как и наши зарубежные единомышленники, полагаем, что у планеты есть свои собственные интересы и заботы.

— Тогда давайте уточним, чем живое отличается от мертвого?

— Тут можно назвать десятки признаков. Но для нас важна, в частности, способность живого существа рационально реагировать на внешнее воздействие. Ведь Земля задолго до появления человека сама решала все свои непростые проблемы.

Напомню, что жизнь существует в очень узком диапазоне температур — от 0 градусов, когда замерзает вода, до 40, при которых свертывается белок. На планету наползали ледники, средняя температура опускалась до критических отметок, но Земля выстояла, и жизнь смогла развиваться дальше. Бывали и периоды разогрева. Солнце сейчас светит на 40 процентов ярче, чем около пяти миллиардов лет тому назад, когда создавалась Солнечная система. Казалось бы, Земля должна сгореть в солнечных лучах, но этого не происходит. Планета наша приноровилась и к этим условиям, используя компенсаторные механизмы, удаляя избыточное тепло с помощью почвы, растений, биосферы. А вот соседи вроде Марса или Меркурия — мертвые планеты, там ничего не регулируется и жизни нет.

В концепции живой Земли нет никакой мистики, считает ученый:

— Упрощённо можно представить планету живым существом, мясо и мозг которого сосредоточены в растениях, животных и людях, а её геологическое тело — скелет этого организма-великана. Иначе говоря, мы имеем дело с гигантского масштаба симбиозом живого с неживым. Его результат — такие планетарные параметры, как, например, средняя температура (плюс 15 градусов тепла) и химический состав воздуха.

ЦИВИЛИЗОВАННЫЙ ВИРУС

Если Земля умеет приспосабливаться, то отчего бы ей не сделать это ещё раз?

Однако Юрий Чирков смотрит на такую возможность без оптимизма:

— Всему есть предел, и всё живое в конце концов устаёт. Ещё в прошлом веке академик медицины из Новосибирска Влаиль Петрович Казначеев сделал вывод о формировании синдрома утомления нашей планеты. Это проявляется в форме катастроф самой различной природы. Статистика учитывает уже не менее ста видов катастроф, и их число растет. МЧС и аналогичные структуры за рубежом контролируют не более 10 процентов этого потока. Согласно прогнозу академика, в нашем веке катастрофы станут будничными.

— Что предлагаете?

— Нам надо научиться понимать язык Земли, смысл её посланий в виде наводнений и засух, ураганов и землетрясений. Наша планета — не мёртвый камень, а живое существо, способное защищаться. Мы же бездумно лезем в её недра, осушаем-орошаем поверхность в уверенности, что добро — это то, что хорошо для нас. Почему-то считается, что планета отдана нам в полное распоряжение и мы можем делать с ней всё, что захотим. Но сейчас выясняется, что это совсем не так, и мы почти довели дело до климатической катастрофы.

Словом, человек ведёт себя как вредоносный вирус на теле Земли, и её лихорадит: температура растёт, и повышение на 6—8 градусов сделает большую часть суши необитаемой. Погибнут миллиарды, а оставшиеся счастливцы будут жить, видимо, в Арктике, где климат останется терпимым. Уже и правительства начинают готовить масштабные мероприятия для выживания, хоть и ясно, что климат на Земле уже никогда не будет прежним.

Если экологов беспокоит состояние природы, то мы думаем о здоровье планеты. Найти с Землей общий язык должны помочь новые науки. Геофизиология даст знать о её самочувствии, состоянии «пульса». Допустив, что Земля живая и осмысленно реагирует на наши проделки, можно говорить о её своеобразном интеллекте, для изучения которого понадобится геопсихология. Узнать, где у планеты жизненно важные, болевые точки и как её лечить, поможет планетарная медицина. Хотя бы ради собственного спасения мы должны из эксплуататора Земли стать её союзником, сердцем и разумом.

— А если не получится?

— В таком случае катаклизмы станут повседневными, и нашей цивилизации наступит конец. Лет через двадцать гибель может стать неотвратимой.

— Но мы будем не первыми. Сколько цивилизаций погибло задолго до нас…

— Всё это были локальные катастрофы. К примеру, так называемый Всемирный потоп погубил всего лишь цивилизацию в Месопотамии. Нам же предстоят события посерьёзнее, планетарного масштаба. Конечно, трудно представить, что человечество научится вести себя ответственно даже под страхом смерти, но всё же надежда на диалог есть.

НЕ ПОБЕДИТЬ, А ДОГОВОРИТЬСЯ

Когда человек ещё не считал себя пупом земли, он вёл себя скромно и старался не сердить разнообразных богов, вспыльчивых и мстительных. Такой подход кое-где сохраняется и теперь. Мой собеседник видит в этом одну из возможностей избежать грядущей катастрофы.

— Мы должны научиться обращаться с природой так, — говорит Ю. Чирков, — как это делают, например, американские индейцы или наши народы Севера, сохранившие гармоничную связь с окружающим миром. Удэгеец Дерсу Узала, прислушиваясь к своему внутреннему чувству, находил верную дорогу в глухой тайге. Северные поморы по приметам прогнозировали погоду на ближайшие дни вряд ли хуже нашего Гидрометцентра (учтем, что от точности прогноза зависел улов, а то и жизнь людей). Известны примеры и сознательного влияния на природу — например, вызывание дождя шаманами. И нужно не торопиться с «разоблачениями», а попытаться понять язык Земли, её сигналы и научиться вести взаимно полезный диалог. Тогда Земле не придется отвечать силами стихии на нашу безоглядную тягу к комфорту. Нам жизненно важно иметь сведения о самочувствии планеты и её намерениях.

Воздействие человека на природу особенно усилилось за последние 250 лет: увеличение населения, деградация почвы, загрязнение воды и воздуха, безудержное потребление ресурсов… Экологическая катастрофа может случиться гораздо раньше, чем принято думать. Во всяком случае, льды Арктики и Гренландии уже начали таять.

Пессимисты (или реалисты?) предсказывают, что жизнь на Земле погубят не атом, мирный или не очень, и даже не мировой терроризм, а крушение климата. При этом учёные предупреждают, что наше выживание не гарантируется, и присутствие людей на Земле может быть не больше, чем грязным эпизодом в её истории.

ЗА ГОРИЗОНТОМ ПРОГРЕССА

Люди искусства порой способны рассказать о будущем куда ярче, чем политики. Вот, к примеру, известный фильм «Кин-дза-дза». Правда, тут режиссер сгустил краски, и прогноз получился нереальным: до всеобщей пустыни, заселённой человеком, дело не дойдёт, потому что скорее исчезнет сам человек.

Впрочем, мы давно привыкли к потоку неприятностей, что телевизор обрушивает на нас ежедневно, и потому к известиям о грядущей гибели человечества относимся куда спокойнее, чем к росту цен на рынке. Да и любимая присказка выручает: мол, нельзя остановить прогресс. Но дело в том, что прогресс по внешним признакам нелегко отличить от регресса: и тот, и другой предлагают нечто новое.

А что мы, в конце концов, можем сделать? Куда спокойнее достойно принять неизбежное и не суетиться попусту…

Комитет «Живая Земля» объединяет тех, кто предпочитает искать выход и действовать.

— Прежде всего мы должны осознать, что Земля — живой организм, а не взлетная площадка для нашего материального благосостояния, — говорит Юрий Чирков. — Нужно пересмотреть место и роль человека на планете, оценить потолок его возможностей и понять, что Землю надо беречь, а не рассчитывать на фантастическое переселение на какие-то другие планеты, чтобы загубить и их. Наконец, надо научиться считать свои расходы — электричество, воду, газ, бензин. И, конечно, найти способ решительно сокращать выброс вредных газов (что, кстати, пока не очень реально: ведь это, по мнению специалистов, означает закрытие многих теплостанций).

…Подобные призывы обычно воспринимаются как чудачества интеллектуалов. Но не зря же Василий Шукшин как-то сказал: пусть тебя учит жизнь, если ты не хочешь слушать людей. На этот раз учителем жизни станет сама Земля. Именно она и остановит «прогресс», ведущий в тупик.

Павел Виноградов: Жизнь удалась!

Паша Виноградов, школьник из далекого Анадыря, захотел стать космонавтом. Мечтать об этом легко и приятно, а вот делать-то что? Ответ пришлось искать самому. Он получился такой: во-первых, надо хорошо учиться (Паша не раз был призером городских физико-математических олимпиад). Во-вторых, надо учиться дальше (Павел поехал в Москву поступать в авиационный институт). В-третьих, надо не сдаваться, потому что до космоса оставалось ещё почти полжизни. И когда с первой попытки он не поступил в МАИ — пошёл работать на завод токарем, но уже на следующий год стал студентом. Учился по-прежнему хорошо, и выпускнику предложили работу в лаборатории, где занимались системой управления многоразовыми космическими аппаратами.

Учиться продолжал, получил второе высшее образование, был нештатным испытателем по программе «Буран». В 28 лет подал заявление в отряд космонавтов, но его туда не приняли — брали только сотрудников «Энергии». Что ж, начал всё снова, с простого инженера. Но перестарался, став вскоре начальником сектора. И когда мандатная комиссия рекомендовала зачислить его в отряд космонавтов, то гендиректор объединения решил, что хорошие специалисты и на земле нужны. Дальше тоже шло не гладко, поэтому в первый свой полёт Павел Владимирович отправился, когда ему было 44. Очень уж он этого хотел!

— Павел Владимирович, Гагарин полетел в космос в 27 лет, а вы

почти вдвое старше. Требования к здоровью стали ниже?

— Не ниже, а реалистичнее. Сейчас врачи знают, с чем можно допустить к полёту, а с чем — нет. Многое тут зависит от функций экипажа: турист — одно дело, командир экипажа — другое, он должен

работать всегда, в любых ситуациях. Первые двое суток тяжело. Невесомость может спровоцировать недуг, потому что идет мощная перестройка всего организма, перераспределение жидкости в нём.

Когда показывают первые репортажи из космоса, то видно, что у космонавтов отёчные лица (правда, женщины молодеют: у них разглаживаются морщины). Но за неделю организм адаптируется.

Кроме того, сегодня есть большой выбор медицинских препаратов, которые помогают перенести трудный период. Поэтому сейчас обращают внимание не столько на устойчивость организма (например, раньше брали только таких, кого укачать было практически невозможно), сколько на способность адаптироваться. А она есть не у всех. Японский журналист, например, провел в космосе 10 суток, но работать так и не смог, наши ребята делали снимки за него. Бывали

неудачи и у профессионалов. Васютина мы возвращали раньше срока (он пролетал четыре месяца вместо семи). Но если подводит здоровье в длительном полете, это означает срыв программы.

Что касается возраста, то американец Джон Гленн, один из первых астронавтов (он первый раз полетел в 1962-м, после Гагарина), во второй полет отправился в 73 года. Американскому туристу Грегори

Олсону тоже было за 60, не обошлось без проблем с медициной, но он их преодолел. А вот японского туриста в прошлом году медики не пустили.

— Даже если человек платит деньги?

— Деньги тут не главное. В космос не каждый проходит по здоровью, да и не каждого здорового берем. Был, например, один богатый претендент, но потом выяснилось, что его ищет Интерпол. Кроме медиков нас много других организаций проверяют.

— Вы спортсмен?

— Сейчас уже нет, нет времени. Хотя регулярно, два-три раза в неделю, занимаемся в спортзале: плавание, снаряды, а ещё и бег, лыжи. Люблю горные лыжи.

— Довольно травматический отдых… Можно так прокатиться, что уже никакого полета на Марс, о котором вы мечтаете, не будет.

— Жизнь вообще — неизлечимая болезнь, от которой умирают.

— Вы провели в космосе полгода, причем в интернациональном экипаже — американец, бразилец. Не каждый сумеет провести столько времени под одной крышей даже на земле и с соотечественниками. А если ещё и разговор зайдет на политические темы… Конфликтов не было?

— У нас с Джеффри Уильямсом были всякие разговоры, чего только не обсуждали… Например, действия США в Ираке. Я был категорически против вторжения. Кроме того, я атеист, а он относится

к вере иначе. Словом, мы совершенно разные. Но мне повезло, это был идеальный партнер: профессионал, окончил военную академию в Вест-Пойнте, выдержанный, корректный. За все месяцы, что мы летали вдвоем, ни разу не было намека на непонимание. А когда к человеку относишься как к другу, напарнику, то можно вести любые разговоры.

— Наша история много лет была пронизана антиамериканскими настроениями. А вы говорите — друг…

— Я вырос в Советском Союзе и воспринимал американцев так же, как многие. Причем работал в области, которая напрямую противостояла Америке, — занимался стратегическими ракетами, и

ясно, кто был для нас врагом номер один. Но с 1995-го начали готовить российско-американский экипаж для «Союза», и я много лет пробыл в США — месяц там, месяц у нас. Мы стали лучше знать

американцев, пропагандистские стереотипы быстро развеялись, и я уже никогда не смогу воспринимать того же Джеффри как врага. Да и американцы тоже нас узнали, потому что там живёт огромное количество русских, выходцев из бывшего СССР. В Сиэтле есть русский телеканал, две свои газеты. В Техасе тоже русская газета выходит — «Наш Техас». Мы по этому поводу шутили: Техас- то, оказывается, наш!

Впрочем, бывали и довольно тяжёлые экипажи, со сложной психологической обстановкой: например, разговаривали друг с другом в минимальном объеме. Но Центр управления помогает разруливать такие ситуации, там мощная психологическая служба, которая на связи. Специалисты даже по голосу, интонации сразу всё чувствуют.

Кстати, с удовольствием летали мы и с бразильцем Понтесом. Он полковник ВВС, собран, организован, никогда не было срывов. Национальные особенности? (Смеется.) Разве что когда летали

над Бразилией, то снимали только её…

— На каком языке общались?

— Можно сказать, на таком гибриде — ранглише… Официальный язык на международной космической станции — английский, но он не привился. Все американские экипажи, как правило, хорошо знают русский. Да и мы учим английский, языкового барьера нет. С московским ЦУПом говорим по-русски, с хьюстонским — по-английски, с Мюнхеном — на всех, включая немецкий…

— Как себя чувствуете? Когда показывают космонавтов после длительного полета, то они обычно сидят, двигаться не могут, приходят в себя. Вы тоже это прошли?

— Конечно. Хотя на борту ежедневно по два часа тренировки — бег, велосипед. Но в целом после полёта состояние улучшилось, причём в невесомости я подрос на два с лишним сантиметра (позвоночник

растягивается, конструкторы это учитывают и в креслах делают запас).

— На станции хватает места и для тренажеров?

— Современная станция — это сооружение длиной 64 метра и высотой примерно 2,30. Объем пяти модулей равен двум «Боингам-747».

— Как коротаете свободное время? Смотрите телевизор?

— С телевизором там проблемы: когда летишь со скоростью 8 километров в секунду, то частота приёма меняется, волна уходит. Короче, эффект Допплера. Но есть спутники-ретрансляторы, с них принимаем то, что нам с ЦУПа забрасывают. Есть хорошая библиотека. Я, например, порой с удовольствием перечитывал Леонида Филатова «Про Федота-стрельца…» Мы ведь, по сути, тоже отправились познакомиться с «тем, чего не может быть».

— Кстати, о науке. Что за эксперименты вы там проводили?

— Их были сотни, по нескольким направлениям. Один из самых интересных и удивительных — поведение плазмы в невесомости. Это заказ фундаментальной науки. Мы видели, во что превращается космическая пыль при воздействии на неё определенных излучений, как формируются макрочастицы, как распространяются. Такой эксперимент поможет представить, как возникла Вселенная. Вывод? То, что мы думали раньше, — всё не так. (Смеется.) Всё сложнее и хитрее.

Второе направление — техническое. Например, получаем принципиально новые материалы, которые на Земле создать нельзя. Есть такое явление — самораспространяющийся высокотемпературный синтез, когда при определенных условиях внутри материала идет фронт высокой температуры — 3—4 тысячи градусов. В результате материал приобретает уникальные свойства: по весу — пенопласт, а по прочности — титан. Или такой тугоплавкий, что держит более высокую температуру, чем керамика.

Было много биологических экспериментов. На Земле научились получать большие молекулы белков, но их размер ограничивает гравитация. В космосе же их можно выращивать до таких размеров, что видно в микроскоп. Генетики потом с ними работают, получают новый биоматериал.

Много снимали Землю. Мы с Джеффри сделали более 120 тысяч снимков, это почти треть от всех предыдущих 12 экспедиций.

— Тоже научные задачи? Или шпионские?

— И те, и другие. Например, нас обоих интересовал Пакистан. Американцев — с точки зрения угрозы терроризма, а я пытался в горах найти наш вертолет Ми-8, который там разбился прошлой зимой. Из космоса теперь всё можно разглядеть, у нас первоклассная аппаратура.

— На Земле используют ваши научные находки?

— Не очень. Сейчас пилотируемый космос вышел на такой этап, когда мы уже стали мешать многим отраслям науки. Например, получаем биопрепараты в космосе, которые завтра перевернут всю земную фармакологию, она станет не нужна. Но люди, которые занимаются биоактивными добавками, рынок в 20 триллионов долларов в год так просто не отдадут. То же самое и в сфере получения новых материалов. Электроника мира работает на обычных кремниевых подложках, а мы в космосе умеем производить арсенит галлия. Эта штука может поднять производительность микроэлектроники в миллионы раз, но зато кремниевый рынок рухнет. В результате многие вещи мы не используем не из-за их секретности, а потому, что нас не хотят пускать в широкое производство. Некоторые люди стараются тормознуть прогресс, чтобы некоторое время пожить на старом багаже.

…Когда самолеты начали летать через океан, трансатлантические океанские компании делали всё, чтобы этому помешать. Сейчас ситуация похожая, но это дело времени.

— Циолковский, помнится, говорил, что человечество не останется в земной колыбели и двинется в космос. Но что делать, к примеру, на Марсе, где невозможно жить? Праздный интерес?

— Праздный, пока там не открыта вода. Вода — это жизнь: энергетика, кислород. А вот насчет того, зачем нам нужен Марс… Приведу только один пример. В 2019 году к нам может подойти астероид диаметром около 4 километров, летящий со скоростью 20 километров в секунду. Если попадет в Землю, то в живых останется едва ли один процент населения. Вероятность этого невелика, но возможный ущерб колоссален, потому и опасность серьёзна. Если мы его увидим на расстоянии 100 миллионов километров, то у нас останется всего два месяца для принятия каких-то мер. Если заметим с Марса, то времени будет вдвое больше. Таким образом, Марс — один из форпостов обороны Земли.

Насколько это вероятно? На Земле есть десятки кратеров от попадания астероидов диаметром до 40 километров. Такое уже бывало и кончалось, например, гибелью динозавров.

— Это самая большая опасность, которая грозит человечеству? Дело идет к тому, что мы скоро сможем истребить себя без всякого астероида.

— Безусловно, так. То, что мы сейчас творим на Земле, трудно описать. Представьте себе всю Северную Америку, накрытую дымом от производств. Африка полыхает — там одновременно бушуют

десятки тысяч пожаров, и нынешняя погода — последствия всего этого.

В прошлом году мы фотографировали побережье Антарктиды в районе нашей полярной станции. Самые большие айсберги, которые оттуда уходили, размером несколько километров. А сегодня там, где всегда был снег, — черные скалы, и мы сняли айсберг, целый ледяной остров 43 километра в длину. Словом, из своей колыбели мы вылезли, это верно. Теперь вопрос в том, что мы можем в ней натворить.

Думаю, в ближайшие годы мы начнем понимать, что космос — это, во-первых, защитное оружие от внешних угроз и, во-вторых, средство контроля за нашим поведением. Сидя в Москве, трудно понять, что делается за тысячи километров, а сверху всё видно.

— Сколько людей уже побывали в космосе?

— Наших космонавтов — 99, в начале апреля полетит наш сотый. А в мире таких уже около полутысячи.

— Вы говорили, что брали в полет икону, хотя вроде бы и атеист…

— Атеист в том смысле, что так воспитан. А по сути я не против религиозных атрибутов, отношусь к ним спокойно, хотя доводилось летать и с людьми верующими. В прошлый полет, например, брали икону Софийскую, которая, по преданию, останавливает войны на Балканах. Пока мы с Толей Соловьевым летали двести суток — войны не было. Возможно, это совпадение, но, тем не менее, это так. И сейчас у нас на борту кроме иконы был золотой крест, освящённый патриархом.

— Не допускаете существования неизвестных сил?

— Допускаю. Но если что-то случается, это значит, что мы просто чего-то еще не знаем. Или кто-то что-то недокрутил. А поставить свечку перед полетом… Ну, я не представляю, как повлияет свечка на

надежность ракеты-носителя. Зато верю в тех людей, которые готовят эти носители.

— Нашей технике доверяете?

— Да, корабль работал как часы. В своё время были всякие проблемы, когда автоматика отказывала, но сейчас всё отлажено. К тому же есть запасные варианты работы, и мы знаем, как действовать, если что-то сломается.

— Как насчет аномальных явлений? Не случалось?

— Гуманоиды, тарелки не попадались. Но было много других интересных вещей. В полёте нам удалось сделать уникальные фотографии, связанные с новым пониманием земных процессов. Это

касается в основном грозовых образований, которые в прошлом году были очень сильные. Раньше считалось, что гроза — это наэлектризованный воздух, который разряжается на землю. Недавно

выяснилось, что грозы разряжаются не только на землю, но ещё и на некий ионосферный слой на высоте 40—50 километров. Согласно существующей физике атмосферы такого быть не должно. Мало того: за какое-то время перед грозовым разрядом поднимается светящийся

столб, будто луч идёт вверх. Раньше подобного не регистрировали — не было аппаратуры. В общем, явления, которые сейчас происходят в атмосфере, мы ещё плохо знаем.

— На Байконуре есть такое правило: 24 сентября — никаких запусков, потому что в этот день в 1960 и 1963 годах произошли катастрофы. Ваша профессия располагает к суевериям?

— Наверное, не больше, чем любая другая. У меня была 13-я экспедиция, и к числу 13 я отношусь так же, как ко всем остальным. Если не считать Аполлона-13, который чуть не погиб.

Суеверие — это, мне кажется, некая отдушина для человеческих слабостей. Обычно выйдешь из дома и думаешь: выключил ли утюг? закрыл газ? Организованный человек думать на эту тему не будет — он знает, что всё сделал как надо. И когда говорят о суевериях, то попросту ищут моральное оправдание своим ошибкам.

— Несколько раз вместо вас в космос летали другие люди. Много ли было в жизни подобных разочарований?

— Разочарование только одно: слетал всего два раза, а не пять или шесть. А так — всё удалось. Правда, зарплата маленькая, жена пилит… Впрочем, мы с ней единомышленники, она тоже вместе со мной работает.

— Ваш жизненный девиз?

— «Всегда!» (Смеется.) Жванецкий однажды так пошутил на эту тему, и мне понравилось.

Александр Плужников: Опасайтесь гиблых мест

Koгда Александру Ивановичу было лет десять, произошло событие, предопределившее eгo жизнь на многие годы вперёд. В дореволюционном журнале «Boкpyг света» он прочитал заметку о французских лозоходцах, которые с помощью ивового прутика искали пещеры под Парижем. Солидные гocпoдa занимались этим так серьёзно, что мальчик был заворожён. Потом он не читал об этом нигдe и никогда, потому что с мракобесием в СССР боролись всерьёз. И жизнь eгo шла своим чередом: окончил школу с золотой медалью, институт — с отличием, руководил кафедрой с прозаическим названием «Станки и инструменты». А в 1970 годy снова cлучилось нечто необычное.

ВТОРОЕ РОЖДЕНИЕ

Младший брат, искусствовед, предложил посмотреть, как в Останкине будут искать дренажную систему. Дело в том, что в Останкинском дворце стал плесневеть итальянский павильон. Была надежда, что когда-то тут действовала дренажная система, про которую потом забыли, пока не начались неприятности. Вот тогда-то Александр Иванович впервые увидел, как два геолога взяли в руки проволочные рамки и начали искать подземные каналы. Присмотрелся, попробовал сам, а на следующий день уже помогал в поисках. И небезуспешно: выявил два канала и дошёл по ним до самого пруда. Этот день Плужников считает своим вторым рождением.

На этом Александр Иванович не остановился, и когда набрал материал, то участвовал в семинарах на эту тему, конференциях, стал членом межведомственной комиссии по биолокационному эффекту. Но всё это было на общественных началах. А на кусок хлеба зарабатывать таким образом начал уже потом, в конце восьмидесятых, когда вырос спрос на конкретные дела и практические результаты.

Область применения биолокации необъятна — от поиска кладов до предупреждения производственных аварий. Но Плужникову больше по душе морская биолокация: всё-таки бывший яхтсмен. Он даже совершил исследовательский круиз вокруг Европы на теплоходе «Карелия». В том рейсе ему больше всего запомнились эксперименты по обнаружению судов за линией горизонта. Ну разве не чудеса: за сорок миль от невидимого судна указать точное направление на него. А через четверть часа в заданной точке появляются корабельные трубы… Особенно был потрясен главный конкурент — радионавигатор. Потом он тоже увлекся биолокацией, причем быстро расширил сферу её применения: на корабле порой пропадали ценные вещи, и вот навигатор вместе с помощником капитана взялись искать нечистого на руку. Александр Иванович отнесся к затее без энтузиазма, потому что думал над более актуальной, по его мнению, проблемой — экспертизой строительных проектов. Этим потом и занялся, но уже на суше.

НЕ СТРОЙТЕ ДОМА НА ПЕСКЕ

Среди многочисленных званий и титулов есть у Плужникова одно, которым он особенно дорожит: председатель Экспертного совета по биолокации при Союзе архитекторов России. Но зачем этот совет нужен, если столько лет успешно обходились и без него?

Что касается «успешно», то с этим Александр Иванович не согласен и приводит пример с недавним строительством комплекса зданий на Беговой:

— Геологи из Мосгоргеотреста подготовили толстый отчёт, где подробно описали недра под строительной площадкой, их происхождение… словом, большая наука. Вот только главного там не оказалось — где слабые грунты, где оползни, где карстовые пустоты. Значит, когда построят дом, начнутся просадки, трещины, а то и кое-что похуже: помните, как на Мичуринском проспекте стена рухнула?

Походил Плужников со своими рамками по этому участку и нашёл шесть карстовых цепей. Значит, и фундаменты под здания теперь надо делать совсем другие, более прочные.

Но какая же тут для современной науки сложность — заглянуть на несколько метров под землю? Пробурил — и всё ясно. Только вот надо знать, где бурить, уточняет Александр Иванович. А то получится как в подмосковном Подольске, где собирались строить школу. Пробурили три скважины — и все три прошли мимо старых штолен, причём на небольшой глубине. Тут Плужников категоричен: халтура. Конечно, экспертный совет помогает кое-что поправить, но знать-то обо всех подземных сюрпризах надо заранее, когда ещё можно изменить проект. Иначе потом придется совершать чудеса изобретательности, стараясь во что бы то ни стало возвести дом на песке или над подземной пещерой. А таких мест в столице сколько угодно. Если посмотреть на карту карстовой опасности, то вполне благополучный район на ней отыскать непросто. Угроза карстовых провалов возникла давно, когда в 1969 году рухнул дом на Хорошёвском шоссе. Наш округ — не исключение, от Москвы-реки до Южного Бутова строительных проблем хватает. А Плужникову и его ученикам — работы.

ПОЧЕМУ УМИРАЛИ БУХГАЛТЕРЫ?

Если под землей не всё в порядке, то голова болит не только у проектировщиков, но часто и у жильцов: пустоты, подземные разломы меняют геомагнитные поля, образуя геопатогенные зоны, вредные для здоровья. Земные лучи идут вертикально, защититься от них нельзя, и жилец последнего этажа рискует точно так же, как и его сосед на первом.

Пригласили однажды Александра Ивановича в одну организацию. Была там странная особенность: почему-то безвременно умирали сотрудники, причем именно бухгалтеры. За 45 лет от рака умерли семеро. Что же выяснилось?

— Очень просто: бухгалтерия находилась в центре сильной геопатогенной зоны, вызванной подземными аномалиями, — объясняет исследователь. — И те, кто проводил в этой комнате по многу часов, пострадали. В таких случаях я обычно рекомендую переставить рабочий стол или кровать, если это жилой дом. А там пришлось и вовсе перебраться из опасной комнаты.

Рак — не единственный недуг, который провоцируют такие зоны. Ученые Петербурга обследовали несколько районов города и выяснили, что большинство больных раком, лейкемией, ишемией сердца и рассеянным склерозом живут или работают в геопатогенных зонах. Эта статистика особенно характерна для тех, кому за шестьдесят.

Такие зоны не редкость. По наблюдению Плужникова, в среднем на каждых десяти квадратных метpax есть места, которых следует избегать. Там плохо растут цветы, а человек быстро утомляется, становится раздражителен, ухудшается самочувствие. Стоит присмотреться и к животным: собаки такие места стараются обходить, а вот кошкам они очень нравятся.

Витрувий в трактате «Десять книг об архитектуре» описывает, как две тысячи лет назад выбирали место для строительства: устраивали на будущей стройплощадке пастбище, а через некоторое время животных забивали и исследовали внутренности. Если пастбище оказывалось вредным, то искали другое место. Так что в те времена не строили где попало, тем более что опасные зоны бывают не только гео-, но и социопатогенные. Если, скажем, в квартире регулярно случаются скандалы, то даже в периоды временного затишья человек чувствует себя в таком помещении тревожно и неуютно. Александр Иванович знает немало подобных случаев и по этой причине не рекомендует устраивать в бывшем следственном изоляторе турбазу, а на кладбище — парк или танцплощадку. Впрочем, кладбище — случай особый.

О ЖИВЫХ И МЁРТВЫХ

Нам тесно на наших просторах, города растут, и где только не появляются очередные «черёмушки»… Оставим в стороне моральную сторону дела — хорошо ли ставить гараж на чужой могиле, — а коснёмся лишь сферы интересов Плужникова.

Ещё в античности строго разделяли мир живых и мёртвых, чтобы последние не вредили оставшимся на земле. И медики были того же мнения, утверждая, что первыми во время эпидемий поражаются дома по соседству с кладбищами. На Руси жильё не строили не только на старых кладбищах — такое и в голову прийти не могло, — но даже и рядом, особенно если это были массовые захоронения — скажем, жертв эпидемии, где не совершался погребальный ритуал. По мнению оккультистов, неупокоенные души мертвых вредили живым, питаясь их энергией. Как бы там ни было, но могильная земля считалась священной, на которую человек не должен посягать.

У нас же с кладбищами не церемонятся. Вот и недавно неподалеку от дома, где живёт Плужников, на улице Гарибальди, строители наткнулись на массовое захоронение. Кто-то из стариков вспомнил, что во время войны здесь был полевой госпиталь, а рядом — кладбище. Протестовать? В районе метро «Смоленская» жители пытались было в суде оспорить строительство офиса на бывшем холерном кладбище, но эпидемиологи сказали своё веское слово: вибрионы холеры могут жить в земле не более трёх лет, а потому стройте на здоровье. Что ж, медики смотрят на мир в микроскоп и потому не всё могут разглядеть. А Плужников, например, у Донского кладбища обратил внимание на тополя, покрытые крупными болезненными наростами. Причём кое-где и вовсе проплешины: не растут там деревья. Биолокация помогла выявить здесь сильнейшие патогенные зоны.

Новый элитный квартал в районе метро «Новые Черемушки» (известный в народе как Царское Село) прихватил и территорию старого чумного кладбища. И теперь в местах, которые раньше старались обходить стороной, появились жилые дома, детские площадки… А что? Современная наука не против.

— Подобное строительство — это экологическое преступление, — уверен Плужников.

