Войной опалённая память

В. И. Коско

© В. И. Коско, 2020

ISBN 978-5-4498-2749-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ВОЙНОЙ ОПАЛЕННАЯ ПАМЯТЬ

60-летию освобождения Беларуси от немецко-фашистских захватчиков посвящается

Книга построена на воспоминаниях свидетелей и непосредственных участников борьбы белорусского народа за освобождение от немецко-фашистских захватчиков. Передает не только фактуру всего, что происходило шестьдесят лет назад на нашей земле, но и настроения, чувства и мысли свидетелей и непосредственных участников борьбы с немецко-фашистскими захватчиками, борьбы за освобождение родной земли от иностранного порабощения, за будущее детей, внуков и следующих за ними поколений народа, имя которому — белорусы.

Предназначена для широкого круга читателей, людей, занимающихся военно-патриотическим воспитанием подрастающего поколения, всех, кто интересуется историей родной земли. Написана в 2004 г

ПРЕДИСЛОВИЕ

Природа средней полосы Беларуси прекрасна в любое время года. Особенно же богатой на цветовое убранство и величавой проявляет она себя погодливыми осенними днями. Желтизной и багрянцем разукрашивается лиственный лес, привлекая в свою обитель не только любителей тихой грибной охоты, но и всех, кто не прочь пройтись тенистыми, усыпанными золотом листвы тропинками, уходя от оживленных автомагистралей и сутолочных городов в царство природы, постепенно углубляясь в собственные думы и воспоминания.

Немало дум и размышлений приходит в такие минуты в голову ветерана труда Владимира Иосифовича Коско. Любит он свой край, свою Родину, ее природу и ее людей, много хранится в памяти этого человека воспоминаний, есть о чем подумать.

Вот идет он тенистой лесной тропинкой, оглядывает окрестности деревни Гресск, этот, такой знакомый и в то же время совершенно иной лес. Здесь, казалось бы, прошли детство и юность, а вокруг все заметно изменилось: поднялась поросль молодых кленов, берез и осин и только кряжистые вековые дубы, кажется, остались такими же, какими были и десять, и двадцать, и шестьдесят лет назад.

Свидетелями скольких событий стали эти мощные долгожители, сколько людских судеб пролетело в течение их спокойной, размеренной жизни, сколько исторических эпох сменилось? А ведь имей они такую возможность, то немало интересного порассказали бы о жизни близлежащей деревни Гресск, что находится в Слуцком районе Минской области. О многих поколениях ее обитателей, об их судьбах.

Ныне деревня является центром сельского совета и колхоза. По данным последней переписи она насчитывала 822 двора и 2309 жителей. Это сейчас, а ведь известен Гресск с начала 16 столетия, когда наш сегодняшний дуб-богатырь был всего лишь крепким коричневым желудем.

Как свидетельствует энциклопедия Беларуси, с 1536 года деревня принадлежала польской королеве Боне, затем Алелькевичам, Володковичам, Радзивилам.

«В середине XVI столетия, — пишется в солидном академическом издании, — центр войтовства. С 1590 года в Слуцком княжестве: местечко, 68 дворов, мельница, церковь. С 1793 года в составе Российской империи. В 19 — начале 20 вв. центр волости Слуцкого повета.

В 1885 году Гресск насчитывал 122 двора, 1068 жителей, имел школу, церковь, 3 ветряные мельницы, рынок. В 1924—31 деревня являлась центром сельского совета в составе Гресского района Слуцкого, а позже (с 9 июня 1927 года по 26 июля 1930 года) Минского округа с центром в деревне Грозов. Район по состоянию на 1925 год имел площадь 1069 км^2, включал 288 населенных пунктов, разделенных на 10 сельских советов с населением в 33992 человека, район входил в состав Минского округа. Реорганизован

8 июля 1931 года. Территория вошла в состав Копыльского, Пуховичского и Слуцкого районов.

Гресский район вновь был образован 12 февраля 1935 года с центром в деревне Гресск. Воссозданный район имел площадь 1000 км^2, 151 населенный пункт, входивший в 15 сельских советов. С 21 июня 1935 года в составе Слуцкого округа, с 20 февраля 1938 по 8 января 1944 гг. в составе Минской, с 20 сентября 1944 года Бобруйской областей. Гресский район реорганизован 17 декабря 1956 года, а его территория вошла в состав Копыльского, Пуховичского, Слуцкого и Узденского районов.

В 1931—35 гг. и с 1956 года д. Гресск — центр сельсовета в Слуцком районе.

Вряд ли помнит старый кряжистый дуб годы правления польской королевы Боны и Алелькевичей, но годы правления Володковичей и Радзивиллов — это уже на его памяти. Не один раз пролетала под его кроной кавалькада именитых людей, преследующих стадо диких кабанов, или загоняя громилу-медведя. Нынешние жители Гресска вряд ли помнят времена, когда бурые хозяева леса водились в этих местах. Но так было, и свидетельством тому являются страницы исторических хроник да пожелтевшие фотографические снимки начала прошлого века.

Немало событий познала эта земля с времен ветхой древности до наших дней. Знала она и времена упорного кропотливого труда местных людей, облагораживавших и обогащавших родные края, знала и кровавые периоды, когда бывшие пахари брали в руки оружие, чтобы защитить свою землю от разного рода охотников до чужого добра.

Вот какими знатными трофеями могли порадовать знатных охотников леса в окрестностях Гресска в начале прошлого века.

А это добыча гресских охотников в 1964 году. После войны в бывшей партизанской зоне.

Имей дуб-великан возможность говорить, но, наверное, рассказал бы, что во время Великой Отечественной войны деревня Гресск была частично сожжена. Здесь под руководством Гресского подпольного РК КП (б) Б в июле 1941 — июне 1944 гг. действовало Гресское патриотическое подполье, организатором и руководителем которого был В. И. Заяц. Подполье объединяло 80 человек в составе 4 групп: в больнице деревни Гресск (руководитель Ю. Г. Войчик), деревнях Староселье (руководитель А. В. Водопьян), Гацук (руководитель Заяц), Селецк (руководитель И. И. Коско). Подпольщики вели среди населения агитационно-массовую работу, распространяли сведения Совинформбюро, передавали партизанам данные о передвижении вражеского транспорта и живой силы противника, предупреждали о планировавшихся карательных операциях оккупантов, повреждали кабели телефонной связи, сожгли несколько мостов на шоссейных дорогах, пустили под откос вражеский эшелон, разгромили опорный пункт фашистов в деревне Вобчае, захватили обоз с продуктами и переправили партизанам.

Но молчат дубы-великаны, и только следы-впадины на месте бывших землянок, да глубокие шрамы полузасыпанных траншей и окопов напоминают как о событиях ветхой древности, так и о тех, что имели место на этой земле в годы Великой Отечественной войны.

Владимир Иосифович указывает на заросшую лесной травой, усыпанную пожухлой иглицей яму.

— Здесь находилась партизанская землянка и размещался штаб партизанского отряда, — говорит он.

Немалый урон нанесли народные мстители фашистским захватчикам за годы войны, не один незваный гость лег в нашу землю, что бы и другим гостям подобного рода неповадно было идти с мечом в наши края.

Шелестит под ногами опавшая листва, спокойно взирают с высоты своих крон на пожилого человека величавые дубы и медностволые сосны — молчаливые свидетели развивавшихся здесь событий. Но рассказать обо всем, чем были они свидетелем этим прекрасным созданиям природы, к сожалению, не дано. Это могут сделать только люди.

В этих местах дислоцировался партизанский отряд. Густо засеяло время растительностью тропы, по которым перемещались народные мстители. Этих троп-дорожек сейчас, пожалуй, и не найдешь, и только там. где находились теплые партизанские землянки, до наших дней

Мало осталось среди нас тех. кто был реальным участником пронесшихся над нашей землей шестьдесят лет назад событий. По крупицам собирал и обобщал их воспоминания неутомимый труженик и неравнодушный человек, каким является Владимир Иосифович Коско. Сам он по причине малолетства не мог стать в ряды защитников Отечества, но являясь сыном руководителя подпольной группы сполна хлебнул военного лиха, не понаслышке знает, что такое голод и холод военного времени.

Являясь активным участником военно-патриотической работы по воспитанию подрастающего поколения в духе патриотизма и верности родной земле и своей Родине, В. И. Коско частый гость учащихся минского ГПТУ №23. Здесь, во многом благодаря прекрасному педагогу-историку Вере Иосифовне Юше был создан и действует музей партизанского отряда Градова- Ваупшасова. В музее собираются бывшие партизаны и подпольщики, рассказывают ребятам о своих военных буднях, о том, что довелось пережить белорусскому народу в годы немецко-фашистского ига. Ведь, захватив территорию Беларуси, гитлеровцы установили здесь оккупационный режим, так называемый «новый порядок», целями которого были не только ликвидация советского государственного и общественного строя, но и грабеж природных ресурсов республики, ее национальных богатств.

В. И. Коско выступает перед бывшими партизанами и подпольщиками в музее отряда Градова-Ваупшасова в ГПТУ №23.

Многие из ветеранских воспоминаний легли в основу этой книги. Построенная на памяти людей, она прекрасно передает не только фактуру всего, что происходило шестьдесят лет назад на земле бывшего Гресского и смежных районов Минской области, но и настроения, чувства и мысли свидетелей и непосредственных участников борьбы с немецко-фашистскими захватчиками, борьбы за освобождение родной земли от иностранного порабощения, за

будущее детей, внуков и следующих за ними поколений народа, имя которому — белорусы.

Выступая перед ребятами, ветераны и В. И. Коско всегда стараются показать, что по отношению к населению нашей республики фашистский «новый порядок» обернулся режимом невиданного геноцида, террора и насилия. Так, в соответствии с планом «Ост» захватчики предполагали оставить в Беларуси только 25% жителей для использования в качестве рабочей силы. Остальные 75% людей подлежали уничтожению или высылке. Национал-социалист Гитлер руководствовался при этом теорией о расовом превосходстве немцев, необходимости расширения для них жизненного пространства и правомерности эксплуатации ими других народов.

На территории Беларуси действовало более 260 лагерей смерти, их филиалов и отделений. Только в Тростенецком лагере смерти под Минском было уничтожено 206500 человек. Это больше, чем в любом другом подобном лагере во время второй мировой войны, кроме Освенцима, Майданека и Треблинки.

Ну, неужели, услышав эти страшные цифры из уст непосредственных участников борьбы с фашизмом на белорусской земле, кто-то станет верить отдельным зарвавшимся идеологам, говорящим, будто не оказывал наш народ сопротивления оккупантам, сдайся он на милость врагу, то жили бы мы ныне значительно лучше и богаче. Нет, не станет, если не является, человеком глупым и недалеким.

Анализ архивных материалов, многочисленных книг-мемуаров, научно-исторической литературы показывает, что борьба населения Беларуси против захватчиков началась сразу же после оккупации. Она заключалась не только в невыполнении установленных оккупантами порядков, но и в оказании вооруженного сопротивления врагу. Партизанские отряды и группы создавались как из местного населения, так и из военнослужащих, попавших в окружение.

В первые недели войны начальнику генерального штаба сухопутных войск Германии доносили, что обеспечению группы армий «Центр» мешает «разрушение партизанами железнодо-рожных путей». В ответ в июле-августе 1941 г. немцы провели карательную акцию под названием «Припятские болота», в ходе которой было убито почти 14 тыс. человек, в основном мирных жителей. В трудных условиях зимы 1941—1942 гг. продолжали действовать 200 партизанских отрядов и групп.

Фашистские захватчики в одном из оккупированных селений.

Разгром немцев под Москвой не только вселил оптимизм в тех патриотов, которые уже вели борьбу, но и содействовал росту рядов народных мстителей. Весной-летом 1942 г. партизанское движение в Беларуси получило дальнейшее развитие.

В результате боевых действий партизан от оккупантов освобождались значительные территории, на которых создавались свободные партизанские зоны. В Октябрьском районе такую зону контролировал гарнизон Ф. Павловского в составе 13 отрядов (более 1300 человек).

Центром партизанского движения в Могилевской области стал Кличевский район. 20 марта 1942 г. партизаны после напряженного боя взяли районный центр Кличев. С апреля 1942 г. в Кличевской зоне действовал отряд В. Ничипоровича, бывшего командира 208-й стрелковой дивизии. По его инициативе было проведено совещание командиров отрядов, создан оперативный центр по руководству объединенными силами. В сентябре 1942 г. в подчинении оперативного центра было 17 отрядов, объединявших три тысячи человек.

В январе 1943 г. численность белорусских партизан превысила 56 тыс. человек. 220 отрядов были объединены в 56 бригад. 292 отряда действовали самостоятельно. Партизанский резерв в это время составлял более 150 тыс. человек.

Война несла смерть и разрушения.

С сентября 1942 г. стал действовать Белорусский штаб партизанского движения. Эго сыграло положительную роль в улучшении руководства партизанским движением, обеспечении его необходимым вооружением, снаряжением и т. п. Только созданная ЦК КП (б) Б Северо-Западная группа по оперативному руководству партизанским движением переправила в Беларусь 1250 винтовок, 630 автоматов, свыше 400 пулеметов, 138 противотанковых ружей, 280 минометов, 18 тыс. гранат и др.

Из-за линии фронта в Беларусь направлялись специально подготовленные группы, которые комплектовались преимущественно из белорусов. В течение 1943 г. из советского тыла прибыло 13 партизанских отрядов и 111 организаторских и диверсионных групп общей численностью почти 2 тыс. человек. Среди них преобладали подрывники и инструкторы подрывного дела. В 1943 г. партизанам с Большой земли было доставлено 20,5 тыс. винтовок, более 11 тыс. автоматов, 973 ПТР, 1235 пулеметов и минометов, около 100 тыс. диверсионных мин, почти 400 тонн взрывчатки и другого вооружения.

Продолжались концентрация партизанских сил, создание зон, контролировавшихся крупными партизанскими соединениями. Любанско-Октябрьское соединение, возникшее в апреле 1942 г., контролировало междуречье Птичи и Случи. Наиболее значительными были Барановичское, Белостокское, Брестское, Вилейское, Гомельское, Могилевское, Полесское, Пинское областные соединения.

Налаживалось взаимодействие партизан с Красной Армией. Летом 1942 г., когда шли тяжелые оборонительные бои в районе Сталинграда, Центральный штаб партизанского движения (ЦШПД) обратился к партизанам Беларуси с призывом срывать переброску резерва врага, уничтожать воинские эшелоны.

Партизаны ответили на этот призыв крупными боевыми и диверсионными операциями. Подрывались мосты, уничтожались железнодорожное полотно и линии связи. Бригада С. Короткина, например, 29 августа 1942 г. за ночь при помощи 250 местных жителей разобрала несколько километров пути. В результате железнодорожная линия Полоцк-Витебск не действовала 6 суток.

Немецкое командование вынуждено было выделять значительные силы на борьбу с партизанами. В мае-ноябре 1942 г. фашисты провели 40, а в 1943 г. более 60 крупных карательных операций против партизан и населения с применением самолетов и танков. Всего за годы оккупации немцы провели 140 таких операций. Они отличались исключительной жестокостью: гибли тысячи людей, горели белорусские города, поселки и деревни.

Трагическую судьбу Хатыни, все жители которой были заживо сожжены карателями, разделило 627 населенных пунктов

Беларуси. Если бы не широкое всенародное сопротивление партизан и подпольщиков, последствия злодеяний фашистских захватчиков были бы еще более ужасными.

Партизаны сдерживали отряды карателей, давая возможность населению уйти в леса, а то и не допускали врага в определенные зоны. В 1943 г. под контролем партизан находилось 60% территории Беларуси.

После успешного завершения Сталинградской битвы, победы на Курской дуге численность партизан стала увеличиваться. Только в Минской области в 1943 г. в их ряды вступило 22 тыс. человек.

Всего в течение 1943 г. количество народных мстителей возросло с 56 до 153 тыс. человек, то есть в 2,7 раза. С целью распространения партизанского движения и на западные области Беларуси сюда к зиме 1943—1944 гг. боевыми рейдами прошли 12 бригад и 14 отдельных отрядов общей численностью около 7 тыс. человек. В результате число партизан в западных областях возросло до 37 тыс.

Существенной составной частью всенародного сопротивления оккупантам явилось антифашистское подполье. В подпольной деятельности участвовало более 70 тыс. белорусских патриотов.

Становлению и развитию подполья способствовал тот факт, что накануне оккупации партийно-советские органы подготовили и оставили законспирированными группы организаторов подпольной работы, определили явки, виды их связи и т. д.

В 89 районах были оставлены подпольные партийные органы в виде райкомов, групп, троек, как правило, во главе с партработниками. Всего для нелегальной работы в тылу врага осталось 8500 коммунистов, 73 руководящих комсомольских работника. Почти все они сразу же приступили к политической и диверсионно-боевой деятельности.

Это выражалось в саботаже мероприятий оккупационных и тетей, антифашистской пропаганде, распространении листовок, во взрывах складов, коммуникационных и производственных объектов.

Уже в последние дни июня 1941 г. в Минске были созданы первые подпольные организации, объединившие свыше 9 тыс. жителей столицы представителей тридцати национальностей. За годы оккупации подпольщики вывели из города в партизанские отряды более десяти тысяч семей минчан, в том числе около тысячи семей смертников из минского гетто.

Бойцы-партизаны отдыхают.

В борьбе с захватчиками гибли целые семьи подпольщиков. Так, погибли семьи Щербацевичей, Герасименков, Сосиных, Цветковых, Янушкевичей, Клумовых, Корженевских и др.

Диверсия на Минском железнодорожном узле в декабре

1941 г., во время боев под Москвой, снизила его пропускную способность почти в 20 раз. В Гомеле подпольщики взорвали ресторан с находившимися там немецкими офицерами. В Оршанском железнодорожном депо активно действовала группа

К. Заслонова. Ею было выведено из строя разными способами несколько десятков паровозов и неоднократно парализовывалась работа станции.

Большое внимание уделялось морально-политической работе среди населения в тылу врага. В январе 1942 г. в Минске было налажено издание периодического листка «Вестник Родины», газеты «Патриот Родины», листовок. К концу года в Беларуси издавалось около 20 подпольных газет. В мае 1942 г. было налажено издание газеты «Звязда» — органа Минского городского подпольного комитета КП (б) Б. Редактировал ее В. Омельянюк (погиб 26 мая 1942 г.).

Массовым тиражом в Беларусь доставлялись газета «Савецкая Беларусь», агитплакат «Раздавим фашистскую гадину!», фронтовая газета «За Савецкую Беларусь». 1 января 1942 г. начала работать радиостанция «Советская Белоруссия». 18 января 1942 г. в Москве был проведен антифашистский митинг белорусского народа, который транслировался по радио. На митинге выступили писатели М. Танк, К. Чорный, секретарь ЦК комсомола С. Притыцкий и др.

В марте-апреле 1942 г. в Минске немцы арестовали более 100 подпольщиков, в том числе и несколько членов подпольного горкома партии. 7 мая 1942 г. был нанесен новый удар по подполью, в результате чего погибли сотни патриотов, в том числе секретари подпольного горкома и райкомов КП (б) Б.

Но сопротивление продолжалось. 21 октября 1942 г. более чем в 300 местах г. Минска были расклеены листовки с призывом бить оккупантов. Вскоре были сформированы новый подпольный горком КП (б) Б и его филиалы. Всего в рядах минского подполья боролись свыше 9 тыс. человек, в том числе более тысячи коммунистов и двух тысяч комсомольцев. За время оккупации ими было проведено более 1500 диверсий. Подпольщики разработали и осуществили акцию по ликвидации фашистского палача, генерального комиссара Беларуси В. Кубе.

В Витебске в 1941—1942 гг. действовало 56 подпольных групп. С весны 1942 г. на железнодорожной станции Оболь Витебской области действовала подпольная комсомольская организация «Юные мстители» в составе 40 человек. Молодые патриоты совершили 21 диверсию. Активным было подпольное движение в Борисове, Орше, Жлобине, Мозыре, Калинковичах и других населенных пунктах. 30 июля 1943 г. подпольщики Осиповичей совершили одну из самых крупных диверсий второй мировой войны — уничтожили 4 эшелона с военной техникой, боеприпасами, горючим. Один из этих эшелонов был загружен танками «Тигр».

Антифашистские организации действовали и в западных областях Беларуси. В мае 1942 г. на базе антифашистских групп Василишковского, Щучинского, Радунского, Скидельского районов был создан «Окружной белорусский антифашистский комитет Барановичской области». Он объединял 260 подпольщиков.

В Брестской области в это время был создан «Комитет борьбы с немецкими оккупантами». Более 400 человек насчитывали подпольные организации Гомеля. Их деятельностью руководил оперативный центр. В Могилеве более 40 подпольных групп объединились в «Комитет содействия Красной Армии».

Свои, пускай скромные, но от этого не менее ценные страницы вписали в историю освобождения Беларуси от немецко-фашистских оккупантов и те люди, речь о которых пойдет в данной книге.

Да, богата на цветовое убранство и величава природа средней части Беларуси погодливыми осенними днями. Молчит расцвеченный желтизной и багрянцем Гресский лес. Шелестит под ногами опавшая листва. Идет по ней Владимир Иосифович Коско и увлеченно рассказывает собеседнику о своих односельчанах, о семьях патриотов, сражавшихся здесь с оккупантами в годы войны, о судьбах бывших подпольщиков и партизан, их детях, многие из которых ныне сами имеют детей, внуков, а то и правнуков.

Шелестит листва, мерно течет беседа. Вдруг Владимир Иосифович останавливается и говорит:

— А знаете, я вот думаю, что такое подвиг. На мой взгляд, если человек даже не совершил ничего героического, но во время оккупации не встал на колени, не смирился с положением раба, а рискуя жизнью, как мог противостоял ему, — это уже подвиг. И нельзя, чтобы имена таких людей предавались забвению, о них нужно помнить всегда.

Сам Владимир Иосифович четко помнит эти имена и высказывает слова сердечной признательности всем, кто сделал пускай скромный, но вклад в дело создания этой книги, кто ради светлой памяти своих односельчан, не вставших на колени перед жестоким и кровожадным врагом, поделился не только воспоминаниями, нашедшими отражение на страницах данного издания, но и личными сбережениями. Он называет имена книгоиздателей Леонида Куприяновича и Анны Борисовны Бочкаревых. Светланы Леонидовны Жуковой, своего односельчанина, сына подпольщика А. П. Цвирко Михаила Антоновича Цвирко, участницу подпольной и партизанской борьбы Лидию Яковлевну Дубровскую, детей партизан и подпольщиков — Марию Иосифовну Подоляко, Галину Ивановну Бизюк (Корзун), Александра Леонидовича Гуриновича, Раису Петровну Курьянович. партизанских связных Георгия и Евгения Далидовичей, Александра Афанасьевича Кульпановича. руководителей Пуховичского райисполкома Юрия Павловича Васильева и других. Большое человеческое спасибо говорит Владимир Иосифович сотрудникам национального архива Беларуси, всем, кто оказал посильную помощь в сборе и обработке материалов этой книги.

Сын бесстрашного подпольщика А. П. Цвирко Михаил Антонович Цвирко ныне директор одного из институтов, кандидат технических наук.

Все они сохранили добрую и светлую память о борьбе простых белорусских людей с фашистскими захватчиками, морально и материально поддержали работу над изданием книги.

Н. П. Чепиков,

член Союза журналистов Беларуси.

ДОВОЕННЫЙ ПЕРИОД

Несмотря на подписание 23 августа 1939 г. пакта о ненападении, вошедшего в историю как пакт Молотова — Риббентропа, советское правительство не могло не знать о неизбежности войны с фашистской Германией. Именно этим обстоятельством объясняется принятие в предвоенные годы определенных мер по укреплению экономического и военного могущества страны.

Однако полностью завершить подготовку к обороне не удалось. Наряду с этим, партийно-государственным и военным руководством СССР были допущены серьезные просчеты в оценке внешнеполитической и военно-стратегической ситуации. Войска приграничных округов не были приведены в должную боевую готовность. Несмотря на концентрацию немецких войск на границе, И. В. Сталин и его окружение игнорировали многочисленные аналитические и разведывательные данные о готовящемся нападении и делали все, чтобы, как они считали, не спровоцировать нападение Германии на СССР.

На боеспособности Красной Армии отрицательно отразились массовые репрессии против военных кадров в конце 30- х — начале 40-х годов. Накануне войны только 7% командиров имели высшее военное образование, а 37% не прошли полного курса обучения даже в средних военных учебных заведениях. В некоторых случаях дивизиями командовали капитаны, потому что все более опытные старшие по званию офицеры были арестованы.

ВОЙНА

22 июня 1941 г. немецко-фашистские захватчики вторглись на территорию нашей Родины, началась Великая Отечественная война народов Советского Союза за свою свободу и независимость.

Гитлеровскик содаты — покорители Европы

Германия к началу войны, опираясь на экономический потенциал почти всей Западной Европы, располагала огромной военной мощью. Разрабатывая планы нападения, правители Германии преследовали цель ликвидировать советское государство, распространить свое влияние на захваченные территории, уничтожить миллионы людей. По плану «Барбаросса», разработанному штабом оперативного руководства вооруженными силами Верховного главнокомандования и принятому в ставке фюрера 18 декабря 1940 г., они рассчитывали еще до наступления зимы разгромить основные силы Красной Армии и победоносно закончить войну. Гитлер самоуверенно заявлял, что с Советским Союзом будет покончено в течение шести, а может быть, и трех недель.

Учитывая внезапность нападения и численное превосходство противника, на всем фронте от Балтийского до Черного морей Красная Армия вынуждена была отступать и нести тяжелые потери. Исключительно тяжелые бои развернулись с первых же дней войны на территории Беларуси.

Как свидетельствуют исторические источники, придавая первостепенное значение наступлению своих армий в направлении Минск — Смоленск — Москва, германское командование против 46 дивизий Западного особого военного округа бросило группу армий «Центр» в составе 50 дивизий.

В первые же часы вторжения немецкая авиация подвергла массированным бомбовым ударам места расположения советских войск, аэродромы, железнодорожные узлы в Белостоке, Бресте, Барановичах, Волковыске. Гродно, Лиде, Пинске и других городах. На приграничные населенные пункты в одночасье обрушились десятки тонн смертоносного металла, извергнутого стволами дальнобойной артиллерии.

Этим шквальным огненным смерчем в первый же день войны на Западном фронте было уничтожено 738 самолетов (из них 528 на земле), что составило 38% всех боевых машин военно-воздушных сил Западного фронта.

ЭВАКУАЦИЯ

С началом Великой Отечественной войны Гресский райком партии дал указание эвакуировать на Восток все ценное имущество сельсоветов и колхозов. Председатель Селецкого сельсовета Иосиф Иосифович Коско (на снимке) в эти дни практически не появлялся дома, находился в сельсовете днем и ночью, отдыхал мало, поднимал весь актив на выполнение задания партии.

Готовилась к отправке в тыл колхозная техника, формировались стада скота, из числа надежных людей назначались сопровождающие скота, грузов и ценностей — ничто не должно было попасть врагу. То, что нельзя было увезти, пряталось в тайники, зарывалось в землю, увозилось в лес в укромные места.

И. И. Коско.

На третий день войны в сельсовете Иосиф Иосифович собрал свой актив: секретаря Ивана Гуриновича, ветфельдшера Константина Варивончика, депутата Марию Курьяновнч, председателя колхоза Савелия Прановича, бригадира Степана

Курьяновича. активистов коллективизации Курьяновичей: Исаака, Петра, Апанаса. тракториста Рухлевича, заведующего складом Михаила Ревтовича и других.

О начавшейся войне знали все. Ждали последних указаний своего председателя.

— Враг огнем и мечом пробивает себе дорогу, скоро будет у нашего порога. Народное добро не должно достаться фашистам. Все вывезти мы уже не успеем. Необходимо разбирать и прятать. Хочу знать ваше мнение? — кратко изложил проблему Иосиф Иосифович.

— Враг дальше не пройдет, его остановит Красная Армия. — горячо возразил Константин Варивончик, давнишний друг председателя.

— Обломают фашистам рога. Это точно, — поддержал его Рухлевич. — Нет, браток! Надо правде смотреть в глаза. Враг приближается к Слуцку. Районные партийные и советские органы готовят все к эвакуации. Такова директива. Завтра — послезавтра фашисты будут здесь. Вместе будем отходить с частями Красной Армии. Но враг приходит и уходит, а отечество остается. Причем, отступая назад, он едва волочит ноги. История знает много примеров. И не только история, а наши предки помнят нашествия французов, поляков, немцев — этих непрошеных гостей. Но чем они кончились, всему миру известно. Этот же вооруженный фашист отличается особым коварством, захватил уже половину Европы, — как мог ориентировал председатель сельсовета свою надежную дружину.

Разве могли подумать тогда эти мирные труженики, что вскоре прольется кровь их родных и близких односельчан, а некоторые из присутствующих отдадут свои жизни за родную землю и Отечество.

Зазвонил телефон. Из Гресска председатель райисполкома Русак сообщал, что через пару дней будет в Селецке. Требовал поторопиться и быть готовыми.

Поняли сложившиеся обстоятельства и все остальные.

К. Варивончик с другом.

— Срочно рыть ямы, землянки в лесу, стены делать из бревен и досок и все, что можно зарывать в землю, — предложил Савелий Пранович. зная, что такие запасы понадобятся в любой момент.

— Можно часть добра раздать людям по нашему усмотрению, — советует Ревтович.

— Тем более, сделать это надо с учетом отработанных трудодней, которые так или иначе намечалось осенью отоваривать, — уточнил он свое предложение.

— Хорошие, верные советы даете, товарищи, — согласился председатель сельсовета. Но времени в обрез. Начнем с техники. Ты, Владимир, по механизмам у нас непревзойденный мастер, — обратился он к Рухлевичу. — Бери молодых помощников и за работу. Подготавливайте к отправке машины.

Грузите дефицитные детали. Трактора разбирайте, части прячьте в тайниках.

— Прогоним и этих татар. Быть не может. Заведем трактора и снова на наше поле, — не унимался Рухлевич, веривший в скорую победу.

В. Д. Рухлевич.

— Если будем живы, — вздохнула Мария Курьянович.

— Савелий, Степан, дядька Исаак. подбирайте надежных людей и за работу. Где, по вашему мнению, будем готовить тайники и хранилища?

Прервал тревожные мысли Иосиф Иосифович.

— В одном месте их располагать не следует. Если обнаружится один тайник, то останутся другие. Есть укромные места возле деревень Замошье, Туры, — немного подумав, сказал Степан.

— Согласен. Можно также и в урочище «Поддера», возле деревни Борцы. Все эти места я отлично знаю. Густые заросли сосны и ели, места надежные, высокие. Следует обеспечить, хорошую маскировку. Обо всем должен знать только узкий круг людей…

Кое-что успели сделать. Однако все задуманное осуществить не удалось. К тому же стало известно, что отдельные лица намерены встретить врага хлебом — солью…

Враг находился рядом. Отходили с боями наши красноармейские части. Возвращались из Слуцка ушедшие на призыв местные мужчины. Город бомбили вражеские самолеты, в отдельных местах высадился десант.

Тревожные вести приносили из Слуцка. Мобилизоваться не удалось. Авиация врага не щадила ни школ, ни больниц, ни детских учреждений. Был нанесен бомбовый удар и по бане, где проходили санобработку призывники. Многие погибли. Сброшенный десант отрезал пути отхода из Слуцка советским и партийным учреждениям.

Фашистская армада наседала с Запада. С трудом пробирались из окружения группы красноармейцев, бойцы одиночки, необученные призывники. Положение выручали большие лесные массивы, болотистая местность, в которых хорошо ориентировалось местное население. Центральные дороги были перерезаны моторизованными фашистскими частями.

Через леса и болота доносились тревожные вести о кровавых злодеяниях фашистов. Родственник из-под Слуцка доставил на лошади домой в деревню Борцы Павлика Жуковского, так и не успевшего мобилизоваться.

— Нашу группу начали стричь, — рассказывал он, — и тут налетели самолеты. Смешалось все. Гибло все живое, Фашист не щадил ни детей, ни женщин, ни стариков.

Через день приехали работники Гресского райкома и райисполкома.

— Решено идти на восток, с частями Красной Армии. Получать оружие и обмундирование и драться с врагом в регулярных частях, — отдает распоряжение председатель райисполкома Русак.

Завершается загрузка машин. Забирается все ценное оборудование и запчасти автомобилей, которые оказались не на ходу. Многие детали разобранной техники Рухлевич и Саковы сыновья надежно припрятали, чтобы не достались врагу. Необходимо было погрузить еще несколько сейфов с документами, но машины были заполнены до отказа.

— Возможно, оставить радиоприемник, батареи совершенно сели? — спрашивает Русак.

— Надо оставить, — соглашается Иосиф Иосифович, — здесь он будет очень кстати. Отдать его нужно Владимиру Рухлевичу. Он — спец на все руки. Мигом его оживит. Цацак у него всевозможных хватает в мастерской. Рухлевич, да еще Николай Далидович — лучшие механики у меня на весь сельсовет. Не только трактор исправят, но и пушку осилят, если понадобится. Радиоприемник им нужен, — будут слушать сообщения из Москвы и людям рассказывать. Собирались нашему механизатору новый дом построить, но вот фашист не дал, — добавил председатель сельсовета, передавая приемник Рухлевичу.

— Ничего. Разобьем фашиста, каменные дворцы возводить будем, и Владимиру отдельный построим, двухэтажный, — разогнал горькие мысли председатель райисполкома Русак.

— А может, поедешь с нами, с Красной Армией? — неожиданно задал он вопрос Рухлевичу.

— Детишки совсем маленькие. Жена одна не продержится. Землю кому-то пахать все равно надо, — логично рассуждал тракторист. — Своего стального коня буду водить по полям, как и раньше. Главное, что бы его заправлять было чем. Иосиф Иосифович крепко заботился о работе механизаторов. Топливо всегда было. Как сейчас оно будет, бог его знает? — развел руками Рухлевич.

О. А. Коско.

Как вспоминала впоследствии Ольга Алексеевна Коско (на снимке): — Кто мог в то время предполагать, как поведет себя враг. Воевали наши деды и прадеды, рассказывали своим детям и внукам об особенностях войн, но о жестокостях по отношению к мирному населению, какого делали гитлеровские захватчики, примеров особых не было. И сама я видела немцев еще в Николаевскую войну, как тогда называли первую империалистическую.

Ну, немцы, как немцы, что-то шпрехают по своему. И смеяться и пошутить умели, даже танцам нашим учились на вечеринках. Но захватчик — всегда враг, а врага свободолюбивый народ не потерпит, во что бы то ни стало, изгонит со своей священной земли.

Вот с такими неопределенными предположениями и мыслями оставались многие на своих местах в ожидании непрошеных гостей.

Серьезный разговор был и у меня с мужем.

Уезжаем всей семьей и мы, забираем детей и на восток, — таким он видел выход и спасение семьи.

— Ты что? В белый свет с кучей детей? — колебалась я.

— Погибнем в дороге.

— Семья может погибнуть именно здесь, а не в дороге. Фашисты не пощадят семью коммуниста, — настаивал он. Я не решалась. Не могла себе представить скитальческой жизни. А разве мало я ее пережила в молодые годы, когда семья моих родителей кочевала по чужим хатам, арендуя чужую землю?

Но то были скитания в своей местности, где, как говорится, каждый кустик тебя знает и ночевать пустит. А здесь требовалось решиться на большее. Кому же оставить свое имущество, которым начали понемногу обживаться? А скот: корова, свиньи, куры? Как они будут без своей хозяйки? А, главное, как мы будем жить? В то же время я понимала, чем может обернуться наша судьба под пятой оккупантов. Слухи шли неутешительные. Будь ты проклят, фашист! Что ты наделал!

Уезжать я отказалась. — Бейте фашистов, возвращайтесь с победой, — сказала я на прощание своим отступающим большевикам. Остаюсь не одна со своей семьей. Таких сотни. Вот вижу, Петр Лукич ведет машину, а его Агапа и семеро детей с нею остаются дома. Будем совместно держаться, будем на месте бороться с иноземным игом.

Разные рассуждения имели место в тот период. О многих из них сегодня горько вспоминать. Встречаю я в то время жену председателя колхоза «Первомай» Козичиху и спрашиваю: «А что, Степан твой разве не уходит с Красной Армией?» — председатель сельсовета и Русак заезжали за ним в деревню Ямное.

— А что ему уходить? — отвечает. — Это ваши натворили дел, наломали дров, вот им-то и опасно оставаться. А моему-то чего бояться? — спокойно рассуждала она.

— Как же так? Он же ведь председатель колхоза. Коллективизацию вместе со всеми проводил. Активист. В кандидатах ходит.

— Но кто же я, голубушка, ты видно забыла? — напомнила она свое кулацкое происхождение.

Я, конечно, знала, что ее родители сосланы за Урал. Но причем здесь она, если муж связал себя крепко с советской властью. Забегая вперед скажу, что советского патриота Степана Козина каратели казнили, увезли в Щитковичи, поломали позвоночник, руки, ноги. За подпольную деятельность, за помощь партизанам, за защиту своей Родины. Ничто не помогло: ни кулацкое происхождение, ни слепые рассуждения и надежды. Люди имели дело с фашистскими извергами.

…Машины уехали с нашими защитниками. Дальше на Восток с боями отходили красноармейские части. Один на один перед врагом и неизвестностью остались многие советские семьи. Но что было делать немцам в нашей глубинке? Здесь достаточно было их подпевал. Их уже распирало от радости. В глазах уже не скрывалось торжество и ликование. Но заведенный советской властью часовой механизм на селе еще действовал. Народ, как и прежде, выходил на работу на колхозные поля. Колхозы и совхозы еще сохранялись. Руководили оставшиеся председатели, агрономы, бригадиры. Люди исправно несли свои службу: косили, убирали урожай, пахали, сеяли. А как же? Есть нужно при любой власти. Крестьянин привык трудиться.

Но вскоре оккупационные порядки докатились и до нас. Враг был вокруг. Чужеземцы осели в районах, городах и селах. Назначили свои оккупационные грабительские власти. Опуститься до черновой работы? Нет! Это не для арийской чистой расы. Для этого есть рабы. Они ведь с этой целью протопали половину Европы. Обманом и провокациями, хвастливой пропагандой и обещаниями хотели закабалить наш свободолюбивый народ, посеять национальную рознь, направить друг на друга — вот что увидели люди в действиях гитлеровских захватчиков. Отдельные неуверенные, слабые сельчане клюнули на их посулы и приманку — но просчитались. Народ никогда не прощал предателей Родины, выметал их вместе с захватчиками.

НАС НЕ ПОСТАВИШЬ

НА КОЛЕНИ

Из воспоминаний О. А. Коско

БРИГАДИР МАКЕЙ

Правду в глаза оккупантам и их ставленникам мог сказать только честный и абсолютно преданный советской власти человек. Таким был Петр Никитович Макей. Еще в 1939 году, когда наша страна протянула руку братской помощи западным областям Белоруссии и Украины, он со своими земляками Николаем Далидовичем, Виктором Варивончиком, Николаем Корзуном, Степаном Курьяновичем и другими товарищами по оружию выполняли этот почетный долг. Уже тогда они смогли убедиться, откуда нависнет угроза нашему мирному дому. Фашисты уже разгуливали по малым странам Западной Европы, порабощали их одну за другой.

В артиллерийском полку в Замброве, под Белостоком выполнял освободительную миссию Петр Макей. Выполнив ее, вернулся домой к мирному труду. Был бригадиром колхоза имени Свердлова. Жил в небольшой лесной деревушке Блащитник. Да какая из наших преимущественно небольших деревушек не соседствовала с лесом? Проезжаешь массив и взору твоему на опушке открывается пара десятков крестьянских домиков, через два-три километра от этой деревни, разгороженная, лишь небольшим перелеском, стоит другая, третья.

Мирно трудились люди. Все необходимое давали окрестные угодья: лес давал строительный материал и дрова. Здесь собирали грибы и ягоды, многие забавлялись охотой — в те времена много водилось дичи.

Луга и пастбища были рядом. Они обеспечивали скот необходимыми кормами.

Правда, большой процент был под болотами, но они же давали сено. Пусть это не мурог, но сено тоже было едкое, как говаривали старики. Забредет, бывало, стадо коров в болото и с таким аппетитом хрустит осокой и различными душистыми болотными цветами.

Казалось бы, язык и губы порежет, но нет, у них все нормально, только молока прибавляют. А вот у пастуха, особенно с молодыми ладошками, руки пообрезаны. Все животные по колени в воде, голов и спин не видно, добираются до берегов топкой реки Осиновки. Было чем кормить скот, только правильно распорядись руководитель, да не поленись крестьянин. Тысячи людей бросила война в эти места для борьбы и спасения.

Подзолистые земли не отличались урожайностью. Их нужно было крепко удобрять, они требовали тщательного ухода. Но разве считался с работой наш трудолюбивый крестьянин. В труде он видел свое счастье. Всего было в достатке в наших угодьях, лишь мирный труд да время требовалось для укрепления жизни на селе. А времени было в обрез. Врагу не терпелось.

Прошло только полтора года, как Макей снял военную форму, оставил Замбров, вернулся в Блащитник и стал работать бригадиром. Опять сигнал к оружию. Враг жестокий и коварный обманом, огнем и мечом прокладывал дорогу. Враг приближался. Мобилизоваться не удалось. Весь 1941 год колхоз продолжал существовать, значит им нужно было руководить. Петр продолжал работать бригадиром…

К осени 1941 года оккупанты установили свою власть, создали полицию. Сложная это была пора, бесновались, сводили счеты фашисты и их приспешники. Трудно доставалась Макею его бригадирская должность. Потрясал пистолетом предатель Илясов, нагайка его часто опускалась людям на спины. Как мог, терпел Макей, но руку помощи своим, советским людям, был готов протянуть в любую минуту. И эта помощь понадобилась.

Как-то в октябре 1941 года он с топориком в руках подался в лесок за домом, чтобы нарубить черенков для лопат и вил. Не успел он завершить свое дело, как его окликнули. Отозвался. В густом ельнике расположился отряд красноармейцев из четырнадцати человек. Подошел. Были раненые. Продукты и вода вышли. Требовались лекарства. Необходима была срочная помощь, совет, информация, а, главное, нужен был проводник.

Некоторые были с кубиками в петлицах, значит командиры. Заросшие щетиной, изорванная форма. Тяжелейшие, полные опасностей километры позади у воинов. Ясно. Отступают с западных границ нашего государства. Выходят из окружения. Но что такое? Знакомое лицо. Майор Романов? Заместитель командира 156 корпусного тяжелого артиллерийского полка!

— Товарищ Романов, если не ошибаюсь? Разрешите доложить: служил в 3-ем дивизионе вашего полка! Да! В жизни всякое бывает, размышлял Макей. — Верно, говорят: гора с горой не сходится, а человек с человеком всегда сойдется. Огромное расстояние, но обстоятельства зачастую проверяют людей. Им нужна помощь и она будет оказана. Кругом враг, но знаю, откуда его можно ожидать. Им сложнее, хотя это очень опытные военные люди. Карты вышли, проводника нет.

— Но как вы пробились, когда кругом враг? — прикидывал в уме Петр Макей длинный путь красноармейцев.

— С боем, голубчик, с боем, — отвечал майор Романов. — Да вот многие так и остались навсегда по пути нашего следования. А другие, как видишь, с ранениями и валятся от усталости. Требуется помощь.

Не нужно было много разъяснять Макею его роль в таком случае. Бывалый, преданный человек, он всегда останется воином для своего Отечества.

Прежде всего, гостей накормить — это было всегда золотым правилом. Правда, уже оккупанты приложились к народному добру, многое разграбили, но хлеб и картофель у крестьянина всегда найдутся. Прикинул и другое. В летнем лагере для свиней осталось еще несколько сеголетков-поросят, которых еще оккупанты не прибрали к своим рукам. Нужно действовать, но делать все надо незаметно и осторожно.

Запах жареной свинины врага тоже наведет на размышления. Сколько они перехватили уже уходящих на восток красноармейцев и советских работников.

Дождались темноты. Завесили окна одеялами. Старших детей Виктора с Зиной Макей послал на улицу дежурить. Зарезали двух поросят. Запах жареной свинины быстро разнесся но Блащитнику. А тут еще неподалеку семья вражеских осведомителей проживает. Учуют — это еще неважно. Но если увидят отряд красноармейцев и донесут карателям? Жизни не будет. Но что поделаешь, без риска врага не осилить. Накормлены красноармейцы, обеспечены в достатке продуктами на дорогу. Как же облегчить страдания раненых. Полотно для перевязки найдется, но чем смазать эти запущенные раны, до крови растертые мозоли? Хорошо бы заячьего и гусиного жира.

— Жми, Виктор, в Борцы, — направляет Макей старшего сына в соседнюю деревню, где жили заядлые охотники. — У Янука возможно кое-что раздобудешь, к председательше заверни, узнай у них, нет ли в Борцах полиции. Но знай как вести себя, а то понимаешь, что будет? Каратели не чикаются.

Много не надо говорить сообразительному комсомольцу. Мигом он выполнил это задание. Кроме мазей принес и марганцовки для промывки ран. Посветлели лица бойцов, верные и добрые белорусские люди им повстречались.

— Дальше на восток, ближе к фронту, соединиться со своими частями — такая стояла задача. Слиться с армией и остановить врага, а затем гнать его с нашей земли. Коварство ею взяло верх, но это временно, будет поворот от ворот фашистам, — убежденно говорили бойцы Макею.

Не простая задача стояла и перед ним. Какой же путь выбрать? В Наречье? Но там фашисты и пост на мосту. В направлении Ветеревич, Шацка. Но там крупный карательный гарнизон. Прямо на Восток, через лес, через все преграды. Путь нелегкий, но верный. Незаметно, через Пересельки, Борцы, на деревню Глод. Там рум, там сплавка леса, есть лодки, чтобы преодолеть реку Птичь. А дальше за рекой поведет Никита, или Хвядос, — мысленно прокладывал предстоящий путь Макей, перебирая в памяти своих надежных и смелых товарищей. Не наделать шума. Обойти дома предателей. У Поречина ночует вооруженный Губарь — разведали Виктор с дочерью председателя Софией.

Обойдем без выстрела.

Не спалось Романову и Макею в эту ночь перед уходом красноармейцев. Роли их теперь поменялись

бывший боец артиллерийского полка командовал, а майор доверительно слушал и соглашался.

С. И. Коско.

— Товарищ Романов! Почему же так получилось? Ведь так четко мы сработали в 39-м году. Зачем же было распускать нас? Видно же было, как они зарятся на нашу землю, — вполголоса рассуждал Петрок. — Коварный фашист, наглый враг, — в полудремоте бормотал Романов, как-то по своему объясняя случившееся. — Но бит он будет неприменно, заключал уверенно старый кадровый офицер.

Непрошеных гостей мы били неоднократно, — поддрживал мысль хозяин.

Но этот злодей крепко вооружен, да и методы еще такие применяет, стирает все на своем пути.

Такой злобы у людей раньше не было. Ничего, скоро разозлиться и наш мужик, — отвечает на свой же вопрос Петрок. Хороший, преданный боец был у меня на службе. Не плохо, что он попал мне на пути в эти трудные дни, — отметил про себя майор.

Еще до рассвета бойцы были подняты по команде. Времени на сборы ушло немного, все было приготовлено заранее. Выступили из деревни Блащитник. никого не потревожив. Через километр Пересельки. Осторожно, громко не топая, по деревянному настилу мостика приблизились к дому Варивончика и Владика, миновали его. Этих надо опасаться служат в полиции отец и сын. Слава Богу, благополучно, никакого скрипа. Приблизились к усадьбе Мишихи. И надо же! Идет с ведром доить корову.

Плохая встреча, очень нежелательная. Сын ее, Антон Хурсевич, в полиции.

Миновали забор и усадьбу, а она все провожает взглядом, даже руку приложила к глазам от восходящего солнца. Ведь к нему, на восток, держит путь отряд красноармейцев. Расскажет Антону, мерзавка, — подумал Макей, — а тот Илясову и карателям. Верная гибель. И действительно, много пришлось ему натерпеться от фашистских холуев, от диких, звериных выходок зарвавшихся оккупантов.

Но сейчас нужно вести бойцов, выручать их и сохранить. Миновали Пересельки, прошли возле края деревни Борки, углубились по дороге в лесной массив. Другие деревушки старались обходить. Вскоре и Глод. Сторож спит. Отвязываемся лодки. Еще раз разъясняется, как найти Никиту и что ему сказать. Все благополучно переправляются на другую — восточную сторону реки Птичь.

— Спасибо тебе за помощь Петр Никитович! Большие спасибо! — благодарит майор Романов своего бывшего сослуживца и крепко пожимает руку.

— О чем разговор, товарищ Романов, как же иначе? — смущенно отвечает Макей своему командиру.

— Бери на память шерстяной офицерский костюм. Хотя ты и демобилизован, но душой ты всегда на защите Отечества

— А как же иначе? — повторил Макей.

Казалось бы, такое дело: приютил красноармейцев, накормил, обогрел, принял и проводил, как и подобает советскому человеку. Чего тут опасаться? Подумаешь, увидела какая то женщина! Но в тот период жестокого режима и репрессией его опасения были не напрасны. Мишиха не преминула случая, чтобы не уколоть своего бригадира, своего непосредственного начальника тем, что видела. А когда тот попытался отчитать ее за некачественную уборку картофеля, то и совсем распоясалась, дескать, ты мне не командуй, твое время кончилось, а то пойдешь вслед за теми пораненными, которых проводил. Это в лучшем случае, можешь и совсем поплатиться жизнью за такие дела. С бабой спорить бесполезно, а с такой как эта и тем более.

Вскоре он убедился, что угрозы и обещания свои она стала осуществлять.

Начальник местной полиции Ильясов стал придираться за всякие мелочи к бригадиру, пускал в ход кулаки и плету, а иногда даже тянулся к кобуре пистолета. При этом он открыто не выдавал причину такого внимания к Макею. Видно эта доносчица боялась и за себя и просила Илясова не выдавать и ее. Вскоре при дележке колхозного добра, патриотизм и прямолинейность Петра Никитовича чуть ли не ускорили развязку.

ГИБЕЛЬ ГАНСА

Были первые месяцы оккупации. Фашисты не обрабатывали нашу землю, они только начинали править на ней. Мы же пахали, сеяли, косили, убирали урожай, который нужно было сдавать иноземным захватчикам.

Спокойно ли было на нашей цветущей ниве? Нет. Здесь тоже было беспокойно. Горячие баталии проходили и здесь. Бывшие кулаки и репрессированные рвались к земле к прежним своим наделам и старым порядкам. А здесь к тому же пролетел фашистский самолет и сбросил листовки, в которых была все та же приманка: русский солдат сдавайся, получишь землю.

Работали мы тогда на «Широком поле», убирали рожь. Сотни небольших листовок падали нам на головы. Вот они уже в руках у отдельных крестьян. Читают.

Немец будет раздавать землю, — произносит Зенусь.- Будут делить колхозы, — поддерживает его мысль еще один ~ Ах, какая радость! Нашу землю будет фашист делить — попыталась я урезонить их преждевременную радость. Она же и так принадлежит нам.

— Тихо, Волечка! Они же тебя разыгрывают и издеваются над председательшей. Нарочно перед тобой так радуются. Не реагируй, выдадут, Их время сейчас наступило, — шепотом сдерживает Ясь Луцевич мое разбушевавшееся возмущение. И он был прав. Последующие события показали враждебную психологию этих доброжелателей.

Вместе косили сено по болотам реки Осиновки, дружно его убирали. Привыкшему к труду крестьянину не надо показывать на небо на дождевую тучку, поднявшуюся из-за горизонта. Подсохло сено на болотных кочках, оставляют всякую другую работу, которая может подождать, быстрее за грабли и вилы, скорее метать стога. Иначе задождит, возможно, надолго сено поплывет, врастет в отскочившую траву. Погибнет большой крестьянский труд.

Но молча работают люди, не слышно больше задорных песен, которые раньше витали по лугам н перелескам, Каждый теперь занят своими мыслями.

А раньше, бывало, заведет Анюта Писаричиха свою народную песню, ее поддержит десяток таких же стройных, звонких голосов. Слышно в Пересельках и Блащитнике, слышат дети и мужья, слышат бригадиры и председатели. Значит настроение у матерей и жен, значит с полной отдачей поработали сельские труженицы.

А что это за чудные голоса раздаются из Чесныков? Да это же группа молодых девчат идет с прополки льна. Ведущие голоса Серафимы и Стефаниды Корзун подтягивают. Молодые, задорные голоса. Веселый, счастливый смех. Красивые, жизнерадостные невесты. Их было в то время много. Но не слышно больше задорного смеха не, прежней радости в лицах людей. Враг внес смуту в жизнь народа. Война отнимает сыновей, женихов, мужей.

Вернулись люди с сенокоса. На общем дворе делили по трудодням говядину. Раньше было не так. Доброжелатель, с улыбкой. Теперь же люди стали раздражительными, злыми. Вот бросила свой кусок Петрусиха: — Кости эти получать, не желаю. Довели до чего коммунисты…

— Не спеши с выводами, голубушка, — урезонивают ее женщины. Посмотрим, чем гитлеровцы тебя накормят.

Фыркает. Чем-то недовольна эта баба. А что она сделала для улучшения нашей коллективной жизни? Ничего. Только пищала и злорадствовала.

Варились мы пока в своем соку. Занимали те или иные позиции наши односельчане. Война для всех несет горе. Шаткие были позиции у врага и его прихлебателей. Немцы к ним еще не заглядывали.

А что они могли делать в нашей глубинке? Пахать, косить, сеять? Это не для них.

Однако мы вскоре увидим почерк иноземцев. Достойный отпор давал ему и наш солдат, и наши люди.

Что тебе нужно Ганс, на этой чужбине? Ты хочешь править этой большой страной, этим непокорным, свободолюбивым народом? Ты здесь погибнешь, Ганс так и не достигнув цели. И никто не узнает, где ты покоишься. У тебя ведь тоже есть дети, жена. Мать будет ждать тебя… Но тебя уже нет в живых. И лишь небольшой холмик в кустах при дороге напомнит о тебе, о разыгравшейся здесь трагедии.

Фашист с закатанными рукавами с автоматом наперевес ведет двух наших красноармейцев. Другой рукой он как то ухитряется вести велосипед. Странная картина. Где мог пленить он наших двух бойцов? Как мог оказаться в нашей глубинке этот конвои? Измученные наши солдаты, со связанными руками, обреченно бросают взгляд на встречных прохожих крестьян. Путь их лежал из Поречья в сторону Ветеревич, где их ждала неминуемая гибель. С горечью взирали мы — женщины эту картину, не станет еще двух сыновей. Помочь, однако, ничем не могли, в руках у нас только грабли. Фашист держал автомат наизготовку.

В это время навстречу этой группе приближался старик Колыхневич. Он встречался с немцем еще в первую империалистическую войну, знал их характер и повадки. Старый вояка моментально оценил обстановку. Дать хлопцам закурить, хоть на миг отвлечь внимание фашиста. Поздоровался, взял под козырек, поклонился, как всегда он при этом делал и стал приближаться.

— Хальт! — прокричал конвоир, направляя на Колыхневича ствол автомата.

— Пан, курить хлопцам надо, — поясняет старик, указывая на табак.

— Нихт! — орет настороженный фашист.

«Ага, по-русски, значит, не понимаешь, Ганс, — подумал Колыхневич и. раскланиваясь, прошептал, — ногами его хлопцы, на верную гибель идете…»

Не успел Колыхневич отойти и сотни метров, как услышал последний крик добиваемого фашиста. Один из бойцов бросился ему под ноги, сбил его с ног. Второй, не давая ему опомниться, встал на горло, второй ногой придавил автомат. С немцем было покончено. Красноармейцы распутали друг другу руки, схватили оружие и рванули в кусты.

Несколько дней лежал на обочине дороги фашист, закончив бесславно свой поход на земле Белоруссии. Он направлялся расширить пространства Германии, но ограничился лишь двумя метрами. Проходя его, путник отворачивался, убыстрял шаг.

Идя на сенокос, мы захватили лопаты и тут же рядом с дорогой зарыли этого бесславного вояку. И только холмик земли прямо у обочины, у короткого моста, напоминает о разыгравшейся здесь драме. Проходя мимо этот места после войны, дети всегда ускоряли свой шаг: здесь убит фашист. Кто толкнул тебя, Ганс на столь опасное и далекое путешествие? Разве не рассказывали твои «гроссфатер» чем кончались такие походы крестоносцев за чужой землей.

Колыхневича с его мудрым советом никто не выдал, а этот поединок на дороге говорил, что с врагом можно бороться любым путем…

ЛАСТОЧКИ ПРАВДЫ

Неспокойно было на душе в первые месяцы вражеской оккупации, ох как неспокойно. Фашисты торжествовали, распространяли слухи, что Красна, Армия разбита и вот-вот падет Москва. А от мужей наших никаких известий. Но мы понимали, что наша армия сдерживает натиск ошалелого фашиста, а наша столица как стояла, так и стоять будет во веки веков. Незря оставили Русак и Иосиф Иосифович Коско приемник у Владимира Рухлевича. Заговорил в его руках он сразу.

Забросит Владимир проволочную антенну на дерево, настроит на Москву, внимательно выслушает сводки и сообщения, кое-что помечает. Да, тревожные вести, неутешительные, но Москва держится, призывает народ к борьбе, учит каким путем это делать.

Распространяет сводки тракторист Рухлевич по доверенным людям. Подключил к этому Ивана Прановича, сыновей Петра Лукича. Отец их уехал с Красной Армией защищать Родину, а они здесь разоблачают фальшивую пропаганду оккупантов. Поднимают дух народа. Рушится злобная пропаганда немцев о скорой победе.

Не хватало бумаги, чернил и красок. Дочь София достала из сундука обои, резала на листки и тут же писали текст, передавали в надежные руки, а те дальше. Помню, как Рухлевич принес сообщение о разгроме немцев под Москвой. С какой радостью встретила эту новость молодежь.

Дочь София (на снимке) побежала сообщить эту новость своим подругам Антонине и Софии Матусевич. Пришла с ними в наш дом и стала немедленно его переписывать. Одна писала ручкой и чернилами, а другая химическим карандашом, постоянно смачивая его губами, от чего губы вскоре стали синими. Попробовали соком из свеклы. Бордовый цвет был ярким и броским.

Старались писать большими печатными буквами Старания комсомолок, их синие от химических карандашей губы вызывали у нас с Рухлевичем невольную улыбку, но сводки Совинформбюро на плотной бумаге обоев, к тому же выведенные печатным шрифтом, были надежными и впечатляющими источниками достоверной информации о событиях на фронте.

Надо было разнести информацию по окрестным деревням. Знали мы тогда, кто чем дышит, кто друг, а кто будет при этом сообщении злорадствовать и доносить немецким властям. Тем более, что сводка заканчивалась призывом: «Бейте фашистских гадов, везде и повсюду!».

Решили отнести листки с хорошей для народа вестью о разгроме немцев под Москвой в деревню Пересельски к Константину Карпуку и Ивану Корзуну, в деревню Блащитник — Николаю Далидовичу и Афанасию Кульпановичу, в деревню Завод — семье Подоляко, Туры — семье Юрас, Михалевича, в деревне Ладымер — семьям Петкевича и Макаревича, в Кошели — К. Варивончика и Михаила Павловича.

Эти семьи мы хорошо знали, близкие и родственники некоторых как раз и били немца под Москвой. Сложнее было передать сводки в Кошели, там проживал руководитель полиции Степан Илясов и многие из его свиты.

Люди с радостью восприняли эту радостную весть о пощечине фашистам под Москвой, а сыновья Николая Додидовича Георгий и Евгений взялись доставить сводки Совинформбюро в деревни Карничее, Зимовище, Мижилище, где у них проживали близкие. Их друг Александр Кульпанович наметил себе маршрут в деревни Заречье, Пахарь, Поречье — там у него были родственники.

Надо размножить больше, этик будет маловато, — пришли к выводу ребята.

Будьте осторожны, давайте только надежным и доверенным людям, — напутствовал парней Николаи Игиатьевич Далидович. Опытный воин, он знал, что не только распространение сводок и прокламаций, но даже неудачно сказанные слова могут обернуться для их семей гибелью.

Задание было выполнено.

В дальнейшем мы увидим этих парнишек с оружием в руках, смело выполняющими любое боевое задание партизан и подпольщиков.

Молва людская быстро разносит вести хорошие и плохие. Наострили уши полиция и каратели. Шли сообщения о кровавых акциях с активистами и подпольщиками в селецкой волости. Мы с Далидовичем предупредили Рухлевича о предельной осторожности и приемом сообщений из Москвы. Запрятать надежнее радиоприемник, отводить даже малейшие подозрения, только так можно было обезопасить себя и семьи.

РАССКАЗ ГУРИНОВИЧА

О событиях на фронтах и в своей местности мы знали. Но хотя бы весточка от ушедших на фронт мужей, братьев, родных и близких? Где они сейчас? Как они держатся?

И скоро я дождалась этой горькой и печальной вести. Как-то глубокой осенью 1941 года передает мне знакомая женщина просьбу жены секретаря сельсовета Ивана Захаровича Гуриновича, чтобы я пришла к ней в деревню Карничее, где они жили. Это в километрах четырех от нашей деревни Борцы. Иван Захарович вместе с И. И. Коско и работниками Гресского райкома и исполкома уезжали на восток вместе с частями Красной Армии. Сел за руль полуторки Петр Лукич Курьянович. Прошло почти полгода, а вестей от них не поступало…

О каких сообщениях тогда могла быть речь? Пользуясь внезапностью, враг рвал связь и коммуникации, сеял смерть и разрушения.

Хотя женщина мне и не сказала, для чего я понадобилась жене Гуриновича, однако какое-то чувство подсказывало что есть, видимо, весточка о наших мужьях. Пешком быстрее в Карничее. Ольга (жену Гуриновича тоже звали Ольгой) была в это время дома. По хате носились малые дети. Она вызвала меня в другую половину дома и говорит: — Волечка дорогая плохие вести. Вернулся мой муж. Под Брянском держали бои. Твой Юзик погиб. А мой попал в окружение. Пробрался в тыл. Их часть была разбита. Выбирались из окружения кто как мог. Такая была команда. О том, что он вернулся, никто не знает. Фашисты его сразу схватят, как коммуниста.

Пока прячется в варивни. Идем к нему, он расскажет обо всем подробнее.

— Вот тебе и долгожданная весть. Не помню, как я добралась до их погреба. Разные мысли лезли в голову, все делалось машинально. А может не так, может ошибка, какая получилась? Вместе постучали в дверь варивни. Но никто из постройки не отзывался. Тогда хозяйка подошла к маленькому окошку в торце постройки и негромко позвала, — Иван открывай — это я.

Вскоре загромыхал внутри засов и дверь открылась. Передо мной стоял бледный и изнуренный длительным переходом в тыл секретарь сельсовета, соратник и помощник моего мужа. Иван Захарович конечно же сразу понял, кого привела его жена. Дверь снова заперли. Разговор был в полумраке.

Семьи наши дружили. Жена Гуриновича была хорошая, душевная женщина. Не только работа, но и какие-то другие особые отношения связывали также и наших мужей. Они полностью доверяли друг другу.

— Садись, Ольга, и крепись дорогая, — сказал Иван Захарович, пододвигая мне какой-то чурбачек. — Не хочу скрывать от тебя правду. Все произошло у меня на глазах. Погиб твой муж, нет больше нашего председателя сельсовета, моего лучшего товарища. Крепись, смотри детишек.

— Расскажите все по порядку — попросила я.

Хозяин повел свой печальный рассказ.

— Шли мы все время с частями Красной Армии. Прошли Осиповичи, Кричев. Возле Климович остановились. Начали нас распределять по воинским частям. Иосиф Иосифович вместе со мной попал в 129 особый разведывательный батальон 155 дивизии. Назначен был политруком батальона.

Получили пистолеты, обмундирование. Погрузились на поезд, доехали до Новозыбкова. Здесь мы прошли краткосрочное обучение, затем нас направили на пополнение частей. Вместе был и Николай Чумак, наш предшественник по сельсовету. 26 июля получили боевое крещение. Но враг наседал. Окопались в Журавичах в саду.

Фашист теснил и здесь. Самолеты и танки врага шли по пятам, не давая занять рубеж и закрепиться. Свежие моторизованные части врага думали тогда о молниеносной воине, о завершении своего знаменитого «блиц-крига».

С боями отошли мы до Брянских лесов, до реки Дисны. Немец занял переправу. Началась усиленная бомбежка и артиллерийский обстрел скоплений наших войск. Батальон разорвал вражеское кольцо и выходил из окружения. Вот здесь и случалось. Снаряд лег рядом с окопом, где находился Иосиф. Его выбросило на бруствер. Кровь полилась изо рта и ушей. Осколками изрешетило гимнастерку, попадание в грудь. Санитары подбирали раненых, наскоро хоронили убитых. Там, в окопе, на передовой он, видно, и покоится.

На глазах Гуриновича заблестели слезы, он прервал свой рассказ и на минуту задумался.

Враг снова оказался впереди. Поступила команда рассредоточиться небольшими группами и самостоятельно пробиваться из окружения по лесу. Пути вперед были все отрезаны противником. Оставался единственный путь назад, вглубь леса. Шли ночью лесами несколько недель, пока не достигли границ Белоруссии.

Переоделись в гражданскую одежду и каждый пошел своим путем. Я с Пархимовичем добрался до Бобруйска. Пристроился к повозке и под видом хозяина прошел вражеские заслоны и посты. Все ближе и ближе к своей местности.

Сколько опасностей и риска было в пути. Стоит ли об этом говорить.

Гуринович опустил голову и умолк в раздумьях. — И вот видишь сижу здесь в ловушке, тоже в окружении врага Никто об этом не знает. Сразу схватят оккупанты партийного работника. Жена рассказала мне о событиях в родной местности. Здесь тоже лютует враг. Кругом карательные гарнизоны, организованы новые оккупационные власти. Прямо под боком, в здании сельсовета, где мы с Иосифом столько лет размещались и руководили, организовали полицейский участок Он снова замолчал. Наступали сумерки, в полуподвале стало еще темнее. Безысходность положения было налицо.

Гуринович был действительно, как в ловушке. Видно было, что усиленно ищет выход из создавшейся ситуации. А выход был один — бороться. Если ты не уничтожишь врага, то он уничтожит тебя.

СВЕТ НАДЕЖДЫ

Горькую весть поведал мне секретарь сельсовета, друг моего мужа. Грустные и противоречивые мысли лезли в голову. От них можно было кричать и плакать. Но рыдать и убиваться было бесполезно. Никому слезами уже не поможешь, они уже были выплаканы за эти месяцы сплошных преследований и угроз расстрела моей и других семей коммунистов.

Перед глазами поплыли картины шестимесячной оккупации. По-разному складывались обстоятельства в первые месяцы войны. Единственный путь у Ивана Захаровича был в тыл врага — на запад. Другие же бойцы пробивались на восток, к линии фронта. Я начала свой рассказ. В погребе, в темноте я не видела лиц Гуриновича и его жены.

Сотни попавших в окружение и оказавшихся в нашей местности, красноармейцев пробирались на восток, чтобы слиться с частями Красной Армии и продолжать борьбу с фашистами. Наши люди помогали своим бойцам восстановить силы, давали медикаменты, продукты, одежду, указывали безопасный путь продвижения. Около сотни красноармейцев осталось в наших поселках под видом приписников, родственников и просто окруженцев. Часть скрывалась в лесу, готовилась к боевым действиям в тылу врага.

Численность приписников с каждым днем редела после вызовов в немецкую комендатуру Гресска, Щиткович, Шацка, Пухович, Слуцка. Увозили в концлагеря, в рабство в Германию расстреливали на месте. Ушли мы с дочерью Софией в конце июля в урочище «Остров», собрать ягод для малышей.

И вот прямо в лесу наталкиваемся на группу красноармейцев-окруженцев. Пробираются с запада. Раны загноились, комары и мошкара высасывают последнюю кровь у обессилевших бойцов. Нужна помощь? Она была оказана нами немедленно.

София побежала домой, тащила в лес все возможное, простыни, полотно, продукты, лекарства, даже захватила школьную карту. За сообразительность командир поцеловал.

Промыли и перевязали раны. Какой радостью и благодарностью светились глаза бойцов за эту заботу.

Немного окрепнув и оправившись, они просили проводить их дальше на восток для выполнения своего долга перед Родиной.

В тайниках было оставлено оружие, они указали нам эти места. Знали, что борьба будет всенародной, оружие понадобится.

Мы проводили их безопасными тропами. Враг будет разбит, — сказали они нам на прощание.

Казалось бы, впереди огромные трудности, но стойкости и веры в победу бойцы не теряли.

Такая же встреча была и на болотах реки Осиновки, где мы убирали сено. Группа красноармейцев-окруженцев скрывалась в густых ивовых кустах. Расспросили о местности, о ближайших вражеских гарнизонах. Мы все им разъяснили. Потом почему-то спросили, кто среди нас старший. Все указали на председательшу, то есть на меня, хотя я старшей не была даже по возрасту. Действовал, как и раньше, авторитет председателя сельсовета.

Указали мне на тайники с оружием. Оружие было надежно запрятано в кустах ивы и тщательно замаскировано. Его было очень много: автоматы, винтовки, гранаты, ракетницы, патроны. Сказали передать партизанам. Окруженцы намерены были переодеться в гражданскую одежду и таким путем добираться к линии фронта. Проводили мы их в направлении Поречья и Омельно.

Тайники я показала своей старшей дочери и Жуковской Анне. Она пришла с западных границ к своей матери. У нее трое детей, муж ее офицер-пограничник в Красной Армии. Мало ли что может случиться со мной, пусть знают о тайниках с оружием и они. Все будет в надежных руках. Чувствуется, что Анна жена командира, так и рвется в борьбу с врагом. Кое-что нам удалось сделать во вред фашистам.

Полтора месяца назад Петр Макей выводил окруженцев из леса возле Блащитника. Было 14 бойцов, среди них узнал майора, у которого служил в 39-ом году под Белостоком в артиллерийском полку. Сколько было радости от встречи. Но опасность рядом. Кое-что заместили вражеские осведомители, скоро напомнят о тайных встречах и проводах наших армейцев. Но что поделаешь, помогать надо нашим защитникам. Тяжелый вздох вырвался у меня из груди. Внимательно слушавшие меня в темноте муж с женой зашевелились, стали успокаивать. Ольга принесла воды.

— Иван Захарович, — продолжала я. — Положение наше очень сложное и трудное, а у меня в особенности. Полиция считает, что Иосиф Иосифович оставлен в тылу с районными властями для организации подпольной и партизанской борьбы. Есть донос в Гресскую комендатуру. У меня делают обыски и засады. Семья приговорена к расстрелу. Ваш племянник по жене Костик Сивец служит в полиции. Через него вам надо входить в доверие властям. Расскажите ему о гибели моего мужа — это спасет мою семью. Он, конечно же, донесет начальнику полиции Степану Илясову и так дойдет до комендатуры Гресска. Ослабят наблюдение и репрессии.

— Как он, подлец, попал в полицию, как он, сопляк, мог предаться? — искренне возмущался и недоумевал Г уринович, направляя свой гнев, конечно же, в сторону жены. Это был ее племянник. Но гневные взоры его в подвале в сплошной темноте рассмотреть было невозможно. — Высунусь отсюда, снесут голову и коммунисту и его племяннику. Хорошо надо продумать, как все это использовать.

— Вылезать надо из норы и браться за оружие, — твердо и наставительно отрезала жена Гуриновича. Было ясно, что у них это не первый разговор на эту тему. — Если бы здесь был Иосиф — это организатор и вожак. За ним пошли бы все, вставил мысль секретарь сельсовета.

— Сложили головы наши мужья и братья на передовой фронта. Здесь гибнут невинные мирные люди, особенно семьи активистов и коммунистов. Бороться и только бороться — иначе перестреляют поодиночке, — произнесла я в заключение и поднялась уходить.

На улице темень. Расстояние около пяти километров. Голова кружилась, подступала тошнота от потрясений. Усталая, надломленная и опустошенная я напрямик, через лес, чтобы не встретить полицаев, поплелась домой.