КАК РАБОТАЕТ ЛОЗОХОДЕЦ

Биолокация — явление древнее, и специалистов в этой области раньше называли лозоходцами, рудознатцами. Плужников уверен, что знали о ней и египетские жрецы, потому что египетский крест — это, по его мнению, древняя рамка. Только искали с его помощью не руду, а информацию: ведь биолокация, считает исследователь, — это экспресс-поиск информации, диалог с неким информационным полем. Оператор мысленно задает интересующий вопрос, а рамка в его руках поворачивается, давая тем самым ответ. Поворачивается, заметим для проницательных скептиков, сама, и чтобы этого добиться, оператора нужно специально учить. Тогда проволочная рамка в его руках будет действовать как антенна, улавливая слабый сигнал подсознания. Но при одном непременном условии, уточняет Александр Иванович: оператор должен быть предельно честен перед собой. Если же он пристрастен, прислушивается к чужим подсказкам, то работать нельзя, потому что биолокация тут уже ни при чём.

В чём же секрет феномена, который позволяет видеть невидимое, отыскивать скрытое, а то и предсказывать будущее? Если говорить об этом всерьёз, то мы погрузимся в такие малоизученные материи, как парапсихология, и проблема вряд ли прояснится. Александр Иванович высказался так:

— На эту тему существует более десятка гипотез, но ни одна из них не объясняет всё до конца. Мне ближе гипотеза микролептонного поля, которую предложил наш известный исследователь А. Охатрин.

От теоретических разговоров мы вскоре перешли к делу: если уж гость пришел в редакцию с биолокационными рамками, то не обошлось и без просьбы продемонстрировать их в действии и выявить зловредные зоны в комнате, где мы беседуем. Александр Иванович взял рамки — они у него в форме буквы «П» — сосредоточился, и проволочные усики поползли навстречу друг другу. Оператор попросил отметить листиком бумаги некую точку на полу. Потом всё повторилось снова и снова… В конце концов в комнате обозначились два круга. Плужников пояснил:

— Эта зона, накрывающая соседний стол, отрицательная и находиться в ней подолгу не следует, лучше передвинуть стол. А вот эта — положительная, излучение идёт не от земной аномалии, а сверху, из космоса. Здесь можно подзаряжаться энергией, получить заряд бодрости. Но злоупотреблять тоже не надо: ведь активизируются не только здоровые клетки…

ПРО ЧИНОВНИКОВ И «ТОЧНУЮ НАУКУ»

Каких только задачек не приходилось решать Александру Ивановичу на своем веку! Однажды знакомый профессор предложил исследовать две толстые рукописные тетради (естественно, не открывая их) и ответить: на какую потрачено больше творческих сил? Плужников быстро это определил, потому что разница, по его оценке, получилась двукратная. Выяснилось, что одна тетрадь — компилятивная рукопись учебника, составленного, по сути, из двух других. Вторая же — оригинальный труд, который рождался долго и мучительно. После этого эксперимента у исследователя родилась идея: ведь так можно диагностировать курсовые и дипломные работы студентов, выявлять халтурщиков. А то и к диссертациям с рамками подойти… Словом, перспективы захватывающие.

Впрочем, есть вещи и посерьёзнее диссертаций. Геологи используют такой термин — коэффициент успешности. Предположим, ищут они полезные ископаемые, пробурили сотню скважин и в двадцати из них действительно нашли, что искали. Значит, коэффициент этот равен двадцати процентам. Учтём также, что скважину бурить — дело дорогое, особенно в море. Так вот:

— У наших нефтяников этот коэффициент 25—30 процентов, — говорит А. Плужников. — А у меня — 75. Экономия получается колоссальная, но чиновники мне прямо говорят: нам это невыгодно.

Иначе говоря, дешево и быстро ведомственному начальству не надо, его больше устраивает, когда дорого и долго, чтобы не ослабевала уверенность в завтрашнем дне. И тут надежда только на волчьи законы капитализма, которые заставят считать деньги, даже если они чужие.

Но есть также одна причина, о которой было сказано ещё в начале века: «Наша точная наука, стоя на твердой почве осязательного oпытa, отвергает всё, неуловимое для её средств и необъяснимое согласно её методам». Ну что поделаешь с такой «точной наукой»? Помочь ей могут только энтузиасты, свободные от стереотипов. К счастью, такие люди были во все времена. И сейчас есть.

Вода всё помнит и сообщит, куда следует…

К воде у нас подход прагматический: чистая — грязная, теплая — холодная… А вот профессора Станислава Валентиновича ЗЕНИНА она интересует своими удивительными свойствами. Отчего она может быть целебной, почему меняет свои свойства всего лишь от человеческой мысли, каким образом в ней сохраняется и передаётся информация? Ответы искал долго. Физик по образованию, всерьёз занялся химией, защитил кандидатскую диссертацию. Появились философские вопросы — проделал тот же путь. В конце концов создал теорию воды, которая стала основой его докторской диссертации по биологии. Эта работа была первой в нашей науке, где шла речь о памяти воды.

— Станислав Валентинович, интересно, что же помнит вода? Если свое родниковое детство — одно дело, а если печальный период водостоков, то на пользу ли нам такие воспоминания?

— Сначала давайте уточним, как действует её память. Мы делали такой эксперимент: в сосуд с водой пускали амёбу, после чего капали туда слабую уксусную кислоту. Амебу тут же парализует, хотя она далеко, и молекулы кислоты дойти до неё не успели. А всё дело в том, что информация об этой кислоте мгновенно распространилась по всему объему сосуда.

Разгадка кроется в необычной структуре воды. В результате многолетних исследований нам удалось показать, что она состоит из полумикронных ячеек (их можно разглядеть в специальном микроскопе). В одной такой ячейке содержится около трех миллионов структурных элементов, а в каждом из них — по 912 молекул, которые не распадаются, представляя собой по сути супермолекулу. И вся вода состоит из таких кубиков. Как только вы воздействуете на неё — полем, веществом или даже механически, — получается новая комбинация элементов в ячейке, и её свойства меняются. Если эта комбинация энергетически выгодна, то она передаётся соседним ячейкам. Это состояние, которое мы открыли, назвали информационно-фазовым. В этом смысле мы и говорим о памяти воды: это значит, что изначальная информация возрождается в каждой точке водной среды.

— Меняет ли это открытие нашу привычную картину мира?

— Меняет, причем принципиально. Фактически мы открыли новое состояние материальных систем, которое оказалось основой информационного управления, основой жизни. В матрице воды уже заложено всё то, что должно быть в живой клетке. Недаром Леонардо да Винчи говорил, что жизнь — это одушевлённая вода. Может быть, это знание поможет выяснить путь превращения неживой материи в живую: ведь жизнь должна иметь информационную программу, благодаря которой она и появилась.

— А как же гипотеза Дарвина, всё объясняющая эволюцией?

— Она нуждается в пересмотре. Ни одна молекула белка не могла бы образоваться сама собой даже за миллионы лет, вероятность этого ничтожна. Информация о жизни — неотъемлемое свойство существования материи, и, значит, человеку необязательно проходить все стадии развития: если есть соответствующие условия, то он может появиться сразу.

Словом, теперь открылась дорога к научному объяснению того, что раньше казалось таинственным.

— В том числе и «зарядка» воды с телеэкрана?

— Когда Алан Чумак машет руками в телевизоре, то свойства воды действительно меняются. Вот только делает это не Чумак, а тот, кто сидит у экрана и настраивается на чудо. Если около этого человека поставить датчик, то он зафиксирует изменения. Причем обычно эффект получается и без Чумака. Скажем, религиозный человек читает молитву — и вода меняет структуру, мы провели сотни таких экспериментов. Конечно, у разных людей результаты разные, тут многое зависит от способностей, но бывают и настоящие феномены. Например, одна женщина умудрялась так подействовать на воду, что та по вкусу становилась похожей на вино. Впрочем, задолго до неё то же самое делал Иисус… Становится понятным и воздействие на человека различных целителей: ведь мы на 80 процентов состоим из воды.

— Что же тут понятного? Практики объясняют эффект действием загадочного биополя, а академики, которые стараютcя с этим полем разобраться, все объяснения сводят к уже известному. В результате картина яснее не становится.

— Да, многие исследователи пытаются искать ответ в рамках существующих представлений. Но когда человек воздействует на ту же воду, находящуюся за тысячи километров от него, то такие объяснения уже не проходят. Как может, скажем, электромагнитное поле действовать на стакан воды в Новосибирске, но при этом обойти стакан, стоящий на столе перед экспериментатором в Москве? К тому же согласно физике интенсивность сигнала убывает пропорционально квадрату расстояния. Вот и посчитайте, что останется от и без того слабого излучения, пока оно достигнет цели. Но реальность телепатического воздействия многократно доказана в экспериментах.

После таких опытов по дистантно-адресному воздействию остаётся лишь предположить, что в таком же состоянии, как и вода, находится и всё наше физическое пространство: это среда, состоящая из ячеек, способных передавать информацию. В пространстве распространяется не волна, а идёт цепная реакция по принципу домино. Да и без всякой телепатии ясно, что свет от звезд, который виден каждому, не может идти в пустоте. Уже доказано, что существует передающая среда физического вакуума.

— Выходит, воздействие целителей сомнений не вызывает. Вопрос лишь в том, что это за механизм и каковы результаты?

— Чтобы в этом разобраться, вот уже десять лет в Москве действует Федеральный научный клинико-экспериментальный центр традиционных методов диагностики и лечения, в котором я возглавляю проблемную лабораторию обоснования этих методов. В своё время Минздрав уполномочил нас проверять способности народных целителей. Дело в том, что все мы воздействуем друг на друга, зачастую бессознательно. Подходишь к незнакомому человеку — и часто возникает безотчётная симпатия или антипатия. Это зависит не от внешности, а от взаимодействия биополей. Наша задача — выяснить, как действует поле конкретного целителя. Для этого разработаны довольно надёжные тесты. Вот, например, один из них — биологический, он основан на поведении инфузорий в воде, на которую воздействует целитель. Мы проверили несколько десятков человек, и оказалось, что у каждого второго эти инфузории дохли. Некая знахарка даже обиделась, когда мы назвали ее воду мертвой… Но это не значит, что половина проверенных — шарлатаны. Разные недуги требуют разных воздействий. И если целитель не берется лечить всех от всего, а знает границы своих возможностей, то может помочь больному.

— Кто такие эти целители, которые в последние годы появились в огромном количестве? Многие им безоглядно доверяют, но есть и такие, кто считает, что это обыкновенные неудачники — бывшие инженеры, библиотекари, экономисты, которые нашли неплохой способ зарабатывать на хлеб.

— Те, кто приходит к нам по собственной инициативе, — как правило, образованные и порядочные люди, которые хотят разобраться в собственных способностях. Я уверен, что без наших рекомендаций никто из них лечить людей не будет. Ну а отвечать за остальную армию «чудотворцев» мы не можем.

Что касается науки, то сегодня она уже может объяснить принципы целительства. Но многие ученые заняли выжидательную позицию. Лишь когда я включил некоторые свои выводы в диссертацию, и она прошла аттестационную комиссию, то стало немного легче говорить на эту тему с учёным миром.

— Отчего же этот мир так невосприимчив к новому знанию?

— Оттого, что его представителям не чуждо ничто человеческое. Представьте: некий профессор много лет публиковал работы, получал звания и награды, у него сложилась научная школа. И вот кто-то другой, не столь именитый, доказывает, что прежние истины, которые так хорошо кормили всю жизнь, надо пересматривать. Кому это понравится? Ведь больше всего на свете люди защищают собственное невежество. Но всё же мы терпеливо на каждом международном симпозиуме приводим новые данные, убеждаем, стараемся привлечь как можно больше сторонников. К сожалению, президиум РАН не хочет признавать даже такие принятые понятия, как структурированная вода. Зато учёные мужи увлечённо борются с «лженаукой», хотя настоящий исследователь никогда не станет утверждать, что мол, этого не может быть. В лучшем случае он скажет другое: что именно известно современной науке по данному поводу. Но гораздо чаще бывает иначе: чему нет объяснения — того и не существует вовсе.

Чтобы разобраться в проблеме, нужны годы, а то и жизнь, а чтобы отрицать, хватит одного полемического задора. Да только трудно разговаривать с человеком, который заранее всё знает и отождествляет любимую гипотезу с собственной репутацией. Если гипотеза окажется ложной, то всё равно он будет её отстаивать, чтобы не выглядеть дураком.

— Вернемся к воде с её памятью. Какую же воду нам следует пить, учитывая её впечатлительность?

— Лучше всего родниковую. А вот вода из скважины после обработки уже далеко не та. Но мы нашли способ менять её структуру, придумали корректор.

— Его можно купить?

— Пока нет. Но есть заинтересованные фирмы, способные наладить производство. Думаю, скоро такие аппараты появятся.

— А что вы скажете по поводу всевозможных «корректоров пространства», начиная от настольных пирамидок и кончая монстром, который воздвиг небезызвестный человек по фамилии Голод у одного из загородных шоссе?

— Дело здесь опять-таки не в пирамидах, а в чувствительности воды. Ещё Менделеев знал, что опыты с ней очень капризны: ведь в химических реакциях участвует среда, где имеет значение всё — от космического фона до нашего поведения. Активизировались пятна на Солнце — и это чувствуем не только мы, но и вода. Время и место тоже влияют на параметры реакции: другая лаборатория, другие люди — и результаты уже немного отличаются от прежних. Даже если в комнату, где проводится опыт, зайдёт новый человек, то электромагнитный фон помещения изменится, мы это доказали экспериментально.

На состояние пространства влияют не только люди, но и вообще все сооружения и предметы. Естественно, меняются показатели и воды, и крови. Хорошо это для человека или нет? Кому как, ведь структура воды в каждом организме своя, её программа задается от рождения. Давно замечено, что лучше жить в тех местах, где родина ваших предков, потому что именно эта среда сформировала вашу водную матрицу. Недаром рыбы идут нереститься туда, где родились.

Более того: всё, что нас окружает, оставляет в пространстве свой отпечаток. Помню, мы боролись с вредным электромагнитным излучением от компьютера, ставили датчик с водой, который это фиксировал. Потом компьютер убирали, ставили новый датчик. И видим, что его показания такие, будто компьютер ещё стоит! Остался его электромагнитный фантом, и среда изменилась. Но если мы возьмем свечку, как это делают ведьмы, и проведем по этому месту — все нормализуется, потому что огонь — более сильный фактор, который очищает пространство.

Кстати, сильные биоэнергетики могут создавать фантомы мысленно, и их можно даже зафиксировать.

— Неужели нельзя разработать критерии оценки «целебных предметов», чтобы понять, кому они полезны, а кому нет?

— Разработать можно всё, но для этого надо потрудиться. Когда-то земский врач интуитивно, в силу своего опыта, чувствовал, что подходит его пациенту. Сейчас мы лишь приближаемся к тому, чтобы расшифровать эту интуитивную составляющую. Если удастся, то наступит эра научной медицины, а пока мы не очень отличаемся от знахарей. Ведь медицина — наука эмпирическая, и лекарства помогают в среднем в 80 процентах случаев, а для остальных больных не раз проверенный препарат может стать ядом. А кто виноват? Физики, которые не хотят заниматься, например, расшифровкой информационного состояния водной матрицы конкретного человека.

Однажды я был на конференции по лженауке. Комиссию РАН по этому вопросу возглавляет академик Эдуард Павлович Кругляков. Я ему предложил: мол, поскольку есть необходимость изучать биополя, почему бы Академии наук этим не заняться? Но моё предложение было категорически отвергнуто.

Между тем матрица эта разная не только у людей, но и у растений. Почему всем растениям так нужна талая вода? Потому что это чистый информационный лист, он подходит для каждого. Если же растения с разным рисунком воды, то они несовместимы и не могут расти вместе.

— Нередко бывает так, что у одной хозяйки цветы постоянно цветут, а у соседки — нет. Они всё делают вроде бы одинаково, но первая — ещё и с удовольствием…

— В таком случае человек мысленно заряжает воду, и растение это чувствует. Вывод не нов: надо любить то, за чем ухаживаешь. И вот ещё что важно: когда пьёте воду, делайте это с хорошими мыслями, Тогда она пойдет вам на пользу.

Бегония, которая вас любит

В одной книжке про цветоводство попалась такая фраза: «Когда нам плохо, наши зелёные друзья это чувствуют, переживают вместе с нами, иногда даже гибнут от тоски. Особенно чувствительна к человеческой беде бегония». Дальше шёл рассказ о том, как зачахла пышная бегония после того как с её хозяйкой случилась беда. Уход за растением не изменился, но это не помогло.

Мы попросили прокомментировать эту историю нашего земляка, доктора биологических наук Александра Петровича ДУБРОВА.

Оказывается, наука не прошла мимо подобных фактов.

— Один из советских психологов В. Н. Пушкин писал: «Психика есть и в живых клетках, лишенных нервной системы», — рассказывает учёный. — На основе многочисленных опытов исследователи пришли к выводу, что растительная клетка активно реагирует на эмоциональное состояние человека.

Был проделан, например, такой опыт: неподалеку от бегонии сидел человек, которому под гипнозом внушали различные ситуации. Они вызывали соответствующие эмоции — радость, страх, ощущение тепла или холода и т. п. Когда сопоставили зафиксированные на ленте самописца команды гипнотизера с электрофизиологическими реакциями растения, то оказалось, что между командами и реакциями есть вполне определённая связь. Это доказывает, что и в растениях, и в нервных клетках происходят аналогичные процессы. Иначе говоря, растения реагируют на наши чувства.

Подобные эксперименты проделывали, кстати сказать, и без всякого гипноза. Американец Марсель Вогль попросту собрал у себя гостей, и одна из девушек рассказала о страшном сне, который ей недавно приснился. Там было всё — и встреча с незнакомцем на безлюдной улице, и угрозы ножом… Слушатели бурно сопереживали, а вместе с ними — растения, что и подтвердили приборы.

САМЫЙ ПРАВДИВЫЙ СВИДЕТЕЛЬ

Отсюда можно сделать далеко идущий вывод: если в семье нет мира, то и растения в такой обстановке долго не протянут, разве что самые неприхотливые. Ведь они, как показали опыты английского биолога Л. Уолтона, способны не только чувствовать, но и помнить, в том числе и своих обидчиков. Так, Уолтон предложил своему ассистенту, которому выпал жребий, сломать одно из двух одинаковых растений, стоявших в комнате. Оставшееся растение подключили к электронному прибору, после чего в комнату поочередно заходили все участники эксперимента. Когда вошел «убийца», то стрелка прибора резко отклонилась, будто растение-свидетель вздрогнуло от ужаса.

Описан и такой случай: американец Пьер Совет из Нью-Джерси подсоединил кактус к детектору лжи и с удивлением обнаружил, что тот… ревнует его к некой блондинке, к которой хозяин регулярно наведывался. Каждый раз, когда Пьер собирался отправиться к подруге, кактус сильно переживал.

Более того, ученые установили, что комнатные растения не только пристально следят за жильцами, но и умеют читать их мысли даже на немалом расстоянии. Однажды, когда упомянутый доктор Вогль был на конференции в Праге, он установил телепатическую связь со своим калифорнийским другом из города Сен-Джозе. Растение в квартире друга четко среагировало на мысленные сигналы, которые исследователь посылал через океан. Всё это позволило ученым сделать вывод, что растение способно быть своеобразным приёмником биологических сигналов. Причем оно может не только улавливать мысли, но даже исполнять приказы. Американец П. Соувин, например, использовал это свойство в домашнем хозяйстве. Когда он передавал мысленный приказ открыть гараж, то импульсы от цветка поступали на электронное устройство — и дверь открывалась. Эта удача открыла простор фантазии, и скоро ученый заставил растение управлять своим автомобилем, лишь отдавая ему мысленные команды — «Медленнее!», «Налево!», «Стоп!» — в зависимости от обстановки.

Оставалось сделать следующий шаг — научиться разговаривать с представителями флоры. Это и попытался осуществить директор токийского электронного исследовательского центра Кен Хашимото. Поначалу опыты были безуспешны, но когда за дело взялась директорская жена, которая очень любила цветы, то результаты ошеломили. Она нежно разговаривала с кактусом, и это вызвало у него заметную электрическую активность. Оставалось только усилить сигналы и преобразовать в звуковые. И вот вскоре домашние услышали некие звуки, напоминавшие протяжное, радостное пение. Ведь доброе слово — оно не только кошке приятно.

ЗЕЛЁНЫЕ МЕЛОМАНЫ

Если уж растение способно петь, пусть и на свой лад, то, наверное, должно и на нашу, человеческую, музыку реагировать? Но это уже другая история, о чем А. П. Дубров написал книжку, которая так и называется — «Музыка и растения». Вот один факт оттуда.

В 1975 году в Книгу рекордов Гиннесса внесли имя американского фермера Дана Карлсона, который вырастил гигантское растение — страстоцвет пурпурный — длиной 180 сантиметров! Заметим, что этот страстоцвет обычно не превышает полуметра. В чём же дело? В музыке Баха и Вивальди, которую фермер давал послушать растению, благодаря чему и получил свой выдающийся результат. Причем музыку Карлсон подбирал кропотливо и остановился на скрипичных произведениях, которые и вошли в ежедневную программу ухода за садом. Кроме этого, экспериментатор использовал музыку, напоминающую голоса птиц.

Но хоть Карлсон и считается первым человеком, вырастившим гигантское растение таким необычным способом, на самом деле он вовсе не первопроходец. Ведь ещё в древних индийских сказаниях говорилось о том, что бог Кришна своей музыкой очаровывал не только людей, но и местную флору: травы, кустарники и деревья росли прямо на глазах. Похожий фольклор на эту тему имелся и в Древнем Риме. Рассказывают, например, что во время игры на арфе, виолончели или скрипке в садах богатых патрициев распускались розы…

Естественно, что на такую отзывчивость растений к музыке люди первым делом посмотрели с точки зрения борьбы за урожай. Аборигены побережья Карибского моря сеяли лён под хоровое пение, а посадку овощей сопровождали игрой на свирелях. Как это отражалось на урожае, история умалчивает, но, видимо, хлопоты были не напрасны, потому что уже в наши дни американский исследователь Д. Мильштейн выпустил пластинку с записями под названием «Музыка для выращивания растений». Её надо проигрывать ежедневно по полчаса, и на озвученных полях урожай увеличивается на десятки процентов. Причём посевы особенно неравнодушны к звукам с частотой 5 килогерц и в ответ способны удвоить урожай. Так, канадцы П. Вайнбергер и М. Мезюрес, которые услаждали игрой на флейте посевы кукурузы, тыквы и овса, сумели вдвое увеличить высоту растений и количество листьев. Не отстают и наши учёные. Лесовод А. Лисенков из Красноярска не только обрабатывал семена лиственницы и клёна звуками высокой частоты, но и поливал водой, которая прошла такую же процедуру. В результате всхожесть семян и их морозостойкость возросли в полтора-два раза.

Кстати, в ходе исследований выяснились и музыкальные пристрастия зелёного мира. Оказывается, растения довольно сентиментальны и предпочитают индийские мелодии: стебли прямо-таки тянулись к динамикам. Не меньшей популярностью пользуется и классика — например, органные произведения Баха. А вот поклонников рок-музыки или, упаси бог, тяжёлого металла в мире растений нет. От «Лед Зеппелин», к примеру, ростки хиреют, листья вырастают маленькие, а сами побеги отклоняются от источника звука как только могут. Любопытно, что при этом они требуют усиленного полива: видно, надо как следует попить водички, чтобы прийти в себя после приобщения к искусству нашего века. Впрочем, это вполне естественная реакция. Ведь и психофизиологи пришли к выводу, что на человека музыка тоже может действовать по-разному: классическая благотворно влияет на биоэлектрическую активность мозга, а вот звуки рока дают противоположный эффект.

С КЕМ ПОГОВОРИТЬ ЦВЕТКУ?

Как же растения воспринимают музыку? Ведь у них нет ни слуха, ни мозга…

— Природа и не должна во всем следовать человеческим образцам, — считает А. П. Дубров. — Насекомые, например, слышат звуки совсем иначе, причем зачастую гораздо лучше не только человека, но и животных. Возможно, растения воспринимают звук с помощью клеток. Если в них есть колебательные процессы, то можно предположить, что в основе действия музыки лежит резонансный механизм. А для обмена информацией растения могут использовать биоэлектричество. Как и всякий живой организм, они преобразуют сигналы внешней среды в электрические и соответствующим образом реагируют, меняя физиологические функции — например, дыхание или фотосинтез.

Ученые выяснили, что частота колебаний ферментов — активных белков, которые ускоряют биохимические реакции в клетках, — соответствует частоте музыкальных звуков, и вокруг каждой клетки возникает сложное звуковое поле. Это значит, что, кроме химического языка, клетки способны общаться и на языке звуков. Более того, строение ферментов удивительным образом совпадает с музыкальным звукорядом. Когда доктор Сусумо Оно из Национального медицинского центра США переложил Ноктюрн фа минор Шопена на язык генетики, то оказалось, что трансформированное таким образом произведение воспроизводит структуру фермента. А итальянец Валерио Санфо даже создал прибор, переводящий язык растений на человеческий. Появились такие слова: «тепло», «холодно», «хочу пить»… Специалисты уверены, что недалёк тот день, когда с помощью компьютера человек сможет беседовать с растением.

Так что в пении кактуса нет ничего противоречащего науке. Существует же прибор, который преобразует электрические сигналы, поступающие от человеческих органов, в музыкальные звуки. Например, сигналы головы или сердца — энцефалограмма или кардиограмма — попадают в компьютер, а затем за дело берется музыкальный синтезатор. В итоге рождается что-то вроде оратории сердца или фуги головы, полной раздумий о судьбе героя… Все эти явления имеют единую природу, в основе которой — живая клетка.

А какая связь музыки с урожаем?

— Чтобы растения давали рекордные урожаи, нужен очень интенсивный обмен веществ, — поясняет А. П. Дубров. — Для этого коэффициент полезного действия фотосинтеза должен быть значительно выше обычного — 19—20 процентов. Упомянутый Карлсон разработал способы интенсификации обменных процессов с помощью музыки. Озвученное растение у него цветет дважды в год и отличается быстрым ростом. Но одной музыкой сыт не будешь, и поэтому у исследователя всё в достатке — вода, микроэлементы, стимуляторы плюс экономичный способ подкормки непосредственно через листья.

Метод «озвученный цветок» работает безотказно и проверен в различных условиях, от США до Японии. Когда по этому методу выращивали томаты, то один из гигантов достиг 4,5 метра, и на нём было более восьмисот плодов. Клубни картофеля набирали по 400 граммов, а кабачок вымахал диаметром полтора метра.

Причем продукт получается очень полезный: анализ озвученных пшеничных проростков показал, что витамина А, например, в них содержится в 20 раз больше, чем обычно. Кроме того, у озвученных усиливаются все жизненные процессы, в том числе и иммунитет — привычные хвори обходят «меломанов» стороной. Метод, видимо, отражается и на генетике растений, потому что его действие продолжается на протяжении нескольких поколений. Не зря коровы, которым давали на выбор обыкновенный корм и озвученный, начинали с последнего.

Энтузиасты метода пошли дальше и разработали новую технику выращивания — «систему сверхроста». В ней отрегулировано взаимодействие особой питательной смеси, которой опрыскивают листья, с озвучиванием, напоминающим щебетание малиновки. Система хорошо оправдывает себя на небольших приусадебных участках, где приходится экономить каждый квадратный метр.

…Порой сказочники не хуже учёного люда проникают в суть явлений. Льюис Кэрролл в «Алисе в стране чудес» написал такие строки:

«— Ах, Лилия, — сказала Алиса, глядя на Тигровую Лилию, легонько покачивающуюся на ветру. — Как жалко, что вы не умеете говорить!

— Говорить-то мы умеем, — ответила Лилия. — Было бы с кем!»

Поэтому не покупайте живые цветы, если у вас плохое настроение — они быстро завянут. И попробуйте с ними поговорить. Думается, что нас поймут.

Они нас понимают. А мы их?

Доктор Российской академии естественных наук Галина Алексеевна КАРПОВА — человек удивительный. Она неведомым милиции способом разыскивает пропавших, беседует с умершими, может по фотографии диагностировать людей, а с помощью карты — искать полезные ископаемые. Время от времени записывает неизвестно откуда приходящие в голову стихи (кстати, вполне профессиональные), которые упорно не хочет считать своими. Но среди множества её талантов есть ещё один: она понимает то, что порой хотят, но не могут нам сказать наши бессловесные соседи по планете — от кошек и собак до… Впрочем, Галина Алексеевна утверждает, что пределов тут нет.

Однако мы взялись за эту тему не только ради любопытных фактов. Сейчас в Мосгордуме идет работа над законом о защите животных. Надеемся, что непривычный взгляд на наших братьев меньших, возможно, в чём-то поможет законодателям в их трудах.

— Галина Алексеевна, абсолютное большинство учёных уверено, что даже самым сообразительным животным до нас далеко. Инстинкт плюс хорошая дрессировка порой создают иллюзию разума, но не более того. А вы что скажете?

— Что тут скажешь… Традиционное самомнение «царей природы», которые ещё многого не знают. Тем не менее некоторые пытаются что-то узнать. Несколько лет назад, например, в сербском городе Нови Сад группа ученых во главе с доктором Стояновичем провела эксперимент, беседуя с дельфинами на расстоянии. Ученые задавaли вопрос, а я телепатически передавала его дельфинам и принимaла ответ. Например, спрашивaли, когда и как они спят. Они ответили, что могут руководить сном: сначала засыпает одна сторона мозга, а другая бодрствует, потом наоборот. У них существует своя иерархия, есть глава рода, который принимает жизненно важные решения. Вожака выбирают, но в роду лидерство передаётся по наследству. Представителя княжеского рода легко определить по окраске: на шее у него темное ожерелье.

Интересно, что рождаемость подчиняется определённой закономерности, чтобы не было лишних. Если же количество членов рода превышает определенную величину, то стая ищет другое место, более удобное. Для дельфина попасть в аквариум — трагедия, не все там выживают. По своим способностям наиболее близки к дельфинам бобры.

Часть полученной информации была известна ученым, часть — нет.

— Почему же животные с таким-то умом сами не выходят с нами на контакт?

— Некоторые пытаются, но пройдет ещё немaло времени, чтобы отношение человека к животному миру изменилось. Например, с точки зрения тех же дельфинов, научный эксперимент — это довольно скучно. Ученые многому не верят, им доказывать бесполезно. Нужны энтузиасты, которые готовы к нетрадиционным методам передачи информации. Потом эти новые знания можно проверить.

Любое живое существо знает, как надо говорить с человеком, и только человек зачастую не понимает языка своих соседей. Да и не хочет об этом задумываться: ведь лишённых разума легче убивать.

Кстати, человек — единственное на земле существо, способное убивать ради развлечения, называя это охотой.

— История с дельфинами, конечно, любопытна, но что они там думают, нам трудно проверить. Нет ли более близких примеров?

— Сколько угодно. Вот недавно ко мне приезжaли японцы, снимaли фильм о животных. Отвезли меня в Театр зверей Натaльи Дуровой, предложили пообщаться с кем-нибудь из тамошней фауны. Я подошла к слепой собаке, которая отчаянно лаяла, пытаясь обратить на себя внимание. Поговорила с ней, успокоила. Выяснилось, что она когда-то здесь работала, потом состарилась, да и дрессировщица её давно умерла. Собака пожaловaлась на свою жизнь: гулять не выводят, кормят раз в день. Ещё сказaла, что жива подруга той дрессировщицы, которая её помнит. И даже назвала фамилию. Я всё передaла, подругу нашли, она пришла в театр. Собаку действительно помнит — они друг друга узнaли.

Вот ещё одна история. Однажды в Волгограде мы с мужем ждaли в аэропорту посадки на самолет. Вдруг чувствую — кто-то тянет за одежду. Смотрю — рядом стоит огромный пёс с санитарной сумкой. Спрашиваю: «Что случилось?» (я всегда говорю с животными человеческими словами). А он тянет за юбку: мол, пойдём. Муж забеспокоился: ну куда ты идёшь? Но я всё равно пошла. Собака привела меня к телефонной будке, а в ней стоит слепой. «Извините, — говорит, — вас собака не напугaла? Помогите, пожaлуйста, набрать номер, что-то не получается». Я смотрю, а телефон сломан. Нашли другой, позвонили. Человек поблагодарил и сказaл: «Собака отведёт вас назад». Пес бежал впереди и всё время оглядывaлся. Довёл до места и вдруг, словно прощаясь, подaл мне лапу… Из многих пассажиров выбрал почему-то меня.

— Давно у вас такие способности?

— С детства. Когда начaлась война, мне было четыре года. Родители уходили на работу, а меня оставляли одну. Сажaли на стол, где оставляли всё что нужно — и еду, и горшок. Спускаться строго запретили: мол, крысы съедят. А я их никогда не видела и не знaла, что это такое. И вот однажды приходит мaленький зверёк с длинным хвостом. Мы с ним игрaли, я ему завязывала на голове платочек, делилась едой. Вместе спали, обнявшись. Однажды пришла другая крыса. Моя набросилась на неё, и они стaли драться. Пришелицу прогнaла, но была очень изранена. Я плакала, пыталась её бинтовать. Потом, устaлая, заснула и не слышала, как мама пришла. Та видит: я в крови, рядом крыса… В общем, крысу ту убили, а я помню это всю жизнь. И с тех пор не боюсь никаких крыс, мышей.

Правда, пчёл боюсь. Но, думаю, и с ними смогу договориться.

— Пчёлы из города и сами исчезнут. А вот попробуйте-ка договориться хотя бы с тараканом, который искренне считает вашу квартиру своей…

— Когда переехaли с мужем в Москву, то в квартире от прежних хозяев осталось столько тараканов — просто ужас! Я по народному поверью взяла спичечный коробок — и за дверь его, со словами соответствующими. Не помогло. Тогда поступила иначе: поймaла одного таракана и сказaла, что все они хорошие, им тоже надо где-то жить, но лучше бы всё-таки уйти из дома в другое место. И вынесла за порог. Через полторы недели не было ни одного.

И до сих пор нет.

— Это что же, надо вождя ловить, чтобы его послушались?

— Неважно, это может быть первый встречный. Они, как люди, всё понимают. На Востоке это знают и учитывают. Помню, зашла в Индии в какой-то магазинчик, и тут на меня откуда-то спрыгнул таракан. Хозяин потом долго извинялся, но таракана не убил, а выбросил за дверь. Я его хорошо понимаю.

Даже муравьи — и те умнее, чем кажутся. Гуляли мы как-то с мужем по лесу, разбрелись в разные стороны, и я заблудилась. Кричaла, звала, но бесполезно. Стало страшно. Вдруг заметила, что меня окружили кольцом муравьи: поджимают пятки, а впереди — разрыв в кольце. Я осторожно двинулась на свободное место. Муравьи тоже перестроились, подтянули кольцо. Так и довели меня до тропинки. Пошла по ней и вскоре увидела мужа.

…Ученые обнаружили, что даже червяк имеет ДНК, как у человека. Просто мы многого не знаем и думаем, что мы в природе самые умные, а все остaльные дураки. Но так не бывает. Кошки и собаки видят тонкие миры, которые мы не видим, дaльше слышат, тоньше чувствуют: хозяин ещё дaлеко, а собака уже к дверям бежит… Зачем мы на земле все вместе? Чтобы помогать друг другу.

Однажды в лесу мне преградила дорогу собака — и не пропускает. Я ласково спросила, что ей надо. Собака повернулась, и я увидела, что у нее весь зад в репейнике. Стaла выдергивать колючки, она выла от боли. А потом пропустила меня, обогнaла и лизнула в нос.

— Всё-то у вас такие трогательные истории… Между тем в одной только столице ежегодно тысячи пострадавших от встреч с собаками. Что-то не всем удается с ними договориться.

— Да, бывают агрессивные собаки, обычно это искусственно выведенные породы, Они как зомби: интеллект на нуле, хозяин скомандовaл «фас» — и пёс готов рвать всех подряд. А то и команда не нужна. У моего знакомого доктора есть бульдог, так он откусил хозяину нос… Дворняга гораздо больше понимает: почувствует, что боишься, — в сторону отойдет.

Хотя и среди животных бывают хулиганы. Поехaли мы однажды в Подмосковье к друзьям. Идем к дому по тропинке среди леса — и вдруг два огромных пса перекрыли дорогу. Все, кто идёт, вынуждены им что-нибудь бросить. А те даже консервы принимaли — хотя зачем они собаке, как она их откроет? Мужчины немного струхнули, но мне почему-то не страшно. Иду вперед и говорю: мол, ребята, я ваша мама, и за мной тоже мои дети идут… Со стороны послушать — смешно, но псы расступились и пропустили нас. А как только мы прошли, снова взялись за своё. Им нравится, что все их боятся. Ведь и среди людей то же самое, но большинство-то — нормaльные. Значит, можем по-человечески общаться.

Такие способности есть у каждого из нас. Надо только не бояться и с чистым сердцем попробовать. Животные это всегда чувствуют.

— Галина Алексеевна, сейчас готовится столичный закон о защите животных. Что, на ваш взгляд, в нём следует учесть?

— Во-первых, нужно срочно остановить варварство по отношению к животным. Не убивать, а создавать приюты, причем силами не отдельных энтузиастов, а общественности, на основе закона. Кроме того, в защите нуждаются не только животные, но и в целом флора и фауна столицы. Куда делись щеглы, соловьи? Вместо их пения слышим лишь карканье ворон. Такая атмосфера губительна для всего живого, в том числе и для нас. Закон должен помочь это исправить.

ПОЧУВСТВУЙТЕ В ЖИВОТНОМ ЛИЧНОСТЬ

Прокомментировать эту беседу мы попросили профессора Александра Петровича ДУБРОВА — доктора биологических наук, автора книги «Говорящие животные».

— Согласно преданию, мудрый царь Соломон имел кольцо, благодаря которому мог общаться с животными на их языке. Однако наука дышит кислородом фактов, а они свидетельствуют прежде всего о том, как мaло мы ещё знаем о поведении животных.

Последние исследования зоопсихологов сводятся к мысли, что человек — не единственное существо, наделенное разумом. В частности, выдвинута такая гипотеза: у животных кроме инстинктов и рефлексов существует ещё и разумный тип поведения.

Не так давно в Баку в семье Бабаевых жил кот Мэси, способный человеческим языком отвечать на вопросы и даже вести с людьми разговор. Делaл он это по-азербайджански. Ещё котёнком он поразил присутствующих, отреагировав на замечание одного из гостей — какая, мол, у вас хорошая кошка: «Я не кошка, а кот». Правда, кот с трудом произносил слова, требующие участия губ и языка, а больше говорил гортанью. Его изучaли десятки специалистов из разных стран, но до сих пор не могут однозначно объяснить феномен.

Английский исследователь Р. Шелдрейк, изучающий необычные способности животных, пришел к выводу о нaличии у них трёх видов способностей: телепатии, чувства направления и предчувствия. Что касается последнего, ученый приводит такой пример. Жена одного известного ученого из Кaлифорнийского университета сообщила, что если её кот Вискинс бросается к телефону и садится у самой трубки, это означает одно: сейчас позвонит муж. Причем неважно, где находится в это время хозяин — в Африке или Южной Америке. Но если собирается звонить кто-то другой, то кот не реагирует.

Давно доказано существование телепатической связи между человеком и животными (думаю, именно с этим и связаны многие примеры из рассказов Г. А. Карповой). Так, знаменитый дрессировщик Владимир Дуров отдавaл мысленный приказ своей собаке Лорду, сидевшей в дальней комнате, прийти в гостиную, где сидели все участники эксперимента, взять у академика Бехтерева платок из нагрудного кармана и положить его на пианино. Собака с честью выполнила это сложное задание.

В США был проведен опрос и выяснилось: половина владельцев собак считают, что животные способны отвечать на их мысли и безмолвные команды. Среди кошачьих хозяев с этим согласился каждый третий.

Если проанализировать особенности поведения животных, особенно одаренных их представителей, то придём к выводу, что им нельзя отказать в разуме, абстрактном мышлении, нaличии сознания и самосознания. Хоть взгляды специaлистов по этому вопросу сильно расходятся, животные не перестают нас удивлять. Так, американский орнитолог Рэй Бернарк открыл фирму, где попугаев учат помогать слепым. Птица сидит на плече хозяина, ориентируется в сложной дорожной обстановке и отдает ему приказы: «стой!», «иди!», «поверни направо!» и т. п. Так что поводырями могут быть не только собаки.

Сегодня уже ясно, что между психикой животных и человека нет огромной пропасти. Животные разных классов и видов мыслят разумно и даже произносят человеческие слова на разных языках мира, хотя их речевой аппарат для этого совершенно не приспособлен. Разум находится в любом живом существе, он разлит в природе, как свет во Вселенной. Но степень одаренности животных, как и людей, разная.

Снова напомню слова такого их знатока, как Дуров. Он говорил: «Мне хочется, чтобы животные перестaли быть для человека какими-то ходячими машинами. Пусть он почувствует в животном личность — сознающую, думающую, радующуюся, страдающую… От этого взаимного понимания лучше станет жить».

Кстати:

Несколько лет назад на московской улице Галушкин упала, потеряв сознание, пожилая женщина. Столпились прохожие, но помочь ничем не могли. Неподалёку у ног хозяйки сидел бультерьер. Внезапно он вырвался из ошейника, подбежал к женщине и стал ей массировать грудную клетку в области сердца. Через несколько минут та пришла в себя, зато присутствующие остолбенели… По словам хозяйки, её Альба хоть и проявляла способности во время дрессировки, но до такого дело ещё не доходило.

***

Американская гончая по кличке Бель спасла жизнь хозяину во время диабетического припадка. В службе спасения раздался звонок по мобильному телефону, и в трубке услышали лай. Когда хозяин пришёл в себя, то уверял, что по телефону он не звонил и, уж конечно, не лаял.

Поговори со мною, Мурзик!

Недавно вышла вторым изданием книга нашего земляка, известного биофизика, доктора биологических наук Александра Петровича ДУБРОВА. В ней описано множество случаев, когда животные изъяснялись человеческим языком. Наука, как известно, дышит кислородом фактов, и потому в научно-популярной книжке «Говорящие животные» собрано немало интересных историй о говорящих лошадях и дельфинах, собаках и слонах, котах и птицах. Серьезные ученые давно убедились в том, что самые разные животные могут разумно мыслить и даже разговаривать, хотя их рты, клювы и пасти для этого вовсе не приспособлены. В результате исследователи пришли к выводу, что братья наши меньшие вовсе не так просты, как привык думать гордый царь природы.

О ЧЁМ ДУМАЕТ ВАШ ПЁС?

В основном о еде и любовных утехах. Во всяком случае к такому выводу пришел один американский физиолог, который составил собачье-английский словарь. Он выяснил, что лишь пятая часть звуков, издаваемых псом, выражают чувства к хозяину, уважение к его достоинствам, а также передают новости караульной службы. Всё остальное посвящено упомянутой тематике.

Несмотря на то, что хвоста и голоса собакам зачастую вполне достаточно, чтобы объясниться с человеком, некоторые всё же переходят на наш родной язык. Вот, к примеру, афганская борзая по кличке Мирей из города Тольятти называет хозяйку «ма-ма», а когда просит есть, то говорит «ам-ам». Нам довольно трудно оценить эти собачьи успехи, поэтому поверим на слово знатокам: сказать такое псу гораздо труднее, чем, скажем, человеку содержательно полаять.

Как ни странно, среди наименее способных учеников оказались обезьяны. Дрессировщику В. Дурову удалось обучить любимца семьи — шимпанзе — всего четырем словам. Однако наиболее продвинутые обезьяны, живущие рядом с людьми, понимают до двух-трех тысяч слов. А это, между прочим, словарь нынешнего среднего горожанина.

Лошади более красноречивы. Знаменитый бельгийский писатель Морис Метерлинк записал в дневнике, что сам себе не поверил, когда жеребец Мухамед приветствовал его словами: «Как поживаете?» Писатель был так поражен, словно услышал голос мёртвого человека… Ещё разговорчивее оказался слон Батыр из карагандинского зоопарка. За свои 19 лет он выучил 13 слов, которые использует в разных сочетаниях и говорит густым басом. Это в основном самовосхваления, вроде «Батыр хороший, Батыр молодец!» и напоминания забывчивой обслуге: «Вы поили слона? Батыр — пить!» Посетители, конечно, пристают к зверю целыми днями: «Батыр, скажи: я — Батыр», но слон, в отличие от болтливых царей природы, высказывается только тогда, когда считает нужным.

НАБОЖНЫЙ КОТ

По части разговоров кошки оставили далеко позади и собак, и даже слонов. Много писали, например, о бакинском коте Мэси, который жил в семье Бабаевых. В два года он начал говорить, причем его разговоры не ограничивались едой и впечатлениями от мартовских радостей. Ему не чуждо и чувство прекрасного: глядя по телевизору на выступление известной киноактрисы, кот блаженно произнес: «Ох, хорошо…»

Мяукать не любил, был обычно молчалив и серьезен. А высказывался, естественно, на государственном языке своей страны — по-азербайджански. Слова, где требовалось участие губ и языка, давались ему труднее, чем гортанные звуки, и поэтому он разбивал их на слоги.

Хорошая память позволяла коту надолго запоминать имя человека, быстро схватывать смысл сказанного. Разговаривать предпочитал в основном с домашними, причем порой высказывался по отвлеченным поводам: «Снег идёт. В комнате холодно». Когда его переспросили: «Мэси, снег что делает?», тот повторил: «Идёт».

Однажды к Бабаевым понаехало журналистов, и хозяйка спросила Мэси: «Почему они приехали?» Кот важно ответил: «Они приехали из-за меня, писать в газету».

Или вот такой случай. Врач-терапевт Т. Казымова пришла по вызову и спросила: «Что случилось?» Кот пояснил: «Дедушка болен». На вопрос ошеломленного врача, что же делать, Мэси подсказал: «Уколы…»

Конечно, всё рассказанное можно было бы счесть и журналистской выдумкой: непонятное куда проще отрицать, чем объяснять. Тем более что объяснений-то по сути и нет. Единственное, в чём сходятся азербайджанские ученые — это то, что имеют дело с уникальным случаем в истории науки. Ученый секретарь отделения биологии Азербайджанской АН Г. Рзаев отметил: «То, что и как говорит кот, не является простым повторением речи человека. Этот феномен неизвестен науке».

Незабываемое впечатление кот произвел не только на ученых, но и на соседку, которая поинтересовалась, кого он больше всех любит. Мэси серьезно ответил: «Бога, себя, вас». Словом, чудеса, да и только.

Умер этот выдающийся кот два года назад, прожив 20 лет.

НЕ ЗАДАВАЙТЕ ПОПУГАЯМ ГЛУПЫХ ВОПРОСОВ

Известный зооэтолог Д. Даррелл однажды стал свидетелем такого случая. В компании друзей как-то заговорили о способности попугаев говорить и понимать человеческую речь. Один из гостей считал, что попугаи только повторяют заученные слова и фразы, не понимая их значения. Чтобы доказать свою правоту, он подошел к попугаю и сказал: «Попочка, ведь ты не умеешь говорить, правда?» Попугай несколько секунд озадаченно смотрел на гостя, наклонив голову, потом подвинулся к нему поближе и саркастически произнес: «Поцелуй меня в зад!»

Память попугаев и их способность подражать человеческой речи поразительны. Несколько лет тому назад в Лондоне у всех на слуху было имя одного попугая, который четверть часа в телестудии вёл передачу… о кормлении попугаев. Тема близкая, и оратор был, что называется, в ударе.

Попугайчик Кеша, который жил в семье москвича Г. Стопани, давно восхищал домашних умом и наблюдательностью. Однажды к нему подсадили самочку, но та оказалась очень агрессивной и гоняла Кешу по всей клетке. В конце концов, Кеша потерял терпение и в сердцах сказал: «Когда заберут эту заразу?!»

Австрийский биолог К. Лоренц описывает случай с вороной по кличке Гансл. Однажды она сломала палец и даже рассказывала, как это произошло: «Попалась в чёртову ловушку…» Да, конечно, она слышала это, когда её освобождали из ловушки. Однако в то время наверняка было много чего сказано, но запомнилась вороне именно эта ключевая фраза.

Учёный справедливо замечает, что птицы связывают запомнившимися звуками время, место и личность. А иначе как объяснить поведение говорящей галки из небольшого французского городка? Жила она в ресторане, куда однажды забрались воры. Они уже выгребли мелочь из кассы и принялись за сейф, как вдруг из темноты раздалось: «Привет!» Из другого конца кто-то прохрипел: «Добрый день! Ку-ку!» Потом залаяла собака, заорал кот… В общем, поднялся такой галдеж, что проснулся хозяин на втором этаже, а жулики убежали, позабыв отмычки.

Пернатые говоруны ведут себя порой довольно развязно. Описан случай с трехлетним английским попугаем Чарли, который залетел в пивную и уселся на край пивной кружки. Набрался спиртного, после чего сказал бармену: «Большой спасибо». Приехавшая хозяйка застала своего питомца уже в совершенно нетрезвом состоянии.

Но не всегда эти полиглоты верно чувствуют обстановку. Вот какая история произошла в цирке Новочеркасска с попугаем пo имени Попа. Артистка представила своего питомца публике и попросила поприветствовать зрителей. Попугай послушно сказал: «Здравствуйте, дорогие товарищи зрители!» Все были в восторге, зааплодировали. Попугаю, видно, это не понравилось. Он нахохлился и хриплым голосом старого пьяницы прокричал: «Ух, <…> вашу мать!» Пришлось его от публичных выступлений отстранить.

Но нельзя ли такие способности использовать для благих дел? И вот американский орнитолог Р. Бернарк создал фирму, где попугаев обучают помогать слепым. Птица сидит на плече у хозяина, ориентируется в дорожной обстановке и командует: «Стой!», «Иди!», «Направо!», «Налево!» Стоит такой поводырь до 400 долларов в зависимости от числа усвоенных команд. А что такое городская улица, объяснять не надо — сигналы светофоров, движение транспорта, разные помехи… Вот вам и «попка-дурак».

ЛЮБОВЬ КАК ИНСТРУМЕНТ ПОЗНАНИЯ

Итак, может такое быть или нет?

Вопрос устарел. Сегодня споры идут уже не о фактах, а об их объяснении. Одни считают подобные чудеса результатом дрессировки, другие — случайностью, третьи — необыкновенной одарённостью некоторых животных, четвертые всё отрицают, а остальные разводят руками в недоумении. Словом, наука пока в долгу перед животными. Эксперименты, испытания лекарств… Кому братья меньшие, а кому еда или материал для разнообразных опытов со смертельным исходом. Но, свежуя зверей, как наловчились делать многие «исследователи», мало что поймёшь. Великий Декарт искренне полагал, что животные не чувствуют боли, а то, что кричат, когда им больно, — так это просто такая у них реакция… А вот один известный дрессировщик говорил иначе: «Вы думаете, зверь только из одних условных и безусловных рефлексов состоит? Он умный и умом своим понимает и обиду, и вину, и радость».

Только любовь, а не нож, помогает понять живое существо. Недаром зоопсихолог Р. Футе писал: «Чем дольше вы имеете дело с обезьянами, тем менее существенными кажутся вам различия между человеком и шимпанзе».

С другой стороны, согласно многим древним учениям, в природе идет непрерывный кругооборот энергии, материи и сознания. Причём всё живое обладает сознанием, разумом и душой. Происходит бесконечная цепь перевоплощений, благодаря чему человек может прожить несколько жизней (в том числе и собачью, причём не только в переносном смысле). Так ли уж невероятно, что и Мэси успел когда-то побывать человеком? Во всяком случае для А. Дуброва в этом нет ничего удивительного:

— Разум находится в любом живом существе, он разлит в природе, как свет во Вселенной. Но степень одарённости, уровень способностей и обучаемости у разных животных разные. Думается, с точки зрения древних учений, говорящие животные — это те, в которых наиболее ярко проявляется их человеческая сущность, напоминающая об одной из прошлых жизней.

Углубляться в эти малоизученные материи учёный не стал, потому что здесь уже кончается наука и начинается вера.

И хоть нет у ученых однозначного ответа на вопросы, которые ставят перед наукой наши соседи по планете, это не мешает нам любить и понимать наших питомцев и удивляться осмысленному взгляду какой-нибудь Мурки или беспородного Дружка. Они хотят говорить с нами по-человечески. Некоторые даже делятся своими мыслями, причем не ради угощения, а так, от широты души. Ведь мы же люди и должны их понять.

Правда, не всегда это хорошо кончается. Когда некая китаянка прислушалась к разговорам своего говорящего скворца, то с удивлением обнаружила, как у того расширился словарный запас: «развод», «я тебя люблю», «не беспокойся»… Всё это скворец начинал бормотать, когда звонил телефон. Несложно было догадаться, что птица набралась таких слов из телефонных бесед мужа с любовницей. Ревнивая жена взяла скворца и пошла к адвокату узнать, может ли птица выступить в суде как свидетель. Так что если ваш пернатый (или мохнатый) любимец с русским языком не в ладах, то, может, это и к лучшему. Животные — народ наблюдательный и простодушный, а потому иногда могут рассказать много чего интересного.

О беспородных и благородных

В Польше нелегко встретить бездомных животных. Даже собак-попрошаек — тем более, занятых этим делом вместе с хозяином. Мне, во всяком случае, такая попалась всего однажды. На центральной улице 3акопане на коврике возлежала ухоженная овчарка с табличкой, извещающей туристов, что она «собирает на колбаску (или две)». Вторая, очевидно, предназначалась тому парню, что неподалеку потягивал холодную «Татру». Куда чаще здесь можно увидеть, как бегают по окрестным полям и лесам дикие козы, лисы, зайцы и тому подобная живность, не обращая внимания на мчащийся рядом поезд. Но мы-то знаем, что жизнь не бывает безоблачной, тем более — у зверья. 3а разъяснениями на эту тему я обратился в польское Товарищество опеки над животными (ТОЗ).

Выяснилось, что в стране примерно 8 миллионов собак и 6 миллионов кошек. То есть примерно в каждой семье — по «меньшому брату». Значит, поляки их любят? Но какая же любовь, если здесь столько бездомных и бесхозных, что стране приходится содержать около 120 приютов! Лишь небольшая часть из них принадлежит товариществу, что не мешает ему опекать около 15 тысяч животных. Выходит, собака — хоть и друг человека, но ей от этого не легче. И чего тогда ждать более прагматичным котам или, к примеру, кроликам, которые привлекают людей не только своей внешностью?

В Польше на этот вопрос ответили примерно полтора века назад, когда создали ТОЗ. Сегодня оно имеет сотню подразделений на территорий страны и более двухсот инспекторов, прошедших обучение в Великобритании, на родине первого в мире подобного товарищества (Польша была второй). Их задача — вместе с полицией и ветеринарной инспекцией обеспечить соблюдение закона об охране животных. Кстати, сам закон, принятый в 1997 году, называют одним из лучших в Европе. Это результат трудов Товарищества и предмет его гордости.

— Каждый год происходит примерно 10 тысяч случаев, когда наши инспектора вынуждены вмешаться, — говорит руководитель ТОЗ Войчех Мужа. — Они имеют право отобрать животное, если видят, что к нему плохо относятся, и передать дело в суд. Это обычно заканчивается для виновника штрафом, но может обернуться и лишением свободы.

Едва ли не все поляки помнят пса, которого прозвали Пивником (он жил во Вроцлаве на улице Пивна). Вернее, не жил, а мучился. Когда соседи обратились в ТОЗ и приехал инспектор, то пёс, увидев человека, в ужасе пытался спрятаться в полуразвалившейся конуре. Инспектор обязал мучителя заняться лечением пса и обеспечить ему нормальные условия. И объяснил, что будет, если этим требованием пренебречь. Тогда хозяин решил, что проще пса убить. Пока соседи вызвали полицию, садист уже закапывал ещё живую жертву. Животное с трудом выходили. Потом у него появились новые хозяева, на этот раз вполне нормальные. Они говорят, его преданность и благодарность вряд ли имеет аналоги среди людей… Может, и преувеличивают, но тут важно, что Пивнику не просто повезло — сработал отлаженный механизм защиты, и садист оказался за решёткой.

В законе есть строгие предписания и об использовании животных в развлечениях, фильмах, рекламе, научных экспериментах. Основа — гуманное отношение к чужой жизни.

Много лет назад некий врач решил научить свою собаку говорить и сделал ей операцию на голосовых связках. Пёс страшно мучился, но общественность возмутилась, и его удалось отнять. Тогда ещё не было закона об охране животных, и вся Польша спорила по поводу этой истории. Теперь всё решается гораздо проще. Например, показали по телевидению жестокую сцену убийства змеи — ТОЗ обратилось в прокуратуру, и директор программы был оштрафован.

Но защитники животных всё равно недовольны:

— К сожалению, суды легко относятся к таким делам, зачастую назначая небольшой штраф, — говорит пан Войчех. — Да и полиция порой реагирует несерьезно: мол, у нас «ТИР» украли вместе с грузом, а вы про убитого кота…

Проблемы возникают не только с судом и полицией. Ни одно доброе дело, как известно, не остаётся безнаказанным, и защитникам животных часто приходится выслушивать что-то вроде: лучше бы занялись людьми, а у вас зверюшки на уме.

Для тех, кто не воспринимает гуманных соображений и мыслит в категориях пользы-выгоды, у пана Войчеха есть несколько вполне рациональных аргументов. Во-первых, если не будем заботиться о животных, то, в конце концов, они станут опасны для нашей жизни и здоровья. А ещё собаки и кошки прекрасно влияют на психику человека. Например, в США в тюрьмах есть даже приюты для животных, потому что это помогает заключённым вернуться в нормальное общество. Замечено также: те, у кого в доме собаки, живут дольше и чувствуют себя лучше — недаром же появилось понятие «доготерапия». Коты тоже не всегда бездельничают и поселились во многих домах престарелых, скрашивая жизнь их обитателям. А что касается животных, которых мы используем — коровы, свиньи, — то наука доказала: чем лучше за ними ухаживать, тем вкуснее они нас кормят.

Однако для большинства поляков более убедительны другие доводы:

— Нас поддерживает костёл, который учит, что заботиться о животных — это обязанность, возложенная на нас Богом, — говорит В. Мужа. — Ведь равнодушие к человеку начинается с жестокости к животным. Кто проходит мимо страдающего пса, тот и мимо человека пройдет. Поэтому с каждым годом нас поддерживает всё больше добровольцев, и я вижу, как постепенно что-то меняется.

Впрочем, дело держится не только на добровольцах. При варшавской мэрии есть бюро охраны окружающей среды, а в нём — отдел по делам животных. Возглавляет его Анджей Бойт, который и рассказал, что в городе действует целый механизм, главная цель которого — обеспечить безопасность и жителей, и животных.

За котом, который забрался на дерево и не может слезть, полиции не уследить, у неё дела посерьезнее. Поэтому создана городская стража, которую, в отличие от полиции, содержит местный бюджет. Конечно, прав у стражников поменьше, но если нарушители решат этим воспользоваться, то всегда можно вызвать полицейских, и лучше до этого не доводить. Причем у стражи есть специальное подразделение — экопатруль. Раненая птица, агрессивный пес или несчастный случай с хомяком — это его заботы.

В Варшаве круглые сутки дежурят три машины, оборудованных всем необходимым — от электропилы для упавшего дерева до сетки для ловли птиц. В прошлом году патрульные помогли более чем тысяче животных. Кроме кошек и собак, были кони и коровы (для них имеется отдельный приют), енот и варан, барсук и тарантул… Попадались даже крысы: о них тоже есть кому заботиться, потому что в Варшаве действует объединение друзей крыс. Правда, не тех, что мы видим порой возле помоек, а белых, которых любители с удовольствием держат дома.

В экопатруль берут далеко не каждого. Основное требование — чтобы человек любил животных и всегда был готов помочь. Плюс специальная подготовка — от умения делать прививки до навыков обращения с экзотическими животными. Словом, ничего общего со знакомыми нам живодёрами, которые порой не прочь прихватить для отчетности и домашнего Шарика.

Часто собака становится бездомной только потому, что потеряла хозяина. Гlоэтому в городе уже давно работают над тем, чтобы к будущему году все сто тысяч городских собак имели электронные чипы с подробной информацией. Довольны и хозяева — пёс не пропадёт, и власти: всё на учете, за каждого в казну идет налог (тут стоит добавить, что любой налогоплательщик, неравнодушный к животным, может перечислить один процент своих налогов в Товарищество опеки. Этот процент пойдёт на то, чтобы скрасить жизнь польской фауне).

Скептики, конечно, вспомнят свой главный аргумент: о животных переживаете, а от мясного-то, поди, не отказались?

Конечно, не отказались, да только многим это совсем не мешает оставаться людьми. Потому здесь строго соблюдают правила Евросоюза о том, как поступать с животными на бойнях, не причиняя им излишних страданий. Когда некие прагматики попытались осмолить ещё живую свинью, то получился скандал на всю страну, который кончился судом.

Кстати, с другой свиньей, более счастливой, был такой случай, довольно характерный для здешней психологии. Свиней везли на бойню, а одна из них каким-то образом из машины выпала. Для неё этот полет стал судьбоносным. Люди решили, что приговоренного дважды не казнят, и определили хрюшку в приют, где та и останется до конца своих дней. Весит она уже полтонны и может считать, что жизнь удалась.

Что же касается тех, кому не повезло, то в уже упомянутом Вроцлаве на одной из улочек стоит бронзовый памятник с надписью: «Домашним животным, идущим на убой». Животным, конечно, от этого радости никакой, но и не для них он поставлен. Ведь если люди, кроме аппетита, способны испытывать к соседям по планете более тонкие чувства, — жизнь становится лучше не только для животных. Поэтому закон запрещает не только всякие бои — петушиные, собачьи и прочие, — но даже если речь идет о выступлении в цирке, сценарий нужно утвердить в ветеринарной инспекции.

— В законе сказано, что зверь имеет право на жизнь согласно своей природе, — поясняет А. Бойт. — А тут медведь ездит на велосипеде… Это недопустимо. Есть города, где запрещены цирковые выступления с животными, и мы бы хотели, чтобы таких городов стало больше. Ведь культура народа узнается по культуре отношения к животным. Не скажу, что у нас всё в порядке, но мы работаем, чтобы молодежь знала: не только люди имеют право жить на этом свете. А в результате мы всё больше видим вокруг сочувствия и отзывчивости.

Эти нематериальные понятия проявляются в конкретных делах. Так, многие поляки готовы содержать загородные домашние приюты. Городской бюджет оплачивает расходы, а ведомство пана Бойта ежемесячно их контролирует. Размер оплаты зависит от веса подопечного: на содержание немецкой овчарки, например, опекун получает ежемесячно около ста долларов. А уж куда идут эти деньги — определит опытный взгляд инспектора, регулярно навещающего приют.

О котах тоже не забывают, обеспечивают едой, а добровольцы разносят её по местам их подвального жительства. Дело в том, что уличные коты — на особом положении, их в Польше называют не бездомными, а вольноживущими. Знатоки говорят: взять такого в приют — значит убить. Он или убежит, или не выживет от тоски по свободной жизни. Поэтому после прививок и стерилизации ему ставят метку на ухе и снова возвращают в родной подвал. При этом, конечно, заботятся, чтобы такое соседство никому не доставляло неприятностей.

Да и вообще поляки уважают чувства животных, которые, кстати, в высших своих проявлениях могут стать примером не только для четвероногих. Вот, скажем, история, сделавшая краковскую дворнягу по кличке Джок знаменитым на всю страну. Возле одной из оживленных городских площадей собака осталась без хозяина, где тот внезапно умер от инфаркта. Джок ждал его здесь почти год. Краковяне подкармливали пса, пытались забрать в приют, но тот прогрыз сетку и убежал. Наконец одной пожилой пани, которая особенно заботилась о Джоке, удалось забрать его к себе. Через несколько лет не стало и её. Тогда Джок ушёл из дома и вскоре кончил свои дни под колёсами поезда. Сентиментальные горожане поговаривали, что пёс «не хотел жить»… Во всяком случае, они собрали денег и поставили ему памятник на той самой Грюнвальдской площади. На граните слова: «Джок. Символ собачьей верности». А энтузиасты даже организовали академию его имени, где делятся с хозяевами четвероногих познаниями о том, что нужно делать, чтобы слова о дружбе человека и собаки не были пустой фразой.