Муж погиб под Брянском на берегу Дисны, на глазах у своего соратника. А у дома моего засада, ждут его… Живы ли дети?

Как-то утром летом 1942 года я пошла набрать воды в колодец, колодец во дворе в виде журавля, сруб обшит досками. Но что меня поразило: гончак мужа Бушуй остервенело рвался на цепи, шерсть вздыблена, яростно брехал и сверкал глазами за дом, где рос люпин.

Дом близко подступал к лесу и я подумала, возможно волка учуял. Были у нас случаи нападения на живность, даже в сараи залазили. Я постучала ведром по обшивке колодца…

И вдруг вижу, из люпина поднимается из засады отряд полицаев во главе с Ильясовым. Тот подбежал ко мне, ударил прикладом, начал колотить, чвалил у колодца и рычит: — Что, мужа предупреждаешь, красная сволочь?

Дети с плачем выбежали из дома. Старшая София пряталась у родственников от угона в Германию.

— Щенят твоих перестреляю, «петуха» ночью пущу и заживо поджарим. Кто приходил прошлой ночью? Муж? Большевик твой? — Орал Илясов.

Опять мне стало понятно, что был донос.

— Какой муж, если он погиб под Брянском, — отвечаю ослабшим голосом. Рвет и мечет остервенелый фашист. Дети дрожат и жмутся ко мне. Вы же свои люди, уже год я о нем ничего не знаю, погиб он, есть свидетели и очевидцы — искренне говорила, полагая, что Антон Хурсевич и Костик Сивец остепенят своего начальника.

— Степан — возможно, действительно не видели. Может не дошел еще? — От нас они никуда не денутся, пусть будут приманкой, — успокаивали предатели своего вожака. Детей уже крестили в церки.

Степан обернулся на рвущегося Бушуя, готового растерзать непрошеных гостей, он помнил их визиты. Раздалась очередь и пес затих навсегда. Это послужило разрядкой, кровь пролилась. Ушли душегубы и на этот раз. Мы были на волоске от гибели, каие страдания.

Через несколько дней многое прояснилось. Вести были неутешительные, напряжение возросло до предела, добавились новые испытания и риск.

Тареся Елишевич из Мижилищ (сын ее Костик Елишевич был в полиции) передала через Марию Козич, что из деревни Омельно жена Юдышского сообщала моей семье, что муж Иосиф находится в Бобруйске и допрашивается в гестапо.

Этой молве я не верила, хотя сердцем хотела верить, что муж жив, но ведь от очевидца его смерти узнала о его гибели. Я пошла в Мижилище уточнить все это у Тареси Елишевич. Та была в огороде. Я ей говорю «Тетка, вы напраслины не наводите, вы же знаете, что мой муж погиб у Гуриновича на глазах. У него еще три брата, возможно ошибка. Ваш сын в полиции, делают засады и допросы, что же будет с моей семьей?».

Тареся сказала, что надо сходить в Омельно и все узнать у Юдыцких. Омельно от нас в 15 километрах. На следующий день я отправилась туда. Дождь, слякоть, ноги потрескались, сил было мало, но я шла через Поречье, Омеленский лес, никто меня не останавливал.

Юдыцкие жили на панском дворе. Молодой Юдыцкой не было, она с четырехмесячным грудным ребенком уехала в Пуховичи. Дома была мать, ее перед этим грабили полицаи и побили.

Я дождалась молодой Юдыцкой. Она говорит, что была в Бобруйске, где сидит ее муж — староста за подозрение в помощи партизанам. Там она видела И. И. Коско, который передал записку для семьи, но она в пеленках не сохранилась. Пробирается в свою партизанскую зону.

Казалось бы, все прояснилось, но легче не стало. Предпринимать что-либо было невозможно. А может, не муж, может один из его братьев. Их трое.

С надеждой в сердце и неопределенностью в мыслях я ушла от Юдыцких.

УПОЛНОМОЧЕННЫЙ ПО ЗАГОТОВКАМ

Враг требовал сдавать продовольствие, грабил наш народ. Вынуждены были сдавать свой урожай и колхозники нашего колхоза имени Свердлова. Уполномоченными по заготовкам по бригаде в деревне Борцы были Иосиф Ачаповский, в Пересельках — Мойсей, в Блащитнике и Турине — Антось. Иные эту миссию выполняли не особенно охотно, а отдельные — с большим рвением.

Как-то осенью 1941 года загрузили мы шесть подвод отборной картошки и мешки с зерном и подготовились на следующий день везти их в район в Гресск оккупационным фашистским властям. Когда перебирали картофель перед погрузкой к женщинам подошли двое незнакомых мужчин в гражданской одежде спокойно разговаривают, расспрашивают о житье-бытье и как будто между прочим интересуются куда направляется зерно и картофель и когда отправляются подводы. Немцам, — ответили смелейшие, ничего не подозревая.

На следующий день повозки с грузом отправились в путь. Ездовыми были Клим Варивончик, Анюта Жуковская ее брат Павлик, и еще один паренек. Замыкал колонну уполномоченный по заготовкам Ачаповский. Спокойно проехали километров десять, проехали и миновали Рудицу и углубились в Гресский лес, как называли у нас в то время лесной массив на юго-запад от Селецка. У Горелого моста с горки в лесу выходят восемь человек военных в шинелях и один в тужурке-кожанке. Старший говорит: — продовольствие заберем, а лошадей вернем, враг его не выращивал.

— Как же мы отчитаемся? — спрашивает Ачаповский. — Надо убежать, — подсказывает Жуковская единственный, как ей казалось выход из такого положения.

— Бежать не надо, — успокаивает командир, — выдадим документы, на повозках и вернетесь. Будет все, как положено. Садитесь на пеньки и отдыхайте.

— Мы поделимся и обедами — предложил Ачаповский и передал часть своих запасов красноармейцам. Так поступили и другие.

Повозки скрылись в густом ельнике. Ездовые расположились на полянке и принялись закусывать. Если выдадут документ, чего же бояться, — произнес уполномоченный по заготовкам.

Долго не пришлось ждать. Вскоре наши подводы показались из леса. Лошади шли легко, продовольствие был выгружено. Извозчикам был вручен документ, и что удивительно — на нем стояла круглая гербовая печать. Оккупационным властям документ объяснял по какой причине задержан обоз с продовольствием. Особенно запомнилось Ачаповскому выражение: «свиньям» продукты не допущены… — Видимо хотели немцы скормить скоту нашу отборную картошку и зерно? — вставила свое мнение его жена Тэкля, когда Ачаповский сорок лет спустя вспоминал это событие.

— Не это имелось в виду. Ничего ты не понимаешь, — злился Ачаповский. — Дальше в документ следовало: … не допущены потому, что они выращены трудолюбивыми руками нашего народа, а непрошеные фашисты, как свиньи ворвались на нашу землю, поганят ее своим свиным рылом, топчут посевы и огороды, снарядами и бомбами разрушают города и села, убивают и грабят невинных людей…

— Красноармейцы еще спросили, есть ли в колхозе пшеница и намерены ли ее сдавать. — Не сеяли, — ответил растерянный Ачаповский.

— Все свободны, можете уезжать, счастливого пути, сказал старший в тужурке и добавил, — не беспокоитесь, бумага все объясняет.

Пустой обоз повернул назад, статная гнедая кобыла Ачаповского замыкала его. Через час и Селецк. «Документ» отдали старосте Писарику. Многое было написано на лице у него в этот миг: страх и недоумение, лютая злоба за неудавшуюся поставку в угоду так почитаемым оккупационным властям.

— А еще такую лошадь я тебе выдал при разделе колхоза, — с упреком выдохнул Писарик, представляя разъяренные лица правителей Гресска: Душевского и Лидермана.

— Что я мог сделать, их был целый отряд, вооружены до зубов, может и пушки есть, — оправдывался Ачаповский и наводил еще большего жару на Писарика.

Этот ставленник оккупантов полагал, что дела у них пойдут как по маслу, ан нет, не тут-то было. Этот пример говорил четко и ясно, что добро народное можно сдавать только своему государству, только советским людям.

Ужас и страх заглядывал к нему в душу. Что стоит красноармейцам, этим лесным «бандитам» прийти к нему ночью в Селецк? Спросят по всей строгости. Их ведь там полный лес кишит. Запасаются к зиме. Держаться видать думают долго, если столько продовольствия реквизировали. Срочно доложить Илясову. Этот военный; бывший красноармеец, а сейчас полицию возглавляет. Он знает, как по-военному разговаривать со своими собратьями. Доложит кому надо, каратели прочешут лес, иначе головы не сносить…

Озверелый Илясов не мог простить уполномоченному повверенной ему волости. Брань сопровождалась зуботычинами, нагайка свистела в воздухе и опускалась ему на плечи.

— Мало того, что пять тонн картофеля и зерна завез партизанам, так еще и обедами их накормил, — выходил из себя начальник полиции и бил почему-то больше за обеды, чем за картофель.

Красноречивый документ красноармейцев-окруженцев с круглой гербовой печатью говорил, что советская власть живет и действует. И это тогда, когда могучая Германия почти уже правит всем миром. А тут в лесу, в глубоком тылу ревизуют законные поставки и кто: недобитые красноармейцы.

Сначала Илясов хотел порвать на мелкие клочья этот вызывающий листок, но потом одумался, затих, стал что-то соображать. Порвать, так не поверят. Срочно доложить Лидерману, сообщить Душевскому и Купе.

«Поднять на ноги карателей, сил у них больше, чем у меня в Селецке — Лихорадочно думал предатель Илясов. — Сегодня отняли мои поставки, завтра придут к ним, за стол сядут. Лес до самого Гресска тянется…»

Попробовал звонить, но связь плохо работала.

— Возок мне, да коня порезвей с автоматчиками, — прокричал он команду своим подчиненным. Поскакал с докладом в Гресск, но уже другим, окольным путем, в обход Горелого моста, где скопилось «большое войско»…

Пошла молва по деревням и весям: обоз не дошел до Гресска, продовольствие досталось не фашистам, а красноармейцам и партизанам. Смутно представляли люди в такой глубинке, как разворачиваются события на фронтах. Фашистская пропаганда кричит, что Москва пала, а Красная Армия разбита. А тут, на тебе, под самым носом у фашистов красноармейцы не позволяют им распоряжаться народным добром.

Поднял патриотических дух этот случай у многих сельских тружеников. Но мало кто знал, что Анна Жуковская и я имели к этой операции самое непосредственное отношение. Прибежала она ко мне в тот же вечер, как вернулись пустые подводы. Рассказывает, чтобы не слышали дети: — Волечка все получилось, как и было задумано. Столько напереживалась, особенно за Павлика. Говорила Ачаповскому, давай сбежим. Думала, так лучше потом объясняться. Напали большие силы, захватили обоз, но в плен мы не сдались. Но их главный, в тужурке, услышал и говорит спокойным голосом: «Назад поедете на этих же повозках, только без груза. На продовольствие получите документы». Выдали с круглой гербовой печатью. Написано: «свиньям продукты не допущены» … Это фашистам значит…

Операция удалась. А готовилась она следующим образом. Заходит к нам домой накануне этого случая работник Гресского райкома партии Владимир Иванович Заяц. Он хорошо знал нашу семью еще до войны, не раз бывал дома и, конечно же, доверительно относился и сейчас.

Оставшись в тылу, действовал он подпольно и скрытно, людям на глаза старался не попадаться, поддерживал связь с оставшимися в тылу коммунистами и их семьями и вообще с надежными и доверенными товарищами.

Он знал, что муж ушел с частями Красной Армии, знал, каким репрессиями подвергается моя семья со стороны оккупационных властей. Помню, все повторял: — Береги детей, Ольга. Береги детей! Враг приходит и уходит, а мы остаемся. Так уже бывало на нашей земле. Меня поразило спокойствие и уверенность, с которыми произносил эти слова старый коммунист.

— Но с врагом надо бороться, где только возможно надо солить ему, — продолжал он. — Среди людей бываешь, — спрашивает.

— На работу хожу, уборка, как не работать. Четверо детей кормить надо. Постоянно с людьми нахожусь, — говорю в ответ. — Вот и завтра будем перебирать отборный картофель для сдачи оккупантам. Целый обоз пойдет. Мужчины колеса правят, телеги готовят, а женщины сортируют картофель: семенную в бурты, а крупную погрузят на повозки и повезут в Гресск к Лидерману.

— Прислушивайся к настроению людей. Что говорят о новой власти? Кто им помогает, кого преследуют? Это для нас будет очень важно.

Так и говорит: для нас… Хотела спросить: много ли вас и где вы сейчас расположены, но он опередил. — Мои люди будут заходить к тебе, ты их тоже знаешь. Это надежные, преданные советской власти люди. В лесу осталось много красноармейцев и наших людей, есть оружие. Бороться надо в тылу подпольным и партизанским методом. Вредить фашистам всеми способами.

— Мы тоже многих бойцов встречали в лесу, выводили из окружения, помогали раненым, — согласилась я. Он не стал называть всех, кто будет приходить на связь в мой дом, но сына Василя Боровика, Федьку, он все-таки назвал. Я знала эту семью простую и надежную.

Ф В. Боровик

— Так, говоришь, обоз пойдет в Гресск, — вернулся он к прежней мысли. — Когда везут? — Через два дня, — отвечаю. — Кто сопровождает? — Ачаповский, уполномоченный по заготовкам.

Остальные — женщины, подростки.

Может и я поеду.

— Тебе нельзя, — в категорической форме возражает он исходя из каких-то своих соображений. — Подходящие женщины у тебя есть, которым ты доверяешь?

— Конечно же, есть, — отвечаю, не понимая к чему клонит Владимир Иванович.

— А как пойдет этот обоз? — уточняет он.

— Центральная дорога одна — Борцы, Замошье, Обчее, Рудица. Гресский лес, возле Поликаровки, на Шищицы — и рядом Гресск.

Значит через Горелый мост? — переспрашивает он.

Ага! Значит, они в лесу и видно порядочная компания, если хотят запасаться провизией на зиму. Обоз хотят врагу не допустить. Ясненькое дело. И тут у меня созрела мысль, которую я тут же высказала. В извозчики можно посадить Анну Жуковскую — это жена красного командира. Муж — пограничник, сражается с немцами на фронте, старший брат тоже там. А она с тремя детишками с западной границы пробралась сюда к старушке матери.

Сведения о том, что она жена офицера, стали просачиваться оккупационным властям и уже понемногу к ней начинают присматриваться. Очень смелая и прямолинейная.

— Продажные шкуры, час расплаты придет, — говорила она в адрес изменников и предателей зачастую в компании женщин, где были близкие этих предателей.

Надо ей как-то отводить подозрения, поскольку особенно желающих везти свое добро оккупационным властям не находилось. В помощники возьмет и своего младшего брата Павла.

— А что, хотите захватить обоз? — прямо спросила Владимира Зайца.

— У кого же захватить, у безоружных женщин и подростков? — поправил партийный работник. — Просто мы его задержим и не допустим врагу. А Жуковской своей скажи, чтобы они при встрече в лесу с вооруженными людьми сбежали. О нашем разговоре никому ни слова, погибнешь. Жуковской тоже деталей не сообщай. Пусть это выглядит, как будто случившееся само собой…

И вот теперь Анна Жуковская вновь и вновь вспоминает подробности лесной засады. Сама она с малышами едва сводила концы с концами. Пришла с запада с голыми руками. Фашистские власти подчищали все, не было места таким семьям и здесь.

— Не достается нам, пусть и врагу не достанется, — делает вывод Анна. — Может и мой муж в таком же затруднительном положении?

В дальнейшем Анна Жуковская была связной многих партизанских отрядов. Муж ее, капитан Красной Армии в конце войны разыскал ее и детей. Как благодарен он был своей боевой подруге за сохранность семьи и помощь в тылу.

Как выяснилось позже, воины, захватившие обоз и написавшие: «свиньям продукты не допущены…», являлись оказавшимися в окружении бойцами генерала Константинова.

ОБЫСК

Настала суровая зима 1941 года. Скрытая, незаметная жизнь текла во всех окрестных поселках Селецкого сельсовета. Чинили над народом расправу оккупанты и их приспешники из числа вернувшихся кулаков, судимых лиц и различного злодейского сброда.

Быстро приходят вести на селе, каждое из них связано друг с другом, родственными, житейскими, хозяйственными связями. Вот и приходят тревожные сообщения: в такой-то деревне забрали и ничего о нем больше неизвестно, в другой — расстреляли, в третьей — допрашивают и пытают. Люди стали недоверчивы и осторожны, ведь неизвестно, кем может обернуться даже твой сосед…

Уходили из жизни прежде всего активисты Советской власти, организаторы колхозов, партийные и комсомольские работники, а также их семьи.

Дошла очередь и до моей семьи. Как-то в декабре 1941 года, несу морозным утром воду из колодца, готовлю семье завтрак, топлю печь. Смотрю, останавливаются у моих ворот две санных упряжки. Выходят из возков начальник полиции Спепан Илясов и его братия: Николай Губарь, Анта Хурсевич, Костик Елишевич, Андрей Боровик, Костик Сивец — все при оружии, с утра под «мухой».

Все, думаю, конец всем нам сейчас будет. Быстренько прибежала в хату, детей малых на печь, а сама встала у печки, да так, с ухватом, которым горшки и чугуны из печи вытаскивают, и встретила ранних гостей.

Первым ввалился Илясов, в полушубке, пистолет на боку, кинжал за голенищем.

— По твою душу пришли, хозяйка. Где оружие, которое ты прячешь? Возможно и муж не успел драпануть в лес, по имеющимся сведеньям, он на ночь приходит домой? Какие-то сомнительные личности тут шастают в сумерках. Встречаетесь с кем-то, а может, и замышляете что-либо? — заорал Илясов с порога.

— Так, вон оно что! — Отлегло у меня от сердца. За мужиком пока что пришел и за оружием. Обыскивать и допрашивать будут, ну, к этому мы готовы. Ищите, пройдохи, не найти вам тут ничего. А сама говорю: «Глядите, найдете что — забирайте».

— Обыскать все, — командует Илясов. — Двоим проверить все в сарае и погребе. Да смотрите мне, хорошенько штыками сено исследуйте, возможно, на день в сеновал идет, в лесу-то таким морозищем окоченеешь, — сделал он предположение о возможном месте укрытия моего мужа.

— Нет хозяина, нет его уже совсем в живых, — старалась я убедить этого жестокого ублюдка, так как уже точно знала, что муж погиб в бою под Брянском.

— В Селецке нам одна тоже так голову морочила, но когда поискали хорошенько, взяли, да еще с запасом гранат и винтовок…

«Ищите, ироды, ищите, если только это ваша задача. Может и пройдет несчастье мимо», — думаю я, и с ухватом в руках иду то к одному, то к другому с объяснениями. Из куфра — сундук у нас так назывался, где складывался весь скарб наш крестьянский — из этого сундука уже половина всякой — всячины была выброшена на пол одним старательным полицаем. Другой поролся в постелях, заглядывал под кровати, простукивал пол.

— А это, что такое? — Полицай извлек из сундука красную девичью шляпку. Эту шляпку подарила дочери Софии сестра мужа, работавшая до войны в Минске. Она лежала в сундуке как смешная и модная реликвия. В деревне таких не носили.

— Смотри хорошенько, красный флаг может быть где-то на дне, — пришла мысль Илясову в связи с красным цветом головного убора.

— Возьмите своей молодой жене. Ей будет очень к лицу эта шляпка, — предложила я подарок Илясову. Напоминание о молодой и красивой жене слегка смягчило начальника полиции. Видимо, он представил ее головку в этом «партийном», красном уборе.

— Напоминает о комсомоле и большевиках, — шляпка полетела далеко в угол.

Нет! Я не боялась, что найдут председателя сельсовета — его уже не было вживых. Оружия дома мы тоже не держали. Ружья хозяина, а также боеприпасы: патроны, капсюли, порох, дробь были зарыты глубоко в муравейнике, на Боровине. Сейчас это место еще к тому же глубоким снегом покрылось. Следов никаких, а сознаваться я и не думала. Было запрятано в лозе в болоте реке Осиповки и в «Острове» кое-что и похлеще. Но об этом знала только я и старшая дочь София. Но как бы она не вернулась в это время. Я послала ее в Блащитник к родственникам. Шла молва, что молодежь угонят в Германию, надо было разузнать об этом и избежать несчастья. Но она, по моим расчетам, не должна была вернуться именно теперь.

Полицай, между тем полез в ящик, где лежали всякие бумаги. Тут-то я и заволновалась. Бумаги колхозные и сельсоветские, подписанные моим мужем — коммунистом бывшим председателем колхоза имени Свердлова, а затем и Селецкого сельсовета. Илясов теперь с полицией занял здание сельсовета-волости, а в данный момент делал обыск и допрос по поимке советского руководителя — хозяина дома.

«Подольют масла в огонь эти бумаги, — опасалась я — Напомнят лишнии раз, в какой семье проводится обыск. Не дай Бог, еще и листовка какая завалилась».

Приносил с Обчего почтальон Иван Пранович коротенькие весточки с фронта, переписывали с Соней от руки, другим надежным семьям передавали. Но порядок у нас был строгий — дома ничего не оставлять. Всякие квитанции мужа, удостоверения-бланки в шуфлядке лежали, и я невольно потянулась к бумагам.

Илясов отшвырнул меня от ящика с бумагами. — Ком-мунистка несчастная, — цедил он сквозь зубы, просматривая страховые квитанции на имя Иосифа Иосифовича Коско — председателя сельсовета.

Теперь я вспомнила, что на дне сундука лежит страшный, как я в тот миг подумала, компрометирующий документ — акт о передаче в вечное пользование земли крестьянам. Это был большой и красиво оформленный документ, с гербом СССР.

Перед глазами всплыли картины 30-го года, момент торжественного вручения акта руководством из Гресска первому председателю колхоза им. Свердлова на общем собрании в школе в деревне Пересельки. Я помню счастливые лица крестьян, получивших навсегда в вечное пользование землю. Но были и невеселые лица, лишившиеся больших наделов и своего кулацкого богатства. Сегодня их власть, они-то и делают теперь обыск и как захотят, так и распорядятся судьбой моей семьи.

Волнение мое меня выдавало. Рычание Илясова и ругательства полицаев доносились и до печки, где в дальний угол забились мои дети. Оттуда послышались всхлипывания.

— Напрасно поретесь и все переворачиваете, нет у нас оружия. Хозяина тоже нет, он погиб в бою под Брянском. Есть живой свидетель, он подтвердит. Спросите у Гуриновича. У него на глазах это случилось. Он живой и вернулся, а мой погиб. Гуринович так и сказал: — Ольга, гадуй детей сама, Иосиф погиб у меня на глазах. Прямое попадание. Спросите у Гуриновича еще раз, он все подтвердит, — настойчиво наступала я, пользуясь тем, что здесь был Костик Сивец, он же племянник Гуриновича.

— Коммунист коммуниста всегда выручит — это мы знаем, — процедил Илясов. — Если бы не этот, и он указал на Сивца, быть бы давно и ему на том свете.

Мне было известно, что секретаря Селецкого сельсовета, тоже коммуниста, который работал совместно с моим мужем, забрали было в Гресск, откуда обычно наши люди не возвращались. Однако Сивец приложил немало сил, чтобы сохранить жизнь своему дядьке. Жена Гуриновича приходилась родной сестрой матери Костика Сивца.

Я не сомневалась, что племянник-полицай уже знал из рассказов выбравшегося из окружения своего дяди, при каких обстоятельствах погиб председатель сельсовета, которого они теперь ловят, а в его семье и доме сейчас делают обыск.

— Степан, это действительно так, — подтвердил он Илясову. Рассказывал Иван Захарович, как Коско разнесло в щепки, попала прямо в окоп мина или снаряд, но это он видел своими глазами.

Слава Богу, несчастье отодвигалось. Напрасно я боялась и за документы. Все свои личные документы: партийный билет, трудовую книжку, печать муж забрал с собой. Увез он многие документы сельсовета. Кое-что даже ценное успели погрузить на полуторку, помогал шофер Петр Лукич. Он и повел машину. Вместе уезжал и Русак и Козлюк, — работники райисполкома и другие, бывавшие у нас до войны работники Гресского района.

Напрасно я боялась, что полиция напорется на «акт о передаче земли крестьянам». Его просто в доме не было. Софья предусмотрительно спрятала его и другие документы за двойную обшивку собачьей будки.

По-прежнему тревожились за свою мать детишки. Слышали они с печки, как то в одном, то в другом месте падали вещи, как поролись и пьяно ругались полицаи. Их тихие всхлипывания перешли в плач, а затем они дружно заревели.

«… ВСЕ РЕБЯТА ПЛАКАЛИ…»

Не все полицаи были плохие. Многие из них попали в полицию неожиданно, по принуждению, у многих сложились какие-то обстоятельства. Не жестокое сердце и чуткая душа были у Анты Хурсевича. Не могли мы понять, как и почему этот человек оказался в полиции. Жена его, Ядя, учила наших малышей грамоте, всю любовь и душу отдавала детям.

Вот Анта как раз-то и обратил внимание на нестройный плаксивый хор моих встревоженных детишек, доносившийся из-за печной занавески. Взобрался на припечек, успокаивает:

— Не плачьте, детки. Мы скоро уходим. Мамка накормит вас, успокоит, сказку расскажет. Дети насторожились, что замышляет этот дядя с винтовкой?

— Любите сказки, — спрашивает.

Любим, — заговорили они, понемногу успокаиваясь. — Нам их очень хорошо умел папа рассказывать, — сказала средняя, Вера. — Одну знал такую, что ей и конца не было, — добавила она, имея в виду ту, где говорилось, что «у попа была собака, поп ее любил, она съела кусок мяса — поп ее убил…». Этим муж завершал сказку в тех случаях, когда требовалось, чтобы у детворы его угас интерес к расспросам надо отдохнуть. Они наизусть знали эту сказку.

— Нам еще наставница, Ядвига Иосифовна, книжки читала до войны, произнесла, всхлипывая, старшая, Шура, Там всякие стихотворения и песни были. Хурсевич воодушевился — Ядвига Иосифовна — его жена. Ну, ты, малышок! Не бойся, не плачь. Ну что ты знаешь?

— Мотылек, Мотылек! Чем живешь, мой дружок, вспомнил мой младшенький Вова лето и порхающих бабочек, за которыми по лугу гонялась детвора, познавшая из букваря от старших первую науку. — Вот и хорошо. Молодчина, — хвалит Анта. — А еще что знаете? — спрашивает он, приятно ему было слышать, чему учила местных детишек его красивая жена, учительница. И тут Шура продекламировала:

Сера уточка летела,

А утята крякали.

И тут Вера с Володей не подкачали:

Когда Ленин умирал,

Все ребята плакали.

Я видела, как изменился в лице Анта Хурсевич и как опасливо оглянулся в сторону Илясова, а дети еще громче продолжали, видимо полагая, что за это не будут бить их маму, а им дадут гостинцы, как и при выступлениях в школе. И они продолжали:

Когда Ленин умирал,

Тогда Сталину сказал:

— Сталин родный, дорогой,

За рабочих стой горой!

Не зря говорят, чем дальше в лес, тем больше дров. Я видела, как наострил уши Илясов, поднял глаза Сивец, а бедный Хурсевич был до того растерян случившимся, что дрожащими руками никак не мог задернуть шторку на печь, а потом с трудом сполз с припечка.

— Ну что, подлец, видишь, чем набивала детские головки твоя образованная жена. Мне уже давно советовали присмотреться, кто у меня на службе, — зло шипел Илясов.

Страшно боялись этого изверга его подчиненные. Ничего ему не стоило расстрелять человека тут же на месте, что он неоднократно и проделывал. Никого не боялся этот перерожденец.

Так, это же дети, — попробовал оправдывать себя, а заодно решал и свою судьбу Анта.

— Но чем набиты головки у этих детей и чья это заслуга, — не унимался Илясов, ухватившись за главное и приближаясь к подопечному.

— Теперь будет по-другому. Наведем порядок, — пробует успокоить этого свирепого пса Анта. — Тебя же и назначили, чтобы был новый порядок.

— У меня будет другой порядок, — повторил тоже Илясов, видимо, лесть Анты пришлась ему по вкусу и он немного оттаял.

Поролись, усердствовали полицаи, но ничего так и не нашли. Двое, которые шастали по сараям и погребам, пришли с улицы. У этих тоже безуспешно. Только пылью, сеном да паутиной испачкали одежду, и сейчас вытряхивали его из воротников и откашливались.

Обыск подходил к концу, когда прибежала София. Это было некстати. Скажет что-нибудь лишнее, тогда добром не закончится это посещение полиции.

— Что они тут делают, мама?

— Обыск делают, допрашивают. Оружие ищут. Кто-то сказал, что отец будто скрывается в лесу и приходит по ночам домой, — сориентировала я дочку.

— А кто вопросы здесь задает? Комсомол или мы? — вперился в нее Илясов. За Соню я боялась, дерзкая и решительная была девчонка.

— Комсомолка, небось? — прямо поставил вопрос Илясов.

— Спросите у своей жены, — смело ответила София. Она уже знала, что Илясов оставил в деревне Роги свою старшую жену Маньку Луцевич, а сейчас вынудил жить с ним молодую и красивую комсомолку Стэфку из деревни Кошели.

Иногда такая дерзость либо усложняет дело, либо приносит неожиданную развязку. Вот и сейчас уязвила мужское достоинство эта фраза дочери о женах вооруженного до зубов начальника полиции, и он посчитал за лучшее не связываться с девчонкой в присутствии своего вооруженного отряда.

— Смотрите у меня! — сказал Илясов, уходя, и всей гурьбой они подались в соседнюю деревню, где в лавке могли кутнуть и покуражиться.

Я и без него знала, что смотреть надо в оба глаза. Судьба сводила нас с ним неоднократно. А его зловещий почерк вскоре проявился с новой силой. О нем заговорили все наши деревни. И где мог родиться такой зверь?

ДЕЛЕЖ КОЛХОЗНОГО ИМУЩЕСТВА

В марте 1942 года фашистские власти распускали наш колхоз имени Свердлова, делили наше колхозное имущество. Муж был активным участником коллективизации, одним из первых председателей этого колхоза. Население из деревень Борцы, Замошье, Храновое, Блащитник, Гурин, Ячное и других было собрано в начальной школе в деревне Пересельки. Народу пришло много, школа всех не вмещала, многие стояли на улице у открытых дверей, на крыльце, у открытых окон.

Вел собрание староста Николай Писарик, следил за порядком сам начальник полиции Степан Илясов. Были представители из Гресской управы. Что можно было ожидать от этих душегубов, ставленников фашистских властей? конечно же никакой справедливости, никакой пощады активистам и семьям коммунистов!

Первым взял слово староста Писарик и дал направление выступающим, при этом вводилась новая форма обращения.

— Граждане, господа, — начал бывший учитель, а сейчас староста волости.

— Я, конечно же, не могу защищать советскую власть. Не может быть у меня к ней никаких симпатий. Правда, советская власть дала мне образование, я стал учителем, однако родители мои раскулачены, высланы с родных мест и находятся на чужбине. Не могу забыть я этой обиды и простить большевикам… — завершил он свою речь и посмотрел на очередного выступающего, которого сам подготовил.

В таком же духе выступил и полицай Николай Губарь, которому не было еще и двадцати лет:

— После того, как моих родителей раскулачили, я попал в детдом. Никак не могу простить большевикам за своих батьков. Как мог, я всегда вредил советам и не жалею об этом. Жили мы в Клетном, сейчас переехал к дядьке Паречину в Борцы. Вступил в полицию и буду еще бороться с комуняками.

Словом завелась, закрутилась фашистская пропагандистская шарманка. К тому же объявили, что большие наделы земли и имущества колхоза получат кулацкие семьи и те, кто больше пострадал от советской власти, кто вредил ей. И тут пошло-поехало. Бывшим кулачкам и вредителям запахло жирными кусками. Некоторых потянуло выступить. Враги народа держали речи, как на духу стали выкладывать свои черные, грязные дела. Выступали и со смаком преподносили оккупантам свои преступные делишки, как в далеком прошлом, то есть еще в первые, самые трудные годы коллективизации, так и совсем недавно.

— Я поступал хитро и незаметно, — откровенничал Винцусь Немогай. — Беру добрую жменьку льняного семени и правой рукой лошадке в левое ушко, а левой — в правое. Знают конюха и любят его лошадки. Как не любить, ведь он их кормит и досматривает. Наклонят головку: почеши, хозяин, за ушком. В это время и засыпаю, льняное семя, оно скользкое, до самых перепоночек добегает. Крутит головкой мигом оглохшая лошадка, что-то живое заползло ей в уши. Мечется и бьется о стенки, через несколько дней готова — околеет.

— Что же такое косит лошадей? Что за напасть такая? — недоумевает председатель колхоза Иосиф Коско.

— Менингит, поясняю ему. — Какая-то лошадиная болезнь ходит, менингитом прозывается.

Рассказывает Винцусь, старается показать оккупантам, каким он был хитрым и умным в своих темных и грязных проделках. И потом, с сожалением, продолжал: — Но подозревать стал председатель, было очень опасно, пришлось заметать следы… Но скотинки погубил много…

— Конечно, ты крепко потрудился, — подытожил Илясов.

— Получай гнедого коня, плуги, борону. Ты это заслужил.

— Весь клин на широком поле — твой, — добавил Писарик.

— Там же половина земли вымокает, низина несусветная, — недоумевает Немогай, считавший, что его «работу» оценят на большее.

— Пророешь канаву, сбросишь воду в реку Осиновку, — подытожил староста Писарик и приготовился слушать речь другого подонка.

— А я не мудрил, я поступал проще, — выпендривался за подачку оккупантов Александр Поддубицкий. — Беру прово- ринку и по пузу жеребой кобылке. Жеребеночка как и не было.

Молча переглядывались женщины. Изверги это, а не люди. При любой власти — изверги. Такой не пощадит человека.

Пожелал излить душу и Зенусь. Как же, он ведь так желал новой власти.

— Признаюсь я вам, людцы, добрые, это же я Орлика председательского в 31-м году на тот свет отправил. Только годик и пожил в колхозе бедолага. Запрягал его я в пару с битюгом Мартиновым. Крошка он против такого слона, да еще в борозду пущу и постромочки укорочу — ложится к вечеру миленький. Только годик и протянул. Чтобы знал, мерзавец, как поддерживать хозяина и колхозы организовывать. Организатор мне еще нашелся.

— Живодер, сволочь, подлец, — шептались бабы. — Бога на них нет…

Трэмче сказать они не могли. Илясов в таких случаях не церемонился. К тому же пополнялись его ряды, вскрывались новые приспешники. Протиснулся в середину помещения и Антось.

— Я не кулак, но жена моя кулачка, из-за нее я и выбился в начальники.

Новые власти назначили его уполномоченным по заготовкам, и он продолжал, распаляясь. — Если бы вы знали, что у меня творится против советской власти и большевиков вот здесь. Он постучал кулаком себе в грудь. — Это же надо подумать, тещу за Урал сослали, в кандалы одели.

Он готов был распахнуть свою грудь, чтобы показать односельчанам, какое пламя там горит и бушует.

Продажной собаке тоже были брошена очередная кость.

— Граждане, господа! А сколько я утащил зерна из кладовых колхоза! Одному только богу известно, — вспоминал опытный злодей Зенусь Софроновский. — Делал я это таким образом, что думай, — не додумаешься. Друг мой кладовщик закроет меня в амбаре, насыпаю мешочки, в закромах всего — радуйся душа. Темной ноченькой кладовщик откроет, перенесу мешки. Хватало и ему и мне. А с овцами, что мы проделывали, страшно вспомнить, — нахлынули воспоминания на продажного ворюгу.

Помню, подозрения имел тогда председатель на этого ворюгу. Помешала война. А сейчас он всплыл. Много покрал, а теперь козыряет этим, да побольше выклянчивает кусок у оккупантов…

Неприятный осадок остался у честных людей от участия в том собрании, от того, что довелось услышать им. Сколько, оказывается, подлых и продажных людей жило рядом. Да, не разобрались с ними в свое время и сейчас вот они юродствуют, хвалятся своими черными делами и делишками, своей продажностью и подлостью. А ведь большая часть наших сельчан были людьми трудовитыми и честными, жили с мозоля, и не зарились на колхозное, не разворовывали, а умножали его ценой своего самоотверженного труда. Взять бы того же Петра Макея. Преданный человек, справедливый. До самого раздела колхоза был бригадиром. Да каким бригадиром! Внимательный, трудолюбивый. И сейчас, при дележе, не выдержал он такого гнусного подхода к делу, не смирился с тем, что отдельные крысы выползли из своих нор и норовят урвать побольше народного добра.

— Товарищи! Как же это так, это же непорядок, это же несправедливо! Злодеев никогда не любил народ. Мы спины гнем, по вязке сено таскаем с болота, в воде по пояс, по кочкам спотыкаемся. А вредители, видишь ли, лошадку одним махом валят, мешочки ночью тащат.

Макей до того распалился, что забыл даже с кем имеет дело. Он всегда так на собраниях до войны распекал разгильдяев. Обращение «товарищ» так свыклось с ним, что представители новых властей и полицаи подумали, не издевается ли над ними этот простой труженик.

— Товарищами нас прозываешь. Окруженцам помогаешь, проводник. В Москве обложены твои товарищи, — Илясов, сжав зубы, стал протискиваться к Макею.

— Так вот, получай за товарищей.

На Петра посыпались удары фашистского шкурника. Из носа хлынула кровь. В другом случае, такой здоровый мужчина, как Макей, скрутил бы этого бандита в бараний рог, но тот уже и за пистолетом потянулся. Тут и бабы зашикали:

— Молчи, Петрок, ни слова, их власть сейчас.

Сжал он свои пудовые трудовые кулаки, весь напрягся, сплюнул кровь. Начни сопротивляться, убьют и весь разговор. «Ничего, — подумал, сверкнув глазами, — мы еще встретимся, за все рассчитаемся».

Дошла очередь и до меня.

— А что будем делать с этой семьей? — показывая в мою сторону, спросил продавшийся немцам председатель колхоза Владик Варивончик. Накануне войны он вступил в партию, старший его сын Михаил ушел служить в полицию, а сам он был уже близок к этому. Теперь я не удивлялась ничему, а только смотрела, как перевоплощаются эти черные души. Но теперь речь уже шла обо мне, о моей семье.

Варивончик обратил внимание фашистских ставленников на меня, как будто знал, что судьба наша предрешена и лишь требуется поставить точку под решением.

— Ее мужик нас обогуливал в колхоз в 30-м году, с хуторов стягивал. Ушел с Красной Армией, угнал машины колхозного добра. Разобрали и припрятали технику. Поручил это дело своим активистам Владимиру Рухлевичу, Савелию Прановичу, Исаку Курьяновичу и его сыновьям, а те под козырек и быстрее выполнять команду, раскручивать гайки. Петра Лукича Курьяновича усадил за руль и укатили Москву защищать…

— Варивончик, вы же сами в партию вступили, на собраниях выступали, перед народом, — пыталась я образумить этого лицемера.

— Знаю, что вступал, — пробурчал, багровея, продажный шкурник. — Но сейчас уже вышел из партии, не то время.

— Мой муж тоже вышел из партии, он погиб под Брянском, защищая Родину, — в тон ему был ответ.

Люди зашептались, повернув головы в мою сторону. Многие уже прослышали от вышедшего из подполья секретаря сельсовета Ивана Захаровича Гуриновича о гибели моего мужа.

— Спросите об этом у Константина Сивца. Гуринович его дядька, он рассказал ему о гибели мужа.

Я посмотрела на полицая Сивца, который с оружием стоял недалеко от стола руководителей нового строя и порядка. Сивец как-то робко, но подтвердил эти сведения. Илясов зарычал:

— А где твой дядька? Надо, чтобы Купа и Лидерман побеседовали с ним в Гресске. Надо поймать их обоих: и председателя и секретаря.

Костик Сивец что-то невнятное пробормотал в ответ, а я ждала своей участи.

— Вражескую семью коммуниста уничтожить, — вынес мне приговор Илясов.

Совершенно для меня неожиданно слово взяла Ганна Варивончик — жена Владика, поднявшего вопрос о моей участи.

— За что же семью уничтожать? За то, что мы избрали ее мужа председателем колхоза и сельсовета? Так ведь и моего мужика мы тоже избирали председателем колхоза и что же? Он разве мешает новым властям? А Писарика разве не мы назначили старостой? Не должны погибать безвинные дети. Что они соображают эти малыши? Не в ответе они за батьков. А мужик ее уже равно сложил голову и землю парит, — заключила она.

Видать доброе сердце было у этой женщины, ее слова решили нашу судьбу.

Несколько слов добавили Клим Варивончик, Иван Корзун, Мойсей Михалевич и другие, кто первыми и охотно входили в колхозы. Сознательно и дружно они встали на мою защиту. Было понятно, что семья останется жива.

— Надо подумать, может, выселим отсюда, — вынес смягчающее предложение староста Писарик.

— Ладно! Пусть будут заложниками, — вынес окончательный приговор Илясов, уготовив нам особую роль. — По доносу муж ее где-то в лесу скрывается, возьмем всех вместе.

А что до земли, то не дадим.

— Пусть идет в Гресск к Душевскому и Лидерману. Пусть пишет прошение немецкому коменданту, — милостиво давал совет староста Писарик, зная, что из Гресска, как правило, вызванные туда, не возвращались.

На следующий день по колхозным дворам разбирали имущество. Те, кто насолил советской власти побольше, получали соответствующее вознаграждение. Хлеб, зерно, семена, лошади, плуги, бороны, повозки и другое народное добро доставалось им.

Скромным труженикам перепадало кое-что. Мне же и еще нескольким солдаткам и активисткам не досталось ничего. Кроме того, надо было мне приготовиться еще к какой-то новой роли — заложников.

В ГРЕССК ЗА ПРАВДОЙ

Глядела я со слезами на глазах на всю эту картину и сердце обливалось кровью. Как же я с малышами продержусь? Меньшего, Владика, держу за ручку. Уводят с общего двора кто коня, кто вола, а некоторым по паре лошадей досталось. Поречин взял почему-то вола, хотя Губарь подвел к нему пару лошадей. Он, полицай, сейчас распоряжался и мог удружить дядьке.

Зерно засыпалось в мешки и грузилось в повозки, Рядом со мной запрягал гнедую кобылу Михась Матусевич. Наши глаза встретились, Михась отвел взгляд и развел руками. Власть переменилась, другие времена настали, говорил его жест.

— Дяденька, дайте нам хоть этого жеребеночка, — обратился с просьбой мой малый Володя к Писарику.

Посмотрел староста Писарик на этих малышей, сначала на Володю потом на жеребенка и о чем-то задумался.

— А что же ты будешь с ним делать, — спрашивает. — Запрягать, — отвечает мой малый хозяин.

— Земли нам не дали сынок, да и запрягать жеребеночка можно будет, когда он подрастет, годика через два — успокаиваю я Володю, на глазах которого выступили слезы из-за такой несправедливости.

Посмотрел на него Писарик и снова призадумался. Противоположные чувства боролись у этого нынешнего руководителя. Видно, вспомнил он, как муж принял его в 1937 году в сельсовете, будучи председателем. Внимательно выслушал его просьбу о том, что он хочет учиться на наставника. Не упрекал за раскулаченных родителей, несмотря на молодость, вежливо называл на Вы. Похвалил его за то, что хочет дальше учиться. Выдал необходимые документы.

Судьба наша теперь была в его руках.

— Сходите в Гресск, к высшему начальству. Обратитесь к Душевскому, — порекомендовал он тоже самое, что говорил на собрании при дележе колхоза и ушел, понурив голову.

В Гресск, в самые лапы к фашистам? Это значит осиротить детей. Не выпустят, уничтожат.

— Там, конечно же, на учете семья коммуниста, председателя сельсовета. Сам не хочет наложить на них руки, пусть это сделают другие. Знают они, что нам уготовано, сами составляли списки о семьях коммунистов, активистов, руководящих советских работников. — Предупредила меня Мария Курьянович, а ей было известно от служившего в полиции Костика Сивца, что в Гресске мы есть в списках на уничтожение. Такие горькие мысли одолевали меня.

Но что делать? Как жить? Ходить по миру с торбой за куском хлеба? Нищенствовать мне никогда не приходилось, даст Бог, и не придется. Не заслужила я этого, потом своим поливая родную землю…

Все же я пошла в бывший районный центр Гресск, что за 35 километров от нашей деревни Борцы. Пошла к высшему немецкому начальству бургомистру Душевскому и коменданту Лидерману требовать земли и справедливости.

Удалось немного подъехать на повозке, везли сдавать оккупационным властям награбленное добро. Здесь было зерно, картофель, одежда, солонина.

Вызвало удивление, что везут клюкву и бруснику. Где это награбили?

Конвоировали обоз вооруженные полицаи. Многих я уже знала в лицо по засадам у моего дома, видела на собрании при роспуске колхоза и дележе народного имущества. Они охраняли порядок оккупационных властей.

Рядом шагали красноармейцы — приписники со связанным руками. Их вели на регистрацию в Гресскую комендатуру. Вернутся ли? Здесь были Быков, Лапак, Кравцов, Бордюк, Пятница, Продан, Хохлов и другие, которых я еще не знала.

Многие мне были известны, они были приписниками- примаками у наших женщин-вдов. Это для них пока являлось спасением. Мне тоже советовали выйти замуж за полицая Казика Дробыша, чтобы спасти семью. Этот доброжелательный совет давали сестры мужа, узнав о его гибели. Вон он — жених, сидит на повозке с винтовкой наперевес, с большими желтыми зубами, зорко смотрит, чтобы обреченные красноармейцы не разбежались. Такой вариант мне не подходил. Есть натуры, которые не способны подстраиваться и угодничать.

Вскоре достигли Горелого Моста. Здесь остановились для отдыха. У этого моста нашими красноармейцами в прошлом году был задержан и реквизирован обоз с продпоставками. Зарождалось партизанское движение, люди брались за оружие, запасались продуктами, уходили в лес, начинало работать антифашистское подполье.

Полицаи с опаской поглядывали на лес, а я ждала, что выйдет снова отряд красноармейцев, отобьют обоз, освободят приписников, выдадут извозчикам справку с печатью что «немецким свиньям продукты не допущены». Но все было спокойно. Рядом стояла разбитая пушка. Лежала груда снарядов. Здесь были бои.

— Снарядная взрывчатка могла бы пригодиться. Не мешало бы припрятать, — вполголоса сказала я, чтобы проверить дух наших бойцов.

— Тише, баба, ты видно, хочешь болтаться на этом суку. — И они указали на удобный и толстый сосновый сук, свисающий над дорогой. — Он может выдержать пятерых.

— Оружие нужно, оно уже есть, но нет сигнала и командира, — сказал один из приписников, посмотрев в сторону полицаев, которые в хвосте обоза откупоривали бутылку самогона и закусывали салом и колбасой из немецких поставок.

— Командовать может любая баба. Главное, чтобы она была храбрая и толковая. Василиса повела отряд на французов с серпами, косами да вилами, — вспомнила я пример из истории.

Окруженцы смотрели на меня широко раскрытыми глазами. Они уже не думали, что с ними бредовая баба. Укор и наставление уловили они в этих примерах. И если бы не путы на руках, они бы немедленно рванули в спасительный лес. Но я была уверена, что они последуют совету этой «сдуревшей» бабы.

Не знали мы тогда, что все эти «приписники» будут с оружием в руках на нашей партизанской базе, возле моего дома, в урочище «Поддера». Будет и надежный, стойкий командир, которого они пока что ищут. Смерть и жизнь ходят рядом. Жизнь побеждает чаще. Но о превратностях судьбы узнаем позже.

ОБМАН ВО БЛАГО

…Земли я все-таки добыла, хотя и пришлось обмануть оккупантов. Целых тринадцать соток озимой ржи мерили мне на бывшем колхозном поле. Это позволило нам немного продержаться.

В Гресске на маслозаводе работал по заданию свой человек Владимир Харитонович Тарасевич. Я зашла к нему за советом. Ответ его был однозначным, к Душевскому и Лидерману не ходить, так как семья в списках на уничтожение.

К тому же у кого-то из высоких начальников проходила свадьба — выдавал свою дочь, им было не до моих бед. Вскоре зашел в бухгалтерию высокий немец с бакенбардами, отдал какие-то распоряжения по поводу масла и сыра для свадьбы.

Я передала Тарасевичу сведения о его семье и родственниках, рассказала о казнях и репрессиях в Селецкой зоне. Он в свою очередь обрисовал обстановку в Гресске, численность карательного отряда, его вооружения и укрепленные точки. Дал характеристику оккупационному руководству, особенно подчеркнул зверства Шварцмана, Шараева и Купы.

— Тебе это надо, или кому-то другому? — спросил он и внимательно посмотрел на меня.

— Кому-то другому, — был ответ. Он уже знал, что мой муж погиб, но его дело могут продолжить жена и дети, другие соратники председателя сельсовета.

Условились, что связь будем поддерживать через Валю Витко, нашу селецкую учительницу, которую мы знали, как преданную патриотку. Договорились, что после моего возвращения в Селецк следует сказать старосте Писарику, что, мол, получила разрешение на землю, но писать бумагу начальникам было некогда из-за свадьбы.

Тарасевич положил мне в узелок немного масла и сыра. Выдал справку со штампом бухгалтерии на пронос этих продуктов. Справка мне помогла при разговоре с Писариком и Паречиным. В пути она не понадобилась.

Добиралась я назад с Гресска пешком, напрямик через лес, через Вороничские болота, по кладкам, проложенным через топи, еще во времена владения князя Радивила для охоты на глухарей.

В сумерках я добралась до деревни Сыроводное. Преодолела пешком 30 километров. Зашла к Барановским, рассказала все, передохнула и опять в путь. До дома оставалось только пять километров, но хозяева не пускали, говорили, чтобы переночевала, ведь ночь во дворе.

Я прекрасно знала эту местность. Здесь прошло мое детство и юность — пастушкой на лугах, в полях и лесах арендуемой родителями земли. Поблагодарив этих гостеприимных и добрых людей, я пошла ночью домой, к детям. Они были розданы по людям, на случай, если не вернусь. Ведь искать справедливости шла я не куда-нибудь, а к фашистам, от которых можно было ожидать чего угодно.

«Решение» оккупационных властей я передала Паречину, который был у нас бригадиром 6 лет еще до войны, а сейчас оставался на этой должности у оккупационных властей и тесно с ними сотрудничал. Этому способствовало то, что его шурин Губарь служил в полиции. В его обозе я и шла в Гресск за землей. На собрании в школе в Пересельках он был и слышал приговор моей семье: земли не дать, уничтожить или быть заложниками.

— Свихнулась баба, — шептал подвыпивший Губарь указывая собутыльникам на меня в пути. — Идет к карателям искать справедливости.

…Он же принес радостную весть, что «приписники» разбежались. Агитация не прошла даром. В полиции было много случайных, колеблющихся. Над ними тоже надо было работать.

Доложила о результатах похода в Гресск старосте Писарику, показала справку со штампом на масло и сыр. Это оказалось убедительнее, чем документ на землю, которая без пота и труда не прокормит.

Писарик «великодушно» выделил моей бедствующей семье 13 соток озимой ржи на Широком поле. Там, где в жниво 41-го года немецкий самолет сбрасывал на наши головы листовки.

СВЯЩЕННОСЛУЖИТЕЛЬ РУДАКОВ

Люди становятся сплоченнее, когда наступает общее горе. Прицепились фашистские власти даже к вопросу крещения детей. Нашивки решили цеплять на одежду малышам, чтобы отличить крещенные они или нет. Некрещенный, значит, растет советский человек, или более того, коммунист. А где было крестить, церквей было мало. Половина народу возможно, и ходило некрещенными. Но люди были добрые трудолюбивые, мирные, всегда старались идти на помощь друг другу.

…Усаживает на повозку моих малышей моя братовая Мария Давыдовская, везет в церковь в Поречье крестить, чтобы избежать нашивок и преследования. Ведут службу священнослужители Рудаков и Слабухин. Вслушайтесь внимательно, люди, в их мудрые проповеди:

— Братья и сестры! Черные тучи повисли над нашей землею. Невинная кровь людская льется рекой. Огнем и мечом прокладывает себе дорогу чужеземец. Такой жестокости не видывал свет во все времена. Заклинаю Вас и прошу, забудьте все распри и обиды, будьте милосердны друг к другу, прощайте все грехи ближнему, в сплоченности сила людская… Да поможет Вам Бог!

В проповеди открыто не было сказано о гитлеровской Германии, но закладывалась идея противостояния насилию и порабощению. А кто если не кровожадный фашист, если не его прихлебатели издевался над мирным многострадальным народом, против кого надо было объединять силы, кому надо было противостоять, чтобы обеспечить свободу и независимость на родной земле?

Программа действий, заложенная в мудрые проповеди, для каждого из прихожан просматривалась ясно. Стоявшая рядом с амвоном девяностолетняя бабка Агрипина добавила:

— Будет бит супостат, батюшка. Никто Россию еще не ставил на колени. Страшный «пранцуз» приходил, побыл в Москве, да потом бежал не солоно хлебавши без оглядки, усеяв своими косточками наши дорожки.

Видно знала бабка от родителей, как гнали захватчиков- чужеземцев наши предки. Кто-то из толпы высказался еще прямее: «Кто с мечом к нам придет, тот от меча и погибнет».

Дело принимало митинговый оборот. Величественный поп Рудаков и его помощник Слабухин знали, что в церкви, где собралось больше сотни людей, есть и осведомители и доносчики. Постарались повернуть службу в другое русло — на крещение детей. Но сказанная ими святая проповедь основывалась на заветах Христа и оседала в душах прихожан, утверждая в них простую истину, что человек всегда должен оставаться человеком. Этому учат главные заветы христианства:

Возлюби ближнего! Не убий!

Мария Давыдовская крестила моих детей, сама была крестной матерью, а крестного отца подобрала по пути. Им стал двадцатилетний парень из деревни Пахарь Петр Шашок. Объяснила ситуацию, тот понял. Не обошлось без заминки. Пятилетний Володя при взмахе кадилом вырвался из рук Петра и побежал к реке Птичь, добрался до осоки.

П. А. Шашок.

Поймали, принесли. Рудаков с улыбкой:

— Не ругайте, не бейте, он уже крещенный.

Все пожертвования и сборы с этой церкви шли партизанам. Народ помнит святые проповеди духовных наставников-патриотов.

Родина высоко оценила патриотическую деятельность отцов-священнослужителей Поречской церкви.

Они впоследствии были награждены орденами и медалями.

Что же касается судьбы иных участников процедуры крещения моих детей, то самая ужасная участь выпала на долю крестного отца П. А. Шашка. Спустя некоторое время он стал разведчиком-партизаном, но был схвачен и зверски убит фашистами.

МУЖ НЕ ПОГИБ

У каждого из нас помимо большой общей Родины есть своя маленькая. Это место, где человек родился и вырос. Маленькая родина всегда любима, всегда памятна и нужна. Забросит судьба на юг или на запад, казалось бы, райский уголок, но нет: снятся родные места, душа тоскует, сердце подсказывает и наконец, велит — там твое место, там более всего ты нужен. И чем труднее к ней вернуться, тем сильнее ее зов. А если ты обессилен, то взор твой направлен в ту сторону, к ней…

Мой муж был переброшен в глубокий тыл, в свою родную оккупированную фашистами Белоруссию в тот период, когда советские семьи подвергались самым жестоким репрессиям, а часть из них уже погибла, когда фашистская пропаганда твердила о скорой победе над Красной Армией, когда наша страна напрягала все усилия, чтобы остановить врага, а многим уже и не верилось, что перед его вероломством можно устоять.

Сталинградской битвы еще не было, но была дана серьезная пощечина Гитлеру под Москвой. Уже была сбита спесь с фашистских вояк на подступах к столице СССР, остановлены их бронированные орды у колыбели революции — Ленинграда.

Шло лето 1942 года. Полные страха и риска дни переживали оставшиеся в оккупированной зоне Селецкого сельсовета семьи партийных и советских работников. Многих жителей кровожадные палачи расстреляли или повесили. Остальных ждала такая же участь. Отдельным семьям в виде исключения пообещали выселение из родных мест, или оставили в заложниках. Но мы не теряли присутствия духа. Оставшиеся в живых встречались, делились новостями, поддерживали друг друга, передавали сообщения с фронта…

Поздним летним вечером, в дом стоявший на опушке леса пробирался человек. Он старался быть незамеченным. Огня в доме не было. В то военное время огней старались не зажигать, чтобы не привлекать внимания незваных гостей, да и керосина не было. При необходимости выручала лучина.

Дом стоял на месте. Незнакомец воодушевился. Приблизился, заглянул в окно. Трое малышей перед топившейся печкой усердно работали ложками над большой общей миской. Их старшая сестра суетилась рядом. «Ничего подозрительного, детишки живы, но хозяйки что-то не видно» — отметил про себя пришелец и стал пробираться к входным дверям.

Почти год не был он здесь. Судьба за это время не раз бросала его на край пропасти, сполна познал он прелести фашистских милостей, но все это только закалило дух, укрепило в необходимости борьбы с захватчиками.

В полутьме он нащупал ручку и открыл дверь, тихо вошел.

— Здравствуйте, детки, — произнес шепотом.

— Здравствуйте, — несмело ответили они. Крайне настороженны были дети. Много горя перенесла за последние месяцы семья бывшего председателя сельского совета. Многое довелось пережить за этот оккупационный год.

— Где же ваша мама? Вы дома одни? — спрашивает вошедший, которому не терпелось узнать, жива ли его жена.

— Пошла к соседям, — ответила Софья.

«Кто он, этот человек, друг или враг? Что ему от нас нужно?» — думали дети. Тревожные лица были обращены к незнакомцу, ходившему по неосвещенной хате. В длинном пальто, заросший, покашливает. Не знали они, что слезы радости застлали его глаза, комок подступил к горлу, мешал говорить.

— А где ваш папка? — решился он задать и этот вопрос.

— Папа погиб на фронте, — ответили малыши. Они не узнавали отца, мешала темнота. Но так было лучше, он сам не выдавал себя.

— Я позову маму, — сообразила Софья и быстро выбежала из дома. «Это же отец, он не погиб, он пришел», — думала она по пути, узнав его по каким-то приметам.

— Мам, идем домой, — позвала она, прибежав к Жуковским. По ее лицу я поняла, что она чем-то встревожена.

— Вернулся папа, — добавила она шепотом уже во дворе соседей.

Появление моего мужа теперь, когда расправа висела над нашей семьей, и мне казалось, что я отвела беду, было неожиданным и неуместным, разрушало все мои обманные для оккупантов легенды и планы. Как же так? Ведь он же убит и похоронен под Брянском, у реки Дисны. Всем об этом известно, Гуринович подтвердил, враги успокоились — таков исход им по душе. А если он вернулся, то, видно, инвалидом.

Мысли не вмещались в моей голове. Я вошла в свою хату и обессиленная села на лавку. Слезы душили меня. Слезы радости, что хозяин жив. С другой стороны безысходность положения была налицо. Мы обречены. Завтра придут и заберут всех. Так ведь и обещал начальник полиции. Такими были первые мысли.

Но он пробрался через опасности и заслоны, значит живой и может бороться. Он с этим сюда и явился. Смерть так в борьбе. Людям нужен вожак, я в этом неоднократно убеждалась. Перебьют поодиночке. Необходимо организовываться и действовать. У нас же оружие. Многое уже сделано. Мысли одна за другой неотступно следовали за ходом последних событий, подсказывали выход.

Все зависело от того, как будут спланированы первые шаги. По существу все решалось в эту ночь.

Были приняты меры предосторожности: одеялами завесили окна, коптилки не зажигали. Соня вышла на улицу наблюдать и дежурить.

Прошел лишь год, но дети не узнавали отца. Это был осунувшийся, заросший старик. Раны, контузия, слабость совершенно его изменили. Наконец и малыши поняли, что вернулся отец. Все они поочередно побывали у него на руках, ласкались, но вели себя настороженно. Троих меньших уложили в постель во второй половине дома. Предстоял тайный ответственный разговор.

— Я пришел поднимать свой народ на борьбу с врагом, говорил муж. — Хотел бы знать обстановку, какой она сложилась в последнее время. Кто нам по пути, а кто снюхался с врагом? Кто погиб? На кого, из оставшихся в живых, можно положиться?

Обстановка была сложнейшей. Враг находился со всех сторон. Помимо вступивших в полицию и открыто сотрудничавших с оккупантами, некоторые симпатизировали им и могли выдать нас в любую минуту. Но муж должен знать все.

— Дома оставаться тебе нельзя. На рассвете перейдешь в землянку в урочище «Поддера», где перед оккупацией мы кое-что припрятали. Ты эти места отлично знаешь.

«Боже мой! Кто мог подумать, что так все сложится, что наши тайники сослужат еще и такую службу», — подумала я о превратностях человеческой судьбы и начала описывать сложнейшую ситуацию.

— Из нашей деревни в полиции служит Юзик Герин, Франак Шлифтун, Виктор Курьянович — Зинин муж. Племянник Паречина — Коля Губарь, который из Клетишина, что под Пуховичами, живет здесь, и тоже в полиции. Несколько семей симпатизируют оккупантам. Сосед, который справа от нас служит у немцев по заготовкам. Который слева — работает у них кузнецом, ремонтирует оружие, шьет сбрую, подковывает лошадей полицаев и карателей. Мешаем мы ему развернуться, кивает в нашу сторону, доносы пишет, что ты не ушел с Красной Армией, а оставлен с райкомовскими работниками в лесу.

Из деревни Пересельки в полицию подался Миша Варивончик — сын Владика председателя колхоза им. Свердлова. Да и сам он прислуживает оккупантам, только еще формы не одел. И Анту Хурсевича втянули в свою черную компанию.

— Как? Неужели Владик Варивончик служит немцам? Бывший председатель колхоза и коммунист?

— Да, «бывшие» в полиции, — отвечала я с горькой иронией. — Надо было заглядывать в их черные души раньше, — хотя понимала, как это было сложно в то время и какая тяжесть у него на душе сейчас.

— И Анта там тоже? — переспросил муж. — Да! И Анта тоже.

Я понимала, чем так встревожен муж. Эти люди были активистами в период коллективизации. Жена Анты Хурсевича — учительница, братья ее — офицеры Красной Армии.

— В полиции Константин Сивец из деревни Селецк. а из других — Андрей Боровик, Дробыш, Елишевич, Тябус, Бурак, Карпович из Сыроварного и другие. Располагается полиция в здании сельсовета, а руководит этой сворой предателей — Степан Илясов. Старостой назначили Николая Марковича Писарика. Ты его знаешь. Вспомни, как давал ему документы и направлял учиться на наставника. Зверствуют, гады. Сколько уже людей погибло от их рук! Та же участь уготована и нам. Илясов неоднократно меня допрашивал, делал засады и обыски, чтобы поймать тебя, ищет оружие.

Я как могла подробно рассказала мужу о событиях, случившихся в нашем селении за время его отсутствия. О том, как на него устраивали засады полицаи, как делили имущество колхоза, как распинались отдельные подлые личности, раскрывая свои черные дела перед новой властью, чтобы урвать как можно большие куски народного добра, как ходила я хлопотать о земле, как оказались мы в положении заложников.

— И вот теперь мы служим приманкой, чтобы поймать тебя. Словом, ты пришел им прямо в руки, — с горечью в голосе произнесла я.

Он же встревожено спросил: — Так, что, никого из надежных людей не осталось?

— Наоборот, большинство наших сельчан верны советской власти и ненавидят оккупантов…

Как можно более подробно я постаралась передать мужу все подробности контактов с надежными людьми, рассказала о том, что заходил секретарь райкома Владимир Заяц, о разговоре с ним, о приписниках из числа красноармейцев окруженцев…

— А как поживает семья Николая и Стефаниды Далидовичей?

— Живы — здоровы. На них можно опереться в первую очередь. Слов нет, они обрадуются твоему приходу. Мне известно, что его сыны Георгий и Евгений совместно с Александром Кульпановичем и Виктором Макеем собирают оружие, ремонтируют в мастерской Николая Игнатьевича, а за тем прячут в лесу в тайниках. Но чем больше людей будет знать о твоем возвращении, тем больше риска семье.

— Пока не связывай ни с кем, кроме Константина Варивончика и Николая Далидовича. В Блащитник пойдет Софья, а в Кошели придется идти тебе самой.

Приближалось утро, Иосифу нужно было затемно уходить в лес. Но мне не терпелось рассказать о зверствах карателей.

— Гарнизоны их расположены со всех сторон: в Гресске, Шищицах, Шацке, Буде-Гресской, Слуцке, Щитковичах. Они проводят регулярные рейды. Спасаясь от расстрела, несколько еврейских семей убежали из Шацка в нашу местность и жили в смолокурне. Однако и здесь группа карателей с овчарками обнаружила и уничтожила всех. Детишек живыми бросали в колодец, смолу и деготь. Двое подростков спрятались в лесу, затем, спасаясь, ушли в направлении Мижилица. Но там их перехватил полицай Константин Елишевич…

Вошла Софья, все время стоявшая в укрытии возле дома, чтобы не прошел, кто незваный, сказала:

— Папа, светает, надо уходить.

Они вместе ушли в близлежащий лесной массив «Поддера». Там еще до прихода оккупантов были оборудованы землянки и хранилища, где успели кое-что припрятать из колхозного добра.

Раньше я не тревожилась за мужа — это был опытнейший следопыт, страстный охотник и любитель природы. Страсть эта доходила порой до самозабвения. Действительно говорят: охота пуще неволи.

Это было рано утром зимой 1938 года. Стоял морозец. Я попросила мужа разрубить небольшой смолистый корчик для подтопки печи. Муж вышел налегке, в рубашке и сапогах на босую ногу.

— Что же ты так, оденься, — упрекнула я его, — ведь морозец стоит славный.

— Я мигом, — отвечает.

Работы было действительно на несколько минут. И тут надо же было такому случиться, что его гончак Бушуй прямо за хатой прихватил свежий след мышковавшей лисицы.

Сердце моего заядлого охотника, конечно же, дрогнуло. Не переобуваясь, в легкой одежде, лишь прихватив ружье и несколько патронов, побежал он на лай своего верного лисогона.

Но лисица, — не заяц, она уходит по прямой на десятки километров, уводя за собой и собак и охотников.

Щепок нарубила я сама. Какая же из жен охотников не знает о страсти преследования, характерной для их мужей.

Хотя у охотников зачастую, как в пословице: «дым густой, а

обед пустой», но на сей раз ему повезло. Вернулся лишь к обеду, но такой красивой красной лисицы я раньше не видела. — Ноги то отморожены, — беспокоилась я.

Н. И. Далидович

— Ничего подобного. В сапогах заячьи стельки, я был все время в движении, — успокоил охотник.

И действительно, тогда все обошлось благополучно. Сейчас же он уходил в лес контуженный, не оправившийся от ран и заметно ослабленный.

Утром София направилась в Блащитник к Николаю Далидовичу с сообщением о прибытии отца и просьбой о срочной встрече. До Блащитника было три километра и я, не дождавшись результатов, в Кошели не пошла.

С. И. Далидович

Надо ли говорить, как Николай с женой обрадовались этой вести…

Это была надежная советская семья. Еще до войны, будучи председателем колхоза имени Свердлова, Иосиф пригласил Николая к себе кузнецом-механиком из другого района.

Золотые руки были у этого человека. Оборудованная им полуподземная из бетонных блоков кузница стала настоящей мастерской. Все собиралось его кропотливым трудом. А какой порядок был у него. Как ценил он и оберегал свои инструменты, приобщая к делу сыновей — подростков.

Большую помощь оказывал он руководителям колхозного движения в период коллективизации. Техники в колхозах было мало. Плуги, бороны, лопаты, мотыги и все, что можно сделать из металла, делалась его руками. Дает осечку ружье — бегут охотники к Николаю. Заменит пружину — бьет безотказно.

Вот и в условиях подпольно-партизанской работы золотые руки мастера-кузнеца не будут лишними, поскольку патриотам понадобится оружие, а многие из собранных в местах сражений винтовки и автоматы имеют повреждения и требуют ремонта. Вот здесь без мастера-оружейника не обойтись. Именно об этой роли Николая Далидовича и хотел поговорить с ним И. И. Коско. Были и другие предпосылки для этой встречи: Николай Далидович, Николай Корзун, Виктор Варивончик, Макей и другие прошли боевую подготовку, будучи призванными в Красную Армию в период освобождения Западной Белоруссии и в финскую компанию. Это были обстрелянные, опытные воины, как оказалось, на время сменившие оружие на мирный труд.

Вскоре Николай Далидович пришел в наш дом. С собой принес секач и лопату, что было очень кстати, поскольку ко мне зашла соседка, имевшая длинный язык. Все выглядело так, как будто кузнец выполнил и доставил мой заказ. После ухода соседки дочь отвела Николая на встречу с Иосифом в лесную землянку. Тревожной и радостной была эта встреча…

ВРЕМЯ ДЕЙСТВОВАТЬ

— Да, браток, сложное время мы переживаем. Зверствуют фашисты, истребляют хороших и честных людей. Насаждают предателей и подхалимов. Кто бы думал, что мне надо будет опасаться Есипа или Антося. Первый — осведомитель у карателей, а второй — уполномоченный по заготовкам. Брат жены Есипа — комендантом у немцев. Следят за каждый шагом, каждым словом, — говорил Далидович.

— Здесь, ведь, благодаря Гуриновичу, все в подробностях знают о твоей гибели. Сам скрывается, говорят в Токовище, на родину подался, где меньше знают, что коммунист и советский руководитель. Это недалеко от Слуцка. При необходимости можно будет вызвать сюда… Но это потом, сейчас же расскажи, как все с тобой было на самом деле.

— Ранение и контузия были очень тяжелыми. Санитары подбирали раненых и убитых. Смотрели в одежде документы. Со мной был партбилет, трудовая книжка и печать сельсовета. Я еще подавал признаки жизни. Пришел я в себя в военном госпитале в городе Энгельсе, это по ту сторону Волги, лежал и лечился там семь месяцев. О том, как возвращался, расскажу в другой раз, — прервал тяжелые для себя воспоминания Иосиф.

Николай перевел разговор на другую тему.

— Врага люди ненавидят. У многих есть запрятанное оружие. Надо поднимать народ. За тобой пойдут. Оружия в лесах оставлено много, правда, оно разукомплектовано. Но ты же знаешь, что для меня это не проблема. Собирают мои Жора с Женей. Помогают Апанасовы хлопцы, Шура и Тоник, а также Витя Макеев. Конечно, дело это очень опасное, приказ каратели развесили везде о расстреле за хранение оружия. Все мы делаем абсолютно скрытно. Я сделал хлопцам несколько багров и две «кошки». В реке Осиновка они выудили пять винтовок и два автомата. Там уйма оружия. Полицаи из Зорьки и Ветеревич едва не застали их за этим занятием. Но хлопцы ушлые, сделали вид, что вылавливают плавающие в реке бревна. Правда, Илясов — главарь полиции — заподозрил что-то. Заходит часто в кузницу, а однажды даже раскаленным прутом из горна поводил перед носом.

Смотри, мол, за оружие очень жаркую баньку устроим. Видно прослышал, подлец, что хлопцы за гумном испробовали работу автомата и винтовок после ремонта и смазки.

— Скажи, Николай, мост через реку Осиновку целый и невредимый? Да, стоит. А что?

— Надо его уничтожить. Ведь ты же сам говоришь, что полицаи из Зорьки и Ветеревич заглядывают в наши места. Ольга рассказывала, как каратели из Шацка погубили в смолокурне еврейские семьи. Надо обезопасить подход с той стороны. Сжечь мост.

— Мы это устроим, — четко ответил Николай.

— Важно связаться с надежными людьми из Селецка, — продолжал Иосиф Иосифович. — Там центр, полиция располагается в здании сельсовета. Ею руководит опытный военный, к сожалению предавшийся фашистам, Степан Илясов. Надо обыграть фашиста. Вы говорите, что многие активисты и красноармейцы-приписники прячутся и ждут удобного случая, чтобы взяться за оружие. Это время как раз и настало. Жаль, нет в живых сыновей Исака Курьяновича. Этих можно было сразу в бой. — Кстати, живы ли Яковицкие?

— Живы, но их разыскивает полиция. Жену Владимира Яковицкого схватили, погнали в Германию. Троих малышей Владимир вывез к родственникам и сам тоже скрывается, — разъяснил Николай и твердо добавил, — через несколько дней Яковицкие будут у тебя.

— Прошу, Николай Игнатьевич, надо опередить предателей, доставь ко мне Яковицких. Рассказывала мне Ольга с дочкой, как этот Илясов зверствовал и собственноручно пытал красноармейцев, жестоко расправился с ними. Знают его кровавый почерк люди. Обыграть фашиста срочнейшим образом.

Николай Игнатьевич понял всю остроту сложившийся обстоятельств, тепло попрощался и ушел устанавливать связи, искать и выводить на бывшего председателя нужных и надежных людей…

Эта ночь все перевернула во мне. Я принесла продукты и присутствовала при разговоре мужа с Николаем Далидовичем.

Ночью хозяина накормить я не смогла. Разговор был, прежде всего, об опасности и окружающей обстановке. Сейчас я знала, как он выжил. Тысячи километров преодолел, чтобы попасть сюда.

Где эта Волга, Саратов и Энгельс? А он здесь. Догадывалась о его пути, полном риска и самопожертвования. Но особенно чувствовался его укор, что люди гибнут, но не дают сдачи фашистам. Имея оружие, сидят в подвалах, погребах и ямах — скрываются. Гибнут кадровые военные, активисты, коммунисты и комсомольцы. За что? Собраться в крепкий кулак и дать отпор кровавым захватчикам.

Казалось, этот упрек адресовался мне и моим детям, которых он пришел выручать и защищать в глубоком тылу. Можно было понимать, что творилось у него на душе. Сердце его пылало и куда-то рвалось. Своего мужа я понимала с полуслова. Взгляды наши совпадали во всем. Это был сформировавшийся коммунист. Рядом с ним, в душе, я была такой же. Я любила своего мужа — стойкого борца и патриота. Не помнил он, что через пару дней ему исполнится сорок лет…

Пододвинула продукты, заставила есть, но он не прикоснулся. Ему нужны были действия — немедленные.

Знали мы с дочерью, что надо делать в первую очередь. Я сказала мужу, что отлучусь к детям, будем скоро здесь. Соне сказала, чтобы шла в «Остров» и принесла оружие. Сама ушла к муравейнику. Там было его ружье, патронташ и боеприпасы.

…За истекший год крупные коричневые муравьи подняли свой большой холм еще на полметра. Несмотря на людские беды, жизнь здесь шла своим чередом. Одни таскали лесные иголки, листья, кору, строили свои комнаты, лабиринты и залы. Другие тащили провизию: козявок, мошек, растительную пищу, а если груз был непосильным — бросались на помощь друг другу.

Муравьи дружно встали на защиту своего дома. Засуетились, забегали. Какая сплоченность. Вот бы так и нам, людям. Страшно и жалко этих тружеников, но я взяла длинную палку и разгребла муравейник. Показалось ружье в чехле, патронташ, банки и коробки с порохом и боеприпасами. Спасибо вам, наши спутники, за помощь и защиту.

Муравейнику придала прежний вид, обсыпала, заострила. Пусть простят меня эти насекомые — защитники своего дома, леса и нашего здоровья. У вас много чему можно поучиться. Простите мое вторжение в ваш дом, оно было вынужденным и необходимым.

…«Остров», где были красноармейцы-окруженцы и их тайник, находился недалеко, в километре за домом Анны Давыдовской. Рядом кустарник из ольхи, лужайка и затем он, этот небольшой кустарниковый массив. Заросли крушины, лозы, малины и крапивы. Островом он назывался потому, что кругом него был луг и пашня.

С восточной стороны острова находилась деревня Храновое, с южной — сосновый лес, за ним на поляне — деревня Замошье, а с западной — урочище Смоловое, где мы с родителями арендовали землю накануне революции.

Софья не появлялась, возможно, не могла найти тайник с оружием. А он был рядом с большой дуплистой осиной, которая возвышалась по-прежнему из кустарника. Ружья и боеприпасы я положила недалеко от землянки под лапки густой елочки и пошла на помощь Софии.

Она уже разбросала поросшую крапивой большую кучу хвороста и добралась до плащ-палатки. В нее были завернуты два автомата, пять круглых автоматных дисков, три винтовки. В сумках находились винтовочные патроны, две гранаты и пистолет. Все это мы завернули в принесенные Софией постилки, переложили хворостом и травой на случай встречи с каким-либо путником в лесу. Взвалили котомки на плечи и направились к землянке. Открытыми местами не шли, старались двигаться кустарниками и опушками.

Груз был тяжелый и необычный для нас. Боялись, чтобы за спиной не взорвались гранаты. Мы еще тогда не знали, как пользоваться этим боевым оружием. Красноармейцы-окруженцы нам кое-что рассказывали и разъясняли, но этих уроков было недостаточно.

Маскировку сделали неплохую, но за спиной из котомки, нет-нет да и выскальзывали длинные стволы винтовок. Карателей и полиции в лесу не могло быть, они боялись леса. Мог повстречаться лишь грибник, ягодник, лесоруб или пастух.

Летнее утро было солнечным и веселым. Гомон и пение птиц разносились по лесу нескончаемым хороводом, настраивали на мирный лад. Под ногами попадалась зрелая земляника и черника. Наклониться было невозможно — за спиной груз. Шла молча.

— Чем мы занимаемся, дочка?

— Что поделаешь, мама, такое время, — по-взрослому отвечает она. — Народ сражается. Возможно те красноармейцы теперь в бою, а может и не добрались — сложили головы.

Подошли к землянке. Дали условный стук по дереву. Получили ответный сигнал. Через узкий лаз пролезли в землянку и выложили на топчан содержимое наших нош. На топчане был целый арсенал — автоматы, винтовки, гранаты, пистолет, патроны. Рядом лежала целехонькая знакомая двустволка мужа.

— Это тебе подарок к твоему сорокалетию, — произнесли мы с дочерью. Пусть бьют метко и безотказно фашистского зверя, — добавила она с комсомольским задором. Наш командир, муж и отец стоял ошеломленный посреди землянки. Не мог произнести ни слова, смотрел то на нас, то на оружие. В глазах блестели слезы, на бледном лице стал проявляться румянец. Поочередно он обнял и расцеловал своих помощниц. Только такой подарок был самым необходимым и самым ценным в данный момент. Главное — вселял уверенность. Враг уже не застанет врасплох.

Ничего, появится у тебя и аппетит, поправим твое здоровье, весь сельсовет приведем в лес, — обдумывала я очередной план похода в Селецк к фельдшеру Лешуку и знакомым вдовам-солдаткам. Иосиф Иосифович прервал размышления. Взгляд на ружье, которое я постаралась сохранить в это трудное время, вернул его к довоенным воспоминаниям.

Это было в 1938 году. Он тогда работал председателем сельсовета. У нас уже были три дочери: Соня, Шура, Вера. За Соней появились два мальчика, но умерли, что Иосиф воспринял очень болезненно. Была договоренность и условие — если появится мальчик, отмечаем это обоюдными подарками. Мальчик родился 25 августа 1938 года, назвали Владимиром. Мне купили ручную швейную машину подольского производства, а ему тульскую двустволку, шестнадцатого калибра. Удачная была «ломанка», меткая, добычливая. Охотник берег ее и не расставался, как и со своим гончаком, убитым полицаями Бушуем.

— Помнишь, Ольга, как однажды, еще до войны, ты разрешила один спор мужиков, да и посрамила некоторых. Спорили тогда, что ты не сможешь попасть в цель, боишься выстрела. В случае промаха надо было отдать зайца, который болтался у меня за спиной после удачной охоты. Семка Макеев даже шапку новую повесил на столбик забора. Отмерили сорок метров. Считали, что после выстрела бросишь ружье или свалишься от отдачи в плечо. Ничего подобного. Переломила ружье, заложила в стволы патроны с дробью нулевкой. Прицелилась, выстрелила дуплетом. Клочья полетели с шапки, двадцать пять сквозных дырок от дроби насчитали мы в шапке. Годилась она только воронам на гнездо.

— А сколько тогда вы выпили по этому поводу? — вставила я, замечая, что к мужу возвращается охотничий задор и добрые воспоминания. Это все было необходимо.

София стояла на посту, рядом под елочкой. Я позвала ее. Иосиф хотел обучить нас обращению с оружием. Подход был таким же, как и с ружьем. Приклад к плечу, прицеливание на мушку, такой же спусковой крючок. Единственно работа с затвором. В винтовке после каждого выстрела, надо было отводить затвор и заново досылать патрон. В автомате все делалось механически: стрельба — обратный взвод — стрельба. Это если очередью. Можно было делать и одиночные выстрелы. С пистолетом проще. Граната — выдернуть чеку. Азы получены. Горе всему научит.

ПЕРВЫЕ БОЙЦЫ В ЛАГЕРЕ

Оружие у нас уже есть, срочно нужны были бойцы. Попутно надо было решать вопрос медикаментов. Война сделала свое дело. Раненые требовали ухода и лечения. Муж нуждался в лекарствах. Контузия и осколочные ранения в грудь давали о себе знать. Природные лекарственные средства, которыми помогали выходившим из окружения раненым бойцам, имелись в достатке. Но нужен был квалифицированный совет и консультация. Это мог сделать лишь единственный у нас в сельсовете фельдшер Иван Рыгорович Лешук. Необходимо были срочно идти в центр, в Селецк. Он проживал рядом с сельсоветом, а сейчас волосной управой, где разместилась полиция. Но обстоятельства требовали немедленных действий.

Ивану Рыгоровичу Лешуку верили все. Это был преданный советской власти человек. Большую жизнь прожил он. Участник первой мировой войны. В ту войну у него погибла маленькая дочь. Несчастья ходили за его семьей по пятам. Незадолго до войны кто-то зацепился телегой за забор, который обрушился и задушил игравшего рядом меньшего сынишку.

Ничего хорошего не сулили ему новые порядки, установленные фашистами. Старший сын Лешука был женат на учительнице Ольге — еврейке. Как только пришли немцы сын и невестка, опасаясь за свою жизнь, вынуждены были покинуть родные места. С дедушкой осталась лишь малолетняя внучка. Жизни не давали Ивану Рыгоровичу фашисты и их прихвостни за эту малышку.

Однажды они заявились к фельдшеру. Дедушка Лешук спрятал внучку себе за спину и грозно прокричал:

— Стреляйте, гады, но только прострелив меня, вы убьете ее.

Выпалил все, что думал, и попал в точку. Полицаи стушевались от такого резкого выпада и опустили оружие. Видимо, подумали они о том, что, возможно, самим придется обращаться за помощью к единственному в нашей местности врачу. Не осуществили своих подлых намерений, ушли посрамленные.

Но предатели сраму не имеют. К этому верному человеку я пришла за советом и помощью. Ивану Рыгоровичу призналась, что из-за линии фронта вернулся мой муж. Рассказала, что он ранен и контужен. Лечился долго в городе Энгельсе, на Кавказе… Однако ранение в грудь дает себя знать, но…

Иван Рыгорович понял все сразу:

— От меня ничего не скрывай. Поступила правильно, что пришла. Его я тоже понимаю. Берегись вон тех гадов, и он указал на полицейский участок и арку, которую новая власть переоборудовала под виселицу. Через окно хорошо видны были лица дежуривших возле управы полицаев.

— Все поручения и просьбы ваши будут выполнены. Передавай поклон нашему председателю и командиру. Никаких стеснений и условностей в нашем деле. Я отзовусь на любой ваш сигнал.

Впоследствии мы убедились, какой это был мудрый и высокопатриотичный человек. Сколько он помощи оказал раненым и обмороженным партизанам и подпольщикам. Теперь же он тщательно упаковывал в коробки медикаменты. Все было связано моим платком.

— Не попадайся на глаза шайке Илясова, — напутствовал он меня. — При необходимости я сам навещу Иосифа Иосифовича. Но пока это делать нам нельзя. Посещение фельдшера-врача ясно указывает на болезнь или ранение. Во всяком случае, сразу возникает вопрос: к кому привозили, или приходил врач?

С теплым чувством благодарности я уходила от этого человека. Надежный и преданный своей Родине, он до конца войны помогал народным мстителям.

Наступали сумерки. На улице мне повстречалась Мария Флориановна Курьянович. О плохом думать не хотелось. Я хорошо знала эту красивую молодую женщину, слышала о трагедии, связанной с ее семьей и близкими родственниками.

По всем окрестным поселкам разнеслась страшная весть о том, как фашисты жестоко расправились с ее мужем, братьями, отцом и другими односельчанами за то, что они были активистами, принимали в свое время активное участие в установлении Советской власти. А теперь, в период оккупации, повели агитационную и подпольную борьбу против фашистов.

Да и сама Мария Флориановна была депутатом сельского совета перед войной, вела с подругой — учительницей Валентиной Витко культмассовую работу.

М. Ф. Курьянович

Я абсолютно доверяла Марии. Встреча, как нельзя, была кстати. В свое время она сама прибежала ко мне в Борцы, предупредила, что семья внесена в списки на уничтожение.

Муж Марии Курьянович, Степан Исакович, работал в колхозе бригадиром. В 1939 году был мобилизован в Красную Армию для освобождения Западной Белоруссии.

В. П. Витко.

Выполнив свой долг, в 1940 году снова вернулся домой и продолжал работать в той же должности в колхозе «Профинтерн». Был активистом сельсовета, агитатором и массовиком. Жизнь налаживалась, укреплялось хозяйство колхоза. Однако все разрушило нашествие гитлеровцев.

В первые месяцы войны из Западной Белоруссии прибыли однополчане Степана — Георгий Титов и Николай Хохлов. Решено было оставить их здесь, в оккупированной врагом зоне, в этой надежной семье. Это было большим риском для всех. Подняли головы враги народа, зверствовали каратели и полиция. Эта семья, как и многие другие преданные советской власти семьи, не теряли надежды на скорое освобождение, задумывались, как бороться с врагом в трудных условиях тыла.

Люди стали не так откровенны друг с другом, опасались предательства и провокаций. Новые власти сеяли рознь и доносы, натравливали друг на друга и пожинали свои кровавые результаты.

Поднялись на борьбу сыны Исака Курьяновича, но погибли все, убит их отец.

Обо всем этом молва шла из деревни в деревню, но деталей, конечно же, никто не знал. Известны они были только Марии Флориановне. И вот я встретилась с ней. Надо использовать эту встречу, чтобы узнать все подробно.

— Зайдем, Волечка, ко мне, — пригласила Мария, прервав мои мысли.

В доме Курьяновичей я кратко ввела Марию в курс дела, рассказала об Иосифе Иосифовиче, о том, как он остался жив и с какой задачей направлен сюда.

— Слава богу, слава богу, — произнесла она. — Если бы он прибыл раньше, возможно и мои остались бы живы, ушли бы в лес. Не было командира и организатора. Да и о нем же все твердили, что убит. У Гуриновича — секретаря сельсовета, как будто, на глазах все это случилось.

— Вот так бывает, Марийка! — Все что смогла ответить ей.

Я не жалела, что зашла к ней домой. Кому как не людям, над которыми нависла угроза гибели, можно было довериться друг другу. Мария мне многое поведала. Стало более понятно, откуда ждать врага, кто чем дышит, в ком маскируется подленькая черная душонка. Эту задачу и ставил Иосиф.

— Очень часто в моем доме собирались надежные односельчане — единомышленники. Делились новостями с фронта, разоблачали пропаганду фашистов и намерения полиции, — рассказывала Мария сквозь слезы.

— Приходили часто Исак Степанович Курьянович — мой тесть, Савелий Андреевич Пранович, Апанас Степанович Курьянович, Иосиф Маркович Стром, Петр Исакович Курьянович, Владимир и Змитер Яковицкие, многие другие односельчане. Немало фронтовых сведений приносил брат моего мужа Петр, работавший на почте. Он больше общался с людьми и знал о чем толкует и думает народ.

Когда они собирались, мне поручали дежурить во дворе, чтобы неожиданно не нагрянула полиция: Из их разговора мне стало понятно, что тракторист Владимир Рухлевич имеет приемник, слушает где-то в тайнике сообщения из Москвы, помечает все эти сводки на бумаге, а потом у нас и обмениваются сообщениями.

С. А. Пранович.

— Помнишь Ольга, как я предупреждала тебя и другие семьи, что в Гресск переданы списки многих семей, намеченных на уничтожение?

Это все Константин Сивец нам рассказал, он еще тогда как-то не сильно втянулся в дела полицейские. Вместе с Никонором все время агитировали моего Степана вступить в полицию.

Но тот, как всегда, оборвал напрямую, мол, фашист будет бит наверняка, а холуи его тоже получат по морде. Вначале Сивцов мы особо не опасались, многими своими замыслами они делились с нами. Однако Степан мой скоро забеспокоился. Полиции стало известно, что у нас собираются люди на сходки, о наших откровенных симпатиях советской власти, разоблачениях брехни о падении Москвы и разгроме Красной Армии. О таких вещах в наше время открыто говорить нельзя.

Когда стало известно о грозящей нам опасности, мужчины собрались и договорились запастись оружием и уходить в лес, чтобы бороться с оккупантами. Просачивались слухи, что за деревней Ямное встречаются группы вооруженных людей, были уже нападения и стычки с фашистами и полицаями. Особенно воодушевила всех и радостно была встречена весть, что немец остановлен под Москвой, а затем и отброшен от столицы. Как-то приходит Степан в хорошем настроении и говорит, что фашиста надо бить и бить беспощадно с оружием в руках. Словами и агитацией его не проймешь. Он попросил подготовить теплую одежду и продукты. Оружие в них уже было. Однажды, в начале декабря 1941 года муж вместе с Николаем Хохловым вечером принесли две винтовки, автомат, гранаты и много патронов. Спрятали все это в сарае.

Ты знаешь, Ольга, какое тревожное предчувствие меня охватило. Беспокоилась особенно за малышей. Дине только два годика, а Витьке — четыре. Хозяйка начала плакать, я как могла старалась успокоить. — А тут к тому же к нам несколько раз наведался Никонор Сивец. Он осведомитель у полиции. Мои предчувствия еще больше усилились.

Через несколько дней, среди ночи, к нам врываются несколько карателей, прибывших из Гресска. Они скрутили мужу руки, допрашивали и избивали. Но ничего не добились. Увели с собой в полицейский участок. Вместе со Степаном в ту ночь были арестованы и расстреляны во дворе сельсовета Исак Курьянович, Апанас Курьянович, Петр Курьянович, Иосиф Стром, Дмитрий Яковицкий и другие. Не успели уйти в лес. Вот так я и потеряла сразу всех своих родственников и близких людей. Как это они меня в живых оставили? Дети страшно кричали, когда забирали их отца. Они уже понимали, что сделают с ним эти изуверы.

— О прибытии Иосифа, никому ни слова, за коммунистами они охотятся особо, — напутствовала Мария.

— Ему нужны надежные люди. Намерен разгромить полицию и вытурить их отсюда. С этим заданием я пришла сюда.

— Надо связать с ним Хохлова. Иначе погибнет, — говорит Мария. — Это надежный человек, военный. Через каждые две недели надо ходить отмечаться в Гресск. Когда-нибудь оттуда не вернется, как не вернулись и многие приписники. После гибели Степана, он остался у меня за хозяина. Это пока спасает. Но сколько можно прятаться?

Обо всем, что рассказывала эта, сполна хлебнувшая горя женщина, молва доходила до нас. Что касается Хохлова, то бывший военнослужащий, да еще с оружием — это то, что нужно. С голыми руками фашиста не одолеешь. Условились с Марией, что она завтра ночью придет в наш лагерь вместе с Хохловым.

— Может сейчас завернем и укутаем оружие и понесем вместе, чтобы поверил и принял к себе? — предложила хозяйка.

— Ты что? Сейчас полицаи шастают везде. Сивец и Писарик уже, может, подсматривают через забор за твоим домом. Сама говоришь, что губит неосторожность. Гранаты тоже в сене? Можешь с ними обращаться?

— Боюсь до них дотрагиваться. Нас этому не учили. Но жизнь и горе научит. Вот-вот придет Хохлов, он всегда приходит в это время. Стрелки показывали половину двенадцатого.

Вскоре появился Николай Хохлов. Красивый молодой мужчина, одетый в старую крестьянскую одежду. Но где тогда можно было раздобыть лучшее. Николаю мы вкратце объяснили суть дела. Ясно, что он бесконечно был рад о начале каких-то конкретных действий. Сколько же можно прятаться, ходить на цыпочках, говорить шепотом. Чувствовалось, что это военный человек. При этом он высказал много дельных предложений. Через несколько минут он сбегал в сарай и принес четыре гранаты.

— Возьму с собой две гранаты. Путь мой будет через лес, напрямик, через Смоловое. Этим путем завтра направляйтесь и вы вдвоем. Ближе и безопаснее.

Гранаты положили в платок рядом с лекарствами. Обернули тряпками, чтобы не звякали и не выдали, в случае нежелательной встречи с фашистами или их подпевалами. А если все же встретятся, да станут разворачивать, узелок, то я уже знала, как выдергивать кольцо…

В землянку к мужу добралась только в час ночи. Здесь была и дочь. Она что-то записывала под диктовку при свете коптилки.

— Завтра будут здесь первые бойцы, — доложила я командиру и положила медикаменты, гранаты.

Можно было видеть, какими глазами смотрел на все это наш муж, отец и руководитель. Тревога, восторг, благодарность читались в его взгляде.

— Первые шаги делаете вы, женщины, остальное за нами. Найти друг друга и организоваться — это было самым главным.

…Дома оставались без присмотра дети. Главное, чтобы не сказали незнакомцу и даже своим лишнее, чтобы не проболтались. Полагались на старшую Шуру. Ей уже было девять лет…

.. Мария Курьянович и Николай Хохлов следующим вечером были в нашем лагере. С оружием. В лес повела Мария. Она знала эти места. В первые дни войны прятала в ямах и землянках с погибшим мужем и родней колхозное добро. Но разве можно сохранить длительно в земле зерно, крупу, муку, сахар? Их надо использовать или периодически проветривать. Но запасы пока служили нам, а главное — землянки. Кто знал тогда, что тайники, землянки, погреба сослужат нам сейчас другую службу.

В землянке дымила коптилка. Мужу понравился Хохлов, это был хорошо обученный кадровый военный. Четко и ясно отвечал на вопросы. Прибыл с оружием и был готов выполнить любое боевое задание.

Из мешков достали провизию. Хохлов развернул и положил на топчан автомат и две винтовки. В вещмешке были гранаты, диски, патроны. Мария достала две круглые буханки хлеба своей выпечки, сало, колбасу и круглую галушку масла. Видно, последние запасы — бойцу в дорогу. Вынула из сумки шерстяное самотканое одеяло в черно-белую клетку. Хохлов достал миску, ложку, нож. Полная экипировка. Но главное — оружие и руки бойца…

Следовало оборудовать вторую землянку. Она была рядом. Завтра еще пополнение прибудет. Мария и Николай ушли обустраиваться. Нужны были топоры и пилы, чугунки и кастрюли. Без этого не обойтись в лесном быту. В лесу не стучать, не рубить, не шуметь — пока было такое условие.

С Марией договорились о легенде, если кто спросит, то ее приписник ушел в лесничество «Жилин Брод» договориться о заготовке сена и дров. Ей же, «хохлушке» (такая кличка за ней осталась до конца войны), поручалось следить за полицией, устанавливать связи, готовить к переводу остальных красноармейцев-приписников и оставшихся в живых активистов.

ТАНКИСТ ПАВЕЛ БЫКОВ

Следовало как можно быстрее установить связь с оставшимися в окружении красноармейцами-приписниками. После неоднократных вызовов в Гресскую комендатуру ряды их заметно таяли. Фашисты допрашивали их, истязали, расстреливали.

Знала я, что у Мирона Курьяновича из деревни Обчее, сыны которого служили в Красной Армии, остался бывший красноармеец Павел Быков. Однако, поскольку эта семья у фашистских властей состояла в списке неблагонадежных, Быков перешел жить к Анне Петровне Курьянович — словом, остался в примах, что в то время для попавших в окружение красноармейцев было обычным явлением. В определенной мере это отводило подозрения и от Быкова, который после одного из вызовов в Гресск едва ли не поплатился жизнью. Чудом удалось ему уйти живым из немецкой комендатуры.

По оценке Марии Курьянович и Николая Хохлова это был надежный человек, его можно смело привлекать к участию в предстоящей борьбе. Было решено организовать встречу

И. И. Коско с Быковым.

Через неделю после посещения фельдшера Лешука, мне необходимо было снова отправиться в Селецк, чтобы через Анну Петровну Курьянович (жену Быкова) связаться с бывшим танкистом. Идти мне прямо в ее дом в деревне Обчее было делом и рискованным и необдуманным, поскольку, довелось бы идти мимо здания волостной полиции.

Кроме того, недалеко от дома, где остался в «приписниках» Павел Быков, проживала семья полицаев Андрея и Николая Боровиков и других неблагонадежных людей. На глаза им лишний раз попадать не следовало, ибо этим головорезам ничего не стоило расстрелять или повесить любого сельского активиста, а жену коммуниста и председателя сельсовета, за которым охотились, и подавно.

Поэтому я первоначально решила навестить Марийку Курьянович. Надо признаться, что всякие хождения в то время по гостям и родственникам были редкостью, а значит, и мои визиты могли навести на размышления полицаев. Это я учитывала тоже. Мне повезло, Марийка была дома и пропалывала грядки.

Ее малыши Витя и Дина тут же игрались в песке.

— Волечка, что случилось? — спрашивает она.

— Ничего, слава Богу, — отвечаю. — Как твои детки? Не приболели?

— Здоровенькие, спасибо! Есть задание срочно связать с Юзиком Павла Быкова. Мой, как узнал, что судьба танкиста под угрозой, так срочно и послал. Им нужно в кратчайший срок встретиться. Но мне, сама знаешь, нельзя идти к его Анне?

— Тебе вообще пореже тут появляться надо. Встречаться с нужными людьми буду я, это безопаснее. Вот и сейчас сбегаю на Обчее: свекровь навещу, других родственников. Есть там мне у кого побыть, а заодно и Анну Быкову увижу. Ты же побудь с моими малышами.

На том и порешили: Марийка убежала в соседнюю деревню, что в километре от Первого Селецка, а я осталась с ее малышами.

Тяжелая судьба выпала этой женщине. Фашистские палачи убили мужа. В двадцать семь лет осталась вдовой. Совсем маленькие детишки, лишившиеся отца…

Размышляя о нелегкой вдовьей доле, передвигалась я по борозде, пропалывая от сорняков Маринины огурочки, а заодно и присматривая за ее малышами. А те, копаясь в песке, нет — нет, да и стрельнут в мою сторону своими голубыми глазенками. Увлекшись прополкой, я и не заметила, как Дина с Витей подключились к работе, вытаскивая вместе с сорняками все, что попадалось им под руки: рассаду капусты, огурцов, моркови. Пришлось их снова усадить в песке, где они вели себя совершенно спокойно.

Вскоре появилась их мать с Анной Курьянович.

— Волечка, Павла надо спасать срочно, — проговорила она, едва поздоровавшись. — Уходить ему в лес необходимо немедленно. Рассказывал, как последний раз в комендатуре хотели расстрелять. Какой-то старик Тишкевич спас его в Гресске. Надо срочно связать Павла с твоим мужиком. Оружие у него есть.

— А когда он может с моим встретиться?

— Да хоть сейчас, он дома, вернусь, расскажу, что к чему и пойдем вместе.

— Вместе нельзя. Полицаи шастают по деревням. Вместе будем идти — еще заподозрят, что задумали что-то. Пусть лучше Павел вечером перед закатом солнца приходит через Замошье к маяку, который возле Борцов. Там мы его и встретим.

— Но он же не местный, а можно я сама доведу его до маяка? — осторожно спрашивает Анна.

— Отчего же нельзя. Муж и жена, мало ли с какой целью идут в другую деревню…

Анну я знала отлично и полностью ей доверяла. Быкова же видела только один раз, когда его вместе с Бордюком, Проданом, Пятницей, Лапаком, Кравцовым, Кышем и другими красноармейцами полиция везла в Гресск со связанными руками отмечаться в комендатуре Лидермана.

Некоторых я знала. Лапак, например, приженился к глухой Алюте, сестре Макея и жил в Замошье. Михаил Кравцов остался в Турине у Аленки Дударчик… Конечно, их положение тогда было очень сложным. Что ожидало их: отправка в Германию, концлагерь, расстрел. Могло случиться все.

Вот тогда-то я впервые увидела Павла Быкова. Невысокого роста крепыш, он то сидел на повозке, то топал за ней со связанными руками. А недавно Павла вызвали в Гресск последний раз, предстояла отправка в Германию…

Я быстро распрощалась с женщинами и не по дороге, а напрямик, через Смоловое, подалась в свою деревню Борцы. Зашла в хату, убедилась, что все в порядке, прихватила продукты, чтобы отнести в землянку к мужу.

Оружия и патронов у мужа было уже достаточно, чтобы вооружить небольшую группу бойцов. Однако, что он мог бы сделать один, ворвись к нему каратели или полиция? Один в поле не воин.

И вот теперь я с дочерью выводила на него одного за другим наших надежных людей, как местных, так и бывших красноармейцев…

А вот и землянка, как условливались, постучала, покашляла. Никого ответа. Повторила еще раз. Опять ничего. Что такое? Всякие мысли полезли в голову. Возможно, схватили? Потом слышу, со стороны Гаманщины тихий свист раздается. Присмотрелась, жду. Выходят из чащи на чистое место трое. Внимательно вглядываюсь, Юзика узнаю. Но кто еще? Так это же Ганна с мужиком Алесем Давыдовским. Ну, это свои. Этих бояться нечего. Последним куском хлеба поделятся. Мирно жили по соседству более десятка лет. Это же она своими пророческими снами мне покоя не давала.

— Прикатит твой Юзик домой живой и невредимый, — говорила, — и кончено. И действительно, жив, прикатил…

А теперь они пришли в лес и давай рядом с землянкой рубить жерди. Такой шум подняли, а главное, никакой землянки и маскировки не замечают. Вот тогда и вынужден был мой партизан вылезти из своего укрытия да успокоить расшумевшихся лесорубов, которых он узнал по голосам. Те даже опешили: как из берлоги, говорят, потревоженный мишка-зверь вывалил.

Отошли подальше от землянки, уселись на бревно в густом ельнике, о многом переговорили. Многое поведали Алесь с Ганной своему соседу. Не скрывали от него даже самых сокровенных мыслей, ведь вместе организовывали колхоз, десяток лет прожили рядом в мире и согласии. Да и кто женил Алеся, если не сосед Юзик — председатель сельсовета. Засиделся Алесь в хлопцах, а тут недалеко в другой деревне трудолюбивая и хозяйственная у Николая Павлющика дочка. Усадил Юзик молодых в возок и в сельсовет. Поженились. Вот и живут.

Узнав о моей встрече с женой Быкова, Юзик обратился к Алесю:

— Вот так, браток, нашего полку прибывает. Понадобятся не только твои жерди, но и бревна придется заготавливать. Понадобятся еще землянки.

— Поможем, лесу хватает, — заверяет Алесь. — Единственно, чтобы полицаи да немчура не нагрянули, пока ты не сколотишь отряд. Бить их надо, да побыстрее.

— Это хорошо, что тебя забросили именно сюда, — рассуждала Ганна. — Ты же всех здесь знаешь. А эти приписники-красноармейцы, так им только командир и нужен, иначе тут всех советских людей поодиночке каратели изведут…

— Правильную линию ведешь, Анна Николаевна. Совершенно верно толкуешь, — приободрил ее мой коммунист. — А помощь ваша мне очень нужна. В бой вам вступать не придется, но разведку вести и связь держать будете.

Дальнейшие события показали, что эти люди делили с нами и последний кусок хлеба, и жилье, и одежду…

Время бежало, я убрала землянку. Солнце клонилось к закату. Встреча с Быковым, как и задумывалось, состоялась возле маяка. Через некоторое время он уже располагался в землянке, и я видела, как муж, уже после нескольких предварительных вопросов, остался довольным этим новым бойцом.

Вот что поведал нам красноармеец Павел Быков:

— Родился я в 1913 году в г. Ржеве Тверской губернии в семье рабочего, — неторопливо повествовал Павел.

— В 1938 году призвали на действительную службу в армию. Направлен был в 100-ый полк, который располагался в Пуховичах. Определили в танковую часть, приданную кавалерии.

Вначале на вооружении у нас были танки БТ-6, затем их поменяли на БТ-7. В 1939 году участвовал в освобождении Западной Белоруссии, проходил через города Слоним, Мешковичи, Барановичи, дошел до Бреста. Освобождали конпарк, здесь была первая стычка с немцами. После освобождения вернулись в местечко Пружаны, где немного пробыли на мирном положении.

В 1940 году был отправлен в Финляндию, участвовал в боях, был ранен, подлечился, снова в бой. Когда было закончено с Финляндией, вернулись в Несвиж. Наступал 1941 год, мне надо было демобилизоваться, но остался сверхсрочником. Здесь и захватила война с гитлеровскими захватчиками.

В шесть часов утра подняли по тревоге, выступили в направлении Баранович, где на танках Б-26 приняли первый бой. Вскоре вышли снаряды, было на исходе топливо. По дороге нашли цистерну с горючим и в лесу немного снарядов. Приняли еще один бой, но уже за Барановичами. Враг нас обошел со всех сторон. Стали мы отходить в направлении местечка Елизово, через Свислочь. Осталось только три танка. Поскольку вокруг был враг, пришлось танки взорвать, чтобы не достались немцам.

Когда перебрались на другую сторону реки Свислочь, нас было всего восемь человек, вооруженных наганами. В окружении пробыли

18 дней. Разделились на две группы по 4 человека. Убили двух фашистов и взяли их автоматы.

П. Д. Быков.

Вместе со мной служил Лукашевич, который был из деревни Пруцк,

Руденского района. Он порекомендовал пробираться в сторону его родины.

В сентябре сорок первого прибыли в Пруцк. Родители Лукашевича посоветовали идти на Селецк, так как в их местах уже рыскали каратели, организовывалась полиция, вылавливали красноармейцев и всех подозрительных для них людей.

29 сентября прибыл в деревню Обчее, но и здесь уже была чужая власть. Староста Писарик взял меня на заметку и поселил вначале до Мирона Максимовича Курьяновича. Для немцев это была неблагонадежная семья. Сыны их были на фронте, за семьей установилась слежка.

Я вынужден был перейти жить к Анне Петровне Курьянович в качестве приписника, где живу и поныне. Таким, как я, надо несколько раз в месяц ходить в Гресск отмечаться в комендатуре. Ходило нас, как правило, много, а возвращались единицы. Остальных после допросов отправляли кого на расстрел, кого в концлагерь, кого в Германию как бесплатную рабочую силу.

В начале 1942 года связали нам руки и повезли в Гресск. Судьба моя была уже предрешена. Пришлось сбежать. Прятал меня старик Тишкевич. Спасибо ему большое. Патриотичный человек. Многих он людей спас. Сейчас у меня только один путь: в лес…

— Оружие есть? — спрашивает муж.

— При мне наган, — отвечает Быков. — Добуду в бою еще.

— Одежонка твоя совсем прохудилась. Босой ходишь, — обратил внимание Юзик на наряд своего нового бойца.

— Добывай голенища сапог, — поставил он перед Быковым первейшую задачу. — Смастерим тебе крепкие сапоги. По лесу, по корчам, да сучьям не набегаешь босиком, а борьба предстоит жестокая и наступать и отступать придется. Враг одет и обут и вооружен до зубов. Вооружиться надо и нам, да и собраться в один крепкий кулак. Организовать отряд и бить фашиста с тыла. В случае необходимости будем менять дислокацию. Побаивается лесов и болот интеллигентный фашист. Да и куда он сунется со своей техникой в эти дебри. А мы их будем колотить из засад, сжигать склады и мосты, нарушать связь и коммуникации. Словом, истреблять фашистских солдат и их прихвостней, поднимать весь народ на борьбу…

Я была удивлена, как он преобразился. Несколько дней назад это был дряхлый, осунувшиеся старик, в рваной, как и у Быкова одежде, в растоптанных башмаках. Теперь он четко ставил перед нами задачи, уверенно и твердо брался за изучение окружающей обстановки.

А изучать было что. Каждый вопрос требовал своего решения. Бойцов надо было разыскать, свести сюда и объединить. Их нужно было кормить и одевать! И это тогда, когда кругом враг, полно предателей и угодников.

— Сапоги может сшить Константин Карпук, — предлагаю я мужу возможный вариант.

— Верно, — говорит. — Это дело я поручу Николаю Далидовичу. Шить все сможет Юзефа Луцевич, да и Иван Карпук хороший портной, будет работать на нас. Это свои люди. Но это потом, когда соберемся в отряд. Теперь же нужно продумать, как гнать отсюда полицию. Сжечь мосты на подступах в нашу зону. Рвать связь.

— Я готов выполнять любое задание. Прямо немедленно. Назад я не возвращаюсь. И хозяйка моя знает, что я в надежном месте. Сейчас не они за нами будут охотиться, а мы им постараемся устроить хорошую баньку. Как мне к вам обращаться? — неожиданно спросил Быков. — Товарищ командир?

— Нет, — товарищ командир нельзя и теперь и, видимо, даже тогда, когда у нас будет целый отряд. Нужны клички. Для вас, пожалуй, пускай так и остается «танкист». Такая кличка, возможно, не повторится, а если случится и такое, то придумаем второму танкисту, что-нибудь новое.

— Как же назовем меня? — задумался наш командир.

— Председатель, — подсказала я, чем вызвала улыбку у моих подпольщиков.

— Не годится, — отрезал муж. — Председателя знают, его как раз и разыскивают.

— Лесник, — попыталась я подсказать уже более подходящую кличку, учитывая расположение.

— Тоже неудачно. Указывает, что партизан. Назовем товарищ Кирпач. Это лечивший нас в городе Энгельсе военврач. Он-то и выходил меня почти безнадежного, вернул к жизни, призывал всех нас, госпитализированных, к мужеству и борьбе. К борьбе не только за жизнь и выздоровление, но и к борьбе с заклятыми фашистами.

ВЕЧЕРИНКА

В начальной школе в Пересельках готовилась вечеринка, посвященная отправке молодежи в Германию. Затеяли это оккупационные власти, рассчитывавшие обманом и посулами заманить местных юношей и девушек в рабство.

По разному относились к этому родители, чьих детей поджидала горькая участь. Различные приемы находили они, чтобы избежать беды. Пущены были в ход дальние родственные связи и знакомства с теми, кто был в полиции. Готовились и предлагались подношения и взятки, которые охотно брались фашистскими ставленниками. Но особенно результативно действовало золото и изделия из него.

Этим и воспользовался дед Антон, чтобы откупиться у фашистов, чтобы не гнали в неволю, а оставили при доме его единственную дочь Маньку. Нашел каналы дед, ушли его золотые пятаки жадным фашистам и их холуям в обмен на жизнь дочери у себя на родине.

Наша старшая дочь София тоже была в этих черных списках и мы с мужем ломали головы, как избежать этой участи. Откупаться нам было нечем, да и не пошли бы мы на этот шаг с оккупантами. А началось вот с чего.

Заворачивает как то дед Антон ко мне в хату и говорит:

— Позови Юзика. Дело есть.

Дед был смышленый, раз есть дело, значит оно стоящее. За шляхом в сушне для льна была организована их встреча.

— Ольга, не уходи, тебя это тоже касается, — тихо предупредил дед Антон.

— Немецкие власти в ближайшее время хотят завербовать в Германию нашу молодежь. От знакомых узнал, что в списках числятся моя Манька, ваша Соня, Серафима Гутковская, Соня Янукова, из Блащитника — старший сын Николая Далидовича, Витя Макей и много других. Готовится по этому поводу собрание и вечеринка для молодежи.

Дед внимательно смотрел на нас, считая видимо, Что известие о предстоящем событии до нас, стремившихся быть в тени, не докатилось.

— Что же будем делать? — спросила я, чтобы узнать намерение этого бывалого старика.

— Выход есть, — отвечает. — У меня на примете свой человек. За три золотых пятака взялся устроить. Надо было бы и вам подумать…

— Нет у меня золота, чтобы расплачиваться с фашистами, — вскипел мой муж.

— Выручу, — тут же находит выход дед Антон, не понявший, что Юзик в принципе не допускает такой сделки. — Припасено у меня на черный день, уж больно падки швабы на этот металл.

Я видела, как был огорчен мой муж таким поворотом дела. Под горячую руку он мог вытурить из сушни нас обоих.

— Придет наша власть, опять ты займешь свое место, тогда как-нибудь и рассчитаемся, — спокойно вел свою мысль рассудительный дед.

— Наша власть, говоришь, — уже более спокойно повторил муж, обрисованную стариком перспективу.

— Но таким путем мы подкрепим чужую власть. А наша Советская власть вернется непременно. Но за нее надо бороться.

— Где можно, то и обмануть поганого шваба не грех, — исходя из своих каких-то соображений твердил дед Антон.

— Немец вельми силен — добавил он.

— А когда предполагается вечеринка? — спрашивает муж, у которого уже созрел план.

— В ближайшую субботу. Уже и Яську Луцевича и Владимира Смольского предупредили, чтобы поиграли для молодежи.

— Думать надо дед, крепко думать. — Откупимся мы, а что же другие: все не откупятся. Заграбастают фашисты остальных. Надо сорвать их планы, надо, чтобы молодежь поняла, что ждет их на чужбине. Любым путем пусть избегает неволи. Надо поднимать их на борьбу с врагом.

— Ты прав, председатель, молодежь это большая сила. Думай, как лучше, я готов помогать тебе в этом. Правда, пятаки мои уже поехали в Гресск. Может, не обманут пройдохи. Все-таки дочь. Одна у меня она. Сынов вон сколько.

— Под ружье их надо, дед, и в строй.

— Давай команду, Иосиф Иосифович, — решительно сказал старик. На этом и разошлись.

Приближалась летняя суббота 1942 года. К ней готовились обе стороны. Оккупационные власти стремились преподнести дело так, чтобы молодежь соблазнилась райской жизнью в великой и непобедимой Германии. Патриоты же стремились развеять этот миф и показать молодежи, что их там ожидает.

Помню, муж снова послал Соню в Блащитник, к Далидовичу, но уже на этот раз с заданием привести старшего сына Николая Жорика.

— Ты хочешь рассекретить свое местоположение, молодой парнишка все-таки, — предупреждала я его об осторожности.

— У Николая смышленые ребята. Я научу его как себя вести. Да и встреча у нас будет в Кутку за Чертовым камнем. О моем базировании пока знают только доверенные люди.

Да, я видела и знала, что-то готовят ночами в его землянке на Поддере Федька Боровик, Володя Жидович, сын Савы Прановича Иван, сын Петра Лукича, с которым муж уходил на восток, тоже по имени Петр.

Соня знала детали их подготовки и только заговорщицки улыбалась. Мне тоже ясно было, что хотят на предстоящей вечеринке распространить листовки о положении на фронтах, а также какие-то стишки или частушки сочиняют.

И вот сейчас Соня направлялась за Жоркой, намечалось привлечь еще нескольких надежных парней для раздачи листовок.

Через час Жорка сидел в укромной землянке и внимательно слушал. Муж объяснил ему все детали этой рискованной операции. К тому же ожидалось, что на предстоящем собрании будет кое-кто из высоких властей из Гресска. Поэтому муж еще и еще раз наказывал дочке и Георгию как должны оказаться в карманах молодежи листовки.

— Ни в коем случае не вручать открыто, хотя и доверяешь кому-либо. Только незаметно. Смотри же, не прогори со своими частушками, — предупредил он Соню особо…

Настала суббота. Голосистые переливы гармошки доносились из Переселек, где должна была решаться судьба молодых людей, юношей и девчат. Великая и чужая Германия, или своя родная Беларусь — вот что предстояло взвешивать им на этом собрании.

Собрание началось поздно. Люди весь световой день трудились на полях, подходили все новые группы из окрестных деревень. Пожелали быть на этом мероприятии оккупационных властей и многие родители. Приехал отряд полицаев во главе со свирепым предателем Степаном Плясовым. Все были под хмельком.

На черной сельсоветской лошади в возке прибыл староста Писарик, а с ним представители оккупационных властей и Гресска. Можно было начинать. Многие сидели за школьными партами, но большинство из-за нехватки мест стояли. Бывший учитель, а ныне староста давал особый урок. Как его поймет народ?

Граждане-господа! — начал Писарик. Великая Германия несет людям счастье и освобождение. Уже половина Европы признала новые порядки. Хлебом и солью встречают народы доблестных воинов фюрера.

— Дают им и в хвост и в гриву, — послышалось из задних рядов. По залу прошелестел смешок. Илясов навострил уши. Положил на стол нагайку. Все стало спокойно. Можно говорить дальше. Учитель Писарик хорошо знал географию, а это очень кстати теперь, чтобы описать со смаком о великом освободительном походе гитлеровцев. И он продолжал:

— Все вы, конечно, слышали, что победоносная армия великого фюрера Адольфа Гитлера (здесь он подсмотрел в бумажку, чтобы не ошибиться) завоевала Польшу, Чехословакию, Бельгию, Норвегию. Даже Франция покорилась, которая как вы все знаете, являлась мощным государством, вела войну с Россией и даже в 1812 году заняла Москву.

— Но бежали назад без оглядки, — только и вставил подвыпивший Владик Смольский этих несколько слов в пространную речь старосты. Эти несколько слов были весьма кстати.

Мрачные мысли одолевали людей, неспокойно было на душе у каждого. Слова старосты повторяли то, что они тоже неоднократно слышали. Действительно фашист силен и за короткий срок покорил половину Европы. Сильные у него и союзники. Мощная у них техника, железная дисциплина. Могут и весь мир поставить на колени. Было над чем задуматься.

Но эта решительная фраза Смольского о Москве и французах повернула мысли в иное русло. Да, действительно, многие враги зарились на Россию, но что из этого вышло! Пшик. И теперь гитлеровцев так под Москвой турнули, что только пятки засверкали. Били фашиста и в других местах, уже начали подавать голос партизаны и подпольщики. Об этом как раз и говорилось в листовках, которые предстояло распространить. Неизвестные авторы призывали молодежь не поддаваться на провокации врага, прятаться и уходить от вербовки в неволю, браться за оружие.

Услышав реплику о бегстве французов из Москвы, Илясов встал, осмотрел всех грозным взглядом и красноречиво достал пистолет из кобуры и положил его перед собой рядом с нагайкой.

Возможно, он и узнал голос Владика Смольского, но что он мог сделать музыканту, который под пьяную руку мог и сказать, что угодно и частушку исполнить любую. Весельчаком и драчуном слыл Владик в окрестных деревнях. Даже расстрелять пробовали его полицаи, но крепышом он был отменным, выбил пистолет у них из рук и в зубы надавал некоторым. Многие «шутки» ему стали прощать.

Староста не обращал внимания на эти скромные дополнения к его грамотной речи. Следовало уже переходить к агитации молодежи к отправке в Германию. Что ее там ожидает, он и сам не знал. Но начал с того, что Германия стала великой державой, подчинив себе многие страны. У нее стало еще больше фабрик и заводов, очень много земли и для этого требуется много рабочих рук. Если хорошо потрудиться, то можно вернуться оттуда богатым.

«Может и так, — думали одни. — Может и богатым. Взять хотя бы Америку. Многие поехали в заработки и возвратились оттуда с большими деньгами. Чем не пример. А Германия теперь еще богаче. Глядишь, и Америку положит на лопатки».

«Время военное и страшное. Уцелеешь ли? Увидишь ли родную мать и отца, свою родную хату», — думали те, кто поосторожнее и кто был наслышан о чужбине.

Писарик огласил список кандидатур, намеченных для отправки в Германию, их в скором времени вызовут в Селецк в волость. Официальная часть собрания окончена.

Полиция отправилась в дом Анты Хурсевича подкрепиться и выпить. Это было рядом. Да и школа, где велось собрание, была не школой, а домом его дядьки Миколы Хурсевича, зажиточного крестьянина, раскулаченного до войны.

Оккупационные власти ушли на ужин, подался туда и основной состав полиции, осталось лишь три полицая для присмотра за порядком. Вот сейчас и был момент для распространения листовок. Георгий Далидович подключил для этого своих дружков — Сашу Кульпановича и Анатолия, Витьку Макея, два листа всучил своему меньшему брату Женьке.

Подростки шастали в толпе людей, опуская в их карманы сложенные листочки. В школе царил полумрак, две керосиновые лампы не могли осветить больших помещений, к тому и дым столбом стоял от выкуренных самокруток. Многие тянулись в карманы за табаком, обнаруживали листовки, подсвечивая спичками, что это, отходили, уединялись и читали.

Заложив ногу за ногу, склонив голову на мех гармони, выводил рулады Смольский. Полька сменялась вальсом, дальше шел краковяк, танцевали месяц, венгерку, семеновну, страдания с припевками. Молодежь всегда есть молодежь, хочется ей веселиться.

Многие парни заметно порозовели, видно предусмотрительно захватили что-то с собой. Раздольные припевки получались у Владика Смольского. Он уже и в пляску рвется, а себя сменить просит Яську Луцевича. Отменный гармонист был Ясь. Хорошей души человек. В мире и согласии жили мы с ним, арендуя землю у Ивашки в Смоловом. А теперь, когда моя семья оказалась в затруднении, лишилась земли и преследовалась, эта семья с чувством отозвалась на мою беду.

Яська играл барыню. Смольский с припевками выплясывал, вызывая в круг то одну, то другую красавицу. Вскоре явилась и остальная полиция. Вошло и начальство. Пошел плясать и Мишка Дробыш, служивший в полиции. Вел себя он как-то странно. Мог отмочить такое, что диву даешься: полицай ты или нет. Соня моя поставила себе цель, чтобы Смольский, а не кто другой, исполнил ее частушку. Но как ее передать. Открыто нельзя, только в карманы брюк, потому что пиджак повесил на гвоздик, пляшет в рубахе. Как подкинуть ему эти пару столбиков?

Но вот прошмыгнули Жорик со своим другом Шуркой Апанасовым. Довольны, им что-то, видно, удается.

— Как дела? — спрашивает Жорка. Соня молчит. У нее не все сделано. Листовки переданы в надежные руки, их уже читали, но частушки не прозвучали.

— Давай сюда, — говорит Георгий.

— Только Смольскому, — ставит она цель.

— Хорошо, будет исполнено, — отвечает он и снова ныряет в толпу, за чужие спины. Лучше всего получалось у Шурки. Вот ему-то и передал листок Жорка.

— Напляшется гармонист и присядет отдохнуть, вот тогда и вручим. Вишь, и у Яськи уже струйки по лицу, выдохлись оба, остановятся. Надо присесть на лавку и ждать у гармошки. Тут он и подставит свой карман.

Вскоре записка была у Смольского. Обливаясь потом, полез в карман за платком, достал, уронил записку. Поднял, читает. Но, видно, ничего сразу не понял. Прочитал еще раз, улыбнулся — видно дошло. Этот сорви-голова не удержится, отрапортует по всем правилам. Но он не спешит сменить Яся Луцевича. Вышел на улицу прохладиться. Соня все глаза просмотрела. Но вот входит в школу, берет гармонь и как ударит сходу «Семеновну» да еще и припеваючи:

Ой да ты Семеновна,

Да, моя милая,

Я пришел к тебе,

А ты унылая.

Музыкант был в ударе. Гармонь делала свое дело, звала в круг, заводила, кружила голову. Пошли плясать многие. Не удержался и Писарик. Пригласил свою зазнобу Ледю Равин- скую. Статный, видный был мужчина наш староста, но продался фашисту до конца.

Музыка гремела. И тут Смольский переключился и сразу кинул другой танец и сопроводил его частушкой:

Безработным записали,

Безработным нам не быть:

Нам путевки подавали

Под Берлин каменья бить.

Не успел Илясов сообразить в чем дело, как Миша Дробыш выкинул тоже штуку:

— Когда полиция вся пьяна

— Вся весела громада.

Когда скажут — партизаны,

Полицаи кто куда.

Народу было много. Слышать такие смелые частушки было удивительно и приятно. Люди верили в Советскую власть, готовы были за нее бороться. Подняло настроение и то, что кто- то управляет всем этим делом, поддерживает дух у людей, призывает к борьбе.

Шаткое положение становилось в рядах полиции. Многие колебались, случайно оказавшись в ее рядах. Но оставить — боялись. Силен был враг, расправа была бы неминуема. Лишь Илясов, не давал спуску своим подопечным. Сам «под мухой» он мог тоже исполнить такую же частушку, особенно под барабанный бой, которым владел отменно. Но чтобы кто-то? Нет, наказывал. И сейчас влепил Мише Дробышу пощечину: знай, что поешь. Но остановить задорные припевки уже было не возможно. То там, то сям раздавались издевательские смешки над полицаями, а кое-где уже и начали петушиться, задираясь и начав выяснять отношения. А тут еще девичий голос пропел:

Полицаи, полицаи,

Где вы коней путали?

Там же наши партизаны

Днем и ночью тупали.

Кажется, это был голос Сони Матусевич, старшей дочери Янука, лучшего друга мужа.

Пару овец отвез он в Гресск и выкупил через доверенного человека свою дочь. Она знала, не быть ей в Германии. Но не хотела, чтобы уходили и подруги.

Было ясно, что номер оккупантов по добровольной отправке молодежи в Германию провалился. Но это можно было сделать под страхом оружия. Власть была в их руках. Значит, и нам надо было браться за оружие.

На улице группами стояла молодежь.

— Поедешь на заработки в Германию? — послышался вопрос. — В рабство, а не на заработки. Под Берлин каменья бить, — была ответом строка из частушки. И вдруг тихий спокойный голос пропел в темноте:

Отряд «Буревестник» под Минском стоит.

Отряд «Буревестник» фашистов громит!

…Было ясно, что оккупационные власти не оставят в покое боевую молодежь, силой погонят ее в Германию на рабский труд. И особенно эта участь была неизбежна для ребят-подростков. Это были готовые для пополнения партизанских отрядов бойцы.

Подпольщики Селецка принимают срочные меры по рассредоточению молодежи. Многие вошли в местную подпольную группу «Борцы», которая впоследствии переросла в партизанский отряд имени Котовского, пополнили ряды борцов-патриотов подполья и партизан. С оружием в руках пришел в наш лагерь Петр Шашок — паренек 19 лет, волей обстоятельств, ставший крестным отцом моих детей.

Многие парни и девушки скрывались у своих родственников в других населенных пунктах и оттуда держали связь с Селецкими подпольщиками.

Но избежать угона в Германию удалось не всем. Среди угнанных в основном оказались женщины и девушки. Из деревни Борцы в неметчину была отправлена Серафима Гутковская, из деревни Храновое — Ядвига Кульпанович, шесть девушек из поселков Селецк и Обчее. Среди них и шестнадцатилетняя Раиса — дочь Петра Лукича Курьяновича. Натерпелась и поредела их большая семья под игом оккупантов, но вклад в приближение Победы они вносили повсюду.

ПЕРВЫЕ ШАГИ

Из воспоминаний И. И. Коско, руководителя группы подпольщиков

НОВОЕ ПОПОЛНЕНИЕ

Трудно было в условиях жестоких репрессий и преследований найти коммунистов и активистов Советской власти. Ушли они в глубокое подполье, рассредоточились в других отдаленных поселках у родственников и надежных знакомых. Выискивали их каратели и полиция, планомерно уничтожали. Связь с Селецком патриоты поддерживали через близких и верных людей.

Вскоре Николай Далидович вывел на нашу базу в урочище «Поддера» Владимира Филлиповича Яковицкого. Семьи Яковицких были многочисленны. Это были преданные советской власти односельчане и исключительно надежные в это трудное для страны время. Некоторых из них оккупанты успели захватить и расправиться. Владимира Яковицкого я знал по довоенному периоду, но информация этого времени была ценной и необходимой.

— До войны был председателем колхоза «Ленинский путь» в деревне Пруцк Ветеревичского сельсовета, — докладывал Яковицкий. Вместе с председателем сельсовета Абакумчиком проводил коллективизацию на селе, боролся с ворами и расхитителями социалистической собственности.

Тут он привел пример и назвал несколько фамилий людей, промышлявших воровскими делами. Доходило до того, что эти хитрецы обматывали копыта лошадей и коров тряпками и выводили в лес, а там дальше, по назначению. Но закон того времени был суров, кара их постигла.

Однако, власть сменилась и бывшие воры вышли на свободу, вступили в полицию и сейчас вместе с местными полицаями охотятся за активистами коллективизации, руководителями колхозов и передовыми колхозниками, являющимися патриотами своей Родины.

— Мобилизоваться не удалось, — продолжал Владимир Яковицкий, — остался в оккупированной врагом зоне. Заведовал в первые месяцы войны маслозаводом в деревне Кошели. Уже в июле 1941 года пришлось оказать хорошую помощь нашим красноармейцам. Помню, заехал генерал Константинов с группой бойцов на маслозавод. Я дал им несколько ящиков масла, мешок соли — они были в окружении в Гресских лесах и нуждались в продовольствии. Запомнились мне слова Константинова: — Бить врага надо везде и всеми способами. И он будет разбит наверняка.

О том, что Яковицкий помогал красноармейцам- окруженцам стало известно начальнику полиции Илясову и старосте волости Писарику. Владимира взяли, допрашивали, угрожали расстрелом. Пришлось ему перейти на скрытые, подпольные действия. Разоблачал фальшивую пропаганду врага, вел агитационную работу среди населения, через Рухлевича получал и распространял сводки и сообщения с фронта.

— Но враг не дремал. Внезапно схватили моего брата Алеся Яковицкого — секретаря сельсовета. Они с Чумаком возглавляли сельсовет до вашего избрания. Вы это помните… Расстреляли. Взялись фашисты за Яковицких, — продолжал ровным голосом Владимир. — Арестовали дядьку Змитера, пришли за мной и Гуриновичем — вашим секретарем.

Вынуждены были бежать, Гуринович — в деревню Токовище, я — в Боровцы, возле Старых Дорог. Там у него и меня остались надежные люди. Действуем через связных. Жену мою схватили и угнали в Германию. Со мной осталось трое малолетних детей. Пришлось их отправить к родственникам в Шищицы, откуда я родом.

Исповедь Яковицкого была потрясающей и трагической. Слушая его я думал, что не зря преодолел тысячи километров, полных риска и опасностей, чтобы объединить своих односельчан для подпольной и партизанской борьбы с вероломным фашистом…

Яковицкий сам сделал вывод и дал оценку событиям.- Хорошо, что вы, Иосиф Иосифович, оказались здесь. Нам нужен вожак, руководитель. За вами пойдет народ — иначе перестреляют поодиночке.

Затем Яковицкий сообщил некоторые подробности о Гресске.

— В Гресске руководят: Купа — начальник полиции, Шараев — начальник карательного отряда, Душевский — комендант. Возглавляет всех ставленник фашистов обер-комиссар Лидерман. Некоторых знаю по довоенному времени. Шараев — лейтенант

21-го кавалерийского полка что стоял в Конюхах под Слуцком.

Помню, зимой с 1940 на 1941 год обоз во главе с Илясовым и Шараевым в сильный мороз вез дрова с Поликаровки в Конюхи в гарнизон. Остановились в Шищицах, где проживала тогда наша семья. Командиры пошли пьянствовать, а в обозе узбеки, им непривычны наши морозы. Стали замерзать. Полезли’под повозки, ложились на снег, вместо того, чтобы двигаться. Начали стучаться в наш дом, отец открыл. Оказывали помощь, как могли. Но один умер, второму пришлось отнимать пальцы. А Илясов и Шараев в это время гуляли и кутили. Уже тогда можно было разгадать этих «командиров».

Перед войной эту часть направили на Запад, в Бронь-Гору. Отступали — немец взял их возле Кричева. Шараев, Илясов, Кохно — стали приписниками, затем предателями в нашей зоне…

Яковицкий добавил, что у него большие связи и знакомства с надежными людьми в Гресске, Слуцке, Старых Дорогах. В Шведах — это рядом с моей деревней Шищицы проживает Валентина Павловна Витко, она была учительницей в Селецке. Ее дядя Василий Витко работает на маслозаводе в Гресске — это надежные люди. Она еще в Селецке вышла замуж за учителя Чернушевича, но с ним что-то случилось, осталась девочка трехлетняя, но умерла от скарлатины. Купа пытается ухаживать за красивой Валентином, но безуспешно. Она ненавидит предателей и фашистов. Будем использовать все средства и связи для подпольной и партизанской борьбы, — заключил Яковицкий.

С огромным вниманием мы с Николаем Далидовичем слушали этого человека. Перед нами был готовый к борьбе воин, много переживший, правильно оценивающий обстановку. Ну кто из красноармейцев-приписников может взяться за оружие? — спросил я Владимира Яковицкого.

— Михаил Кравцов, Прокоп Пятница, Петр Бордюк. Иван Лопак, Павел Быков, Николай Хохлов, Продан, Кыш, есть и другие надежные и проверенные, им только дай сигнал, — уверенно ответил Яковицкий. — У многих есть припрятанное оружие.

Услышав эти слова, я спросил:

— Ивана Захаровича Гуриновича можешь разыскать. Быков и Хохлов уже здесь, — выполняют задание. Постарайся срочно доставить сюда остальных, желательно с оружием.

— Через пару дней они будут здесь, — убежденно заверил Яковицкий. — Можно выполнять задание?

— Выполняйте. Предельная осторожность, Владимир, предельная, — напутствовал я Владимира Яковицкого. Уходя, он попытался отдать честь, потянулся рукой к козырьку, по военному повернулся.

Попроще, Владимир Филлипович, не перед строем стоим, а полусогнутые в землянке, — успокоил я его и проводил теплым взглядом, а затем обратился к Далидовичу:

— Хорошего человека ты привел, Николай Игнатьевич.

Сколько натерпелся и пережил он за это оккупационное время. Пойдет в огонь и воду. Доставляй оружие сюда срочным порядком. Бери своих хлопцев и открывай свои припасы и тайники. С Ольгой сходите в болото Осиновки. Там, в лозе запрятаны автоматы, винтовки и боеприпасы красноармейцами-окруженцами. Ориентиры она запомнила. Сегодня ночью принесите оружие в лагерь. Пополнение будет через несколько дней.

М. Корзун, В. Варивончик, Н. Долидович, 1939г.)

Вскоре был связан с нашей базой Виктор Антонович Варивончик -кличка Полтавский — высокий и стройный мужчина, как рекрут петровских времен. Моя жена, Ольга Алексеевна, привела в лагерь Ивана Афанасьевича Карпука из деревни Храновое, Владимира Смольского из деревни Селецк — все надежные, проведенные бойцы. Дочь София побывала в Кошелях, где проживал Илясов, и вывела в лагерь Константина Варивончика, нашего довоенного ветфельдшера, моего давнишнего друга. Яковицкий разыскал и доставил Ивана Гуриновича — бывшего секретаря сельсовета, коммуниста.

Надо ли говорить, какая это была необычная и радостная встреча для каждого из нас, как давно мы не виделись, сколько воды утекло и сколько событий произошло с каждым со времени последней встречи. Мы бросились обнимать друг друга. Особенно радовался Гуринович:

— Как же так, Иосиф Иосифович! Ведь наши окопы у переправы на реке Дисне были рядом. Почти прямое попадание снаряда. Я видел, как тебя выбросило на бруствер, всего истерзанного и окровавленного. Живым ты не мог остаться в том аду. Танки утюжили окопы, самолеты противника бомбили переправу, путей назад не было.

— Воскрес, дорогой, воскрес для борьбы. Санитары подобрали, были еще признаки жизни… Пришел в себя уже за Волгой, в госпитале, в Энгельсе. Словом, выжил. Ну, а ты как?

— А я передал семье и всем горестную весть, что наш председатель сельсовета погиб у меня на глазах.

— Правильно сделал, это спасло мою семью.

— Это невероятно, это чудо, что ты здесь, — разводил руками Гуринович, вспоминая кромешный ад сражения под Брянском у Дисны.

Константин Варивончик рассказал, как он попал в окружение на другом фронте, с каким трудом и риском вырвался из лап фашистов. Все высказали свои соображения по борьбе с врагом.

— Сколько погибло здесь наших боевых друзей, активистов. Если бы ты раньше здесь появился. У тебя авторитет, за тобой люди пойдут, — задумчиво произнес Иван Гуринович. — У тебя, Иосиф Иосифович, организационные способности. Больше десяти лет руководил колхозом, сельсоветом. Мы — бойцы, выполним твою любую команду.

В это время в землянку протискивались новые бойцы.

Через Яковицкого, Быкова, Хохлова прибыло еще 9 красноармейцев-приписников. Все были с оружием.

— Рядом полянка, среди густого ельничка, — подсказал Виктор Варивончик, угадав мое намерение выйти из тесной землянки и определиться с целями и задачами на ближайшую перспективу.

МЫ ДЕЙСТВУЕМ

Длинный июльский день склонялся к закату. Косые лучи солнца пронизывали густые заросли леса, освещали поляну и суровые лица бойцов — подпольщиков. Здесь был Никонор Зиновии, Михаил Ревтович, Михаил Павлович — это надежная довоенная сельсоветская гвардия. Но были и незнакомые лица красноармейцев-окруженцев. Их знали и рекомендовали другие товарищи. Присутствовало на этом первом организационном собрании 21 человек. Некоторые присели на вывернутые ветром деревья, приготовились слушать. Я не раздумывал, о чем говорить с этими людьми, слова давно вызрели в сердце и сейчас просились на свободу. А поэтому начал, едва люди выказали готовность слушать:

— Товарищи, мне известно о злодеяниях фашистов в наших местах. Все вы сами столкнулись с кровавыми руками гитлеровских захватчиков. Портного Степана Елишевича из Мижилищ за хранение радиоприемника каратели зимой связали, бросили голым в снег и заморозили. Погибла и его жена Вера. Степана Козина — председателя колхоза, каратели забрали в Щитковичи в гарнизон, подвергли жестоким пыткам, сломали руки и позвоночник — замордовали. За то, что помогал таким, как мы, подпольщикам и партизанам. Тракториста Владимира Рухлевича несколько дней назад каратели схватили и повесили на арке сельсовета — за наличие приемника, распространение сводок с фронта и агитацию. В землянке лежат несколько его свежих сообщений с фронта о борьбе с врагом Красной Армии. Не успели мы спасти этого преданного нашему делу человека, перевести в наш лагерь — враг опередил.

Погибли активисты Селецкого сельсовета — Исаак Курьянович, Апанас, сыны Исака — Степан, Петр, Савелий Пранович. Они помогали красноармейцам-окруженцам, вели пропаганду и агитацию среди своего народа. Патриоты погибли, защищая Родину, защищая нас всех от поработителей. Фашисты не щадят никого, губят безвинных стариков, женщин, детей. Расстреляли семью Басаковича — жену и троих малолетних детей. Он был нашим парторгом до войны. Загубили семью Лапца, работника лесничества в Жилин-Броде и только за то, что это были преданные советской власти люди…

Молодежь насильно угоняют в рабство в Германию. Здесь присутствует Владимир Яковицкий, его жену фашисты схватили и отправили в неметчину, троих малолетних детишек он спрятал у родственников, сам взялся за оружие. Фашисты коварством и обманом сталкивают наших людей, сеют рознь и натравливают друг на друга. Надо сплотиться, — в объединении наша сила. Вся страна поднялась на защиту Отечества.

Я сам принимал участие в боях с фашистами. Ранение и контузия забросили меня в глубокий тыл за Волгу. Подлечившись, не посчитался с трудностями и риском, преодолел больше тысячи километров — и вот, я с вами. Я видел разрушенные города и села. Семья моя в заложниках, жена и четверо детей приговорены к расстрелу. Жизнь в борьбе, или смерть — таков выбор перед нами!

Я видел посуровевшие лица собравшихся бойцов. Им не нужно много объяснять о нависшей угрозе. Каждого коснулась смерть, погибли семьи или близкие. Стоявшая рядом Мария Курьянович уголком платка утирала набегавшие слезы.

— Бороться! Бороться, не жалея сил и жизни! — негромко, но дружно ответили бойцы — подпольщики.

— Ценны и важны любые методы борьбы: скрытая, подпольная агитация, разъяснения. Укрепим нашу базу, увеличим численность наших рядов — перейдем к открытой партизанской борьбе, — продолжал я, внутренне чувствуя, что говорю и унисон с мыслями собравшихся вокруг меня людей, доверившихся мне и пришедших сюда, чтобы не щадя своей жизни бороться с ненавистным врагом, отстаивая честь и свободу своей Родины, свою свободу и свободу своих детей. Мы

должны бороться, бороться и побеждать. Поэтому и отряд наш я предложил назвать «Борцы». Название было принято единодушно.

Г. И. Котовский.

Позднее отряд официально получил имя героя гражданской войны Григория Ивановича Котовского.

Наступали летние сумерки. Выставленные дозоры из местных людей чутко следили за подходами к нашему тайному лагерю.

Полиция и каратели могли нагрянуть внезапно, ведь, как говорится, шила в мешке не утаишь. Внезапно со стороны Гаманищины раздался шорох кустов и треск сучьев. Впереди шел дозорный, Виктор Варивончик (Полтавский), за ним шагали с ношами за плечами Николай Далидович с сыновьями Георгием и Евгением.

— Семь автоматов, ручной пулемет, девять винтовок, — докладывает Николай Игнатьевич. — Повозка в лесу. Забирали днем. Ночью в болоте тайники отыскать было бы трудно. София долго искала ориентиры, ведь пряталось прошлым летом. Везли под сеном, лесными дорогами. В повозке остались гранаты, патроны, ракетницы. Перенесем…

— Как видите, товарищи, арсенал наш растет, — подчеркнул я, радуясь, так кстати доставленному оружию.

Среди бойцов послышалась оживление, раздались возгласы: — Где он раздобыл столько? В бой ходил, что ли?

— Прошу тишины, товарищи, — обратился я к присутствующим. — Главное не высказано. Перед нами первейшие задачи: разгромить и изгнать полицию из Селецка, ликвидировать мосты на подходах карателей. Этим мы обезопасим мирное население и наши семьи. Вторая задача: ликвидировать телефонную связь в направлении Гресска и Пухович. Спиливать столбы, обрывать провода, разбирать изоляторы, выдергивать крючья. Металл не выбрасывать, он нужен нашему оружейнику Николаю Далидовичу. Видели, сколько оружия прошло через его руки. Собирал, чистил, комплектовал вместе с сыновьями. Мастерскую свою расширяет и укомплектовывает — будем тачанки и пушки ремонтировать. Третья, немаловажная задача — это наши военные бытовые условия. Строить и расширять землянки, летом выручат и шалаши. Размещаться в деревнях нельзя, этим самым мы поставим под угрозу мирное население. Полиция и каратели не пощадят никого за укрытие и помощь партизанам и подпольщикам. Продовольствие отбивать у врага. Крестьяне сами окажут помощь своим защитникам…

Планируя дальнейшие действия, я стремился, чтобы каждый получил задание исходя из его практических навыков и умений. Перед кадровыми обстрелянными военными была поставлена задача наладить связь с действующими в лесах партизанскими отрядами и совместными усилиями изгнать из нашей местности полицию и оккупационную власть во главе с Плясовым и старостой Писариком. Для этого более всего подходили Быков, Хохлов, Продан, Бордюк — бойцы окруженцы.

Владимиру Яковицкому, Никонору Зиновичу, Михаилу Павловичу и другим бойцам была поставлена задача уничтожить мосты на реке Птичь возле деревни Поречье и на реке Осиновка, чтобы закрыть в зону доступ карательных отрядам.

Не будь этих мостов, не смогли бы Шацкие каратели уничтожить в смолокурне, в двух километрах от нашего лагеря, несколько еврейских семей, бежавших из Шацка в поисках спасения…

— Товарищ командир, задание будет выполнено, — уверенно отвечали военные.

— Товарищ председатель, Иосиф Иосифович! Поручения выполним, не подведем, — отвечали местные патриоты. И действительно, не подводили, бойцы готовы были немедленно уходить на задания. Старшие по отделениям Павел Быков, Никонор Зиновач со своими группами уточняли детали операций.

Сейчас следовало определиться с имеющимся имуществом, оружием, снаряжением, позаботиться о продовольствии.

— Михаил Александрович, — обратился я к Ревтовичу — своему надежному интенданту по довоенной работе. — Сколько оружия в нашем арсенале?