Однако дружба дружбой, а кто защитит соседей от таких хозяев, у которых пёс лает по ночам, а днём с угрожающим видом бегает без поводка и без намордника?

— Защитит все тот же закон, — уверен Анджей Бойт. — Надо правильно содержать своего питомца, иначе он отправится в приют, а хозяин заплатит штраф. Когда пёс в хороших условиях, здоров и любим, он не будет лаять по ночам. Если всё-таки лает — значит, что-то с ним не так, хозяева плохо о нём заботятся. Это сигнал для наших инспекторов, чтобы проверить, как ему живется. Кроме того, на некоторых животных нужно получить специальное разрешение — питоны, попугаи и, конечно, опасные породы собак. Этого требуют правила Евросоюза.

…В одном из варшавских парков поставили памятник бездомной собаке. На пьедестале всего два слова: «Felix Сапis». Счастливый пёс. Этот вид псовых полякам нравится больше всех. Они хотят, чтобы он стал массовым.

У нас тоже есть немало чего в этом роде. В Москве, например, на станции «Менделеевская» стоит памятник бездомной дворняге. У неё совсем другая история, ни в каких приютах она не жила, а со щенячьего возраста коротала время в переходе, обращая на себя внимание деликатностью и добродушием. Пса убила некая девица с проблемами в голове, которую потом пришлось подлечить.

Не забываем и о героях: увековечили собаку-космонавта, её собрата-сапера… И коты не обделены, хоть их подвиги совсем другого рода. Например, сочинский ловелас, отлитый в бронзе, стоит в центре города как символ любвеобилия и непостоянства.

Но приятнее всего, что мы не только умиляемся, скорбим и увековечиваем. Дума готовит закон о содержании домашних животных в столице, где есть слова о приютах, опекунах и тому подобных долгожданных вещах. Но, как заметил некий пессимист, законы бесполезны и для хороших людей, и для дурных: первым они не нужны, а вторые не становятся от них лучше. И всё-таки жизнь показывает, что работающий закон порой рождает полезную привычку. Впрочем, стать законом жизни ему ещё предстоит.

«Никогда не оставляй меня»…

Есть в Варшаве приют для бездомных животных. Находится он на улице Палюх, и потому его так и называют — приют «На Палюху». Он самый большой не только в Варшаве, но и в Польше, а его директор Ванда ДЕЙНАРОВИЧ считает, что и в Европе ему нет равных: 1900 собак и сотня кошек — таким было население приюта нынешним летом.

Это окраина, хоть и довольно шумная. Кто прилетает в Варшаву самолетом, с воздуха может разглядеть приют для животных, он рядом, за забором аэропорта. Но когда приедете на эту улицу автобусом, то на рев взлетающих самолетов уже не обращаете внимания, потому что уже у самой остановки дружный лай за оградой подскажет направление, куда идти. Да и плакаты на заборе не дадут ошибиться. Вот грустный пес обращается к варшавянам со словами: «Жду тебя». Кот тоже мечтает о хозяине: «Приюти меня». Причём его мечта выражена очень ёмким словом, которое, кроме приюти, по-польски означает и обними, и приласкай.

Вход для всех свободный, только для детей особый режим, им без взрослых сюда нельзя, потому что это объект, так сказать, повышенной опасности. Ведь один только Рудик — пожилой рыжий песик неопределенной породы — чего стоит: может и тяпнуть без предупреждения, если что не по нём. А тут как раз Томек Шпица, молодой сотрудник приюта, вывел его на прогулку. Причём не только без намордника, но и без поводка, потому что Рудик его слушается. Томек о своём подопечном с посторонними говорит сдержанно: мол, пёс с характером. Но найти с ним общий язык для парня не проблема: «Пёс должен иметь контакт с хозяином, чувствовать, что его любят, и тогда он сделает для вас всё, что может». Впрочем, эта старая истина и к людям относится.

Как животные оказываются на улице?

Частая причина — хозяин умер, а наследникам четвероногая движимость не нужна. Или же вовсе нет наследников. В таком случае животное отправится в специальный приют неподалеку от Варшавы, где живут около двух тысяч «отказных» собак и кошек. Но чаще бывает, что зверя просто выставят за дверь. Некоторые — их немного — избавляются потому, что не могут делить небольшую пенсию с собакой и знают, что в приюте о ней позаботятся. Гораздо больше таких, что не прочь схитрить. Семья собрались в отпуск — куда деть пса? Гостиница для четвероногих обойдется недёшево. И его выгоняют, зная, что он скоро окажется в приюте, потому что любой поляк, увидевший бездомное животное, позвонит в экопатруль. Эта служба обязательно поможет всем, кто попал в беду — например, снимет кота, который умудрился залезть на высоченное дерево и теперь сидит, боясь пошевелиться. Или защитит собаку, попавшую в недобрые руки. Так вот: через пару недель в приюте появляются хозяева и — о, радость! — пес нашёлся. За это время его здесь подлечили, сделали прививки, причём бесплатно. И неважно, что пёс переживает, у него снижается иммунитет, он болеет. Таких, по оценке пани Дейнарович, в приюте процентов десять.

Каждый год количество выброшенных животных растет примерно на треть, и такое продолжается уже десять лет. В Товариществе опеки над животными (ТОЗ) объясняют: люди стали чаще выезжать в отпуск, в том числе и за границу. Между тем, в Англии, к примеру, жёсткие требования к ввозу домашних питомцев, обязателен карантин. Поэтому поляки начали создавать гостиницы для животных, где за ними присмотрят.

Я заглянул в один из таких пансионатов на городской окраине. Его устроили в своем доме супруги Эва и Янек Майка. Мне показывают помещение для кошек — «кочарню». Здесь их больше двух десятков. Есть и породистые — британец, сибирский, перс, — но не редкость и обыкновенный «мешанец» — дворовый, значит. Большинство, не склонное устраивать шумные драки, может попрыгать, полазить по специально устроенным деревянным столбам, остальным приходится наблюдать за этой сладкой жизнью из-за решётки. У всех есть книжечки здоровья, там отметки о прививках. То же и у собак. Здесь дожидается хозяев и пёс после операции, и инвалид. Добросовестный уход гарантирован всем.

Но таких гостиниц мало: в Мазовецком воеводстве их примерно два десятка. Ясно, что они проблемы не решат, тем более что услуга эта недешёвая: дешевле, чем за десять евро в сутки вы вряд ли пристроите пса. Значит, надо искать другие пути. И вот нынешним летом ТОЗ провёл кампанию под девизом «Не бросай!» Её цель — не только предотвратить подобные случаи, но и собрать средства, чтобы общество могло позаботиться о животных. Разве кто пожалеет на это несколько злотых? Даже школьники, народ без собственных доходов, не стоят в стороне, собирают пожертвования. Принимаются и деньги, и продукты. Но не только из родительского кармана: деньги можно заработать, если продать, например, лишнюю авторучку, старый учебник или прочитанную книжку. Всё это, конечно, делается под присмотром взрослых. А потом собранное добро торжественно отвозится в приют.

Но главное — создать условия, чтобы люди могли поехать в отпуск с собакой. Всё больше пансионатов и частных квартир приглашают туристов вместе с их хвостатыми спутниками. Да и в обычной варшавской гостинице, неподалеку от центра, где я остановился, могут поселить с собакой, потому что её есть где выгуливать, есть, с кем оставить.

И все же вряд ли проблему брошенных животных удастся решить окончательно. Причину афористично сформулировала актриса Кристина Сенкевич, большой друг домашнего зверья: есть сполэченьство (общество) и есть сволоченьство… Потому и не переводятся бездомные.

В приют, в отличие от гостиницы, попасть несложно. Его типичный постоялец — собака. Но если она, хоть порой и с трудом, всё-таки привыкает к новым условиям, то кот — нет. Он неволю переносит тяжело, и сюда попадают, как правило, домашние: скажем, умерла хозяйка или потерялся. Бездомных котов с их независимым характером стараются не трогать и лишь регулярно кормят где-нибудь у родного подвала. Правда, за хорошую жизнь тем приходится расплачиваться стерилизацией.

Пани Ванда давно убедилась:

— Кот держит дистанцию, его любовь надо заслужить. Если мы распоряжаемся собакой, то кот — нами.

Живое подтверждение её слов — одноухий котяра, которого здесь уважительно называют пан Мачек. Он поселился в директорской приёмной, пользуясь добрым сердцем пани Ванды. Мачек ведёт себя по-хозяйски и лучшей жизни не ждёт. «Он тут правит», — говорит о нём директриса. Время от времени Мачек бьёт когтистой лапой назойливых любвеобильных шавок, вроде Пипи, директорской любимицы, которая достала здесь всех своими эмоциями. Та бегает по столу, лижет руки, и норовит облизать пани Ванду, которую считает своей хозяйкой. Мне тоже перепадает частичка её необузданных ласк. Но когда она пробует на зуб диктофон, я начинаю хорошо понимать пана Мачека.

В общем-то, звери охотно принимают жизнь на Палюху, потому что инстинктивно чувствуют, что им здесь будет хорошо. Дальше — карантин, прививка, если надо — стерилизация (как правило, это касается собак бойцовых пород). Если собака кусается, её учат, воспитывают, чтобы она могла жить в семье. И вот, наконец, она готова к встрече с новым хозяином. В приёмной развешаны фотографии с подписями, напоминающими брачные объявления: «Куба, 5 лет. Ласковый, знает команды. Идеал для любителей прогулок». Или: «Бела, 4 года. Требует много движения, но ещё больше внимания. С нетерпением ждёт, кто отдаст ей сердце».

За полгода сюда поступило около 2500 собак, причем восемь из каждого десятка уже нашли новый дом.

Но и котам, бывает, везёт. На стене — фотопортрет одного из таких счастливцев. Его зовут Рудольф, это местная знаменитость: три года назад его взял к себе нынешний президент Лех Качиньский. Кстати, у президента дома два кота и две собаки, а упомянутая компания «Не бросай!» проходит под его патронатом.

Однако взять отсюда животное не так просто. Человек подписывает с приютом соответствующий договор, его предупреждают, что если он решит избавиться от питомца, то его могут оштрафовать, а то и посадить на скамью подсудимых, потому что животное — не вещь. Кроме того, приют оставляет за собой право проверять условия, в которых содержится животное, и делать выводы.

— Не даем обижать наших собак. Если кому плохо — забираем назад. Потом составляем акт и отправляем письмо в местную полицию, — говорит пани Дейнарович.

Один из польских журналов напечатал такую информацию: «Появляется всё больше доказательств того, что животные любят, страдают, поступают назло, проказничают, играют, смеются и плачут, сочувствуют. Кроме того, у многих млекопитающих есть богатый звуками и символами язык».

Пани Ванде к этому есть что добавить:

— Человек многому может поучиться у животных. Люди часто фальшивы, а животное искренне. Может быть, и благороднее: во всяком случае, собака никогда не бросит своего детёныша. Животные разумны, и мне порой даже кажется, что у них есть душа. И все они разные и неповторимые, как и мы. Чем дольше живу, тем больше их люблю. И помню всех, кто был в приюте, каждый остался в сердце.

Правильно говорил когда-то один религиозный авторитет: любовь долго терпит, милосердствует, всё покрывает, всё переносит… Пожилая женщина принесла ветеринару слепого пуделя. Она хотела, чтобы ему восстановили зрение. Для 18-летней собаки это была трудная операция, но всё же удачная. Хозяйка очень радовалась. А через три месяца пришла с цветами: мол, спасибо за всё. Пёс умер. Оказывается, он ослеп ещё восемь лет назад, и хозяйка мечтала, чтобы он увидел её перед смертью.

А однажды взволнованный человек принёс таксу. Его волновало, не случилось ли с ним чего: ведь пёс чуть не попал под машину, хозяин едва успел закрыть его своим телом…

Животные не остаются в долгу, и порой так трогают человеческое сердце, что им ставят памятники. В Кракове, например, увековечили дворнягу Джока, который много месяцев ждал хозяина на одной из городских площадей, где тот умер от инфаркта. На граните слова: «Джок. Символ собачьей верности».

Впрочем, сердце собаки одинаково во всех странах. В российском городе Тольятти молодожёны возвращались из свадебного путешествия на своих «жигулях». На заднем сиденье — собака. Вдруг сильный встречный удар, пес вылетел через лобовое стекло… Хозяева умерли сразу же, а он выжил. И семь лет, до смерти, не уходил с этого места, ждал хозяев. Горожане прозвали его Константином — то есть постоянный, потому что верный. Однажды на месте, где он дежурил, появился листок со словами: «Псу, научившему нас любви и преданности». А потом собрали денег, и теперь на обочине стоит памятник Косте. Он по-прежнему смотрит на дорогу.

В приюте работают энтузиасты, но не на одном энтузиазме: общество заботится, чтобы зарплата была не ниже средней по городу. Да и работа тут нелегкая — попробуйте-ка делать по тысяче операций в год, как здешний ветеринар Вальдемар Зарембски. Он сетует: как много поступает сюда больных животных, а то и покалеченных на дороге. Всем он старается помочь.

День сегодня жаркий, и пан Вальдемар устроил дождик на асфальтовой площадке у клеток, чтобы легче дышалось. Но целый день в клетке собаке просидеть трудно, ей хочется хоть немножко свободы. И вот приходят добровольцы — их здесь называют волонтёрами — и выгуливают собак. Две девушки повели псов мимо клеток, а остальные тут же подняли дружные лай. Мне пояснили: тех, кто на особом положении, не любят, им завидуют. В общем, всё как у людей.

Среди вольеров — таблички с разными подходящими текстами. Например, «Найду ли дорогу домой?» И рядом собачья физиономия. Или: «Никогда больше не оставляй меня». Есть практические советы: «Береги своего Пипуля, чтобы не потерялся. Напиши на ошейнике номер телефона и адрес».

Любовь к животным не кончается вместе с рабочим днем. У директрисы, например, есть ещё и небольшой домашний питомник.

На одну человеческую жизнь приходится пять — шесть собачьих, и домашний питомник пани Ванды время от времени обновляется. Сейчас там живут три пса, причем один в довольно преклонном возрасте — ему пятнадцать.

— Взяла, чтобы умер в своем доме, а он живет уже пять лет, — говорит В. Дейнарович.

Кстати, пожилые люди охотно берут в дом немолодых. Говорят: будем вместе болеть и лечить те же болезни. Тем более что доготерапия, как выяснили американцы, — вещь полезная. Если наша молодежь погружена в свои заботы и услады, то звери нередко восполняют нехватку внимания близких. К тому же, они побуждают жить, двигаться, выходить на прогулки. В Польше даже есть несколько больниц, где собаки-терапевты приходят к больным. Особенно полезно это для детей, которые с трудом идут на контакт. А животным они доверяют.

Хоть люди ещё не до конца разобрались с правами человека, но и права животных уже перестали быть лишь словами. Европарламент принял закон, запрещающий торговлю на территории Евросоюза кожей и мехом кошек и собак. Запретили убивать детенышей тюленей — бельков. Работают над тем, чтобы свести к минимуму опыты над животными. Позиция такая: исследования могут вестись только ради здоровья и спасения жизни человека. Нужно использовать альтернативные методы — от макетов до компьютерных моделей, и не убивать животное, чтобы посмотреть, как у него работает сердце.

Ванда Дейнарович — католичка, она уверена, что животные — это и божьи творения, за которых нужно молиться. Они имеют право не только на жизнь, но и достойную смерть. Вот, скажем, собака Амелия. Её нашли умирающей в холодной луже. Привезли в приют, но спасти не удалось. Однако от мучений её избавили, давали обезболивающее лекарство.

Тот, кто знает, как у нас порой умирают в больницах, пожалуй, усмехнётся: какие нежности… В Польше на это смотрят иначе. По наблюдениям пани Ванды, если старики меньше ценят жизнь, то молодые, в основном, отрицательно относятся к эвтаназии, стараются ухаживать за животным до конца. Директор тоже противница узаконенных убийств, причем доказала твердость своей позиции на практике.

Однажды сюда привели бездомного пса. Собака оказалась серьезной: помесь стаффорда с бультерьером. Плюс к этому — непорядок с психикой: вскоре безо всякого повода бросилась на директрису и попыталась вцепиться ей в горло. Женщине повезло: она успела закрыться и отделалась прокушенной рукой. Как выяснилось, прежний хозяин натаскивал зверя… на тещу. Но разве пёс виноват в том, что с ним сделали? Поэтому он по-прежнему живёт в приюте, ходит на прогулки. И останется здесь до смерти, его уже никому не отдадут.

Тут немало таких, кого вряд ли кто возьмет. Парализованных, например, в общих вольерах не держат, и они, пока хорошая погода, лежат во дворе на подстилках. Рядом — зонтик от солнца, миска с водой. О новых хозяевах не мечтают, потому что для больных и старых дом здесь.

Теперь несколько слов об отечественных реалиях. Есть приюты и в нашей столице, но их мало и они переполнены. Выживают, в основном, благодаря энтузиастам, не жалеющим собственных трудов и денег. Вот красноречивая информация из интернета об одном из них: «Звоните в приют только для того, чтобы навести справки о потерянном звере. Не беспокойте работников, чтобы отдать собственное животное или пристроить найдёныша — всё равно мест нет и не будет». Это подтверждают стаи бездомных собак, которых в столице более 30 тысяч. Зато «гуманное усыпление животных» доступно в любое время дня и ночи. Положение надо менять, и к середине 2009 года власти планируют построить в городе приюты, рассчитанные на 20 тысяч собак и кошек.

Территория любви

На северо-западе столицы, в Куркине, открылось первое в России кладбище домашних животных.

Внешне оно очень похоже на человеческое — памятники на могилах, цветы, колумбарий и даже ритуальный зал. Разве что крестов нигде нет, потому что если звери во что-то и верят, то только в хозяина. Здесь мирно уживаются и кошки с собаками, и все, кого мы любим, — от хомячков до лошадей. Кладбище — лишь часть здешнего центра комплексных услуг, среди которых ветлечебница, собачья парикмахерская и упомянутые ритуальные. Тут можно заказать транспорт для перевозки четвероногих. А построено всё по инициативе правительства Москвы при поддержке частного инвестора ЗАО «Экологически чистая природа».

Центр коммерческий, услуги платные за исключением одной: развеять прах в садике, устроенном на японский манер. Его здесь поэтично называют Садом воспоминаний — маленький водоём с рыбками, цветы, камни… Хотите отправить останки в последний путь в гробу — его сделают на заказ, по размеру. А попрощаться с ними сможете под печальную мелодию оркестра.

Есть ли потребность в такой, по нашим понятиям, экзотике?

Вот что говорит администратор центра Виктория КУЛАЕВСКАЯ:

— Потребность, конечно, есть, причём она появилась не сегодня. К нам приходят люди, которые несколько лет дома хранили урны с прахом своих любимцев, а когда открылось кладбище, начали привозить сюда.

Кремация обязательна, это не прихоть администрации, а требование властей. Самое дешевое — общее кремирование — стоит тысячу рублей. Это значит, что прах животного останется там, куда его отвезут — на ветеринарно-санитарном заводе «Эколог» в Люберцах. Кто хочет, может арендовать могилу здесь.

Отечественные реалии многих приучили сомневаться в добросовестности работников сервиса: а вдруг вместо останков любимой Алисы вам зачерпнут пепла из общей кучи? Что ж, для маловеров снимут весь процесс на видео и вручат запись хозяевам.

Итак, кремация плюс ежегодная аренда места: в колумбарии три тысячи рублей, в земле — пять. Все это дает повод недовольным называть такие услуги фарсом для богатых. Что предлагают? Сначала, мол, надо научиться заботиться о живых… Значит, пока не научились, избавляйтесь от умерших по-прежнему? Но самые распространенные способы, как известно, — холмик на собственной даче или тайком вырытая ямка в городском парке. О мусорном бачке не стоит и говорить. Между тем в столице ежегодно умирают примерно 150 тысяч собак и около двухсот тысяч кошек, не считая прочей живности.

Так что же делать тем, кто уже научился любить живых? Ждать, пока подтянутся остальные?

Примерно такие же рассуждения мы слышали и во времена, когда в мире впервые появились специальные корма для животных. Помнится, наши газеты под рубрикой «Их нравы» печатали саркастические рассуждения об американских консервах для кошек. И, конечно же, печалились о зарубежных «обездоленных» гражданах, вынужденных жить в мире капитала и питаться на помойках. В общем, привычные разговоры в пользу бедных. И все же несмотря на то, что бедные есть в каждой стране, существуют и дорогие ювелирные магазины, и казино и — страшно сказать — личные самолеты, в том числе у москвичей. Короче говоря, здесь верна мораль старого анекдота — бороться надо не с богатством, а с бедностью.

У В. Кулаевской часто спрашивают: кто эти люди, ваши клиенты? Городские сумасшедшие, помешанные домохозяйки? Нет, отвечает она: прежде всего — любящие. Когда речь заходит о подобных услугах, то граница между людьми проходит не по кошелькам, а по сердцам, между любящими и равнодушными. Вот, к примеру, пришла недавно пожилая пара хоронить пуделя. Он прожил в семье 16 лет. За это время вместе с ним выросли дети, окончили школу, институт, создали семьи. И вот Роби умер. Куда его теперь, в контейнер для мусора? Нет, с животным, которое за много лет стало членом семьи, люди хотят расстаться по-человечески. Теперь у них есть такая возможность.

Любовь не смотрит на породу и экстерьер, И если за некоторыми именами чувствуется родословная — Анри, Каспер, Чарли, Жан Клод (есть даже спаниель с фамилией: Урсула Бильвих), то Яша и Муся, Ириска и Котя, Тимочка и Степашка — народ без претензий. Для хозяев же все они — самые-самые. Вот и пишут на памятниках: «самой доброй, ласковой и умной собаке», «самой любимой киске на свете»…

Кого-то, пожалуй, смутит эта похожесть на человеческое кладбище — с цветами, венками, памятниками. Но разве редко случается так, что у человека не остаётся на земле никого ближе зверя? И этот зверь в отличие от людей доставил хозяину всего одну серьезную неприятность — тем, что умер. Подобные мысли приходят, когда читаешь, например, такую эпитафию: «Мало кто способен подарить столько радости, сколько смогла ты». Или вот на камне висит ошейник. И надпись: «В память о любимом сером друге Касе».

Хоронят здесь пока не часто. Мне объясняют: горожане ещё мало знают об этом, да и непривычно. Впрочем, давно ли мы начали привыкать к мобильным телефонам, иномаркам, поездкам за границу…

А может, цены отпугивают?

Виктория Владимировна не согласна:

— Думаю, что для многих москвичей цены вполне доступны. Тем более что мы свою страну бедной не считаем и даже претендуем на лидерство. В конце концов, во всем мире хоронят животных. Ведь культура нации проявляется в том, как относятся к детям, старикам и животным. Из этого и складывается репутация страны.

За границей такие услуги давно привычны. В Париже, например, самое старое кладбище для домашних животных появилось в 1899 году. И в США, где тоже начали думать об этом в позапрошлом веке, уже полтысячи таких погостов. Сервис на любой вкус. Хозяин хочет, чтобы труп любимого кота хранился вечно? Его заморозят. Потребует, чтобы из праха сделали… бриллиант с изображением четвероногого друга? Пожалуйста. Но главное не в подобных причудах, а в том, что выбросить друга на помойку считается дурным вкусом.

У центра этих специфических услуг большие планы. Будут тут и зоомагазин, и гостиница для животных, где, скажем, можно оставить пса на время отпуска. А на кладбище появятся склепы — это такие саркофаги в земле, где поместится несколько урн: ведь часто в семье успеют сменить друг друга несколько животных.

Если хозяин решит переехать в другой город или просто не сможет больше платить за аренду, то урну можно забрать. Так что здешние могилы не вечны. Как, впрочем, и человеческие. Походите по обычному кладбищу, присмотритесь — сколько лет самым старым надгробиям? Через два-три поколения могила обычно исчезает. У животных это случается быстрее.

Конечно, два с половиной гектара этого пока единственного кладбища проблемы не решат. Со временем планируется построить еще одно, неподалеку, и одно — на юге столице, в районе Косино-Ухтомское. А пока любителям животных готовы помочь в Куркине.

Время думать о душе

Время думать о душе

Многие из нас вспоминают о храме накануне религиозных праздников да в дни несчастий. Что ж, вера — дело сугубо личное, тут каждый решает сам, во что и как ему верить. К тому же она накладывает на человека разные обязанности, вплоть до любви к врагам, в то время как наша привычная философия ориентирует на куда более понятные вещи — например, на растущее удовлетворение потребностей. О том, как это выглядит с христианской точки зрения, рассказывает доктор богословия, профессор Московской духовной академии Алексей Ильич ОСИПОВ.

— Алексей Ильич, только что православные христиане отметили Пасху. Что она означает для христианина?

— У иудеев этот праздник был установлен в воспоминание чуда, благодаря которому народ еврейский освободился из египетского рабства. Христиане же с самого начала своей истории усмотрели в этом празднике прообраз освобождения от рабства греху, которое своей кровью принёс миру воскресший Христос, открыв путь каждому человеку к переходу (одно из значений слова «пасха») от смерти телесной и духовной к жизни вечной во всеобщем воскресении.

Тело воскресшего Христа, оставаясь прежним, в то же время приобрело удивительные свойства, поразившие учеников. С одной стороны, Он ест с ними, по-прежнему разговаривает, наставляет, с другой — проходит сквозь закрытые двери, не знает расстояний, появляется и тут же исчезает. Не поверивший в воскресение Христа Фома, увидев Его, с изумлением убеждается, что это именно Он. Интересно, что зачатки этого же состояния тела мы наблюдаем уже здесь, на земле, у некоторых святых. Сохранилось много свидетельств о том, что святые во время молитвы иногда поднимались — примерно на локоть — над землей, переходили реку «яко по суху»… Воскресение Христа показало, что не только тело человека, но и душа при правильной духовной жизни освобождается от гнетущих её болезней. Вот о каком освобождении идёт речь: не только от болезней, страстей и пороков, но и от самой смерти. После всеобщего воскресения и Страшного суда это ожидает всех. Такова христианская вера.

— Значит, всем предстоит Страшный суд. Но почему он — страшный? Ведь человеческий идеал — суд справедливый.

— Не надо понимать это так, будто Бог, которого мы называем любовью, наконец решит разобраться с нами и, забыв на этом суде о любви, спросит по всей строгости. Дело в другом. После смерти тела в душе с полной силой открываются все приобретенные в земной жизни свойства, как положительные, так и отрицательные: честность, справедливость, доброта — и зависть, жадность, гордыня. По христианскому учению, в том мире душа соединяется со сродным ей духом. Если человек стремился к честности, справедливости — она соединяется с Духом Божьим. Если жил бессовестно — соединяется с демонами-мучителями, страдает, переживая то, что называют мытарствами, адскими муками. Так что не Бог его судит и мучает, Он по-прежнему любит, но душа, поработившаяся страстям, естественно, соединяется с духами-мучителями. После же воскресения человек, уже имеющий опыт и земной, и загробной жизни, делает окончательный выбор между добром и злом перед лицом Бога. Потому и называют этот суд Страшным.

— Но добродетели привлекательны не для всех. Если человек пренебрегал ими здесь, то, может, обойдется и там?

— Нельзя забывать, что страсти — совсем не безобидные вещи. Само слово «страсть» происходит от слова «страдание». Например, ненависть ранит прежде всего ненавидящего: мы видим, как ярость искажает лицо человека (чтобы мы не страдали, Христос и заповедал любить даже врагов). Мы все знаем, что значит огонь страсти, — человек вдруг подчиняется жуткому гневу, алчности, похоти — и тогда долой разум, совесть, добро, собственное благополучие. Это и происходит там, только в неизмеримо большей степени, чем на земле. Обнажается во всей полноте действие той страсти, какую человек лелеял во время земной жизни. Тот, кто не боролся с ней, уже не сможет отрешиться от неё. Так происходит самоопределение человека и ниспадение души в огонь этой страсти. Но если в земных условиях, имея тело, душа иногда могла получить себе пищу и отдохновение, то там для неё действительно открываются неутолимые муки.

— Откуда известно, что именно происходит в потустороннем мире? Есть очевидцы?

— Это не умозрительные выводы, а чисто опытное познание, опыт святых отцов, которые имели возможность соприкоснуться с тем миром.

— Россия прошла долгий религиозный путь, а христианская любовь по-прежнему в дефиците. Неужели Христос поставил перед людьми невыполнимую задачу?

— Задача выполнима для множества христиан, однако степень осуществления её в жизни каждого человека различна. Наша ошибка в том, что человек хочет сразу запрыгнуть на недосягаемую высоту, в то время как надо постепенно подниматься по лесенке. Апостол Петр предупреждал: сначала покажите в вере вашей добродетель, в добродетели — рассудительность, в рассудительности — воздержание. А потом и терпение, благочестие, братолюбие — и только после всего этого человек поднимется к вершинам христианской любви. Поэтому в той мере, в которой мы способны, надлежит всё делать с любовью.

Ибо один из законов духовной жизни гласит: где нет любви, там нет истины и, значит, обязательно будет ошибка. Возможно, роковая.

— На Пасху верующие традиционно вспоминают умерших, молятся за них. Поставили свечку, произнесли дежурные слова. Неужели Богу нужно, чтобы Его молили о милосердии?

— Богу вообще ничего не нужно, иначе какой бы он был Бог, если бы в чем-то нуждался. Это нужно нам, находящимся в этом и том мире, потому что только так живые могут помочь усопшим. При этом очень важно отметить, что всё, что мы делаем без усилий над очищением собственной души, не может принести пользы усопшим. Не зря же святой Игнатий Брянчанинов писал: кто молится устами, а о душе небрежет, тот молится воздуху. Молитва, которая произносится без внимания, без покаяния, без благоговения, — по меньшей мере бесплодна. А может оказаться даже и вредной, если мы при этом думаем, что чем-то угождаем Богу. Хорошо сказал о таких Феофан Затворник: «Сам дрянь дрянью, а всё твердит: несмь яко же прочии человецы» (я не такой, как другие).

Жаль, что не часто объясняют, как нужно молиться. Попробуйте подойти к очереди, которая стоит, например, к блаженной Матроне, и спросить, о чём молятся. Без сомнения, все ответят: чтобы муж не пил, сын поступил в институт, дочку удачно выдать замуж… Все просьбы исключительно земные: дай, дай нам благо на земле! И едва ли найдется просящий о том, чтобы избавиться о от зависти, неприязни, лжи. Мы, верующие, оказывается, скорее материалисты, нежели христиане. Если бы мы действительно верили, что Бог вездесущ, всё о нас знает и не перестает любить, то просили бы только об одном: Господи, я понимаю, что причина несчастий — во мне. Поэтому — помилуй меня и да будет Твоя воля. Только такая молитва, молитва осознания своей нечистоты и смирения, делает душу способной к восприятию исцеляющей благодати Божией.

— Значит, все причины — в нас. А если родители отправили сына в армию, а оттуда получили гроб, причём в мирное время, — то в ком причина?

— Для атеистического мировоззрения, верующего в вечную смерть личности, это действительно ужасный вопрос, для христианской же религии и вопроса нет. Мы знаем: Бог есть любовь, и, следовательно, этот молодой человек оказался уже достойным, чтобы войти в радость вечной жизни. Радость, которой никто и никогда не сможет у него отнять.

— В последние годы на человечество обрушились разные напасти — СПИД и птичий грипп, землетрясения и цунами… Есть ли в этом какой-то смысл для христианина?

— У одного из подвижников — святого Марка Подвижника — есть замечательные слова: всё скорбное, случающееся с нами, происходит за возношение наше. И каждому христианину ясно, что причина всех бедствий — в нас самих, внешние же обстоятельства являются лишь следствиями нравственного и духовного состояния народа. Дух творит себе формы, его осквернение выражается даже в явлениях природы, и потому во всех подобных случаях надо обратить внимание прежде всего на себя. Не зря же на Руси всегда, когда случались несчастья, начинали каяться. Ибо покаяние очищает душу, изменяет жизнь.