— Одиннадцать автоматов, два из них немецких, 34 винтовки, два ручных пулемета, четыре охотничьих ружья семь пистолетов, два ящика гранат, четыре ящика патронов, тринадцать автоматных полных дисков, три немецких рожка ящик толовых шашек с капсюлями и бикфордовым шнуром.

Тол из смолокурни, до войны рвали корчи для смолы и дегтя. были припрятаны. Сейчас пригодится для засад на дорогах и мостах. Пулемет один добыл Далидович, он его подремонтировал, приделал ножки. А второй передал Рухлевич, заедал затвор, он исправил, опробовал. Думал уходить в лес, пулеметным огнем косить фашистов. Но, как видите, не успел.

— Целую роту вооружить можно, — с восторгом говорили окруженцы-красноармейцы.

— Боевой отряд партизан хватит обеспечить, — поддержали их местные гражданские бойцы.

Бойцы-подпольщики разошлись по землянкам, в основном окруженцы. Местные вернулись в свои поселки и схороны. Следили за происками полиции, вели разведку, устанавливали новые связи, готовились к выполнению поставленных задач. Настроение у всех было приподнятое. Цели и задачи были ясные, объединение в единый боевой кулак придавало сил и уверенности. Один в поле — не воин…

Оружие было заранее припрятано и ждало своего времени, а сейчас оно — это время настало. Многие отдали свои жизни только за подозрения в хранении оружия, или приемника, за симпатии или помощь красноармейцам или партизанам. Время борьбы настало…

Для ликвидации мостов ждали сухой и ветреной ночи Бочками смолы и скипидара обеспечил Иван Афанасьевич Карпук. Он заблаговременно припас эти горючие смеси из местной смолокурни. Вскоре подходящая ночь настала. Бочки были загружены на повозку. До мостов пять километров в одну и другую стороны — один в направлении Ветеревич и Шацка, другой — Омельно, Пуховичи. Деревянные строения моста политы скипидаром и смолою. Ярким пламенем заполыхали длинные строения мостов. Ветер раздувал пожар, головешки падали в речную воду, шипели, выделяя столбы пара.

— Отходить — дают команду Быков и Зиновии своим группам бойцов. Враг не пройдет.

С другого берега раздались винтовочные выстрелы и автоматные очереди. Это каратели и полицаи поспешили к мостам. Из Зорьки и Ветеревич, Омельна и Синчи. Но путь врагу перерезан. Стреляли наугад, в ночную темень. Бойцы — подпольщики были далеко в лесу, радовались успеху.

Эта удачная вылазка стала первым боевым крещением участников нашей группы и я от всего сердца поблагодарил бойцов за успешное выполнение операции, хотелось верить, что и дальше все у нас пойдет так же удачно и организованно. Сейчас же следовало обезопасить себя от нежданного вторжения врага. С этой целью следовало на нашем берегу сделать укрепления, блиндажи, вырыть окопы и траншеи. Сунется враг, будем его встречать огнем. Только на плотах или лодках смогут они форсировать реки. А коль так, то станут отличными мишенями для наших товарищей.

Задание выполнено, можно и передохнуть, подкрепиться, погреться у костра, а где костер, там и разговор задушевный. Вот сидит среди окруженцев Иван Карпук и говорит что-то. Подхожу, присаживаюсь рядом, слушаю:

— Без моей горючей смеси мосты так не пылали бы, говорит тем временем Иван, имея в виду предоставленный скипидар и смолу. — Но это еще полдела. Отрезаны пути противнику с севера и северо-запада. А с юга, с волости Илясов со своей бандой может за полчаса прискакать. Расскажу я вам, хлопцы, несколько грустных историй, связанных с этим головорезом. Это касается вас потому, что связано с судьбой таких же, как и вы, окруженцев.

Иван оглядывает сидящих у костра бойцов, продолжает:

— Пробирались из-под Пухович в сторону Любани трое бойцов — красноармейцев. Там, по слухам, уже действовали группы партизан, хотели соединиться с ними для совместной борьбы. Было это в марте этого года. Распутица, промокли, обносились, голодные. Приютил я их в своем доме, обогрел, накормил. Нагрянул Илясов со своей бандой. Взял их сонных и обессиленных. Двух после долгих пыток и допросов расстрелял. Старший этой группы бойцов Тарасов вырвался из звериных лап Илясова. Одиннадцать ножевых ран нанес ему бандюга, но сбросил он Илясова в снег, выбил автомат из рук и оторвался от кровавого преследователя. Истекая кровью Тарасов добежал до Ветеревич. Это по пути, где мы сожгли мост. Люди скрыли его и выходили. По кровавому следу дошел и сюда предатель, но жители сказали, что видели в лесу растерзанные волками клочья одежды. Только эта «легенда» успокоила и остановили бандита.

Рассказывая о предателе, невольно перешел Иван к описанию его черных дел в родной деревне:

— Устроил Илясов еще одну облаву на партизан- красноармейцев в нашей деревне. Группа бойцов устроилась на привал на сеновале в конюшне. Крестьяне досматривали в это время скот. Засада Илясова тогда закончилась гибелью невинного Антона Карпука, пытавшегося остановить полицаев. Приняли бегущего крестьянина за красноармейца. Всадили очередь, скончался бедняга. Остались сиротами двое малых детей. И еще пример кровожадности этого бандита. Убил зверюга Игнася Курьяновича, брата своей жены — красивой молодухи, которую понудил жить с ним. Первую, постарше, оставил. С оружием можно заставить любую. Тоже осиротил детей малолеток. Одним словом, гад.

Примеры мудрого крестьянина учили бойцов бдительности и ненависти. Крепче сжимали они оружие, тщательнее готовились к предстоящей схватке.

Вскоре мы добились своего: банда Илясова и старосты Писарика была изгнана патриотами из нашей местности, при этом одного из полицаев убили, остальные же ушли в Гресск под крыло Лидермана. Притихли, поприжали хвосты в нашей местности доносчики и приятели полицаев, те, кто «отличился» при дележе колхозного имущества.

ОБОРВАННАЯ СВЯЗЬ

Было у неприятеля и еще одно серьезное преимущество — это телефонная связь. Линии от Селецка тянулись до Гресска, Пухович, Шацка. Полиция в любой момент могла вызвать подмогу карателей из этих гарнизонов. Оберегали и патрулировали эти линии связи как полицаи, так и каратели. Правда, со стороны Шацка, Омельно и Синчи были водные преграды, мосты были сожжены. Форсировать реки на лодках они не осмелятся, потопить их из засады не представляло особой сложности. Оставались беспрепятственные направления Гресска и Щиткович. Линии патрулировались только днем и незначительными силами.

Следовало в кратчайшие сроки лишить неприятеля возможности связываться со своими. Как сделать это? Засели за разработку этой операции мы с Гуриновичем. Раньше, до войны, нам как зеницу ока нужно было беречь эти линии, и мы знали каждый столб, каждый участок. Десятки раз приходилось звонить в районные центры, города и другие поселки. При этом решались разные хозяйственные и житейские вопросы. По обочинам дорог, через лесные массивы, по деревянным столбам тянулись и гудели провода связи. Поднимется шквальный ветер или буря, завалит опору — столб, или же дерево на провода — связи нет. Срочно летит бригада по восстановлению связи. Без нее как без рук…

Сейчас стоял вопрос, как ее ликвидировать. Самое удобное время, конечно же, ночь. Об этом я и сказал Гуриновичу, предложив направить по пять бойцов на Пуховичское и Гресское направление. Трое работают с пилой — один наклоняет столб. Двое охраняют с разных направлений.

— Когда один столб спилишь, он еще не завалится, — уточняет Гуринович. — Повиснет на проводах. Если завалишь три — четыре пролета, только тогда дотянешься до изоляторов и проводов.

— Верную технологию разрушения подсказываешь, Иван Захарович. Кто бы думал, что нам придется все то, что строили и оберегали жечь и разрушать? Времена… Изоляторы разбивать, крючья выдергивать, провода перекусывать, сматывать в бухты. Прятать в лесу, можно и в воде затапливать.

— Считаю, столбы надо распиливать на несколько частей, чтобы швабы не применили повторно, — предлагает толковую мысль Иван Захарович.

— Раньше, когда касалось стройки, ты не был, товарищ секретарь, таким сообразительным. Начальник штаба должен все просчитать и обдумать. Верное предложение. Кого направим, Иван Захарович?

— За Рудицу, в Гресский лес я поведу людей сам. Я отлично знаю это направление. Возьму с собой Виктора Варивончика, Михаила Ревтовича, Михаила Кравцова, Владимира Яковицкого. Вторую группу Пуховичкого направления возглавит, на мой взгляд, Никонор Зиновии. Пойдут с ним Михаил Павлович, Николай Хохлов, Петр Бордюк, Андрей Носиловский. На выполнение задания понадобятся пара темных ночей. Оружие берем все. Из инструмента берем пилы, топоры, кусачки или ножницы по металлу. Топорами, я думаю, стучать не придется. Это может выдать нас, лишить преимущества внезапности. Думаю, полтора — два километра надо заваливать в любом направлении. Быстро не восстановят. Изгоним полицию — связь не понадобится. Будем с фашистами говорить оружием.

— Утверждаю твой план, Иван Захарович.

ПАЛАТКИ-ШАЛАШИ

Хозяйственные и бытовые вопросы не обойдут человека в любой ситуации. В нашу партизанскую зону поступали все новые и новые партии женщин, стариков и детей, спасавшихся от гибели. Деревни не вмещали поток беженцев, в них тоже было неспокойно при карательных операциях врага, только лес и болота были всегда надежной защитой.

Заходит ко мне Михаил Ревтович — он всегда до войны заведовал имуществом Селецкого сельсовета.

— Иосиф Иосифович, положение сложное, негде размещать людей, деревни переполнены, с продовольствием сложно, начались заболевания скарлатиной и тифом, нужны какие-то срочные меры.

Собрав свой актив, выслушав предложения по бытовому обустройству, принял решение: рыть землянки в бору на Поддере в повышенных местах под елями и соснами, чтобы мины и снаряды разрывались в верхушках деревьев, делать запасную базу возле деревни Пересельки, переместимся при необходимости в деревни Завод к Подолякам, не лишнем будут шалаши и землянки на «Лисьих норах», на Подлавье, в Турине.

На решение этой задачи мобилизовали бойцов- красноармейцев, мирное население. Все взялись за пилы, топоры и лопаты и начали строить лесные жилища. Народ понимал нависшую над ним угрозу, а потому все работали слаженно как и до войны. Что же представляли собой наши жилища, наши партизанские землянки и шалаши?

Вырывался котлован, как правило, на высоком месте, чтобы не подходила вода, внутри делался сруб из бревен, сверху накат из бревен, все обсыпалось землей, а сверху, для маскировки, все засыпалось опавшей листвой и шипульками — иглами сосен и елей. У входа вставлялась в землю ель или сосна, для маскировки.

Вход вначале делали один, но потом обстоятельства подсказали, что надо делать в противоположной стене второй. Партизан-охранник встречал огнем противника при входе, дети, старики и женщины выходили из-под огня с другой стороны, ползли и скрывались в чаще. Это делалось на случай, если бы мы были застигнуты врасплох. Обычно же партизанские патрули предупреждали о прочесывании леса карателями. Но лес тогда был нашим спасением, кишел населением как город и фашисты знали, что «бандиты» в лесу, с тыла парализуют их действия и срывают все планы.

Палатки представляли собой каркас, сверху и с боков обложенный еловой корой. С елей она снималась весной и летом плотным слоем, толстые ели давали полосу до одного метра шириной, длина не ограничена, если свалить ель, то можно было снять кору до 3-х метров высотой, до самых лапок. Вот поэтому и стояло после войны в урочище «Поддера» много засохших елей.

Палатки иногда покрывались брезентом или парашютной тканью, но это уже было своеобразной роскошью. Например, отряд Корзуна, который расположился рядом с нашим на открытом месте, в березовой роще, имел палатки, покрытые парашютным шелком. Однако белый шелк был хорошо виден с высоты самолетного полета и являл собою хорошую цель для фашистских летчиков.

«ЗАБЛУДШИЕ ОВЦЫ»

Весьма актуальной для нас была задача по деморализации и последующему уничтожению полиции и карательного отряда Гресска. Мы надеялись привлечь на свою сторону отдельных «заблудших овец», там более, что многие из них поняли свое шаткое положение и готовы были повернуть оружие против общего врага.

Расстояние до Гресска от места нашей дислокации составляло 35 километров. Нужно было наведаться в Гресск, установить связь с теми из полицаев, которые не успели обагрить руки кровью соотечественников, погрязнуть в черных делах оккупантов, понимали трагизм допущенной ошибки.

Из состава нашей группы для установления таких связей наиболее хорошо подходил Владимир Яковицкий: навестит своих детей у родственников в Шищицах, что недалеко от Гресска, к тому же он прекрасно знает Валентину Витко, через которую можно войти в доверие к Лидерману, Купе и Илясову, тем более Купа пытается покорить красавицу.

Такой план был логичным, мне он нравился, однако Мария Флориановна Курьянович привела свои доводы:

— Валю Витко я знаю как свою подругу, мы вместе справляли свои свадьбы. Мужа моего убили, без мужа и ребенка осталась и она. Я пойду, и только я. Тем более, это не выглядит так подозрительно, как если бы пошел Владимир.

Пришлось согласиться с ее вескими доводами.

— А как же дети? — был вопрос.

— Я приведу их сюда, в землянку.

Напор и доводы патриотки нас обезоружили. Пришлось согласиться. Заготовили обращение к полиции Гресска. Бумаги не было. Писали на обоях. Обои — тоже бумага. София под мою и присутствовавших бойцов диктовку писала обращение большими печатными буквами.

«Земляки! Односельчане! Весь народ, не жалея своих жизней, борется с фашистскими захватчиками. Вы же предали его и стали лизоблюдами и холуями у поработителей. Разве вам по пути с такими кровавыми подонками, как Степан Илясов? Это же душитель и вешатель. Сколько погубил он наших односельчан? Однако жарко ему стало в Селецке, не скроется он и в Гресске под крылышком у фашистских карателей. Красная Армия разгромила немца под Москвой, дала прикурить ему как следует под Сталинградом. Разве вы не видите, что чужеземцы, спасая свои шкуры, не щадят никого и ничего. Губят беззащитных стариков, женщин, детей. За что погибли жена и трое детей Басаковича, семьи Елишевича, Разувакина, Исака Курьяновича и его сыновей, за что повесили В. Рухлевича, за что льется невинная кровь людская?

Но недалек тот час, когда погоним фашиста в свое логово. Куда же вам тогда подаваться, не бросать же свои семьи, чтобы, спасаясь от законного возмездия, следовать с немцем на чужбину? Не заходите глубоко, поворачивайте оружие против врага. Тогда люди и Родина простят вам ошибку. Следуйте примеру Франака Шлифтуна и Виктора Курьяновича, они бросили полицию, несмотря на угрозы кровавого Илясова и помогают партизанам и подпольщикам Селецка.

Такого же мнения и ваши семьи. Узнавайте секреты карателей, собирайте оружие и передавайте партизанам и подпольщикам Селедка, готовьтесь к переходу к нам через связных. Наша сила растет, победа будет за нами!

Патриоты Селецка.

Для веса и убедительности была поставлена печать и штампы сельсовета, которые моей женой были спрятаны вместе с некоторыми документами в муравейнике. Путь знают, что советская власть есть и будет всегда.

Два дня пробиралась Мария до Шищиц, а затем и в Шведы, где с родственниками проживала Валя Витко. А это тридцать километров лесного массива, но главное — преодолеть шоссе Минск-Слуцк, а также гарнизон полиции и карателей в Шищицах. Прошла.

Валентина встретила с радостью, она уже знала о потере Марией родных и близких, она тоже перенесла многие лишения от новых властей. Рассказала, что подпольщики Гресска держат с ней связь. Сделаны диверсии в пожарном депо, сожжены скирды с хлебом, готовится диверсия на маслозаводе. Положение у гитлеровских властей шаткое, люди уже не верят их обещаниям и пропаганде. И это обращение будет очень кстати. Тем более, что местных полицаев недавно очень здорово поколотили партизаны и подпольщики.

— Надо же, печать и штамп поставили, — говорила Валентина, — это произведет впечатление, придаст веру в Советскую власть.

В завершение разговора Валя сказала:

— Я сама выйду на связь с Селецкими борцами, ты же зайди в семью Яковицких, дети Владимира Яковицкого здесь у родителей. Связь с нами держи через Владика Тарасевича, он наш человек, работает на маслозаводе бухгалтером, навести также семью Матруны Вощебрович.

Они тепло распрощались, уйдя от подруги, Мария не удержалась и по дороге зашла в семью Владимира Яковицкого. Старики были очень рады, что отец троих малышей, которые бегали по хате, жив и невредим. Конечно же, вестей о судьбе их угнанной в Германию матери не было никаких. Но для Владимира, так рвавшегося на это задание, будет радостным и это сообщение.

Валентина сама вышла на связь. В записке указывалось, что нужно спасти две семьи из Слуцка и Гресска. Назначила день встречи у Горелого моста, куда пошел Павел Быков. Женщин и детей он доставил в деревню Борцы. Необходимость такого решения была обусловлена тем, что каратели пронюхали о связи этих людей с партизанами и готовились к расправе.

Валентина Витко передала при встрече, что Илясов подготовил схему партизанских деревень Селецка, это значило, что надо ждать карателей. Об этом ей доверительно рассказал начальник местной полиции Купа, он навязчиво высказывал ей симпатии. Смелая патриотка, она была вхожа в апартаменты немецких властей, знала их планы и замыслы. Работала осмотрительно и гибко. Этому способствовала и ее приятная внешность. Валентину схватили по доносу предателя. Долго допрашивали, но патриотка никого не выдала и геройски погибла.

Подпольщики и партизаны настойчиво искали пути разложения Гресской полиции и перехода отдельных полицаев в партизаны. Они уже подготовили и припрятали для себя оружие и сейчас ждали только удобного момента.

РАЗГРОМ ПОЛИЦИИ

Вскоре такой момент наступил и фашистские прихлебатели были изгнаны из Селецка. Это была какая никакая, но победа, тем временем успокаиваться не приходилось: каратели все еще оставались в близлежащих населенных пунктах на удалении в 15—20 километров. Таким образом, мы получили временную передышку, чтобы подготовиться к их приходу.

Из землянки мы перешли в свой дом. Он стал явочной квартирой для окруженцев, подпольщиков. Все, кто нуждался в помощи, искал защиты от новых властей, принял решение с оружием в руках отстаивать свою свободу направлялись сюда. Здесь им оказывали необходимую медицинскую помощь, переодевали, снабжали продовольствием и связывали с партизанскими отрядами.

Наш отряд имени Котовского вскоре насчитывал в своем составе около пятидесяти человек. Расширилась зона ее действия. Были установлены надежные каналы связи с патриотами Гресска, Слуцка, Шацка, Пухович, Минска.

Но впереди еще годы борьбы, борьбы страшной и кровопролитной. Однако это потом, несколько позже.

А сейчас я строил планы развертывания диверсионной работы, установления более прочных связей с руководством подполья и партизанского движения республики. Для организации диверсий мы остановились на кандидатуре Виктора Антоновича Варивончика, освобождавшего Западную Беларусь.

Первым заданием для Виктора Антоновича в качестве организатора и руководителя диверсионной работы стало уничтожение моста в Лавах. Задача усложнялась тем, что мост находился вблизи деревни Теребуты, где размещалась группа карателей, которая бдительно его охраняла. Подходы к мосту хорошо знал Иван Захарович Гуринович. Он и повел бойцов. Через 3 дня мне поступило сообщение, что мост уничтожен.

Следующим делом группы Варивончика стал подрыв железнодорожных рельсов на перегоне Талька — Сутин. Шли втроем: Виктор Варивончик, Павел Быков, Иван Гуринович. Приблизившись к полотну дороги, двигались ползком, волоча по земле ящик, начиненный толовыми шашками.

Когда насыпь железнодорожного полотна была практически рядом, кто-то из подрывников задел проволоку натяжения, приводящую в действие взрыватель одной из установленных вдоль железной дороги мин. Грянул взрыв.

К счастью, никто из бойцов не пострадал, но их обнаружили и начали обстреливать. Двое фашистов, думая, что члены диверсионной группы погибли, смело бежали в сторону разорвавшейся мины, но были срезаны точной автоматной очередью. Их оружие стало боевым трофеем подрывников, которые вынуждены были отойти под прикрытие леса, оставив ящик с взрывчаткой в тайнике.

Нелепая случайность помешала реализовать план диверсии на железной дороге, но бойцы не отчаивались, рассчитывая, что в следующий раз повезет больше.

Не оставляли мы вне поля своего зрения гресскую полицию, которая, по имеющимся сведениям, готовила нам ответный удар. Когда и где собирались нанести его фашистские лизоблюды? Ответить на этот вопрос можно было, только послав своего человека в Гресск. Он должен был также проработать вопрос перехода нескольких полицейских на нашу сторону.

Пошел Константин Семенович Варивончик, который мог получить необходимые сведения от Владика Варивончика, однако последний помогать отказался.

Чтобы выполнить задание Константин Семенович через знакомую женщину вышел на служившего в полиции Андрея Боровика, которого знал еще по совместной работе в Селецке. Но последний оказался человеком подлым и предал подпольщика. Константина схватили и доставили в гресскую комендатуру, где под охраной полиции он вынужден был ждать решения своей судьбы. Вечером на охрану арестованного заступил Хурсевич. Как мне докладывали, этот человек в полицию попал случайно, сочувствовал своим односельчанам. Вот и сейчас, едва только ушел полицай, которого он сменил, Анта заглянул к арестованному, сказал:

— Когда хорошо стемнеет, я открою дверь, и ты уходи. Позже подниму стрельбу и тревогу…

Побег удался. Было ясно, что в полиции есть еще люди, готовые работать против своих новых хозяев, а значит нужно продолжать агитацию и разъяснительную работу, чтобы перевести их на свою сторону.

Решением этой задачи занимались многие члены боевой группы «Борцы», а впоследствии партизанского отряда имени Котовского, поскольку у многих родственники и хорошие знакомые служили в полиции, или имели возможность воздействовать на полицаев, открыто беседовать с ними, обсуждая возможность перехода на сторону патриотов.

Так, в деревне Покрышево, брат Виктора Варивончика ремонтировал полицаям да всем односельчанам резиновую обувь и клеил галоши.

Вот к нему и направился Виктор, чтобы через этого человека организовать переход на нашу сторону нескольких полицейских.

Двое суток он шел по лесу и вышел на пост в Замостье при школе. Подполз кустарником, взял корч на плечо и прошел с топором возле поста. Подозрений не вызвало. Переговорил с братом о переходе к нам из полиции 12 человек и о передаче оружия и боеприпасов. В курятнике было спрятано для передачи нашей группе 3 автомата, 6 винтовок, ящик гранат и много патронов. Ждали сигнала к переходу.

ПАРТИЗАНСКИЕ МАСТЕРСКИЕ

Отряд имени Котовского постепенно пополнялся местными жителями, военнослужащими окруженцами, бывшими военнопленными. К концу 1942 года численность его превышает полсотни человек. Такое же количество активистов, связных, агентов-осведомителей оставались на своих местах и готовы были в любой момент взяться за оружие. Партизанам и подпольщикам требовалось оружие, боеприпасы. Необходимо было организовать и решить бытовые, хозяйственные вопросы.

В связи с этим возникла острая необходимость в оружейной мастерской. Такую мастерскую я поручил организовать местному жителю деревни Блащитник Николаю Игнатьевичу Далидовичу, бывшему кузнецу и механику Пуховичской МТС и колхоза имени Свердлова. Николай Игнатьевич со всей ответственностью и серьезностью взялся за выполнение поручения партизанского отряда.

В начальный период оружие добывали, как могли. Через очевидцев выясняли места, где проходили бои и где могло быть оставлено оружие. Использовали тайники указанные отступающими красноармейцами, оказавшимися в окружении. Они переодевались в гражданскую одежду, так было проще пробраться к линии фронта. Доставали оружие из реки Птичь, ее притока Осиновки и других водоемов. Такое оружие требовалось комплектовать, восстанавливать, приводить в боевую готовность.

Оружейную мастерскую Далидович организовал в мурованном из камня погребе на опушке леса в деревне Блащитник. К концу лета 1942 года здесь мог быть выполнен любой заказ партизан и подпольщиков.

Впоследствии эта оружейная мастерская стала кузницей для многих партизанских отрядов, действовавших на территории Гресского и Пуховичского районов Минской области. И не только оружие ковала здесь местная патриотическая семья Н. И. Далидовича. Здесь изготавливались агрегаты и приспособления для обмолота зерновых, помола муки, выпечки хлеба, для решения любых хозяйственных вопросов тылового обеспечения.

Необходимые инструменты для мастерской Николай Игнатьевич частично вывез из Пуховичской МТС, где находился немецкий гарнизон. Многое собрал из сохранившихся остатков бывшей колхозной кузницы (кузнечный поддувной мех, ковало, наковальня, бормашина ручного привода, тиски, паяльные принадлежности, сверла, ножовки, молоты и другое.

В этой кузнице весь военный период Николай Игнатьевич при помощи своих сыновей-подростков Георгия и Евгения восстанавливали партизанское оружие (чистили стволы, ремонтировали затворы; приделывали ложи к винтовкам и автоматам; к ручным пулеметам делали ножки и приклады; запаивали пробоины в кожухах станковых пулеметов «Максим»; 45-мм пушки ставили осенью на сани под упряжку пары лошадей, а весной — на колеса; регулярно оковывали партизанские тачанки; ковали зимой лошадей). Всем запомнилась отремонтированная здесь бронемашина, имевшаяся в партизанском отряде имени Ворошилова 3-ей Минской партизанской бригады имени

С. М. Буденного. Из лесных засад вырывалась она на фашистские цепи карателей и полицаев, два установленных пулемета косили и обращали в бегство немецких вояк.

В июне 1943 года ЦККП (б) Белоруссии выдвинул план одновременного массированного уничтожения рельсов на железных дорогах оккупированных врагом советских территориях. Это операция вошла в историю, как «рельсовая война». В этот период Далидович с сыновьями переключился на изготовление для партизан гаечных ключей для развинчивания рельс, лап для выдергивания костылей.

Очень эффективно применялись на дорогах изготовленные в партизанской мастерской «ежи». Они устанавливались на пути движения немецкого транспорта и тщательно маскировались. Колеса машин прокалывались, партизаны из засад своим огнем завершали боевые операции. День и ночь звенели удары молотов по наковальне, пламя горна освещало вспотевшие лица отца и двух сыновей. Здесь тоже ковалась победа над ненавистным врагом. Было много партизанских заказов. Ребята валились от усталости.

— Иосиф Иосифович, помоги молотобойцами, — просит меня Далидович. — Уголь на исходе. Нужны помощники.

На помощь партизанскому механику были выделены Петр Макей, его сын Виктор, Александр Кульпанович и другие подростки.

Древесного угля требовалось много, изготовление его требовало навыков и опыта. Николай Игнатьевич вместе с сыновьями делал его таким образом: в летний период они заготавливали чурки из дуба, клена, граба и других твердых пород деревьев. Все это укладывалось в заранее приготовленную воронку в земле и поджигалось. На определенной стадии горения воронка закрывалась жестью и обсыпалась песком. В результате этого процесса через сутки-другие был готов уголь для горна кузницы.

Таким способом уголь заготавливался для всего зимнего периода. Важно было, чтобы на определенной стадии уголь не перетлел — не сгорел полностью, поэтому доступ воздуха в воронку ограничивался.

Этим искусством добычи древесного угля опытный механик овладел еще до войны и теперь всем премудростям кузнечного дела учил свою боевую смену. Металл накалялся добела, огненные брызги сыпались во все стороны от ударов молота. Кожаным мехом для дутья в горн подростки орудовали непрерывно.

Металл добывался с большим трудом, вплоть до того, что разбирались и использовались крестьянские бороны. Для изготовления гвоздей на ковку коней использовалась проволока из телефонно-телеграфных столбов, недоставало полосового железа для оковки повозок и саней партизанских обозов. Все добывалось у врага.

— Иосиф Иосифович, — обращается ко мне Далидович, — вижу готовится операция по ликвидации телефонных линий. Дайте команду бойцам доставить несколько бухт проволоки. Кручья пусть не выбрасывают, изоляторы можно разбить, а кручья хорошо идут на изготовление «кошек», багров, «ежей». С их помощью вон сколько оружия натаскали хлопцы у переправы Птичи и Осиновки. Там были бои, уйма оружия в воде…

В деревне Блощитник руками мастера Николая Далидовича была восстановлена бывшая колхозная молотилка ЛЕК — 110 на конном приводе. На ней обмолачивали крестьяне свой хлеб, а также хлеба, захваченные партизанами у немецких хозяйств и их приспешников. После обмолота хлебов Н. Далидович молотилку разбирал и прятал в лесу.

Во время карательной экспедиции в январе 1943 года оккупантами была сожжена паровая мельница на Гамоницком хуторе и партизаны лишились единственной мельницы в этом районе. В связи с этим молоть зерно для партизанских отрядов приходилось местным жителям Селецка вручную. Здесь тоже не обходилось без искусных рук Николая Далидовича и его мастерской.

Ручная мельница, или жернова, выручала всех: и партизан, и мирных жителей. Это два круглых, плоских камня, лежащих друг на друге. В верхнем камне — отверстие для засыпки зерна. На трущихся гранях камней сделаны насечки-борозды для растирания зерна в муку. Тонкость помола регулируется подъемом верхнего камня. На верхнем камне — обруч с ушком, куда вставляется ручка для круговых вращений. Плотнее камни друг к другу — крутить труднее, но мука мельче и качественнее.

Крутили эту «Шарманку», как правило, ребята-подростки. Знают они цену хлеба тех трудных военных времен. Мальчишки, девчонки — дети партизан, умело решали свои задачи. Подростки пасли партизанский скот, охотно досматривали лошадей, ловили рыбу к партизанскому столу. А когда надо — шли на связь и в разведку. Они повзрослели как-то быстро — требовали обстоятельства военного времени.

Подпольная партийно-комсомольская патриотическая группа «Борцы» первоначально размещалась в лесном лагере в урочище «Поддера». Затем численность ее выросла до сотни бойцов — партизан, связных и агентурных работников. После изгнания полиции из Селецка отряд имени Котовского размещался по домам в деревнях Пересельки, Блащитник, Завод, а в здании начальной школы в Пересельках размещался его штаб. Житель деревни Блащитник Владимир Харитонович Тарасевич был сапожником для отряда, жители деревни Грибное Иван Карпук и Юзефа Луцевич были портными.

В деревнях Блащитники, Борцы, Пересельки были организованы для партизан бани, которые постоянно топили местные жители Андрей Бондаренок, Мойсей Михалевич и Александр Алексеевич Давыдовский. Здесь же стиралось и пропаривалось партизанское белье.

Для выпечки хлеба партизанскому отряду в деревне Блащитник использовалась хата Параски Кирильчик, в деревне Завод — Анны Ивановны Подоляко. Для выпечки хлеба использовали мучные смеси: ржаной, ячневой, гречневой и овсяной муки.

Женщины и местные девушки прекрасно пользовались русской печью, садили хлеб в натопленную печь на деревянных лопатах. Снизу на круглых буханках хлеба, прокладывали как правило, капустные, кленовые или дубовые листья — от золы. На заготовку дров для хлебопекарни, подвоз муки, доставку готового хлеба в отряды направлялись подростки окрестных деревень.

Многие мужчины из тех, кто обеспечивал партизанский быт, с приходом на белорусскую землю Красной Армии- освободительницы погнали фашиста в его логово — Берлин, но не все дожили до светлых дней Победы, погиб и оружейный мастер Далидович. Но этому предшествовали годы напряженной борьбы в тылу.

ОРУЖИЕ — СЛОВО

Немецкие самолеты иногда пролетали над Селецком, разворачивались и сбрасывали листовки, отпечатанные типографским способом. В листовках фашисты от имени Гитлера и всего германского правительства призывали местных жителей не поддерживать партизан, вести с ними борьбу, называя их «лесными бандитами», не давать им продукты питания, а помогать немецким властям.

Сотни листовок вертелись в воздухе и опускались на партизанские деревни. Подростки и комсомольцы собирали их и отдавали своим родителям, а те передавали мне.

Ознакомившись с содержанием листовок, я прекрасно сознавал, что фашисты обеспокоены за свой тыл, стремятся посеять сомнение в неокрепших душах молодых сельчан.

Но это им не удавалось: сбрасываемые немецкими самолетами листовки люди уничтожали, а к партизанам относились еще с большим вниманием и теплотой.

Тем не менее, необходимо было вести с населением агитационно-массовую работу, разъяснять замыслы врага, срывать их мероприятия, развенчивать их лживую пропаганду. И я принял решение собрать свой народ для совета и разъяснения политики нашего государства в этих трудных условиях оккупации. Мои соратники и активисты по довоенной жизни Иван Захарович Гуринович — секретарь сельсовета, Мария Флориановна Курьянович — депутат, Михаил Ревтович, Никанор Зиновии, Михаил Павлович, Константин Варивончик и другие горячо поддержали эту мысль.

Она возвращала всех к довоенной спокойной жизни. С оружием в руках они боролись с ненавистными фашистами, но слово тоже может принести в условиях войны не менее значимую пользу нежели оружие.

Собрание проводилось в Пересельской начальной школе. Народу пришло много. Классы не вмещали всех, многие стояли на крыльце, на улице, окна и двери были раскрыты.

— Дорогие товарищи! Односельчане! — начал я, ощущая в душе волнение от осознания важности своей миссии.

— Собрались мы в трудное для страны время. Враг хозяйствует на нашей непокоренной земле, губит тысячи ни в чем не повинных женщин, детей, стариков. Тысячи людей угоняют фашисты в рабство в Германию. Вся страна, весь народ поднялся на защиту Отечества. Красная Армия громит фашистов на всех фронтах. Разбиты гитлеровские орды под Москвой, Сталинградом, Киевом. Откатываются их полчища назад и недалек тот час, когда наша священная земля будет полностью освобождена от оккупантов.

— Никто не задерживался на нашей земле, это верно — поддержал Иван Корзун. Он — старый воин, знал немцев по первой войне, побывал у них в плену, гнул спину у богатого бюргера под Данцигом. — Два моих сына у тебя под ружьем, если потребуется, станем в строй все.

Эти слова поддержали меня, придали уверенности в правильности принятого решения, голос мой окреп, стал увереннее и громче. Люди согласно кивали головами.

— Много событий связывают нас и с этой начальной школой. Здесь до начала войны учились грамоте наши дети, но фашистам не нужны образованные рабы. Вспомните, как в 1930 году здесь было собрание по организации колхоза имени Свердлова. Первым председателем вы избрали меня, значит, верили мне. Весной 1942 года немецкие власти распускали — делили этот колхоз, а семью председателя оставили в заложниках, без земли и хлеба, без средств к существованию. Это было что-то вроде приманки для поимки меня. Но тогда я был далеко отсюда. Фронт, ранение, контузия, госпиталь на Волге, в глубоком тылу. И вот я вместе с вами, со своим народом, которому верил и продолжаю верить. Спасибо, дорогие земляки, за помощь, поддержку и спасение моей семьи.

В помещении школы послушались оживление, ропот, тяжелые вздохи женщин.

— Как же не выручить, не помочь? Мы же не татары и немцы, а славяне, — произнес в углу Николай Никанович!

— Возлюби ближнего,… — подсказала набожная бабка Наталья, знавшая заповеди. — Не убий! А эти супостаты, сколько пролили крови человеческой? — добавила она со вздохом.

— Летом 1942 года немецкие власти проводили здесь, в этой школе собрание по вербовке населения, и особенно молодежи, в Германию. Загнать в рабство, разделить и погубить семьи — вот что означает их вербовка и пропаганда — говорил я дальше. — Все замыслы оккупантов проваливаются. Но расслабляться нельзя: враг силен и коварен. К нам поступают и еще будут поступать все новые потоки беженцев из сел и городов. Они спасаются от расправы и зверств карателей. Надо пустить их под свою крышу, оказать внимание и заботу, поделиться последним куском хлеба…

Произнеся эти слова, я посмотрел на группу женщин, стоявших особнячком. У многих на глазах появились слезы — слезы благодарности за внимание и заботу.

Одна из них подняла руку и попросила слова.

— Я, Елена Макаровна Шишко из деревни Ветовица, Шацкого сельсовета, Руденского района. Меня вместе с мамой перевез сюда мой брат, он ушел в партизаны. Отца убили каратели, сначала изувечили, проткнули штыком голову, поломали пальцы, затем бросили его в землянку и взорвали вместе с ней. Каратели Шацкого гарнизона приехали на расправу с партизанскими семьями. Кто был ближе к лесу, успел убежать. В центре выбили всех, кого только могли поймать. В том числе и мою двоюродную сестру и шестерых детей, которых сожгли в их собственном доме…

Голос Елены Макаровны дрожал, по лицу текли горестные слезы:

— Спасибо вам, добрые люди, за приют и заботу. Мы приложили все силы, чтобы помочь партизанам и подпольщикам, — так она закончила свое краткое выступление. Женщины утешали ее как могли.

Рядом с выступившей Еленой стояла миловидная молодая женщина. Я ее знал как связную с Шацкими подпольщиками. Видно было, что она хочет что-то сказать, кивком головы я поощрил ее говорить.

— Зовут меня Лидия Яковлевна. Мне удалось вырваться из цепких лап Шацких карателей. Брата моего Федора схватили и отправили в Германию, жену его каратели казнили. Старший брат Василий Дубровский ушел в партизаны. Боролась подпольно и я, а сейчас готова взять оружие и идти в открытый бой. Я была свидетелем массовых казней людей. Все еврейское население каратели согнали в карьер в Опельне и уничтожили. Не жалели ни детей, ни женщин, ни стариков, засыпали живыми.

Несколько суток земля стонала и шевелилась…

Выступления женщин-очевидцев трагических событий вызвали волну негодования к фашистам, патриотически настраивало собравшийся народ.

— Изверги и людоеды, — гневно возмущался Петр Макей.

— Ничего святого у них на душе. Крестоносцы поганые, — говорили другие.

Я потихоньку направил разговор в несколько иное русло, ибо следовало обсудить несколько важных задач, решить которые можно было только с народом:

— Сейчас на оккупированной фашистами территории развернулась подлинная битва за хлеб. Оккупанты прилагают все усилия к тому, чтобы изъять и вывезти как можно больше хлеба в Германию, а наш народ обречь на голод. Задача состоит в том, чтобы быстрее провести уборочные работы, а затем и сев озимых. Отбивать награбленные обозы у полиции и карателей, раздавать людям и партизанам! Хлеб нужно надежно прятать. Наши бойцы — партизаны будут непосредственно участвовать в уборочных и посевных работах. Плуг, коса, грабли — все орудие труда крестьянина партизаны и подпольщики возьмут в руки, не оставляя оружия. Придет время, наступит мирный труд, а сейчас, что поделаешь? Надо выстоять, надо выжить!

— Выдержим! Выстоим! — послышалось несколько дружных молодых голосов с улицы.

Местные жители Селецка по предложению партизан отряда имени Котовского в 1943 году откликнулись на призыв по сбору денег, облигаций, драгоценностей, на которые строились самолеты и ганки для разгрома врага.

Этот же призыв поддержали и священники Паречской церкви Рудаков и Слабухин, которые весь сбор и доход церкви передавали партизанскому отряду.

Собрание — митинг закончился дружно. Люди узнали о стоящих задачах и трудностях партизанской борьбы, были отзывчивы и внимательны друг к другу и особенно к «беженцам», которых уже теперь исчислялось сотнями человек, а в дальнейшем доходило до тысячи.

Поблагодарив присутствовавших за посещение собрания, за активную поддержку при решении боевых и бытовых вопросов, я еще более укрепился в мысли о надежности и верности этих людей, о их уверенности в правоте партизанской борьбы, в торжество дел, которые следует реализовать ради освобождения родной земли от кровожадной фашистской нечисти.

— Всегда поможем. Надо разговаривать с народом чаще, делиться и радостями и трудностями. Люди всегда поймут и поддержат, — в заключении напутствовал мудрый старик Иван Корзун.

Не думали мы тогда, что вскоре наведенные сюда фашистские самолеты начнут удары по этой школе, по дому моей семьи, по партизанскому лагерю в урочище «Поддера».

НАШ ДОМ — ЗЕМЛЯНКА

Самолет необычной конструкции с двумя фюзеляжами, или как его прозвали «рама», низко летел с западной стороны нашей деревни Борцы со стороны широкого поля.

Долетев до деревни, он низко кружился над ней на небольшой высоте и особенно над нашим домом, над опушкой леса. Казалось, зависал над лесом. Возвращался обратно к дому. По всему видно, что фашистский летчик что-то изучал и высматривал. Иногда пролетал так низко, что видно было его лицо. Стервятник неспроста кружил над нашими головами, летал над партизанской баней и льносушилкой, что были ближе к лесу, над местами, в которых находились партизаны и их семьи.

Никто не выдавал себя, не суетились, не бежали в лес. Возможно, и не видел он партизанского лагеря в урочище «Поддера», которое находилось в полукилометре от деревни.

Землянки и шалаши располагались в густом ельнике, были тщательно замаскированы. Маскировке всех объектов мы придавали большое значение. А вот группа партизан Корзуна из деревни Антоново располагалась левее в открытом редком березняке и, конечно же, фашистский летчик видел их как на ладони. Однако и здесь не стрелял воздушный асе, лишь делал круги и развороты.

Улетел самолет-разведчик также бесшумно и незаметно, как и появился. Не могли мы знать, какое черное дело задумали фашисты. Но через день стало ясно, что воздушный соглядатай прилетал в нашу деревню целенаправленно, что располагал он определенными данными о дислокации партизан возле деревни Борцы. Подтверждением того стало появление в небе над деревней звена тяжело загруженных бомбардировщиков, которое низко летело над лесом со стороны Синчи и Пухович. Звено сделало крутой разворот над нашим партизанским лагерем.

— Воздух — раздалась команда часового, и все спешно покинули лагерь, направляясь в глубь леса. Смертоносный груз посыпался на наши позиции. Сбрасываемые мины и бомбы не давали желаемого для фашистов эффекта — они взрывались в густых кронах елей и сосен, кромсали верхушки вековых деревьев. Некоторые, амортизировав о ветви, ложились боком на мягкую лесную подстилку. Только отдельные мины пробивались сквозь ветви в пустующий лагерь.

Вот взлетела в воздух, заиграла и повисла на березе, растянувшись во весь мех гармошка. Это мина попала в Шалаш партизанского весельчака-музыканта Владимира Смольского.

Знал враг координаты лагеря партизан, но целей не видел, слишком густым был лес. Хуже пришлось лагерю Корзуна. Открыто и подчеркнуто стоял он на полянке, отвели душу на нем фашистские ассы. Но что удивительно, не было в это время партизан в лагере. Возможно, знали они о предстоящем налете? Да, кое-кто знал и поджидал непрошеных гостей. Но об этом стало известно значительно позже, после войны.

Фашистские асы усыпали бомбами лес, один самолет развернулся и на бреющем полете прошелся над деревней. Женщины начали спешно будить заспанных малышей. Тревожные лица старших вызывали у них страх и недоумение, ревели и кричали они на все лады, но все уже знали, что бросают сверху эти крылатые вражьи птицы.

Не выдержали люди, побежали в спасительный лес, который один мог защитить от смертоносных осколков, принимая на себя удары взрывных волн. Немецкие летчики на открытые цели сбрасывали бомбы, на низкой высоте обстреливали из пулеметов. Жители деревень прятались в лесу, в густом кустарнике, в канавах. Заметили это фашистские летчики, мины стали ложиться на подступах к лесу, многие не взрывались, но также были опасны для людей.

Положение моей жены, Ольги Алексеевны, а также ее подруги Ганны Давыдовской было сложным. В наших хатах лежало пятеро раненых партизан. Ганна быстро запрягла кобылу, уложила на повозку двух раненых бойцов, которые находились на ее попечении, и подъехала к нашей хате. Миша и Андрей, опираясь на Соню, пробовали ходить сами. Их вывели быстро. Сложнее было с третьим — тяжело раненым партизанским фельдшером Барановцом, нашим довоенным Гресским доктором — тяжеловесом. Более ста килограммов был его вес, а в раненом состоянии и того больше. Но справились женщины и с ним. Погоняя кобылу, подбегом шли рядом с повозкой, направляясь на «Боровину», чтобы укрыть раненых в землянке. Когда прибыли, то и детей пихнули туда же.

Ганна решила распрячь повозку, освободить кобылку, пустить бежать ее на луг. Но взял на прицел их немец, летят мины — то недолет, то перелет. Рассупонила хомут, сняла гужи, освободила «Воронку» от повозки, но не уходит она от хозяйки ни на шаг. Прижались вместе к стенке сарая.

Бомбит фашист, хочет уничтожить партизанских помощниц, да не получается. Рядом с сараем легла мина, засвистели осколки, обдало гарью женщину и лошадь. Дрожит лошадка, стрижет ушами, жмется теснее с хозяйкой к стене. Когда закончится этот поединок? Вторая мина рванула в огородике, в торце хаты, выворотила сирень, вынесла окна.

«Быть не может, кончатся твои игрушки, не бездонное же твое брюхо?» — думала Ганна, забыв об опасности и смерти, выглядывая из-под крыши сарая на ревущий самолет, который снижался до того, что почти касался крыши построек.

Самолеты охотились за людьми, снижались так низко, что можно было видеть ухмылки осатаневших ассов. Чувствовали они свою безнаказанность.

Мы с группой партизан были в это время на опушке леса. Многие потянулись за оружием. Было у нас чем достать этих гадов — винтовки, автоматы, пулеметы. Особенно рвались дать очереди обстрелянные кадровые военные — Павел Быков, Николай Хохлов, Михаил Кравцов и наш местный «Полтавский».

— Не стрелять, — крикнул я. — Сожгут всю деревню, вызовут еще дополнительно самолеты.

Но поджигать уже начали, и, главное, с нашего же дома. Вот вспыхнула его крыша, загорелись дворовые постройки. Не удержалась жена, несмотря на окрики, побежала спасти хоть что-либо из документов, выпустить живность из сараев. Но пламя охватило их, не подойдешь. Горят заживо свиньи, куры, гуси. Дом охвачен пламенем, бьется в окно кошка. Схватила, она оказавшийся под рукой камень, бросила в стекло, выпрыгнула кошка из пламени.

Фашистские самолеты по-прежнему кружили над деревней, но мины и бомбы у них, видимо, были израсходованы, молчал и пулемет, значит высыпали все. Кажется, были бы камни у стервятников — сыпали бы и их на наши головы.

Но что это? Что-то большое отделилось от самолета, начало кувыркаться в воздухе с ревом и грохотом. Да это же пустая бочка. Шлепнулась она на соломенную крышу соседской варивни, пронзила насквозь, упала на картошку.

С. К. Лещеня.

Убит был во время того налета наш партизан Соболевский, ранено было несколько партизанских лошадей, атакованных на лугу. Сгорела баня партизан, льносушилка и еще пара домов, что находились ближе к лесу.

Предупреждала нас Валентина Витко о готовящейся карательной акции против Селецких патриотов, но чтобы самолеты направить — это для нас было сильно большой честью тогда. Больше сотни воронок от мин и бомб насчитали мы тогда окрест нашей деревни. Десятки мин и две фугасные бомбы оказались неразорвавшимися. Они аккуратно были подобраны партизанами и использовались для выплавки тола, который будет использован против тех, кто их здесь посеял.

Когда вражеские самолеты улетели и мы вернулись в деревню, я увидел свою жену, которая со слезами на глазах стояла на своем пожарище.

С этого момента жилищем нашей семьи стали партизанские землянки. Не стало явочной квартиры, где бывали В. И. Заяц, С. К. Лещеня, М. И. Сарычев, Т. И. Кусков, Градов и другие руководители партизанского движения.

— Не убивайся, не плачь, будем жить в высоких домах этих фашистских асов, — успокоил я жену.

ОТРЯД ОСОБОГО НАЗНАЧЕНИЯ

Напряженное было время. Враг ужесточал свои репрессии. Действовала их разведка. Вылавливали коммунистов, активистов советской власти, людей, недовольных новыми порядками. Всех их ждал один исход — смерть или рабство в Германии. Полицию из Селецка мы изгнали, однако их рейды из соседних гарнизонов и наскоки совместно с карателями продолжались. Возникали группировки партизан, базировавшихся в окрестных лесах. В деревнях по несколько раз за сутки менялась власть: днем нагрянет полиция и каратели, ночью — партизаны.

Вот в это сложное время в ноябре 1942 года в ночных сумерках кто-то постучался в окно нашего дома. Открыли. У крыльца стоял наш связной дед Антон.

— Иосиф Иосифович дома или в лесу? — шепотом спрашивает он мою жену Ольгу Алексеевну.

— Дома нет, в лесу в лагере, — ответила Ольга.

— Десантники из Москвы сюда явились. Интересуются, какая у нас здесь власть. Вооружены, со звездочками на шапках. Просят, чтобы свел с кем-нибудь из надежных людей.

— И ты, дед, сразу выпалил, что коммуниста им приведешь? — испуганно спросила Ольга Алексеевна.

— Нет, в отношении коммуниста, я им ничего не говорил, но документы у них потребовал. Показывают удостоверения, выданные в Москве, с печатями, как полагается. В документах я разбираюсь. Я еще в ту войну в штабе при канцелярии служил.

Дед Антон был моим надежным помощником и доверенным лицом. Сообразительный, хотя и в преклонном возрасте, он мог выполнить любое поручение, оставаясь при этом незамеченным и вне подозрений. А когда-то, в тридцатые годы, при организации колхозов потрясал кулаком в воздухе, угрожая сельским активистам. Что и говорить, довольно зажиточным был он человеком, хотя зажиточность эта происходила не от эксплуатации односельчан, а с собственного мозоля. С большим скрипом расстался он тогда с молотилкой. Пришлось сдать Антону жеребца, завел в общий сарай и одну коровку.

С момента образования нашей подпольной группы, возникновения партизанского отряда он выполнил уже не одно мое поручение. К немцу нюх у деда остался еще с первой империалистической войны, знал он, на что они способны, особенно под знаменем фашизма, возведя себя в ранг представителей избранной расы.

— Не сомневайся, Ольга, это наши люди, — еще раз убедительно произнес дед. — Им нужно обрисовать обстановку, сориентировать, надежные местные проводники понадобятся. Найдут о чем потолковать партийцы. Кто же лучше нашего председателя подойдет для этого?

— Хорошо я приведу Иосифа. А ты, дед, возвращайся к ним, побалакай. Узнай, что за гости явились? Теперь время такое, фашисты вон как подсылают шпионов, язык распускать не следует, где не положено.

— Я покалякаю, а ты беги за мужем. Пускай возьмет человек пять своих бойцов. Пока командиры разговор будут вести в доме, ребята постоят под грушей, покараулят…

К тому времени мы уже держали связь со многими партизанскими отрядами и группами подпольщиков. Но для организации открытой вооруженной борьбы силенок пока не хватало, следовало не только расширять связи, но и объединяться в более крупные отряды. А тут такая встреча.

Это неплохо, что Родина направляет своих сыновей в тыл врага. Но надо проверить, теми ли, за кого себя выдают, они являются, надо убедиться в правдивости всего, что они говорят о себе. Это было необходимо, поскольку вражеская контрразведка под видом советских воинов-окруженцев засылала в состав партизанских отрядов своих лазутчиков, вербовала и готовила провокаторов и диверсантов. Известны были также случаи, когда враги переодевались под партизан и уничтожали мирное население, используя это в своей пропаганде, чтобы настроить людей против народных мстителей.

ВСТРЕЧА С ГРАДОВЫМ

Прямо с порога жена сообщила о том, что в деревню прибыл отряд партизан, и что их руководитель желает встретиться и поговорить со мной.

— Дед Антон утверждает, что наши, — говорила Ольга Алексеевна, — Даже документы предъявить потребовал. Из Москвы десантники. Но будь осторожен. Каратели тоже своих лазутчиков засылают. Уже многие охотятся за твоей головушкой…

Да, жена есть жена, она всегда старается упредить беду, охранить и уберечь от возможной опасности. Теплом и нежностью согревается сердце от этой заботы, тем не менее, время не то, чтобы расслабляться, а поэтому ответил довольно сухо:

— Все будет нормально. Дед Антон не подведет, чутье у него особое.

Я верил, что дед не подведет, что чутье на врага, как и на зверя у него особое, недаром слывет одним из самых удачливых охотников в округе. Я и сам в этом деле не промах, но с дедом пока еще не сравнился. Правда, осталось у него с периода коллективизации легкое чувство горечи, не один раз на охотничьем привале говаривал мне, мол, понимаю, когда раскулачивали мироедов да эксплуататоров, а я же ведь все своими руками, своими потом и кровью наживал…

В отношении меня, поскольку в 1930 году с подачи районных властей я стал председателем колхоза, дед Антон говорил, что его лучший друг его и раскулачил. Но эта натянутость длилась недолго. Привыкли люди к коллективному груду, с техникой есть где развернуться. Межей и чересполосиц стало меньше…

Изменил дед свое ко мне отношение. И не мог я не верить ему. Если говорит, что надо идти на встречу, значит не подставит, значит сам уверен…

Какое-то чутье подсказывало мне, что эта встреча будет какой-то особой, что многое изменится после нее. И я в сопровождении деда Антона пошел на встречу с москвичами.

Но бойцов своих, как рекомендовал старик, взять с собой от

казался. И правильно поступил, так как под сараем деда в это время затаилось около десятка прибывших партизан. Меня не останавливали, я вошел в сени и здесь столкнулся с хозяйкой, бабкой Настулей.

Градов (С. А. Ваупшасов)

— Можно заходить, — шепчет она, — это точно наши. Разговаривают смело, про Москву рассказывают.

Никого не боятся.

Вошел в дом. Поздоровались. Посланцы Москвы представились. Показали документы. Сомнений не было — это наши. А когда их коман-

дир, скуластый, явно много повидавший на своем веку человек, представившийся как руководитель чекистской группы Градов, улыбаясь поинтересовался мол все еще не верите, я также с улыбкой ответил: — Сокола по полету видно.

И действительно, бойцы группы Градова были как а подбор, четкие тренированные движения, вооружение армейская выправка, смелые выражения лиц.

— Мы имеем важное задание, — проговорил Градов. — Нужны преданные и надежные люди.

Два уже перед вами, ответил я, имея в виду себя и деда Антона.

Нам нужны большие связи, ’ — пояснил еще один военный по фамилии Сермяжко.

Я понимал, о чем идет речь, а поэтому сразу ответил:

Будут необходимые связи. Будут везде наши люди.

Окрестные леса, поселки, местных людей я знаю, как свои пять пальцев. Знаю, кто, чем дышит. Сам организовывал в здешних местах Советскую власть, а перед самой войной председательствовал в сельсовете. Коммунист. Билет припрятал, чтобы не попал врагам. Действуем пока подпольно, формируем отряд и планируем перейти к открытой вооруженной партизанской борьбе.

— Для нас, вы просто находка, Иосиф Иосифович, — сказал командир десантного отряда, когда познакомились поближе и пришли в наш дом.

Конечно, о каком спокойствии можно было в то время говорить и думать, когда это все было в глубоком тылу, в кольце врага. Каратели находились со всех сторон: в Слуцке, Шищицах, Гресске, Шацке и Пуховичах, с восточной — в Щитковичах, Буде-Гресской и в других малых поселках. Да и в своих деревнях были предатели и ненадежные люди, которые только теперь немного поджали хвосты и затаились.

ЗАДАЧА ОБЩАЯ — ГРОМИТЬ ВРАГА

Радости нашей не было предела. Еще бы, из самой Москвы идут сюда чекисты поднимать народ на защиту Отечества.

Срочно начали размещать бойцов, которых было более сотни, по крестьянским избам. Десять бойцов сразу разместили у нашей ближайшей соседки Ганны Давыдовской. Вместе с Градовым пришел и отряд «Непобедимый» под командованием Тимофея Кускова. Нужно было подбирать все новые и новые хозяйские хаты. Мои дочь Соня и жена Ольга Алексеевна бегали по деревне, договариваясь с хозяйками о ночлеге. Подключился к этому и Алесь Давыдовский. Группки партизан остановились у Янука Матусевича, Алеся Карпука, Юзефы Луцевич. Часть бойцов расположилась в землянках нашей группы. Везде были выставлены посты и дозоры.

Командиры отрядов и их штабы расположились в моем доме. Какие это были радостные минуты, после пережитых событий последних дней и месяцев. Г радов (Ваупшасов) получил задание в Москве по организации партизанского движения в глубоком тылу врага, это значит, что он связан с Большой землей, может

рассчитывать на получение оружия, боеприпасов, медикаментов. Главное же заключалось в том, что сейчас не надо было заниматься самодеятельностью, а выполнять приказы, поступающие непосредственно из Москвы.

Москвичи вручили нам сразу несколько экземпляров газеты «Правда», сводки Совинформбюро, листовки и воззвания. Я, в свою очередь, передал прибывшим отрядам четырнадцать винтовок, три автомата, пулемет.

Т. И. Кусков.

Хозяйки, у которых разместились партизаны, относились к ним с особым вниманием и уважением.

Бойцы были накормлены и обстираны, решены были и вопросы обеспечения продовольствием и одеждой. Однако лесные запасы в нашем лагере уже истощались. Необходимо было решать и этот острый вопрос.

Нас интересовали события в Москве. Как живет столица? Как она держится? Градов рассказывал. Он был бы здесь намного раньше, но пришлось задержаться, чтобы отогнать немцев от Москвы.

— Будет бит фашист и изгнан с нашей земли. — Такими словами закончил он свой разговор.

Разведка и связи — вот что, прежде всего, интересовало прибывших. Я мог смело это гарантировать. Градов и Кусков, выслушав мой рапорт об имеющихся связях и разведывательных возможностях, остались довольны. Им пришлась по душе наша инициатива по организации подпольного и партизанского движения, также они дали ряд ценных советов по соблюдению конспирации и сбору разведданных.

— В массовости сила народная, — подчеркнул Градов. — Поднимай народ, Иосиф Иосифович. Задачи наши совпадают.

— В Марьиной Горке, являющейся важной железнодорожной станцией южного направления, одной из подпольных групп руководит мой младший брат Петр, журналист, до войны работал заместителем редактора Узденской районной газеты. Там же проживают родители его жены старики Новальские. Петр хорошо знает Марьину Горку, имеет много надежных знакомых и друзей. Связь у меня с ним поддерживается через его жену Ванду Карловну. Детишки их, чтобы не попали в руки врага, переброшены в нашу зону. Ванда часто навещает малышей, доставляет из Пухович самые достоверные сведения о противнике.

В Буде-Гресской, что расположена возле Слуцкого шоссе, проживает мой друг Василий Каледа, работавший до войны лесником. С Шацком через семью Дубровских, Анатолия Гуриновича и его сестру осуществляется надежная связь с местными патриотами. В Минске на связи с нами состоит Раиса Радкевич…

В. К. Коскова.

— И вы можете, Иосиф Иосифович, нас с ними связать, — спрашивает Градов с некоторым удивлением. Видимо, его поразило наличие такого обилия связей.

— Могу, — ответил я. — Могу хоть сейчас передать задание Петру в Марьину Горку. Вот только Софию пошлю за Вандой в Блащитник.

— Не надо сейчас, Иосиф Иосифович. Окрестные леса хорошо знаете?

— Знаю превосходно. Занимался охотой. В окрестностях много друзей-охотников проживало. Правда, уже многих нет в живых.

— Прежде всего, нам нужна база, партизанский лагерь, — поясняет Градов. — Базируйтесь в нашей деревне Борцы, используйте наш лесной лагерь.

К. П. Сермяжко

— За прием спасибо, — благодарят командиры Градов и Кусков. — Однако мы не можем подвергать опасности ваших людей. Фашисты не оставят нас в покое, будут преследовать по пятам, не смирятся же они с тем, что у них под боком действуют партизанские отряды. Мы осуществим маневр, а что же будет с вашими домами, женщинами, стариками и детьми, их уничтожат фашисты, а дома сожгут.

Да, он был прав, этот опытный чекист. Неустанно охотились за ними фашистские каратели, знали они, что местных патриотов направляет опытная рука, ставили ловушки и устраивали западни, но безуспешно.

Я указал посланцам Москвы подходящие лесные массивы, где можно создать надежные базы. Всем понравилось урочище «Княжий ключ» — бывшие владения князя Радзивила, где раньше водились дикие вепри и даже медведи. Землянок было вырыто с запасом в расчете на 300 бойцов. И это оправдало себя. В дальнейшем отряды объединились. Под их защитой, спасаясь от рук фашистов, находили приют сотни семей гражданского населения.

С того времени наша подпольно-партизанская деятельность направляется рукой опытного чекиста, наделенного Москвой большими правами и полномочиями. Не знали мы тогда его настоящей фамилии, что он литовец по национальности, а Градов — это боевая кличка, псевдоним, необходимая в то грозное время. Это был человек удивительной судьбы. Многое о нем мы узнали лишь после войны… Вот как отзывается об этой героической личности бывший секретарь ЦК КПБ, генерал-лейтенант, начальник Центрального штаба партизанского движения при ставке Верховного Главнокомандующего в годы Великой Отечественной войны Пантелеймон Кондратьевич Пономаренко в своем предисловии к книге А. С. Ваупшасова «На тревожных перекрестках»: «…сын литовского крестьянина, он с детства узнал тяжелую долю батрака, в юности — арматурщика на строительных работах. Труд и рабочая среда формировали его классовое сознание. Этот процесс завершился в огне Великой Октябрьской революции вступлением молодого человека в ряды Коммунистической партии.

Всю гражданскую войну он проводит на фронтах, активно участвуя в партизанском подполье и партизанской борьбе в Западной Белоруссии, а в 30-е годы уходит добровольцем на защиту Испанской республики. Во время военного конфликта с белофиннами Ваупшасов С. А. командует батальоном пограничников, а в годы Великой Отечественной войны — партизанским спецотрядом. После разгрома фашисткой Германии он выполняет особые задания, в том числе в Северо-Восточном Китае, в момент ликвидации Квантунской армии Японии, а также в Прибалтике, искореняя националистическое подполье. Из 40 лет, отданных службе в Красной Армии и в органах государственной безопасности, автор 22 года провел в окопах, в подполье, в партизанских лесах, в походах и сражениях.

Он принадлежит к славной когорте бесстрашных коммунистов-чекистов, которые в годы Великой Отечественной войны по призыву партии направлялись на оккупированную врагом территорию для выполнения специальных заданий и организации всенародной партизанской борьбы с гитлеровскими захватчиками. В эту когорту входили: Л. А. Агабеков, Н. В. Волков, С. М. Волокитин, И. Ф. Золотарь, В. А. Каралев, В. З. Корж, Н. И. Кузнецов, П. Г. Лопатин, В. А. Лягин, Д. Н. Медведев, И. Е. Мирковский, Н. А. Михайлашев, В. А. Молодцов, К. П. Орловский, Н. А. Прокопюк, М. С. Прудников, А. М. Рабцевич, Д. П. Распопов, П. Г. Шемякин, Н. А. Шихов и другие.

Бойцы — партизаны отдыхают

Ушедшие в тыл врага во главе небольших спецгрупп, они в своей организаторской и боевой деятельности проявили себя как выдающиеся вожаки массовой партизанской, подпольной и диверсионной борьбы с гитлеровскими захватчиками.

5 марта 1942 года во главе спецгруппы из 32 человек отправился в тыл врага и С. А. Ваупшасов. Там он быстро завязал связи с действующими партизанскими отрядами и подпольными партийными органами. Это позволило чекистам блестяще выполнить поставленные задачи и результативно участвовать в общей партизанской борьбе. В ходе ее спецгруппа превратилась в крупный партизанский отряд, насчитывавший 700 бойцов, в составе которого действовали 42 подпольные и диверсионные группы общей численностью свыше 400 человек.

За период боевой деятельности спецотрядом Градова- Ваупшасова подорвано 187 эшелонов врага с живой силой, техникой и боеприпасами, а в тяжелых боях уничтожено значительное количество солдат и офицеров противника. И это не считая того урона, который нанесли врагу связанные с отрядом и работавшие по заданию его командования подпольные группы.

Из 52 крупнейших диверсий, организованных спецотрядом, более 40 были осуществлены подпольщиками в Минске, в том числе такая крупная диверсия, как взрыв в столовой фашистского СД.

Ваупшасов имел с оккупированным гитлеровцами Минском настолько широкие и устойчивые связи, что после крупных провалов минского подполья и ввиду ожесточенного террористического режима в городе ЦК КП (б) Б предложил базировать третий состав Минского подпольного горкома партии в его отряде, введя его самого в состав подпольного горкома.

Много раз приходилось С. А. Ваупшасову глядеть в лицо смерти. Но, разгадывая хитрости врага, он миновал расставленные сети, совершал побеги из казематов, а участвуя в жесточайших боях с врагом, сохранял хладнокровие и проявлял беспредельную храбрость. Исключительно бережно относился к людям, он добивался максимального сокращения возможных потерь, заранее предусматривая пути выхода из боя и операции.

В наиболее безопасном месте при отряде Ваупшасова располагался охраняемый партизанами так называемый «семейный лагерь» из женщин, стариков и детей-членов семей партизан и подпольщиков. Все они были выведены из Минска и других населенных пунктов в то время, когда перед партизанами и подпольщиками возникала угроза провала и репрессий против членов их семей».

НАШИ БУДНИ БОЕВЫЕ

Весной 1943 года мой младший брат Петр — руководитель Марьиногорского подполья сообщал, что есть возможность пополнить запасы оружия, добыть радиоприемник и важные разведданные по Пуховичскому гарнизону карателей и полиции. У него состоялась встреча в деревне Липск в доме Дмитрия Сипача с братьями Александром и Николаем Бабук, а также Филиппом Слабинским. Оружие они собирали в урочище Сомино! Братья Бабуки проживали в деревне Ковалеве и были из надежной семьи. Этими данными я поделился с Градовым, которого заинтересовало мое сообщение.

Надо отметить, что к этому времени наши отряды еще не объединились, но все свои действия я согласовывал с опытным командиром-чекистом. Градов еще раз напомнил о необходимости слияния наших местных отрядов, моего, имени Котовского, и Корзуна, имени Пархоменко. К действиям отряда Корзуна у него были претензии. Отмечались случаи мародерства, и другие нарушения, поэтому особому отделу было поручено в них разобраться. Я понимал важность объединения и сразу же дал свое согласие.

Для доставки добытого подпольщиками оружия была направлена группа градовцев во главе с политруком Алексеем Григорьевичем Николаевым (партизанская кличка Алик). Встреча состоялась возле Михайлова, оружие в большом количестве (автоматы, автоматические винтовки, гранаты, толовые шашки и снаряды) было загружено на подводу и доставлено в отряд.

Особым спросом у партизан пользовались толовые шашки, неразорвавшиеся мины и снаряды. Они нужны были для подрыва вражеских эшелонов и путей. Вскоре Слабинский разыскал припрятанный радиоприемник и передал Петру Иосифовичу Коскову, а тот через связных — мне в Селецкую зону. Слабинскому удалось уговорить двух полицейских с оружием перейти на сторону партизан. Но все же этих мер было недостаточно.

Много разных сведений доставлял из вражеского гарнизона в Пуховичах боец нашего отряда имени Котовского Владимир Жидович. Брат его Петр по заданию партизан служил в полиции, поэтому о многих намерениях и рейдах полиции и карателей у нас были достоверные сведения. Была достигнута договоренность о переходе на сторону партизан 15 полицейских с оружием, встречу назначили на явочной квартире у Бабука. Однако среди полицаев оказался предатель. Володю Жидовича и Андрея Лапцевича схватили, увезли в жандармерию в Осиповичи и казнили. Эти потери были непоправимыми.

Обстоятельства обязывали нас ответить гитлеровцам более чувствительными мерами. После августовского налета вражеской авиации на наш партизанский лагерь «Поддера», нам удалось из неразорвавшихся бомб и мин выплавить более ста килограммов взрывчатки. Использовать ее планировалось на главной цели — железной дороге.

Подготовку к операции с подрывом эшелона проводили с особой тщательностью. Сермяжко тщательно инструктировал моих бойцов. И вот темной сентябрьской ночью на задание ушли двадцать три партизана.

В условленном месте возле Тальки поджидал группу мой младший брат Петр с Марьиногорскими подпольщиками. Несколько дней и ночей они тщательно изучали подходы к железной дороге, действия охраны и время патрулирования. Выбрали самое удобное и уязвимое место. Группы прикрытия по семь человек залегли справа и слева от места минирования. Ждать пришлось недолго. Со стороны Минска катила дрезина. Ее беспрепятственно пропустили. Спустя некоторое время показался грузовой состав. Когда паровоз поравнялся с головным зарядом, Сацук резко дернул шнур. Раздался мощный взрыв. Почти одновременно последовали еще два взрыва в середине состава. Паровоз оторвался от рельсов и тяжело « завалился на бок. Дыбились и лезли друг на друга платформы с немецкой техникой. Взорвался паровозный котел, облако горячих брызг обдало головную группу подрывников.

— Переборщили мощность заряда, — констатировал Сермяжко, — можно было экономней с взрывчаткой. Осколками от паровоза могло и нас накрыть, близко залегли.

Кравцов, Продан, Хохлов, Павлович, Варивончик, Зинович и другие поливали автоматным огнем уцелевших фашистов, прикрывая отходящих партизан и подпольщиков…

Мне подробно доложили о результатах операции. Возмездие свершилось. По-прежнему остро стоял вопрос о продовольствии. Через несколько дней Павел Быков, Константин Варивончик, Михаил Ревтович, Бордюк, Хохлов, Зинович получили задание добыть его у фашистов в районе Осовец-Щитковичи. Трое суток партизаны не возвращались в зону, на четвертые прибыл обоз из трех подвод, нагруженных продовольствием.

В лесах Селецкой зоны. В боевой поход выступают партизаны. В руках новое оружие, доставленное из Москвы самолетом. Решительные лица у молодых борцов за свое Отечество, за освобождение Родины от фашистов.

— Обошлось без крови, — докладывал Зинович. — Наш связник из Осовца, Цвирко, точно знал маршрут продвижения обоза с награбленными у населения продуктами. Сделали засаду. Заготовители и сопровождавшие их полицаи сдались без боя. Обезоружили и отправили по домам. Продовольствие поделили с отрядом Градова. После этой операции он предложил:

— Прошу ко мне, Иосиф Иосифович, не в гости, а в хозяева. Будешь моим заместителем по тыловому обеспечению.

Я не возражал. Отныне домом моим и моей семьи стали партизанские землянки в бывших владениях князя Радзивила, в урочище Княжий Ключ, в Гресских лесах. Здесь базировался объединенный наш отряд численностью около 500 бойцов. Здесь же располагался и семейный лагерь беженцев из ушедшего от расправы карателей гражданского населения. Ответственность за них была возложена на меня. Лагерь был оборудован еще осенью 1942 года, сразу по прибытию Градова и Кускова в нашу зону. Эти места я отлично знал.

Сложнее было старикам и детям. Зимой землянки отапливались металлическими печками-буржуйками, сделанными из немецких бочек из-под горючего. Добыты они были при разгроме вражеского гарнизона в Дражне. В период карательных блокад важно было обеспечить быстрый маневр. Для этого зимой был организован санный обоз. Лошадей отбили у полицейских.

Любил похвастаться Градов другим командирам своим обустроенным партизанским бытом. Но приходилось под натиском превосходящих сил противника оставлять лагерь и пускаться в «марафон», как мы тогда называли выход из окружения, но заблаговременно в лагере оставляли ложные таблички «заминировано».

Каратели не осмеливались сунуться в наш лагерь, куда мы снова и снова возвращались после проведенных операций, чтобы, набравшись сил, возобновлять свои подпольные и партизанские действия. При этом Градов не упускал случая, чтобы не подчеркнуть оправданность нашего объединения.

— Не было б у меня местных партизан, невозможно было б подобрать место базирования и обустроиться…

Фашисты терпели поражение за поражением. Красная Армия гнала захватчиков на Запад. День освобождения нашей родной Беларуси приближался.

ВАЖНАЯ ВСТРЕЧА

В сентябре 1943 года состоялась встреча И. И. Коско с руководством Минского подпольного горкома партии. С этого времени деятельность Селецкой и других подпольных групп и организаций приобретают новый размах и направленность.

После того, как гитлеровские спецслужбы выследили, арестовали и казнили членов первых двух составов руководства Минского подполья, ЦК КПБ предложил новому составу подпольного горкома столицы дислоцироваться при отряде особого назначения Градова. Опытный чекист Градов (Ваупшасов) имел большие полномочия от наркомата госбезопасности в Москве и уже полтора года работал на Минск, командуя спецотрядом.

Фашистская разведка и спецслужбы догадывались, что деятельность подпольщиков направляется опытной рукой чекиста и разведчика, не раз засылали в отряд своих агентов и провокаторов, но безуспешно. Вот как рассказывает С. К. Лещеня об этой встрече в своей книге «С паролем горкома»:

«…Через несколько дней Ваупшасов познакомил меня и М. Н. Изюмского с человеком, которого представил как-то необычно.

— Партизан и подпольщик, боец и командир, — сказал Станислав Алексеевич, улыбаясь. — Впрочем, Иосиф Иосифович сам все расскажет. Горкому он, да и жена с дочерью, подходят по всем статьям.

В декабре 1942 года подпольная группа И. И. Коско установила связь с отрядом Градова и участвовала вместе с ним в разгроме вражеских гарнизонов, а затем влилась в отряд.

Иосиф Иосифович, его жена Ольга Алексеевна и дочь, оставаясь партизанами, одновременно стали работать на Минск. Новые невидимые нити протянулись к патриотам столицы. В частности, большое значение имели тесные контакты с подпольщицей Раисой Павловной Радкевич. На ее минскую квартиру супруги Коско систематически доставляли из отряда взрывчатку, маломагнитные мины, газеты и листовки, которые потом передавались по назначению.

Когда я все это узнал, понял, почему Ваупшасов столь необычно представил Иосифа Иосифовича. Мы решили и в дальнейшем также использовать его связи с Минском. Но не только. Горком поручил И. И. Коско, его супруге и дочери доставить подпольную литературу, мины и тол в Сенницу, на конспиративные квартиры Е. В. Исаева, Е. Н. Пигулевской, И. И. Воронина и Г. М. Авсяник, получить от них разведданные.

— Предупреждать об осторожности, думаю, не надо, — констатировал М. Н. Изюмский. — Вы хорошо знаете, что творят немцы в Минске. К тому же они стали часто менять пропуска. Поэтому, прежде чем туда идти, уточняйте у меня или Воронкова, какие нужны документы.

Два-три раза в месяц супруги Коско и Софья бывали в городе. До Сенницы они доезжали на повозке, а оттуда шли пешком. Частенько, особенно в базарные дни, Исаев, имевший машину, подвозил их. Каким бы путем подпольщики не добирались, миновать при въезде в Минск контрольные пункты было невозможно. Но это не служило препятствием, так как горком обеспечивал своих работников безукоризненными документами. Иосиф Иосифович и его боевые помощницы в городе останавливались на конспиративных квартирах Р. П. Радкевич и А. И. Плавинской, оставляли газеты, листовки, «подарки» для врага, а получали собранные подпольщиками разведданные, медикаменты и перевязочные материалы. Иногда их ждала бумага для издания «Минского большевика».

СЕМЬЯ ПОДОЛЯКО

В записи В. И. Коско

ДОРОГИ ЖИЗНИ

На кого могли опереться в то страшное время оккупации и Отечества, оказавшегося, опасности. Четверо сыновей — защитников Родины вышли из этой семьи — Василий, Иосиф, Николай, Иван; две дочери — Анна и Мария; три внучки — Галина, Наташа, Мария. Никто не остался в стороне, все были активными помощниками партизан и подпольщиков. Их мировоззрение, вера в Советскую власть формировались ранее. До 1917 года семья жила в бедности и нужде, батрачила по найму у богатеев.

А. И. Подоляко.

После Великой Октябрьской социалистической революции пошли работать на местный стеклозавод «Профинтерн». Вот как вспоминают события тех лет внучки Ивана Ивановича Подоляко Мария и Галина.

О многих действиях своих родных они знают из рассказов своих родителей, очевидцами других событий были сами.

Мария Иосифовна Подоляко вспоминает.

…Дед Иван умер рано, где-то лет в сорок с небольшим. За непослушание местному кулаку был очень жестоко избит палкой. После чего стал сильно кашлять, считали, что прошибла его чахотка.

Нужда и неволя, в которой находилась семья, заставила сыновей рано осознать несправедливый уклад жизни в пору развития и распространения на селе кулачества, социального членения сельского общества на эксплуататоров и эксплуатируемых. Поэтому с приходом Советской власти все дружно пошли против кулаков и богатеев. Рассказывали отцы своим детям о революционных настроениях деда Ивана, которые порождали ненависть к мучителям и богатеям.

Говаривал, бывало, дед, что в городе рабочий может сделать больше для своей свободы, нежели крестьянин, страстно желал, чтобы сыновья шли в город воевать врага. Хоть грамоте дед не учился, но унаследовал от прадеда уважительное отношение к книге, умел читать.

И. И. Подоляко. В. И. Подоляко.

Среди всех сыновей Ивана Ивановича особым пристрастием к книге отличался Василий.

Василий Иванович Подоляко, 1904 года рождения, член партии коммунистов с 1929 года, ветеран Великой Отечественной войны.

…Месть кулаку и помещику за неволю и порабощение, борьба за устройство новой жизни захватили все его существо. Все братья рано вступили в партию, стали трудиться денно и нощно. Не оставляя времени на сон. Всю жизнь просыпался с петухами и до ухода на работу читал и читал. Добавлю лишь, что этот пламенный борец за народное дело, остался для наших семей кумиром.

…Все свободное свое время Василий Иванович занимался самообразованием. Этому свидетель и я. Когда была в Бобруйске, у него в пустой комнате с железной кроватью и тумбочкой, на полу столбиками было разложено очень много книг.

Был холост, жил очень скромно, хотя в это время работал первым секретарем Бобруйского райкома партии. Если быть до конца откровенной, мне в свои 17 лет (это было в 1945 году) пришлось однажды сильно сконфузиться, когда он с укором сказал: — Не пропеть бы всю красную жизнь, как стрекоза из басни (был повод для такого разговора). А поучительные басни Крылова он почти все знал наизусть.

Был у братьев Василия и Иосифа разговор о повышении образования. Но как найти время для учебы? Надо работать. А как совместить работу с учебой в те трудные времена? Несмотря на свое малое образование, о чем Василий Иванович сильно переживал, он всеми силами старался все взять из художественной и политической литературы. Именно сейчас я очень четко представляю себе его целеустремленность, что легла в основу формирования целостной личности патриотического борца за улучшение жизни народа.

Длинные годы невзгод и военного лихолетья надломили здоровье Василия Ивановича. После войны стал болеть. Сказались ранения (в спину, задето было легкое). Лечился и умер в Москве в феврале 1948 года, будучи депутатом Верховного Совета БССР.

Умер и кремирован в московском больнице. Похоронен на родине, по месту последней работы в качестве первого секретаря Бобруйского райкома партии. За могилой покойного поручено горкомом партии Бобруйска ухаживать средней школе №25. Сведения о Василии Ивановиче Подоляко хранятся в архивах Белыничей, Бобруйска, Могилева, Старых Дорог.

Добрые и теплые отношения поддерживал он до последних дней жизни с соратниками по борьбе с фашистами и особенно с М. И. Сарычевым — уполномоченным ЦК КПБ по организации подпольного и партизанского движения. Самыми трудными были первые дни и месяцы войны.

Иосиф Иванович Подоляко родился в 1906 году. Вступил в партию в 1929 году. Ветеран Великой Отечественной войны, персональный пенсионер республиканского значения. Умер в 1980 году.

С 1916 года стал работать вместе со своим отцом, а моим дедом Иваном Ивановичем на местном стеклозаводе чернорабочим. С приходом советской власти стал учиться, одновременно продолжал работать. Службу в армии проходил в 98-м стрелковом полку. В армии получил направление на учебу в Витебский политехникум, который окончил в 1933 году. После техникума был направлен в центральную школу ОГПУ в Москву. Закончив учебу, командирован в белорусский город Могилев в качестве уполномоченного 16 стрелкового корпуса. В 1939 году после освобождения западных областей Белоруссии, был направлен на работу в город Браслав, Витебской области, где работал заведующим дорожным отделом Браславского исполкома. Здесь нашу семью и застала война.

Отец в это время находился в горсовете, прибежал домой и сказал срочно уходить с семьями из нашего городка. Так мы с ним и расстались до 1945 года, а встретились уже после изгнания фашистов с Белоруссии.

Отец был мобилизован в Красную Армию в первый день же войны в г. Браславе, в 16 погранполку НКВД. Назначен был политруком роты. Стрелковый полк, в который он был зачислен, шел от Браслава до Гжатска, в направлении Полоцка, через районы Смоленской области, Вязьмы. Пришлось отступать, выходить из окружения, участвовать в боях. Сильное побоище было в районе Ельни, где они не только оборонялись, но и крепко били фашистов. Там у него пуля унесла фуражку, погладила сверху голову, остался пробор без волос.

Там же, в военкомате, был ознакомлен с организацией подпольно-партизанской борьбы в тылу и направлен в числе многих политработников в оккупированную зону, куда прибыл зимой 1941 года. Это был знакомый район, родина, Пуховичи. Налаживал связи с населением. Хорошо знал И. И. Коско, Сацункевича, Жовнерчика. Все были руководителями партизанского движения в этой местности. Вначале был связным партизанского отряда имени Кутузова, затем комиссаром, командиром партизанского отряда имени Молотова 2-ой Минской партизанской бригады.

…Как-то в 1943 году проводили значительную по своему замыслу операцию партизан в районе между Минском и Пухо- вичами. Стоял там большой гарнизон фашистов и полицаев, около тысячи человек. Первый бой окончился неудачно. Весь день они удерживали этот район, но к вечеру подошли вражеские танки и партизаны вынуждены были отступить.

Фашисты начали их окружать. Иосиф Иванович попал в лапы двух немцев, но подоспел партизан с автоматом. Успел их уложить.

Еще один случай. Крупный немецкий гарнизон находился в Дражне. Это была совместная битва партизан и регулярных частей Красной Армии за освобождение Минска, один из последних боев, в котором сражался Иосиф Иванович. Когда поднялись в атаку, хотел перепрыгнуть через проволочное заграждение, но зацепился. Попал бы в руки эсэсовцев, которые были в засаде. Спас его ценой своей жизни партизан, который прикрыл его своим телом, прижал к земле, но сам был убит.

…Так закончилась военная жизнь, начались трудовые будни по восстановлению народного хозяйства. В августе 1944 года отец направляется на курсы партийно-советских работников при ЦК КП (б) Б. Затем работает на стеклозаводе «Октябрь», с 1952 года в Осиповичском леспромхозе до ухода на пенсию в 1973 году.

Награжден орденом Отечественной войны I степени, медалями «Партизану Великой Отечественной войны», «За победунад Германией в Великой Отечественной войне», «За доблесть и отвагу в Великой Отечественной войне» и многими юбилейными медалями.

Семьи нашли своих отцов лишь после войны. Война разбросала их по всем уголкам большой нашей страны…

В первый же день войны, мы, женщины и дети нашего городка Браслав ушли из дома. С нами был пожилой мужчина без руки. Он и стал нашим проводником. Сразу же, выйдя из домов, мы спрятались на кладбище, которое находилось недалеко. Видели, как въехали в город немцы, парадным маршем, на мотоциклах.

Затем мы добрались до Полоцка. Вокзал горел. Мы, двое детей (я и брат), вместе с мамой, уселись под дерево, стоявшее почти рядом с вокзалом. Мама сказала, что если погибнем, то вместе, и крепко прижала нас к себе. Напротив был железнодорожный перрон, у которого стоял грузовой поезд с открытыми платформами. Люди бросились туда, влезли кое-как и мы.

Первая остановка была в Муроме, где соскребали с себя грязь, пили горячую воду. Сколько добирались не помню. Долго. Затем в теплушках доехали до Урала. В городе Пермь жила мамина сестра. Там и мыкали горе войны четыре долгих года. Мама работала на телеграфе машинисткой. Затем — на почте. Я ей помогала. Стала зарабатывать паек…

Но вернемся к другим членам семьи Подоляко…

Иван Иванович Подоляко родился в 1909 году. Ветеран Великой отечественной войны, ветеран партии. Инвалид войны. Жил и работал в Марьиной Горке Пуховичского района. Там же в настоящее время живет его семья.

Николай Иванович Подоляко родился в 1914 году. Жил и работал в колхозе вместе с матерью. Накануне войны призван на военные сборы. Оттуда направлен на фронт. Никаких других сведений о нем нет. Семья считает его пропавшим без вести.

Анна Ивановна Подоляко (по мужу Бизюк) родилась в 1907 году. Умерла в 1971 г. Работала на стеклозаводе, затем в колхозе. В годы Великой отечественной войны жила вместе с детьми на временно оккупированной фашистами земле. Поддерживала связь с партизанами. Ее муж Бизюк Иван Константинович был на фронте. Погиб. Мария Ивановна Подоляко 1902 г. р., умерла 34 лет отроду. Муж ее погиб на фронте в 1941 г. Дочь учительницу Нину Наронскую убили немцы за связь с партизанами в 1943 году (д. Покрышево).

Многие члены семьи Подоляко являются живыми свидетелями и активными участниками борьбы с врагами народа и фашистскими захватчиками на оккупированной территории. На их плечи легли все тяготы тыловой жизни простого народа в ужасные дни и месяцы немецкой оккупации.

Г. И. Бизюк (слева) с сестрой Еленой

Галина Ивановна Бизюк вспоминает

…Отец мой, Иван Константинович Бизюк, родился в 1902 году в деревне Поречье Пуховичского района. С восьми лет остался сиротой, рос у дальних родственников.

С 13 лет стал работать на местном стеклозаводе.

После армии женился на моей маме Анне Ивановне Подоляко. Семья переехала в деревню Елизово, на стеклозавод «Октябрь», возле Осипович, куда был перевезен в 20-х годах наш местный стеклозавод «Профинтерн», что располагался в пяти километрах от деревни Поречье, Пуховичского района. Поэтому и деревня, где проживала семья Подоляко называлась «Завод».

В Елизово наш отец вступил в ряды партии большевиков. В 30-х годах он стал председателем колхоза, затем председателем сельского совета в деревне Косье, возле станции Деревцы, Осиповичского района.

В деревне Косье кулаки сожгли наш дом. В ту ночь сгорело много домов крестьян, вступивших в колхоз. В 1939 году В 30-х годах он стал председателем колхоза, затем председателем сельского совета в деревне Косье, возле станции Деревцы, Осиповичского района.

В деревне Косье кулаки сожгли наш дом. В ту ночь сгорело много домов крестьян, вступивших в колхоз. В 1939 году отец был направлен на партийную работу в Западную Белоруссию (деревня Моторово Свирского района Вилейской области). Туда же переехала и семья. Отец работал директором МТС. Гитлеровская Германия неожиданно развязала войну, отец был мобилизован на фронт на второй же день войны.

С этого времени мы об отце ничего не знали. Лишь в 1947 году из Пуховичкого военкомата мы получили извещение о его гибели. Отец погиб под Москвой в 1942 году. Вместе с извещением мать получила пособие, потом пенсию за отца.

С 22 июня 1941 года мама и нас четверо детей стали добираться на родину в Пуховичский район к бабушке Фекле Ивановне Подоляко в деревню Завод. Добирались долго и трудно, но все преодолели.

Когда мы приехали к бабушке в начале войны в 1941 году, в Поречье был председателем колхоза Шашок. Он хорошо знал нашу семью. Оказал нам помощь зерном, картошкой. Каждый день я ходила на коровник, получала два литра молока. Поскольку наша бабушка перед войной собиралась выезжать в Пуховичи, жить к сыну, она все распродала, был продан и дом. Но как только началась война, она деньги за дом вернула хозяину.

Мы с мамой и четверо детей приехали с запада в пустой дом. Жить нам здесь было невыносимо трудно, так как нашу семью большевиков знали все в округе. У Подоляко, организаторов колхозов, которые выступали против кулаков и богатеев, потом били фашистов, было много врагов. Тем более, что рядом с нами стоял дом полицая Вилюса, а его дядя Саша Мицкевич был ему помощником. Теперь пришла их власть. Они знали, что наш отец Бизюк, мамины братья Подоляки, все время были на советской и партийной работе. Вот теперь жизнь для нас стала совсем невыносимой.

В начале войны в наш поселок нагрянули немцы, забрали приписников-красноармейцев и увезли на допросы и расправу. Нам грозила бы та же участь, но дома мать нас не оставляла. Вилюе и его помощники глаз не спускали с нашего дома. Мама каждый день нас уводила в лес, якобы за ягодами и грибами. На ночь уходили в другие поселки. Ночью спали в одежде, никогда не раздевались, чтобы можно было в любую минуту бежать и спасаться. Два брата были еще совсем маленькими, — два и четыре годика, а мне и сестре Лене, соответственно 15 и 13 лет. Бабушка с мамой делили ночь пополам — дежурили, чтобы предупредить об опасности.

В октябре 1941 года к нам приехал дядя, Иосиф Подоляко, родной брат мамы. Я тогда не знала, что он был послан по заданию партийных и советских органов на подпольную работу среди населения. Дядя родился в этой местности, работал на стеклозаводе, потом ушел в Красную Армию и больше до этого здесь не был. В поселке его знали почти все, он тоже знал всех жильцов и окрестности, но где он жил перед войной и кем работал почти никто не знал. Вот он и пришел в свои места выполнять задание Родины. Каждый день куда-то уходил. С мамой вел секретные разговоры. Мама тоже ходила по деревням, меняла вещи на зерно и картофель, выполняла поручения брата.

Позже для меня все стало проясняться. Однажды поздней осенью 1941 года пришел дядя, Иосиф Иванович, и говорит мне:

— Галина, я нашел очень много клюквы, завтра пойдем собирать.

На следующий день мы с ним ушли незаметно. Привел он меня к реке Птичь в Дубровке, перевез через реку на лодке и повел по болоту. Пришли в такую трясину — как ступишь, так и тонешь. Но клюквы, там было очень много.

— Ты собирай здесь, — говорил он мне, — а я пойду, посмотрю, может там еще больше, — и ушел в глубь болота. Я насобирала полный кувшин, а его все не было. Через несколько часов он вернулся. Конечно же, я ему говорю:

— Дядя, мне было так страшно одной среди этих болот.

— Что испугалась? Может ты кого видела?

— Я за вас испугалась, думала, заблудились. Жутко одной среди этой багны.

— Я просто тропинки-стежки потерял, — успокоил он меня.

Потом, когда мы шли домой, для меня многое прояснилось. Дядя мне говорит: Вот что, Галина. Где мы с тобой собирали клюкву, чтобы никто не знал, никаким подружкам ничего не рассказывай. Ты уже девочка взрослая, видела много горя, что принесла война. Знаешь, что нашей семье грозит опасность. Ты же видишь, что за нами и другими активистами и подпольщиками следят полицаи.

Теперь я знала, что Иосиф Иванович ходил на связи, секретные разговоры с мамой тоже были об этом. На возвышенностях и грядках среди болот группировались бойцы-патриоты, нарастало подпольно-партизанское движение. Приходил дядя из этих тайных походов поздно. Бабушка все ругалась:

— Где ходишь?

— Березняк на дрова искал, — отвечает…

МОЙ ДЯДЯ ВАСИЛИЙ

…В конце декабря 1941 года привезли к нам ночью дядю Василия — это старший брат дяди Иосифа и моей мамы, бабушкин сын. Ноги у него были сильно травмированы и обморожены, он ходить не мог и сильно болел. В окружении врага нам стало еще опаснее. Каждый шаг надо было делать незаметно и скрытно.

Разместили мы его тогда в варивне — это рубленный погреб для картофеля и овощей. Целый день он был там, на ночь приносили в дом. Когда делали перевязки, мама уводила мою младшую сестру и двух братьев-малолеток к соседям Асауловым. Это были надежные, хорошие люди. Меня оставляли на дворе за часового, я была там и прислушивалась до тех пор, пока дяде Василию оказывалась медицинская помощь. Ноги у Василия Ивановича страшно разболелись, лечить было нечем и никому об этом открыто не скажешь и не попросишь помощи. Довериться можно было лишь самым надежным людям.

Мама пошла вечером, незаметно, через лес в соседнюю деревню Борцы к семье Ольги Алексеевны Коско. Это была надежная семья довоенного председателя Селецкого сельсовета, активного сторонника коллективизации, коммуниста.

Семья Подоляко до войны поддерживала добрые отношения с этой семьей, а Василий Иванович учился вместе с Иосифом Иосифовичем Коско в Паречской церковно-приходской школе Хозяин ушел с Красной Армией на восток, а оставшаяся в оккупации семья жестоко преследовалась как и наша. В деревне Торцы тоже были полицаи и доносчики. Мы уже наслышались о зверствах Селецкой полиции и ее главаря- предателя Степана Илясоеа. Но что было делать — риск был на каждом шагу.

Ольга Алексеевна нашла немного стрептоцида и йода для присыпки и смазывания ран, завернула в узелок гусиного и заячьего жира, а также различных целебных трав и листьев для компрессов и примочек. Этими народными средствами лечения люди пользовались издавна, в то время в этой глубинке речи не могло быть о каких-то других лекарствах.

Этим двум женщинам-солдаткам нечего было скрывать свое горе. Моя мать рассказала Ольге Алексеевне, как с четырьмя детьми пробиралась на родину, в надежде на спасение. Муж — на фронте, а здесь в тылу в глубоком подполье находятся ее братья — коммунисты. Старший Василий нуждается в срочной медицинской помощи.

Ольга Алексеевна поведала об испытаниях, выпавших на долю ее семьи.

Кто мог подумать тогда, что судьба наших семей будет во многом зависеть от этих простых женщин — наших матерей. Горе объединяло их, они тепло расстались.

Василию Ивановичу делали компрессы и примочки, смазывали и промывали раны — ноги стали заживать, дело пошло на поправку. Утром дядю всегда уносили в варивню. Меня каждый раз посылали на вечерки и вечеринки, чтобы знать, кто и что говорит, что затевают полицаи.

Я приходила и рассказывала, что нам угрожают и особенно если бы поймали партийца Василия Подоляку, то живым бы не выпустили. Дядю Василия знали все в нашем районе. Он все время работал на партийных должностях. В Омеленской школе учил детей в молодые годы, в 30-х годах был председателем сельсовета, потом работал в Пуховичском райисполкоме, перед войной был первым секретарем Стародорожского райкома.

Жизненный путь Василия Ивановича хорошо прослеживается по статье из газеты «Савецкая Радзiма» от 11 января 1947 года. Там в биографической справке о кандидате в депутаты В. И. Подоляко написано буквально следующее:

«…Дзевяцiгадовым хлапчуком Васiль Iванавiч вымушаны быу зарабатваць сабе хлеб. Тры гады працавау пастухом у кулака Шпакоускага, пасвiу скот у кулака Гурыновiча. Здольны хлапчук жадау вучыцца, але дзверы у навуку, як i для усiх дзяцей пра- цоуных былi для яго закрыты. I толькi з вялiкiмi цяжкастямi яму удалося закончыць Парэцкую сельскую школу.

Толью дзякуючы Вялiкай Кастрычнiцкай рэвалюцыi ад- крылася дарога у жыццё. Пасля выгнання з тэрыторьп Беларусi белапольсюх акупантау 16-гадовы юнак з усёй энергiяй бярэцца за работу. Ён iдзе працаваць на аднауленне разбуранага белапа- лякамi шклозавода «Парэчча». У 1926—28 гг. В. I. Падаляка у радах Чырвонай Армii. Служба у армii з'явiлася для яго вялiкай школай выхавання. Выдатнiк баявой i палiтычнай падрыхтоукi ён паспяхова закончыу палкавую школу, цiкавiца жыццём краiны, вывучае гiсторыю, тактыку бальшавiцкай партыi, азнаёмлiваецца з яе праграмай. Тут тав. Падаляка яцэ раз глыбока пераконваецца у святасш, праудзiвасц| i рэальнасцi вялiкiх iщэй Ленiна-Сталiна. Пасля дэмабiлiзацii тав. Падаляка працуе лесарубам на Шчыт- каусiм лесавучастку. Ён тут вызначаецца як лепшы рабочы, штодзённа перавыконвае нормы выпрацоуi, вучыць другiх май- стэрству лесаруба, праводзiць палiтыка-масавую работу сярод лесарубау i возчыкау лесавучастка.

…у 1929 годзе яго прымаюць кандыдатам у члены ВКПБ. Аутарытэт Уладзiмiра Iванавiча расце. У Пухавiцкiм раёне аб м ведайюць як аб чэсным, адданым работiку. I кати восенню 1929 года праходзii выбары у сельсiя Саветы тав. Падаляка аднадушна выбiраецца старшынёй Варашылаускага сельсавета Пухавiцкага раёна.

На рабоце старшыi сельсавета праявiiся добрыя арга- шзатарскiя здольнасцi тав. Падаляка. Ён згуртавау вакол сельсавета шырою актыу з лiку бяднаты, паусядзённа трымау сувязь з сялянамi. Сельсавет становiцца перадавым у раёне.

У гэты час у сельскай гаспадарцы праходзiла шырокая хваля калектывiзацыi. … Падаляка праводзщь вялiкую работу па лргаiзацыйна-гаспадарчаму умацаванню калгасау.

…Сельгасарцелi сельсавета iмя Ленiна, iмя Будзёнага i iншыя, з першых год упэунена i моцна становяцца на ногi, з'яуляюцца перадавымi у раёне.

У лютым 1937 года тав. Падаляку пераводзяць на работу у Пухавiцкi РКП/б/Б на пасаду iнструктара. I тут ён паказвае прык- лад самаадданай працы. Як цвёрдага бальшавiка-арганiзатара, яго хутка назначаюць на адну з адказных работ — упаунаважаным камiтэта загатовак па Пухавiцкаму раёну. 3 усёй бальшавiцкай энергiяй тав. Падаляка бярэцца за справу i добра наладжвае работу камiтэта.

У час выбарау партiйных органау у лютым 1940 года тав. Падаляка выбiраецца сакратаром РК КП/б/Б па кадрах. Тут ён працуе каля года i паказвае сябе здольным партийным работнiкам. 3 студзеня 1941 года i да пачатку Вялiкай Айчыннай вайны Васiль Iванавiч працуе першым сакратаром Старадарожскага РК КП/б/ Б.

Вялiкiм выпрабаваннем да усяго савецкага народа з'явiлася Вялiкая Айчынная вайна. I гэта выпрабаванне з чэсцю вытрымау былы рабочы, адказны партыйны работнiк, камунiст, тав. Падаляка. Ён стау адным з арганiзатарау партызанскага руху. I дзе-б i кiм-бы не працавау Вааль 1ванавiч, пачынаючы ад радавога бай- ца i палiтрука роты групы Самсонава i канчаючы сакратаром Бя- лынiцкага падпольнага РК КП/б/Б, заусёды праяуляу бальша- вiцкую стойкасць, адвагу i умение у барацьбе з заклятымi ворагамi Радзiмы.

Люты 1942 года. Вяртаючыся з баявога задания, партызанская трупа тав. Самсонава спынiлася на прывал у пасёлку Рудкова. Вакол адкрытая мясцовасць, лес быу далёка. Даведаушыся аб прасоуваннi партызанскага атрада, немцы адправiлi узброеную групу салдат, якая рухалася да месца размяшчэння партызан. За- вязауся гарачы бой. iГтлерауцы былi разбiты нагалаву: забiта больш 70 немцау, захоплена 48 вiнтовак, два куляметы, многа боепрапасау. Партызанская група не панесла амаль нiякiх страт. У лiку асаблiва вылiчыушыхся быу тав. Падаляка.

3 сакавiка 1942 года i да моманту злучэння з Краснай Армiяй Васiль Iванавiч працуе сакратаром Бялынщкага падпольнага РК КП/«б/Б. Падпольны райком, якi узначальвае тав. Падаляка, вядзе вялiкую работу сярод насельнiцтва, раздувае полымя пар- тызанскай барацьбы, разаблачае правакацыю ворага. За невялiкi час каля 3 тысяч працоуных раёна уступiлi у рады народных мсцiуцау. 3 лiку лепшых партызан падпольным райкомам было прынята у партыю 163 чалавекi. У раёне дзейнiчала 6 парты- занскiх брыгад. Адначасова з вялiкай арганiзацайна-партыйнай работай Васiль Iванавiч актыуна удзельнiчае у баявых аперацыях партызанскага злучэння. Ён асабiста падарвау мост на чыгунцы Быхау-Рагачоу.

Гэта Васiль Iванавiч 11 верасня 1943 гада праявiу выключную храбрасць i адвагу у час разгрому варожага гарнiзона у Бя- лынiчах, а таксама адзiнаццацi гаршзонау у раёне Бялынiч. Не раз, дзякуючы тав. Падаляка, партызанскiя атрады выходзiлi з блакiровак i акружэнняу…»

Позже я узнала, что дядя Василий появился в наших местах по заданию партийных органов, что он неудачно приземлился на парашюте. Только абсолютная скрытность, надежность и поддержка своих людей помогли нам подлечить и поставить на ноги этого пламенного патриота и борца. Лечили мы его около месяца прямо под носом у полицаев, не могли они додуматься о таком риске и смелости. Когда через месяц он подлечился и мог ходить, за ним прибыли связные. Переброшен он был в другую зону с заданием вовлечения в подпольную и партизанскую борьбу с ненавистными и кровавыми фашистами патриотически настроенных людей.

Вскоре партизаны и подпольщики получили возможность рассчитаться с палачами Вилюсом и его помощником Мицкевичем. У них были обнаружены списки местных патриотов. Эти черные листки адресовались их кровожадными авторами в Пуховичскую жандармерию, которая должна была принять меры по ликвидации семей Подоляко, Амелькина, Юрася Михалевича, И. Коско, М. Шашок и других преданных советской власти людей. После того, как вражеские пособники были казнены, наша жизнь стала более безопасной.

МИР НЕ БЕЗ ДОБРЫХ ЛЮДЕН

Весной 1942 года стали делить колхозы, имущество. На собрании были люди, которые выступали против того, чтобы дать нам надел, поскольку семья числилась в списке активистов коллективизации. Но председатель распускаемого колхоза Шаток поддержал нашу и другие преследуемые, бедствовавшие семьи.

Разделили землю, сенокос, лошадей, зерно, плуги и бороны. Нам тоже кое-что перепало. Остались женщины с подростками обрабатывать землю, косить, пахать, сеять и убирать. Не умирать же с голоду.

Мужчины брались за оружие и уходили партизанить. Достал из тайников оружие и мой дядя Иосиф Иванович и ушел в лес.

Летом 1942 года стало известно, что из-за линии фронта переброшен в нашу зону председатель Селецкого сельсовета И. И. Коско для организации подпольной и партизанской борьбы в тылу врага, а вскоре к нам зашла Ольга Алексеевна Коско — его жена. Она сказала маме, что Иосиф Иосифович жив и сейчас собирает надежных людей. У мамы и бабушки тоже имелись такие среди знакомых.

Через некоторое время мы с радостью узнали, что подпольщики и партизаны И. И. Коско организовали разгром Селецкой полиции, сожгли мосты через реку Осиновка и Птичь. Теперь можно было не опасаться внезапных рейдов полиции и карателей. Теперь семьям с детьми можно было ночевать в своих домах.

Отряд И. И. Коско менял дислокацию, из леса перешли в начальную школу в деревню Пересельки, а потом, когда фашистские самолеты налетели и бомбили их партизанскую базу в лесу, уничтожили дом и все имущество И. И. Коско, даже бомбили школу в Пересельках, штаб переместился в наш дом.

Отряд И. И. Коско довольно долго располагался в нашей деревне, бойцы ходили на задания, вели пропаганду и агитацию, распространяли листовки и воззвания среди населения. Мама была у них поваром и связной, а мы с бабушкой помогали ей, обстирывали и ремонтировали одежду бойцов.

Но потом и сюда стали прилетать самолеты, сбрасывать бомбы на поселки. Партизанский отряд, не желая подставлять под бомбовые удары врага мирное население, ушел в лес. Мама отдала им молодую лошадь, которая досталась нам при дележе колхоза, поделилась продуктами.

Поздней осенью и зимой 1942 года в нашем доме стоял штаб отряда специального назначения Градова, мама им готовила. В тот год мне уже было 15 лет, и я, как могла, старалась помогать матери, которой тяжело было обстирать и накормить 8 бойцов отряда и 6 человек своей семьи.

Хлеб пекли через день, делали перевязки раненым партизанам, посылались на задания по связи. Но потом градовцы ушли на другую базу, а у нас нередко останавливались партизаны других отрядов. Они приезжали к нам практически каждый день, входили в дом днем и ночью.

Они знали, что 5 мужчин из нашей семьи сражаются за Родину. Вокруг нашего поселка располагалось 5 отрядов, но теперь это была наша защита. Всех бабушка принимала как родных своих сыновей. Всем говорила: — Кто-то и моих обогреет.

По команде Коско — он руководил тыловым обеспечением и хозяйственными вопросами в нашей зоне — партизаны помогали семьям, оставшимся без мужчин, заготавливать дрова, выполнять посевные и уборочные работы.

Особенно помнят люди его заботу по спасению гражданского населения. Сотни и тысячи людей из городов и поселков спасались от карательных операций в нашей партизанской зоне. Их надо было разместить, создать хоть какие-то условия, чтобы продержаться в это трудное время.

Фашисты боялись сунуться в партизанские леса живой силой, поэтому широко использовали самолеты: били не только по домам, но и по всем, кто находился в поле, в огороде. Всеми средствами они стремились сломить сопротивление народа, запугать людей, сорвать посевную и уборку урожая и заморить сельчан голодом.

Чтобы не попасть под бомбежку и пулеметный огонь вражеских авиаторов, все старались работать рано утром и поздно вечером, а рожь молотили ночью. Для этой цели Николай Далидович из Блащитника смастерил с сыновьями конную молотилку. Эта молотилка выручала и кормила партизан и гражданское население.

Всю зиму мама с бабушкой чесали шерсть и пряли нитки, а днем и ночью вязали рукавицы и носки для партизан. Так поступало большинство женщин нашей партизанской зоны. Многие женщины и девушки выполняли боевые задания.

Помню, когда в нашем доме размещался штаб Градова. к нам приходили связные Лина и Маша. Побудут несколько дней и снова в Минск, выполнять задание по связи с Минским подпольем.

Но были и примеры работы вражьей агентуры. Как-то пришла в наш дом с виду очень красивая девушка с длинной косой. Как выяснилось позже, в эту косу была вплетена отрава.

Жила она у нас 4 дня, все вертелась на кухне. В помощь маме тогда дали партизана Мишу, он помогал готовить и не отлучался из кухни, чем мешал отравительнице сделать свое темное дело.

ПАРТИЗАНСКИЙ КАРАВАЙ

На пятый день, когда разведчики доложили, что немцы идут на Слободу и затем в нашу зону, вражеская лазутчица попыталась скрыться, но ее арестовали. На допросе она призналась, что прибыла из Минска по заданию гестапо, чтобы отравить штаб Градова.

Партизаны вели тяжелые бои с карателями и к нам стало поступать много раненых бойцов: в доме размещался партизанский лазарет. Все что могли мы делали для их поправки. Вскоре привезли одного партизана с тифом, этого тоже выходили, но сами все переболели. С продовольствием было трудно, как для партизан, так и для гражданского населения.

Помню такую операцию по решению продовольственного вопроса, которую предложил Иосиф Иосифович. Осенью 1942 года возле станции Талька большая площадь была засеяна озимой рожью. Поле находилось на контроле у немецких властей, которые надеялись пополнить свои хлебные запасы.

В 1943 году в период жатвы партизаны приняли решение хлеб немцам не отдавать. Собрали побольше молодежи с нашей и окрестных деревень. Все направились в деревню Сутин, там переночевали, а утром отправились в поле. Начали работать, сжинали рожь, тут же грузили на повозки, увозили в лес и там молотили.

Работали дружно, молодежи было много, партизан тоже и работа спорилась. Сжата была очень большая площадь, оставалось уже немного, как на нас напали немцы. Но партизаны вывели всех нас в безопасное место и никто не пострадал, сделав полезное для всех дело.

Уехали домой в деревню Блащитник молодые парни, принимавшие участие в заготовке хлеба под Талькой Георгий и Евгений Далидовичи, Александр и Анатолий Кульпановичи. Повозки они увезли загруженные мешками зерна. Отец их смастерил несколько ручных жерновов, они день и ночь крутились вручную взрослыми и подростками, обеспечивая мукой как партизан, так и гражданское население.

Осенью 1943 года отрядом Лазо у нас была организована мастерская по ремонту оружия. Но инструмента было недостаточно. Большую помощь в ремонте оружия оказывал Николай Далидович с сыновьями, у них была большая мастерская, хорошо оборудованная инструментами и приспособлениями. Связь держалась через Георгия и Евгения. Чтобы пробраться к нам, по дорогам не шли, боясь столкнуться с полицией и карателями, двигались лесными тропами, через урочище «Лисьи норы».

ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ ХОДИЛИ РЯДОМ

Из отряда Лазо у нас располагалась одна партизанка — связная со старушкой матерью и семилетним сынишкой. У нее было очень много работы по партизанским связям и мы всеми силами помогали ее матери и сынишке. Когда во время блокады партизанка погибла, мать ее и сын вернулись к нам, а потом их забрали в семейный лагерь партизаны: они не оставляли в беде сирот и старых людей.

Я вспоминаю такие эпизоды, которые теперь покажутся необычными и странными. Но так было и от действительности никуда не денешься. Летом 1943 года партизан привез к нам свою беременную жену, которая через несколько дней родила девочку. Роды принимала моя бабушка. Буквально через три часа подали сигнал, что немцы в Паренье, а это лишь в пяти километрах от нашей деревни. Мама взяла ребенка и вместе с женщиной-роженицей поспешила в лес.

Немцы, к счастью, в нашем направлении не пошли. Мама вечером на повозке привезла ее с ребенком домой. Назавтра приехал муж, маму и бабушку расцеловал.

Подобный случай повторился несколько позже. Как-то довелось принимать у себя несколько членов партизанской семьи из деревни Леоновичи, над которой нависла угроза расправы. Была с ними и молодая женщина, что ждала ребенка. Бабушка Фекла вновь стала акушеркой, на этот раз родился мальчик. Радости отца-партизана не было предела, он благодарил и целовал нас всех подряд. Затем он увез жену с ребенком куда-то к родственникам.

Партизаны находили заботу и приют в нашем доме до конца войны, мы совместно приближали победу. Мама пережила лихолетья войны, но потом тяжело заболела и умерла в 1971 году, бабушка — раньше.

В конце лета 1943 года нашу семью в деревне Завод посетил Михаил Иванович Сарычев. Как мы потом узнали, это был уполномоченный Центрального комитета партии по организации подпольного и партизанского движения в Белоруссии. Он хорошо знал Василия Ивановича по довоенной партийной работе, связь эта поддерживалась и сейчас. Он рассказал нам, что Василий Иванович на подпольной партийной работе в Белыничской зоне, что он жив-здоров, передает нам всем низкий поклон и надеется на скорую встречу с родными. Сарычев побыл до этого в партизанском лагере И. И. Коско в урочище «Поддера» и рассказал маме и бабушке, что его семья размещалась в партизанской лесной землянке, в том числе и трое малолетних детей. Бабушка Фекла все говорила, что надо их забрать к себе, будут вместе с нашими малышами, в землянке неудобно и сыро. Но их разместили у Анны Николаевны Давыдовской — заботливой и доброй женщины.

К тому времени — осенью 1943 года отряд И. И. Коско имени Котовского слился с отрядом особого назначения Градова-Ваупшасова. И. И. Коско был в отряде политруком, одновременно обеспечивая тыловую и хозяйственную деятельность отряда.

ПОДПОЛЬНАЯ ГАЗЕТА

При отряде особого назначения Градова находился Минский подпольный горком партии, которым руководил Савелий Константинович Лещеня. Размещались они тогда недалеко от нас, за рекой Птичь, в деревне Заречье, это в 3—4 километрах от деревни Завод. По заданию горкома И. И. Коско и редактор Сакевич оборудовали помещение типографии, где стала выпускаться подпольная газета «Минский большевик». Она была небольшого формата и подробно освещала события в оккупированном фашистами Минске.

Эту газету к нам часто приносила комсомолка София Иосифовна. Помню в начале 1944 года она принесла нам несколько экземпляров газеты и вслух почитала бабушке и маме. Там было о зверствах фашистов в Минске. Бабушка и мама плакали.

— Где такие звери могли родиться? — говорили они. — Галя, зайдите с Соней к Асауловым, Амелькиным и в другие семьи. Путь люди знают, что вытворяют эти ироды. Мы обошли несколько надежных семей, рассказывали и давали читать газеты. Все негодовали.

Потом с Соней решили отнести газеты в партизанские отряды Лазо и Молотова. Партизаны очень обрадовались нашему приходу с газетами со свежими сообщениями о событиях в Минске.

В отрядах было много молодых ребят. Они расхватывали газеты, собирались группами, читали вслух. В одной из статей газеты женщина из Гомеля рассказывала, как она попала в концлагерь на Комаровке, где уже находились более пяти тысяч «беженцев». От холода, голода и антисанитарных условий вспыхнула эпидемия тифа.

В целях «борьбы» с тифом немецкие палачи вывозили больных за город и расстреливали. Вместе с больными вывозили и здоровых людей — стариков, женщин и детей. Только 12, 13, 14 и 15 марта было вывезено и расстреляно несколько тысяч «беженцев». Среди них оказалась и гомельская женщина. Она была ранена и упала в яму. С большим трудом выбралась ночью из-под трупов и пробралась в партизанскую зону… И сейчас на страницах газеты она рассказывала, как живой свидетель, о зверствах фашистов.

«Конвейер смерти» — называлась другая статья. …В начале марта из концлагеря по улице Широкой в течение 2-х дней были удушены в «душегубках» более 500 человек, среди них было много женщин и детей…

Возле урочища Тростенец, возле еврейского кладбища в Минске, гитлеровцы раскапывают ямы с трупами десятков тысяч замученных ими советских людей, поливают фосфоритом и сжигают.

Но никакие уловки немецких палачей не спасут их от справедливого возмездия нашего народа. Так завершалась статья.

— Как встретили бойцы-партизаны? — спросили нас Савелий Константинович и Иосиф Иосифович после выполнения задания.

Лица бойцов были суровые, руки крепко сжимали оружие. Клялись отомстить врагу. Просили еще доставлять газеты…

Руководители-подпольщики похвалили нас и расцеловали, но просили об осторожности.

ВСПОМНИТЬ ВСЕХ ПОИМЕННО

…Долго после войны о расположении Минского подпольного горкома партии в деревне Заречье Пуховичского района, затерянной среди топких болот, напоминала мемориальная доска. Сюда в то грозное время тянулись невидимые связи из Минска, отсюда подпольный горком направлял и координировал действия подполья столицы. В 80-х годах оставшиеся дома начали сносить, люди перебирались в большие перспективные поселки, многие старики — носители памяти умерли, дома заколотили. Время стирало из памяти исторические места, где решались судьбы людские…

— По полсотни человек располагалось у нас с соседкой, вспоминала Ганна Шашок, указывая на соседку Софию Шашок. — Ночью негде было ступить ногой, спали вплотную друг к другу. Полицай Вилюе узнал, что прячу двух еврейских мальчишек Лейбу и Нему, хотел расправиться, но опоздал. С ним самим свели счет партизаны.

— А помнишь, как заходили с задания молодые парнишки-партизаны Шурка и Толик Кульпановичи? — спрашивает Михаил Кириллович свою хозяйку.

— Помню. Я их накормила и сковородники дала с собой и сумки. Боевые парнишки были и при оружии.

…Жил у нас на Пахаре молодой красивый парень Петр Шашок. Он вошел в состав подпольно-партизанской группы «Борцы», а затем влился в отряд Градова, был там разведчиком. Как-то ехал из Клетишино в Синчу по заданию партизан, но попал в немецкую засаду. Коня под ним убили, ногу прижало, попа и в руки врага. Фашисты выкололи ему глаза, отрезали уши, сделали неузнаваемым. Потом партизаны привезли его в свою деревню Пахарь, показали народу. Похоронили Петра на кладбище в Поречье. Второй его брат погиб в финскую войну. Осталась только сестра, она ухаживала за могилой.

ОСВОБОЖДЕНИЕ

Летом 1944 года началась последняя самая страшная блокада. К нам приехал партизан по заданию И. И. Коско из отряда Градова, сказал маме собираться всей семье и быть готовыми уходить в безопасные места. Через 2 дня приехали партизаны, забрали нас, перевезли через реку Птичь и завели нас в топкое, непроходимое болото.

На другой стороне речки осталось очень много народу из деревень Поречье, Святое, Пахарь, Липники, Омельно, Песчанка и других. Нас с Завода было только три семьи. Остальные не успели переехать через реку (на лодках) и остались. Их немцы всех прижали к реке, а потом забрали. Пригнали в нашу деревню, согнали в один дом, закрыли на замок. Просидели они семь дней, думали сожгут. Потом половину угнали в Шацк, а половику — в Пуховичи. Нас вернулось из блокады только три семьи. В поселке было глухо и страшно. Но скоро прискакали партизаны и всех успокоили.

В одно прекрасное летнее утро по дороге проехали мотоциклисты с красным флагом. Народ ничего не понял и бросился бежать в лес. Разбежались кто куда, потом партизаны ходили по лесу и звали людей выходить. Это наши танки и наши войска. Все бежали из леса и плакали от радости. Потом состоялся митинг. Встретились два брата грузина, один из леса — командир отряда, второй — из советского танка, воевавшего за Беларусь. Пришло долгожданное освобождение…

СЕМЬЯ ВАСИЛИЯ КОЛЕДЫ

В записи В. И. Коско

УХОД С ХУТОРА

Тяжело вспоминать ту суровую, полную риска и самых неожиданных поворотов жизнь. Совеские активисты были подвержены смертельному риску в первую очередь. Трудно представить себе, что бы было, если бы не устояли. Что было бы с ними, с Отечеством с другими государствами, со всем миром? А стояли насмерть простые люди. И умирали, но не сдавались.

В. А. Коледа

В начале войны семья Василия Аксеновича Коледы — жена и трое сыновей — проживала на хуторе Ульмач, в полутора километрах западнее деревни Буда-Гресская, в доме лесничества. Этот дом был единственным на хуторе и со всех сторон окружен лесом. Работая лесником Воробьевского лесничества, Василий Коледа хорошо знал все дороги и леса района.

Когда немецкие войска оккупировали Минск и продвигались дальше на восток, до самой зимы 1941 года через хутор Уздымач очень часто проходили подразделения, группы и одиночные красноармейцы. Многие из них нуждались в помощи, нередко просили провести их по безопасным местам через шоссе Минск — Слуцк и дальше в Пуховичский район в сторону фронта.

Опытный лесник все время проводил окруженцев в нужном направлении, зачастую не возвращался домой по 2—3 суток, указывал красноармейцам надежных людей в лесных деревнях, где можно было получить отдых и продукты.

Весной 1942 года пришли на хутор три воина- окруженца, попросили кушать. В Буде-Гресской, возле немецкого гарнизона, находился лагерь наших военнопленных, работавших на открытом немцами лесопильном заводе. В этот лагерь они послали семнадцатилетнего Андрея, сына Василия Коледы, с целью побольше узнать о пленных, об охране. Андрей рассказывал, что лесопильный завод со всех сторон обтянут колючей проволокой, усиленно охраняется гитлеровцами. Однако он заметил, что днем, после смены караула, немцы уходят в караулку и долго не появляются у ворот проходной. Заметил он, что в одном углу забора росло несколько разлапистых елей и сосенок. Там, при необходимости, можно было незаметно преодолеть забор.

Конечно, не могло остаться тайной для отдельных лихих людей посещение хутора нашими бойцами. Многие из злобливцев догадывались о помощи, которую получали здесь окруженцы. За такие дела, как известно, фашисты по головке не гладили.

Глубокой осенью 1941 года на хутор Василия Коледы наведалась группа немцев. Переводчик спрашивал о партизанах, а поскольку никто ничего не говорил, то всех жильцов выселили в сарай, пригрозили расстрелом. В доме и в надворных постройках все перетрясли, все старались найти обличительные доказательства связей с окруженцами или с партизанами. Спрашивали, где хозяин. Его в то время дома не было. Василий Коледа пошел на проводку красноармейцев и вторые сутки отсутствовал.

Уходя немцы заявили, что в следующий свой приход убьют всех, а хутор сожгут. Еще пару месяцев спустя обитатели хутора опасаясь, что рано или поздно немцы свою угрозу приведут в исполнение, решили переехать в деревню Буда-Гресская, которая расположена вдоль шоссе Минск — Слуцк. Здесь к этому времени уже разместился немецкий гарнизон.

ИНФОРМАЦИЯ ДЛЯ ПОДПОЛЬЩИКОВ

Вскоре после переезда семьи Василия Коледы на новое место жительства их хутор был полностью уничтожен немецкими солдатами.

О. П. Цвирко.

До войны Андрей Коледа окончил школу ФЗО в г. Борисове и был направлен в Белосток слесарем.

Когда началась война, добрался домой через Минск. Чтобы Андрея не угнали в Германию, отец предложил ему пойти работать на дороге Минск — Слуцк. Из местных жителей немцы создали бригаду в составе около 15 человек, в обязанности которой входило засыпать выбоины на дороге, а зимой расчищать ее от снега. Всем выдали справки (аусвайсы), подтверждающие, что они действительно являются дорожными рабочими. С этими документами можно было беспрепятственно проходить по шоссе, возле гарнизона и лагеря военнопленных.

Однажды отец поручил Андрею поподробнее узнать, сколько немецких солдат и полицейских находится в гарнизоне, где стоят часовые у гарнизона и лагеря. Дня через четыре он передал отцу то, что смог узнать, а через некоторое время красноармейцами, скрывавшимися в Гресских лесах, была снята охрана лагеря и многим из военнопленных удалось сбежать.

Летом 1942 года отец сказал Андрею, что он несколько раз побывал в Селецке, где встречался с бывшим председателем Иосифом Иосифовичем Коско, который прибыл из-за линии фронта для организации партизанской борьбы в тылу врага, и сведения, которые он может узнать, работая на дороге, очень понадобятся ему для борьбы с врагом.

После этого разговора, все, что могло интересовать Селецких подпольщиков, Андрей старался запомнить и через отца передавал им. Действия этой патриотической семьи не остались без вражеского внимания.

В ЛАПАХ ПАЛАЧЕЙ

Как-то к концу 1942 года рано утром в дом, где жила семья Коледы, ворвались немцы и староста Константин Сивец и полицейский, житель деревни Буда-Гресская, Рыгор Тихонович. Последний подскочил к Андрюше и, ничего не говоря, ударил пистолетом по голове. Потом, угрожая застрелить, требовал признаться, с кем держит связь, где партизаны…

Как потом удалось узнать, Сивцу стало известно (Сивец родом из Селецка), что семья Коледы встречается с подпольщиками Селецка. Сивец об этом доложил немцам и те вместе с ним и Тихоновичем рано утром пришли взять всю семью.

Ничего не добившись от Андрея, его, а также мать и младшего брата Володю фашисты арестовали и отправили в Слуцкую тюрьму, где часто учиняли допросы, пытаясь узнать, где отец и с кем они держат связь.

Где находился в то время отец, они и сами не знали. Недели через три их выпустили из тюрьмы, даже вернули Андрею аусвайс, и велели идти работать на дороге. Бывшим узникам стало понятно, что отпустили их на время, в надежде на то, что за ними придет отец и тогда их возьмут вместе.

Кое-как добравшись до Буды-Гресской, они убедились, что находятся под постоянным наблюдением. Выйти всей семьей из деревни было невозможно, к тому же они не знали, в каких лесах находился партизанский отряд, где сейчас находится И. И. Коско, с которым до их ареста держал связь отец.

ГИБЕЛЬ МАТЕРИ И БРАТА

Через сутки после их возвращения из тюрьмы Андреи сказал матери, что сходит в деревню Шищицы, а ночью они все будут уходить в лес в направлении Селецка. В Шищицах в то время жил их хороший знакомый Петр Андреевич Коледа, который, по их сведениям, имел связь с партизанами и мог помочь советом. К тому же, хотелось как можно быстрее включиться в активную работу по противодействию ненавистным немецко-фашистским захватчикам и их слугам-полицаям. Хотелось мстить ненавистным врагам за горе и кровь мирного народа любимой Беларуси, своих односельчан.

Пользуясь своими документами, Андрей дошел до Шищиц и сумел встретиться с Петром Андреевичем Коледой. Однако тот конкретно ничего не указал, а лишь посоветовал пробираться в сторону Селецкого сельсовета. В Шищицах Андрей находился на более десяти минут и пошел обратно в Буду-Гресскую.

В лесу, на половине дороги между Шищицами и Будой-Гресской, ему повстречались две повозки. На передней ехали два немца и Сивец, на второй — несколько полицейских.

Когда Андрей поравнялся с ними, Сивец закричал.

Попался! Твоих мать и брата уже арестовали и повезли в Гресск. Там их и прикончат. Взять его!

Андрей понял, что это конец. Недолго думая, он бросился в лес, стараясь двигаться по направлению деревни Воробьево.

Вслед полетели пули. Фашисты и полицаи стреляли долго и много, однако беглец остался невредим и, углубляясь в спасительный лес, все дальше и дальше уходил от преследователей.

Несмотря на то, что был Андрей человеком местным, хорошо знал все лесные тропки-дорожки, мог, пользуясь ими, скрытно выйти к любой точке назначения. Но ведь сначала нужно знать, где эта точка находится. У Андрея таких сведений не было. Он не знал, где базируются партизаны и подпольщики, не знал, в какой из близлежащих деревень находятся враги, а где можно рассчитывать на помощь и поддержку. Без всего этого знание местности оказывалось бесполезным. На вторые сутки измученный, обессилевший и больной он решил зайти в первую попавшуюся на пути деревню. Этой деревней оказалась Кошели Селецкого сельсовета.

Не помнит Андрей, как и каким образом, он оказался в доме Василия Боровика. Заботливые хозяева, их сын Федор оказали помощь потрясенному Андрюше, приютили его, выходили, а через месяц, связавшись с И. И. Коско, отправили в партизанский отряд Градова, разведчиком которого он был до освобождения Беларуси от фашистской нечисти.

В отряде Градова Андрей встретил своего отца. Отец и сын Коледа дождались светлых дней Победы. К сожалению, не дожили до этих радостных дней мать Андрея и младший братик Володя — их расстреляли фашисты в Гресском гарнизоне за связь с партизанами.

В Буде-Гресской живут Николай Федорович Немкович, а также Мохарт — они тоже воевали в партизанском отряде.

Не ушел от возмездия предатель Рыгор Тихонович. В санях с прицепными санками он поехал в лес, срубил ель и готовился грузить. В этот момент предателя и настигла расплата. Андрей с отцом отомстили за погибших родных.

СЕМЬЯ АНТОНА ЦВИРКО

В записи В. И. Коско и М. А. Цвирко

АНТОН ЦВИРКО С СЫНОМ МИХАИЛОМ

С появлением первых партизанских групп, а затем отрядов семья Антона Цвирко оказалась вовлеченной в борьбу с немецкими оккупантами. Деревушка Сыроводное, где проживала семья Антона, располагалась на стыке партизанской зоны и территории, занятой немцами.

Антон был инвалидом — ему оторвало ногу немецкой шрапнелью. Это было на Нарочи. Летом 1916 года фронт стабилизировался. Окопались и немцы и русские войска. Велись артиллерийские дуэли. И вот однажды, когда рота, в которой служил Антон, возвращалась из окопов в тыл на отдых, немецкие снаряды накрыли дорогу. Осколком ему отрезало ногу ниже колена.

Товарищи подобрали. Успели оказать первую помощь в полевом лазарете, а затем отправили в Москву, в госпиталь. Там еще раз отрезали часть ноги и Георгиевский кавалер Антон Цвирко уже осенью 1916 года вернулся в свою родную деревню Сыроводное на костылях. Дома сам и с помощью кузнеца смастерил себе деревянную ногу, научился ходить на протезе и с палкой.

Работал в колхозе — и пахал и сеял. Когда решили завести пасеку — поручили это дело Антону — он любил пчел, держал несколько ульев у себя. Колхозная пасека к началу войны уже насчитывала свыше 100 ульев. Антон за ними ухаживал и в период войны, хотя их число и уменьшилось.

Мед передавал в партизанский лазарет, был связным партизанской разведки. Участвовали в передаче сведений его дети- сын Геннадий — 13 лет и дочь Нина — 16 лет. Зачастую по ночам появлялись в доме Антона и связные из партизанских отрядов. Сведения передавались от разведчиков, действовавших в зоне оккупантов, а затем Антон переправлял их партизанам, которые размещались в 2—3 км от деревни в большом лесном массиве «Гресчина». Так через Антона в подполье действовал комсомолец Федор Боровик из соседней деревни Кошели.

Ф. В. Боровик.

Когда партизанское движение расширилось и набрало силы, деревня Сыроводное стала тыловой базой многих партизанских отрядов.

Жители деревни выпекали хлеб для партизан, обстирывали их. Здесь находился партизанский лазарет и хозяйственный отряд партизанской бригады. Антон изготавливал для партизан упряжь, сани, повозки.

В деревне часто бывали известные командиры партизанских отрядов — Герой Советского Союза Ваупшасов. (отряд «Градова»), Герой Советского Союза М. Мармулев, командир бригады имени Суворова А. Куделка (кличка «Толик»), комиссар В. И. Заяц. В этой бригаде командиром разведывательного взвода был брат Ольги — жены Антона — Антон Павлович Статкевич, семью которого фашисты сожгли в деревне Адамово.

За годы фашистской оккупации было много тяжелых и трагичных эпизодов в жизни селян деревни. Вот один из них.

Это случилось в начале зимы 1941—42 годов. В деревне Обчее, что в 6 км от Сыроводного, находился небольшой гарнизон, состоящий из немцев и полицаев. Партизанские группы базировались в массиве «Гресчина» — в 2—3 км в противоположной стороне от Обчего. Немцы чувствовали, что партизаны расширяют свое присутствие в районе и искали способы их нейтрализации.

…Однажды в середине короткого зимнего дня в деревне Сыроводное появилось около двух десятков вооруженных людей. Прибыли они на санях со стороны деревни Кошели. На них была обычная крестьянская одежда — ватники, полушубки. На шапках — красные ленты, и сельчане приняли их за партизан.

Во двор к Антону заехала одна упряжка с пятью «партизанами». Трое из них зашли в дом, двое остались и стали осматривать сараи. Антон внимательно вглядывался в лица прибывших, но знакомых среди них не было. На санях лежал ручной пулемет, слегка прикрытый сеном.

Из троих в разговоре участвовал только один. Расспрашивал про партизан, интересовался, как с ними встретиться, говорил, что они собираются соединиться с более сильным отрядом и т. д.

Двое проявляли полное безразличие к разговорам и молчали. Через некоторое время Антон стал убеждаться, что эти люди не похожи на партизан, скорее всего это полицаи, а те, что молчат — переодетые немцы. Тревога усилилась, когда он узнал, что они собираются заночевать и потребовали накормить их и лошадь. По ночам в дом Антона заходили связники, а иногда и небольшие группы партизан, чтобы отогреться, отдохнуть, получить сведения от связных из числа подпольщиков, действовавших в окрестных селениях.

Встреча немцев с партизанами обернется трагедией для всей деревни и в первую очередь для семьи Антона. Спасение было в одном — любыми средствами оповестить ближайший скрытый пост партизан. Антон знал, что он размещался на кладках по дороге в «Гресчину». Пробраться туда смог бы сын Геннадий, но он с утра ушел на болото за калиной. Дочь Нина была дома, но послать ее не представлялось возможным.

Антон направился во двор, чтобы дать корм скотине и разместить лошадь в сарае. Полицейский вышел вслед, забрал с повозки пулемет и остался на крыльце дома.

В сарае Антон увидел сына Геннадия.

Возвратившись с болота, он заметил незнакомых людей у соседа и запряженные сани в своем дворе. Прошмыгнул в сарай и решил немного выждать. Такое стечение обстоятельств обрадовало Антона, но тревога не уменьшилась.

Г. А. Цвирко (справа).

Тревога за сына, семью, деревню. Быстро проин-структировал сына и вышел во двор с охапкой сена. Уладил дела по хозяйству, возвратился в дом. За ним зашел в избу и полицейский с пулеметом.

Геннадий под покровом сумерек вдоль плотного забора пробрался к партизанскому дозору на «кладках», его отвели в «Буданы», где располагались землянки партизан. Он пересказал все, что поведал ему отец, передал его просьбу не появляться в деревне связникам в ближайшие две ночи.

Партизаны дорожили безопасностью деревни и жителей, как местом явки, но, возможно, еще не имели достаточно сил, чтобы разгромить хорошо вооруженный немецкий отряд.

Геннадий переночевал в землянке партизан и вернулся домой на следующий день, когда воочию убедился, что мнимые партизаны ушли из деревни.

За время войны в доме Антона Павловича Цвирко были встречи и другого рода. Фашисты заняли крупные города, районные центры, поселки, создали разветвленную сеть осведомителей, слежки, карательных органов. Центр тяжести подпольной и партизанской борьбы переместился и в нашу глубинку, наши большие лесные массивы и непроходимые для иноземных захватчиков болота. Здесь создавались и росли партизанские городки, лагеря и базы. Они обеспечивали быт и боевую деятельность партизан и подпольщиков.

СВЯЗНЫЕ ПАРТИЗАН

…В нашу глубинку потянулись невидимые нити связей между народными мстителями.

Вот как вспоминает об этом бывший связной Гресского подпольного РК КПБ, партизан-разведчик спецотряда Градова (С. А. Ваупшасова), позднее ректор института народного хозяйства, профессор Федор Васильевич Боровик:

«…Проводя подпольную работу по поручению В. И. Зайца, поддерживая с ним связь и зная его местонахождение, я в июне 1942 года в лесу за деревней Сыроводное организовал его встречу с руководителем подпольщиков Селецкого сельсовета. Встреча эта состоялась ночью на хуторе в доме Антона Павловича Цвирко, инвалида первой мировой войны, опытного конспиратора и связного. На вахту были поставлены его дети — Геннадий и Нина. Время было неспокойное, всякое могло случиться, тем более, что в нескольких сотнях метров от хутора в деревне Сыроводное проживала семья полицая П. Бурака, жили некоторые из их подпевал.

Зорко вглядывались в ночную темень подростки, ловили малейшие шорохи и звуки. Знали, что в такое время даже малейшая неосторожность могла обернуться гибелью всей семьи.

Несколько часов длилась эта ответственная встреча партийцев. В. И. Заяц обрисовал прибывшему из-за линии фронта бывшему председателю сельсовета обстановку в районе, дал конкретные инструкции и задания.

Иосиф Иосифович делал отдельные пометки и записи в ученической тетради Геннадия. Устанавливались пароли и явки. Часто слышались в разговоре слова: «Майчуковая», «Труханова», «Княжий ключ». Это возвышенности-грядки, в густом дремучем лесу, среди топких, непроходимых болот, где удобно было базироваться партизанским отрядам, делать рейды и наносить чувствительные удары по врагу.

ДОМ А. ЦВИРКО. ЗДЕСЬ ОРГАНИЗОВЫВАЛИСЬ ВСТРЕЧИ ПАРТИЗАН

Знал прекрасно свой лес, густой стеной стоявший за его домом, и Антон Цвирко. Здесь заготавливались дрова и сено, в изобилии росли грибы и ягоды, цвели медоносы, много водилось дичи. А он был заядлым охотником и пчеловодом. Мирному труду учил своих детей хозяин дома. Но помешала война.

Еще в 1916 году под Нарочью впервые встретился он с немцами, воевал, был тяжело ранен. Однополчане вынесли его с поля боя. Был доставлен в московский военный госпиталь, вернулся инвалидом, кавалером Георгиевского креста.

Проходит четверть века и снова встреча с захватчиком — немцем, но на сей раз у порога своего дома. Но враг уже не тот, не те у него повадки и методы войны. Фашист огнем и мечом прокладывает себе дорогу, сеял смерть и разрушения. Не щадит мирного населения.

— Не тот немец, совсем не тот, — задумчиво произносил Антон Павлович, вспоминая позиционные баталии в 1916 года под Нарочью. — Огромное кладбище немецких солдат осталось на месте былых сражений… Не такой будет эта война, — добавил хозяин дома, поднялся с лавки и поскрипывая протезом подался к выходу проверить на постах своих детей».

Знал эту патриотическую семью Федор Боровик, знал, куда вести на встречу партийных вожаков. Именно мать давала ему первые уроки конспирации.

— Молчи! Чтобы не случилось — молчи! — наставляла она своего сына, отправлявшегося на очередное опасное задание. Молчал Федор и действовал умело.

Вскоре вошел хозяин дома, поставил на стол миску с медом и, что удивительно, рядом положил два завернутых в тряпицы армейских пистолета и три гранаты, сказал:

— На улице все спокойно, а это подобрано на местах боев, хранил в ульях. В лесах уйма оружия, — добавил он, пододвигая гостями миску с медом.

— Много, Иосиф Иосифович, таких людей в наших окрестностях? — спрашивает Владимир Иванович председателя сельсовета.

— Тысячи, — был ответ.

Поднять народ, объединить, направить все силы на борьбу с фашистскими захватчиками. Таков был итог этой встречи. Было далеко за полночь. Антон проводил своих гостей.

Федор Боровик вспоминает.

«В декабре 1942 года И. И. Коско устанавливает связь с отрядами «Непобедимый» и спецотрядом Градова, передает им многие разведданные, часть имевшегося оружия и боеприпасов, помогает продовольствием, указывает командирам надежное место в Гресских лесах для базирования отрядов.

Подпольная группа Селецкого сельсовета пополнялась все новыми патриотами Родины. Лично я поддерживал тесную связь руководителя Селецкого подполья И. И. Коско с секретарем Гресского подпольного РК КПБ Зайцем, а затем через Коско был связан с командиром отряда спецназначения Градовым и впоследствии стал разведчиком-подрывником его отряда.

С помощью И. И. Коско и его семьи были связаны с отрядами лесник Василий Коледа и объездчик Всеволод Туркин, через которых была организована переброска в Минское подполье взрывчатки и проводились диверсии на лесопильном заводе. Подпольщица Минска Раиса Павловна Радкевич, державшая связь с группой И. И. Коско, стала выполнять задания отрядов, хранила взрывчатку для проведения диверсии, партизанские газеты и листовки. Много ценных сведений подпольщикам Селецка, а через них отрядам Градова и Кускова передала Евдокия Апанасовна Курьянович, проживавшая в Минске, отца которой расстреляли каратели, как активиста и подпольщика.

В мае 1943 года отряд местных патриотов под руководством И. И. Коско входит в состав отрядов С. А. Градова и «Непобедимый» Т. И. Кускова, вместе они проводят борьбу против немецко-фашистских захватчиков.

С сентября 1943 года И. И. Коско, его жена Ольга Алексеевна и дочь София Иосифовна выполняли задания Минского подпольного горкома партии по разведке и распространению среди населения газеты «Минский большевик» и листовок.

Семья коммуниста И. И. Коско, как многих других, оказавшихся в оккупированной врагом зоне, была лишена всех средств к существованию, подвергалась жестоким репрессиям и преследованиям со стороны оккупационных властей и подлежала уничтожению. Фашистские варвары сожгли все имущество этой семьи, но сломить веру в Советскую власть, стойкость и стремление к Победе простых людей не смогли».

Прав был мудрый белорусский труженик, участник двух мировых войн Антон Павлович Цвирко, когда говорил на явке в своем доме руководителям-подпольщикам: — Немец не тот и методы войны не те…

Тогда в 1916 году на поле брани под Нарочью он оставил свою ногу… Трагедией обернется и эта война для семьи Антона Цвирко. На этот раз фашисты расстреляют и заживо сожгут в домах его родных и близких: стариков, женщин, детей.

ТРАГЕДИЯ ДЕРЕВНИ АДАМОВО

Утром 23 февраля 1943 года карательный отряд фашистов на нескольких грузовиках ворвался в деревню Адамово. Солдаты быстро рассеялись по деревне, заняли ключевые позиции. Несколько групп фашистов во главе с офицерами начали обход крестьянских дворов и приступили к выполнению поставленной задачи — сжечь дома и постройки вместе с жителями. Это жуткое наказание последовало в отместку за то, что накануне партизаны сожгли мост через реку Случь на гравейке в 1,5 километрах от деревни Адамово. При этом был уничтожен легковой автомобиль с немецкими офицерами.

Деревня была сожжена полностью вместе с жителями: детьми, женщинами, стариками. Однако после этой жуткой трагедии остались в живых несколько человек. Судьба оказалась для них милостивой и сохранила им жизнь.

Спаслись два брата в семье Вечеров — Поликарп — 17 лет и Александр 14 лет, племянники Ольги — жены Антона Цвирко.

Когда мать услышала гул автомашин на гравейке, она быстро выпроводила старшего сына Поликарпа в лес, чтобы немцы не увели его в Германию. Спасая сына от рабского труда в Германии, она не знала, что спасает его от ужасной смерти. Стояла во дворе и смотрела вслед до тех пор, пока Поликарп не миновал огороды и не скрылся в лесу.

Вскоре появились немцы. В доме остались трое сыновей — Александр 14 лет и два малыша — 2 и 4 года.

Александр Вечер вспоминает.

Находясь в хате, я услышал крики матери во дворе. Выглянул в окно и увидел, как немцы тянут отца в сарай, а мать пытается его освободить. Ударом кулака немец отбросил мать в сторону. Женщина не удержалась на ногах и упала, причитая от боли и унижения. Отца изуверы затащили в сарай и повесили.

Видя, как убивают отца, мать вдруг поняла, что это грозит и ей. Она перелезла через забор и побежала к лесу. Заметив это, когда она уже приближалась к кустарникам, один из фашистских выродков стал стрелять из автомата. Но мама продолжала бежать.

Я видел, как палачи установили ручной пулемет и скосили ее первой же очередью. Все это происходило на моих глазах, поскольку я все еще стоял у окна. Спохватился, что могут увидеть и меня, уже заметив, как немцы направились в дом. Я быстро забрался в подпечек и закрылся изнутри дверкой.

Войдя в дом, фашисты убили двух моих малолетних братьев, которые сидели на кровати и плакали. Уходя, подожгли дом и сарай. Когда удушливый дым заполнил дом, я выполз из своего спасительного убежища, открыл окно со стороны сада и вблизи дома зарылся в сугроб. От мощного жара стал таять снег. Боясь быть обнаруженным фашистами, осторожно прополз в сторону кустарника, а затем со всех ног рванул в лес. Только чудом меня не заметили и я остался в живых. Немцы тем временем вершили свое черное дело в соседних подворьях.

А. Цвирко и А. Вечер (справа) с внуками А. Цвирко.

В другой семье моего дядьки Александра Статкевича удалось спастись ему с сыном-подростком Алесем (12 лет). Рано утром они запрягли лошадь в сани и поехали в пойму реки Случь за сеном. Нагрузив сена, собрались было возвращаться обратно, но тут со стороны своей деревни услышали выстрелы и вскоре увидели дым. Почуяв неладное, решили переждать в лесу. Находились там до вечера, и только когда перестали звучать выстрелы и стихли крики людей, двинулись к деревне. Возвратившись, увидели страшную картину — все дома в деревне сожжены, людей нигде нет. На месте их дома — пепелище и скелет разрушенной печи. В куче дымящихся у входа в дом головешек Александр с ужасом опознал останки своей матери. Когда разобрали кирпичи от печи, обнаружил сохранившуюся головку ребенка и две ручки, закрывавшие лицо. В огне заживо сгорели мать, жена и шестеро детей Александра Статкевича.