— Церковь призывает верующих с уважением относиться к властям, утверждая, что всякая власть — от Бога. Наша тоже?

— Речь идет не просто о конкретных властях, а прежде всего об институте власти. Христианство утверждает, что Бог есть Бог мира и порядка, а не хаоса и произвола. Символом этого порядка и является власть. Интересен исторический пример с патриархом Тихоном. Он предал анафеме революционеров, потому что те были бунтовщиками против законной власти. Но через несколько лет, когда патриарх увидел, что новая власть стала фактом, признал её как данную Богом.

— Удобная логика… Если бы немцев не остановили в 41-м под Москвой, значит, через какое-то время Церковь стала бы на их сторону?

— Здесь есть одно серьезное «но». С одной стороны, надо принять власть, которая по промыслу Божию дана нам за грехи. Но, с другой, если человек упал в лужу — что, естественно, произошло по воле Бога, — то это совсем не значит, что он должен в ней оставаться. От власти, враждебной народу, следует в меру своих возможностей освобождаться — так учит церковь.

— Эти аргументы хороши для верующих. Но вот многие рассуждают так: что взять с человека, которому достаточно его веры… Мы-то люди образованные, разумные, нам нужны аргументы. Да и наука на нашей стороне.

— Наука тут ничем помочь не может, потому что это абсолютно разные сферы исследования — мир земной и потусторонний. Наука утверждает совершенно другое: познаваемый мир необъятен и бесконечен. И потому, если бы даже Бога не было, наука никогда не смогла бы этого сказать, потому что всегда остаётcя океан непознанного. А вот атеизм твердит, что Бога нет. На каком же основании? Он зачерпнул из бездонного океана полную чашку воды и пришел в восторг: ну вот, а мракобесы говорили, что в нем киты водятся… Эта логика свидетельствует лишь об антинаучности атеизма. А что значит наука? Сообщество учёных людей. Но во все времена и до наших дней огромное количество учёных, причем самых авторитетных, были верующими. Вот, например, что писал Дарвин: «Невозможность признания, что великий и дивный мир с нами самими как сознательными существами возник случайно, мне кажется главным доказательством существования Бога».

— Кстати, как вы относитесь к эволюционной теории?

— Такое вполне возможно при условии, что Бог дал закон, согласно которому из неживой природы возникла живая. Но мы нигде не находим подтверждения этому, и потому меня удивляет, когда некоторые учёные люди толкуют об эволюции. По сути, они говорят нам о своей вере в такой закон, а не о самом законе. Наука уже достигла потрясающих успехов в познании материи, но закона превращения неживой материи в живую так и не нашла. Более того, как только ученые пытаются неживое превратить в живое — ничего не получается. И многие приходят к выводу, что жизнь — это не просто сочетание определенных элементов, но что-то совершенно иное, пока неведомое.

— Как же неверующему убедиться в существовании Бога? Современный человек скорее доверяет собственным глазам или стрелке прибора, чем умозрительным аргументам.

— Любителей всё увидеть и пощупать я бы спросил: видели они свой ум? Нет? Значит, его нет? Что за детская логика… Дело в том, что и Бог, и ум — явления духовные, их можно видеть лишь в их проявлениях. По тому, как и что говорит и делает человек, бывает виден и его ум. Также, познавая окружающий мир, космос, мы видим, кто есть Он. Не зря же Пифагор назвал Вселенную космосом, что на древнегреческом значит «красота» (недаром средства подчеркнуть красоту называют косметикой). Изучая природный мир, мы поражаемся, с какой математической точностью он устроен. Измените хоть одну константу— и всё рухнет.

Чтобы убедиться в существовании Бога, есть только один путь: религиозный. Ведь чтобы судить о музыке, надо её послушать, а чтобы рассуждать о Боге, надо хотя бы понять то, о чём говорили не только не очень образованные Петры и Иоанны, но и такие, как Паскаль и Достоевский, Ньютон и Ломоносов, Коперник и Менделеев… Список этот бесконечен.

— Каждый год в субботу накануне Пасхи в Иерусалиме происходит чудо: схождение благодатного огня на гробе Господнем. Что думает по этому поводу Церковь?

— Это происходит в храме, где находится место захоронения и воскресения Христа, причем только в его православной части. Огонь появляется внезапно и обладает удивительными свойствами — в первые мгновения не жжёт, и верующие могут даже держать его в руках. Потом от него зажигаются свечи. Учёные пытались исследовать этот факт, но его механизм так и не поняли. Все это наводит на мысль, что мы имеем дело со сверхъестественным явлением.

Никакой официально выраженной точки зрения Церкви на это явление нет. Но тот ажиотаж, который творится во время этого события — шум, крики, восторг, экстаз, — смущает многих. Ведь Святой Дух — это дух мира… Святые отцы в отношении необычных явлений, природа которых остается непонятной, говорили: не хули и не принимай. Будь сдержан. Мы спасаемся не чудесами, а правильной жизнью.

— В последние годы ученые обнаружили много удивительного в обыкновенной воде — у неё есть память, она реагирует на наши эмоции. Верующие тоже используют воду, над которой совершались молитвы. Что в ней от этого меняется?

— Человек — это духовный центр, от которого зависит состояние окружающего мира: воды, воздуха, всего на свете. Поэтому при совершении таинств, освящении воды важны не слова молитв сами по себе, а вера людей и их благочестие, состояние человеческого духа. Один из святых писал о крещении: если лицемеришь, люди крестят тебя, а Дух Святой крестить не будет. С точки зрения химика, с водой ничего не происходит, потому что во время молитвы вещество не меняется, происходит другое — соединение с Духом Божьим. Поэтому человек, принимающий святую воду без благоговения, не получает пользы, а возможно, даже приносит себе вред.

И вот ещё о чем хочется сказать. Православие — это не только отношения человека с Богом. Оно говорит и о том, что полезно человеку, а что нет, призывает вести чистую, нравственную жизнь, приносящую благие плоды радости, мира, счастья. С чего начать? Хотя бы поинтересоваться, что же это за религия, с которой наш народ живёт вот уже тысячу лет.

Берегитесь ложных кумиров

Тот, кто рассчитывает постичь религию с помощью учёных мнений, рискует запутаться окончательно. Атеистам, к примеру, очень нравится, как Лаплас ответил Наполеону: мол, в гипотезе Бога он в отличие от Ньютона не нуждался. Лаплас, конечно, авторитет и верно ориентировался не только в науке, но и в жизни, всегда оставаясь на стороне победителей: при Наполеоне получил титул графа, а после реставрации Бурбонов стал пэром и маркизом. Зачем ему Бог? Но вот нобелевский лауреат Макс Борн не постеснялся в ХХ веке заявить, что-де «движение атомов, электронов и ядер, несмотря на свою хаотичность, подчиняется вечным законам Божьим». А Вернер фон Браун, который строил ракеты и к вечным законам относился с большим почтением, высказался так: один из наиболее фундаментальных законов заключается в том, что в мире нет ничего беспричинного, и потому просто невозможно представить себе творение без творца. Так что теперь — выяснять, кто из этих ученых мужей авторитетнее? И как отделить мнения авторитетов от доказанных фактов?

Александр Ильич БОРИСОВ тоже имеет прямое отношение к науке — во всяком случае, диссертацию защитил по генетике. Что не помешало ему стать настоятелем храма Космы и Дамиана в Столешниковом переулке, где сегодня отец Александр и служит. С ним мы беседуем о том, как уживаются друг с другом наука и вера.

— Александр Ильич, несмотря на то что отношение к Церкви у нас изменилось, позиция атеистов осталась прежней: нужно не верить, а знать. То есть атеист — это человек как бы со знаком качества: в oтличие от тёмных старушек он не легковерен и склонен к научным оценкам. Иначе говоря, зачем современному человеку Бог?

— В отношениях с Богом совершенно не важны образование и ученые степени. Среди нобелевских лауреатов немало верующих, но хватает и простых людей, готовых с ними поспорить. Более того, знать для христианина естественно, и евангелист Лука в письме своему адресату подчеркнул, зачем он это делает: чтобы тот «узнал твёрдое основание того учения, в котором был наставлен». Но дело тут не в знаниях, а в восприятии мира. В человеке изначально заложено представление о необходимости смысла. В чём он? Вырастить детей? Но они тоже не вечны. А смысл моей-то личной жизни в чём, если в итоге — лопухи на могиле? В добрых делах? Но это смотря каких и какой ценой. Ленин, например, говорил, что нравственно то, что делается в интересах рабочего клacca. В результате погибли лучшие из всех классов, и воевать потом пришлось не умением, а числом.

Если же признать, что кроме материального мира есть и духовный, на вершине которого — реальный идеал истины, добра и красоты, и наша душа может вступать с ним в общение и единение, а впереди — вечность, то всё выглядит по-иному.

Для человека естественнее быть верующим. Недаром же говорил Тертуллиан, что наша душа по природе — христианка, потому мы и обращаемся к Богу.

— Почему именно христианка? Что же, все остальные — от иудеев до буддистов — веруют неправильно?

— Суть религии везде одинакова — поиск высшего смысла, и он восходит к тому самому Богу, о котором мы говорим в символе веры. Просто этот смысл по-разному открывается, в разной мере мы его постигаем, представляем и описываем. Не случайно же нравственность у всех мировых религий очень сходна. Конечно, мы, христиане, полагаем, что если остальные религии — поиск, то христианство — божественный ответ, который был дан в личности Иисуса Христа.

— Но поиск смысла интересует далеко не всех. Работа, домашние xлопоты, развлечения — вот и не осталось времени на философию…

— Всё правильно. Иисус это прекрасно знал и сказал об этом в притче о званых на пир. Хозяин пригласил многих, но те начали извиняться: один купил землю, ему нужно её посмотреть, другой купил волов, третий женился и тоже в делах… Много званых, но мало избранных, которые среди забот о мирских благах находят время задуматься о вертикальной составляющей нашей жизни. Ведь человек — не просто очень умная обезьяна, у него есть совершенно уникальные черты личности: чувство ответственности, свобода нравственного выбора, совесть. Он единственный, кто преобразует сотворенный мир и от его лица предстоит перед Богом. Нам даже дан этот рецептор, позволяющий общаться с Творцом. Если мы посвятим несколько минут для беседы с началом мира, то и отношения с этим миром будут складываться уже иначе. Бог дал нам такую молитву — «Отче наш».

Правда, бывает, что у человека плохо со слухом или восприятием цвета, и тогда бесполезно говорить ему о музыке или многоцветности мира. Но у большинства людей этот орган работает. Не случайно же на земле нет ни одного племени, ни одной культуры, где не было бы представления о высшем.

Стоит только отказаться от Бога — и начинаются разговоры об энергии космоса, высшем разуме, барабашках. Или появляется стремление поклоняться науке, диктатору, сильной руке, потому что всё равно у каждого из нас есть ощущение запредельного. Человек так создан, он хочет преклониться перед чем-то таким, что его значительно превосходит, и не случайно в своё время у нас миллионы людей молились на тирана. Поэтому берегитесь ложных кумиров.

— А как вы впервые пришли к вере?

— Мне было лет восемь-девять. И когда я собирал ягоды, то интуитивно чувствовал, что три самые лучшие нужно оставить под листиком в благодарность за этот дар. Потому что за прекрасной природой есть нечто, есть Бог. Никто мне этого не говорил, я рос без отца, а мама была неверующая. И я искал ответ сам, молился: Господи, если ты есть, дай мне уверовать, помоги мне…

Конечно, чувствуя реальность бытия Божия, можно убедить себя, что это показалось. Но когда я стал больше узнавать о Боге, то всё это начало выстраиваться в стройную систему и наполняться реальностью. А личность Христа и его учение произвели на меня совершенно неотразимое впечатление. Там есть мудрость и сила, любовь и снисходительность, великодушие и смирение… Это действительно Сын Божий. И когда мы встречаем по-настоящему верующих людей, то видим, что они несут в себе заряд жизни, радости, мудрости, смысла. Без таких встреч трудно стать верующим. Мне повезло, я видел тех, кого Церковь называет святыми, — например, митрополита Антония Сурожского, отца Александра Меня. Святой — не значит безгрешный, он может быть грешен, как и все люди. Его святость в том, что он открыл для себя любовь Божию и помог открывать её другим.

Кто-то сказал, что у атеиста есть глубочайший изъян: когда он счастлив, ему некого благодарить. А верующий понимает, что всё это исходит от того, кого называют Творцом всего видимого и невидимого. И тогда мир перестает быть абсурдным и наполняется высшим смыслом, малую часть которого мы постигаем.

— Вам повезло, и вы встретили достойных людей. Но ведь далеко не все верующие могут служит образцом. Даже церковные иерархи…

— Церковь — это не общество святых, а общество кающихся грешников. Поэтому учиться нужно не у двоечников, а о Церкви судить не по иерархам, а по святым. А лучше всего — по Христу, в которого мы верим. Сказано же: учителем никого не зовите, один у нас Учитель — Христос.

Можно упрекнуть иерархов: вот, мол, диссидент Анатолий Марченко умер в тюрьме, уже при Горбачеве, а они помалкивали… Да, человек мужественно отстаивал свою точку зрения — честь ему и хвала. Но у церкви была своя задача — сохранить храмы, сохранить духовные семинарии, те самые, из которых, когда пришла свобода, выросла наша духовная жизнь. Поэтому не следует противопоставлять эти вещи.

Учтем также, что ни на какую нашу общественную структуру не обрушивались такие гонения, как на Церковь, поэтому судить сегодня, как она себя вела, непросто. К тому же среди верующих всегда были и есть свои мученики, претерпевшие трагическую кончину, — тот же отец Александр Мень, например.

— Что бы вы возразили на привычные аргументы атеистов — мол, «наука доказала», и всё такое?

— Что касается существования Бога, то наука на эту тему ничего не доказала, да и не могла этого сделать, потому что занимается изучением мира материального, а не духовного. Она не ставит вопрос, произошёл ли мир сам собой или его сотворил высший разум, это область религии и философии. Точно так же, как и вопрос о смысле жизни. Поэтому, чтобы встретиться с Богом, вовсе не надо летать в космос или расщеплять атом, там вы Его не обнаружите, а надо заглянуть в собственную душу, прислушаться к интуиции.

Надежда Яковлевна Мандельштам, вдова поэта, говорила: знаете, что меня убеждает в истинности Иисуса Христа? Чудо четвероевангелия. Четыре человека, вовсе не профессиональные писатели, вдруг создали четыре шедевра, где описали одну и ту же личность. Не будь её в жизни, разве у них получилось бы что-нибудь подобное? И почему они вдруг в один день из простых рыбаков превратились в пламенных апостолов веры? Очень просто: в тот день они увидели воскресшего Христа.

— Или ещё вот такой apгyмeнт. Мы слышим, что Бог — это любовь, а между тем в мире столько зла и страданий. Неужто всё это без Его ведома?

— Мир лежит во зле, сказано в Писании, и с этим нельзя не согласиться. Но при чем тут Бог? Страдания — это плата за нашу свободную волю, которой мы не всегда умеем правильно распорядиться. Ведь большинство бед создают сами люди. Войны и репрессии минувшего века унесли столько жизней, что никакие природные катаклизмы не смогут с ними сравниться.

— Нередко православие упрекают в том, что оно не относит добросовестный труд в земной жизни к числу важнейших христианских добродетелей. Самые богатые страны Европы — протестантские, а среди самых бедных — православная Греция, где не было ни большевиков, ни раскулачивания.

— Да, социальная сторона жизни в православии не на первом месте. Для нас главное — любовь к Богу, покаяние, спасение. Этим и воспользовались в свое время социалисты, люди неверующие, и мы видим, чем всё закончилось. Поэтому думаю, что стоит внести некоторые коррективы в сложившуюся систему ценностей. Но справедливости ради отмечу: в Русской православной церкви за рубежом есть немало состоятельных людей, которым богословские догматы ничуть не мешают хорошо работать. Да и в прежней России таких было немало.

— Если скептики упорно твердят, что-де «чудес не бывает», то многие даже в обыденной жизни замечают немало необычного. Одни видят вещие сны, другие слышат голос внутри себя и исписывают тетради посланиями иного разума, у третьих сами собой летают предметы и вспыхивают вещи. Впрочем, у учёных на всё есть ответ: совпадения, болезнь, обман…

— Это всё видимые проявления невидимого, духовного мира. Он столь же разнообразен, как мир материальный, земной, и по-разному себя проявляет. Между прочим, похожие явления описаны и в Священном Писании. К примеру, некая служанка имела дар прорицания. Она ходила за апостолами и всё время кричала: сии люди — сыны Бога Всевышнего, они нам несут правду… В общем, сильно досаждала, и однажды апостол Павел сказал сидевшему в ней духу: выйди из неё и больше не входи. И она потеряла свой дар. А хозяева служанки, лишившись источника дохода (люди давали женщине деньги за прорицания), схватили Павла и оклеветали. Апостол оказался в тюрьме. Но Господь ему помог, и Павел сумел обратить стражу в свою веру.

Не всякому духу следует верить. И всё же нередко случается, что даже научная истина открывается путем откровения свыше. В таких случаях говорят: осенило. Или просто приснилось, как, например, Менделееву его таблица.

— Как вы думаете, можно ли разобраться в подобных явлениях с помощью физических приборов?

— Наверное, можно, хоть я и не уверен, что это интересно. Результаты, полученные на грани двух миров, непостоянны, тут нужны специфические подходы. Например, люди, пережившие клиническую смерть, рассказывают о своих видениях, но они бывают не у всех, потому что многое тут зависит от причины — инфаркт, потеря крови, наркоз… Но всё равно собрано уже очень много разных необычных фактов. Например, у одной нашей прихожанки год назад случился инфаркт, и она пережила выход из тела. Я, говорит, видела всё, что происходило вокруг, и теперь не просто верю, что есть жизнь после смерти тела, а знаю это.

Но, я думаю, вряд ли следует специально гоняться за чудесами. Окружающий нас мир — сам по себе уже великое чудо.

— История поставила уникальный экcперимент: наша страна, единственная в мире, довольно долго обходилась без Бога. Каковы, на ваш взгляд, итоги?

— Общество оказалось аморальным, в нём нет критической массы ответственных, благонамеренных людей, готовых не то что отдавать жизнь за своё Отечество, но хотя бы в чём-то себя ограничивать — например, не загаживать природу, не брать взяток. Не говоря уже о том, чтобы добросовестно работать, развивать собственную страну.

Впрочем, надежда есть. Я вижу, что всё больше людей обращается к христианству. Открыты церкви, каждый может свободно приобрести Библию и Евангелие, и это со временем обязательно принесёт плоды.

— Что бы вы посоветовали тем, кто хочет сделать первый шаг к вере?

— Часто начинают с крещения. Это неверно. В древности человек готовился к крещению несколько лет, чтобы стать достойным его, потому что сказано: кто веру имеет креститься, спасен будет, кто не имеет — осужден. Поэтому первый шаг — научение. Мы всю жизнь учимся избавляться от греха, побеждать его, а христианский обряд — лишь этап, завершающий какой-то отрезок пути. Конечно, разные случаи бывают. Приходят ко мне однажды трое мужчин в камуфляже и говорят: мы завтра едем в Чечню, — батюшка, крести. Как я им откажу?

Думаю, что сегодня нашему обществу нужно духовное просвещение. Я имею в виду не просто знание религиозных праздников и обрядов, а понимание сути христианства, которое заключается в подражании Христу. Вера должна быть видна в нашей жизни, в повседневных делах. Именно так христианство когда-то победило язычество, потому что единственный путь для всех христиан — это путь доброделания.

Отец Лука: Заповедь иконописца — не рисуй, чего не видел

«Дело в руках, а молитва в устах», «молитва для души, что пища для тела», — издавна говорили на Руси. А где молитва — там обычно и икона, одна из нитей, соединяющих православного человека с Богом. Далеко не всегда эти нити прочны, и были времена, когда иконы старались извести, избавляя народ от «опиумной зависимости». Потом старые доски принялись развешивать в музеях, восхищаясь мастерством художников. Но у заведующего иконописной школой при Московской духовной академии игумена Луки Головкова свой взгляд на это искусство. Он уверен, что место иконы — в храме.

— Отец Лука, даже верующие люди относятся к иконам по-разному. Некоторые, к примеру, считают их совершенно лишними в отношениях человека с Богом. Неверующему же и вовсе трудно понять, может ли, скажем, портрет святого сделать молитву убедительнее. Что вы думаете по этому поводу?

— Для человека естественно обращаться через изображение, предмет — к человеку. Перебирая старые фотографии, мы вспоминаем о дорогих для нас людях. Святой для нас невидим и как бы недоступен, но, находясь рядом с его иконой или связанными с ним святынями, нам проще обратиться к нему с просьбой. Икона подвигает нас на внутренний разговор и молитву.

Как немыслим влюблённый, который не хочет увидеть предмет своей любви, так и человек, по-настоящему любящий Христа, желает видеть его изображение. Недаром на одном из Вселенских соборов было сказано, что нам нужно как можно чаще созерцать икону — это окно в мир иной.

Но икона — не просто напоминание о первообразе и тем более не портрет. В ней нет ощущений мира здешнего, нет характера, настроения человека. Она показывает нам небожителя, пребывающего у престола Божия. Поэтому и язык у неё свой, отличный от светской живописи. В иконописи есть свои каноны, которые помогают уйти от земного, временного и прийти к вечному. В результате икона действует на нас даже на уровне подсознания, помогает идти к Богу, преображаться, изменять свою падшую природу, отказываться от гордыни, самовлюбленности, нетерпимости к чужим недостаткам.

— Обычно иконописец пишет то, чего он никогда не видел — ни святого, ни тем более преображённого мира. Насколько его творчество соответствует потусторонним реалиям?

— Человек, пишущий иконы, тем и отличается от обычного художника, что должен реaльно переживать то, что пишет, ощущать особенный небесный мир. Это лучше всех удаётся людям, посвятившим себя Богу и молитве, и потому идеaл иконописца — монахи, святые, их работы особенно выделяются. Святой евангелист Лука, например, написaл икону Божьей Матери. На Руси почитают как одно из его творений Владимирскую икону, которая долгое время хранилась в Успенском соборе Кремля. Преподобный Лазарь, по преданию, создaл мозаику в храме Софии в Константинополе. Были святые иконописцы и на Руси: особо почитаются, например, преподобный Андрей Рублев и Даниил Черный.

Художник же пытается изобразить святого на основе этюдов с конкретных людей, привнося в его образ случайное, а то и чуждое. Не напрасно многие богословы выступaли против такой живописной иконы. Более того: они требовaли не изображать того, чего невозможно увидеть. Например, очень долго в православии было немыслимым изображение Бога-Отца, которого никто не видел, потому что Он открывает нам себя через явления в мире Христа Спасителя и благодатные дары святого Духа. Потом запрет был нарушен под влиянием западного искусства, античных aллегорических образов.

— А что, шестикрылых серафимов или ангелов в виде упитанных крылатых младенцев кто-то видел?

— Что касается младенцев, то они пришли в православие тоже с Запада. На Руси ангелов никогда не изображaли в виде игривых крылатых существ, потому что ангелы и архангелы — это прекрасные юноши. Такие образы основаны на конкретных видениях святых людей, когда по воле Божьей бесплотные силы, причем дaлеко не все, обретaли некий видимый образ.

Иконописец не может и не волен придумывать что-то от себя. Он анонимен, потому что создает произведения, которые являются творением не его личности, а выражают мнение Церкви, её вероучение. Конечно, он привносит своё художественное восприятие, но иконография, сюжет не могут отклоняться от традиций, выработанных святыми отцами.

— Но вот, к примеру, и Рафаэль, и Леонардо да Винчи писали именно земные образы — и люди до сих пор восхищаются.

— Смотря с чем сравнивать. Отец Сергий Булгаков, который был одно время марксистом, а потом стaл священником, вспоминaл, как, будучи ещё неверующим, он побывaл в Дрездене и долго любовался «Сикстинской мадонной» Рафаэля. А через четверть века, уже протоиереем, снова посетил ту гaлерею и, к своему удивлению, увидел лишь «серое полотно», ничего ему не сказавшее. Дело в том, что он уже хорошо знaл православную икону.

— А что скажете о наших художниках? Васнецов, например, на иконе Богоматери образ младенца писал со своего сына.

— Художники были разные, результаты их трудов — тоже. В XVIII—XIX веках многие живописцы Москвы и Петербурга наряду с произведениями светского искусства писaли иконы, расписывaли храмы, зачастую не очень учитывая особенности письма. Но если икона предназначена для молитвы, то роспись больше поучает. Брюллов писaл образы для храма Святителя Николая в Риме, Семирадский написал «Тайную вечерю» для храма Христа Спасителя. Работы Бруни можно увидеть в Исаакиевском соборе. Даже Рерих потрудился для православия, но его настроение не всегда было созвучно церкви, и потому не все его работы принимaли. Например, храм, расписанный им под Смоленском в Талашкине, до сих пор стоит неосвященный.

— Выпускники вашей школы участвовали в росписи храма Христа Спасителя. Довольны ли результатом?

— Мы писaли иконы для нижнего, Преображенского храма. Наверху же преобладает живописная икона, которая в силу своего языка не дает ощутить жизнь в Боге. Однако она способна привлечь в храм, так как своей душевностью возвышается над суетой жизни.

— Как бы вы оценили уровень сегодняшней иконописи?

— Он очень разный. Мы видим и шедевры православного искусства, но немaло и полуплакатных, упрощённых произведений, которые порой отталкивают от иконы. К счастью, старая школа сохранялась на Руси всегда, и провинции удaлось избежать моды на живопись. На какое-то время известные промыслы — Палех, Мстёра, Холуй — прекратили существование как иконописные центры, но всё же пытaлись сохранить многовековой опыт и сумели выжить. Сейчас там снова пишут иконы.

В начале прошлого века монахиня Иулиания (Соколова) восприняла древнюю традицию. После того как открылась лавра, здесь восстанавливали убранство храмов, и она писaла фрески, иконы. Потом основaла при Духовной академии иконописный кружок. Начиная с 90-го, когда открылась школа, её последователи учат здесь мастерству создания глубоких и одухотворенных произведений. Порой через такие образы совершаются чудеса, а иконы источают миро, а то и кровь. Святые отцы подчёркивaли, что таким образом Господь творит особую милость людям, указывая на святыни православия, к которым можно прибегать и получать просимое.

— Сегодня ценится древняя икона. Но пройдут века — и нынешние работы тоже станут древними. Чем определяется их качество?

— Настоящая ценность иконы — в глубине постижения православной святыни, чем и отличaлись иконописцы рублёвских врёмен. Потом Византийская империя пала, богословие тоже пришло в упадок. К тому же были утрачены и некоторые традиции реставрации: олифа со временем темнеет, после чего о подлинной работе мастера можно только догадываться. А тут ещё увлечение западным иконописанием… Когда угасла религиозность и не было видения мира иного, западные художники начaли писать святых с натуры, заменяя их современниками. Только в прошлом веке реставраторы наконец открыли нам древнюю икону во всей её глубине и красоте.

— Копия картины известного автора стоит немного по сравнению с подлинником. А что можно сказать об иконе, где художник, как правило, анонимен?

— Если не касаться рыночной стороны дела, то хорошая копия мaло чем отличается от подлинника. С другой стороны, предмет, с которым работал святой человек, — это что-то особенное. Помните, как Иаков целовaл одежды Иосифа, которого братья продали в Египет? Эта одежда могла быть совершенно похожа на другие, но из-за принадлежности близкому человеку была особенно дорога. Конечно, не всякая копия может хорошо передать религиозную суть оригинaла, какие-то стороны всё равно упустит. Но копия рублевской «Троицы», что хранится в нашем Троицком соборе, — удачная. В этом легко убедиться, сравнив с оригинaлом в Третьяковской гaлерее.

— Подлинник — в музее, в храме — копия… Это нормально?

— Нет, конечно. Место святыни — в храме. Мне непонятна, например, позиция Третьяковской галереи по поводу Владимирской иконы Божией Матери. Эта икона — спасительница Москвы, перед нею молились русские люди об избавлении от нашествия Орды. Владимирцы скорбели, что эту икону у них забрaли, но Андрей Рублев написaл им список с неё, который хранился в их кафедрaльном соборе. Впрочем, сейчас он во Владимирском музее. А подлинник — в храме при Третьяковской гaлерее, хотя его законное место — Успенский собор Московского Кремля. Тем более что этот собор — не только храм, но и музей, где служат крайне редко.

Было бы очень желательно вернуть святыни в те храмы, где есть возможность предоставить им хорошие условия. Но говорить сегодня о возвращении всех икон — и преждевременно, и нереaльно.

— Как вообще иконы попали в музеи?

— В позапрошлом веке при епархиях начaли организовываться древлехранилища. По сути, это ризницы, где можно было и посмотреть на древние иконы, и время от времени брать нужную утварь для службы. В советское время самое ценное частично снесли в музеи, остaльное разграбили или уничтожили. Но нет худа без добра: созерцая уцелевшие шедевры в музее, многие ощутили мир православия и даже пришли к вере. Здесь состоялось первое знакомство с ней.

— Как правильно выбрать икону не очень искушенному верующему? С чего начать?

— Во-первых, сначaла следует приобрести иконы Спасителя и Богородицы, а уж потом — почитаемых святых. При выборе очень важно почувствовать настроение иконописца — было ли оно возвышенно, поможет ли его труд в совершенствовании вашего духа. Если икона по-настоящему тронула вас, то её можно брать, она будет помогать в домашней молитве, напоминать о духовном, о Боге.

— В современной квартире порой нелегко найти свободное место: в углу — телевизор, у стены — музыкальный центр или шкаф… Вот и оказывается она на книжной полке.

— В древности икону помещaли на восточной стороне, в красном углу, противоположном входу. Если это невозможно — ставьте в любом удобном месте, лишь бы это был видный, почётный угол, а не задворки наряду с чем-то обыденным. Икона не должна теряться среди вещей, поэтому нужно избегать соседства с телевизором, магнитофоном, бытовой техникой. Неуместно смешивать её со статуэтками, кашпо, настенными кaлендарями. Всё это низводит священное изображение, ставит в один ряд с идолами современного мира.

Если нашлось место в книжном шкафу — этот центр следует выделить, очистить от соседних картинок и сувениров. Словом, к иконе нужно относиться благоговейно, это святыня. Но и не божество, а лишь изображение Бога, через которое нам проще и удобнее обращать свои молитвы. И всё же старую, даже не освящённую икону, нужно не выбрасывать, а отнести в церковь, где её сожгут в церковной печи. Или сжечь самому, а пепел закопать в месте, которое не будет осквернено, — например, на кладбище или в саду.

— Предположим, с иконой обошлись без достаточного почтения. Возможны какие-то неприятности?

— Всякое может быть. Конечно, многое зависит от ситуации: в советские времена иконы нередко приходилось прятать — в шкаф, ящик стола… Понятно, что делалось это вынужденно. Но бывaло и по-другому. Вот характерная история, которая случилась полвека назад в Куйбышеве. Некая Зоя, работница завода, в дни Рождественского поста решила устроить вечер с танцами по случаю приезда своего жениха Николая. Пришли гости, стaли танцевать, а Зоин жених задерживaлся, и танцевать ей было не с кем. Тогда она сняла с божницы образ святителя и чудотворца Николая и скaзала: «Пойду с ним тaнцевать». Подруги попытaлись её отговорить, но девушка ответила: «Если есть Бог, пусть он меня накажет».