АНТОН СТАТКЕВИЧ, О. П. ЦВИРКО И АЛЕКСАНДР СТАТКЕВИЧ

Вскоре возвратились те, кому посчастливилось избежать мучительной смерти, спрятавшись в лесу — Поликарп и Лида — двоюродная сестра Александра Статкевича. В их глазах застыл ужас от всего увиденного.

В огне деревни Адамово погибли мать и сестра Антона Цвирко, брат, сестра, мать и отец его жены — Ольги Цвирко. В огне погибли все их дети.

ЧТО ВЫ НАТВОРИЛИ, ИНОЗЕМНЫЕ ИЗВЕРГИ?

На следующий день черная весть об этой трагедии дошла до деревни Сыроводное.

О. П. Цвирко.

Антон Цвирко запряг лошадь в сани и поехал в Адамово, забрал и привез оставшихся в живых родственников.

Они разместились и жили в доме Антона. Поликарп Вечер с приходом Красной Армии был призван и ушел бить ненавистного врага, мстя за смерть отца, матери и младших братьев.

Не довелось ему, избежавшего смерти в огне родного дома, дожить до Победы, сложил он голову в 1944 году под Варшавой.

Александр Вечер жил в семье Антона Цвирко, учился в школе, был призван в армию. После демобилизации возвратился в Минск, окончил Белорусский политехнический институт, работал в органах милиции, последняя должность — начальник ГАИ Октябрьского района г. Минска. Умер в 1981 году от инфаркта. Опаленное огнем войны сердце оказалось недолговечным.

Александр Статкевич после войны отстроил дом на месте сожженного, женился на Лиде, Но вскоре его настигло новое страшное горе — в 1950 году умер его единственный 18 летний сын Алесь, спасшийся в 1943 году. Судьба преподносила этому человеку многие трагические испытания.

Настоящие люди всегда протягивали руку помощи бедствующим, пример патриотической семья Антона Цвирко является еще одним доказательством этой истины.

Материнской заботой окружила хозяйка дома Ольга Павловна Цвирко осиротевших подростков, приняла как родных сыновей. С благодарностью вспоминают эту гостеприимную белорусскую семью партизаны и подпольщики. И неважно кто это был по национальности: белорус, русский, украинец или поляк — всех здесь принимали как родных и оказывали посильную помощь.

МЫТАРСТВА АНТОНА ЦВИРКО

В конце мая 1944 года обширные районы Белоруссии, прилегающие к фронту и в глубине, подверглись блокировке со стороны регулярных немецких частей, снятых с фронта, воспользовавшихся затишьем перед генеральным наступлением Красной Армии.

Деревушка Сыроводное раскинулась на песчаных взгорках среди болот и лесов восточной окраины Гресского района в 25 километрах от Гресска и на 100 километров южнее Минска. Проселочная дорога, длиной в 6 километров, связывала ее с центром сельского совета — деревней Обчее. На северном направлении — большие непроходимые Воронические болота. На западе и юго-западе — заболоченные ольховые леса, переходящие затем в Грессчину — большой сосновый массив, растянувшийся на 10—12 километров до шоссе Осиповичи — Бобовня. На юге и юго-востоке — заболоченные лесные массивы протяженностью в несколько километров. Ближайшие деревни — Кошели — три километра по дороге на Обчее, Рудица — полтора километра на юго-восток по лесной пешеходной тропе. Везде лесные тропы.

В Сыроводном всю войну базировались партизанские отряды. Здесь с 1942 года и до освобождения размещался хозяйственный взвод бригады имени Суворова, несколько сот голов скота — коровы, овцы, отбитые у немцев при попытке угона в Германию, а также собранные с колхозных ферм тех деревень, оккупированных немцами.

В Сыроводном находилось много партизанских семей, успевших выехать из Гресска и окружающих деревень и оставшихся таким образом невредимыми. Не только колхозные сараи, но и сараи жителей деревни были заняты скотом. Подростки летом пасли животных, бабы доили коз и коров, изготавливали сыры, сушили их, поскольку таким образом они лучше сохранялись.

В лесу за домом Антона Цвирко, была построена партизанами коптильня. Скот по мере необходимости забивали, изготавливали колбасы, коптили и снабжали ими партизанские отряды. На хутор партизаны привезли и установили в гумне Статкевича мельницу, а старики — умельцы соорудили из дерева конный привод. Уже зимой 1943 года заработала партизанская мельница.

Сыроводное было и лазаретом для партизан и «домом отдыха». Тут работал доктор. После успешных рейдов партизанские группы заходили сюда на день-другой, чтобы обсушиться, отдохнуть, набраться сил. Устраивались даже «концерты» и представления. Частым гостем здесь был «борец» Дедов — так его называли жители за большую силу и могучий рост. Дедов владел приемами иллюзиониста, имел способность «заколдовывать» зрителей. И вот вечерами в большой хате Статкевичей собирались партизаны, находящиеся на излечении или вернувшиеся с задания, приходил и стар и млад, особенно любили такие представления дети.

Дедов жонглировал тяжелыми предметами, на палочке, поставленной на лоб, носил большой горящий самовар, носил стол, захватив пальцами за край доски, разрезал веревку ножнами, а затем, «поколдовав» под платком, снова ее сращивал, «глотал» два десятка яиц и вынимал их из карманов брюк — галифе. Он обладал редкой силой. На вытянутых по сторонам руках у него повисали по два здоровых мужика: он легко их раскачивал и ходил по комнате. Ударом ладони руки пробивал гвоздем толстую дубовую доску.

Когда привезли на телегах жернова для мельницы, а были они, как говорили собравшиеся сельчане, весом не менее 10 пудов, то Дедов один, взяв их на грудь, перенес с телеги и уложил на место. Каждый приезд Дедова в партизанскую деревушку становился настоящим праздником для всех ее обитателей.

В каждой хате жило по 3—4 семьи, в тесноте, но не в обиде. Жили дружно, помогали друг другу. Это была белорусская традиционная народная доброта, гостеприимство, народный патриотизм. В каждой хате месили тесто, пекли хлеб для партизан, стирали белье, бинты. Печи топились и топились. Дров было достаточно: вокруг леса и леса.

В конце мая 1944 года немцы начали блокировку большого лесного партизанского района от Пухович до Гресска и от Старых дорог до Шацка. В этой зоне размещалось много партизанских отрядов и бригад. Жители Сыроводного и других деревень, заранее предупрежденные партизанами, готовились к блокировке. Они насушили сухарей из черного хлеба, сыров, пошили из грубого белого полотна торбы. Каждому члену семьи и детям тоже полагалась своя торба с провиантом. Это была жестокая необходимость, так как знали, что на болоте можно и отстать и заблудиться, а когда будет с собой еда, то беды не случится.

И вот до прихода в деревню немцев жители группами из нескольких семей по 20—25 человек ушли известными им тропами на болота, на маленькие «грядки». В этих группах были в основном женщины, подростки, дети. Старики и инвалиды не могли идти по болоту, сил не хватало, и они прятались в лесу ближе к деревне. Это было очень опасно, но что поделаешь.

Каждая из «грядок» имела свое название — ближайшая к Сыроводному — 2 километра — «Баня», подальше — «Долгая», «Майчуковая», а еще в глубине уже непроходимых болот — «Трухановская». На «Бане» еще зимой были построены землянки. К грядкам вели тропы, известные жителям. Через болото от грядки к грядке партизаны сделали зимой своеобразные тропы, уложив по два бревнышка и закрепив их кольями. По весне эти тропы оказались подтопленными и ходить по ним могли только люди сведущие. Летом и в распутицу эта партизанская дорога спасала в трудные минуты многих партизан, так как по болоту было опасно ходить, уж очень топкое было.

В старые времена, когда князь Радзивил приезжал поохотиться на глухарей его подданными лесниками были проложены «кладки» от Гресского леса (Гресчины) и до лесов через труднопроходимые участки болота. Что представляли собой кладки — это рядом положенные и скрепленные поперечинами стесанные бревна (плахи) и снизу их поддерживали небольшие сваи. Такие кладки, уложенные 35—40 лет назад, исправно служили еще и партизанам во время войны.

Так вот в 1944 г. в конце мая, когда растаял уже лед на болоте, зазеленел лес, запели по весеннему птицы, не зная, что такое война и горе для людей, жители из Сыроводного группами ушли на болото, спасаясь от фашистов.

Это была последняя самая трудная блокада. Во главе каждой группы была назначена более опытная женщина, или подросток, лучше других знавшая все тропы и проходы по болоту. Оставшийся скот заранее перегнали в лес, ближе к болоту на поляны, оградили и приставили к ним, чтобы их пасти и стеречь взрослых подростков. Женщины выходили из болота с ведрами и доили коров.

Антон не мог идти на болото. На одной ноге и с протезом это было невозможно. Протез проваливался в болоте, он не чувствовал опоры на хлипком основании и подводил. Антон со своей торбой и запасом харчей недели на две остался неподалеку от своей хаты, на Риторишиной поляне.

Полянка была в длину около километра, в ширину 500 — 700 метров, засевалась рожью, картофелем, на ней росло около десяти могучих дубов. Когда они распускались, то крона их была настолько густой, что снизу не просматривалась. Антон облюбовал один такой дуб в метрах двухстах от ельника. Днем, когда в лесу оставаться было опасно, Антон с помощью своей кривульки залазил на дуб и там сидел весь день. А ночью, когда темнело, он осторожно слезал и шел спать под выворот ели в метрах пятидесяти от опушки.

По краю Риторишиной поляны проходила тропа, которая затем вливалась в лесную тропу и шла дальше на болото по известным партизанским кладкам. Во время блокировки в Сыроводное нагрянули немцы на автомашинах, танках, а затем по этим тропам пешком они направлялись на болото. Антон поднимался из своей «берлоги» рано утром в часа четыре, когда только занималась заря и лес оживал тысячеголосым радостным пением птиц.

Вокруг вывороти вырос молоденький ельничек и вход в жилище был прикрыт ими. Антон каждый раз заметал свои следы веткой и поспешно уходил к дубу разными стежками. Забравшись на дуб и усевшись в расщелину между стволом и толстой веткой, он внимательно всматривался в начало полянки, туда, откуда обычно выходили немцы в зеленых мундирах, с автоматами на шее и с овчарками. Проходили они в метрах двухстах от его дуба. Он слышал их разговор, окрики на собак, видел их жесты. Вечером они возвращались назад, мокрые, уставшие. И эта картина стала для него уже привычной, как вехи его дня.

Однажды вечером, когда он спустился с дуба и направлялся к своему шалашу под выворотом, его охотничий слух уловил чьи-то шаги в лесу, со стороны кладок. Он тут же спрятался за ель, затих и стал наблюдать. Вскоре услышал приглушенный разговор двух мужчин. Говорили по белоруску, значит свои, не немцы. Но кто они? Партизаны? А может…?

Есть о чем вспомнить ветеранам. А. Цвирко (слева),

К. Боровик (в центре) и А. Статкевич (справа).

В сумерках он увидел двух вышедших на опушку, мокрых, с карабинами за спиной мужчин. По разговору понял, что это партизаны, не здешние, заблудились и обсуждают где они сейчас находятся. За неделю одиночества Антону стало как-то сразу теплее, что вот здесь свои люди, своя белорусская речь, что он может им помочь. Вышел из-за ели и направился к ним.

Ходил он осторожно по лесу, эта привычка и умение выработались в нем за многие годы. У него было охотничье ружье, курковая тулка, и он исходил многие километры по окрестным лесам, охотясь на белку, рябчика, зайца, тетерева. Сейчас он подошел близко к двум незнакомцам и остановился. Они присели на опушке, один из них снял сапоги, вылил воду и стал выкручивать портянки. Антон кашлянул. Партизаны вскочили, обернулись назад и увидели безоружного человека с палочкой в руке.

— Кто такой? — строгий вопрос вырвался у того, который еще не разулся.

— Свой, — ответил Антон.

— Подходи ближе, — жестко сказал партизан и навел карабин. Антон подошел, поздоровался и когда присел рядом с босым партизаном сказал, что он из соседней деревни Сыроводное, прячется от немцев. Узнал, откуда партизаны.

— Из болота, — последовал ответ. — Заблудились, вышли на бор, пообсохнуть и отдохнуть на ночь.

Разговорились, партизаны слышали про Сыроводное, про семью Цвирко, напряженность исчезла. Антон достал из торбы сухари и сыр и передал партизанам. Те перекусили. Расспросили Антона, как им завтра выйти к Трухановой гряде. Антон показал им кладки, рассказал как идти потом, когда они окажутся на Майчуковой.

— Нужно вам очень рано уходить отсюда, так как утром всегда немцы идут с собаками, — сказал Антон.

Проговорили допоздна, затем Антон показал им свою «берлогу». Партизаны устроились на ночлег под елями в метрах тридцати от Антона. Уставшие, немного отдохнув и перекусив, партизаны тут же уснули. Антон лежал и думал о скорой победе нашей армии, о том, что теплая весна, будет хороший урожай, который будем убирать вместе колхозом.

Остаток ночи прошел в коротком, но крепком сне. Антон уже сквозь сон услышал какой-то шорох, посторонний, новый для его обостренного слуха. Бежала крупная собака.

— Откуда она? Немцы! — мелькнуло в голове.

Овчарка направилась к его укрытию.

— А где партизаны, им нужно уходить на болото, — мелькнуло в голове…

Большая собака была уже рядом, когда раздались громкие картавые крики «Хальт, Хальт!» и через несколько секунд автоматная очередь. Овчарка рванула назад и помчалась в сторону выстрелов. Выстрелы больше не повторялись. Антон услышал громкие разговоры немцев и среди них до его слуха доносилось знакомое слово «партизанэн».

— Что с ними, его знакомыми, успели ли убежать? — подумал Антон и сам отчетливо представил себе немецкую овчарку, ее наостренный слух и разъяренные красные глаза.

Немцы продолжали «гаргатать», Антон услышал стоны раненного человека. Значит один из них попался к немцам. Короткая очередь автомата и все стихло. Немцы удалились в сторону болота. Овчарка не возвратилась. Значит, она не успела услышать или увидеть Антона.

Через час или два Антон выполз из своей берлоги и углубился в лес. Долго слушал, изучал обстановку. Где немцы? Когда будут возвращаться? Вечером, или раньше? И все же не выдержал и пошел в сторону разыгравшейся трагедии. Шел осторожно, прячась за ели, кусты орешника и бересклета. Подходя к опушке, увидел убитого партизана. Значит он был ранен, ранен в ноги, это видел Антон по вздувшимся окровавленным сапогам, а затем убит в упор автоматной короткой очередью в голову. А второго не видно. Значит, успел спрятаться.

Антон подошел к месту, где они спали. По еще оставшимся малозаметным следам, он узнал, что один партизан направился вглубь леса, а другой — почему-то на опушку. Видно спросонья, ведь сон был так крепок… И это привело его под пули проходивших мимо немцев.

Поздно вечером, когда стало быстро темнеть, Цвирко сходил в семейный лагерь, где размещались семьи хуторян, а сейчас они все на болоте, разыскал лопату и под дубом, среди густого орешника стал рыть могилу. Сил было немного. Харч — сухари да вода. Антон несколько раз покрывался потом и отдыхал. Затем положил на постилку тело партизана и потихоньку дотащил к могиле. Так и похоронил его под могучими белорусскими дубами.

Не смог спать Антон в эту ночь. Пережитое за день не дало заснуть. Местное население, в основном женщины и дети, успели своими тропами на болото во «мхи». «Мхом» называли те места, куда не было троп, куда доходили только охотники и куда немцам никак не добраться. Шли по воде, скоро вымокли до пояса, а было еще холодно, в некоторых местах под водой был лед. Болото подо мхом еще не полностью растаяло.

Блуждая по болоту, некоторые заблудились, но кружили в определенном (месте) зоне.

Немцы обстреливали участки болота из минометов и пушек. Пушки они установили в Грессчине в стороне деревни Поликаровка. Обстрелы не наносили вреда, но всегда, когда начинался обстрел и где-то рядом взрывался снаряд или мина, группка распадалась, все бросались в разные стороны, иногда теряли детей. А потом снова потихоньку собирались и обменивались впечатлениями. Мокрые, голодные, дрожали от холода и голода, под большой сосной, где выше купина и меньше воды и согревались.

Костры зажигать боялись, так как немцы могли увидеть и бросить мину. За две недели у многих распухли ноги, появилась лихорадка, кашель. Особенно страдали дети. Дистрофия, малокровие, авитаминоз были у всех детей. Просвечивались уши, пальцы и ладони рук. А глазенки смотрели на мам и просили. На отдельных купинах уже выросли «котики» (черноголов), дети вырывали их с корешками и ели мягкие сладкие корешки.

СЕМЬЯ ДУБРОВСКИХ

Из воспоминаний Л. Я. Дубровской

НАШ РОДОВОД

Род Дубровских, по моим сведениям, появился в Минской губернии в восемнадцатом веке. Где-то возле Руденска получил надел земли наш предок после какой-то войны.

Л. Я. Дубровская.

Вероятно, этот предок был из военных, служил в княжеской дружине.

Родителю моего отца, моему дедушке Иосифу Дубровскому земля досталась по наследству. Брат Иосифа служил в царской гвардии, очень любил лошадей, был хорошим наездником и его определили тренировать лошадей для царя и царской семьи.

Он имел в Петербурге казенную квартиру, держал собственный выезд, прислугу.

У отца моего дедушки — Иосифа, были средства для обучения детей. Сам дедушка Иосиф Дубровский имел много детей, но он и его жена рано умерли от эпидемии тифа, умерла и часть детей. Это случилось, когда моему отцу Якову было 12 лет. В живых осталось еще 2 сестры — 16 и 18 лет. Были они, по рассказам отца, красавицы — высокие, стройные.

Отец мой Яков Иосифович родился в 1870 году. Его родители всю жизнь занимались сельским хозяйством на земле предков возле Руденска. После смерти моих дедушки и бабушки его дядя взял отца в Петербург на воспитание, решив обучить какому-нибудь ремеслу. Сначала папа был определен в ученики к сапожнику. Как впоследствии вспоминал отец, жилось ему там нелегко. Ремеслу сапожник учил мало, заставляя, в основном, работать по дому (дрова, вода, уход за детьми). Кормил плохо. Спустя некоторое время дядя забрал Якова от сапожника и отдал в ученики пекарю. Пекарь увидел, что мальчик расторопный, грамотный, стал поручать ему разносить заказчикам свежие булочки, хлеб и другую выпечку. То есть был он на побегушках. Когда заказчики, жалея мальчишку-сироту, давали ему паевые, то хозяин их отнимал, а хозяйка, чтобы не смог спрягать мелочь, даже зашила в его одежде все карманы. Это отец рассказывал моей маме. Потом хозяин пекарни по договоренности с дядей, стал платить ему за работу продавца. Так отец и не выучился на пекаря, но зато скопил немного денег на торговле хлебом. Дядя добавил ему еще немного денег и отец купил себе небольшой магазин по продаже кондитерских изделий и хлеба.

Годам к 30-ти отец уже скопил на книжке в банке денег на покупку крупного магазина в центре Петербурга. Но сильно простудился, болел воспалением легких, затем появились боли в ногах. Болезнь затянулась надолго, да так, что он уже слег и не мог двигаться.

По совету врачей отправился на юг, в Пятигорск, на серные ванны. Через некоторое время отец начал ходить, затем — совсем поправился и вернулся в Петербург. На лечение в Пятигорске ушла большая часть денег. В Петербурге ноги опять начали побаливать и врачи посоветовали отцу поменять климат и лучше всего уехать на родину, где он вырос, мол, там организму станет лучше.

Это было в 1905 году. Отец приехал в Руденск к сестре. Двоюродные братья отца (по матери) посоветовали ему обосноваться в Шацке.

Оставшихся после лечения денег было немного, но на приобретение дома и открытие сапожного дела хватило. Работа в юности у сапожника все же кое-чему научила.

Двоюродные братья посоветовали отцу жениться, скачали, что есть у них на примете три сестры из семьи Гуриновичей, очень работящие, порядочные. Отец их умер и вдова, мол, выдаст замуж за Якова любую из девушек. Отца познакомили с этой семьей и ему понравилась средняя дочь — Юля Гуринович. Было моей маме в то время 17 лет.

Отец открыл сапожную мастерскую, набрал учеников, обучил их и стал брать заказы. Но дело шло плохо. Тогда отец решил продать дом и на эти деньги купить землю, чтобы летом работать на земле, а зимой заниматься торговлей. К этому времени родились дети Аксинья (1906) и Василь (1907).

Из деревни Леоновичи человек уезжал в Америку и продавал несколько наделов — полосок, всего 3 гектара. Отец купил эту землю. У родителей была еще полоса земли в Шацке по Михалевской улице. Она была как мамино наследство. Полоса земли дедушки Василия была разделена после его смерти между мамой и ее младшей сестрой Василисой.

Половину земли, на которой стоял дом дедушки, где выросла и мама, бабушка оставила за Василисой и жила там с ней. На другой половине, площадью в пару соток, стоял домик еврея, который уезжал в Америку и продал его моему отцу.

Так Дубровские стали жить в этом небольшом домике, рядом с бабушкой, а свою основную землю ходили и ездили обрабатывать в Леоновичи. Вскоре в Шацк приехал ветеринар — Захар Негин. Он посватался к Василисе и она вышла за него замуж. Специального ветеринарного образования Захар не имел, просто проработав при ветеринаре кое-чему научился и люди называли его «коновал». Родом он был из Тульской губернии.

Дом дедушки Василия Гуриновича и бабушки Елизаветы, что достался Негину, был большой, добротный с двумя входами, парадным крыльцом и черным ходом с торца, который через коридор связывался со свирном, где хранились запасы зерна и продуктов. Под свирном был большой погреб. За сараем и гумном был большой сад, а на нашей половине земли, где стоял наш домишко, сада не было, был только еще старый сарай. Но отец мой отстраивать и даже ремонтировать дом не хотел, он решил поднакопить денег и купить себе небольшое помещичье имение.

Зимой отец занимался торговлей. Отец скупал в деревнях вокруг Шацка свиней, колол их и поставлял туши на базар в Минск хозяину нескольких мясных и колбасных лавок.

Отец был честен при расчетах с крестьянами и те отдавали ему скот без оплаты, а он рассчитывался с ними после продажи мяса по выгодным для них ценам. К 1917 году у отца в банке скопилась уже приличная сумма денег. Он собирался купить в окрестностях Минска имение и уже нашел подходящее, Мама собиралась ехать посмотреть. И тут нагрянула революция, банк закрылся и деньги пропали. Семья осталась ни с чем, без денег, без хорошего дома.

В 1923—1924 гг. начались заготовки древесины для продажи в Европу. Довели до каждого хозяйства задание вырубить определенное количество кубометров и вывезти его к железной дороге в Руденск. Кто не выполнит — налагали большой штраф, в счет которого конфисковали домашний скот (коров, свиней, лошадей).

В. Я. Дубровский

Отец ездил на эти заготовки, ему помогал уже мой старший брат Василий, ему тогда было 16—17 лет. Отец надорвался, стал болеть и в 1925 году умер. Мне было тогда 5 лет, Федору — 10, Василию — 18 лет. На хозяйстве остались Василий с Федором — мои старшие братья. Помню, мама плакала и говорила, что посеяли плохо, неумело, где густо, где пусто. Но как-то жили.

Я с раннего детства привыкла к труду. Когда умер отец, то с восьмилетнего возраста брали и меня помогать в поле. Но в основном, когда уезжали старшие на весь день жать или выбирать картошку, то меня оставляли дома на хозяйстве. Я должна была (с 8 до 13 лет) собрать травы на корм свиньям и корове, наносить бочку воды, а это ведер 6, но я носила по своим силам — по полведра.

В начале 30-х годов в Шацке начали создавать колхозы, землю отняли. Брат Василий женился и стал жить своей семьей. Построил дом впритык к нашему старенькому домику.

Федор, окончив 7 классов, поступил в Минский строительный техникум. Я уже была в шестом классе и собиралась тоже на учебу в Минск.

В это время к маме посватался Стефан Лукич Летун из Старинок ив 1934 году она с меньшими детьми уехала жить к нему. У него умерла жена, а потом и сын. Он хорошо знал маму. Когда отец открыл в Шацке мастерскую по пошиву обуви, то Стефан был у него в учениках.

После окончания в 1935 году школы я поступила в Минский техникум нархозучета. Окончила его в 1938 году с отличием и потому мне было разрешено не отрабатывать положенных 3 года и я сразу поступила в Минский институт народного хозяйства. На втором курсе института вышла замуж за студента моей группы, Петра Васильевича Григорьева.

Ф. Я. Дубровский.

Родом он был из Московской области, города Шатура, службу в армии проходил под Минском и перед демобилизацией поступил в институт. В общежитии нам дали отдельную комнату и в 1940 году у нас родился сын Марат.

При регистрации брака я пожелала остаться на своей фамилии Дубровская, Петр сменил фамилию Григорьев на Дубровского. Поэтому во время войны он числился как Дубровский, но иногда подписывал свои донесения в партизанский отряд как Григорьев.

Все рассказанное, дорогой читатель, о моей жизни и близких нам людей поможет сориентироваться в последующих событиях военного времени. Когда ходили мы на грани гибели, но Родину свою отстаивали всеми силами души и сердца.

ТРАГИЧЕСКИЙ ИЮНЬ

Перед началом Великой Отечественной войны мы с мужем закончили 3 курса института, и был у нас 6-ти месячный сын Марат. В Минске проживал накануне войны и мой старший брат Федор. Он после окончания строительного техникума работал прорабом на стройке и учился на вечернем отделении Политехнического института. Жена его Валя была медсестрой, у них рос 5-ти месячный сын Борис.

Жили мы тогда хотя и в небольшом достатке, но весело. Активно участвовали в комсомольских делах. По выходным ходили копать «Комсомольское озеро». После окончания учебы собирались поехать работать по государственному распределению. Перспектива жизни казалась нам прекрасной.

В июне в 1941 г. в Минске стали часто объявляться учебные воздушные тревоги, люди говорили о том, что может случиться война, немец может напасть на нашу страну. Но так не хотелось верить в ее приближение! Казалось, что все обойдется — вот и договор о ненападении с Германией заключен…

22 июня 1941 года я была на практике по товароведению на обувной фабрике «Луч». Я в цеху фабрики, подходит главный инженер, он же руководитель практики, советует уходить домой, так как по радио он слышал выступление Молотова — фашистская Германия напала на нашу страну, бомбили пограничные города.

Бегу домой. Там Петр с маленьким Мариком, ему шесть месяцев. На практику ходили с мужем поочередно — день я, на следующий день — он. По дороге домой с фабрики зашла в магазин. Люди покупают крупу, сахар, дают по 2 килограмма. Покупаю два килограмма манной крупы, чтобы было из чего готовить кашку малышу.

Ночью была объявлена воздушная тревога, стреляют зенитки, где-то в районе товарной станции слышны разрывы бомб. Утром ушли в институт. Мужчин сразу направляют в военкомат. Я с Мариком на руках получаю стипендию на лето, иду домой, беру детские пеленки, 2 килограмма манки, сладкой водички в бутылке и иду на вокзал, чтобы поездом уехать до Руденска, а оттуда пешком добираться к маме в Старинки.

На вокзале много народа, прибежал Петр, помог сесть в переполненный поезд. Отъехали несколько километров от Минска. Над поездом кружит немецкий самолет, бросает бомбы, но они на поезд не попадают. Появляется наш небольшой самолет-истребитель, завязался бой. Шлейф дыма за нашим самолетом и он падает на землю, взрыв.

Поезд набирает скорость, так как сразу после появления немецкого самолета он остановился, а во время боя потихоньку тронулся с места. Лишь к вечеру мы приехали в Руденск, поезд ушел дальше, а я, переночевав в Руденске, двинулась пешком в Старинки, а это — 20 километров, на руках 6-месячный Марик.

В одной из деревень, которые находились по пути следования, зашла в дом, там хозяйка дала покушать немного молока ребенку и мне, и я пошла дальше. По дороге ехал крестьянский паренек и подвез нас на лошади километров 10, а дальше моя дорога сворачивала налево и я пошла пешком. К вечеру были уже у мамы в Старинках. Туда же пришел и брат Федор с женой и сыном.

Здесь началась новая жизнь в оккупированной зоне, полная борьбы и тревог.

ОККУПАЦИЯ

В Шацк в июне-июле 1941 года пришло на родину много молодежи — наших сверстников (из Минска и других мест). При встречах обменивались мнениями, иногда навещали друг друга, рассказывали каждый о своей беде, о горе, какое причинила война, советовались, что же теперь делать?

Мы с братом Федором и другими знакомыми решили пробираться на Восток, к своим. Маленьких детей думали оставить у матери. Не раз обсуждали мы это. Беспокоило то, что мать часто болела, да и фронт стремительно отодвигался. Заговорили об этом однажды с Анатолием Юльяновичем Гуриновичем, который пришел домой из окружения из-под Белостока. Он служил в армии и обучался на курсах младших командиров. Накануне войны он только-только выписался из госпиталя, где перенес тяжелую операцию желудка. Гуринович посоветовал нам не спешить, старуха мать с двумя детьми, как здесь проживет? Да и фронт уже далеко.

Как потом мы узнали Анатолий Юльянович Гуринович, а также Павел Васильевич Малиновский и Николай Степанович Котлинский (повешен немцами осенью 1941 года), уже начали подготовку к созданию в Шацке подпольной организации для борьбы с врагом и подбирали для этого преданных Родине людей.

Через некоторое время Гуринович сказал нам, что в Шацке создается подпольная организация, и предложил оказывать ему содействие: заводить знакомство и дружбу с верными людьми, собирать оружие и патроны на местах боев (под видом сбора грибов и ягод) и прятать его в подходящих местах, а потом предложил вступить в эту организацию.

Вступление в подпольную организацию было смертельным риском. Малейшее подозрение — и потеряешь не только свою жизнь, но и жизнь своих детей, а также родных и близких тебе, Лазовский — они издевались над людьми, расстреливали женщин, стариков, детей. Пошли служить врагу учитель Ефим Гуринович, а также местные жители — Наум Рухлевич, Александр Гуринович, Михаил Петрович и другие.

Когда людей — фашисты уничтожали всю родню.

Немцы не скупились на обещания и вознаграждения тем, кто будет им верно служить. Тут уже выходило наружу, кто есть кто. Некоторые старались просто отсидеться. Они не были врагами, но когда речь заходила о борьбе с фашистами, хотели быть в стороне. Такие люди могли при нажиме на них выдать врагу все то, что знали, чтобы спасти свою шкуру. Подонки шли на службу фашистам, или на предательство, немцы старались, чтобы проливалась наша кровь руками этих подонков.

Вступили в полицию и занялись кровавым делом Иванов, Игнас, Кулик, Лукашевичнемцы грабили имущество убитых, всем этим негодяям перепадала часть кровавой добычи. Когда турнули захватчиков летом 1944 года и немцы уносили ноги из Шацка, то эти подонки поджигали дома, которые достались им после расстрела бывших хозяев. Им, видите ли, было очень жаль расставаться с награбленным добром. Полицай Неверовский (его полицаи назвали факельщиком) бегал от дома к дому с факелом, и те дома, которые еще не горели — поджигал. Вот так и сгорело местечко Шацк.

МЫ — ПОДПОЛЬЩИКИ

Люди в Шацке к концу 1941 года стали уже бояться друг друга, стали скрывать свои мысли и чувства, открыто уже не говорили даже с отдельными знакомыми. Доверялись только самым близким, а также тем, кого хорошо знали и были уверены, что они не выдадут.

Было решено, что Федор и Лилия Дубровские с семьями переедут из Старинок в Шацк, где можно было обосноваться на жительство и 6ольше приносить пользы подпольщикам.

Когда мы дали согласие вступить в подпольную организацию, Гуринович сказал, что мы будем знать только несколько человек, с которыми будем выполнять соответствующие задания. Такие группы были организованы кроме Шацка в Леоновичах, Середине. Габриелевке и других местах. Связи пошли с подпольем Руденска, Селецка, Марьиной Горки, Минска, а также и с другими патриотами — подпольщиками. Началась жизнь подпольщиков, когда каждый шаг надо делать обдуманно, и каждый день не знаешь, что тебя ждет. Смерти как таковой, кажется, и не боялись. Страшились только тех мук, которые могли постигнуть наших близких и нас на допросах.

Ненавидя врага, надо было держаться, не выдавать своих чувств, а даже улыбаться врагу, шутить, говорить комплименты, а про себя все время твердить: «спокойствие, спокойствие». Это было ох как нелегко. Молодые крепкие нервы помогали нашей работе. При теперешнем состоянии уже не выдержали бы ни нервы, ни сердце. Наша мать ее муж Сгефан Летун, когда узнали, чем мы занимаемся, очень волновались за нас и просили быть осторожными. Были они настоящими патриотами.

В первые дни оккупации в их доме находили приют и пищу выбиравшиеся из окружения бойцы, хотя за помощь запросто можно было лишиться жизни, о чем фашистами всюду вывешивались предупреждения. Стефан Лукич советовал какими путями — дорогами лучше пробираться на восток чтобы не натолкнуться на врага. Мать кормила окруженцев, чем могла: хлебом, картошкой, молоком овощами.

Когда было решено, что в доме Летуна будут встречаться с партизанами подпольщики и связные, он согласился и только все время твердил об осторожности, советовал, когда лучше приходить и какими путями-тропинками.

Старик Летун много способствовал в добывании оружия. Дело в том, что при отступлении наших войск в июне 1941 года в деревнях Подкозелье и Старинки был бои. Наше воинское подразделение, прикрывавшее отход войск по шоссе Щацк — Пуховичи, стояло в этих деревнях насмерть. После боя у деревни Подкозелье и у шоссейной дороги было много убитых наших воинов. Немцы своих убитых сразу захоронили и уехали, а наших погибших бойцов хоронили жители деревни.

С Л. Летун с женой

На поле боя и возле убитых было оружие, патроны. Все это было подобрано и закопано (коробки с патронами, гранаты винтовки, автоматы). Пулемет и часть винтовок было затоплено в болоте вблизи речушки Ковалевки. Это оружие при помощи Летуна, а также жителей этих деревень Н. И. Рубана, И. М. Леневича Анатолием Гуриновичем и Василием Дубровским было извлечено, очищено и передано в партизанский отряд.

При получении от партизан срочных поручений, а также также листовок старик Летун привозил их в Шацк. Ехал под предлогом доставки продуктов для детей его жены Лидии и Федора. Бумаги прятал в мешок с картошкой, в зерно, летом привозил в кувшине с ягодами черники… Иногда «а связь к нам в Шацк приходил учитель из Подкозелья Леневич. Они договаривались с Летуном, когда и кто из них должен ид или ехать в гарнизон. Листовки, сводки с фронта распространялась нами в Шацке и поднимали у народа дух, а врага приводили в страх и бешенство.

…Но вернемся к началу войны. В июне 1941 года немцы организовали в Шацке большой гарнизон. Из разного отребья стали набирать себе служак-помощников. Организовали полицию, начальником которой поставили Александра Лозовского. В полицию пришли как местные, также и приезжие негодяи, некоторые приписники.

Приписниками назывались бывшие красноармейцы, попавшие в окружение. Немцы разрешили жителям деревень, у кого они оседали на жительство, регистрировать их в волости т. е. прописывать в свою семью. Но скоро немцы стали их собирать и отправлять в Германию для тяжелого рабского труда, многие приписники стали уходить в лес, организовывались в группы, и пополняли ряды образующихся партизанских отрядов. Но кое-кто пошел в полицию и стал служить фашистам.

Предатели указывали немцам неугодных. Этих людей хватали с семьями и расстреливали. Немцы создали волость поставили бургомистром Наума Рухлевича. В бывших школах, а также в больнице сделали свои казармы. Патрулировали на дорогах вокруг Шацка, ловили и расстреливали наших окруженцев-солдат.

В июле 1941 года схватили в местечке и расстреляли около 20 человек молодежи, в основном парней еврейского происхождения и с ними несколько солдат-окруженцев. 17 октября 1941 года фашистами был устроен кровавый погром, в результате которого они расстреляли более 500 евреев. Специально приехавшая немецкая часть СС окружила Шацк и вместе с местными фашистами и полицаями выгоняли людей из домов, садили на машины и вывозили к лесу в Опельню (там и были ямы, где когда-то копали известь и гравий) и весь день расстреливали. Крик, плач. Это приводило всех в ужас.

Вечером специальный отряд уехал, а немцы Шацкого гарнизона и полицаи еще несколько дней грабили дома рас-стрелянных, искали с собаками-овчарками спрятавшихся в сараях, погребах людей и расстреливали. Особенно старался начальник полиции Александр Лазовский, полицаи Михаил Петрович, Тарлецкий и другие.

Люди слышали и видели все это. Сердце холодело в груди, разрывалось от ужаса, ненависти и негодования.

В начале зимы стали хватать и расстреливать всех подозреваемых в нелояльности к немцам. По доносам различных подонков подъезжали к домам и расстреливали людей, а потом грабили, растаскивали их имущество.

В домах расстрелянных, тех, что стояли в самом местечке или вблизи, поселялись семьи полицаев. Так была расстреляна семья учителя Козловского, старики Котлинские и др. Потом полицаи стали ездить по соседним с Шацком деревням, хватать и свозить в Шацк, а потом расстреливать семьи коммунистов, активистов колхозного движения, стариков, женщин, детей, а имущество их грабили. Некоторых убивали непосредственно в деревнях.

Такие наезды были на деревни Веркалы, Задощенье, Антоново, Слободу, Селецк и другие. Мужчины-коммунисты из этих деревень скрывались в лесу. Тогда еще не думали, что изверги будут хватать и расстреливать их детей, жен, родителей. Сердце не выдерживало, когда мы видели, как везут на расстрел обреченных деток и стариков.

Когда выросли и окрепли партизанские отряды, появилась у них сила, образовалась к 1943 году партизанская зона, то уже не только в дальние деревни, но и в самые близкие к Шацку, а также в лес вокруг самого Шацка немцы и полицаи не высовывались. Они встречали там должный отпор. Выезжали «на партизан» только тогда, когда брали в подкрепление полицаев других гарнизонов и регулярных немецких войск. Подпольщики Щацка старались своевременно оповещать партизан о готовящихся карательных экспедициях врага, и о том, какие собраны силы, когда и куда они будут выезжать. Это давало возможность партизанам и населению подготовиться и готовить карателям «достойную встречу».

СЕМЬЯ ПЕТРА КУРЬЯНОВИЧА

Из воспоминаний дочери Раисы

ДЕД И ОТЕЦ

Проходив в школу четыре зимы, отец мой стал грамотным человеком, красиво писал, разбирался во всей обстановке того времени, и даже уже спустя многие годы, когда мы были маленькие и ходили в школу, помогал нам решать сложные задачи.

П. Л. Курьянович.

Дед, надорвавшись на работе, рано умер. Отец остался на хозяйстве малолетком, вдвоем с матерью. Старшие дети к тому времени уже оставили родительский дом. Немало помытарившись, отцу пришлось рано жениться. Сосватали его с моей матерью Агафьей Павловной Шуминой и они в 1921 году поженились. Через полгода бабушка отделила его да разбили на три участка, так что отец мой перешел из сословия середняков в бедняки.

Но женитьба с моей матерью была счастлива, жили они дружно, много работали и хотя, была бедность, но кусок хлеба никогда не переводился.

В 1930 году в деревне началась коллективизация. Отца моего избрали первым председателем колхоза «Профинтерн». Новые возможности появились у бедняков, что очень воодушевляло их.

Несколько семей сразу вступили в колхоз и стали дружно работать. Отец все сдал в колхоз, оставив себе несколько овец, свинью, да одну корову.

К тому времени они с матерью уже нажили телегу-колеса на железном ходу, с железными зубьями борону, что мать особенно подчеркивала, имели хорошую лошадь да три коровы с подтелком.

П. П. Курьянович.

Советская власть пришлась по душе родителям. Отец принимал активное участие во всех проводимых мероприятиях, как мама рассказывает, даже играл на сцене в разных пьесах. Всю культурную жизнь возглавила приехавшая с района директор школы Дорошевич, женщина высокообразованная, с огненным, коротко остриженным волосом, что удивляло крестьянок, поголовно носивших длинные косы.

Организованы были курсы по ликвидации неграмотности, а многодетных матерей обучали грамоте на дому.

Проработал отец председателем немногим больше года. Когда в колхоз с района пришла разнарядка послать по одному человеку на курсы шоферов-и трактористов, отец сразу же увлекся этой перспективой, поскольку всегда уважительно и с любовью относился к различным механизмам. К тому же быть шофером в те времена было не менее престижным, нежели сейчас программистом.

Председатель сельсовета, выслушав отца, согласился:

— Семья у тебя большая, выучишься, легче будет добывать кусок хлеба.

Желание отца учиться было так велико, что и мать не устояла перед его просьбой и согласилась остаться одна с детьми (старшему из пятерых было восемь лет, а младший Коленька только начинал ползать).

Курсы работали в Минске и чтобы помочь семье, папа днем учился, а ночью разгружал вагоны и присылал жене 8—10 рублей в месяц. Мама этим очень гордилась и, рассказывая нам, всегда подчеркивала: «отец присылал мне по 10 рублей, а учитель в школе тогда получал зарплату 28 рублей в месяц».

Окончив курсы, отец с досадой узнал, что выделение автомашин в колхоз не планируется, следовательно, вернуться в родную деревню нельзя, надо обязательно отработать два года по распределению. Вот и пошел он в дорстройотряд.

Строил дороги, по которым сейчас так лихо мчаться машины в направлении Слуцк — Минск, Осиповичи — Бобовня и т. д.

В начале 1936 года, когда «Профинтерн» получил первую полуторку, отец вернулся в колхоз и работал шофером до начала Великой Отечественной воины. Был избран депутатом сельского совета, за свою доброту и отзывчивость пользовался авторитетом у односельчан. Наш дом был открыт в любую пору для всех.

В те времена сообщение между городами было плохим, ходили больше пешком, и вот надо кому-то по срочному делу, или беда какая, отец всегда шел навстречу, помогал людям, за что сохранил о себе добрую память.

М. Л. Курьянович

Жили мы мирно и радостно. Подрастали дети, бывало, сразу пять учеников из одного дома бегут в школу. Учились хорошо, росли здоровыми, трудолюбивыми, все грибы и ягоды — наши. Родители радовались. Вот уже старший Петр — учитель, второй Михаил — ушел в ФЗО, осталось дома пятеро. Я к тому времени уже была в седьмом классе и тоже скоро должна пойти учиться дальше.

Правда, было у нас тревожное время, когда в 1939 году отец покидал семью и уходил освобождать временно отторгнутые панской Польшей территории Беларуси.

Вернклся благополучно, без ранений, затем, в зиму 1940—1941гг. опять был призван в армию, ушел на финскую войну, но заключили мир и он вскоре вернулся домой.

Побывав на войне, отец понял обстановку, в которой мы живем, часто выезжал в рейсы, встречал компетентных людей. Из бесед с ними знал, что готовится новая война, более грозная, чем были. С тревогой посматривал на своих детей. Говорил матери: «Хочется посмотреть, какими они будут, когда станут взрослыми».

Бывало, бегаем по улице, забежим в дом с радостным криком и остановимся перед видом сумрачно сидящих родителей. Тогда это был мимолетный взгляд, а теперь ясно представляется та пора. И думаю, вот они — родители наши сидели, разговаривали о том, что тучи сдвигаются и минует ли нас эта буря, заранее горевали. Недолго уже прожили под мирным небом, как вдруг грянул гром Великой Отечественной.

И ГРЯНУЛ ГРОМ

Помню тот день 22 июня. С утра было спокойно, день начался, как обычно, но вдруг раньше обычного времени вернулись крестьяне со Слуцкого базара и стали рассказывать, какие ужасы творятся в городе, что они еле унесли ноги. Говорили, мол, народ собирается толпами, многие плачут, кричат. В городе началась мобилизация, ведут сбор продуктов для фронта.

Помню, на улице стояли в ящиках собранные куры. Отец партия за партией отвозил мобилизованных от сельского совета в районные центры Гресск и Слуцк. Даже если кому в суматохе не была вручена повестка, а он имел призывной возраст, то садился в машину и ехал. Мы, дети, обязательно провожали отца, ведь было объявлено, что выброшен большой немецкий десант, обстреливают дорогу, имеются жертвы. Он мог не вернуться…

Сразу был объявлен приказ о военном времени. Видно было по вечерам, как горит город Слуцк, зарево полы¬хало в небо, поднималось облако дыма. Там было размещено много воинских частей. Через пять-шесть дней стали поодиночке мужики возвращаться обратно в деревню, а Степана Федоровича Курьяновича привезли убитым. Расстреляли немцы. Двоюродный брат отца Левон Петрович Курьянович рассказывал, что он просился, чтобы его взяли отступающие части, но никого не брали. Когда налетели фашистские самолеты, все они сидели возле военкомата в Слуцке, началась бомбежка, те, кто остался жив, разбежались.

За три дня до начала войны приехал в отпуск наш старший брат Петр. Работал он в Западной Беларуси. В семье был праздник, а через три дня началась воина. Как-то, на третий или четвертый день войны, в наш дом пришли уполномоченные из района, отца взяли с собой и повезли в колхоз имени Свердлова, там была получена новая машина. Свою машину отец поставил в гараж и некоторые части снял чтобы была не на ходу и не использовалась врагами. Запчасти припрятал. Уходя сказал матери: «Собери белье, продуктов с собой и детей, я вернусь проститься» — да так и не вернулся.

Как был в комбинезоне, стоптанных сапогах, ушел из дома и больше мы его не видели. Потом нам рассказывали, что отец просил взять с собой семью, ему не разрешили. Враг наседал, машиной отец увозил руководство, документы и имущество Гресского района и Селецкого сельсовета. Ожидался взрыв моста через реку Птичь у деревни Поречье, чтобы преградить путь наступлению врага. Тогда он окинул грустным взглядом свои родные места, сел за руль и поехал защищать Родину. Так и не узнал он, какие испы¬тания выпадут на его дружную многодетную семью. А мы, оставшиеся в живых дети и наша мать, вдова, о нем многое узнали, но это было намного позже.

После войны, когда мама хлопотала о пенсии для моей младшей сестры, то факт мобилизации отца и участие его на фронте подтверждали разные высокопоставленные лица из районного начальства. С ним тогда отбыли и председатель сельсовета И. И. Коско, секретарь И. З. Гуринович. Гуринович рассказывал, что оказались они на территории России, руководство района и сельсовета влилось в состав Красной Армии, а отца с машиной взяла воинская часть. Подвозил он к фронту снаряды, продукты. Встречал односельчан на фронте, горевали, как там семьи, в листовках тогда извещалось о зверствах фашистов, чинимых на окку¬пированной ими территории.

Накануне трагического для отца дня у него была встреча с односельчанином. Отец выполнял рейсы для штаба, сидел за рулем в ожидании дальнейших распоряже¬ний, как вдруг, проходя мимо, заметил его, еще до войны выехавший из деревни Арсен Афанасьевич Курьянович, работал он где-то учителем и был признан в армию в 1940 году. Радости не было конца. Папа рассказал Арсену о положении в деревне в начале войны, о его родителях и семье. Назначили встречу на следующий день утром, а ночью фашисты прорвали оборону, начали обстрел дороги Смоленск — Москва, по которой двигались автоколонны, снаряд попал прямо в кабину машины и 3 октября 1941 года отец наш погиб на ст. Конютино Смоленской области.

Арсен Курьянович прошел весь путь войны. Приезжал в деревню к родным и рассказывал нам, что встречал нашего отца, сожалел о случившемся. Он служил в контрразведке и намерен был взять отца к себе.

О гибели нашего отца мы гоже узнали из рассказов его однополчанина. Они служили с одного района в части и договорились, что если кто останется жив, то сообщит о другом, обменялись адресами. Ведь тогда письма не ходили, а списки убитых могли также затеряться.

Вот так по крупицам от людей узнали мы о жизни нашего отца на фронте, его гибели. Прожил он свою недолгую жизнь, всего лишь 39 лет, был неутомимым тружеником и отдал свою жизнь за свободу своей Родины, за нашу счастливую жизнь.

ГОРЬКИЕ ДНИ ОККУПАЦИИ

Семья наша из семи человек оставалась на оккупиарованной территории. Жили в постоянной тревоге. Недалеко, всего лишь за 10 километров стоял карательный отряд в деревне Щитковичи, и часто наведывался в нашу деревню. Тогда все замирало, ждали, кого же уведут сегодня…

Не получая известий об отце и брате Михаиле, мы еще больше боялись за Петра. В деревне Обчее организовали полицейский участок, волость и вызывали молодых парней, угрожая, заставляли идти служить к ним.

Петра пока не трогали, он значился у них в черных списках.

23 декабря 1941 года поздно вечером он пришел со сходки в здании правления колхоза и сказал, что нагрянули немцы и по списку вызвали Ананаса Курьяновича. Брата его Исаака привели под конвоем из дома, а также сыновей его Петра, Степана и еще Иосифа Строма — он служил в Слуцке в милиции. Все были активистами Советской власти, их начали жестоко допрашивать. Помогал фашистам начальник полиции, предатель Родины Степан Илясов.

С. И. Курьянович.

Остальные присутствовавшим на сей раз дали палок и разогнали. А наутро жители увидели двор правления колхоза, где мой отец был председателем, залитый кровью, все были убиты. Жена Ананаса ползком пробралась к забору и видела, как фашисты и их приспешники раздетых до белья активистов, со связанными сзади руками выводили и расстреливали по одному. Говорили, что их кто-то выследил, когда они прятали оружие, и предал.

Проходила тревожная и голодная зима 1941 года. Ждали, что будет весной. В начале войны мы еще имели кое-какие сведения о положении на фронте благодаря трактористу Владимиру Рухлевичу. Он сделал на колхозном дворе, где были расположены конюшни, радио — укрепил большой жест, натянул провода и мы, жители деревни, получали сведения о положении на фронте и передавали другим надежным семьям. Вести были не радостные, но мы знали, что армия наша борется, советская власть существует. Мы не на день не теряли надежды, что победа будет за нами.

В то время сильными механиками по сельсовету считались мой отец, Рухлевич, да еще Николай Далидович в деревне Блащитник, оказавший партизанским отрядам совместно с сыновьями-подростками огромную помощь по сбору и ремонту оружия, техники. Мастерили даже взрывные устройства для проведения рельсовой войны в своей полуподвальной мастерской. Но это было позже. Не думали мы тогда, что многие за это поплатятся своей жизнью.

Казнили не только за симпатии и поддержку советской власти, но даже неосторожное слово и радостная весточка с фронта оборачивались гибелью ни в чем не повинных людей. А поднимать дух и патриотизм народа было крайне необходимо.

Помню, через деревню проходили командиры отступающих частей, сели подкрепиться. Возле них сразу собрался народ и они провели беседу с населением. Говорили, что отступление наших частей — это временно, еще Россию никто не побеждал и не победит, что Наполеон дошел до Москвы, да потом позорно бежал. Война эта трудная, с сильным врагом и необходимо, чтобы все помогали оставшимся в тылу бойцам. Несколько человек осталось и в нашей деревне. Их называли «приписниками».

Новые власти оккупантов весной 1942 года стали разгонять колхозы, делили землю, скот, семена и все общественное имущество. Нам выделили корову, которая не стояла на ногах. И мама каждое утро звала соседей, чтобы поднимали ее. Солтыс А. Д. Боровик сказал, что мы должны ее выходить и откормить, потом ее заберут на мясо. Так и вышло. Когда корова поправилась, ее забрали на мясо.

Мама взяла надел земли, ведь надо было кормить семью, а лошади нет. Вот и ждали пока засеют прихвостни новых властей: у некоторых из них оказалось и по две лошади. Но с горем пополам землю засеяли, вроде бы гихо стало.

Появились первые признаки организации партизан¬ского движения. Это подтвердилось реальным фактом. Весной 1942 года житель деревни Медяное Клишевич чуть свет (в 4 часа утра) прошел по деревне Обчее. Всех заинтересовало, с чего бы в такую рань он задумал заявиться здесь. А когда к обеду по деревне проехал карательный отряд, все всполошились. Каратели зря не ездят. Потом полицаи хвастались, что разгромили группу десанта.

Оказалось, Клишевич выследил высадившуюся группу десанта, переправленную через фронт, и за обещанную награду сообщил полицаям, а те — карателям.

Было так, когда каратели подобрались к тому месту, то часовой сидел на пеньке и дремал от усталости. Фашисты ползком приближались к нашим бойцам, застрелили беспечного часового. Партизаны услышали выстрел и стали отстреливаться. Все организованно отступили вглубь болота, но оставили рацию, одежду на просушивании и провиант. Участвовавший в этом налете местный полицаи Костик Сивец затем лихо рассказывал односельчанам про удавшуюся операцию, особо подчеркивая, что осталось от дежурного бойца. Не знал тогда предатель, что ждет его в будущем кара законная, а сейчас люди с презрением и ненавистью отворачивались от его подвигов.

Стали появляться Группы вооруженных людей. Уничтожили еще одного предателя в деревнеМедяное Константина Забело. Это был паренек лет 18, ноуже успел отличиться в действиях против своих односельчан и угодить карателям. Бойцы и подпольщики сделали нападение на дом старосты Писарика, но тот успел скрыться в картофельном огороде.

Земля под предателями стала трястись, им было опасно оставлять Селицких активистов и подпольщиков на свободе, а те ждали удобного момента уйти в партизаны, но связывали семьи.

СМЕРТЬ ХОДИЛА РЯДОМ

Фашистские каратели окружили нашу местность многочисленными гарнизонами и еще свободно разгуливали по нвшим селам и деревням. У всех мужиков, готовых взяться за оружие, малые дети, старики-родители, их ждет неминуемая гибель от руки врага. Пламя ненависти и презрения к новым оккупационным порядкам и их холуям сплачивало простых крестьян наших деревень, мужчин и женщин, стариков и молодежь. Нужны были вожаки, бойцы-командиры. И, считай, неделю — две не дожили до поворотного момента наши селецкие активисты и подпольщики. Немецкие холуи решили, что с ними пора кончать, или народный гнев сметет предателей с лица земли, а пока перевес на стороне захватчиков и они его использовали.

Старостой Н. М. Писариком были составлены списки неблагонадежных людей и переданы в карательный отряд деревни Щитковичи. Не помню, которого числа, но знаю, что это была середина июня, чуть свет явился карательный отряд, возле каждого дома выставили часовых солдат с закатанными рукавами, свастикой на мундирах, и оружием наперевес.

Затаив дыхание, в щель через окно все следили за улицей. Гибель нашей семьи казалось нам неизбежной. К тому же брат Петр лежал больной воспалением легких. Смотрим, повели двоюродного брата отца и нашего дядю, Леона Петровича Курьяновича, потом его брата Александра, взяли Ольгу Боровик.

Как-то еще раньше был в деревне трагический случай. На квартиру к Леону и Гавриле Боровикам зашли два товарища и попросились на ночлег, что было обычным в то время. Они были не местные, их никто не знал, пришли из леса по заданию. Но полиция их выследила. Утром солтыс А. Боровик нагрянул с немцами, вывели одного из пришедших людей из хаты и на пороге расстреляли, полицаи вынесли его тело за ворота, а к вечеру заставили моего брата Петра и тракториста В. Рухлевича похоронить его около деревни в лесу.

Второго товарища от Гаврилы Боровика повели в деревню Селецк и в избе Воротницкого учинили допрос. Подвергали жестоким пыткам, загоняли иглы под ногти, дверью защемляли руки. Хозяев из дома выгнали, чтобы не видели страшных пыток. Замучили его и тайно ночью похоронили, чтобы и места никто не узнал.

Уже спустя несколько месяцев, когда наш сельсове стал партизанской зоной, в деревне расположился на отдых отряд в нашей избе стояли две женщины, одна говорила что это одним из убитых был ее брат, прокурор Гресского района им было дано задание уничтожить старосту, который словно гад ползучий, всегда успевал спрятаться.

Мы знали, что за нашим братом Петром ведется слежка Ему и Басаковичу в зиму 1941 года давали самую большую норму заготовки дров. Наша семья голодала, Басаковичи тоже и они, голодные, весь день пилили дрова, а полицаи прятались и подслушивали, о чем говорят парни. Расправляться фашисты не спешили, им нужна была рабочая сила, иначе бы они замерзали без топлива.

Дальнейшие события подтвердили коварные замыслы фашистских ставленников. Семью Басаковича — жену и троих детей — они уничтожили. Мстить захватчикам можно было только партизанской борьбой. В партизанах наши лесорубы вскоре и оказались.

Но я остановилась на приходе в нашу деревню в июне 1942 года отряда карателей, вызванных старостой для списочного уничтожения. В тот день еще взяли Апанаса Строма — работал секретарем Гольчицкого сельсовета, Гаврилу Прановича — служил после армии милиционером, Савву Прановича — бывшего председателя колхоза, и повели на расстрел. Деревню огласил невероятный вопль, кричали матери, жены, дети. Жены с узелками побежали следом, но свидеться им не пришлось: до обеда всех задержанных расстреляли. Обреченные договорились, когда поведут на расстрел, разбегаться в разные стороны, но немцы удвоили конвой. Одному Савве удалось добежать до мельницы, а Левону через дорогу в поле. Спасение вот так было близко, но фашистов было много и их догнали.

Убили в те дни и Моисея Прановича. К нему ночью пришли партизаны, чтобы он показал дом старосты. Он и повел. Староста сбежал, а его семья видела Моисея. На второй день его забрали, били, отливали водой и опять истязали. Говорят, избили так, что тело тряслось словно кисельное, замучили звери Моисея Прановича, а с ним еще девушку 18 лет. Ее отец, пастух, принес домой платье. Оно было похоже на платье сестры старосты, они на вечеринке узнали, арестовали девушку, пытали и расстреляли.

Бывший учитель, а ныне староста Николай Писарик, не пожалел молодости своей ученицы, допрашивал с пристрастием и загубил молодую жизнь за один лишь сарафан из награбленных у своих же людей шмоток. Гибли люди, озлобленные волки свирепствовали.

Эти Селецкие полицаи свили себе гнездо в деревне Обчее, все население дрожало, проходя мимо их участка, расположенного в здании бывшего сельсовета. Здесь проходили торжества всеми уважаемый Иосиф Иосифович Коско — наш председатель, мой отец, а также другие активисты, уничтоженные к этому времени гитлеровскими за-хватчиками и их ставленниками.

Перед зданием сельсовета стояла деревянная арка. К праздникам ее украшали зеленью, цветами, опоясывали вереском и гирляндами, здесь вывешивали красивые лозунги и плакаты. Здесь собиралась масса народу, проводились митинги и торжества, награждались передовики производства. На лицах людей была радость, вера в еще лучшее будущее. Коричневая чума опоганила это святое для народа место, превратив арку в виселицу. Здесь казнили мальчишку лет шестнадцати, который с ФЗО пробирался домой в Слуцк, задержанного секретарем волости Баньковским. Расстрелял парня кровожадный Константин Сивец. За что погубили мальчишку, иуды?

НА РАБСТВО В РЕЙХ

Забрали и уничтожили мужчин, но этим все не кончилось. Стали сгонять молодежь для отправки в Германию. Ставилась цель поработить народы, освободить просторы для «Великой Германии», для какого-то особого арийского народа, а по существу для подготовленных и вымуштрованных убийц и вандалов.

Люди смотрели в небо и спрашивали: где ты, Бог? Где ты наш покровитель и заступник?

Набрали нас тогда человек тридцать. Мне шел шестнадцатый год, мама не думала, что и меня возьмут для отправки в Германию, ведь пришли за братом. Но он лежал больной и на сборный пункт полицай повел меня.

Теперь я встречаю этого прихвостня вандалов: отбыл свой срок наказания, живет в Селецке, проходит мимо, смотрит, как волк, слепой исполнитель воли фашистских уродов.

Нас, молодых, везли в неизвестность, в фашистскую Германию… Это было позором. Нигде впоследствии нельзя было сказать, что ты во время войны работал у фашистов. Было время, когда отдельные говорили, мол, надо было бежать, драться с врагом в его же логове. Легко сказать, а на деле все оборачивалось иначе… Уже потом, спустя много времени, разобрались, что в любую войну были порабощенные народы, были пленники.

Да, отдельные пытались бежать! Но куда бежать? К кому? Кругом стоят отряды оголтелых фашистов, даже на нашей территории, казалось бы отдаленной от крупных городов и центров. Люди запуганы, за малейший проступок — расстрел. Это уже потом, со второй половины 1942 года, дело пошло по другому, заявили о себе и подполье и пар¬тизанское движение. А тогда нас человек тридцать под конвоем доставили в Гресск, потом немцы на машинах перевезли в Минск, посадили за проволоку, совсем не кормили. У меня с собой ничего не было, выручала Ольга Сивец. Ей мать дала в дорогу полмешка сухарей. Вот она сама ела по сухарику в день и мне давала.

В Минске всех погрузили в товарные вагоны и повезли до Варшавы. Там в каком-то местечке размещался карантинный лагерь. Ребят поместили отдельно от нас. Мы с ними больше не виделись. Целый месяц валялись на голом полу. Уже был июль 1942 года, а нас кормили похлебкой из неочищенного картофеля, да еще давали раз в сутки кружку кипятка да кусочек хлеба.

По истечении карантина увезли на 200 километров за Берлин в город Гота. Разместили в здании бывшего кирпичного завода. Проволокой отделен мужской лагерь от женского. За проволокой мы могли видеть опухшие, изможденные лица, прикрытые лохмотьями тела. И это еще не пленные, а пленным было куда хуже, к их лагерю никого не подпускали.

На обед подали месиво из старого картофеля. Договорились, чтобы никто не ел. А кто не выдерживал и принимался есть, миску выбивали с рук. Подняли невероятный плач, причитания по родным. Тогда немцы выдали нам по 200 грамм хлеба. Это была победа. И для мужчин наступило облегчение, их тоже больше не кормили сыромятью, от которой они пухли и умирали.

Правда, нельзя сказать, что питание улучшилось: постоянной нашей едой был суп из кольраби, тыквы, брюквы, капусты, шпинат, картофель в мундире штук по 5—6 и по ложке подливки давали по воскресеньям, а макароны — в большие праздники (Пасха и Рождество). Дважды в день получали мы хлеб, испеченный пополам со свеклой на опилках. Один раз делили килограммовую булку хлеба на десять человек, второй раз эту же булку на 20 человек. Еще десять грамм маргарина и чайная ложка сахара на каждого человека.

На работу ходили обязательно с миской и ложкой. Во время обеда шли в барак, куда привозили суп. Выстраива лись в очередь и каждый подходящий получал черпак супа.

Два раза нельзя было подойти. А если нечто оставалось, то за добавку устраивали драку: мы всегда были голодны.

Работать нас под конвоем с собаками водили на «Вагонфабрику». Проводя через проходную, выстраивали шахматным порядком, чтобы просматривались ряды. До самого снега находились мы в здании для просушивания кирпича, где постоянно гулял сквозной ветер. Выдали нам по два темных одеяла и древесные стружки под бок и голову. Согревались как могли.

Потом переместили в бараки, которые никогда не отапливались, но здесь уже не было сквозняков, ибо были окна и двери. В небольших комнатах на двухэтажных нарах размещалось 20 человек, обязательно разной нацио-нальности. Состав комнат часто меняли, чтобы не сдружились.

Сначала мы ходили в том, в чем приехали из дома, но одежда изорвалась, тогда выдали нам по платью защитного цвета и войлочную обувь на деревянной подошве. Платье выдерживало только одну стирку. Привезли в лагерь кучу разной одежды (верхней), выстроили всех в ряд и по двое запускали в комнату, где каждый должен был выбрать себе два платья. Одежда была разных размеров, ранее она принадлежала женщинам, убитым в концлагерях. Но голой ходить не будешь, приходилось стирать и одевать.

Войлочная обувь до ран стирала ноги, подошва из дерева оыстро изнашивалась, а взамен не давали, так и ходили, сверху войлок, снизу босая нога. Один раз в месяц водили в баню. Гнали нас строем по середине улицы, на тротуар нельзя было ступить. С собой несли мы и одеяла. Нашу одежду и одеяла прорабатывали под высокой температурой в котлах. Волосы смазывали вонючей жидкостью. Потом, когда эту одежду одевали, от нее шел невероятно противный запах. Когда нас вели обратно, то немцы отворачивались, закрывали носы, говорили: «воняют, как свиньи».

Находясь в таких бесчеловечных условиях немецкого рая, мы жили сплоченной одной семьей. И не было никакой разницы, какой ты национальности. Этот вопрос не возникал вообще. Были среди нас три женщины еврейки, но ни у кого даже мысли не было выдать их. Общее горе сплотило людей. Никогда не было воровства. Удавалось некоторым получить полбулки хлеба, иногда рабочие немцы из сельской местности, с которыми приходилось рабо¬тать, давали тайком, угощали кусочками, оставшимися от их обеда, или побольше, но этот хлеб никто не трогал, если даже были голодные, друг у друга ничего не брали.

Работая в ночную смену, когда немцы в 12 часов шли кушать, мы собирались в отведенный для нас комнатушке и пели песни. Да пели с таким чувством, что всех прошибали слезы. Тоска по родине, родным угнетала нас повсе¬часно.

Старшее поколение немцев к нам, Советским гражданам, относилось с уважением, а молодежь ненавидела. Много работало там иностранцев, одни вели себя сдержанно, вторые, как например поляки, кичились своей культурой и цивилизованностью, а мы — русские и белорусы — гордились своей нацией, как бы нас не обзывали, и старались не уронить честь Советского гражданина. Ничего лишнего не позволяли, вели себя скромно, ходили опрятно, хоть и в старье, между собой дружили, и друг с другом о ращались вежливо. Не было ни одного случая, чтобы кого-то ударили.

По-видимому, такое отношение к нам, белорусам и русским, исходило от начальника цеха — обер-мастера. Их было трое. Самый старший носил одну полоску на рукаве, младший три. Начальником — обер-мастером был уже пожилой немец, среднего роста, тучноватый, ходил медленно и важно. Казалось, от его глаза ничего не скроется. И если, проходя, замечал, что русский не работает, то спокойно подходил, беседовал, грозил пальцем и уходил. Но совсем по-другому поступал с подростками-немцами. За разные провинности со всего размаху бил их по лицу.

У этого мастера зять погиб на фронте, дочь — актриса работала на заводе, он, наверное, отлично разбирался в обстановке, боялся возмездия, если русская армия придет в город Гота.

Моя работа заключалась в том, чтобы смеать пыль с десяти станков и два-три раза в день подметать пол. Вот однажды после ночной бомбардировки я забралась за ящики и проспала часа два. Когда проснулась, начальник — за руку и повел к обер-мастеру. Все оставили работу, с тревогой уставились в мою сторону: что-то будет? Я сама струсила, думаю, передадут в полицию, а там всыплют палок. По все обошлось мирно. Обер-мастер что-то на своем языке говорил, лицо его ничего не выражало, а напоследок по-грозил пальцем.

Иногда нас ночью подкармливали из остатков, что оставались после немецкого ужина. Вот я и думаю, что были фашисты, и был простой немецкий народ, достойным представителем которого был наш обер-мастер.

После, когда нас уже освободили и мы могли свободно выходить в город, многие, встречая его, кланялись. А он говорил: «Живу и могу спать спокойно: никому подлости не сделал, зла не причинил…».

Были и такие, что дай им волю, растерзали бы нас. Видите ли, их сыновья погибли в России. А кто их туда звал? И мы, не боясь, говорили им, что и мы в их «рай» не по доброй воле приехали, нас привезли в качестве рабов, а дома наши пожгли.

Когда фашисты потерпели поражение под Сталинградом, был объявлен траур, многие немцы одели на рукава черные повязки, шепотом переговаривались, с ненавистью посматривали в нашу сторону. Нас это не смущало, мы радовались тому, что победы на фронте приближают день нашего освобождения.

Работали в цеху два коммуниста-антифашиста, находились на броне. Как только наша армия имела успех на фронте, они рассказывали Наде Прилищ, которая работала рядом и хорошо владела немецким языком, а она нам.

Осенью 1944 года завод разбомбила американская авиация. Бомбили днем. Самолеты летали прямо над крышами цехов, все в полчаса было разрушено, возник пожар. В этой бомбежке погиб наш друг немецкий антифашист.

ПОДПОЛЬНАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ

НЕВОЛЬНИКОВ

Этой же осенью 1944 года меня приняли в подпольную организацию, центром которой был лагерь военнопленных. Проживавшая в нашей комнате Надежда Иванов на Свичкоренко с матерью, предложила мне помогать ей, она уже работала, потому что была в контакте с военнопленными. Она работала на кухне для иностранных военнопленных, а туда на работу водили пленных из русского лагеря, они дали ей задание подобрать надежного товари¬ща. Мы жили вместе, она меня хорошо знала, представила товарищам нашей пятерки. И все согласились принять меня в группу.

Когда фашисты начали отступать, относиться к нам стали немного мягче, даже разрешили по воскресеньям выходить в город. Давали нам один пропуск на 5 человек вместе и мы вместе должны были ходить и возвращаться обратно, в городе проверяли полицаи.

Сначала мы носили на груди отличительный знак, на белом лоскуте ткани было написано «08Т», потом уже на рукаве, какой-то знак, в виде какого-то герба: для русских — один, для белорусов — другой, для украинцев — третий.

В инструменталке работал, имевший свою фотостудию австриец, который немного говорил по-русски. Он сказал, что ему уже под 60 лет, а дома жена с маленьким ребенком, справляться со всем одному трудно, и попросил меня помогать ему по воскресеньям. Я согласилась, поскольку в фотостудии удобнее встречаться с другими группами и передавать то, что получала я от подпольщи¬ков.

Вот я и работала, занимаясь уборкой, а к 6-ти часам у переезда меня уже ждали четверо товарищей но пропуску — пятерочке и я вместе е ними возвращалась в лагерь. То, что мне передавали, читать мне не разрешалось на случай провала. Со своей пятеркой встречались ночью во время бомбежек в условленном месте. Фамилий друг друга мы не знали, а только по имени — Анатолий из Калининской об-ласти, Леонид с Орла, Надежда с Генеческа, я с Беларуси и еще один грузин — как звали его не помню.

ДОЛГОЖДАННАЯ СВОБОДА

Подпольная организация призвана была поднять в городе восстание, таким образом, поддержав наши, наступающие на город части. Нам назначен был сбор в лесу, а мы в этой операции должны были функционировать в роли медсестер. Но получилось так, что фашисты после недолгого боя сдались американцам. Тогда наш руководитель потребовал представителя союзников и в присутствии охраны лагеря был открыт склад с подготовленным для планировавшегося восстания оружием, которое передали союзникам.

У немцев глаза полезли на лоб: они и представить себе не могли, что под их носом находилось столько винтовок, автоматов, патронов и гранат. Все это по частям пронесли в лагерь военнопленные и здесь собрали. Труднее всего было пронести ствол винтовки. Его привязывали к ноге. Несмотря на то, что при входе в лагерь заставляли приседать ни одного провала не было. И все это благодаря большой сплоченности пленных.

Руководителем подпольного комитета являлся майор советской армии Щербаков, человек средних лет. Мы его видели не более двух раз. Первый раз, когда после освобождения он пришел познакомиться с нами в лагерь и второй, когда принимали меня на работу в штаб для составления списков репатриируемых граждан. Он был начальником штаба, по окончанию работы мы его потеряли из виду.

Как мы встретили освобождение? За неделю до прихода американцев все начальство и охрана лагеря сбежали.

Лагерь наш вокруг был заминирован, и мы сидели, как в мешке. Вдруг у ворот мы увидели немецкого антифашиста.

Он прикрепил красный бант на груди и вел беседу с мужчинами. Организовал группу вокруг себя по поддержанию спокойствия и порядка, беседовал, ходил по дорожкам между бараками, с ним нам стало спокойнее. В начале мая утром закричали «американцы едут» и все побежали к воротам. Подъехали американские бойцы в открытых машинах, старушка бросилась к молоденькому солдату, они обнялись и оба заплакали, мы, глядя на них, тоже плакали.

Недалеко от Гота находился концлагерь «Бухенвальд». Оттуда в госпиталь перевезли его узников. Люди еле передвигались, кожа да кости.

Через месяц нас перебросили в советскую зону. Некоторых, в том числе и меня, направили на уборку хлебов в Польше.

СУДЬБЫ

…Опорой семьи оставался Петр. Он поправился, надо было убирать хлеб с поля, у мамы — еще четверо детей- малолеток. Лошади нет. Положение семьи было трудным и когда Петр заявлял, что уйдет в партизаны, мама плакала, говорила, что их тогда расстреляют, а если нет, то все они умрут с голоду.

К тому времени фашистов уже изгнали из Щиткович, из Селецка была изгнана полиция. Деревню жгли с самолетов фугасными бомбами. Фашисты с полицаями появлялись здесь наскоками, долго не задерживались, а, награбив, что попало под руки, удалялись.

Лес кишел партизанами и беженцами, лес стал родным домом многих горожан и сельских жителей. Люди ставили маленькие хибарки, рыли землянки и жили хуторами по 3—5 семей в самых глухих недоступных дебрях и болотах окрестных лесов.

В ноябре 1942 года в очередной раз нагрянули фашисты. Они забрали оставшуюся молодежь для угона в Германию. В число невольников попал и наш брат Петр. Тут уж мама ничего не могла поделать, а когда ему удалось бежать и уйти в партизанский отряд, даже радовалась.

Воевал Петр в отряде им. Кутузова, затем, со 2 февраля 1943 года и до освобождения Беларуси — в отряде «Мститель». С освобождением родной земли от немецко-фашистких захвачиков многие партизаны были направлены в регулярные воинские части и погнали фашиста на запад. Петр от Варшавы был возвращен для организации школ на освобожденных территориях Западной Беларуси.

После воины по направлению партии Петр работал старшим инспектором таможни на железной дороге Берлин-Брест. Когда пришло время подумать о семейной жизни он поменял профессию. Приехал ко мне в Любчанский район и устроился в райземотдел. Женился на местной девушке, был избран председателем колхоза. На этой должности проработал семнадцать лет, вывел колхоз в миллионеры.

Судьба моего брата, Петра Петровича Курьяновичя который помог в трудные послевоенные годы стать на ноги м членам нашей семьи, никогда его не баловала. Довелось ему поработать в Калининградской области, затем в Минске. К сожалению, подорванное войной и напряженным трудом здоровье в значительной степени сократили жизнь Петра. Умер он 12 декабря 1971 года, оставив жену и трое детей.

Немало горя хлебнула в годы войны наша мать. Три самых опасных военных года она спасала и оберегала своих детей, пряталась с ними по лесам и болотам. У кого мужья дома были, кто симпатизировал новым властям тот и жил безбедно и лошадей имел. Бывало едут прятаться в лес на повозках, да и скарб свой прихватят, а мама с детками — пешком. И лапотки с ног свалятся, а они босиком чуть ли не по снегу.

Все дети росли трудолюбивыми, были прилежными в любом деле, старались помочь маме. Алеша и Коля рано научились косить и пахать. Односельчане удивлялись, как это мальчики 12—13 лет справляются с косой, с плугом. А что делать, когда довелось им так рано повзрослеть чтобы делить работу с мвмой, себя кормить, да еще младшего брата Володьку с сестренкой Ниной.

Сидят, бывало, то плачут от трудностей и горя, то песни поют. А сколько радости было, когда домой наведывался из партизанского отряда Петр. Он приходил с определенным заданием и они помогали в его выполнении. Он им давал поручения. Тринадцатилетнии Коля, например, неодноратно ходил в Щитковичи. Повесит на плечо сумку с бутылкой молока, и пошел якобы к маминой сестре. Выполнит, что Петром поручено, и опять домой. Неоднокрано мальчики посылались в деревню Борцы, где жила семья довоенного председателя Селецкого сельсовета И. И. Коско, нынешнего командира партизанского отряда «Борцы».

И вот в эту семью направлял на связь Петр своих малых братьев, которые меньше всего вызывали подозрении у фашистов и их ставленников. Один раз поймал наших мальчишек полицай, мол, где шатаетесь, где были, отвечают, что ходили раздобыть хлеба, а в хлебном мякише как раз и была записка Петру о необходимости встречи в урочище «Боровина». На сей раз обошлось, надавали мальчишкам подзатыльников, да и отпустили.

Когда Петр пошел в партизаны, они стали помога маме засевать землю, выделяли лошадей. Да и свою лошадку семья заимела: нашли ребята брошенную закоростелую конягу в лесу, привели домой, стали варить деготь, смазывать ей раны, носить с болота черноголов, готовить отвар. Оклемалась лошадка и хорошо помогла, потом еще и партизанам службу служила, мальчики, как ездовые, раненных перевозили, провизию доставляли партизанам.

Во время последней тяжелой блокады мама с детьми пряталась на болоте Круглое….

Начался обстрел, рвались снаряды, падали разрываясь мины, осколки ударялись о деревья, шлепались в воду… Фашисты шли цепью, поливая окрестности свинцовым градом. Ребята перепугались, надо было куда-то бежать, Володьке 8 лет, Нине только 6 годиков.

Мимо пробежали партизаны, среди них был наш односельчанин Митя Курьянович, он крикнул, что они прорвали вражескую цепь и нужно, чтобы ребята бежали за ним. Коля отбежал и сраженный осколком разорвавшейся мины упал в траву. Алеша с другом, Алесь Курьянович, да еще Иван Курьянович пытались спастись, но были сражены немецкой автоматной очередью. Иван-то выжил, ему было под сорок, а мальчишки погибли.

Володька от страха тоже подхватился и побежал от мамы за другой семьей. Его расстреляли вместе с ними.

Маму же с малышкой Ниной молодой немец сапогом в бок поднял с земли и повел к тем, кто остался жив. Маму погнали в лагерь деревни Щитковичи, она еще не знала, что трое ее сыновей погибли, хотела сбежать, все время отставала с маленькой Ниной…

Две недели продержали всех в ограждении из колючей проволоки. На ночь загоняли в сарай, кормили раз в день похлебкой. Потом молодых отделили и увезли в Германию, а всех остальных отпустили. Мама, как только оказалась на свободе, с маленькой Ниной на руках, что было силы бежала домой. За два километра от деревни ее встретила знакомая женщина, которая поразила ужасной вестью о гибели сыновей.

Мать как стояла, так и рухнула на землю. Когда пришла в сознание, увидела плачущую дочь, взяла ее за руку и побрела домой. Когда пришла, все удивились, что она жива, ее тоже считали убитой.

Односельчане рассказали, как хоронили ребят. Мама решила перевезти их на кладбище. Взорвали потолок, сделали три гроба и поехали открывать могилу. Похоронены они были на гряде среди болота, на месте своей гибели. Маме показали только Алешу и она тут же потеряла сознание. Коле миной вырвало грудь, Володьке разрывная пуля или осколки мины попали в челюсть, они сразу скончались.

Похоронили их на деревенском кладбище. Алеше было 16 лет, Коле 14 лет и 6 месяцев, Володьке — 8 лет. Долго мать кричала, звала своих сыновей. Люди, как могли, успокаивали, у всех было свое горе. С большой нашей семьи осталась она вдвоем с шестилетней сестрой Нинои.

Только на той полосе, где скрывалась мать с моими братьями и сестрой, погибли десятки невинных людей. Молодых девушек — сестер Соню и Надю Сивец, Нину и Марию Писарик фашисты зверски мучили, изрезали и кололи кинжалами, страшно было смотреть на их изувеченные, израненные тела, когда их привезли домой на телеге…

После освобождения Беларуси к маме стали поступать вести о детях. Прислал сообщение друг моего старшего брата Михаила, писал, что брата ранило в грудь, он его вынес с поля боя, на повозке доставил санитарам сдал и побежал догонять часть. Было это в Румынии 16 апреля 1944 года.

Вести шли неутешительные. Написал и однополчанин отца, извещал, что папа погиб, описывал, как и при каких обстоятельствах.

Петр ушел с войсками, от меня за три года неволи ничего не получала. Не хотелось жить, просила себе смерти, но горе стояло рядом: корью заболела Нина. Организм ослабший, девочка угасала на глазах. Мать бросила все и с оказией отвезла ее в Гресск. В больницу не взяли, но подсказали куда идти. Пошла, села на пороге и никуда. Предоставили маленькую кроватку для больной, а мама устроилась рядом на голом полу. Утром ходила по людям просила у кого стакан молока, у кого кусок хлеба. Узнав о ее горе, люди не отвернулись, помогли. Спасла она Нину от неминуемой смерти. Много ведь в то нелегкое время умерло детей от кори.

Судьба распорядилась так, что старшие дети, попав, как говорится, в самое пекло войны, выжили, а младшенькие, хотя и им досталось, дома погибли.

ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ

С узелком за плечами возвращалась я домой. В Гольчицах встретила меня Надежда Степановна Стром, и поведала о страшном горе, постигшем нашу семью. Семнадцать километров я шла и шла, не зная устали, а когда подошла к дому, увидела девочку, которая закрывала дверь, тянулась ручонками достать до накладки. Моего приближения испугалась, заплакала.

Это была моя сестра Нина, которая спаслась с мамой во время последней ужасной блокады. Потом она успешно окончила десять классов, поступила в институт иностранных языков, учительствует в Пинске.

Вернулась я из Германии, потом — брат Михаил. От него мы узнали, что ФЗО эвакуировали и их призвали в армию. Не видели мы его более 5 лет, а вернулся он в 1946 году. Вернулся Михаил больной желтухой, с ранением бедра и осколком в легких. Поехал к Петру и там устроился в охрану лагеря военнопленных. Получил обмундирование и паек. А когда лагерь расформировали, перевели его в Минск инженером по топливу в КЭЧ ВВС, где он проработал 34 года, от инженера дошел до заместителя начальника части. Скоропостижно скончался 11 августа 1983 года.

ГОРЕМ СПЛОЧЕННЫЕ

Что можно еще рассказать о подпольном и партизанском движении? Меня всю войну не было дома, но первый год переживала вместе со всеми и видела, как проливается невинная людская кровь. И надо отметить то, что весь народ сплотился воедино перед опасностью. Предателей были единицы, их все ненавидели.

Война не обошла стороной никого, даже тех, кто, возможно, жаждал спокойной жизни. Вот, например, был у нас кулак Ходот Курьянович. Перед войной вернулся в деревню, ему кое что из отнятого вернули и он спокойно за-жил со старухой женой. Может и не желал добра советской власти, да ведь и его не обошли фашисты. Старику было 90 лет, он не мог уже убегать и остался в землянке. Фашисты и полицаи поставили его к дереву, требовали золота, стреляли над головой, поиздевавшись вдоволь — расстреляли.

Или взять Федоса Курьяновича, не хотел вступать в колхоз, жил единоличником, а сын пошел работать в лесничество. Но и его беда не миновала, погиб его единственный сын Степан в первые дни войны от рук фашистов.

Помнят все в деревне скромного рабочего тракториста Владимира Рухлевича, жил он среди нас, изыскано не одевался, красиво не говорил, работник был честный, трудолюбивый. Тогда в колхозе трактор был большим подспорьем. Всю работу выполняли на лошадях. Так вот он был безотказный работник. И семейка у него была — двое маленьких дочерей и жена. Только, только стали обживаться, у самого отца не было и жену взял сироту. Он не из местных, приезжий, но все в деревне его уважали, не было случая, чтобы он кому-то отказал в просьбе, с кем-то поспорил. Золотые имел руки.

В колхозы пошла техника, нужны были свои механики. Довоенный председатель Селецкого сельсовета Иосиф Иосифович Коско пригласил Владимира из Габриелевки, что возле Шацка для укрепления своих колхозов механизаторами. Да еще механизатора Николая Далидовича перевез из Слободы в деревню Блащитник в организованный им колхоз имени Свердлова.

Когда началась война отремонтировал Рухлевич с Далндовичем и его сыновьями радиоприемник, оставленный председателем сельсовета при отъезде с моим отцом за линию фронта. Владимир отладил радиоприемник, слушал сообщения из Москвы о положении на фронтах, распространял сводки Совинформбюро. Первый связался с партизанами, стал им помогать, указал им тайники с припрятанным продовольствием, одеждой, медикаментами, ремонтировал оружие в мастерской. Но какая-то сволочь выдала его. Погубил один неосторожный случай.

Партизаны принесли из лесу на ремонт радиоприемник и оружие и оставили в сушилке для льна. Кто-то выследил Рухлевича. когда он пошел все забирать в мастерскую. Явились каратели из Щпткович, его забрали и увезли. Подвергли жестоким допросам и пыткам. Требовали выдать активистов, подпольщиков и партизан. Но он никого не выдал.

Когда фашисты приказали вести в место» где располагаются партизаны, он завел их в самые дебри. Избитый и измученный Владимир уже не мог передвигаться, лежал на телеге, только голову поднимет и тут же падает, но хоть так отомстил фашистам, поводил их по лесу. Не побоялся, зная, что когда они раскроют обман, побои повторятся, а смело смеялся над ними.

Когда каратели поняли, что их дурачат, с яростью набросились на Владимира Рухлевича, сильно били, потом привезли в деревню. Весь народ согнали вместе с детьми смотреть на казнь. Вот поднялся окровавленный Рухлевич, босой, в белье, еле стоит на ногах, ищет взглядом в толпе свою жену Ольгу, а она по просьбе односельчан не пошла смотреть, а ходила в конце деревни кричала, да ломала руки. Баялись, что не выдержит она, бросится к нему, да как бы и ее не повесили с ним, а у них двое маленьких детей, а родных никого нет.

Собрался он из последних сил, стал прямой, гордый, не увидели его слабости враги, крикнул: «Прощайте, товарищи!» — натянул крепче кепку на голове и повис в воздухе под сельсоветской аркой.

Три дня не разрешали каратели снимать его тело с биркой «Партизан» на груди, выставили патруль из полицаев. Каждое утро и вечер жена Ольга приходила, целовала его холодные ноги, да голосила.

Потом тело сняли, похоронили в лесу, рядом с тем партизаном, что ночевал у Леона Курьяновича. Только после войны перенесли тела патриотов на кладбище, поставили скромный памятник и пока живет старшее поколение, все его помнят, никогда не проходят мимо и внукам своим рассказывают, как жил, работал и умер Владимир Рухлевич.

Жена-вдова вырастила дочерей, получили они образование, живут и трудятся среди нас счастливой жизнью, за которую их отец отдал свою жизнь.

НАС ВЫБРАЛО ВРЕМЯ

Из воспоминаний А. А. Кульпановича

ПРЕРВАННОЕ ДЕТСТВО

Мое беззаботное детство было прервано нападением фашистской Германии на нашу Родину. Я не представлял, что такое война. Из книг, которые читал в школьные годы (а я очень любил роман Николая Островского «Как закалялась сталь» и другие произведения о революции и гражданской войне) понимал, что война — это страшное бедствие для народа, что она приносит горе и страдание.

А. А. Кульпанович.

И вот в возрасте 12 лет (в то время я проживал с родителями в деревне Блащитник-1 Селецкого сельского совета Пуховичского района, Минской области) видел, как по нашим проселочным дорогам проходили усталые бойцы и командиры Красной Армии. Жители нашей деревни оказывали им помощь продуктами, одежде рассказывали, как и где лучше пройти. Уходя, бойцы и командиры говорили: «Ждите, мы еще вернемся!».

Не верилось, что началась война, что на нашу Родину ступил сапог немецко-фашистского солдата. Но, увы. Это был факт. Вскоре в нашей местности появились регулярные части фашистской армии. Страшно было смотреть на их форму, погонах были изображена свастика — фашистский знак. Гадко было видеть их поведение и обращение с населением. У людей фашисты забирали хлеб и другое продовольствие.

Захватчики были веселыми, часто «под градусом» и уверенно повторяли: «Москва капут!». Но они не знали, что их ожидало впереди.

С первый дней войны на территории нашего района фашисты начали проводить работу по вербовке людей в полицию, жандармерию, РОА (так называемую Русскую освободительную армию»). Нашлись отдельные отщепенцы, которые добровольно пошли на службу к гитлеровцам. В Обчем был создан тряд полиции во главе с Илясовым. У меня просто не вкладывалось в голове, как на службе у фашистов оказались учитель Н. М. Писарик, муж моей учительницы А. М. Хурсевич и другие.

В свои 12 лет я считал, что все эти морально неустойчивые люди, которые пошли на службу к фашистам ошибаются, что советский народ нельзя победить. На поверку так оно и получилось.

Наша Родина в неравной и трудной войне с фашистской Германией вышла победительницей, а те, кто помогал фашистам, предстали перед судом народа как изменники Родины и понесли заслуженное наказание, а многие бесславно погибли.

«Захватчики — фашисты, сеющие на нашей земле смерть и разрушения, и люди, предавшие свою Родину, народ, не имеют права на жизнь» — эти слова, сказанные на улице нашей деревни Советским воином, попавшим в окружение и пробиравшимся к линии фронта, глубоко запали мне в душу. У меня созрело твердое намерение внести свой посильный вклад во всенародную борьбу с фашистскими поработителями и их прихвостнями.

В ту пору в нашем сознании жили образы героев Николая Островского Павки Корчагина, Жухрая и других, посвятивших свою жизнь борьбе за освобождение человечества. Они нас звали на^ подвиги во имя свободы, братства, равенства и счастья людей, вдохновляли на героические свершения при защите завоеваний Великого Октября.

Книгу «Как закалялась сталь» мы, деревенские мальчишки, собравшись в чьем-нибудь сарае и, на случай появления немцев, выставив свою стражу у ворот двора, перечитывали по несколько раз, открывая для себя все новые черты ее героев — борцов «за землю, за волю, за лучшую долю». После каждого чтения книгу укутывали брезентом и прятали в тайник на крыше сарая.

Оценивая все эти факты уже теперь, в зрелом возрасте, могу со всей откровенностью сказать, что эта книга явилась своеобразным организатором всех нас на полезные дела во имя Родины. Книга помогала нам, мальчишкам, сплотить дружный коллектив, научила ценить дружбу, воспитывала умение выходить победителями в сложных ситуациях, любить Родину и ненавидеть врага.

В сентябре 1941 года в нашу деревню начали заходить отдельные группы партизан. Люди помогали им материально — продуктами и одеждой. Особенно большую помощь партизанам оказывала семья Николая Давидовича. Он, в совершенстве владея кузнечным мастерством, при содействии сыновей несовершеннолетнего Георгия и малолетнего Евгения ремонтировал оружие и передавал партизанам. Мне особенно запомнилось, как партизаны на лошадях прикатили к кузнеце неисправный броневик и Н. Давидович очень искусно его отремонтировал. С первых дней войны в доме Н. Давидовича постоянно находили приют наши солдаты и офицеры, а затем партизаны.

Когда началась война я вместе с Г. Н. Давидовичем и другими ходили по лесам (в нашей местности их много), где собирали оружие, прятали его, а затем передавали партизанам.

Так в августе 1941 года мы передали в отряд «Беларусь», где был командиром Н. П. Покровский, станковый пулемет, две ленты к нему и 500 патронов. В октябре 1941 года в тот же отряд передали ручной пулемет с тремя дисками и 310 патронов.

Партизанам из группы Сияякина К. В. в ноябре 1941 года передали 20 гранат РГД и одну ракетницу.

В отряд «Буревестник», где был командиром Н. Х. Балан во второй половине ноября 1941 года передали 2 винтовки, 150 патронов и два диска к автомату «ППД».

В сентябре и октябре 1941 года в урочище Ячное на протяжении двух километров повредили телефонно-телеграфную связь «Пуховичи — Слобода», а в ноябре 1941 года — спилили пять телефонных столбов.

В июне 1942 года в отряд имени Чапаева 2-й Минской бригады, где был командиром Х. А. Матевосян, передали три винтовки, ракетницу и бинокль.

В отряд «Беларусь» лично Н. П. Покровному в июле 1942 года передали два автомата «ППД» с дисками и 450 патронов к винтовке, а в конце августа в этот же отряд передали еще один автомат «ППД», пистолет системы «ТТ» и три гранаты РГД.

В октябре 1942 года в отряд имени Чапаева 2-й Минской ригады передали 4 винтовки, 600 патронов, пистолет «ТТ», 2 диска к ручному пулемету, диск к автомату «ППД».

Во второй половине июня 1943 года в отряд имени Чапаева

2-и Минской бригады передали 2 винтовки, 3 гранаты РГД, два диска к автомату «ППД».

По заданию командования отряда «Беларусь» и лично командира Н. П. Покровского в ноябре и декабре 1941 года я ходил в деревни Слобода, Веркалы, Омелько, где распространял сводки Совминбюро, листовки с призывом подниматься на борьбу с фашистскими захватчиками.

В конце ноября 1942 года в нашу местность прибыл спецотряд Градова, с которым была установлена связь. В декабре 1942 года вместе с Г. Н. Далидовичем передали в отряд через Иосифа Иосифовича Коско, который проживал в деревне Борцы и по прибытию в нашу местность спецотряда ушел к ним, две винтовки, 3 гранаты РПД и 150 патронов.

М. А. Ревтович

С начала войны мы постоянно общались со старшими нашими товарищами Константином Варивончиком, Федором Боровиком,

Михаилом Ревтовичем, которые учили нас в части выявления настроя отдельных жителей, тем их разговора, отношения к немецко-фашистским захватчикам. Варивончик, Боровик и Ревтович учили нас конспирации, поведению и манере разговора с жителями близлежащих деревень, бережному обращению с оружием. Все это пригодилось с борьбе с фашистской нечистью.

В июне 1943 года в спецотряд Градова наши ребята передали 36 винтовок, два диска к ручному пулемету и одну ракетницу, а в 1942 и 1943 годах по заданию градовцев распростра¬няли сводки Совинфорбюро, листовки и газеты в деревнях Слободе, Веркалы, Задащенье, Шацк, Пуховичи.

Мне памятен январь 1943 года, когда я по заданию градовцев под видом «сироты-попрашайки» ходил в деревню Веркалы Пуховичского района, чтобы узнать о наличии живой силы, оружия и техники карательного батальона. Головорезы этого батальона принимали участие в карательной компании в деревне Вороничи Пуховичского района, которая была полностью сожжена. Полученные мною данные были переданы разведчику спецотряда Ларченко.

6 января 1944 года я ушел в бригаду «Буревестник», которой командовал Михаил Глебович Мармулев, чтобы непосредственно с оружием в руках принимать участие в боевых действиях.

ШТУРМ НЕМЕЦКОГО ГАРНИЗОНА

За время пребывания в отряде имени Громова бригады «Буревестник» мне довелось участвовать в нескольких из боевых действий, которые надолго остались в памяти, в частности, по разгрому фашистского гарнизона в деревне Загай Пуховичского района Минской области.

Разведкой бригады было установлено, что «Загай» является сильно укрепленным немецким гарнизоном. В нем имелось 13 дзотов с подземными ходами сообщения. В дзотах круглосуточно дежурили пулеметчики. Подходы к гарнизону были открытыми и простреливались. Через местных крестьян разведчикам удалось узнать схему обороны фашистского гарнизона.

Командование бригады «Буревестник» решило провести операцию по разгрому гарнизона в деревне Загай 18 мая 1944 года, когда предполагалось замена начальника гарнизона. В ночь с 17 на 18 мая 1944 года перед каждым отрядом была поставлена определенная задача. Наш отряд должен был находиться в обороне на случай подхода помощи гарнизону с Пухович. К вечеру отряды двинулись в путь. Цепочками партизаны бесшумно по лесным тропам продвигались к намеченной цели. При этом все проявляли большую организованность и дисциплину. Каждый партизан жаждал мести врагам за сожженные города и села, за замученных и убитых отцов, матерей, братьев и сестер.

К двум часам ночи отряды подошли к деревне Загай и заняли исходные рубежи. Вскоре в небе послышался гул самолетов. Мы по звуку определили, что самолеты советские. Через несколько минут над Минском осветилось небо, в нем повисло несколько десятков осветительных ракет-фонарей. В гарнизоне начался шум. Гитлеровцы поднимались на крыши домов, заняли круговую оборону, стали наблюдать за подходами к гарнизону.

Когда наши летчики выполнили боевое задание и увели боевые машины за линию фронта, в гарнизоне наступило затишье. По цепям было передано: «Ровно в три часа ночи начать наступление!». Вскоре партизанские цепи поднялись и двинулись вперед на врага, что для гитлеровцев было полной неожиданностью. Фашисты пришли в себя лишь тогда, когда партизаны ворвались в гарнизон. На врага обрушился шквал огня. Заработали 30 пулеметов, около 200 автоматов и винтовок, а в амбразуры дзотов полетели гранаты.

Многие огневые точки были поражены сразу. Караульное помещение было захвачено горсткой смельчаков во главе с командиром бригады И. П. Рябухо. Несколько дзотов партизанам пришлось брать штурмом. Тяжело досталось взводу Н. Рогожникова. Они штурмовали дзот, который был расположен на возвышенности, севернее деревни. Подступы к нему были открытыми и немцы все время вели пулеметный огонь. Несмотря на яростное сопротивление сильно укрепленная огневая точка врага была подавлена. Но эта победа была нелегкой. Она досталась ценой жизни Анатолия Бегильмона и Василия Зубко.

Во время штурма дзота немцы подожгли зажигательными пулями два крестьянских стога сена, тем самым осветив подходы к дзоту, и партизанам не было возможности двигаться вперед. Тогда командир взвода приказал своим бойцам вести прицельный огонь по дзоту, а сам с партизаном поляком Зигмундом Косецким пополз в обход.

Гитлеровцы такого маневра не ожидали. Достигнув цели, Рогожин с Косецким прикладами автоматов и руками засыпали амбразуру дзота землей. Внутри дзота слышны были крики немцев, но враг не сдавался. Рогожин через дымоходную трубу бросил внутрь дзота гранату, но она не достигла цели, там внутри дымохода была предохранительная сетка. Командир был ранен и контужен. После этого Косецкий бросил в дымоход две гранаты и дзот замолчал.

В течение 30 минут вражеский гарнизон был разгромлен.

Когда народные мстители напали на фашистский гарнизон, многие гитлеровцы были в панике, убегали в нательном белье в сторону Пухович, отстреливались. Но меткие пули партизан всюду настигали непрошеных гостей. За горе и страдание нашего народа час возмездия для них настал.

В этом бою народными мстителями нашей бригады было уничтожено 12 дзотов, 3 караульных помещения, штаб гарнизона. 147 гитлеровцев было убито и взято в плен. Хотя сражение было выиграно, но мы ощущали горечь потери наших боевых друзей. После боя были отданы последние почести погибшим в этом тяжелом бою нашим боевым товарищам А. Бегильмону, В. Зубко, В. Загорскому и С. Строму.

К лету 1944 года под мощными ударами нашей армии и при содействии народных мстителей армия фашистской Германии вынуждена была с позором и большими потерями отступать. Стремясь хотя бы как-то сгладить позор поражения, они решили блокировать и уничтожить партизан. Наша бригада попала в окружение.

Фашисты использовали все виды оружия, самолеты, артиллерию средних и больших калибров, танки, бронетранспортеры, минометы, все виды автоматического оружия. Но несмотря на все это, мы не теряли присутствия духа: шли по пояс в трясине, с нами были раненные боевые товарищи, члены партизанских семей, никто не был сломлен, мы верили в свою победу. Благодаря организаторским способностям командования бригады и отрядов мы прорвали кольцо окружения и с небольшими потерями одержали победу над врагом.

По заданию Центрального комитета КП (б) Б, ЦШПД и БШПД бригада «Буревестник» совместно с другими партизанскими бригадами и отрядами во взаимодействии с частями 1-го Белорусского фронта принимала активное участие в проведении операции «Багратион». Наша бригада вступила в неравный бой с противником возле деревень Войровка, Беломутовичи и совхоза «Сомолево» Узденского района Минской области. Несмотря на превосходящие силы врага и его вооруженность бой был выигран партизанами. В этой неравной схватке партизанами было уничтожено много живой силы, техники фашистов, немало хваленых немецких вояк было взято в плен.

А. А. Кульпанович

3 июля 1944 года Минск был освобожден от немецко- фашистских захватчиков. Наша и другие партизанские бригады и отряды прибыли на партизанский парад. Многие боевые товарищи не дожили до этого радостного дня. Они отдали жизнь за наше светлое будущее, навсегда остались живы в нашей памяти.

После партизанского парада, который проходил на Минском ипподроме, многие наши боевые товарищи влились в действующую армию, с тем, чтобы добить фашистского зверя в его собственной берлоге, другие были направлены на партийную, советскую и хозяйственную работу, начали поднимать сельское хозяйство, восстанавливать разрушенные города и села нашей Родины.

После освобождения белорусской земли я окончил Белорусский государственный техникум физической культуры, работал преподавателем физкультуры в Селецкой школе Пуховичского района. Затем была служба в армии, учеба в Ереванском государственном университете, работа на переднем крае борьбы с преступностью в органах прокуратуры Костромской области и в Беларуси, старшим преподавателем юридического цикла Минской специальной средней школы милиции МВД СССР имени М. В. Фрунзе.

ПОСЛЕДНЯЯ БЛОКАДА

В записи С. И. Коско-Чеславской

ИССТУПЛЕНИЕ

Готовилась самая страшная, последняя блокада. В поселках нельзя было оставаться. Это было бы верной гибелью. Разъяренные фашисты не щадили никого: ни стариков, ни детей, ни женщин. О мужчинах и речи не могло быть. Расстрел на месте без суда и следствия, или же отправка на каторгу в Германию. Назад, в свою страну, откуда и пришли, откатывались они под ударами советских воинов и поднявшегося народа, исступленно уничтожая все живое, оставляя после себя пепелища, реки крови и горы трупов.

Деревни опустели. Вражеские бомбардировщики и штурмовики, а также разведывательные «рамы» нагло барражировали над крестьянскими домами. Фашистские летчики прекрасно знали, что своих защитников кормит деревня, обогревает их и дает приют. Партизаны слились с деревней, поддерживаемые народом. Сейчас же в деревне оставаться невозможно, враг беспощадно предавал белорусские селения всепожирающему огню.

Многие крестьяне перешли жить в лесные землянки. Там было спокойнее. К тому же недавно с самолета в нашей зоне были сброшены листовки. Какой-то продажный сочинитель состряпал лишь один только столбик:

Не сушыце сухароу,

Не глумiце цеста:

Двацаць пятага чысла

Вам не будзе месца.

Да, действительно, люди перешли на сухари. Это верно. Но чтобы такие предупреждения сеяли гитлеровцы мирным жителям…

Отступающий фашист озверел окончательно. Прочесывались все закоулки, цепи фашистов прочесывали леса и перелески, углублялись в болота, где по шею в воде, в зарослях лозы, в бескрайнем море осоки прятались женщины, дети и старики.

Три семьи залегли меж кочек в болоте, прикрываемые лишь низкорослой лозой и мощными зарослями осоки. Все затаились. Даже дети притихли, закрыли глаза, не смея проронить ни звука. Нездоровилось лишь грудному ребенку Никановичихи. Не понимая нависшей опасности, он плакал и требовал внимания.

Цепи немцев приближались. Разъяренные овчарки указывали им укрытия людей. Раздавались очереди.

Путь фашистов лежит возле этих залегших семей. Собаки улавливают плач малыша, напрягают слух, натягивают поводки.

Бедная мать, использовала уже все способы, чтобы успокоить своего сынишку. Но что он соображает, малыш, едва начавший жить и попавший сразу в такие испытания? Люди с мольбой смотрят в их сторону. Обреченная мать опускает свое дитя в воду…

Фашисты проходят совсем рядом, мокрые, злые. Им приказано расчистить путь для отступающих хваленых гитлеровских частей от партизан или лесных бандитов, как они их тогда называли…

СПАСТИ ЛЮБОЙ ЦЕНОЙ

Руководители Минского подпольного горкома партии, командиры партизанских отрядов собрались на совещание. Вопрос стоял один: как спасти от неминуемой гибели мирное население. Здесь, в семейных лагерях уже было свыше тысячи человек женщин, стариков, детей. Были семьи из Минска, Руденска, Марьиной Горки, Слуцка, Бобруйска, Старых Дорог и других городов и поселков. Нависшая расправа вынудила их искать убежища в этих отдаленных лесных деревушках, в которых теперь было также опасно.

— Товарищи, — обратился к присутствующим первый секретарь Минского подпольного горкома Савелий Контантинович Лещеня. — Враг бежит под ударами нашей славной Красной Армии. Линия фронта приблизилась к нам вплотную. Отборные части гитлеровцев брошены на прочистку лесов от партизан. Мы наносили фашистам чувствительные удары, неоднократно обманывали их. Но сейчас нас беспокоит другое. Любой ценой надо спасти мирное население, наших детей, наше будущее. Какие будут предложения?

Воцарилась тишина. Все понимали сложность обстановки. Колонны гражданских людей, преимущественно женщин и детей вывести из-под носа у фашистов. Это было непросто.

— Есть такой план, — поднялся командир отряда особого назначения Градов. Опытный чекист, он всегда находил самое мудрое решение: — Колонна людей пойдет на соприкосновение с фашистами вместе с нашими отрядами. Мы примем бой на себя, находясь впереди ее с обеих сторон и, отступая, увлечем на себя фашистов. Цепи их нужно разорвать. В образовавшуюся брешь и должно прорываться гражданское население. Четкость выполнения команд здесь важнее всего.

Градов сделал паузу, дал возможность обдумать предложение. Затем продолжал:

— Вести колонну предлагаю поручить Иосифу Иосифовичу Коско. Правда, открылись и мучают его фронтовые раны. Но он, как никто другой, хорошо знает эту местность. Здесь вырос. Организатор коллективизации, первый председатель колхоза им. Свердлова, довоенный председатель Селецкого сельсовета, на территории которого мы сейчас и находимся. К тому же страстный охотник и знает окрестные леса, как пять своих пальцев. Я уверен, что он выполнит это задание.

Присутствующие командиры были согласны с таким решением.

— Какие вопросы у Вас, Иосиф Иосифович?

— Задача ясна. — Ответил Коско. — Мне нужно семь надежных бойцов.

— Берите тех, кто необходим, — согласился Градов. — Но помните, что в наших с вами руках будут судьбы вот этих невинных людей.

Сказав это, Станислав Алексеевич указал в сторону семейного лагеря, который гудел как встревоженный улей. Люди с тревогой посматривали туда, где коммунисты держали совет.

Большинство беженцев вело себя организованно. Но отдельные предпочли прорываться стихийно. По-разному сложились их судьбы. Разбилась на части и семья Николая Далидовича. Жора с Женей ушли на Подлавье в болота реки Осиновки. С ними была тетя Аня. Кругом, насколько охватывает глаз, простирается мокрое кочковатое болото. Впереди в дальней синей дымке врезается в него лесной массив. Это место называется Пучок и находится возле деревни Пруцк. Здесь засели каратели с пулеметами.

Головы не поднять — фашисты простреливают болото. Другие цепи прочесывают его — гонят жертвы к ловушке. Чавкает под сапогами фашистов ржавая вода. Местами они проваливаются по пояс. Рядом ползут, обрезая о жесткую осоку свои морды, злые овчарки. Вот послышался лай — обнаружена очередная семья. Раздаются крики и плач детей. За этим следуют очереди. Душегубы. На беспомощных малышах они сгоняют свою злобу за неудавшийся поход на Восток.

Гранаты у Жоры с Женей были наготове. Они вместе с отцом изготовили их в своей мастерской…

Применить не пришлось. Враг их не заметил. Вася с отцом, мать с пятилетней Соней и бабушка решили уйти с этого места. Надо искать недоступные для фашистов дебри. Словили коня, запрягли повозку, приехали в свою деревню в Блащитник. Хата стояла на месте, но оставаться нельзя. С минуты на минуту сюда ожидались гитлеровцы. Подали в глубинку к деревням Мижилище, Ямное и дальше к Теребутам. Там непроходимые болота, там концентрировался народ. Встретили большую колонну беженцев, их было около тысячи. Вел колонну председатель Селецкого сельсовета.

Дети почти не плакали. Они видели полные ужаса глаза своих матерей, крепко прижимавших их к себе. Воз¬можно в последний раз…

Стефанида со своей дочуркой Соней и бабушкой к колонне присоединиться не захотела. Как не убеждал ее И. И. Коско, отказалась наотрез. Они забрались поглубже в болото, залезли в большую деревянную бочку, которая не¬весть каким образом оказалась в этих дебрях. Фашисты тем временем проверяли все укрытия, заглядывали под каждый кустик. Вот один из них с автоматом наперевес заглядывает в бочку. Мать побледнела, прижала к себе дочурку. Слепая бабушка, видно, с перепугу задает вопрос:

— Партизанчик, ты не видел моего сына в лесу, он тоже с такой же винтовкой?

— Это конец, — мелькнула мысль, у побледневшей Стефаниды.

Но этот власовец оказался человечным. Спросил, есть ли вода. Попил. Дал перепуганной девочке кусок печенья. Предупредил, чтобы сидели тихо, это наши последние цепи, за нами никого…

Младший сын Вася затаился в густых ветвях могучей ели. Рядом прошли гитлеровцы, не заметили…

Фашистские цепи достигли землянок. Слышны крики и автоматные очереди. Глухо звучат взрывы гранат. Раздаются очереди. Гибнут мирные люди.

Внезапно послышался тревожный женский крик: «Не убивайте меня! Не убивайте! Я за немцев. Мой брат Костик в полиции». Это была Таресина дочь — Юлька.

— Много попили вы крови народа, — был ответ. За ним последовала очередь, голос умолк навсегда…

ПРОРЫВ

Колона беженцев быстро спустилась в лощину и скрылась в густом ельнике. Справа и слева от нее, немного впереди, шли на прорыв два партизанских отряда.

Так было задумано командованием отряда и подпольным горкомом партии. Войти в соприкосновение с фашистами, отвлечь огонь на себя, разорвать их цепи, а в образовавшуюся брешь пропустить колонну беженцев. Это были семьи партизан, советских руководителей.

В городах и селах им угрожала расправа. Лес им стал родным домом. Но и сейчас жизнь безоружных людей висела на волоске. Все зависело от собранности и организованности командиров. Наша Красная Армия стремительно развивала наступление. Враг откатывался, все уничтожая на своем пути. Это была последняя блокада. Пережить бы ее…

Раздались первые залпы партизан. Дружное «ура» громко разливалось со стороны лощины, где в ожидании команды к началу движения находились женщины, старики и дети. Но хорошо вооруженный враг отступать и не думал. Подходили все новые цепи карателей. В бой ввели минометы. Фашистские мины кромсали верхушки сосен и елей, не причиняя особого вреда партизанам. Враг не мог развернуться. Это была родная стихия партизан.

Вправо и в глубь леса потянул за собой карателей один отряд партизан. Эту же тактику отступления, но влево, применяет другой. Фашист увлечен, цепи его разорваны. Группировка врага раздвоилась. Партизаны осуществили свой замысел, втянули гитлеровцев в лесную чащу.

Плотно сгрудились беженцы. Не говорят, не плачут, не кричат. Затихли дети. Все предельно напряжены. Не выдать себя — такая стоит задача. Враг перекосит всех, если обнаружит. Это было ясно. Крепче прижали детишек матери.

Первые выстрелы. Они совсем рядом. Кажется, враг окружил мирную колонну со всех сторон и рвется именно, к ней. Свист пуль, вой и разрывы мин, тревожные лица матерей — все это отражалось в детских глазах, полных ужаса…

Поднятой вверх рукой И. И. Коско делает легкое движение. Сотни глаз следили за этим взмахом. Затаиться и ждать — означал этот сигнал.

Команды голосом не отдавались. Заранее было условленно следить за движением руки. Поднял руку — остановиться, внимание. Поднятой рукой — движение вперед — стремительно вперед. Была и условная команда залечь. Но ее применить не пришлось, враг не обнаружил колонну.

Стрельба и разрывы начали удаляться. Вот они уже раздаются справа и слева за спинами беженцев. Можно начинать прорыв. Трое смелых разведчиков-партизан отправляются в разведку. В сотне метров друг от друга, не упуская один другого из вида, легкими перебежками меж деревьев обследовали они путь впереди. Он свободен.

Показался посланный вперед Николай Далидович. Вот он подбежал к И. И. Коско и что-то тревожно и тихо ему говорит. Оба были чем-то омрачены. По сигналу руки полтысячи людей ринулось вперед. Вперед и только вперед. Бегут, падают, опять поднимаются и вновь бегут. Преодолели трудный лесной километр. Но вот рука вожака поднята вверх.

Стоп! Остановились! Возможно, впереди враг…

Нет! На сей раз не враг. Это его черная работа, его предсмертная агония. Прямо на пути колонны лежали тела двух убитых женщин. Трое их детей были растерзаны. Маленькую девочку душегубы насквозь пронзили штыком, приколов ее тело к дереву…

И. И. Коско был смертельно бледен. Вот что ждало врученных ему людей, жен и детей коммунистов, советских и партийных работников, партизан. Люди видели зло, оно рядом, они запомнят его на всю жизнь. Взмах рукой чуть-чуть правее, чтобы обойти погибших, колонна двинулась вперед. Спотыкаясь о пни и коренья, падали женщины и дети. Слышались приглушенные всхлипывания. Справа, слева и позади грохотал бой во имя спасения всех этих людей.

Рука вверху, взмах вперед, только вперед, чтобы оторваться от врага. Быстрее бы из этого пекла.

Вот лежат трое убитых мальчишек. Им лишь по десять-четырнадцать лет. Это сыновья Петра Лукича Курьяновича. Сам он погиб, защищая Москву. Так и не узнал о судьбе своих детей, своей большой дружной семьи. Фашисты косили всех, а дети большевиков — это будущие большевики, станут опасны.

Смотрите, свидетели, запоминайте. Вот что несет с собой война, вот что принес с собой фашизм.

Почти конец войны. Сейчас прозрели многие. Даже полицаев косили гитлеровцы. Им не жалко чужих людей. Это же низшая раса. Плохо помогали в их черных делах, отсюда поражения и неудачи. Всех готовы были обвинить фашисты, но только не себя. Но что это? Горят землянки. Рядом тела убитых фашистов. На пеньке, обхватив руками голову, сидит старушка. Она не видит идущих мимо людей, взор ее обращен к березке, на которой висит окровавленное полотенце.

Долго в землянке она выхаживала раненого партиза¬на. Может и ее сын на фронте попал в такие заботливые материнские руки. Партизан поправлялся…

Фашисты живьем думали взять патриота. Но живым он не дался. Рядом держал он гранаты… Здесь же закончился бесславный путь нескольких фашистских вояк.

Страшные картины предстали взору беженцев в конце пути. Вот одна: рядом лежат изувеченные тела двух девушек. Фашистские извергли исполосовали их кинжалами, обрезали груди… Это были Селецкие девушки, Сивцовы дочери.

Обессиленная колонна мирных людей выбилась на сухую поляну. Но вожак подал рукой знак внимания и произнес: «Мы будем жить!» Он разрешил сделать привал.

Люди почти падали от усталости и напряжения. Раздались глухие рыдания и стоны…

Организованная работа партизан, руководителей Минского подпольного горкома партии и местных патриотов, по-зволила многим людям выйти из этого смертельного кольца.

Доставали последние сухари, размачивали их в болотной воде, кормили детей… Не прав был продажный сочинитель, не достиг цели фашист, сбросивший листовки. Сухари понадобились, но их не хватало… Жизнь продолжалась.

Несколько дней хоронили убитых. Их были сотни. Люди разыскивали своих родных, детей, жен, сестер, матерей. Местные жители своих везли на кладбище. Чужих хоронили в лесах, где они и погибли. Лишь выбирали места повыше, посуше, да покрасивее. Росли холмики под родными березками, кленами, соснами. Возле партизанских стежек-дорожек. Женщины выплакали все свои слезы.

Кажется, и птицы умолкли, понимая людскую скорбь. Несколько раз прокуковала кукушка, что еще больше растрогала матерей. Сами собой родились погребальные причитания:

Кукушечка, ты кукуеш,

Ты кукуеш у гаечках,

Плачуць мамкi у дамочках,

У дамочках, па сынах, дочках,

На дварочках — по мужочках…

Дарожачка ты бiтая

Уся слезачкамi палiтая,

Узбоч дарожкi бугарочкi,

Чые ж там сыны, дочкi?

Бугарочш накапаныя

— Чые ж там дзеткi пахаваныя?

Выпряуляных не прыждацi,

Пахаватых не падняцi…

Пройдзе гадочак, пойдзе гадамi —

Не убачыцца нам жа з вамi

ЗАРОЖДЕНИЕ

ШАЦКОГО ПОДПОЛЬЯ

Из воспоминаний А. Ю. Гуриновича

У ИСТОКОВ

Перед войной директором Шацкой МТС был уроженец Шацка Николай Степанович Котлинский.

А. Ю. Гуринович

29 июня 1941 года он ушел на восток с последними отступавшими через Шацк частями Красной Армии. В августе 1941 года Н. С. Котлинский в составе группы из 6 человек был направлен ЦК КПБ в Пуховичский (тогда Руденский) район Минской области для организации подпольного и партизанского движения в тылу врага.

В первый день по прибытии в Шацк (в 20-х числах августа) Котлинский связался с Павлом Малиновским. Они давно знали друг друга, ведь Малиновский был председателем Шацкого сельпо. Котлинский принес листовки с обращением Сталина от 3 июля 1941 года к советскому народу. Созданная в Шацке подпольная группа стала распространять эти листовки среди надежных людей в Шацке, Веркалах, Гарбиелевке, разбрасывали их также около казармы полицейских.

Трагической оказалась дальнейшая судьба Котлинского. По доносу предателя, которым оказался один из членов его группы, пришедшей в августе в район Руденска-Шацка, из Пухович нагрянули в Шацк немцы, схватили Котлинского, издевались над ним, допрашивали, потом увезли в Пуховичи и там после пыток повесили. Труп его висел несколько дней.

На допросах Котлинский никого не выдал. Старший сын Николая Степановича Котлинского — Неофит (Нефик, как его называли друзья), еще подросток, очень переживал и рвался отомстить фашистам. Но руководство подпольной организации опасалось привлекать его к работе, зная, что за этой семьей установлена слежка полиции. Только в 1943 году Гуринович и Малиновский начали давать Нефику некоторые поручения и задания. Но часто привлекать его к этому делу остерегались.

Весной 1943 года подпольной группой были получены несколько листовок на немецком языке из партизанского отряда им. Чапаева. В них содержалось обращение к немецким солдатам о развертывании борьбы против фашизма. Неофит Котлинский от руки размножал их и разбрасывал у казармы немецких солдат.

В подпольную группу был привлечен Стась Пекарский. Фашисты поставили его управляющим имением, которое они организовали в деревне Толкачевичи (в семи километрах от Шацка). Была надежда, что он многим сможет помочь подпольщикам. Но через некоторое время он отказался выполнять какие-либо задания и видно было, что он полностью предался фашистам. Мы очень опасались, что он может выдать немцам тех подпольщиков, которых он знал. Но вскоре, когда Пекарский ехал в имение, его поймали партизаны из отряда Мормуля и уничтожили.

В 1943—1944 годах в Шацком гарнизоне стояло подразделение фашистов-литовцев. Они тоже пролили немало крови наших патриотов. Во время войны пришла на родину в деревню Леоновичи Ольга Бородина с новорожденным ребенком — до войны была замужем за офицером Красной Армии. Ей, а также ее подруге Глинской было поручено 0подпольщиками попытаться завести знакомство с литовцами и прозондировать возможность склонить их к сотрудничеству.

После нескольких встреч и разговоров с литовцами, женщинам показалось, что они настроены против немцев.

Когда женщины предложили им сотрудничать и помогать партизанам, они вроде согласились, а сами сразу же выдали немцам Бородину и Глинскую. Их схватили и расстреляли.

Н. З. Ярошевич и ее муж Петр.

Через своих людей при помощи взятки нам удалось достать у оккупационных влас-тей волости документы, что давало возможность ездить в Минск. Так была установлена связь с Ниной Захаровной Ярошевич и ее мужем Петром. Они дали согласие быть связными и помогать партизанам. Проживали они в собственном старом домишке по улице Богдана Хмельницкого (тогда называлась 7-я Линия). В их доме было удобно назначать и проводить встречи с необходимыми людьми.

Они в свою очередь, заимели соответствующие связи и минские друзья добывали для нас необходимые сведения, а также соль, спички, мыло, медикаменты, одежду. Когда мы ушли из Шацка в партизанскую зону, пробираться в Минск было очень трудно и Ярошевич часто сама приезжала в Шацк, через наших связных оставляла для партизан и подпольщиков все, что привозила и получала новые задания для подпольщиков Минска.

ПУТЬ В ПОДПОЛЬЕ

Еще в июле 1941 года Павел Васильевич Малиновский — руководитель Шацкого сельпо — встретил в поселке Пруцк Пуховичского района (это в десяти километрах от Шацка) одну из воинских частей министерства госбезопасности, которая двигалась из западных областей Белоруссии. В доме местного жителя Дубовика состоялся разговор с опытными работниками госбезопасности Федоровым и Лабадой.

У Малиновского было намерение уходить с регулярными частями Красной Армии на восток и бороться с фашистами на фронте. Но опытные чекисты посоветовали бороться с врагом в своей местности путем организации подпольной и партизанской борьбы с врагом.

Был дан ряд ценных советов по организации скрытой, конспиративной работы, поставлены конкретные задачи, обеспечили его листовками и газетами. Нужно было подобрать людей, способных перенести любые трудности, если потребуется, так и жизнь отдать за правое дело советского народа. Возвратившись в Шацк, он встетился с Котлинским, договорились действовать совместно.

В августе-сентябре 1941 года была создана Шацкая подпольная группа, в которую вошли:

Павел Васильевич Малиновский, бывший председатель Шацкого сельпо, руководитель;

Анатолий Юльянович Гуринович, бывший военнослужащий, заместитель;

Николай Степанович Котлинский, бывший директор МТС (зам. руководителя);

Иван Поплавский, житель дер. Михалевичи, член группы;

Баранов (Шелест), приписник, член группы;

Иосиф Мишурский, врач, член группы;

Анна Павловна Трофимова, врач, член группы.

Через некоторое время в состав подпольной группы вошли новые люди:

Василий Яковлевич Дубровский, местный житель бывший работник артели;

Федор Яковлевич Дубровский, бывший техник-строитель;

Лидия Яковлевна Дубровская, бывшая студентка нархоза;

Петр Васильевич Григорьев (Дубровский), бывший студент нархоза;

Леонид Юльянович Гуринович, местный житель;

Нила Юльяновна Гуринович, местная жительница;

Стефан Лукич Летун, колхозник;

Юлия Васильевна Летун, колхозница.

В августе — сентябре 1941 года основной задачей группы был сбор оружия, изучение моральной устойчивости населения. За этот период в районе лесного массива Губаровка, деревень Старинки, Подкозелье было собрано пятнадцать винтовок, три десятизарядные винтовки, два автомата ППД и один ручной пулемет Дегтярева, четыре цинковые коробки винтовочных патронов.

Все это было надежно запрятано в реках Шача и Ковалевка, а патроны зарыты в землю. И позже было передано партизанским отрядам, а также использовалось на вооружение членов подпольной группы.

В ноябре 1941 года подпольной группой было поддержано предложение А. Ю. Гуриновича сжечь деревянную школу в местечке Шацк, которая служила казармой для немецких солдат. В ней размещалось около 200 фашистов, кроме того, был оборудован склад оружия и боеприпасов.

Выполнить это задание поручили В. Я. Дубровскому, по специальности печнику, которого немцы заставляли ремонтировать печи. Здесь понадобился опыт техника-строителя Федора Дубровского, который до войны работал прорабом в Минске.

Серьезно и тщательно они взялись за подготовку этой диверсии. На листах бумаги рисовали и вычерчивали детали примыкания печных труб к деревянным конструкциям.

Имевший техническое образование Федор доказывал своему старшему брату Василию свой вариант загорания дерева от искр, а тот только посмеивался над инженерными расчетами младшего брата и говорил, что его руки и опыт тут лучше чертежей.

В двух печах были ликвидированы разделки у чердачного перекрытия. В результате этого казарма (школа) ночью в январе 1942 года вспыхнула и полностью сгорела. Операция прошла успешно, подозрений о чьем-то умысле она не вызвала.

Сонные фашисты выпрыгивали из горящего здания в белье, рвались боеприпасы, горело оружие.

Факел пожара видели люди Шацка и окрестных деревень и радовались, что кто-то поджаривает полицаев и немцев — этих кровавых убийц мирного населения.

Участники Шацкого подполья Федор

и Лидия Дубровские.

Воодушевило это и подпольщиков. С фашистами можно бороться и таким путем. Подпольной группой среди населения распространялись сводки «Совинформбюро». Их слушали и записывали в сарае П. В. Малиновского, где был спрятан приемник.

По заданию Малиновского и Гуриновича окруженцы- приписники Поплавский и Баранов (настоящая фамилия Шелест) ушли в полицию. На них была возложена задача информировать руководителей подполья о вооружении гарнизона, его численности, а также сбора агентурных данных о размещении в гарнизоне огневых точек, их вооружении.

Врачу И. Мишурскому, его жене, тоже врачу — А. П. Трофимовой было дано задание добывать перевязочный материал и медикаменты, а также собирать информацию о противнике, так как жили они рядом со зданием бывшей больницы, где теперь размещалась казарма немцев.

Подпольщики испытывали затруднения с питанием (батареями) для радиоприемников, поэтому просили врачей по возможности их доставать. Оказывать медицинскую по¬мощь им приходилось всем, и эта патриотическая семья бы¬ла в постоянном контакте, как с немецкими властями, так и со всем населением и подпольщиками.

Трагической оказалась судьба Мишурского. Он погиб в 1944 году, при освобождении Шацка от рук партизан другого отряда, которые не знали, что этот человек является подпольщиком.

Основной своей задачей в данный период руководители подпольной группы видели установление связи с партизанами и вовлечение самых надежных местных жителей в подпольную работу.

СВЯЗЬ С ПАРТИЗАНАМИ

К концу лета 1941 г. подпольщики Шацка связались с отрядом Покровского (бывший секретарь Руденского райкома). К Малиновскому приходил родственник из Руденска и рассказал, что местные люди имеют связь с партизанами, которые находятся на «Волчьей гряде» (это небольшие островки на непролазных болотах недалеко от Руденска). Через руденских подпольщиков Малиновский и Гуринович связались с партизанами. Отряд Покровского уже имел подпольные связи с группами в Дудичах, Озеричино, Слободе. Шацкая группа стала выполнять поручения Покровского.

После того как отряд Покровского ушел в направлении Кличевских болот, Шацкие подпольщики по рекомендации Покровского связались с отрядом Чапаева (впоследствии вошедшим в состав 2-й Минской бригады) и выполняли задания командования этого партизанского отряда.

В дальнейшем случилось так, что отряд Покровского из партизанской зоны Кличева в конце 1943 г. был направлен в Брестскую область в район Белостока и его путь проходил зону дислокации отрядов Чапаева и «Непобедимый». Отряд остановился в деревне Поречье, находящейся в нескольких десятках километров от Шацка. Необходим был отдых и пополнение запасов после трудного и длительного перехода с переправами через реки, железную дорогу, продвижением мимо вражеских гарнизонов.

Местные отряды тепло встретили «покровцев», и помогли всем, чем смогли. И тогда Анатолий Гуринович встретился с бывшими еще в 1941 году связными из Руденска и Шацка. Расспросам не было конца. В Поречье был даже устроен небольшой концерт, плясали партизанские танцоры, и даже поречские дети выступали — читали антифашистские стихи. Затем отряд Покровского продолжил свой путь в Брестскую область.

Но вернемся к 1942 году. В октябре 1942 года на связь с партизанами в поселок Зады (возле Старинок) пошли П. В. Малиновский, А. Ю. Гуринович и Иван Поплавский. Со стороны партизан на встрече были командир второго отряда 2- ой Минской бригады Шипилов и командир 5-го отряда Лапидус. На встрече были продуманы и намечены конкретные совместные действия. По заданию командиров отрядов А. Ю. Гуринович вычертил карту Шацка с нанесением на нее вражеских огневых точек, составом их вооружения (это ему сообщил Иван Поплавский, служивший в полиции по зада¬нию подпольной группы).

На карте-схеме были указаны скрытые подходы к гарнизону и его укреплениям. Карту доставили связные в деревню Протасовщина Пуховичского района в дом Михалковича, где был пункт связи с отрядом. Она очень помогла при разгроме Шацкого гарнизона в ноябре 1942 года. В штабе отряда имени Чапаева П. В. Малиновскому и А. Ю. Гуриновичу были выданы пропуска (на папиросной бумаге) в партизанскую зону с просьбой к партизанам оказывать помощь в передвижении. На папиросной бумаге для того, чтобы можно было при необходимости ее быстро проглотить. Малиновскому был дан псевдоним-кличка «Мороз», а Гуриновичу — «Грак». Свои донесения в штаб они подписывали этими псевдонимами. Это была правильная мера предосторожности на случай попадания в лапы врага.

Связь с отрядом стала регулярной. Подпольная группа постоянно получала из отряда сводки «Совинформбюро», газеты и листовки, которые распространялись среди населе¬ния, а партизанам шли донесения о намерениях гарнизона и оккупационных властей.

Отряду им. Чапаева было дано задание: разгромить Шацкий гарнизон, который грабил и убивал жителей расположенных вокруг деревень. К этой операции тщательно готовился отряд и подпольная группа, которая передала в отряд не только подробную карту укреплений местечка, но и пароль вражеского гарнизона на эту ночь. Пароль был — «Берлин», который узнал Иван Поплавский.

В ночь с 27 на 28 ноября 1942 года отряд им. Чапаева прибыл к местечку Шацк, штаб отряда разместился в поселке Обделки, что в трех километрах с восточной стороны от Шацка. Партизаны сняли посты, и затем атаковали казармы немцев и полицаев. От разрывов гранат и дружных залпов партизан гибли десятки фашистов и их приспешников.

Сонные каратели были застигнуты врасплох, полуодетые рассыпались во все стороны, где их настигали пули народных мстителей. Операция по разгрому Шацкого гарнизона была проведена блестяще. Убитых и раненых среди партизан не было. Отрядом Чапаева были захвачены богатые трофеи.

В эту ночь члены подпольной группы Иван Поплавский и Баранов (Шелест) ушли в отряд, дальше им в гарнизоне было оставаться рискованно — просматривались связи.

После удачного разгрома партизанами Шацкого гарнизона фашистам не удалось напасть на след подпольщиков. Уход Поплавского и Баранова в партизаны немцы считали захватом их в плен с последующей расправой. Такую версию подбросили им подпольщики.

Настроение подпольщиков было хорошее, каждый старался мстить фашистам за поруганную нашу землю, за кровь наших отцов, братьев, матерей, за страдания народа.

Фашисты усилили репрессии, насаждали свою агентуру в каждой деревне, добывали через полицаев, старост и других предателей советского народа информацию о патриотических семьях партизан и подпольщиков.

Руководитель подполья П. В. Малиновский попал под подозрение полиции и ему надо было срочно уходить. В январе 1943 года он ушел в партизанский отряд. Семья его осталась в деревне Середино Шацкого сельсовета. Руководи¬телем Шацкой подпольной группы остался Анатолий Юльянович Гуринович. Кроме него на связь с партизанами ходили П. В. Григорьев и

Л. Я. Дубровская. На конспиративную квартиру в деревню Старинки к Стефану Летуну чаще всего ходила Лидия Яковлевна Дубровская. Это было знакомое, но очень трудное направление, особенно зимой.

Дороги заметены, надо было пройти 7 километров по проселочной дороге, так как по шоссе идти было опасно, там ходили патрули немцев и полицаев.

Если были очень важные дела, на связь ходил

А. Ю. Гуринович прямо в расположение партизанского отряда, где-то в район Пруцка, а это очень далеко от Шацка. Путь пролегал чаще всего по бездорожью и снегу в никчемной обуви. Ноги замерзали и потом, спустя многие годы после войны болели так, что приходилось ежегодно ложиться в больницу для лечения.

Обратная дорога из отряда была легче: к Шацку партизаны подвозили на лошади. Связными подпольной группы были также Нила Гуринович, Андрей Сарнов (жители деревни Середино), Эдуард Цыманов и его сын Веня (из деревни Леоновичи), Берниковский (из Старинок) и другие.

После разгрома немцев под Сталинградом подпольщики и вообще все население воспрянули духом, и каждый знал, что немцам не долго осталось творить кровавый пир на нашей земле. Сотни листовок, сводок и воззваний распространили подпольщики в Шацке и окрестных деревнях, все они завершались словами: «Бейте фашистскую гадину!»

Но враг еще больше зверел, немцы и полицаи грабили и расстреливали население, жгли дома и целые деревни. Вскоре Шацкий гарнизон выехал на грабеж в деревни Ковалевичи, Михалово, Старинки. Деревню Ковалевичи сожгли, а в других забрали мирное население и угнали в рабство. Глубже от Шацка ехать они уже боялись, так как получали дружный партизанский отпор. У врага земля горела под ногами, они боялись каждого куста, не говоря уже о лесе.

В марте 1943 года в отряде им. Чапаева было израсходовано питание к радиоприемнику, и подпольная группа Шацка получила задание достать батареи. Их раздобыл врач Мишурский, а в лес вместе с медикаментами и перевязочным материалом отвез Леонид Гуринович. Все это было оставлено в условленном месте в тайнике в лесном массиве «Уручье». Партизаны забрали посылку подпольщиков и были очень благодарны. Они уже могли принимать сводки и сообщения из Москвы о положении на фронтах, о борьбе страны и Красной Армии.

Подпольщики внимательно следили и докладывали партизанам об изменениях в карательном гарнизоне Шацка. Фашисты придавали большое значение этой укрепленной точке. Здесь в 1942 году размещался батальон украинских националистов, потом его подкрепили батальоном литовцев. Общая численность гарнизона достигла с учетом националистов, добровольцев, полиции и немцев 225 человек. Помимо стрелкового оружия у них были два легких танка, одна пушка, пять минометов, двенадцать пулеметов. Были построены и укрепсооружеиия: надолбы и рвы, траншеи и дзоты. Несмотря на то, что партизаны трепали этот гарнизон со всех сторон, он продержался вплоть до освобождения Белоруссии. Но его действия были основательно скованы партизанами.

ОРУЖИЕ ВОЗМЕЗДИЯ

Разрасталась волна всенародной борьбы с фашистскими захватчиками, росла и пополнялась новыми патриотами наша подпольная организация. В подпольную группу в сентябре 1943 года был принят конюх и кучер коменданта Шацкого гарнизона Казанцев, рабочий Станислав Петровский и его жена Нина Федоровна. Казанцев сообщал о намерениях и маршрутах движения своего «хозяина» — фашистского ставленника коменданта Вэбэра.

В октябре 1943 года была взорвана маломагнитной миной местная динамо-машина, освещавшая немецкую и полицейские казармы. За это фашисты расстреляли четырех заложников. Среди них оказался и предатель Олик Норит. Ранее по доносу Норита за связь с партизанами были расстреляны родственники его жены — Ольга Михалкович, ее дочь Надя и Христина Михалкович. Их сыновьям Владимиру и Николаю удалось уйти в партизаны. За эту кровавую услугу Норит получил от фашистов пол-литра водки. Но по¬сле взрыва диномомашины в мехмастерской, где работал Норит, немцы решили, что он, чтобы реабилитироваться перед партизанами за предательство, взорвал динамо-машину. Предатель и немецкий холуй погиб от пули своих хозяев-фашистов.

В ноябре 1943 года подпольщикам Шацка стало известно, что немцы хотят вывезти на станцию и отправить в Германию большие запасы зерна, которое они награбили у населения. Склад с зерном находился у поселка Островок возле шоссе Узда — Пуховичи. По поручению А. Ю. Гуриновича склад сжег В. Я. Дубровский. Не допущено было к от¬правке фашистам более 60 тонн зерна.

Анатолий Гуринович, беседуя при встрече с подпольщиком Станиславом Петровским, поставил вопрос, как взорвать в Шацке полицейскую казарму и высказал свой вариант — к этому надо привлечь Казанцева, который был кучером Вэбера. Он сможет в удобный момент, изучив обстановку, пронести мину в казарму. Станислав Петровский переговорил с Казанцевым и тот дал согласие на выполнение поставленной задачи.

А. Ю. Гуринович взялся за изготовление мины. Кожух для мины был. Нужно было достать тол. Тола в отряде «Не-победимый» не оказалось. А. Ю. Гуринович обратился к командиру 3-ей Минской бригады Мыснику и вскоре тол был доставлен. Руководитель подполья хорошо продумал конструкцию мины.

В кожух мины был вставлен стержень (для капсюля- детонатора) и залит тол. Потом стержень был извлечен из мины и в отверстие был вставлен капсюль-детонатор, а сверху к мине приставлена маломощная мина с 6 часовым взрывателем. Все это Гуринович в марте 1944 года доставил в деревню Леоновичи Шацкого сельсовета подпольщику Станиславу Петровскому, у которого мину забрал Казанцев.

В начале апреля 1944 года (на пасху) Казанцев подложил мину под нары полицаев. В результате взрыва полностью сгорели казарма, склад оружия, столовая полицаев. Зарево пожара, взрывы боеприпасов хорошо были видны и слышны на расстоянии 15—20 километров.

Хорошую боевую деятельность подпольной группы Шацка отметил министр Госбезопасности БССР Л. Ф. Цанава в книге «Партизанское движение в Белоруссии», которую писали его подчиненные на основе материалов, переданных партизанскими соединениями и отрядами.

ОБЪЕДИНЯЯ УСИЛИЯ

Подпольщики по приказу комиссара 3-й Минской бригады им. Буденного В. Е. Крайко 1 мая 1944 года в центре местечка Шацк вывесили красный флаг. Нельзя передать словами как бесились фашисты и как радовались, видя это, честные люди.

П. И. КОСКОВ (60-Е ГОДЫ)

Работа подпольщиков Шацкой, Селедкой, Пуховичской и других партизанских зон координировалась: — с отрядом Лазо — через Александра Савича Тарасевича, с подпольной группой «Борцы» в Селецке — через Иосифа Иосифовича Коско, с подпольщиками Марьиной Горки — через Петра Иосифовича Коскова.

С декабря 1942 г. Иосиф Иосифович Коско связался с прибывшим в Селецкую зону отрядом особого назначения под командованием Градова и отрядом «Непобедимый» под руководством Т. И. Кускова.

В сентябре 1943 г. бригада им. Чапаева (из отряда выросла бригада) по приказу Белорусского штаба партизанско¬го движения ушла в Западную Белоруссию для расширения там партизанского движения.

А. Ю. Гуриновича, В. Я. Дубровского, П. В. Григорьева и других по просьбе руководства отряда «Непобедимый» передали на связь из отряда им. Чапаева в отряд «Непобедимый» 3-ей Минской бригады. Вскоре А. Ю. Гуринович был назначен помощником комиссара по комсомолу 3-ей Минской бригады им. Буденного по Минской области и руководил работой с молодежью и подпольем.

Еще летом 1942 года в деревне Старинки состоялась встреча Анатолия Юльяновича Гуриновича с Иосифом Иосифовичем Коско. До войны он часто бывал в Шацке, занимаясь решением различных хозяйственных вопросов, хорошо знал семьи Дубровских и Гуриновичей, часто останавливался у них, заезжая в МТС, или по вопросам сбыта продукции. Все были наслышаны о зверствах полиции и карателей в Селецкой зоне и встреча эта была очень важной и необходимой. В дальнейшем она сыграла большую роль и в судьбе наших семей.

На встрече Коско просил Гуриновича давать ему сведения, которые добывали Шацкие подпольщики, особенно подчеркнул важность связи с Минском, через Нину Ярошевич, о которой Анатолий Гуринович его информировал. Просил он также раздобыть патроны, в которых они испытывали недостаток. Договорились оставлять все это в Старинках у нашего связного Стефана Летуна. Условились, что за сведениями и боеприпасами будут приходить в Старинки жена Иосифа Иосифовича Ольга Алексеевна Коско, или его дочь Соня.

Надо отметить, что сведения по Шацкому гарнизону особо интересовали партизан. Он был многочисленный и сильно укреплен, располагался на важной магистрали Узда — Пуховичи. Его кровавые акции продолжались до конца войны, несмотря на то, что партизаны и подпольщики проводили постоянные диверсии и неоднократно громили его укрепления.

На одной из встреч с женою Коско Дубровская договорилась с ней о том, что если семьям подпольщиков придется уходить из Шацка, то они будут держать направление в партизанскую зону в деревню Борцы, где располагается семья Коско и его партизанская база.

Так в июне 1943 года и получилось, когда спасаясь от преследований и расправы, в деревню Борцы из Шацка ушли несколько семей подпольщиков. В этой деревне и в деревне Пересельки семьи Гуриновича, Дубровских, а в 1944 году и другие семьи нашли у своих друзей приют и вместе с жителями этих деревень продолжали борьбу с ненавистными фашистами. Пережили бомбежки партизанской зоны немецкой авиацией в 1943 году, голодную и холодную зимы 1943—1944 годов и последнюю самую страшную блокаду в болотах в июне 1944 года, накануне освобождения Белоруссии.

Отступая, обреченные фашисты пытались выгнать из лесов и болот все живое, чтобы уничтожить. Гибли дети, женщины, старики — люди уходили в лесные дебри и болотную трясину, чтобы избежать встречи с обезумевшими извергами.

Так как партизанам часто приходилось бывать в Старинках в доме Стефана Летуна, а в 1943—1944 годах и для отдыха при возвращении с заданий, подпольщики боялись, что кто-либо из жителей деревни донесет об этом в гарнизон. Но поскольку немцами за такие действия местных жителей, как правило, сжигалась вся деревня, а значит и дома доносчиков, то, вероятно, поэтому доноса не было. Однако отдельные сведения у немцев все-таки имелись и в феврале 1944 года они нагрянули в Старинки. Деревню окружили и стали грабить и сгонять людей на бывший колхозный двор.

Старик Летун, как только заметил неладное, быстро спрятал в подготовленной заранее пристройке с дровами жену и трехлетнего внука Бориса (сына Федора Дубровского, который был арестован в июле 1943 года, а жена его Валя замучена фашистами при допросах и повешена за связь с партизанами). Сам старик спрятаться не успел, так как во двор уже входили немцы. Летун стал объяснять, что не может идти, болит нога (одна нога у него была короче другой в результате ранения в 1914 году и действительно очень часто болела).

Тут во двор зашел бургомистр Шацкой волости Наум Рухлевич, он знал старика еще до войны. Наум стал ругать Летуна и обзывать его разными скверными словами, мол, пригрел у себя старую ведьму и ее бандитов Дубровских.

Старик пошел на хитрость, стал тоже ругать старуху-жену. Взял, мол, в дом эту проклятую бабу Дубровскую, так как жена у меня умерла, а жить одному было трудно, а теперь ее дети сживают меня со света. Я ее выгнал, и она, вероятно, ушла к ним в лес, а теперь сам боюсь. Они грозили, что придут и убьют меня. Вот мучаюсь, ночей не сплю, и что мне теперь делать?

Тогда Наум и полицаи посоветовались с немцами и те распорядились не трогать старика. Приказали, чтобы он, в случае, если появится старуха, задержал ее и сообщил в Шацк в полицию. Если же придет кто из партизан, или дети старухи, и он не сможет их задержать, то тоже пусть срочно сообщит в полицию, к кому они будут заходить, куда пой¬дут.

— Но если ты этого не сделаешь, то тебе будет «Капут», — и немец показал вокруг шеи, то есть, будешь повешен. Старик заверил, что все это он постарается выполнить.

Немцы и полицаи уехали, но забрали в Старинках все мужское население, а также девушек и женщин помоложе и погнали их в Шацк, а потом в Германию на каторжные работы. Сын соседки Летуна подросток лет 15—16 пытался бежать, но тут же был убит карателями.

Старик помог вылезть из укрытия в дровах своей жене и трехлетнему ее внуку Борису. Его и бабушку как раз и ищут фашисты, чтобы истребить весь род Дубровских — мать Бориса повесили в подвале Шацкой волости, отца после допросов в Минской тюрьме отправили в рабство в Германию.

Старики посоветовались о том, что делать дальше и решили, что бабушке Юлии с внуком следует немедленно уходить. Собрали узелок с нехитрой провизией и они направились в деревню Слобода, подальше от Шацких карателей, поближе к партизанской зоне. Из Слободы сын Василий перевез их в деревню Борцы к дочери Лидии, которая со своим малышом находилась у Селецких подпольщиков.