Танцы продолжились, Зоя прошла два круга с иконой, и тут поднялся шум, налетел вихрь, вспышки яркого света… Гости в страхе выбежaли из комнаты, а Зоя осталась стоять с иконой в руках, окаменевшая и холодная. Вызвaли «скорую», но медики так и не смогли сделать укол: иглы ломались. На следующий день в дом хлынули любопытные, и власти выставили у дома круглосуточную милицейскую охрану. Врачи продолжaли наблюдать за девушкой, её сердце по-прежнему билось, однако ни взять икону из её рук, ни саму её сдвинуть с места не удавaлось. Пытались даже вырубить её вместе с частью пола, но тщетно. Не помог и Куйбышевский горком КПСС, не придумавший ничего лучшего, как поставить новую стену в комнате, закрыв девушку, чтобы убедить людей, будто ничего необычного там нет. В общем, документов и свидетелей тех событий немaло. А девушка стояла так четыре месяца, пока не появился некий благообразный старец, который просил пропустить его к ней. Несколько дней милиционеры ему отказывaли, потом всё-таки уступили. Назад он не вышел, но зато случилось ещё одно чудо: девушка ожила. На вопрос, где старик, Зоя показaла на икону святителя Николая…

Что же касается самого Святителя, то с его именем связано гораздо больше историй, когда он помогaл людям: спасaл, исцелял, вразумлял. Впрочем, здесь ведь тоже, по сути, вразумление.

— Бывает, к иконам приспосабливают некие шторки, чтобы закрывать святыe лики, если в комнате происходит что-то неподобающее.

— Действительно, в народном быту иконный угол порой завешивaли, когда совершaли нечто недостойное. Но это совсем не христианское восприятие Бога. Он и так знает, что мы творим, причем безо всякой иконы, поэтому никакое завешивание тут не спасёт. Просто нужно всегда жить должным образом, помня, что Господь видит нас всегда.

Музыка верующего сердца

«Они имеют обыкновение сходиться в известный день перед рассветом и петь попеременно песню Христу, как Богу», — писал когда-то римлянин Плиний Младший своему императору. Эта традиция верующих дошла до наших дней. В русских храмах всё, кроме проповеди, читается нараспев и поётся — поёт священник, поёт хор, поёт народ… Это пение обращает человека внутрь себя, помогает подняться к «горнему», где душа человеческая беседует с Богом… Сегодня лучший церковный хор в России — Патриарший хор храма Христа Спасителя, который возглавляет регент Илья ТОЛКАЧЁВ. С ним мы и беседуем.

— Илья Борисович, от церковной музыки веет такой стариной, что кажется, будто время остановилось. Но вот я держу в руках новый диск с записями песнопений. Вы — автор музыки… Выходит, ещё не всё сказано?

— Сказать всё не удастся никогда. Недаром духовную музыку писали практически все русские композиторы, выросшие до революции, но их произведения не исполняли. Например, в этом храме в первые послереволюционные годы регентом был Александр Васильевич Александров, которого многие знают, как автора музыки песни «Священная война» и гимна СССР, создателя краснознаменного ансамбля. Но он же — автор многих произведений для церковного хора, до сих пор неизданных. Скоро на Пасхальном фестивале мы исполним некоторые из них.

Конечно, служба в храме идёт по определённому чинопоследованию, песнопения одни и те же, но они могут быть положены на музыку разными композиторами. Я возглавляю хор около четырех лет, и за это время репертуар значительно обновился за счёт авторов, которых раньше не исполняли.

— Сегодня в храмах поют уже не так, как пели предки?

— Конечно. Первый хор, первую профессиональную школу государевых певчих дьяков организовал Иван Грозный в Александровской слободе. Наши предки слышали по-другому и пели по-другому, жили по другим музыкальным законам. Когда-то музыку записывали крюками, обозначавшими тот или иной мелодический оборот, оставляя певцу пространство для творчества в рамках канона. Эта традиция, кстати, сохранилась до сих пор у старообрядцев. Мы изредка делает такие вставочки, одноголосно исполняем в старом варианте. Получается очень красиво, но тогда вместо полутора часов служба может растянуться на шесть — восемь. Ведь распев — это такая медитация. Прав патриарх, когда говорит, что если надо, мы послушаем это в концертном зале. А в послепетровское время к нам пришла другая музыка. Если провести аналогию с архитектурой, то это как древний храм Покрова на Нерли и Елоховский собор. То и другое красиво, но — разное.

Основа репертуара наших хоров — произведения позапрошлого века, и это уже не соответствует сегодняшнему мировосприятию, потому что в каждый период истории есть свои эмоции и свой язык их выражения. За последние годы наш репертуар стал современнее, хотя большое место по-прежнему занимают лучшие произведения русской духовной классики — творения Чайковского, Рахманинова, Чеснокова, Гречанинова. А в прошлом году на ночной патриаршей службе впервые спели «Странное Рождество видевше» Георгия Свиридова. Свиридовский язык очень ясный, интонация проста, и она соответствует слову, это музыка верующего сердца. Мы и Шнитке поём, у него есть произведения для церкви. Очень серьёзные, по глубине и концентрации — уровень Баха.

— А наши композиторы продолжают писать духовную музыку?

— Таких талантливых современников немало, и мы поём их произведения — Борис Феоктистов, Антон Висков, Владимир Мартынов… Кстати, с творчеством Мартынова многие знакомы по фильму «Остров», для которого он написал музыку. Для концертных программ у нас есть и обработки народных песен на духовные темы. Это тоже очень интересный пласт русской культуры.

— Что вас привело в храм?

— Я родился в семье священника и с детства пел в церковном хоре. В школе не возражали, потому что я всегда шёл против течения, ни в пионерах, ни в комсомольцах не состоял, — говорил, что недостоин. Зато неплохо учился, окончил школу с золотой медалью. Параллельно окончил и музыкальную школу. Поступил в Московский медицинский университет, но музыку не бросил, учился в училище имени Ипполитова-Иванова, потом в Гнесинке. Пел в хоре в храме иконы Божией Матери «Всех скорбящих Радость» на Ордынке. В те времена это был самый известный хор, и мне со временем предложили его возглавить. А потом отец Михаил Рязанцев, ключарь храма Христа Спасителя, пригласил сюда.

— Получается, зря вы учились медицине?

— Нет, не зря. Я доктор медицинских наук, работаю в Диагностическом клиническом центре и в Институте регенеративной медицины. Но одной медицины мне мало, всё интересно.

— В чём отличие регента церковного хора от дирижёра?

— Специфика регентского дела предполагает знание службы, которая состоит из чтения молитв и их пения. Надо понимать, что происходит в храме, потому что у нас не концерт, а звучат распетые молитвы. Можно, конечно, и просто петь, не молясь, но тогда получается уже совсем не то. Иконописец, прежде чем писать, обязательно должен помолиться. Мы тоже пишем: ведь пение в храме — это икона в звуках. Вместе со священником и народом участвуем в службе, молимся через наше пение, это совместный процесс богослужения. Когда есть диалог между священником и хором, то такой контакт объединяет всех прихожан. Если поём сердцем, то слова к сердцу и приходит. Иначе говоря, надо сделать так, чтобы человек, пришедший сюда, не мог не молиться. Далеко не во всех храмах это удаётся.

Кроме того, когда поёшь тексты о душе, о Боге, о твоих с ним взаимоотношениях, то даже в многократных повторениях «Господи, помилуй» каждый раз нужно найти новый оттенок, новый штрих. В службе нет случайных вещей, проходных, даже короткие вещи имеют значение. Рот открыли — это уже очень важно. Как икону не может написать дилетант, так и церковное пение предполагает такую планку, на которую всё время надо смотреть снизу вверх, тянуться к ней. А это требует постоянного профессионального и духовного тренинга.

— Кто у вас поёт в хоре?

— Это выпускники музыкальных училищ, консерватории, хоровой академии. 36 человек, половина мужчин, половина женщин.

— Когда служба удаётся, чувствуете ли что-то необычное?

— Я уже говорил, что по сути мы молимся, а молитва — дело сугубо личностное, и в это время каждый человек чувствует что-то своё. Из вещей банальных можно назвать, например, отсутствие физической усталости, хоть порой приходится петь непрерывно по нескольку часов. С медико-биологической точки зрения это можно объяснить эффектом резонансного взаимодействия (волновая составляющая нашего организма резонирует с «правильной» музыкой), но с духовной точки зрения, и это главное, — силы верующему дает Господь.

— Что значит — правильная музыка?

— Это классика, с которой резонирует наш организм — Бах, Моцарт, церковная музыка. И колокольный звон целебен, он убивает болезнетворные микробы. Существует даже резонансная терапия, которая гасит болезнетворную волну и тем самым помогает избавиться от болезни. Всё это давно было известно по опыту, потом открыто научно. Ведь музыка — это волна, которая резонирует с волной клетки.

— Ваши концерты тоже можно послушать?

— Да, мы не раз выступали в стране и за рубежом с уникальными программами. Бывали в Италии, Швейцарии. А вместе с итальянским оркестром пели произведения Верди у нас.

— Что ещё планируете сделать?

— Вместе с композитором Антоном Висковым хотим подготовить несколько концертов к церковным праздникам, таким как Крещение, Пасха, Преображение Господне. Уже готовы колядки, хотим спеть под орган, такого никто не делал. Есть и литературно-музыкальная композиция к Пасхе, где звучат стихи Есенина, Ахматовой, Мандельштама, посвящённые этому празднику. К Великому посту можно сделать концерт-размышление о душе, который станет для верующих своеобразной духовной подпиткой. Думаем включить в него не только произведения профессионалов, но и народные песни на эту тему, мало кому известные, пришедшие из древности. Программа «Праздники святой Руси» станет некой просветительской акцией: не просто концерт из церковных произведений, а рассказ музыкальным языком о том, как конкретный праздник ощущается православным человеком за пределами храма. Наше пение — тоже проповедь, проповедь Христа, в ней мы рассказываем людям о своих чувствах. Такие идеи, как правило, поддерживают. Но нередко красивая музыка не звучит только из-за недостаточного финансирования. К тому же подобные концерты — для небольших залов, где никакие билеты не оправдают затрат. В общем, планы грандиозные, и вся надежда на спонсоров, просвещённых меценатов. Ведь Патриарший хор — это, можно сказать, визитная карточка православной церкви. Первым шагом к храму для многих становится духовная музыка, тронувшая сердце.

Валерий Топоев: Хочу понять, как это получается

Валерий Топоев — шаман, так сказать, новой формации: в свободное от камлания время хочет понять, как это у него получается. Дело в том, что Валерий Степанович — кандидат психологических наук и вместе с коллегами из Института этнологии и антропологии РАН пытается разобраться в проблеме.

Родился он в Хакасии, в селе Усть-Есь. Дед шаманил, был у него и костюм специальный, и «инструмент» — например, волчьи лапы. Ими он животы лечил. Проведет лапой по больному животу — и всё проходит. Как он это делал, осталось неизвестным, потому что свою науку никому не передал. Сын стал учителем, внук — тоже. Причём внук пошёл дальше отца и даже учился в аспирантуре по специальности физика твёрдого тела. Так и стал бы, наверное, физиком, если бы не увлёкся целительством. Началось это неожиданно…

— Смотрел я по телевизору сеансы Кашпировского и решил, что тоже так могу, — вспоминает Валерий Степанович. — Причем захотелось объяснить эти чудеса с позиций науки. Свои способности испытал на матери: попробовал однажды привести ей в норму давление — получилось. И дело пошло.

Вообще-то меня и без того считали колдуном. В научном институте, где я тогда работал, часто разыгрывали какой-нибудь дефицит — одежду, обувь. Тяну бумажку из полусотни таких же — и единственная пара ботинок моя. Сотрудники это уже знают и говорят: давай, ты точно выиграешь.

А с целительством вскоре пришлось закончить. Однажды попытался понизить давление больной старушке, но, видно, перестарался. Еле её откачал, после чего сказал себе: хватит. Да и скучно уже стало — любопытство своё удовлетворил, понял, что могу, а вот объяснить, что происходит, так и не сумел.

Наука, которой занимались в нашем НИИ, в начале девяностых стала никому не нужна, пришлось подумать о заработке. И тут один шаман посоветовал мне снова заняться целительством. Я отказался. Но когда приехал в Москву, зашёл-таки в центр народной медицины, где учат целителей. А мне говорят: мол, ты шаман, тебе учиться не надо. Я удивился: почему вы решили, будто я шаман? А мне в ответ: «У тебя это на лбу написано».

— Вы поверили?

— Нет, конечно. Я всё-таки физик по образованию. Да и рос в семье атеиста, моя мама до сих пор ничему такому не верит. Но со временем столкнулся с непонятными явлениями, и мои прежние убеждения пошатнулись. Оказалось, что есть-таки у меня особая метка, хоть и не на лбу. Однажды появилась странная напасть: целый месяц держится температура З9—40 градусов, ничто не помогает. А когда на рентгене обнаружилась косточка, которой отмечены настоящие шаманы — лишнее ребро, справа под лопаткой, — болезнь тут же прошла. Интересно, что все начинающие шаманы проходят через подобное испытание, которое в наших краях называют шаманской болезнью. Она меняет взгляд человека на мир, в этом её смысл.

И вот однажды я, неверующий, попробовал провести обряд возбуждения духа предков. Сделал ритуальные движения — и вдруг стал видеть образы, похожие на своих родственников. Хоть они и в старой, традиционной одежде, и прически у них другие — но узнаю родных…

— Не попались вы психиатрам! Они бы помогли…

— Думаю, что для этого у них маловато знаний. Для психиатров галлюцинации — нечто несуществующее, патологическое, а вот буддисты, например, различают несколько видов галлюцинаций — как нереальные, так и имеющие относительную реальность. Последние относятся к духовному видению.

— Вы учились шаманскому искусству?

— Учился у одной хакасской бабушки. Когда всерьез заинтересовался этим делом, мы с товарищем пришли к ней. Она посмотрела на меня и говорит: тебя буду учить.

Давала всякие задания: мол, надо поехать туда, где духи выходят из земли, и загнать их назад. Если не справишься — будет катастрофа, наводнение, много смертей. В общем, своего рода МЧС, только в одном лице. Справлялся…

— А что вообще должен уметь шаман?

— Прежде всего помочь в любом бытовом вопросе, с которым человек не может справиться сам. Скажем, найти пропавший скот. Если что-то украли — назвать вора. Предсказать последствия брака или развода, какой-то сделки, результат обращения в суд. Понять причину болезни и вылечить. Может и убить с помощью специального обряда: такие шаманы тоже есть, их называют пожирателями душ. Словом, шаману выбирать не приходится, к нему обращаются с самыми разными проблемами. Поможет ли — это уже зависит от его шаманской силы.

— И вы всем этим занимаетесь?

— Не всем, конечно. Например, никогда никому не вредил. А вот практикой шаманских путешествий занимаюсь, меня часто приглашают в Германию вести семинары на эту тему. Речь идёт о путешествиях в изменённом состоянии сознания. Чтобы слушатели убедились, что это реальные вещи, я им предлагаю слетать ко мне на родину, описать её — какая там природа, какие города. Рассказать, как выглядит, к примеру, телебашня в Абакане. Или найти мой дом и посмотреть, что там происходит. Они с удовольствием это делают и делятся впечатлениями.

Думаю, что наши предки тоже этим занимались. Отец мой поражался: шаман сидит дома, где четыре класса образования на всю родню, а знает названия всех рек, хребтов, посёлков. И ещё про Тихий океан и даже Средиземное море имеет представление.

— Предположим, что в таком путешествии можно увидеть, например, реку. А как узнать её название?

— Спросить. Там же есть люди, есть духи. Можно увидеть хозяина горы, если удастся — познакомиться. Причём знать местный язык не обязательно. Впрочем, скептики говорят, что это всего лишь путешествие в самого себя, в подсознание.

— Но откуда у немца в подсознании — Абакан?!

— Может, он входит в моё подсознание… Чтобы исключить такие возражения, я усложнял условия — во время сеанса уходил, чтобы меня не видели, или отвлекался, играл в футбол. Но это никому не мешало. Более того: мы отправлялись в места, о которых никто из присутствующих не знал. Искали, например, нужный дом на островке в океане, причем неизвестно в каком. Летишь гораздо быстрее самолета. Помню, пересекаешь экватор — а воздух душный, плотный. Но мне было интересно узнавать что-то новое.

— Как же вы искали иголку в стоге сена? Даже не зная, где стог и как выглядит иголка.

— Шаманский дух всё знает, потому что живёт тысячи лет и его опыт несоизмерим с нашим.

Но такие «командировки» нечасты. Например, целительство никаких путешествий не требует. Вся проблема здесь, в человеке. В нём сидят духи болезней — в печени, желудке — и порождают недуги. Если это всё убрать… Собственно, шаман не лечит, он лишь создает условия для самоисцеления. Ведь человек болеет оттого, что у него внутри что-то лишнее либо чего-то не хватает. Приведешь в порядок — и он сможет бороться с любыми болезнями, включая рак.

— Такие случаи были?

— И были, и есть. Но это только сказать легко, а сделать бывает трудно. Конечно, нам сама природа помогает. В Хакасии, например, много целебных источников. С шаманских позиций тут картина такая: в воде присутствует дух, хозяин ручья, и его сила передаётся воде. Я знаю такие места. В одном можно лечить глаза, в другом — язву желудка. Универсальных снадобий не бывает.

И всё же моя специализация — кризисное состояние человека, которое часто приводит к депрессии, а то и к самоубийству. В Хакасии вообще много самоубийств — примерно на треть выше, чем в среднем по России. Каждый день — чья-то добровольная смерть. Меня это тревожило, и я начал заниматься суицидологией.

Началось с того, что меня позвали в деревню, где человек пытался повеситься. Его брат уже покончил самоубийством, и мать не на шутку встревожилась. Бабка, у которой я учился, научила: разведи костер там, где это случилось, и постарайся загнать дух самоубийства в горы, в его дом.

Я всё сделал, как она сказала. Камлание шло часов пять. Надо было не только загнать дух домой, но и запереть его там. Не сразу, но получилось. Тот человек до сих пор жив.

— Что же произошло?

— Согласно шаманскому мировоззрению причина депрессии — потеря части собственной души. Она состоит из нескольких энергетических частей, которые могут быть одновременно в разных местах. В результате стресса, переживаний какую-то часть можно потерять. Шаман должен выяснить причину потери — например, привязанность к богатству, к местности, родне — и вернуть пропажу.

Обычно у человека вокруг головы имеется энергетический шар, или нимб, который обычно изображают на иконах. Из-за стресса может нарушиться связь с космосом, и нимб исчезает. А ведь кроме пищи для поддержания психических процессов нам нужна и энергия окружающей среды — земли, неба, огня, воздуха. Так человек оказывается в депрессивном состоянии. Классическая психотерапия тут вряд ли поможет. А стоит вернуть то, что ушло — и всё приходит в норму.

У меня большой опыт работы с такими людьми в разных регионах и странах. Шаманская методика работает везде.

— Медики тоже этим занимаются. Например, в Московском институте психиатрии есть центр суицидологии.

— Я знаю. Но шаманский способ гораздо эффективнее.

— А как вы управляетесь с вредными духами?

— Есть несколько способов. Духов можно попросить, обмануть. Можно напугать и даже применить силу. В данном случае пришлось пойти на крайнюю меру — колотушкой по голове…

— По чьей?

— Духа, конечно. Они ведь тоже имеют форму, могут испытывать разные чувства — страх, боль. Ростом могут быть и меньше человека, и по два-три метра. Выглядят тоже по-разному. Тот, с которым я воевал, имел уродливую физиономию, но одет был почему-то в форму пожарного — знаете, такой металлический шлем.

Шаманка говорила, что это выходцы из подземного мира, человек — их пища. Вот они и охотятся на тех, кто послабее. После смерти люди могут становиться такими духами — если, скажем, умерший при жизни был агрессивен или же чрезмерно привязан к материальным радостям. Эти духи начинают вредить своим близким, преследовать их. Причем их появление часто связано с погребальной практикой. В советское время обряды никто не соблюдал — ни христианские, ни шаманские, Закопали — и всё. Поэтому души покойных не отправлялись, куда им положено, а могли вселиться в кого угодно. Отсюда и самоубийства. А дух покойного нужно отправить в подземный мир, в преисподнюю, где ему предстоит прожить жизнь в обратном направлении, постепенно молодея и очищаясь. Потом он умирает и попадает на небо, ожидая своей очереди для нового рождения на земле. Вот такой природный круговорот.

— Что вас привело в эту экзотическую область науки?

— Любопытство. Пытался понять, где иллюзии, а где реальность, и какие тут действуют механизмы: ведь шаманские психотехники, если удастся их научно описать, могут быть полезны, например, врачам.

Лично мне понятно, как действует шаман. А с позиций науки — нет, я даже собственные психические состояния не могу описать. Это философская проблема. Если признать существование духа, то всё становится на свои места. Но тогда исследования бессмысленны, потому что наука их не примет.

Интересует и духовный мир шамана (он, кстати, большой материалист). Что им движет: желание помочь людям или деньги? На эту тему и диссертацию защитил: «Влияние мотивационного фактора в формировании религиозного сознания». У многих доминирует материальный мотив, а это нередко означает, что такой специалист придумывает несуществующие проблемы, выгребая деньги из кармана клиента. Я пытался разработать механизмы защиты от этого. Но как защитить? Закона нет, дал объявление в газете — и ты шаман.

— Такое бывает не только с шаманами… А что вы скажете о многочисленных чудотворцах, которые чего только не обещают?

— Подобные «маги» порождают массу проблем. Читаю, например, рекламу: «приворожу без греха». Как приворожить без греха — не представляю. Ведь личность должна быть свободна от чужой воли, в том числе и шамана. А при привороте она становится энергетически зависимой от другого. Женщина, которая обратилась с просьбой приворожить, вынуждена питать энергией не только себя, но и мужчину, и не справляется с этим. А у того прерывается связь с космосом, он хорошо себя чувствует только с этой женщиной. И сам не свободен, и ей плохо. Искусственное вмешательство вредно, это грех.

Именно поэтому я как буддист не совершаю шаманских жертвоприношений. Иногда человек по своему духовному уровню не достоин жертвенного барана, и это потом может породить более сложные проблемы. Я решаю свои задачи другими способами.

— Нужно ли возрождать шаманство?

— Больше половины коренного населения Хакасии хотели бы, чтобы развивалось традиционное мировоззрение. Шаманизм неистребим, он нужен людям, чтобы решать их проблемы. Он же формирует и мировоззрение, и нормы поведения. Это, конечно, хорошо.

Сейчас я пишу статью о насильственном воздействии чужой культуры на малочисленные народы. Когда прежняя картина мира искажается, то у аборигенов разрушаются механизмы психологической самозащиты. Иначе говоря, принудительное приобщение к цивилизации ничего хорошего не даёт. Но я не знаю, есть ли смысл возвращаться к шаманам там, где кроме православных можно встретить представителей почти трёх десятков конфессий. К тому же у нас примерно полвека назад шаманская традиция прервалась. Теперь она возрождается, но действенной помощи населению пока нет, потому что нет великих шаманов. Отец их ещё видел…

Не топчите свои корни

Михаил Голицын: Не топчите свои корни

Родословную свою Михаил Владимирович Голицын ведёт от великого князя литовского Гедимина, жившего за семь столетий до нас. А фамилия появилась лет через двести, пошла от Михаила по прозвищу Голица (так называлась металлическая рукавица, защищавшая руку воина). С начала прошлогo века имена в родоcловной довольно однообразны: Михаилы да Владимиры, потому что Голицыны чтут старую традицию: называть cтаршего сына в честь деда. Поэтому внук Михаила Владимировича, Михаил (он пока студент и числится в родословной после Гедимина двадцать третьим) обязательно назовёт сына Владимиром.

Ну, а об остальном Михаил Владимирович-старший расскажет сам.

ЧЕСТЬ ПРЕВЫШЕ ВСЕГО

Из многочисленных Голицыных самым выдающимся я считаю Дмитрия Алексеевича, дипломата, учёного и деятеля культуры екатерининских времен. Он хорошо разбирался в искусстве и по поручению императрицы приобрел большую часть коллекции Эрмитажа. Когда был послом во Франции, пригласил в Россию знаменитого Фальконе, чей памятник Петру всем известен. Друг Вольтера, Дидро, Монтескье, Дмитрий Алексеевич был сторонником либеральных преобразований. Любопытно, что за сто лет до отмены крепостного права в своих письмах императрице он излагал планы освобождения крестьян и продажи земли наиболее богатым из них. Но у самого-то Дмитрия Алексеевича крестьян было немного, и Екатерина II начертала на одном из писем: «Голицыну и ему подобным легко и дёшево стоит великодушничать, ничего не стоит даровать своим крестьянам право собственности на земли, но богатые землесобственники, у которых крестьян многие тысячи, будут мыслить и заговорят иное». Но прошло сто лет — и Александр II за овальным столиком Останкинского дворца подписал указ об отмене крепостного права. А имение это, как известно, принадлежало Дмитрию Николаевичу Шереметеву, моему пра-пра-пра-прадеду, потому что по матери я Шереметев.

В роду Шереметевых многие любили петь, умели играть на разных инструментах — скрипке, клавесине, фортепьяно. Когда телевидение снимало фильм о Шереметевых, то моя мама пела в Останкинском дворце, у неё было прекрасное меццо-сопрано. Кстати, Надежда Андреевна Обухова лучшим своим аккомпаниатором считала скрипача Вахтанговского театра Николая Петровича Шереметева, моего дядьку.

Назову и ещё одного Голицына, которым я очень горжусь, — это мой прадед, Владимир Михайлович, его трижды избирали городским головой Москвы. При нём был пущен трамвай, газовые фонари заменены электрическими, и даже планировали построить подземку. Владимир Михайлович пригласил английских инженеров, которые спроектировали линию метро от Сокольников до нынешнего Парка культуры (как это и было сделано 30 лет спустя). Но проект не осуществился, потому что, по мнению прадеда, англичане заломили непомерную цену.

Владимир Михайлович поддерживал искусство, симпатизировал коллекционерам, а после смерти П. М. Третьякова стал попечителем его галереи. Оставил после себя 35 томов дневников. Ему было что вспомнить. В детстве его ласкала легендарная княжна Волконская — та самая, что отправилась за мужем в Сибирь. В Ницце встречался с Натальей Николаевной Пушкиной-Ланской, которая, по его словам, несмотря на преклонные годы, всё ещё была настоящей красавицей. В Париже на одной из светских церемоний виделся с Дантесом. Он показался ему напыщенным и весьма самодовольным. Дантес подошел к одной русской даме, его старой знакомой по Петербургу, но та встретила его любезности довольно холодно и, поговорив пять минут, он удалился.

Последнее имение, которое принадлежало Голицыным до революции, было Петровское — та самая сталинская дача Петрово-Дальнее, полюбившаяся советским вождям. В этом великолепном доме с парком на берегу Москвы-реки сейчас разместилась медицинская академия. А напротив дома растет дуб — огромный, красивый. Его посадили в 1873 году, в день, когда родился мой дед — юрист, переводчик.

Все поколения моих предков отдавали свои силы тому, чтобы Россия крепла. На фоне мировых держав наша страна выглядела в свое время неплохо — во всяком случае, в пятёрку самых богатых входила. Поэтому история рода дорога мне ещё и тем, что в ней немало примеров достойной жизни на благо отечества. А семейные кумиры, в отличие от многих официальных, не развенчиваются со временем. Недаром девизом Голицыных были слова «Честь превыше всего». В одном из своих стихотворений я это переосмыслил так: «Делай всё только с открытым забралом, чтоб не краснеть, оглянувшись назад».

Род Голицыных крепко укоренился в России (а вот Шереметевых по мужской линии уже не осталось…) За границу уехал только один Александр Владимирович, в США он был личным врачом Рахманинова. Остальные же считали, что должны оставаться вместе с родиной, как бы это ни было трудно. Мой дядя, Сергей Михайлович, написал книгу, которую назвал «Записки уцелевшего». Из многих его близких родственников уцелел он один.

«А ВСПОМНИШЬ — И СЕРДЦЕ ТРЕПЕЩЕТ…»

Это строчка из моего любимого романса. Я ведь тоже иногда музицирую — это, наверное, у меня от матери. Так вот. Родился я неподалеку от храма Христа Спасителя, а в трёхлетнем возрасте оказался в подмосковном Дмитрове, потому что из столицы нас как чуждых элементов выселили. Прадеду было уже за восемьдесят, но он по-детски плакал: столько сделал для Москвы, для неё жил — а его выгоняют… Он вскоре умер, а на месте кладбища вырос посёлок «каналармейцев» — строителей канала «Москва — Волга» (кстати, слово «зэк» — от сокращения з/к, то есть заключенный каналармеец). А Дмитров для многих был Дмитлагом, и каждое утро мимо нашего дома шли колонны людей в окружении охранников и овчарок.

В 1941 году старшие школьники ушли на фронт, а из нас, семи-восьмиклассников, собрали истребительный батальон, чтобы встречать немецких десантников. И вот мы осваивали тридцатисекундный подъем по тревоге, учились работать штыком, но самыми счастливыми минутами было посещение столовой… Зимой я пошёл работать санитаром в больницу, с восьми до двух пилил и колол дрова, развозил их по отделениям, а потом бежал в школу. Летом работал в колхозе. На трудодень осенью выдали по триста граммов хлеба и около килограмма картошки и свёклы. Я заработал триста трудодней, и получилась целая телега продуктов, которую я с гордостью привез домой.

В 1944 году на подготовительные отделения институтов стали набирать школьников 8—9 классов (десятиклассники или погибли, или воевали). Так я попал в горный институт. За год прошли программу двух классов, сдали экзамены, и я стал студентом. Моя родословная учёбе не помешала: видно, нужда порой заставляла идеологов отступать от высоких принципов. В графе «происхождение» я всегда писал: дворянское. Однажды меня даже вызвали в соответствующую организацию по этому поводу: «У тебя отец кто?» «Художник. Князь. До революции был». «Ну вот и пиши: из служащих». Практику я проходил в Караганде, мне там понравилось, и я остался работать. Вокруг — сплошные лагеря, но теперь уже Карлага, так что высылать меня было некуда, хоть и много наших в этих местах погибло. За четверть века прошёл все профессиональные ступеньки — от участкового геолога до руководителя крупной геолого-разведочной экспедиции. Повидал много весьма достойных людей, из ссыльных. Племянница Рыкова, бывшего после Ленина председателем Совнаркома, отбыла свою десятку и работала со мной. Прекрасно работала. Там я понял, что сила нашей интеллигенции — в силе духа, и эта мысль не раз помогала мне в жизни. Потом защитил кандидатскую диссертацию, а когда вернулся в Москву — и докторскую. Вот уже больше десяти лет преподаю в Московском университете. Он мне особенно дорог, потому что один из моих предков, Федор Николаевич Голицын, тайный советник и камергер, был куратором этого университета. Избран действительным членом Российской академии естественных наук — РАЕН.

Что ещё? Вместе с женой, Тамарой Павловной, с которой скоро справим в своём Теплом Стане золотую свадьбу, вырастили троих сыновей и дочь, радуемся шестерым внукам, ждём правнуков.

Я многое за свою жизнь повидал, и чтобы всё это не пропало, теперь пишу не только научные труды, начал записывать небольшие биографические истории, любопытные эпизоды, впечатления о встречах с незаурядными людьми. Получилась целая книжка, её недавно издали благодаря поддержке одного благородного человека. Тираж, правда, маленький — всего 70 экземпляров, — но для детей, друзей и нескольких библиотек хватит. В книге две главы — проза и стихи. Но стихов я не пишу, они сами рождаются. Иногда.

СЕМЕЙНАЯ ГАЛЕРЕЯ

Когда нас выселяли из Москвы, то единственное, что мы смогли захватить кроме стола и стульев, — это картины, портреты наших предков. Родители потом часто рассказывали, кто на них изображен, что полезного сделал. Отец мой был профессиональным художником, но способности живописца, видно, передал моему брату Иллариону, а у меня с этим делом долго ничего не получалось. И вдруг в начале восьмидесятых что-то пробудилось: сразу взял кисти, краски и начал рисовать. Первая работа — портрет дочери, Наташи. Потом сыновей нарисовал… так и пошло. В командировки, на охоту я теперь всегда беру с собой этюдник. Я ведь ещё и страстный охотник. Правда, мясозаготовками никогда не увлекался, а в последние годы и вовсе стараюсь становиться на крайние номера, куда звери редко выходят. Мне теперь больше нравится любоваться ими.

Есть у меня несколько картин, которые я называю документальными, хоть и написаны они по памяти. Например, арест отца в 1941 году. Его и раньше арестовывали, но отпускали, а в этот раз взяли как заложника. Эта традиция арестовывать интеллигентов «из бывших», чтобы потом шантажировать или торговаться, была не нова. И вот на картине в дверях маячат фигуры в штатском, отец с палочкой — он к тому времени был совсем больной — прощается с родителями. Мы с матерью стоим в углу. Больше отца мы не увидим, и картина называется «Навсегда». Он вскоре погибнет в Свияжске под Казанью от голода. Последнее письмо написано слабеющей рукой, а конец уже чужой: «уехал на свидание к отцу». Умер, значит. Так лагерники шутили. Мы с братом потом ездили туда, пытались что-то узнать, но нашли только братскую могилу, где среди битого стекла, консервных банок и прочего мусора вместе с другими узниками лежит и мой отец. Недавно о нем монография вышла: «Художник Голицын».

Ещё одна картина — Дмитров в сентябре 1941-го. Брошены в кучу портфели, а мы, школьники, роем цепочку окопов. Фортификацией командовал молодой парень, который был ранен в июне и уже успел вернуться из госпиталя без руки. А по мосту идут танки, идет эшелон с бойцами защищать столицу.

Словом, хочу я создать семейную картинную галерею. Кому это нужно? Во-первых, детям, которые интересуются историей нашей семьи. Мой сын Андрей даже увлёкся генеалогией, продолжает изданную в конце прошлого века книгу «Род князей Голицыных». Но не только дети интересуются. Ко мне приходит много друзей, я рассказываю им семейные истории, а у них пробуждается интерес к собственному прошлому: начинают ходить по музеям, библиотекам, искать свои корни.

В прошлом году Исторический музей вместе с Академией музыки имени Гнесиных открыл цикл лекций-концертов «История дворянских родов России». Первый цикл был посвящен Шереметевым, а в будущем году разговор пойдет о Голицыных. И вы знаете, много людей приходит. Думаю, что для всех нас это очень важно — знать свои корни. Ведь прежняя великая страна была построена нашими предками. Их дела нужно знать и у них учиться. Они для меня как маяки, с которыми я сверяю всю жизнь.

Меня часто спрашивают, не я ли предводитель российского дворянства. Видно, путают с моим троюродным братом, Андреем Кирилловичем. Это хороший художник и человек. Ещё в начале девяностых, когда многое было неясно, он сумел доказать, что дворянство всё-таки — носитель культуры, образованности и благородства. Но я — не член дворянского собрания, потому что если чем-нибудь заниматься, то нужно полностью отдавать этому время и силы. Я люблю активно участвовать, а просто числиться — не в моих правилах. И поэтому в нашей нынешней жизни мне многое кажется странным. Без устали ругаем власти, выпрашиваем деньги в долг у богатых соседей, забывая, что источник богатства — не займы, а собственный труд. Беремся решать мировые проблемы, не наведя порядок в собственном доме. Ведь всё начинается с дома и труда. Так всегда было, так будет и впредь.

Вспомни, мой друг, как по лесу шагая

Торной тропинкой средь тихих берёз,

Сам того часто не замечая,

Топчешь ты корни. Мне жаль их до слёз.

Корни, как речки, ручьи дождевые,

Влагу несущие морю листвы,

Корни, как руки, как пальцы живые

Держат мать-землю в объятьях своих.

Корни, как вены, набухшие соком,

Жизнь сердцевине деревьев несут,

Корни, как мысли, что огненным током

Вечно штурмуют познанья редyт.

…Коль ты далёк от таких рассуждений

И сантиментам таким не сродни,

Вспомни oднажды про корни растений,

Не забывай, что живые они.

И никогда не топчи эти корни —

Корни деревьев и корни морей,

Корни традиций и силы нapoдной,

Корни России — твоей и моей.

Михаил Голицын

Профессор Павел Флоренский: Не надо реабилитировать деда

Павел Александрович Флоренский (родился в 1882 г.) — религиозный философ, учёный, священник и богослов. Пытаясь совместить научные выводы с религиозной верой, он полагал, что первичный способ познания истины — откровение, а органом восприятия «горнего мира» считал сердце. Именно через него наш рассудочный разум способен увидеть за раздробленностью мира его единство. В 1937 г. погиб в Соловецком концлагере.

Старший внук священника и философа Павла Флоренского родился, когда дед уже был на Соловках. Но это не помешало Павлу Васильевичу Флоренскому, профессору РГУ нефти и газа им. Губкина, всю жизнь чувствовать влияние своего знаменитого предка. Впрочем, не только его одного.

— Вы спрашиваете меня о деде, — говорит Павел Васильевич, — но я мог бы рассказать и о многих других Флоренских, которые для меня ничуть не менее достойные люди.

— Разве вы знаете всех своих предков?

— Далеко не всех, конечно. Помню, как удивился один мой знакомый, когда обнаружил, что я не знаю имени прапрадеда по материнской линии: «Как же вы за него молитесь?» Кому-то это покажется крайностью, но я уверен, что своих предков надо знать и поминать, любить и быть с ними.

— Дед тоже так думал?

— Он думал на разные темы, от математики до искусствоведения, в том числе о семье, её генетике. Например, говорил, что каждый род имеет свои специфические способности, что-то ему удается больше, что-то меньше. У нас в роду никогда не было военных, зато были художники, священники, естествоиспытатели. Продолжая дедовы размышления, я пришёл к такой мысли: поскольку у человека 46 хромосом и ребенку передается только половина, то к седьмому колену от прародителя остается одна, а то и ни одной. Мы считаем носителем полного набора того, кто называется Флоренским, моего прапрадеда Ивана Андреевича, сына костромского дьячка, основателя рода. Он не пошел по традиционной для семьи духовной линии, а стал лекарем грозненского госпиталя.

— А что, отец прапрадеда уже не в счет?

— Род начинается с какого-то толчка, заметного поступка, а их совершают люди активные, или, как их ещё называют, пассионарные. С появлением такого человека и начинается род, а уж дальше потомки сохранят и приумножат свои положительные качества или разбазарят безответственными браками.

Иван Андреевич порвал с родовой традицией, нарушил привычный ход жизни и потому стал для нас точкой отсчета. Жена его тоже была заметной личностью, композитор Гурилёв даже посвятил ей романс. Их сын, железнодорожный инженер, дослужился до заместителя главы путей сообщения Закавказья, потом женился на армянке из царского рода, она родила семерых детей, старшим из которых и был мой знаменитый дед. Кстати, своей матери он обязан не только армянским носом, но и кличкой, какую дала ему царская охранка: «Филин». Ведь первая буква должна была совпадать с фамилией, а остальное зависело от характерных черт «объекта» и жандармской фантазии.

— Чем же он привлек внимание этой специфической службы?

— Своими настроениями, которые были распространены тогда среди интеллигенции. После гимназии решил идти в народ, отдавать ему все силы. Но родители уговорили поступить в Московский университет, объяснив, что он больше пользы принесёт не школьным учителем, а учёным. В старое время родителей слушались, потому что те воспитывали детей на основе взаимного уважения. К 17-летнему сыну отец относился как к равному: мол, я не могу приказывать, но вправе надеяться, что мы с тобой обсудим эту ситуацию.

Дед окончил математический факультет, занимался философией и пришёл к выводу, что нужно создавать путь к цельному знанию, которое объединит искусство, науку и религию. Как и положено у русских философов, сразу взялся за дело — пошёл в духовную академию, стал священником. Женился на Анне Михайловне Гиацинтовой, девушке из крестьянской семьи. До конца жизни она делала ошибки в письмах, но это был самый любимый человек в семье. Недавно исполнилось 30 лет со дня её кончины, мы ходили на кладбище, отслужили панихиду. Кстати, дед говорил, что в семье надо иметь хотя бы одного священника, чтобы он молился о нас. Сейчас у нас есть игумен Андроник, мой двоюродный брат, младший внук Павла Александровича.

Так вот, именно бабушка сохранила семью после ареста мужа — архив, дом, детей. Сохранила и культ семьи, культ деда.

— Что стало поводом для ареста?

— Поводом — не знаю, с материалами оперативных дел КГБ не знакомит, а из документов, которые поступают в суд, мало что можно понять. Но мне повезло: в судебном деле случайно оказалась тетрадка с доносами сокамерника, с которым дед сидел на Соловках. И там есть такие строки: «Флоренский говорит, что следователь требовал назвать ряд фамилий, с которыми я якобы вёл контрреволюционные разговоры. После моего упорного отрицания следователь сказал, что, мол, нам известно, что вы не состоите ни в каких организациях и не ведете антисоветской агитации, но на вас в случае чего могут ориентироваться враждебные советской власти люди. Поэтому, говорит Флоренский, ведётся профилактика и предотвращают преступления, которые даже не могут быть».

Вот такая профилактика… На деле же убили за то, что был священником. В приговоре так и написано: приговаривается к расстрелу как священник, не снявший с себя сана. Впрочем, речь шла об уничтожении самой русской культуры, любой свободной мысли. Философ, да ещё и религиозный, был не нужен.

Нас репрессии не коснулись, но в 1933-м деда арестовали на глазах отца. Это его сломило, и до конца жизни он сидел тихо, преподавал на геологическом факультете нашего института. Не стал защищать четыре подготовленные докторские диссертации: друзья советовали не высовываться.

— Дед что-нибудь писал с Соловков?

— Да, сохранилось более ста писем. Он участвовал в организации завода, где делали из водорослей йод и желатин. Письма проверяла цензура, и потому дед подробно писал о производстве и на тому подобные нейтральные темы. Что касается быта, то тамошние сидельцы часто врали напропалую. Здесь дело не только в цензуре: не хотели расстраивать близких правдой. Вот и читаем про «курортную жизнь»: как ходили за грибами, как ездили на соседний остров. Однако описано очень романтично и талантливо, дед умел это делать. Иногда только прорывалось — мол, плохо, что кухня без специй. Известно, какие в баланде специи…

Нынешние критики умудрились обвинить деда в том, что нигде в письмах из лагеря не помянут Бог. Но по правилам новой грамматики он не мог писать это слово с большой буквы и в силу своего отношения к имени, к слову вообще хотел уберечь Бога от глумления.

Когда говорят о Соловках, то нередко смакуют зверства, жестокости, страдания — мол, чтобы ничего не повторилось. (Повторится, потому что люди не изменились, а кое в чем мир даже стал хуже.) И в то же время стараются сделать из лагеря туристический центр. Мне это кажется святотатством, потому что Соловки — это место, где страдальцы противостояли злу, место великого подвига людей, которые в конечном счете победили.

— Павел Александрович реабилитирован?

— Да. Хотя лично я убежден, что священника Флоренского, как и других репрессированных представителей церкви, реабилитировать нельзя.

— Почему?

— Потому что уничтожение духовенства было нормой преступного государства, как уничтожение христиан было нормой Древнего Рима. Никто же не требует реабилитации, к примеру, Георгия Победоносца или великомученицы Татьяны. Если реабилитировать всех пострадавших за веру, они станут не мучениками, а жертвами судебной ошибки. Но это была не ошибка, а сознательная политика. В таком уж государстве мы жили, где верующие были преступниками, а палачи — образцовыми гражданами. Вот образцовые-то и требуют реабилитации: мол, за что же нас так? Ведь мы так верно служили…

— Одна из самых популярных работ Флоренского — «Имена», где философ рассуждал о влиянии имени на личность. Чувствуете ли вы это мистическое влияние?

— Павел Александрович, разрабатывая учение об именах, много писал и о своём собственном. Обычно его связывают с латинским словом «малый», но дед копал глубже, с древнейших времен, и по первоначальному звучанию переводил как «страдание». Имя это диалектично и противоречиво, его носитель — человек, вечно мятущийся в поисках истины. Что же касается влияния на судьбу, то само имя не может быть плохим или хорошим. Все христианские имена даются в честь какого-либо святого, но при этом формируются разные люди. Имя как бы задает жизненный жанр — это может быть опера, симфония или песня, а уж хорошее ли получится произведение — другой вопрос. С этой точки зрения вся моя биография — безумное увлечение той или иной темой, напряженная работа, публикация статей или книги. Но когда работа закончена, я полностью теряю к ней интерес.

Деда интересовали самые разные вопросы — и меня тоже. Космонавтам я читал лекции по геологии, для политиков делал прогнозы грядущих межнациональных и религиозных конфликтов. В Казахстане открыл кратер, который образовался от падения большого метеорита, что сопровождалось мощнейшим взрывом и, возможно, спровоцировало наступление ледникового периода. Ездил по «горячим точкам», был в Абхазии, вместе с войсками входил в её столицу.

— Какое отношение всё это имеет к вашей профессии?

— Прямое. Вернадский, который дружил с дедом, разработал учение о ноосфере, сфере деятельности человеческого разума. Меня всегда интересовала эта составляющая в жизни человека, потому что все социально-экономические катастрофы, как правило, имеют естественную, природную основу. Перенаселенность лишь помогает вырваться наружу внутренним напряжениям. Поэтому надо уметь замечать и прогнозировать признаки будущих конфликтов.

— Как повлиял дед на ваше отношение к жизни?

— Я ещё не родился, а он уже заботился обо мне, советовал матери слушать Моцарта и Шуберта, читать Пушкина и Тютчева — пусть, мол, младенец впитывает красоту. Любил и Гёте, но его не рекомендовал — там немецкий язык. Потом писал о том, чтобы меня окружали любовью, вниманием, чтобы детство было радостное.

— Удалось?

— Я был первенцем, меня очень любили. Позволяли ли условия? Я говорю не о трудностях, а о любви. А память о голодном детстве осталась. Ведь почему я такой толстый? Потому что когда-то от голода пух, а теперь доедаю всю тарелку и добавки прошу…

Дед очень повлиял и через бабушку, которую отличали удивительная доброта, мягкость и благородство. Помнится, спрашиваю: «Бабушка, а ничего, что я Васю (сына) балую?» В ответ слышу: «Павлик, если с любовью — то можно». Предостерегала от увлечения внешней стороной дела — обрядами, ритуалами: всё это имеет смысл, если делается опять-таки благочестиво и с любовью.

От деда идёт и очень осторожное отношение к слову, каждое из которых оставляет в мире невидимый, но ощутимый след (бабушка часто переживала по поводу моей неумеренной болтливости).

От деда — и уважение к своему труду, привычка собирать собственные публикации. Чтобы их не стыдно было перечитывать, приходится работать на совесть, не пропускать полуфабрикат. Наконец, любовь к своей семье, своему роду, которая, впрочем, взаимна. Ведь память о деде возрождена в громадной степени усилиями его потомков. Бабушка сохранила его труды, а старший сын Кирилл Павлович и мы с игуменом Андроником — профессиональным, так сказать, дедоведом — их издали, причём в несколько раз больше, чем опубликовано при жизни.

Только не надо говорить, что рукописи не горят. Глупости. Откуда Булгаков это взял? Из опыта инквизиции. Так она выявляла «бесовы» книги: кидала их в костер, и «бесовы» не горели, а нормальные — полыхали как положено. Помните, что это слова Воланда… Однако дед, предвосхищая учение Вернадского о ноосфере, говорил нечто подобное о том, что существует область вещества, проработанного духом. Он назвал её пневматосферой и полагал, что она особо устойчива. Действительно, произведения искусства лучше живут, чем неискусство, и в этом смысле рукописи действительно не горят. Может, поэтому и дедовы сохранились.

Я знаю, что это моё жизненное дело — служение деду. Когда занимаюсь его рукописями, то обладаю кинжальной проходимостью и непотопляемостью, легко добиваюсь всего, у меня появляется громадная работоспособность. Более того: чувствую его молитвенную помощь, в том числе и в семейных делах.

— Большая семья осталась у Павла Александровича?

— Пятеро детей, 12 внуков, 24 правнука. Праправнуков мы не считаем, они сейчас, можно сказать, в производстве.

— Ваши дети разделяют принципы своего прадеда? Я имею в виду те, что касаются семьи.

— Надеюсь, что да. Мы не раз говорили на эту тему, и не только с моими детьми. В конце концов, хотелось бы, чтобы и наша с вами беседа подвигла кого-то заглянуть в дальний угол шкафа и полистать альбомы со старыми фотографиями. Я часто говорю молодым: сядьте рядом с бабушкой, дедушкой и поспрашивайте: что там за люди на фото? И подпишите на обороте, не надейтесь на память, ведь это и другим надо. Иначе что вы передадите детям — своё инкубаторское происхождение? И поторопитесь, пока есть у кого спрашивать.

У древних греков имелось много слов для обозначения любви. В том числе было и такое, что переводится как «любовь познающая». Именно его я бы употребил, призывая любить своих предков. Ведь только такое чувство сохранит их в вечности. А если научим этой любви детей — то и нас.

Вечно живой «Объект №1»

Ленинское тело успешно пережило не только собственные идеи, но и созданное на их основе государство. В этом ему помог профессор Илья Борисович ЗБАРСКИЙ, который продолжает трудиться и сегодня — в качестве советника при дирекции Института биологии развития имени Кольцова. Недавно учёному исполнилось 90 лет, 18 из которых он посвятил заботам о том, чтобы тлен не коснулся покойного вождя. Мы попросили Илью Борисовича рассказать, как это было.

КАК ВСТАТЬ НА ПРАВИЛЬНЫЙ ПУТЬ

В конце 1923 г. здоровье Ленина резко ухудшилось. Сталин на заседании политбюро сказал, что нужно быть готовыми к печальному исходу и позаботиться, чтобы в час великой скорби не было никакой растерянности. А Калинин подал идею, что похороны должны быть такими величественными, каких мир не видывал. Сталин его поддержал, заметив, что если современная наука может надолго сохранить тело усопшего, то это позволит нашему сознанию привыкнуть к мысли, что Ленина среди нас уже нет.

Газета «Рабочая Москва» публиковала отрывки из якобы подслушанных разговоров в Доме союзов во время прощанияс телом: «Надо сохранить тело Ильича. Ударишься в оппозицию, пойдешь к телу Ильича — и станешь опять на правильный путь».

После кончины вождя комиссия по организации похорон под председательством Дзержинского вместе со специалистами не раз пыталась выяснить, что же действительно может современная наука, но надежного способа сохранения тела никто предложить не мог. Член комиссии Л. Красин предложил заморозить труп. Совершенно не разбираясь в медицине, даже заявил, что профессора ничего не смыслят, все предлагают разное, и поэтому надо решать самим. Однако Молотов и Дзержинский его поддержали, в Германии за большие деньги были заказаны холодильные установки.

Фабрика затянула поставку, и пока монтировали сложную аппаратуру, положение стало критическим. После смерти вождя прошло почти два месяца, тело начало разлагаться, и кремлёвское начальство стало привыкать к мысли, что труп придется похоронить. Но мой отец, биохимик Борис Ильич Збарский, сумел встретиться с Дзержинским и Красиным и убедить их, что с помощью профессора анатомии Харьковского университета Владимира Петровича Воробьева, имевшего большой опыт хранения анатомических препаратов, им удастся сохранить останки. И вот 26 марта 1924 года Воробьев со своими помощниками приступил к работе.

МАЛЕНЬКИЕ РАДОСТИ ПОЛИТБЮРО

Бальзамирование умерших было известно еще в Древнем Египте. По тогдашним верованиям, после смерти человека его душа на три тысячи лет переселяется в тела животных. Но если труп не поврежден, то душа не покидает покойника и витает над ним. По египетскому методу забальзамировали и тело Александра Македонского. Через полвека после смерти полководца Клеопатра показывала его останки Юлию Цезарю. А вот в России наиболее интересен опыт бальзамирования тела знаменитого хирурга Н. И. Пирогова. Он умер в 1881 году в своем имении под Винницей. Четыре года спустя останки перенесли в построенный храм и закрыли в металлическом гробу. В 1930 году могилу разграбили, а тело выбросили. Оно неплохо сохранилось, что позволило учёным полтора десятилетия спустя восстановить его вид. Но это будет уже потом, а тогда, в 1924-м, многое ещё оставалось неясным.

Мозг и сердце вождя передали на хранение в Институт Ленина при ЦК РКП (б), который затем был преобразован в Институт мозга. Там немецкий ученый Оскар Фохт несколько лет пытался найти подтверждение незаурядных ленинских способностей. Но кроме многочисленных патологий найти ничего не удалось, хотя одну крупную извилину пытливый исследователь всё-таки обнаружил и объявил покойного гигантом ассоциативного мышления. Впрочем, оппоненты считают, что это было сделано лишь ради того, чтобы порадовать политбюро.

К лету взамен первоначального склепа у кремлевской стены построили временный деревянный мавзолей. Приближалось к концу и бальзамирование. Комиссия по увековечиванию памяти вождя приняла работу и пришла к выводу, что труп выглядит почти как в день смерти. А 1 августа мавзолей открылся для посетителей.

Владимиру Петровичу Воробьеву присвоили звание заслуженного профессора, единственное в своем роде, потому что звания заслуженного деятеля науки тогда еще не существовало.

ЗАЧЕМ ПОКОЙНИКУ ОХРАНА?

В 1934 году, в десятилетие кончины Ленина, правительственная комиссия освидетельствовала тело и рекомендовала ученым позаботиться о подготовке смены. В то время мне был 21 год, я учился на последнем курсе университета — готовился стать биохимиком. По протекции отца меня зачислили в штат мавзолея.

Не скажу, что меня это обрадовало. Я мечтал о фундаментальной науке, в голове роились планы экспериментов. Но настойчивость отца и нищенская жизнь решили дело. Мне назначили зарплату в 300 рублей — сумма по тем временам немаленькая, и уже не приходилось выпрашивать у отца по три-пять рублей на мелкие расходы.

Началась рутинная работа. Регулярно развязывали тесёмки, которыми был связан разрезанный на спине френч, осторожно снимали одежду и тщательно осматривали тело со всех сторон. Затем бережно переносили его в приготовленную ванну, чтобы пропитать бальзамирующим раствором. Затем снова осмотр. Это во время профилактики. Плюс два-три раза в неделю осмотр открытых частей тела и смачивание специальным раствором.

Чтобы справиться с худобой, ткани наполнили, кожу отбелили, в освещении поставили розовые фильтры — они придают лицу румянец, создавая впечатление, будто покойный спит. К 50-м годам френч пообтёрся, и его заменили на чёрный костюм. Потом каждые два года в пошивочной мастерской Кремля покойному шили новую одежду.

Мавзолей стал достопримечательностью столицы, и здесь выстроилась очередь. Но не все шли туда с возвышенными чувствами. Один из посетителей швырнул в саркофаг молоток, который пробил стекло и упал на грудь покойного. Дважды бросали бутылки с зажигательной смесью. А однажды некий Михайлов вскочил на парапет и ударом сапога разбил саркофаг. В 30-х годах колхозник Никитин даже пытался выстрелить в труп. Ему помешали, но злоумышленник успел покончить с собой. При нём нашли письмо, где было сказано, что он мстит за ужасные условия существования русской деревни.

После этого охрану мавзолея усилили, саркофаг сделали из пуленепробиваемого стекла, а затем поставили металлоискатель. У входа учредили пост охраны №1, названный почётным караулом. Каждый год в день рождения Ленина здесь стояли ветераны Гражданской войны, а потом и Отечественной. Поставили караульных и по углам саркофага. Кроме них было, конечно, и множество людей в штатском, которые внимательно следили за проходящими.

Впрочем, под неусыпным оком НКВД были все. Несколько раз на моей памяти арестовывали комендантов Кремля и мавзолея, меняли состав охраны. Что они чувствовали, поможет понять такой случай. В 1953 году, после ареста отца, когда меня отчислили уже из спецлаборатории, на Красной площади хоронили одного из сталинских сатрапов — Мехлиса. Как всегда, предварительно обыскали каждую щелочку в мавзолее и вокруг него. А когда урну с прахом замуровывали в стену, грянул салют — пушечный залп. Принимавший урну заместитель коменданта Кремля Косынкин, чьи мысли были сосредоточены на безопасности начальства, вероятно, подумал, что это взрыв. Он упал, уронил урну и скончался на месте…

БОЛЬШОЙ ТЮМЕНСКИЙ СЕКРЕТ

Когда началась война, 26 июня политбюро решило перевезти тело вождя в Тюмень. Через неделю я с семьёй уже стоял на какой-то неприметной платформе за Ярославским вокзалом. В специальный, тщательно охраняемый поезд погрузили гроб, необходимое оборудование и реактивы. В других вагонах ехали мой отец и его коллеги с семьями, комендант мавзолея и человек сорок охранников. В это время из громкоговорителей неслось первое после начала войны выступление Сталина.

По пути следования наша охрана на стоянках отбивалась от осаждавшей толпы, устремившейся на восток. А в столице остался мавзолей, покрытый разрисованным полотном на металлическом каркасе. Он выглядел как двухэтажный жилой дом. Лишь накануне парада маскировку убрали. После нескольких дней пути мы добрались до Тюмени. «Объект» (так теперь именовали этот груз) поместили в здании сельскохозяйственного техникума. Переселение будущих аграриев в худшее здание и обилие солдат вызвали в городе разные толки, и вскоре местные жители шёпотом рассказывали друг другу этот «секрет».

Расходы на сохранение тела требовались немалые. Дистиллированной воды не было, приходилось доставлять её самолетом из Омска. Но власти не скупились. Город голодал, не хватало топлива, электроэнергии, воды, однако мы ничего этого не испытывали. Нас даже неплохо кормили, и я считал, что по военному времени мы просто благоденствуем.

Зимой 1943 года приехала правительственная комиссия. Результатами оказалась довольна, после чего отцу присудили Сталинскую премию, дали звание Героя Соцтруда и орден Ленина (что, впрочем, не помешало его потом посадить). Наградили и его коллег.

В конце марта 1945-го саркофаг вернулся в Москву, а в сентябре в мавзолей снова потянулись посетители.

НЕ УМАЛЯЙТЕ ВЕЛИЧИЯ ВОЖДЕЙ

Когда отца арестовали, то обвинений было немало: немецкий шпион, преступная связь со «злейшими врагами народа» от Троцкого до Ягоды… Нашли криминал даже в его брошюре «Мавзолей Ленина», опубликованной «Политиздатом». Чем мог навредить этот текст? Оказывается, навредил, причем сразу по нескольким пунктам. Перечислю лишь наиболее яркие:

«Не освещает роли Сталина в 1917 г.

Описание бальзамирования в Древнем Египте умаляет величие задачи.

Сообщает, что Ленин был перегружен работой, то есть что партия не проявляла о нём заботы.

Описание болезни и вскрытия тела вредны, так как эти подробности умаляют величие Ленина.

Приведенные в книге три отзыва американцев свидетельствуют о преклонении перед авторитетом буржуазной науки»…

И дальше в том же духе.

В результате отец просидел в Бутырской тюрьме до конца 1953 года и был выпущен за отсутствием улик. А через несколько месяцев умер во время перерыва между лекциями. Зная повадки наших «органов», я не уверен, что смерть была естественной.

Эта история не прошла для меня бесследно, вскоре я оказался безработным. Начальник отдела кадров Минздрава РСФСР Казаков относился к числу «порядочных людей» — то есть делал гадости без удовольствия. Сочувственно глядя на меня, он сказал: «Я должен освободить вас от работы». С Онкологическим институтом пришлось распрощаться.

ВИРАЖИ ПОСМЕРТНЫХ СУДЕБ

В юбилейном 1970 году, в столетие со дня рождения Ленина, лабораторию при мавзолее модернизировали и расширили. Она по сути превратилась в научный институт, превосходивший по возможностям многие другие. Это было вполне оправданно, потому что масштабы ее деятельности ширились, и бальзамирование распространилось на многие страны социалистического лагеря. Но далеко не всем великим трупам удалось долго пролежать в покое.

В 1949 году, когда я еще работал в спецлаборатории, в подмосковном санатории «Барвиха» умер бывший глава Коминтерна Георгий Димитров. Было решено забальзамировать его тело, обратились к нам. Мы работали три месяца, обучили этому делу тамошнего профессора и оставили в Софии двух молодых помощников. Словом, планировали «всерьез и надолго». Действительно, тело пролежало в мавзолее более сорока лет, после чего его захоронили на кладбище, в могиле родителей.

Через три года мы отправились в Улан-Батор бальзамировать монгольского диктатора Чойбалсана. Справились успешно, но тамошние власти, учитывая небольшое население страны (около 1 миллиона), решили замуровать тело в усыпальнице прежнего вождя Сухэ-Батора.

Вождь чехословацких коммунистов Клемент Готвальд, умерший в 1953 году, пролежал в усыпальнице всего три года, после чего руководство объявило, что хранение его в мавзолее «не в традициях народа», и тело кремировали.

Потом был ангольский вождь Агостиньо Нето, потом — президент Кооперативной Республики Гайаны… В конце концов похоронили обоих.

Вьетнамцу Хо Ши Мину повезло больше. Он умер в День республики, 2 сентября 1969 года. Чтобы не портить национальный праздник, власти сообщили, что он скончался 3 сентября, и лишь 20 лет спустя назвали настоящую дату смерти. Тело надо было немедленно бальзамировать, и всё необходимое пришлось срочно отправлять из Москвы самолетами. Американцы бомбили Ханой всё чаще, «объект» вывезли в небольшой запасной мавзолей в джунглях. Потом его не раз перевозили с места на место, пока в 1975 году война не закончилась. Вскоре в Ханое уже был готов самый большой мавзолей в мире. Саркофаг поместили наверху, в огромном белом зале, а трибуны располагались ниже.

Мао Цзэдуна китайцы бальзамировали сами, и, по рассказам очевидцев, тело сохраняется плохо, его можно видеть только с расстояния 20 метров, да и то при слабом освещении. Так что в настоящее время доступны для обозрения только три мумии — Ленин, Хо Ши Мин и Ким Ир Сен.

Впрочем, лаборатория не простаивает. Начиная с 90-х годов туда стали часто обращаться с просьбами забальзамировать трупы, нередко изуродованные пулями и ножами. Пришлось создать коммерческое предприятие «Ритуал», которое, говорят, процветает. Так что некогда секретный метод из государственной тайны превратился в коммерческую.

МЕТОД, В ОБЩЕМ, НЕПЛОХОЙ…

Последние полвека я уже не имею отношения к лаборатории при мавзолее. Но в самом мавзолее несколько раз побывал, и могу сказать, что внешний вид вождя не изменился.

Меня теперь часто спрашивают, не пустым ли делом я занимался в молодые годы. Думаю, что нет. В те времена эта работа была нужной и ответственной, и я её исправно выполнял. К тому же был разработан неплохой метод бальзамирования. Хотя вряд ли есть практическая необходимость сохранять так долго всё тело. Тем более делать из него объект поклонения. Мне это кажется варварством, не принятом в цивилизованных странах. В конце концов это даже не по-христиански.

Операция доктора Снегирёва

На старом кладбище Донского монастыря есть надгробие с примечательной эпитафией. Собственно, примечательны не слова, которыми близкие проводили 34-летнюю княжну Ольгу Львовну Шаховскую — «Наша надежда в будущем свидании», а приписка, уточняющая, от чего именно скончалась в 1884 году женщина в расцвете сил: «от операции доктора Снегирёва». Многие прохожие и по сей день останавливаются у этой могилы, поминая не только безвестного доктора, но и кое-кого из современных эскулапов, чьих бывших пациентов немало лежит на любом кладбище.

Эти мстительные слова вдохновляют писателей на романтические истории. Одна из них, например, появилась лет десять назад. Там Шаховская превратилась в Вяземскую, заметно помолодела и родилась уже после смерти своего прототипа. Молодость её пришлась на годы революции, и девушка, в традициях народовольцев, решила разговаривать с новой властью на языке террора. Убила какого-то видного партийца, была ранена. Так и попала в руки к старому знакомцу доктору Снегирёву, который знал единственно надёжный способ избавить возлюбленную от чекистских застенков…

На самом же деле тот, настоящий доктор Снегирёв, не дожил до революционных потрясений. Весной 1916 года, незадолго до смерти, его коллеги ходатайствовали о возведении профессора Снегирёва в звание почетного члена Императорского Московского университета. В представлении говорилось: «В прошлом году исполнилось сорокалетие плодотворной учёной и учебной деятельности заслуженного ординарного профессора Владимира Федоровича Снегирёва. Посвятивши свою деятельность изучению женских болезней и брюшной хирургии, профессор Снегирёв сделался одним из главных и наиболее авторитетных учителей в этой области знаний.»

Что, дал маху профессор в своё время? Или же близкие покойной ждали от него невозможного?

Чтобы в этом разобраться, познакомимся с доктором поближе.

КУРСАНТ С ФРЕГАТА «СМЕЛЫЙ»

Коллежский секретарь Федор Михайлович Снегирёв умер, оставив семерых детей, старшему из которых едва исполнилось одиннадцать. Владимиру в том, 1851-м, шёл пятый год. Детей определили в казённые заведения, и будущий врач стал казённокоштным сиротой. Со временем оказался в Кронштадтском штурманском училище, где успел поплавать на фрегате «Смелый». Однако морская служба юношу не привлекала, и он решился на довольно рискованный поступок: недоучившись всего год, забрал документы, приехал в Москву и стал готовиться к поступлению в университет. В случае провала назад в училище его бы не взяли. Но, видно, небеса благосклонно отнеслись к его планам, и на смену морским наукам пришли лекции на медицинском факультете, практические занятия в факультетской клинике под началом знаменитого терапевта Захарьина.

Через несколько лет молодой человек в торжественной обстановке произнес слова: «Принимая с глубокой признательностью даруемые мне наукой права врача и постигая всю важность обязанностей, возложенных на меня сим званием, я даю обещание в течение всей своей жизни ничем не помрачать честь сословия, в которое ныне вступаю. Обещаю во всякое время помогать по лучшему моему разумению прибегающим к моему пособию страждущим, свято хранить вверенные мне семейные тайны и не употреблять во зло оказываемого мне доверия…»

Доктор Снегирев специализировался по женским болезням, но в те времена для таких больных не существовало не то что специальных клиник, но даже отделений в больницах. Спустя 33 года доктор вспоминал: «Разве можно это сравнить с теперешним состоянием хирургии в России… Нельзя было делать таких операций, не поездивши несколько раз за границу. Возвращаясь, мы были одиноки, и контроля, совета получить было не от кого. Выздоровление возбуждало удивление и неверие».

Вот как проходила, к примеру, подобная операция в Новоекатерининской больнице. Её описание обнаружил писатель и исследователь Вячеслав Сергеев, которого заинтересовала эта история: «Больная была доставлена в операционную палату и окружена всеми выдающимися профессорами и хирургами, собравшимися видеть и помогать. Каждый из присутствующих, стоя в вицмундире или сюртуке, брал из таза губку и стирал кровь с разреза, каждому предлагалось высказать своё мнение, входить рукою в полость живота. Операция продолжалась очень долго, все были утомлены, растеряны, и у всех было одно желание — только бы когда-нибудь разделаться с этим случаем».

Понятно, что больная скончалась в тот же день.

Жизнь требовала перемен, и Снегирёва направили за границу, он работал в госпиталях Лондона, Страсбурга, Гейдельберга, Вены.

В 1874-м вернулся домой, где его избрали приват-доцентом кафедры женских болезней Московского университета. Молодого ученого переполняли энтузиазм и масштабные планы, он предложил создать стационарное отделение для больных женщин. Однако его не поняли, и пришлось довольствоваться палатой на четыре койки.

На фоне зарубежных впечатлений отечественные будни удручали. Врачи по старинке пользовались припарками, с бактериями боролись карболкой из пульверизатора, а иглы держали воткнутыми в сальную свечу. Один из учеников Снегирёва потом напишет: «Нужно было иметь много энергии и мужества, чтобы выступить на оперативном поприще в учреждении, совершенно к тому неприспособленном и со случайным персоналом неопытных помощников. Не было ни врачей, ни фельдшериц, ни акушерок, хоть сколько-нибудь знакомых с уходом за больными после тяжелых брюшных операций. Всё это приходилось Владимиру Федоровичу выносить на своих плечах: не только оперировать, но и выхаживать больную, быть и врачом, и сиделкой…»

Со своими обязанностями доктор справлялся. Сумел даже защитить докторскую диссертацию, и 1 ноября 1884 был утвержден экстраординарным профессором Московского университета. Вот к нему-то, уже известному специалисту, и привезли полтора месяца спустя княжну Ольгу Львовну.

БЫЛ ТАКОЙ СЛУЧАЙ…

Род Шаховских, древний и многочисленный, дал стране немало незаурядных личностей. Даже прочно забытых нет-нет да и вспомнят дотошные историки. Поэтесса Екатерина Львовна Шаховская стала прототипом Зинаиды Засекиной в повести Тургенева «Первая любовь». На Волковом кладбище Петербурга на её могиле высечены слова: «Мой друг, как ужасно, как сладко любить! Весь мир так прекрасен, как лик совершенства». А с Софьи Дмитриевны Шаховской Грибоедов писал героиню «Горя от ума». Но Ольга Львовна попала совсем в другую историю. Её отец, князь Лев Львович Шаховской, из дворян Харьковской губернии, штаб-ротмистр 2-го кавалерийского округа Украинского военного поселения, как и отец доктора Снегирёва, тоже умер раньше времени, в 44 года, оставив троих сыновей и дочь. Ольге было восемнадцать, когда семья оказалась в трудном материальном положении. Что делать девушке с хорошими манерами, умеющей танцевать и говорить по-французски, но без специального образования? Некоторые исследователи не без оснований предполагают, что её взяли в гувернантки в семью московского юриста Петра Николаевича Измалкова к малолетней дочери Татьяне. Кстати, жена Петра Николаевича — Клеопатра Александровна — покоится в той же могиле.

Какой диагноз поставил Ольге Львовне профессор — неизвестно. Зато кое-что осталось в воспоминаниях его современников и учеников. Так, профессор А. Губарев рассказывал: «Был и такой случай, тяжелобольная скончалась после опасной, но неизбежной для спасения её жизни операции. И вот родственники не сумели придумать ничего лучшего, как поставить на могиле покойной памятник с надписью, что она скончалась „от операции“, сделанной ей профессором Снегирёвым».

А вот что думал по этому поводу профессор И. Сердюков: «Эта злобная княжеская выходка была не чем иным, как издевательством над хирургом. В свое время она причинила Владимиру Федоровичу немало горьких переживаний».

Не умолчал о той давней истории и сам Снегирёв: «Было время, когда больных и окружающих приходилось убеждать в пользе операции и девять десятых больных бежало от них, не доверяя их пользе и осуждая советы врачей. Слово «резака» не сходило с уст, и дело доходило до того, что в случае смерти больных на их могиле ставили памятник с надписью: «Под сим камнем лежит тело N, зарезанного хирургом Н».

Только два года спустя, в 1886 году, при Басманной больнице у профессора Снегирёва появилось маленькое отделение с операционной.

Что же касается диагноза, то тут напрашивается предположение, подсказанное самим профессором. Когда наступило время подводить итоги, он говорил: «Что я видел больше всего? Рак. Что я знаю меньше всего? Рак».

На склоне лет Снегирёв берется за создание условий для глубокого изучения рака и лучевой терапии этого недуга. Профессор гинекологического института, он организует радиологическое отделение, оборудует его новейшей аппаратурой и укомплектовывает необходимыми штатами. Перспектива виделась ему так: «Искоренение рака, этой ужасной и гибельной болезни, нужно ждать в искоренении истощающих и унижающих человеческое достоинство работ и условий».

МЕШАТЬ ЛИ ВОЛЕ БОЖЬЕЙ?

У знаменитого доктора и пациенты были известные. В августе 1906 года профессор получил телеграмму из Ясной Поляны, в которой сообщали о нездоровье Софьи Андреевны Толстой и просили совета.

Профессор же собирался на лечение, на юг, и уже купил билет. Тем не менее отложил дела и срочно приехал в Ясную Поляну. Больная была в тяжёлом состоянии: боли, опухоль, требовалась операция, причём делать её предстояло здесь же. Риск немалый, если учесть слабое освещение, плохую дезинфекцию и немалый возраст больной. Да и как может отразиться неудачный исход на Льве Николаевиче?

О позиции графа написал потом его сын Илья Львович: «Папа совершенно не верил в пользу операции, думая, что мама умирает, и молитвенно готовился к её смерти. Он считал, что надо подчиниться воле Божьей и что всякое вмешательство врачей нарушает величие и торжественность великого акта смерти. Когда доктор определённо спросил его, согласен ли он на операцию, он ответил, что пускай решает сама мама и её дети, а что он устраняется и ни за, ни против говорить не будет».

Софья Андреевна и дети дали согласие.

Граф во время операции ушёл в лес. Если операция будет удачна, он просил детей позвонить в колокол два раза. Потом передумал:

— Нет, лучше не звоните совсем. Я сам приду…

После пробуждения больной от наркоза он вошёл к ней. Вышел же подавленный и возмущённый:

— Боже мой, что за ужас! Человеку умереть спокойно не дадут! Лежит женщина с разрезанным животом, привязана к кровати, без подушки… и стонет больше, чем до операции. Это пытка какая-то!

«Только через несколько дней, когда здоровье матери восстановилось совсем, отец успокоился и перестал осуждать докторов за их вмешательство», — записал Илья Львович.

А вот свидетельство доктора Снегирёва: «Через месяц я снова был в Ясной Поляне, снова увидел приветливых, ласково расположенных ко мне детей Льва Николаевича, графиню, изящно одетую, и ласкового, гостеприимного хозяина. Лев Николаевич встретил меня с обольстительной приветливостью и джентльменством».

До самого конца жизни граф поддерживал с доктором добрые отношения. И хоть в его произведениях не найти строчек о профессоре Снегирёве, похожего профессора мы найдем у другого писателя, уже следующего поколения.

ВЛАДИМИР ФЁДОРОВИЧ И ФИЛИПП ФИЛИППОВИЧ

Прототипом профессора Преображенского из «Собачьего сердца» послужил, как известно, дядя М. А. Булгакова, брат матери Николай Михайлович Покровский. Его квартира по адресу Пречистенка, 24, в деталях совпадает с описанием квартиры Преображенского. Об определенном сродстве фигур Преображенского и Покровских свидетельствуют их фамилии, характерные для выходцев из семей священников. А в воспоминаниях первой жены Булгакова найдём такие строчки: «Такой же сердитый, напевал всегда что-то, ноздри раздувались. Усы такие же пышные были. Вообще он симпатичный был. Он тогда на Михаила очень обиделся за это».

Покровский, прекрасный хирург, проработал в гинекологическом институте профессора Снегирёва почти сорок лет и был одним из его ближайших соратников. Он долго не женился, но очень любил ухаживать за женщинами. Возможно, это обстоятельство побудило Булгакова заставить холостяка Преображенского заниматься операциями по омоложению стареющих дам и кавалеров, жаждущих любовных похождений.

В этом институте на Девичьем Поле имелись одни из лучших в Москве операционные, разные технические приспособления, прекрасные палаты с предметами ухода. В 1926 году, когда отмечали десятилетие со дня смерти Снегирева, с докладом, посвящённым памяти учителя, на заседании Московского акушерско-гинекологического общества выступил именно Николай Михайлович.

Однако в описании внешности профессора Преображенского — с остроконечной бородкой, седыми пушистыми усами, пенсне — вполне можно увидеть и снегирёвские черты. К тому же у того тоже была манера напевать любимые мелодии во время раздумий, на отдыхе и даже во время операций. Преображенский, как и Снегирёв, — университетский преподаватель, поддержавший на пути в науку не одного полуголодного студента. Он из тех людей, нравственное кредо которых — дожить до старости с чистой совестью. У него учился Чехов, который говорил о своем учителе с благоговением.

А вот что касается операции на гипофизе, то такое было под силу, пожалуй, лишь одному хирургу в Москве — создателю школы нейрохирургии Николаю Ниловичу Бурденко, который к тому времени сделал несколько подобных операций.

…После случая с княжной прошло сто с лишним лет. К счастью, имя знаменитого доктора увековечено не только на могиле его пациентки. На Плющихе, на стене дома №62, висит доска из красного гранита с бронзовым барельефом: «Здесь жил и работал основоположник отечественной гинекологии профессор Владимир Федорович Снегирёв». А в самом начале улицы Еланского стоит старое здание клиники акушерства и гинекологии, носящее его имя. В 1973 году здесь поставили памятник доктору Снегирёву. Присмотритесь: есть в нём что-то от знакомого нам профессора из булгаковской повести.

Скажи мне, кто твой прадед…

…и о тебе так же вспомнит твой правнук, говорят на Востоке. Что касается нас, то позади долгие годы беспамятства, когда о предках лучше было не вспоминать, потому что новые времена судили их по новым законам. А заодно их потомков, которых так вот угораздило… Вновь возрождается интерес к тому, чем занимались деды-прадеды до 1917 года. Только сегодня этот вопрос задает не следователь, а исследователь, нередко самодеятельный.

Рынок дружно откликнулся на спрос: оформление генеалогических древ, нахождение семейных гербов, поиск родственников… Диапазон услуг многочисленных фирм необъятен — от банальных знакомств до подтверждения родства с кем угодно по желанию клиента и даже написание диссертации на эту тему. Правда, серьёзные профессионалы держатся скромно, чего не могут — не обещают и нередко экономят деньги на рекламе, что делает их почти незаметными на пестром и шумном фоне. Но всё равно их каким-то образом находят. Так я оказался в Российском обществе историков-архивистов, в отделе исполнения генеалогических запросов. Отдел этот, несмотря на всероссийский масштаб, невелик, всего две немолодые дамы. Тем не менее солидный опыт помогает им ежегодно распутывать сотни две генеалогических ребусов. Большего пока не требуется.

В ПОИСКАХ МЕСТА НА ВЕТКЕ

Что же интересует людей, обратившихся в эту архивную многоэтажку на Профсоюзной?

Как выяснилось, коротко ответить на вопрос невозможно: Надежда Александровна ШИШКИНА, руководитель отдела, за десяток лет существования этой службы чего только не повидала. Многих приводит сюда необходимость. Чтобы, к примеру, стать наследником добра, оставленного одинокой теткой, для начала надо доказать, что покойная — не просто тетка, а, скажем, мамина сестра.

Обладатели редких фамилий тоже в поиске, им хочется найти хотя бы однофамильцев. А там чем чёрт не шутит: очень может быть, что обладатель паспорта на имя, скажем, Трипуза или Дурнопьянова окажется родственником. Но архивисты такого соискателя разочаруют: ведь здесь работают не с фамилиями, а с документами. И понять подобную логику в нашем веке уже непросто. Что же тут невозможного в век компьютеров? Нажал кнопку — и на экране длинная череда Сидоровых… Была б только охота знакомиться.

Нередки и более амбициозные замыслы.

— Порой заказчик заявляет: мол, мой род знаменитый с XIII века, хочу восстановить родословную. В том смысле, что хочет найти своё место среди знаменитостей, — говорит Надежда Александровна. — Мы, конечно, постараемся отыскать предков любого человека, насколько это в наших силах, но вот связать их с чьим-то генеалогическим древом вряд ли получится. Свою родословную надо начинать с себя, а уж куда она выведет, зависит не от нас.

Если же человек не знает ни отца, ни матери, тут не до амбиций. Ведь всяко бывает: развелись, разъехались, оставили на бабушкины заботы, а та уже умерла и никто больше о родителях не расскажет. Таким здесь помогают особенно охотно. Если удается кого-то отыскать в, казалось бы, безнадёжном случае, то сотрудницы просто счастливы. Больше всего рад, конечно, сам потомок, открывший для себя целый неизвестный мир.

И вот ещё кого не забыть:

— Очень приятно, когда приходят молодые, интересуются родословной, — напоминает Н. Шишкина. И показывает итог многомесячной работы: родословное древо с XVII века, ксерокопии архивных документов. Называется этот труд так: «Родословная семьи Огурцовых, крестьян деревни Маслово Пошехонского уезда Ярославской губернии».

Вот это уже нечто странное: у крестьян — и родословная? А ведь ещё у Даля замечено, что родословные люди — те, кто вёл родословные книги, знать, в отличие от неродословных, простолюдинов.

Архивисты соглашаются: да, больше документов сохранилось по дворянскому сословию. С крестьянами труднее, они генеалогией никогда не занимались. Но и у них есть свои источники — метрические книги, церковные исповедные ведомости, ревизские сказки. Прежние семьи были многодетные, в них одновременно жило до четырех поколений, и вот в такой «сказке» все перечислены: хозяин с женой, сын со снохой и внуком. Ещё сын, и ещё дочь — те пока бессемейные. Запутаться немудрено. Поэтому есть и такая категория посетителей — заблудившиеся в хитросплетениях родственных уз. Приходит человек с огромной простыней родословного древа, а там некий шустрый предок умудрился появиться на его ветвях несколько раз, зато где-то зияют провалы, и разобраться во всём этом простому человеку совершенно невозможно.

Впрочем, на каждый пример можно найти другой, противоположный. Чтобы энтузиасты не падали духом, расскажу об одном эстонце. По профессии он строитель, с архивами по роду занятий дел никогда не имел. И всё же…

САМ СЕБЕ ГЕРОЛЬДМЕЙСТЕР

Семья Романовых, тех самых, что с размахом отпраздновали трехсотлетие императорского дома, всю свою родню знала прекрасно. В конце концов государева палата родословных дел недаром ела свой хлеб. С тех пор успело смениться несколько поколений, прежде чем в 1979 году в эстонском городке Вяндру не произошло похожее событие: строитель Карл Контус с размахом отпраздновал 250-летие своего собственного рода. На торжества съехались 750 родственников со всех концов страны. Далеко не все, потому что за десятилетия поисков нашлось около двух тысяч человек с общими корнями. И прошло бы такое событие незамеченным, если бы не рассказала об этом строителе «Строительная газета». Газета же попалась мне в руки потому, что именно в ней я и работал в те времена.

Так вот. Маленький Карл на родительском хуторе часто слышал рассказы о многочисленных дядьках, тетках, свояках, племянницах и прочей родне, которой здесь всегда были рады. Только встречались они нечасто, потому что крестьянский труд оставлял мало времени для праздных визитов. Именно тогда девятилетний мальчик решил найти и повидать всех Контусов. Вырос, познакомился с архивами, научился с ними работать и просмотрел тысячи документов. Спустя полвека ему удалось собрать вместе около половины родственников. Точное же число родни Карл назвать не в состоянии: новых Контусов множат не только поиски, но и родильные дома.

Если взяться за дело основательно, то быстро выяснится, что в десятом колене, то есть примерно триста лет назад, каждый из нас должен был иметь 1024 родственника. Но у тех, в свою очередь, ещё триста лет назад должно быть столько же предков, а в целом это переваливает за миллион (1024 х 1024). Учтем также, что в XV веке страна наша была куда меньше. И если несколько поколений прожило в небольшом селе, то понятно, почему там многие (а бывает, что и все) носят одну и ту же фамилию.

Этот процесс бесконечен ещё и потому, что каждая пара, жившая триста лет назад, дала одну — две тысячи потомков, наших современников. По подсчетам французских исследователей, для 50 миллионов жителей Франции хватило бы 25 тысяч пар, живших при Людовике XIV. Но поскольку пар в то время было в сто раз больше, то отсюда следует вывод: все французы — родственники. А в Эстонии во времена съезда карловой родни было всего полтора миллиона жителей, которые, скорее всего, тоже друг другу не чужие. И проблема здесь не столько в том, чтобы найти своих, сколько в выяснении, кто кому и кем приходится.

Те же самые расчеты справедливы и для нас, и потому не исключено, что даже совершенно незнакомые люди, говорящие с нами на одном языке, — наши родственники максимум в двадцатом поколении. Так что вполне возможно, что мы женимся на собственных кузинах (этим словом, как известно, называют не только двоюродную сестру, но и дальнюю родственницу).

О КРОВИ, ДУХЕ И СУДЬБЕ

Контус искал близких по крови, а есть любители объединяться по духу — например, дворянскому. Что же это за дворянский дух? У Даля, например, находим: «На Руси дворянин, кто за многих один», «чести дворянин не кинет, хоть и головушка сгинет». Конечно, не всё тут так уж одноцветно. Легендарный Суворов, например, отличился не только под Измаилом и в швейцарском походе. Справился он с боевой задачей и выходя против пугачевцев, и усмиряя восставших поляков. Так что звания и титулы — это ещё не оценка за прожитую жизнь. Но важно, что дворянство давалось тем, кто его заслужил службой отечеству — по меркам того времени, конечно.

Что же касается времён нынешних, то появилось немало охотников порассуждать о собственной родовитости и благодаря заслугам предков примкнуть к избранным — скажем, вступить в Дворянское собрание. Его действительные члены должны подтвердить дворянство по мужской линии. Вот и пишет наш современник архивистам: мол, прадед — незаконнорожденный помещичий сын. Запрос приняли и даже нашли в XIV веке родовые корни. С дворянством, правда, ничего не вышло.

Но есть и такое направление родословных поисков, где не требуется писать запросы и залезать в архивы. Порой достаточно заглянуть в соседнюю комнату…

У моего друга имеется уникальная книжка, всего в одном машинописном экземпляре. Он её сам написал. Вернее, записал. Назвал так: «Мама рассказывает». Теперь уже правильнее — рассказывала, но он ничего менять не стал. Это не связный рассказ, а лишь яркие штрихи из жизни человека. Писатели называют этот жанр по-разному — кто «затеси», кто «крохотки», а кто и «камешки на ладони». Такая вот мозаика, из которой складывается не история жизни, долгой и непростой, а, скорее, угадывается её контур.

Начинается с прапрадеда, о котором известно лишь, что был крепостным. Потом провал — и уже личные воспоминания, о бабушке. В молодости любила она парня из бедной семьи, а родители были против: мол, нечего голодранцев плодить. Пришлось выйти за богатого, и уже много лет спустя дети видели, как она часто плачет тайком.

Потом Гражданская. Городок не раз переходил из рук в руки. «У нас на постое были белые офицеры. Денщик ружья чистит, а они в карты играют, перед каждым — кучка золотых пятирублевок. Однажды офицер дал нам золотой: мол, идите, играйте. Несём матери. Та испугалась: „Боже сохрани! Сейчас же несите обратно. Скажите, что мы к таким играм не привыкли“. Офицер улыбнулся, забрал монету».

А вот и коллективизация, начало тридцатых: «Терские казаки в колхоз не хотели. Тогда всю Шелковскую посадили в поезд — и в Архангельск. А стариков не брали. И вот они бегут за поездом, плачут…»

Это история семьи, что сохранилась в памяти на всю жизнь. Записана она не с чужих слов, и ничего переписывать не придется.

НАШЕМУ ЗАБОРУ ДВОЮРОДНЫЙ ПЛЕТЕНЬ

На Руси чтили родственные связи. Даже загадки на этот счет имелись: шуринов племянник — какая зятю родня? Сегодня на этот вопрос ответят немногие. Да и что нам, в самом деле, до шуринова племянника… Но недаром в старину говорили: родство — дело святое. И знали назубок уже полузабытый словарик:

Зять — муж дочери, сестры или золовки.

Сноха — жена сына по отношению к его отцу, а для матери она — невестка.

Тесть, теща — отец и мать жены.

Свекор, свекровь — отец и мать мужа.

Cват, сватья — родители одного из супругов по отношению к родителям другого.

Невестка — замужняя женщина по отношению к родным её мужа (матери, братьям, сестрам, жёнам братьев и мужьям сестёр).

Деверь и золовка — брат и сестра мужа.

Шурин — брат жены.

Свояки — мужья сестер друг для друга.

Свояченица — сестра жены. Для нее муж сестры — зять.

Хоть наша система родства не самая запутанная в мире, но и в ней уже немало непонятного. К примеру, далеко не каждый вспомнит, что такое, к примеру, вуй. На самом же деле всё просто: когда-то на Руси родству по материнской линии придавали куда большее значение, чем по отцовской, и потому дядю по матери (материного брата) называли вуй, а по отцу — стрый. Был ещё великий стрый, но это уже брат деда или бабки, то есть двоюродный дед. А вот стрый малый — это двоюродный брат отца или матери. Подобные наименования были и для более дальних родственников. Скажем, дочь двоюродной сестры жены — внука, это слово встречается в нашей старой литературе.

Кровное родство — то есть по общему родственнику — с точки зрения закона связано с различными правами и обязанностями, и потому разработана подробная система его определения. Одно колено, или поколение, составляет степень, а цепь поколений — линию. В каждой линии столько степеней, сколько рождений, и потому сын — это первая степень родства, а внук — вторая. Родство может быть восходящим, от потомков к предкам, и наоборот, нисходящим. Братья и сестры бывают как полнородными, если имеют общих мать и отца, так и не полнородными. Если у них общая мать, то их называют единоутробными, общий отец — единокровными.

Кроме того, родство бывает прямое (например, отец — сын, бабушка — внучка) и боковое, когда родственные связи возникают благодаря общему предку (брат — сестра, дядя — племянник). Родство по боковой линии определяется по степеням вверх, до общего родственника, и вниз, до конкретного лица, о котором идёт речь. Поэтому братья находятся во второй степени родства, а дядя с племянником — в третьей. Первая боковая линия идёт от братьев и сестёр родителей, вторая — от братьев и сестер деда и бабки. «Сим способом всякое родство определяется», — писал В. Даль.

Особый разговор — об отношениях, основанных не на кровном родстве, а на браке (кстати, супруги — не родственники, их связывает не родство, а брак). Эта система строилась по принципу «свой — чужой». Отсюда и свояки, то есть мужчины, чьи жёны — сёстры друг другу. Но это уже не то, что родные по крови: как говорили в народе, два брата — на медведя, а два свояка — на кисель (то есть ненадежны). А своячины, или свояченицы — это, вопреки логике, не жёны двух братьев, а жёны свояков, то есть сестра жены по отношению к мужу своей сестры. Запутаться тут, как видим, нетрудно, и до наших современников уже не сразу доходит, к примеру, смысл старинных присловий вроде «золовка-котоловка» (а то и «гадючья головка») или «деверь невестке — обычный друг». Тут надо помнить, что золовка и деверь — это сестра и брат мужа, а его жена доводится им невесткой. А вот жёны двух братьев в старину были друг для друга уже не невестки, а ятровки.

В общем, сколько всяких шуток-прибауток, где точных, а где и просто злых, ради красного словца… Но если между представителями одного и того же поколения не всё было гладко, то отношения «отцов и детей» складывались ещё труднее: «Свёкор — гроза, а свекровь выест глаза» или: «Помнит свекровь свою молодость, а снохе не верит».

Писатель Лев Успенский, который занимался этимологией этих терминов, подметил, что слова сват, сватья связаны с древнейшим корнем, который означал «свой». Зато в словах жених, суженый звучит уже совсем другое: чужой, чуженин. Но это, конечно, зависит, откуда смотреть. Для родни мужа невеста превращалась в невестку, что по смыслу одно и то же: женщина, пока ещё неведомая, чужая. А вот зять в отличие от неё — фигура известная. Во всяком случае специалисты, связывают его с тем же корнем, что и в слове «знать». Племянника тоже относили к своим, именуя по сути соплеменником. Ну а шурин? Он ведь тоже в семье не чужой, но и назвали его как-то странно. Почему? По мнению Л. Успенского, здесь тот же корень, что и в слове «шить»; то есть брат жены, «пришитый» к чужой семье посредством сестрина замужества. И для каждого находились меткие характеристики: зять любит взять, тесть любит честь, а шурин — глаза щурит…

Кстати, о шуринове племяннике. Какая он зятю родня? Сын, потому что если есть у меня шурин, то его зять — это я и есть. Или ещё такая загадка, попроще: две матери, две дочери, да бабушка с внучкой, а их всего трое (то есть мать, дочка и внучка).

Старший брат, защитник и покровитель малышей, в древности тоже имел особое имя — батя, которое потом перешло к отцу. Кстати, многие наименования родства возникли из детского лепета: мама, папа, дядя, тетя. Причем это касается не только русского языка. У англичан, например, «дедди» означает папа, отец, а для грузина «дэда» — это мать. Древнеримское «атта» — отец и наши «папа», «тятя» — всё это произошло из одного и того же источника.

Кроме кровного родства, свойства и супружества, есть ещё и духовное родство, которое появляется при крещении ребенка. К нему относились уважительно и говорили: духовное родство пуще плотского. Крёстный отец и крёстная мать ребенка по отношению друг к другу и к родственникам крестника — кум и кума («при куме не жить, а без кума не быть»). А что такое «кума»? Слово произошло от латинского «комматер», соматерь, то есть вторая, духовная мать. От кумы получил название и кум, точно так же, как и вдовец — от вдовы, что значит «безмужняя».

Народ придумал пословицы на все случаи жизни, потому и найти в них можно что угодно. В том числе и «родня роднёй, а в горох не лезь». Или: «родство разбирать — с печи не слезать», а потому об очень уж дальних родственниках в народе говорили просто: седьмая вода на киселе, или нашему забору двоюродный плетень. Тут уж каждый выбирает на свой вкус. Но всё больше становится тех, кого этот выбор приводит к историкам-архивистам. В конце концов, генеалогия — единственная наука, которая не только напоминает нам про общий корень таких слов, как род и народ, родня и родители, но и наполняет их живым смыслом.

ДРУГИЕ КНИГИ АВТОРА:

Для тебя и о тебе (в соавторстве)

НЛО вокруг нас (в соавторстве)

По следам Барабашки (в соавторстве)

Польша. Тысячелетнее соседство

Сон правду скажет, да не всякому

Философские уроки счастья

Однажды, вдруг… Чудеса нашего века

Сами о себе. На рубеже тысячелетий

Увы мне, свете мой… Слово на камне

В. Никонов. Словарь русских фамилий (составитель)

Content

Город мастеров
Беседы по существу
Евгений Крушельницкий

От автора

Расширяйте территорию добра

Ян Махульский: Расширяйте территорию добра

Кшиштоф Занусси: Нам есть чему учиться друг у друга

Элий Белютин: Искусство — это восстание

Она умела видеть невидимое

Галина Хомчик: Пою для тех, кому это нужно

Марыля Родович: Не надо тратить время на враньё

Бизнес с добрым лицом крокодила

Юрий Горный: Не бойтесь совершенства, оно вам не грозит

Нужна школа свободных людей

Евгений Ямбург: Нужна школа свободных людей

Как нам образовать образование

Педагогика для всех

По каким законам живёт школа?

Ефим Рачевский: Верьте не государству, а своим ученикам

Цена научного инакомыслия

Цена научного инакомыслия

Конец второго начала?

Пределов не поставлено

Не может глаз без красоты

Не скоро минётся, кто с кем подерётся

Кто мы, русские?

Павел Глоба: Счастье — это то, к чему стремишься

Не всё годится, что говорится

Hе всё годится, что говорится

Что-то типа происходит с нашим как бы языком

Учим язык ХХI века?

Работа над ошибками

Русский язык: это всё моё родное?

Пройдусь-ка по Газгольдерной, потом по 5-й Кабельной…

Как ваше имя?

О чём расскажет Воронья слобода

Профессор Вотинов: Нас не умеют учить

Вилли Мельников: Нельзя петь на одной ноте

Земля жива, и ей нехорошо

Земля жива, и ей нехорошо

Павел Виноградов: Жизнь удалась!

Александр Плужников: Опасайтесь гиблых мест

Вода всё помнит и сообщит, куда следует…

Бегония, которая вас любит

Они нас понимают. А мы их?

Поговори со мною, Мурзик!

О беспородных и благородных

«Никогда не оставляй меня»…

Территория любви

Время думать о душе

Время думать о душе

Берегитесь ложных кумиров

Отец Лука: Заповедь иконописца — не рисуй, чего не видел

Музыка верующего сердца

Валерий Топоев: Хочу понять, как это получается

Не топчите свои корни

Михаил Голицын: Не топчите свои корни

Профессор Павел Флоренский: Не надо реабилитировать деда

Вечно живой «Объект №1»

Операция доктора Снегирёва

Скажи мне, кто твой прадед…