Хозяин явочной квартиры Стефан Летун оставаться в Старинках тоже уже не мог. Недалеко от деревни находилось непроходимое болото и густой кустарник, а среди болота был небольшой сухой остров, куда мог добраться только человек, знающий место возможного прохода. На этом острове Летун оборудовал землянку, перенес туда из дома продукты, одежду и там жил.

Позже на этом острове скрывались от фашистов еще несколько семей из Старинок. Иногда в очень холодные зимние ночи старик приходил домой, протапливал печь, чтобы приготовить что-либо покушать и чтобы обогреться. Условился с партизанами, где и в какое время он будет их встречать. Они ходили на связь и на подготовку диверсий в Шацк, имели сведения, о том, когда немцы могут нагрянуть в деревню и сообщали старику, чтобы в это время он туда не появлялся.

Весной, когда земля немного прогрелась, из Борцов вернулась к Стефану на остров старуха-жена с внуком Борисом, которому уже исполнилось три года. Вечерами или ночью приходили они в деревню Старинки, разбили на усадьбе грядки, посадили картофель. Надо было думать, как жить и чем питаться дальше, а в июле 1944 года дождались освобождения..

КОМЕНДАНТ ВЭБЭР И ЕГО ПОДРУЧНЫЕ

…В 1942 году в Шацке появился немецкий комендант Вэбэр. До него некоторое время был комендантом другой немец, Вили. Говорили, что это австрийский поп. При нем расстрелов было меньше, но его скоро послали на фронт, а приехавший после него Вэбэр быя страшный зверь, садист. Мучил и убивал людей с жадностью палача. Не проходило и дня, чтобы он не пролил невинной крови. Организовал мас-совую слежку за населением — привлекал для этого не только полицаев, но и агентов из населения. Засылал их в соседние деревни для получения сведений о партизанах.

Как-то фашистский комендан! Вэбэр высказал недовольство своей полицейской «дружиной», ее службой, потребовал больше кровавых результатов.

Стояли навытяжку перед фашистом предатели народа: Гавриил Барановский, Андрей Пекарский, Александр Гуринович, Александр Лукашевич — доброволец немецкой армии, а потом переводчик коменданта Шацкого гарнизона Вэбэра, а еще — Витька и Игнас — их фамилий никто не знал. Игнас появился в Шацке в 1939 году. Он по слухам удрал из занятой немцами Варшавы. Работал этот Игнас в Габриелевской МТС Шацкого сельсовета, а в войну перебрался в Шацк.

Полицаям Иванову, Кулику, Ефиму Гуриновичу, Науму Рухлевичу и прочей своре, бургомистр Вэбэр тоже высказывал свое недовольство. Переводчик «Шурка» (Лукашевич) четко переводил задание Вэбэра, в котором чаще всего повторялись слова: сжечь, расстрелять, повесить, уничтожить. Дословно восприняла эти наставления слепая продажная свора, карательные меры еще оольше ожесточи¬ись. Особым зверством выделялись Витька и Игнас. Эти садисты издевались над людьми жгли — расстреливали, вешали.

Приходилось внимательно наблюдать, кто из при-служников фашистов, куда ходит и сообщать об этом в отряд. Фашистами были выслежены и расстреляны за связь с партизанами семьи Гайдукевичей, Шеститко, Завалеевых и других. Особенно старался предатель-полицай Михаил Петрович. Он и полицай Гаврила Барановский следили и доносили на Малиновского и на тех, кто с ним общался.

Стало ясно, что могут напасть на след. Было решено подпольщиками — убрать Петровича. Для этого Анатолий уринович подбросил письмо, написанное якобы от партизан к Петровичу, в котором его благодарили за ценные сведения и помощь и рекомендовали и дальше так работать

Письмо было подброшено к дому уже расстрелянных связных, чтобы получилось, что его те не успели передать Петровичу. Дату поставили накануне их расстрела. Полицаи, обнаружив письмо, прочитали его и сразу передали своему хозяину — коменданту Вэбэру. Тот, конечно, заподозрил Петровича и решил избавиться от него без шума. Через несколько дней комендант пригласил Петровича поехать с ним в Юзафово — это рядом с Шацком — посадил его впереди в бричке за кучера, сам сел сзади и по дороге застрелил преданного ему служаку. Так предатель был уничтожен своим хозяином — фашистом.

За Вэбэром долго охотились партизаны, но, то мина, заложенная на дороге, по которой он ехал, не взорвалась, то подрывались другие фашисты. Наконец в начале июня 1944 года Вэбэр с группой фашистов ехал в Минск, и когда они отъехали от Шацка несколько километров, то наскочили на мощную мину, сделанную из немецкой авиабомбы. Машина подорвалась, и Вэбэра вместе с другими фашистами разнесло вдребезги. Потом шацкие полицаи и немцы собирали их по кускам и отвезли хоронить в Минск.

Под стать садисту Вэбэру был и его подручный — переводчик Александр Лукашевич (Шурка из Забересцев). Забересцы находились напротив Старинок, через речку. До войны он окончил 8 классов Шацкой школы. Когда немцы стали набирать полицаев, сразу пошел туда служить. Ездил с немецкой частью на фронт. Ездил туда Михаил Петрович и другие полицаи. Потом вернулся и настолько озверел что каждый день его тянуло убивать и убивать.

Вэбэр взял Лукашевича переводчиком. На допросах он издевался над людьми, пытал их. Для того, чтобы побольше расстреливать, он на допросах переводил неправильно оговаривал людей, переводил не то, что они говорят, чтобы потом их обязательно расстреляли. Не ушел от возмездия и этот изувер, через несколько лет после войны его поймали на Кольском полуострове, где проживал по чужим документам. Был за содеянное приговорен к расстрелу.

Свирепствовал в Шацке и немецкий халуй под фамилией Соловей. Жил он когда-то в Веркалах, был раскулачен, в войну вернулся в Шацк. Он водил фашистов в Задощенье, Веркалы, Слободу, Селецк и другие окрестные деревни, указывал семьи коммунистов и активистов Советской власти. Фашисты их расстреливали на месте, или отвозили в Шацк, где и расправлялись.

После освобождения Шацка от фашистов, летом 1944 года, все эти подонки за содеянные ими преступления получили по заслугам. Когда поймали Соловья и привезли в Шацк (как не вяжется фамилия с кровавыми делами ее обладателя), то женщины из Веркал и других деревень, детей и родных которых уничтожили фашисты по указке Соловья, прибежали в Шацк, плакали и просили выдать им его на расправу.

Тогда солдаты, его охранявшие, не выдержав рассказов женщин, сами уничтожили его по дороге недалеко от Шацка (доложили командованию, что он пытался убежать).

Не ушел от возмездия и бургомистр Наум Рухлевич. Поймали его после войны и везли в Руденск для суда над предателем через деревню Ковалевичи, которую он жег и где расстреливал жителей. Уцелевшие жители этой деревни, когда увидели, кого везут, хотели убить его тут же на месте. Конвоиры еле отняли его. Он тоже получил по заслугам.

Героические победы Красной Армии на фронтах, разгром фашистов под Москвой, Сталинградом, Курской дуге, пропагандистская работа партизан и подпольщиков в тылу врага, зверства фашистов вызвали приток населения в партизанские отряды. Необходимо отметить, что в августе 1943 года почти половина населения деревни Леоновичи Шацко¬го сельсовета ушла в партизаны за одну ночь. Уходили семьями, мужчины стали партизанами, а женщины и дети направлялись в партизанскую зону. Многие оказались в Селецкой зоне, как и условились руководители Шацкого и Селецкого подпольного движения.

УХОД ПОДПОЛЬНОЙ ГРУППЫ ИЗ ШАЦКА

Зимой 1942—1943 годов Малиновскому стало известно, что за ним следит полиция. Решили, что ему надо уходить из Шацка. Малиновский и Гуринович поехали в Руденск вроде по делам, оттуда Малиновский ушел в партизанский отряд, а Гуриновичу он сказал вернуться в Шацк и продолжить подпольную работу. Гуринович вернулся и пустил слух, что Малиновский уехал на жительство в Западную Белоруссию.

Полиция догадывалась, что Малиновский в партизанском отряде. Жена Малиновского, Вера, заметила, что за ее домом следят полицаи Гаврила Барановский и Андрей Пекарчик, которые жили по соседству.

Однажды при встрече Барановский сказал ей со злобой:

— Муж твой — бандит, успел скрыться, но скоро всей вашей шайке будет конец.

После этого семья Малиновского скрылась и ушла в партизанскую зону, поселилась в поселке Туры Селецкого сельсовета. Несчастье случилось во время последней немецкой блокады в июне 1944 года. Малиновскую, ее трех малолетних деток и мать, поймали фашисты при прочесывании леса и болот, привезли в Шацк и всех расстреляли. Остался в живых только ее немощный отец-калека, который лежал, спрятавшись в болоте, и его немцы не нашли.

В мае-начале июня 1943 года, когда семья Малиновского уже скрылась из Шацка в партизанскую зону, Гуринович, Григорьев и Дубровская стали замечать за собой слежку. В конце дня 10 июля 1943 года муж Л. Я. Дубровской Григорьев стоял у окна. К окну подошел Иван Алексеевич Рябцов (через некоторое время он тоже ушел в партизанский отряд), быстро и взволнованно заговорил:

— Беда, брат, ожидается — большая беда. Полицай, который живет у меня на квартире, будучи пьяным, хвастался, что за уничтожение вашей семьи получит от немцев в награду ваш дом. Сейчас он уснул и я решил немедленно вас предупредить. Я, якобы не поверив полицаю, сказал ему, мол, кончай хвастаться, а он разозлился и говорит: «Сам увидишь. Вечером будет освобожден подвал (подвал этот находился под зданием бывшего сельсовета, там сидели арестованные и проводились допросы и пытки. Когда подвал „освобождали“, то есть, расстреливали тех, кто там сидел, то сразу же набирали партию очередных жертв), а завтра возьмем следующую партию». Он указал на ваш дом…

Пришедший в скором времени к Григорьеву Анатолий Гуринович, узнал об этой «новости» и остался здесь на ночь. Стояли у окна, не зажигая огня, и ожидали, будет ли, как утверждал полицай, «освобождение» подвала.

Людей на расстрел возили мимо дома Григорьева и Дубровской. Часов в 11 вечера три подводы с заключенными и полицаями проехали по дороге к кладбищу. Через некоторое время раздались выстрелы, крики, еще выстрелы и все стихло.

Стало ясно, что пьяный полицай сказал правду и надо срочно уходить. Ночью выйти из дома нельзя — комендантский час, рядом фашистская казарма. Шацк усиленно охраняется постами полицаев и немцев. Выйти и предупредить остальных наших — тоже нельзя. Решили уходить после рас¬света, когда ночные посты уйдут, а дневные, их было меньше, и в основном по дорогам, появлялись позже.

Всю ночь не сомкнули глаз, готовились к уходу. Уничтожили кое-какие документы, свидетельствовавшие о подпольной работе, чтобы, если поймают, не обнаружили их. На рассвете, как только ушли постовые, которые стояли недалеко от дома, вышла сначала Л. Я. Дубровская с ребен¬ком на руках. Медленно пошла тропинкой мимо улицы Середино, в направлении поселка Обделки, рядом с которымбыл лес. В это время люди как раз выгоняли в поле коров.

Многие женщины сопровождали своих кормилиц до пастбища, и на этом фоне никто не обратил внимания и на

Л. Я. Дубровскую.

За Дубровской из дома вышел Гуринович и пошел к своему дому в Середино, чтобы предупредить семью: мать, брата, сестру и тетю Лену, которая приехала к ним из Новосибирска в самый канун войны. Они немедленно скрылись в разных направлениях с расчетом, что если их будут догонять йолицаи, то всех не поймают. Только скрылись они из дома, как тут же нагрянула полиция.

Л. Ю. Гуринович.

За братом Анатолия — Леонидом погнался на лошади бургомистр Шацкой волости Наум Рухлевич, но Леонид успел нырнуть в тень леса.

Преследовать беглеца лесом бургомистр побоялся, повернул обратно.

После Гуриновича из дома сразу же вышел Григорьев и уехал на велосипеде по дороге, что вела к лесу.

За несколько дней до этого события на квартиру Григорьева поселили приезжего. Он назвался «агитатором за новый порядок в Европе». По национальности был русский. Провел собрание с жителями Шацка, на котором нес всякую галиматью, и видно было, что это за «агитатор». Был он фашистским агентом.

В один из вечеров стал петь «Катюшу» и говорил, мол, это такая хорошая песня, а вы почему-то мне не подпеваете. Потом сказал:

— Может податься в партизаны, вот только как с ними связаться?

Мы на все это промолчали, было неизвестно с какой целью он это говорит. Накануне он немного заболел, видно было, что болит у него желудок. Он решил поехать в Минск, сказал, что за лекарствами и заодно за вещами. О нашей связи с партизанами он не подозревал. В квартире остались его винтовка, велосипед, шляпа и другие вещи. Вот это сейчас и пригодилось.

Григорьев, когда уходил из дома, взял его винтовку, велосипед, одел его шляпу и укатил по дороге, которая проходила рядом. Решил, что если его увидят полицаи издали, то примут за «агитатора».

Немного позже люди увидели, что дом, где жил Григорьев, был оцеплен полицией, а что это значит — было всем ясно.

Максим Терентьевич Рухлевич, утром, идя мимо дома, где жил Федор Яковлевич Дубровский, предупредил, чтобы он срочно скрылся, так как полиция окружила дом его сестры. Федор с ребенком на руках и женой пытался убежать из Шацка в направлении леса Каменец, но их заметили полицаи, догнали, избили и привели к зданию полиции.

Василий Яковлевич Дубровский ничего об этом не знал и с раннего утра ушел в Михалевичи класть печь М. И. Гуйдукевичу. Но следом прибежала жена и сказала, что Федора с ребенком и женой поймал бургомистр Наум Рухлевич, сейчас они во дворе полиции, а Григорьев и сестра Лида, наверное, уже скрылись. Дом оцеплен полицией и их ищут.

Василию стало ясно, что это провал подпольной груп¬пы что заберут и его семью. Он схватил лошадь, малолетних детей — сына 9 лет посадил сзади, дочь 5 лет — впереди себя и ускакал в направлении деревни Задощенье. Туда приказал бежать, скрываясь ржаным полем, жене.

Командование отряда тепло встретило Гуриновича, Григорьева, Дубровского и их семьи, зачислило подпольщиков в особый отдел отряда и поручило срочно восстанавливать связи с оставшимися подпольщиками и привлекать новых членов подполья.

В сентябре 1943 года А. Гуринович, В. Дубровский, П. Григорьев, а также другие бойцы перешли в отряд «Непобе-димый» 3-ей Минской партизанской бригады для продолжения работы по организации диверсий. За ряд крупных диверсий в Шацке и Шацкой зоне они были награждены боевыми орденами и медалями.

Арестованного Федора Яковлевича Дубровского полицаи допрашивали, избили и, ничего не добившись, по указанию немцев, отвезли в Минскую тюрьму. Жену с ребенком отпустили и установили за ней наблюдение. Как только было замечено, что к ней приходили какие-то женщины (это были партизанские связные из Габриелевки), ее схватили и бросили в темницу. На допросах ее замучили (предположительно задушили), потом подвесили на крюк в подвале и на следующий день Шурка-бандит (переводчик коменданта) сказал, что она сама повесилась. В подвале потолок был очень низкий и ясно, что самой сделать это было невозможно.

Когда ее схватили, в доме остался 2-х летний сын Борис. Его взяла к себе соседка, спрятала, а потом отнесла к связным партизан в Габрилевку, оттуда Василий ночью забрал его и окольными путями доставил в Старинки к бабушке Юле. После этого случая стал Борис сильно заикаться.

Федора Дубровского после допросов и пыток в тюрьме в Минске, ничего от него не добившись, отправили в Германию на каторжные работы.

Из Минской тюрьмы Федор сумел передать записку нашей связной в Минске — Нине Захаровне Ярошевич. Записку переслала женщина, муж которой сидел вместе с Федором, и которой дали свидание с мужем. Федор писал, где он находится, что он выдержал допросы и просил узнать, что с женой и сыном. А также просил добиться с ним свида¬ния и принести передачу. Писал, чтобы Нина не боялась, так как по ходу допроса было видно, что улик у немцев против нее нет.

Свидания Нине Захаровне не дали, передачу взяли, а когда она принесла передачу в следующий раз, ей сказали, что Дубровского в тюрьме уже нет, он отправлен в Германию. Так мы тогда узнали о его судьбе.

Федор вернулся из Германии в 1944 году. Там он работал у хозяина-немца, сын которого был на фронте. Работало там несколько человек пленных на лесопилке. Жили в холодном бараке, питались очень плохо, хлеба не давали, только картофель, свекла и другое из того, что было заготовлено для скота.

ВАСИЛИЙ ЯКОВЛЕВИЧ ДУБРОВСКИЙ

Василий Яковлевич Дубровский до войны работал в колхозе. Первое время после организации колхоза был бригадиром в Михалевичах. Враги колхозного строя грозились его убить. Однажды поздним вечером, когда он возвращался домой из конторы колхоза, напали на него, набросив на голову мешок, избили, а через некоторое время ночью подожгли его постройки. Дом пожарные и люди потушили, а сарай сгорел.

В 1939 году был призван в армию и участвовал в освобождении Западной Белоруссии, потом воевал на финском фронте. Перед самой войной работал в колхозе, потом в артели. Когда началась война, был направлен 24 июня 1941 года Шацким сельсоветом с группой из 12 человек в Минск в облвоенкомат. Шли пешком и прибыли в Минск 26 июня. К этому времени облвоенкомат уже выехал из Минска. Находившийся в этом здании полковник МВД со своими работниками приказал возвращаться в свой сельсовет, так как есть указание о мобилизации на местах по сельсоветам. Возвратились из Минска в Шацк 28-го, а 29 июня Шацк уже заняли немцы.

Работал в сельском хозяйстве, а когда в Шацке была создана подпольная организация, вошел в ее состав. Получал от Анатолия Гуриновича и Павла Малиновского различные задания. Так, Гуриновичем ему было поручено устроиться работать печником (этому он научился еще в начале 30-х годов). Эта работа позволяла бывать для осмотра и ремонта печей в казармах немцев и полицаев, ремонтировать печи у жителей воласти, добывать различные сведения.

Как описывалось выше, по заданию Гуриновича Василий Яковлевич в декабре 1941 года, когда выкладывал печь в деревянной казарме (бывшей начальной школе), так устроил дымоход, что казарма сгорела.

По заданию руководства подполья Василий имел связь с врачами И. И. Мишурским и А. П. Трофимовой. Под видом больного он брал у них медикаменты, инструменты для хирургических операций, перевязочный материал, батареи для радиоприемника и переправлял это через Гуриновича, а также через свою сестру Лидию и брата Федора Селецким подпольщикам и в отряд им. Чкалова.

Василий держал связь с И. Е. Поплавским и Барановым (приписник), которые по заданию руководства подпольной группы поступили в полицию. Они приходили, якобы приобрести самогон, а сами приносили патроны, гранаты, а также сообщали различные сведения, которые немедленно передавались в партизанский отряд.

Ночью 24 марта 1944 года Василий Яковлевич Дубровский вместе с Евгением Рублевским шли на боевое задание в Шацкий гарнизон и у поселка Ясное, возле Шацка, наскочили на засаду немцев и полицаев. В перестрелке Рублевский был убит, а Дубровский — ранен разрывными пулями в плечо, руки и ноги.

Дополз до деревни Задощенье и у крайнего дома потерял сознание. Хозяин дома услышал стон, вышел и обнаружил у порога окровавленного человека, узнал в нем партизана, которого видел ранее в деревне, сообщил об этом партизанам.

Врачи в партизанской землянке-госпитале старались оказать посильную помощь, но не было хороших медикаментов. Раны, особенно на ногах не заживали, гноились, ходить он не мог. Очень много осколков от разрывных пуль оставалось в ногах, плечах и в руках. Было очень трудно в таком состоянии перенести немецкую блокаду партизанской зоны в июне 1944 года.

Отряд ушел на прорыв блокады, а Дубровского посадили в лодку на реке Птичь, назначив партизана его досматривать. Но тот оставил своего раненого товарища, который один, как мог, греб веслом израненными руками, заплыл в густые заросли в одном из притоков реки, притаился на дне лодки, лежал там несколько дней с загрязненными болотным илом гноящимися ранами. Рядом по реке сновали на моторных лодках немцы, проверяли и обстреливали камыши и заросли, но, к счастью, его не обнаружили.

После снятия блокады, когда все вокруг стихло, Дубровский с большими усилиями выплыл на реку и там его обнаружили и подобрали партизаны. Через некоторое время в дислокации партизанского отряда появилась разведка нашей Красной Армии, а за ней наши войска. Долго потом лечился Василий Яковлевич, но осколки в ногах всю остав¬шуюся жизнь мучили, все выходили нарывами наружу.

После войны он восстанавливал и строил новые цеха Шацкой артели «Пламя» и возглавлял ее больше 20 лет.

В пятидесятые годы пришлось многое пережить от бывших прихлебателей немцев и ворюг, которых он уволил с работы в Шацкой артели за хищения, растраты, нарушения трудовой дисциплины. Написали кляузу в ЦК партии, сначала его даже исключили из партии, но потом, проведя тщательное расследование, восстановили на бюро ЦК. Человек, как говорится, всегда остается человеком, а подонки перевоплощаются и становятся предателями своего народа. Потом он постоянно был в передовиках «Промкооперации».

История рассудила по-своему и все расставила по местам…

В СЕЛЕЦКОЙ ЗОНЕ

Из воспоминаний Л. Я. Дубровской и В. И. Коско

БОМБОВЫЕ УДАРЫ

Партизанская зона, где находились семьи подпольщиков после ухода из Шацка, занимала около 15 больших и малых деревень, была расположена в болотистой местности между Пуховичами, Слуцком, Талькой. На отдельные деревни временами совершались карательные наезды фашистов и полицаев. Но внезапных крупных карательных рейдов в 1943—1944 годах уже не было, так как партизанские отряды охраняли зону, да и подпольщики сообщали о готовящихся карательных акциях полицаев и немцев. Если силы были неравными и партизанам приходилось отступать, то жители деревень также удалялись в глубь партизанской зоны.

Во второй половине лета 1943 года эту партизанскую зону сильно бомбила немецкая авиация. Бомбили в основном днем, ночью люди, которые прятались от бомбардировщиков в лесу, иногда приходили с детьми ночевать в домах. Говорили, что для бомбежки немцы используют обучающихся фашистских летчиков, поэтому были случаи, что вместо бомб (видно у немцев их не хватало) сбрасывали на деревни различные металлические предметы (бочки, куски железа и рельсов). Когда они отделялись от самолета и летели в воздухе, то издавали свист и скрежет, и казалось, что это бомба и летит она прямо на тебя.

Отбомбившись, самолеты кружили над деревней и если замечали людей, то снижались и обстреливали из пулеметов. Ясно было, что этими проделками фашистские ассы хотели посеять панику среди населения. На небольшую деревеньку Борцы было сброшено много бомб и особенно мин, многие не разрывались. Тогда сгорел дом и постройки руководителя Селецкого подполья И. И. Коско, во многих домах сбрасываемыми металлическими предметами были повреждены крыши. Из отряда И. И. Коско от ударной волны погиб лишь один партизан Иосиф Соболевский.

После подобных бомбежек в фашистских газетах печатались сообщения о том, что немецкая авиация уничтожила в этой зоне отряд партизан и приводились баснословные цифры нанесенного народным мстителям ущерба в живой силе и материальном обеспечении.

Зимой 1943—1944 годов немцы не бомбили, но к отдельным деревням партизанской зоны фашисты пробовали прорваться, а мы в Борцах все время прислушивались, в какой стороне идет стрельба, чтобы знать, куда уходить женщинам, старикам и детям.

МЕЧИ — НА ОРАЛА

Зимой в Борцы пришло много семей с детьми из Минска, Пухович, Шацкой зоны и других поселков. Деревни Селецкого сельсовета были переполнены беженцами. Но местные патриоты всех приютили, оказывали всемерную помощь и заботу. Собрал свой народ довоенный председатель Селецкого сельсовета в Пересельской школе, призвал всех сплотиться в это трудное военное время, делиться последним куском хлеба и одеждой и особенно беречь детей — наше будущее. Многим запомнились его слова, сказанные кузнецу-механику Николаю Игнатьевичу Далидовичу: «бороны и плуги использовать только по назначению, резать их на „ежи“, гаечные ключи и монтировки сейчас недопустимо».

Всем было известно, что оружейная мастерская Далидовича переключилась на изготовление военных приспособлении. Из-за недостатка металла шли в ход плуги и бороны.

«Ежи» подкладывались на пути движения немецкого транспорта, а ключи, монтировки и ломы годились для разрушения путей при проведении диверсий на железной дороге.

Николай Игнатьевич с сыновьями хорошо освоил это ремесло, но при этом нельзя было забывать и об орудиях мирного труда, о приспособлениях и механизмах, предназначенных для обработки почвы, уборки и переработки урожая. Фашист хотел голодом заморить народ. И действительно, люди жили впроголодь. И особенно теперь, когда в зонах скапливалась масса беженцев, уходивших с детьми от фашистской расправы налегке, без продуктов и одежды. К тому же фашистские асы старались с воздуха сорвать посевные и уборочные мероприятия крестьян.

Но народ приспосабливался, работали рано утром, поздно вечером или ночью, когда самолеты еще не появились. В партизанской зоне люди засевали колхозные поля и свои усадьбы, сдавали часть продовольствия партизанским отрядам. Партизаны помогали пахать, сеять и убирать урожай. Ведь надо было чем-то питаться. Вот поэтому в преддверии освобождения родной земли от постылых фашистских оккупантов, следовало постепенно переходить на изготовление сельскохозяйственных приспособлений, то есть перековывать мечи на орала.

В это трудное время большую помощь партизанам оказывали их связные. Они ходили в оккупированные деревни, раздобывая продовольствие, наведывались на явочную квартиру в Старинки к Стефану Летуну, чтобы раздобыть соли и медикаментов, а также поинтересоваться, есть ли в Шацкой МТС листовое железо для лемехов плугов. В этих крестьянских вопросах Летун разбирался превосходно.

Борьбу с оккупантами поддерживали и служители Поречской православной церкви. Средства от пожертвований прихожан передавались в отряд через Слабухо и Рудакова. На эти средства приобрели в Шацке железо для лемехов и плугов, а также соль, медикаменты и три готовых плуга.

Помощь при покупке оказал кучер коменданта Вэбэра — Казанцев.

В 1944 г. И. И. Коско поручил Л. Я. Дубровской ответственное и сложное задание — встретиться с его братом Петром Иосифовичем Косковым и посетить связных в Минске. Необходимо было доставить газеты «Минский большевик» Марьиногорским подпольщикам, которыми руководил Петр Иосифович Коско. Дети его, в целях безопасности, были переброшены в Селецкую партизанскую зону. Надо было сообщить отцу, что они здоровы и окружены заботой.

В подпольную организацию Петра Иосифовича входил писатель Макар Последович и его брат Владимир, по специальности радиотехник, от них требовался информационный материал для Минского подпольного горкома партии и издаваемой им газеты «Минский большевик». Горком тогда дислоцировался в зоне отряда Градова. После оборудования небольшой типографии начала выходить газета, по своему формату напоминавшая листовку.

Иосиф Иосифович и редактор газеты Сакевич придавали большое значение распространению газеты. Газета доносила до народа правду о злодеяниях фашистов в столице и окрестных населенных пунктах, направляла действия подпольщиков и партизан. До этого два состава Минского подпольного горкома были выслежены фашистами и казнены. Третий состав горкома решили расположить при отряде Градова в партизанской зоне.

— Сколько экземпляров номера газеты может выпускать эта портативная типография? — спрашивал Иосиф Иосифович Сакевича.

— Самое большое — сотню, — отвечал редактор.

Этого было мало. Люди в Минске должны знать правду о событиях, о борьбе партизан и подпольщиков, о зверствах фашистов. И важно было, чтобы газета попадала в надежные руки.

На сборы у Л. Я. Дубровской времени ушло немного. В корзине с одеждой упакованы газеты. Сверху положили две завернутые бутылки самогона для полицаев, если они остановят. Отряд снабдил немецким пропуском (аусвайсом), для использования его в случае необходимости при походе в Минск. Трехлетнего сына Дубровская поручила досмотреть хозяйке Марии Давыдовской.

Двое партизан доставили ее в Горелец. Здесь состоялась встреча с Петром Иосифовичем, были переданы газеты, сообщение о детях и просьба Иосифа Иосифовича добыть батареи для приемника и доставить их Летуну в Старинки. Кроме того, передано поручение — подготовить информационный материал для «Минского большевика». После этого путь связной лежал в Минск.

Партизаны подвезли Дубровскую поближе к Минску и она добралась до Козырева (сейчас район железнодорожного полу- станка Минск-Южный). Там проживала ее однокурсница по институту, отец которой служил на железной дороге. На ночлег у нее и раньше останавливалась Дубровская, когда приходилось бывать в Минске. Как выяснилось после освобождения, ее отец тоже был связан с подпольной организацией, но другой, которая работала на железной дороге в Козырева и, вероятно, он догадывался о цели посещения Минска Дубровской.

Мария (справа) и Анна Давыдовские.

Переночевав, ранним утром Дубровская ушла в город, рассчитывая к вечеру возвратиться, так как на следующий день ее должны были встретить партизаны в условленном месте. Сначала она зашла к связной Марии, которая проживала по улице Луговой (район Червенского рынка).

Связная была очень напугана. Сказала, что в городе идут аресты. На улицах города фашисты уже повесили несколько человек. Посоветовала не идти к Ярошевичам, так как, возможно, за ними установлена слежка, и лучше будет, если к ним пойдет она сама. Вскоре Мария возвратилась вместе с Ниной Ярошевич.

Нина принесла зашифрованные донесения, они у нее были уже подготовлены на клочках оберточной бумаги, в которую были завернуты спички, мыло и кое-какие медикаменты. Принесла она и некоторое количество соли.

Дубровская и Ярошевич тут же ушли от Марии в Козырево. По дороге обменивались добытыми сведениями. Нина очень волновалась, недалеко от дома в Козыреве распрощались. Дубровская опять переночевала у однокурсницы и с утра, где пешком, где на попутных повозках добралась до места встречи с партизанами.

Полученная из Минска информация оказалась очень ценной и была передана И. И. Коско. В информации были сведения о работе, проделанной Ярошевичами.

Петр Ярошевич работал на Минском радиозаводе и входил в созданную там подпольную группу. Этой группе поручалось подготовить и провести диверсию, но с таким расчетом, чтобы было сохранено оборудование, которое немцы могут пытаться вывезти в Германию при отступлении. Кроме того, группе также поручалось заняться подготовкой к проведению боевых действий, что требовало привлечения новых патриотов.

Нина Ярошевич просила передать в отряд, что на радиозаводе вся работа идет, как было намечено.

БЛОКАДА

НА ТУРИНСКОМ БОЛОТЕ

Из воспоминаний Л. Я. Дубровской

Бои партизанских отрядов во время фашисткой блокады в июне 1944 г. описаны в других книгах, здесь будет рассказано о том, как пережили блокаду жители Селедкой партизанской зоны.

В конце мая и первых числах июня 1944 года нашу Селецкую партизанскую зону начали усиленно контролировать немецкие самолеты. Летали они на очень низкой высоте, обстреливали иногда население из пулеметов. Наши связные из Шацка и Руденска сообщили, что в Пуховичи, Руденск и другие места прибыли регулярные немецкие части. В гарнизонах начала усиленно проводиться боевая учеба полицаев, карателей. Все указывало на подготовку к крупному выступлению против партизан.

Соответствующим образом стали готовиться и партизаны. В первых числах июня мы находились в Борцах. Услышали мощные разрывы орудийных снарядов. Стрельба велась крупнокалиберной артиллерией вначале со стороны Гресска, а затем и со стороны Пухович, Тальки, Шацка.

Немецкие самолеты кружили над деревнями партизанской зоны, снижались и поливали улицы и дома смертоносным пулеметным свинцом. Обычно с той стороны, где начинался обстрел, население партизанской зоны уходило в противоположном направлении, скрываясь в лесах и болотах. Теперь обстрел велся практически со всех сторон, куда бежать?

По дороге, через Борцы, то в одну, то в другую сторону скакали на лошадях партизаны, державшие связь между отрядами зоны.

Они на ходу предупреждали людей о том, где и в каких деревнях уже находятся фашисты.

Люди готовились быстро, прятали в укромные места вещи и продукты. Мои хозяева, у которых я находилась на квартире, ушли в болота по направлению Гресска. Вторая семья минчан, жившая с нами, ушла в расположение партизанского отряда Мормуля, где находились их сын и две дочери. Свой небольшой «скарб» я связала в узелок и отнесла в густую рожь, которая росла недалеко от дома. Взяла с собой мешочек с хлебными сухарями и на руки — сына Марика трех с половиной лет. Мы с ребенком, вместе с семьей Гуриновичей и хозяевами дома, в котором они жили, ушли в сторону Поречья — Турина, в болото, тянувшееся к реке Птичь. Пробирались по болоту от кочки к кочке.

Местные жители от нас отделились и ушли в другом направлении. Выбрались мы, наконец, на участок болота, где было немного кустарника и можно было затаиться. Впереди кустарника находилась непролазная твань болота, за которой был виден лес.

Усталые и обессиленные, разместились в болоте. Наступила ночь, стрельба придвинулась совсем близко и начался обстрел болота, где мы лежали. Потом услышали шум машин. Оказалось, что мы лежали почти рядом с дорогой и небольшой деревенькой, жители которой скрылись подальше.

Слышим, что фашисты прочесывают лес, идут к болоту и все время стреляют. К вечеру услышали, что немцы идут с собаками, стреляют и кричат:

— Иван, выходи!

Потом начали обстреливать трассирующими пулями участок, где мы лежали. Цепочки трассирующих пуль тянулись то рядом, что впереди нас. Но в багну немецкие собаки не лезут.

Лежим, не шелохнемся. Упрашиваю Марика лежать, терпеть, не двигать ногами и руками, иначе убьют. А к телу липнут, присасываются болотные пиявки. Стараюсь тихонько их сбрасывать, но места, где они присасывались, сильно кровоточат. Ребенок терпит, тревога ему передалась полностью.

Вечером, когда стемнело, гул машин стал затихать, но стала слышна немецкая речь, какие-то команды, потом смех и даже музыка и радио. Это немцы остановились на привал.

Все это продолжалось несколько суток. Время от времени немцы наугад стреляли в сторону болота очередями. Значит, остановились в деревеньке, где был их командный пункт. Выползла с Мариком на бугорок. Накрыла себя и сынишку постилкой, которую захватила с собой. Она была в зеленую и желтую клеточку и хорошо маскировала нас.

Сухари в мешочке размокли, но Марик не капризничал, он понимал все — ему шел четвертый годик. Немного поест сухарей, запьет болотной водичкой (кружка у нас была с собой). Лежим трое суток, обессилели, терпение на исходе. Марик шепотом говорит:

— Может немцы уже ушли и не будут нас убивать?

И действительно, после сильного гула машин и различных выкриков-команд все стихло. Посидели мы еще сутки и стали потихоньку выбираться с болота по старому нашему следу.

Выбрались в лес — все вроде тихо. Учитывали то обстоятельство, что немцы по лесу тихо не ходили, шли обязательно с шумом, криками, так как сами боялись партизанских лесов. Вроде предупреждали — бегите, мы будем стрелять в вас!

В лесу встретили семью из Борцов, стали двигаться вместе. Хозяин семьи пошел в разведку, на дорогу, потом дальше в лес. Залез на высокое дерево, осматривал, ничего не заметил. Развели огонек. Увидели, что по болоту и лесу бродят коровы. Не доенные несколько дней. Их бросили хозяева, когда убегали от немцев. Пытаемся подоить. Мычат — не даются. Привязываем к дереву, связываем ноги и много раз за день пытаемся выдоить. Успокаиваются уже на вторые сутки — им облегчение, а нам пища. Молоко в вымени створожилось — но все-таки пища.

Через пару дней молоко пошло нормальное. Мой малыш обессилел, кушать уже и не просит. В лесу нашли узелок кем-то брошенной картошки. Испекли на костерке, большой огонь не разводили, чтобы не было видно дыма. Потом вышли на дорогу. Всюду следы немецких машин, гильзы.

На дороге встретили партизан-разведчиков. Те спросили, кто мы такие, какого партизанского отряда, рассказали нам, что фашисты снялись и ушли. Им было уже не до партизан, началось большое наступление нашей Красной Армии. С восточной стороны слышалась мощная орудийная канонада, иногда ухало так, что казалось, содрогается земля (особенно когда ляжешь и приложишь ухо к земле). Если бы немцы остались в занятых ими деревнях нашей партизанской зоны еще несколько дней, то мы бы не выжили.

Партизанская разведка сообщила о нас в отряд и через пару дней в лесу нас разыскали наши близкие из отряда. Им в окружении тоже досталось несладко. Потом они ушли в расположение партизанского отряда, а мы из леса возвратились в деревню Борцы. Рядом с домом, где мы квартировали, горе — убиты старик и старушка. Они от дома далеко не убегали, думали, что немцы убивать их не станут, говорили:

— Вот этих, пришлых, другое дело, — это партизанские семьи. А мы мирные жители деревни.

Напрасно надеялись, хотя мы им толковали, что фашисты — это не люди, а звери, рассказывали, какие ужасные дела творят они в отношении простого народа. Но старики не верили. Жалко было этих безобидных людей.

Погибла Сара — моя знакомая, бывшая студентка моего институтского курса. Она спаслась, убежав из Минского гетто зимой, и хотела вступить в отряд, но ее не взяли, так как пришла без оружия. Жила в Борцах в семье, где было много детей, присматривала за ними, помогала по дому, а хозяйка за это ее кормила. Кое-какую одежду дала ей я, так как пришла она поздней осенью, когда наступили большие холода.

Сара в лес и болота не ушла. Она спряталась в густой ржи недалеко от дома. Немцы с дороги обстреливали рожь из автоматов.

Но не выдержали нервы у Сары, она подхватилась из ржи, побежала и была скошена пулеметной очередью. Рядом, затаясь, лежала другая женщина, она выдержала напряжение, не поднималась, не убегала и осталась в живых.

Когда возвратилась в Борцы, нашла свой узелок с пожитками. Он оказался цел, я его бросила в густой ржи, недалеко возле дома, как же он пригодился. Немцы и полицаи обшарили все в домах. Забирали все, что находили там.

После снятия блокады, когда фашисты уходили, партизаны двигались следом, чтобы держать в поле зрения гарнизоны Шацка, Пухович, Руденска. Верхом на лошадях у Шацка отбили у полицаев стадо коров. Ведь запасы питания во время блокады были съедены, либо разграблены врагом. Партизаны, бывшие жители Шацка, находили в этом стаде своих коров, которых забрали себе полицейские семьи. Опознал свою коровку и Леонид Гуринович, она была небольшая, пестренькая, и всегда давала хорошее молоко. Какая эта была радость для всей партизанской семьи Гуриновичей, а особенно для Настасьи, которая ее растила. Теперь уже было чем семье жить и после возвращения в Шацк.

Через несколько дней по дороге через Борцы прошло несколько наших танков. Это была разведка Красной армии. Когда танк остановился, его сразу обступили жители деревни — женщины, дети. Танкист смотрел на них, на исхудалых детей. Все плакали. Танкист стал искать по карманам, чем бы угостить детей. Нашел в кармане в тряпице горсточку сахара-песка, начал деткам сыпать по щепотке в ручки, а те не знают, что это такое, говорят, какой беленький песочек и не знают, что с ним делать. Потом подъехали партизаны. На танки сели партизанские проводники, хорошо знавшие дороги, по которым могли пройти наши танки. Далеко слышна была стрельба артиллерии. Партизанские отряды снялись со своих мест и ушли в направлении Минска вместе с подразделениями Красной Армии.

А мы тоже потихоньку двинулись в путь — в родной Шацк.

Многие участники Шацкого подполья за боевые заслуги были награждены орденами и медалями, окончили после воины высшие учебные заведения и работали на ответственных участках. Павел Васильевич Малиновский, например, работал на партийных должностях в Гродненской области. Анатолий Юльянович Гуринович работал в проектных организациях инженером-проектировщиком, начальником отдела, потом — главным инженером. Леонид Юльянович Гуринович в 1944 году был призван в ряды Красной Армии, прослужил в ней всю сознательную жизнь, в настоящее время — полковник в отставке.

Федор Яковлевич Дубровский, после возвращения с каторжных работ в Германии, закончил Политехнический институт, и работал в строительных управлениях и трестах, строил завод отопительного оборудования в Минске. Лидия Яковлевна Дубровская более 25 лет проработала в Министерстве торговли а затем в Белкоопсоюзе.

На фото 60-х годов уже взрослые, занявшие свое место в жизни дети подпольщиков из Шацка и Селецка, Анна Васильевна Дубровская (слева), Иван Васильевич Дубровский и Александра Иосифовна Коско (справа)

ФАШИСТЫ ЗВЕРСТВУЮТ

Из воспоминаний А. Тарасова, красноармейца-окруженца, впоследствии секретаря Руденского подпольного райкома комсомола

В ОКРУЖЕНИИ

Попав в окружение и безнадежно отстав от частей отступавшей Красной Армии, почти десять дней брели мы по глубокому снегу на юго-запад. Метельные ветры валили с ног. Проели сухари, оборвались, обросли щетиной. Костров не разводили, спали стоя. О том, чтобы зайти в теплую хату, и думать не смели.

Вечером 3 марта 1942 года внезапно оказались на краю небольшой деревушки. Из печных труб уютно струился дымок. Улицы пустынны, немцев вроде не видно.

— Может, зайдем? Кипятку попросим, отогреемся, —

сказал Николай Алексеенко.

— Да, тихая деревня, — обрадовано произнес Яков Савченко.

— Зайдем!

Подошли к деревне и зашли в крайнюю хату.

— Что за деревня? — спросили мы у хозяина.

— Хранавое прозывается. А вы откуда такие, граждане.

— Из лесу, как видишь. Нам, товарищ, обогреться бы да пищи горячей. Кровь в теле застыла. Мы не надолго.

Мужик вздохнул:

— Одного к себе устрою, остальные идите к соседям. Так нужно, чтобы меня одного не подозревали в приюте партизан.

Мы переглянулись… Перечить хозяину нельзя. Я остался тут, Коля и Яша ушли искать другую хату.

В избе было тепло и уютно. Хозяйка поставила на стол большую миску горячей затирки, забелила ее молоком.

— Кушай, браток.

Сам хозяин был угрюм и неприветлив. Больной, лежа в постели, он следил за каждым моим движением. Я ел молча, ожесточенно, словно последний раз в жизни. Как только я поел и, поблагодарив хозяев за прием и ужин, встал из-за стола, вошел Яша.

— Ходил, ходил, но никто не пустил в хату, — прошептал он мне.

Я стал просить хозяина, чтобы он разрешил и товарищу отдохнуть со мной вместе. Тот согласился. Хозяйка поставила миску с затиркой для Яши.

После еды, в тепле и тиши дома нас разморило. Я с разрешения хозяина прилег на лежанке возле печки, Яков устроился на скамье у окон.

Мирно постукивал маятник ходиков, за окном синели быстрые зимние сумерки. На дворе было холодно. Над лесом висел полумесяц, бледно освещая сонную деревню. Казалось, вокруг на многие тысячи километров все потонуло в белом глубоком безмолвии. Сквозь дрему стал замирать стук маятника, постепенно, словно удалялся. Опустился на глаза мохнатый туман. Мы наслаждались теплом, не подозревая, что нас ожидало свидание со смертью…

В это время с Николаем произошло вот что. Он зашел в одну хату, где горела керосиновая лампа. Хозяин принял его любезно, с приторной слащавостью и торопливостью. Николай спокойно присел за стол, за которым несколько человек играли в карты. Его накормили.

Хозяин, староста деревни, Варивончик, угостил Николая Слуцкой махоркой. А сам незаметно отправил сына за полицаями.

Группа хмельных полицейских ворвалась в дом. Николая арестовали. Ему связали руки, вывели на улицу. Полицаи дознались, что Николай не один пришел в деревню, два его друга находятся в доме Николая Соболевского, и окружили этот дом…

ЗНАКОМСТВО С ПРЕДАТЕЛЕМ ПЛЯСОВЫМ

Постоянные нагрузки, сильная усталость, тревожные и бессонные ночи не прошли бесследно. Попав в тепло и уют человеческого жилья, поужинав, мы практически сразу провалились в сон. Не знаю, сколько прошло времени, но проснулся я от сильного удара. Еще полностью не очнувшись, привычно потянулся за пистолетом. Достать не дали: ударом по голове меня оглушили.

Изба была полна дюжих, сытых людей. Один из них крикнул: — Попался, большевик!

Мне скрепили руки и связали их за спиной. Я лихорадочно искал глазами Якова. Увидел его у окна: стоит, пошатываясь, руки, как и у меня, связаны. Обменялись с ним безнадежными взглядами. Глупо попались!

— Этот, видать, у них за главного, — пробасил один высокий полицай, оказавшийся Степаном Плясовым.

— Предатель, паскуда, — сплюнул я ему под ноги сгусток крови.

— Убью! — он кинулся ко мне и ударил со всего размаха по лицу.

Распахнули дверь настежь. Вывели нас во двор, повели по улице. «Сейчас хлопнут», — почему-то равнодушно подумал я. Очевидно чувство страха притупилось во мне окончательно. Ведь столько пришлось пережить, перестрадать с тех пор, как наш корпус оказался под Могилевом. Жаль вот только, дети не узнают, под каким бугром лежат отцовские останки. Когда нас подвели к запряженным подводам, я увидел Николая со связанным руками. «Значит, его арестовали раньше нас», — догадался я. Нас пока расстреливать не стали, хотя грозили каждую минуту. Зато поглумились вдосталь.

— Красные шпионы, где ваша банда? — кричали в лицо.

— Мы им покажем, где раки зимуют.

Бранились, надсмехались. Всех нас троих полицаи посадили на сани. Сами разместились на другой упряжке. За нашей повозкой шли двое с винтовками наизготовку.

Трудно сказать, сколько времени продолжался путь. Давно окоченело тело. Стянутые за спиной руки онемели.

Вечером въехали в какое-то село. Лошади остановились около одноэтажного здания. Нас с гиком и матом подняли и ввели в просторный освещенный зал. Я увидел школьные парты и понял: мы в помещении школы.

— Какое село-то хоть? — спросил я у конвойного парня, стоявшего у дверей.

— Кошели, — буркнул тот, — Полицейский участок.

— Это Гресского района, — сказал Яков. — Слыхал еще до войны о таком…

— Не разговаривай! — закричал полицай, вскидывая винтовку. — Вот Степан придет шкуру с вас драть, тогда поговорите.

В коридоре послышался шепот. Кто-то властно рванул дверь. Вошли двое, один — тот же Степан Илясов, который руководил арестов в Хранавом, другой — средних лет человек в длинной шубе с серым каракулевым воротником.

— Это и есть комиссары?

— При оружии были, товарищами всех величают, подскочил Илясов с нагайкой, хлестнув нас всех по несколько раз.

Он картинно прошелся по комнате, видимо, обдумывая вопросы, которые намерен был задать. Допрашивали нас попеременно.

— Кем посланы? Кто в отряде командир?

— Кто нас послал? Сами ходим, — сказал Яков. — Окру- женцы бродим вокруг да около…

— С оружием? — усмехнулся Илясов.

— Для безопасности носили.

— Вы мне большевистские сволочи зубы не заговаривайте! — взорвался внезапно Илясов. — Вы все мне, как на духу расскажете! А коль молчать вздумаете, я из вас веревки вить буду!

Он резко повернулся к своей свите, махнул в нашу сторону рукой. Рявкнул:

— По одному их ко мне! Заговорят! Всяких я видал!

Нас раздели до нижнего белья. Допрашивая били чем

попало: кулаками, ремнями, прикладом винтовки. Таскали по полу. Илясов, брызгая слюной, стервенел до одурения.

— Голову оторву! — кричал он мне. — Кто тебя послал?

Голоса у меня не было. Вместо ответа я отрицательно мотал головой.

Снова визгливые ругательства, дикие мучительные побои… Избив, мне снова связали руки, и босого поставили возле парт у окна. Рядом со мной поставили Николая. Принялись за Яшу. Заметив, что он совсем обессилел, ему даже не стали завязывать руки.

Илясов приказал обуть меня в ботинки Николая, а его оставить в пеньковых чунях. Когда я сказал, что ботинки мне малы, послышался голос из другой комнаты:

— Верни ему сапоги!

Мне вернули сапоги. Яша помог обуться. Ничего от нас не добившись, Илясов, отдышавшись, прохрипел:

— Расстреляем мерзавцев! Без суда.

— Возле берез, — послышался совет.

НА ВОЛОСКЕ ОТ СМЕРТИ

Избитые, истерзанные, мы стояли в той же классной комнате между двумя окнами под неусыпным глазом часовых. Наша участь была безоговорочно решена, мы ждали роковой минуты. Она могла наступить тотчас. За дверью не умолкало оживление. Значит, скоро выведут и…

Так хочется, черт возьми, еще пожить! От бессильной ярости скрипнул зубами и напряг мышцы. Ощутил путы, которыми перехлестнули сзади руки. Они будто подались. В мозгу мгновенно вспыхнула мысль о побеге. Не попытаться ли?

Рама ветхая: вывалиться наружу — и сразу в кусты, что подступают к школе.

Мысль о свободе только зародилась, а руки уже лихорадочно избавляются от веревок, откуда только берется в них сила! Неровно стучит сердце, скашиваю взгляд на часовых: не заметили? А за дверью уже зычный голос Илясова:

— Пошли большевиков провожать в преисподнюю!

«Все равно, где погибать — за околицей или здесь, возле школы», — это последняя мысль. Затем — лишь действия без промедления. Толкнул локтем стоящего рядом Николая. Затем сильный бросок в окно, треск дерева, звон стекла. Холодный воздух и неровный бег в глубоком снегу. За спиной гулко рвут вечернюю тишину винтовочные выстрелы. А впереди уже кусты. Они зовут дальше, дальше… Ног не чую вовсе. Бегу. Падаю, Снова бегу. Сердце вот-вот выскочит из груди. Оглянулся — вижу: бежит человек. Мелькнуло: «Николай». Но это был не он, а кто-то из полицаев. Полицай злобно кричал:

— Стой, комиссар!

Вот он уже настигает. Я слышу его тяжелое дыхание. Молниеносно принимаю решение. Повернувшись, неожиданно кидаюсь на преследователя. Он даже опешил от такого маневра. Ба, да это сам Илясов! Я выбил винтовку из его рук. Мы сцепились и покатились по снегу. Стараюсь схватить его за горло. Илясов, сопротивляясь, выхватил нож. Удар финки ожег правый висок. Илясов тычет в меня ножом, но смертельного удара нанести не может.

Изо всей мочи бью врага по лицу. Подминаю его под себя. Илясов закричал: «Караул!» Сейчас, должно быть, к нему прибегут на помощь, тогда все… Наношу Илясову последний удар, отрываюсь от него и бегу прочь! Натыкаюсь на какой-то полуподвал, занесенный снегом, присаживаюсь за ним. Прислушиваюсь. К Илясову подбегают полицаи. Он хрипло кричит:

— Догнать его!

Полицаи молчат. Возможно их обескуражил вид избитого начальника. И они начали стрелять в темноту из винтовок. Осторожно ухожу прочь. Только теперь, я почувствовал, что ранен. Встаю во весь рост. Иду.

Кустарник вокруг меня переходит в молодой лесок — значить путь держу правильный. Силы иссякают, но шагаю неудержимо, зло, с упрямством человека, который за право свободно шагать дал большую цену.

Вышел на санную дорогу и бежать. Погони пока не вижу, однако жду ее с минуты на минуту. Предатель не простит мне синяков, которых я ему наставил. Не простит гад, моей решимости и своей оплошности.

Сзади послышались далекие выстрелы. Позднее я узнал, что это палачи расстреляли моих друзей, не успевших убежать от предателей.

И СНОВА ДОРОГА

Иду всю ночь, без отдыха. Чувствую, как кровоточат ножевые раны. Сколько их нанес мне этот изувер в Кошелях? В глазах становится темно. Надо идти, надо идти… Ночью безлюдно. Телефонные провода издают от мороза непрерывный звон.

Добежал до одной деревни. Тревожно стучу в окно в крайнюю хату.

— Какая это деревня? — спрашиваю хозяина.

— Первые Ветеревичи! — послышался женский голос.

Соображаю: в крайней хате мне останавливаться нельзя, в случае преследования я могу быстрее попасть в лапы. Пошел дальше.

Постучал в другой дом, открыла небольшого роста средних лет хозяйка. Зажгли лампу. Вижу: глава семьи высокого роста мужчина, шестеро детей. Все проснулись и удивленно смотрят на меня. Я заметил, что все окна занавешены дерюжками. Вполне понятно: в то время, среди ночи, зажигать свет означало попасть под подозрение властей.

Я рассказал им все, что было со мной в Кошелях. Попросил зеркало, чтобы взглянуть на себя — все лицо в крови.

На груди, на фуфайке образовалась застывшая кровяная масса, она натекла из правого виска от ножевой раны.

— Решето из тебя сделали полицаи. Одиннадцать раз проткнули, — сочувственно сказал хозяин дома, по имени, кажется, Антип.

Что удивительно: у меня пропал голос, не могу произнести ясно ни звука, на вопросы отвечаю лишь шепотом. Совершенно нельзя глотать не только хлеб, но даже молоко и воду. Левая рука не поднимается: перерезана жила.

Хозяйка отмыла меня. От теплой воды возобновилось кровотечение. Закружилась голова, стало темно вокруг, будто дом перевернулся, я потерял равновесие и упал…

От них же, моих спасителей, я получил первую медицинскую помощью. Бинтов и мазей у них не оказалось, но раны они перевязали, как могли: в ход пошли платки, кое-какое полотно.

Сколько времени я пролежал на полу без памяти, не знаю. Когда очнулся, понял, что лежу не на полу, а на койке.

Это хозяева переложили меня.

— Оставаться тебе, браток, здесь нельзя, — сказал Антип. — Надо уходить, а то доконают тебя националисты. Это из них набрали полицаев немецкие военные власти.

Я и сам превосходно знал, откуда берутся на оккупированной земле предатели. Заигрывая с народом, фашисты спешно организовывали среди буржуазных националистов и уголовников всякого рода группировки. Названия им давали звонкие, вроде «Белорусской народной самопомощи» и других. Из этого отребья пришлые поработители сколачивали полицейские участки и вооруженные отряды.

Я пытаюсь подняться, но голова откидывается назад.

Прошу разрешения полежать немножко. Заставить рисковать целую семью нельзя. И за то спасибо, что перевязали и дали хоть фуражку: я убежал от полицейских без головного убора, без портянок.

Поблагодарив за оказанную помощь, я с трудом вышел на улицу. Здесь ни души, но идти дальше не могу. Зашел в другую хату. Хозяин дал мне черные шерстяные портянки, помог мне навернуть их и обуть сапоги.

— Может быть, оставишь меня на дневку на полатях? — спрашиваю хозяина шепотом.

— Очень опасно, у меня люди днем собираются, — отвечает он.

Ночь подходит к концу, начинает светать. «Куда идти, где провести день?» — тревожат мысли. Выйдя из второго дома, я завернул в третий, крайний дом, рядом с которым виднелись длинные постройки скотного двора.

Хозяин дома оказался конюхом. В хате все засуетились. Коротко осведомил их о случившемся. Охали сочувственно. Дали мне поесть — горячую кашу.

— Спасибо! Кушать не могу. Оставьте меня на день в теплой хате, — умоляю хозяина.

— Не можем, браток, у нас в хате собираются конюхи. Обнаружат вас — будет нам всем гибель, — заявил хозяин.

— Тогда, может быть, разрешите на сеновале передневать? — обратился к ним я еще раз.

Переговорив о чем-то с хозяйкой, мужчина повел меня в сарай на сеновал, захватив с собой два теплых одеяла.

Весь день я пролежал в сене, закутавшись с головой этими одеялами. Два раза хозяйка приносила горячую еду.

Вечером, когда стемнело, явился ко мне в сарай сам хозяин. Он рассказал, что кошелевские полицаи утром пошли по моему следу, устраивали в соседних деревнях облавы и обыски, за деревней Блащитники след они потеряли. Во избежания дальнейших диких обысков, население распространило слух, что раненый партизан умер в деревне Веркалы, где местными жителями похоронен. Поверив, что меня нет в живых, Илясов со своей командой вернулся обратно.

— Ловко обвели их, душегубов, — радовался хозяин.

Потом он мне рассказал, как найти дорогу на Слободу, на Русаковичи, вблизи которых, как я знал, действует партизанский отряд Артеменко.

— В Слободу не заходи, там в доме с мезонином располагается полицейский участок, могут тебя задержать, — напутствовал он.

Иду, ноги подкашиваются, сил нет — много крови потерял. По дороге никого не встретил. На расстоянии четырех километров до Свободы, я подсчитал, отдыхал двадцать раз, лежа на снегу.

Идти по задам деревни, по глубокому снегу мне невмоготу. Решил пройти деревню прямо по улице. На меня бросаются собаки, но я на них не обращаю внимания. Прошел мимо дома с мезонином, меня никто не окликнул.

Из Слободы через замерзшую речку Птичь и болото пошел в Заречье, потом к утру дошел до поселка Зады, где прошлось остановиться на день. Нужно было перевязать раны и подкормиться.

Попал к одному дорожному мастеру. Хозяином был принят радушно. Перевязали мне раны.

Поселок стоял на шоссейной дороге Шацк-Пуховичи. По ней все время курсировали тяжелые немецкие автомашины с войсками и грузами. Иногда транспортные колонны останавливались, солдаты валили в избы отогреваться. Следовательно, задерживаться здесь долго нельзя. При расставании хозяин дал мне поношенный суконный пиджак. Я был очень тронут, не зная, чем его и отблагодарить.

— В наши дни не спасибничают, — сказал хозяин. — Делятся тем, что есть, без церемоний.

Он объяснил, как добраться до Русаковичей и наказал сыну незаметно вывести меня из поселка. Володька проводил меня далеко за опасную зону.

ПРИКАЗ ПАРТИЗАН

В Русаковичах я попал, наконец, в партизанский отряд, которым командовал старший лейтенант Артеменко. Народные мстители вели летучий образ жизни. Для такой подвижной деятельности я был не годен, поэтому мне был отдан первый партизанский приказ: скрываться до тех пор, пока крепко не встану на ноги. Партизаны указали мне дом, где живет врач, свой человек.

На северном конце села стоял скотный двор. Здесь на кормокухне я и прятался. Днем глубоко зарывался в солому, которой был завален весь чердак. Ночью спускался вниз, где почти круглые сутки в огромном котле варился для животных картофель. Наевшись печеной картошки, я забирался на крышку котла и дремал.

Ночью когда село замирало, я осторожно выходил и пробирался задами к заветному домику врача, что стоял на другом конце деревни, около моста через реку Птичь…

Здоровье восстанавливалось медленно. Временами я впадал в забытье, меня мучили кошмары. Откуда-то из темноты наплывали жуткие воспоминания нашего допроса в Кошелях, отдельные моменты ожесточенного поединка с предателем Плясовым. Когда сознание прояснялось, я чутко прислушивался к окружающей тишине: может быть я кричал и меня слышали?

О том, что я скрываюсь тут, знали немногие: несколько партизан и скотница, варившая картофель для животных. Но и ей только лишь сказался, что на кормокухне будет жить раненый, в лицо же она меня не видела, поскольку в разговоры с этой женщиной я не вступал. Вечером она загружала котел картофелем, заливала водой, зажигала в подтопке огонь. Остальную заботу я брал на себя: подкладывал дрова, смотрел, чтобы не подгорело варево. Я на продолжительное время оказался в роли нештатного ночного дежурного.

Однажды глухой ночью в дверь постучали. Я бесшумно слез с котла, подошел к двери — она мною была заперта изнутри на крючок. Притаился: кто бы это мог быть?

Стук повторился, под осторожными ногами скрипнул снег. Я решил выждать еще с минуту. И вдруг слабый женский голос:

— Будьте добры, откройте, свои.

Я откинул крючок и отступил в темный угол. В дверь украдкой проскользнули двое — мужчина и женщина. Она виновато произнесла в темноту:

— Я работаю здесь скотницей… А это мой муж.

— Зачем вы пришли? — строго спросил я.

— Нам бы картошки, семья голодает, — неуверенно сказал мужчина. — Хоть немного.

Выйдя из укрытия, я снова закрыл дверь на запор и открыл дверцу подтопки. Огонь осветил изнуренные, с лихорадочно блестевшими глазами лица.

— Картошка знаете где, берите, — сказал я, настороженно наблюдая за мужчиной.

После расправы в Кошелях у меня выработалась к людям сдержанность, подчас переходящая в подозрительность: верить далеко не всем.

Пока скотница набирала в мешки мелкий, побитый картофель, мы присели с ее мужем на дровах возле подтопки. Он поведал свою грустную историю. Семья жила в Минске. Однако там в последнее время стало очень голодно. Уехали сюда к матери, она устроила жену скотницей. До сих пор питались тем, что было в запасе у старушки, теперь вот приходиться переходить на кормовые клубни.

Скотница набрала два небольших мешка картофеля, повернулась ко мне. Просительно заметила:

— Вы уже никому не говорите, что мы тут поживились.

Желая задобрить меня, муж ее сказал:

— Может вам перевязки треба? Приходите к нам домой завтра посмотрим раны.

Он объяснил, как найти их хату. В надежности этих людей я больше не сомневался. Если меня хотят схватить полицаи, и это приглашение — провокация, так зачем им выманивать меня на волю? С чисто фашистской бесцеремонностью они могли меня повесить прямо здесь над котлом. Значит душевные люди…

С тех пор перевязки мне делали нисколько раз. Здоровье мое заметно пошло на поправку. Раны невыносимо чесались — первый признак того, что они начали по- настоящему заживать. По ночам я чаще стал выходить на улицу, делать продолжительные прогулки: тренировал в себе выносливость. Борьба, к которой я готовился, безусловно, потребует скоро от меня огромных физических усилий…

ПОДПОЛЬНЫЙ РАЙКОМ

И вот я, окрепший и полностью здоровый (первый партизанский приказ выполнен), снова в партизанском отряде старшего лейтенанта Владимира Столкова, по кличке Артеменко…

…ЦК ЛКСМБ рекомендовало меня секретарем Руденского подпольного райкома комсомола…

Работа секретаря подпольного райкома — это вечное передвижение, беспрерывный риск. Повседневная работа с людьми и среди людей. Тут о себе не думаешь. Отдыхать приходится не тогда, когда от бессонницы слипаются глаза и от усталости спина сгибается дугой, для покоя время не планируется.

За всю зиму я побывал на базе райкома всего несколько раз. Да и понятие — подпольный райком, собственно, понятие условное. Оно ни в коей мере не отвечает нынешнему: над дверью — вывеска, за дверью возле кабинетов — веселый говор молодежи и треск пишущей машинки. Подпольный райком там, где его секретарь, а вся его документация — в полевой сумке. Что в сумку не вошло или класть нельзя, держи в голове, не забывая ни одной даже самой незначительной детали.

Обращения вместе со сводками Информбюро мы распространяли в партизанских отрядах и подпольных группах.

В последнее время очень трудно стало незаметным передвигаться по дорогам. Повсюду шныряли подозрительные типы и явные лазутчики их местных националистов. В Узлянах были разоблачены три предателя Родины, да еще один в поселке Пески.

Самому мне тоже «везло» на изменников. Опознал полицейского агента из деревни Борцы. В прошлом году он выдавал оккупантам партизан и окруженцев. Не без его участия год назад в Кошелях были убиты мои друзья Савченко и Алексеенко. Мне тогда, избитому и израненному, удалось убежать от предателей.

— Узнаешь меня, Гутковский? — спросил я, когда преступника стали допрашивать в особом отделе.

Он молчал, но глядел на меня как на человека, который вылез только что из глубокой могилы. Да ведь и не мудрено: в единоборстве с предателем Плясовым я, получив одиннадцать ножевых ран, сумел уйти. Полицаи, конечно, тогда были уверены, что я где-нибудь свалюсь от потери крови и замерзну. Остальное доделают волки.

— Нет, негодяй, — сказал я прямо в лицо изменнику. — Мы еще поживем, побьем всех вас, шкурников, а вот тебе уже сегодня крышка!

Прошло 15 послевоенных лет. Я жил в родной Чувашии. Но прошлое вернуло меня на землю, орошенную моей кровью, еще раз и по другой причине.

В руки советского правосудия попали предатель и изменник Родины Илясов и другие подонки. В августе 1960 года я был вызван на судебное заседание как свидетель чудовищных злодеяний этого бандита. Суд состоялся в доме культуры Гресска Слуцкого района Минской области. Нет нужды повторяться о том, каким истязаниям и пыткам подверг меня, Якова Савченко и Николая Алексеенко этот зверь в облике человека.

Но и это не все. В чине вицефельдфебеля Илясов провоцировал советских людей, расстреливал детей, стариков, женщин.

На судебном заседании был приведен следующий эпизод. В Селецкой полиции, Илясов замещал начальника, стало известно, что многие жители села Степково собираются оставить свои дома и перебраться в лес к партизанам. Тогда Илясов и его подручные переоделись в гражданское платье, пришили к шапкам красные ленты и глубокой ночью появились в селе. Бандиты назвались партизанами и позвали жителей села пойти с ними в лес. Люди с радостью собирали свои пожитки, будили детей, грузились на подводы. За околицей села изверги расстреляли всех.

Однако смерть кое-кого обошла. Из 20 человек остались в живых Ольга Бенеш с четырехлетним сыном Толей и двенадцатилетний Саша Кудинович. В подтверждение своих слов Ольга Бенеш показала в зале суда свою руку, изуродованную разрывной пулей при расстреле.

— Вот этот гад стрелял, это я своими глазами видел, — гневно сказал Александр Кудинович, указывая на подсудимого Илясова. У Александра была тогда прострелена насквозь грудь. Когда палачи ушли, он, истекая кровью, выбрался из-под трупов и пополз к деревне, где добрые люди подобрали и вылечили его.

Наши гневные обличительные свидетельские речи были неумолимы как расплата. И военный трибунал приговорил Степана Илясова к расстрелу. Возмездие свершилось!

БЕЖЕНЦЫ

Из воспоминаний Е. М. Шишко

ВРАГИ СОЖГЛИ РОДНУЮ ХАТУ

До начала войны я жила со своими родителями в поселке Витовица Шацкого сельсовета, Руденского района, Минской области. С первых дней войны в 1941 году мы всей семьей включились в подпольную и партизанскую борьбу с немецкими оккупантами. Мы держали связь с товарищем Н. П. Покровским — первым секретарем Руденского подпольного райкома партии, оказывали помощь и содействие по организации партийно-комсомольского подполья в поселках района.

Хорошо зная местность, указывали надежным людям из числа беженцев, тех, кто, спасая жизнь, вынужден был скрываться от фашистов и их пособников, места стоянки и базирования партизанских отрядов, где они находили спасение.

Для беженцев постелью зачастую было наше сено, которое мы заготавливали среди топких и непроходимых болот, называемых «Волчьи острова». Мы оказывали большую помощь партизанам и подпольщикам оружием, в приобретении разведывательных данных, медикаментами, продуктами питания и даже всевозможной одеждой. Помогали, чем могли. Это не осталось незамеченным для вражеского глаза.

В декабре 1941 года фашисты арестовали и казнили моего отца. После тяжелых мучительных пыток (резали кинжалом кожу, отрывали пальцы) кровожадные палачи взорвали его гранатой вместе с землянкой на месте обнаруженной ими партизанской стоянки. Только через месяц мы нашли его тело и тайно схоронили.

После гибели от рук фашистских палачей отца мы с мамой находились у немцев на подозрении. Несколько раз каратели врывались к нам в дом и жестоко избивали…

Однажды в наш поселок пришли партизаны. Они расположились на ночлег в нескольких домах, в том числе и в нашем. Утром, когда партизаны уже ушли, в поселок ворвались немцы и полицаи. Один из фашистских лакеев, местный выродок Игнась подошел к маме, стоявшей у печи, и спрашивает: «Были партизаны?» — мама ответила: «Нет».

Трупы и руины оставляли после себя на белорусской земле фашистские захватчики.

Он подошел ко мне и обратился с тем же вопросом. Я повторила тоже самое, но потом подняла руки вверх и выманила:

— Стреляйте, но партизан у нас не было!

Игнась, начальник полиции, видимо, не поверил мне. Опустил руку, в которой держал нацеленный мне в лицо пистолет, он распорядился, чтобы мы начинали рыть себе могилу.

Наверное, тот день стал бы последним в нашей жизни, если бы со стороны леса не послышались выстрелы. Фашисты и полицаи, наверное решили, что возвращается партизанский отряд, а потому испугались и, бросив нас, удрали в Шацкий гарнизон.

Позже они возвратились, чтобы расправиться с партизанскими семьями. Мы, кто жил близ леса, успели в нем скрыться. А всех, кто жил в центральной части деревни настигла смерть от рук палачей белорусского народа. Среди погибших была моя двоюродная сестра и шестеро ее малолетних детей, которых сожгли в их собственном доме. Практически весь поселок превратился в дымящиеся угольные кучи с остовами крестьянских печей.

Боясь возвращаться в хотя и сожженный, но родной поселок, где нас ожидала мучительная смерть от рук фашистов и полицаев, мы ушли в партизаны. К тому времени там находился мой родной брат.

В ОТРЯДЕ И. И. КОСКО

Чтобы попасть к народным мстителям, мы пробрались в деревню Пруцк, а затем переехали в деревню Переселки Гресского района. Руководил здесь подпольной и партизанской борьбой переброшенный из-за линии фронта коммунист бывший председатель Селецкого сельсовета Иосиф Иосифович Коско.

Его штаб находился в здании начальной школы в деревне Пересельки. Здесь же размещался и своеобразный госпиталь, где лечились раненые партизаны, больные. Были даже тифозные, от которых позже заразилась тифом и я.

Здесь мы получали конкретные задания от партизан и подпольщиков, готовили им пищу, шили маскхалаты, вязали варежки, носки, посылались на связь с людьми из подпольных групп в Шацк и другие гарнизоны.

Жили мы днем в поселке, но часто, опасаясь налета немцев и полиции, переходили в землянки отряда И. И Коско в урочище «Поддера».

СВОИ И ЧУЖИЕ

Мы очень опасались некоторых осведомителей из местного населения, особенно А. Хурсевича и В. Варивончика,

у которого на первое время мы остановились. Конечно, мы продолжали жить и бороться в окружении врагов, но они вели себя уже не так нагло, их становилось все меньше, некоторые затаились и выжидали, многие прозрели, но время работало на нас.

Опирались все мы беженцы в деревне Блащитник на патриотические семьи Н. И. Далидовича, А. А. Кульпановича. Сам хозяин Николай Игнатьевич был для партизан незаменимым мастером-оружейником, сыновья Георгий и Евгений собирали оружие, помогали им в этом Александр и Анатолий Кульпановичи, Иосиф Степуро, Виктор Макей и другие подростки. Не оставались в стороне от всенародной борьбы с врагом ни женщины, ни дети.

Братья Георгий и Евгений Далидовичи

Помогали уберечь и сохранить обреченные семьи беженцев, кормили, перевязывали раны, ходили по заданию на связи.

Положение с продовольствием в то время было сложное и трудное. Помню, И. И. Коско дал указание подросткам Георгию, Евгению Далидовичам и Сашке Кульпановичу доставить в Пересельки что-либо из продуктов. Через день было доставлено два мешка картофеля, девять булок хлеба и мешок муки.

Спрашиваем, где раздобыли? Отвечают: — Отняли у фашистов.

Целую ночь крутили ручные жернова мальчишки, чтобы добыть муку, а их матери тут же пекли хлеб. Стефанида Далидович даже смогла выделить из своих небольших запасов два куска сала и немного масла. Делились люди, чем могли.

Это позже партизаны начали громить гарнизоны противника, их продовольственные склады, а пока делились последними запасами. Никогда не забуду надежных семей Мойсея Михалевича, Ивана и Лявона Корзунов, Константина Карпука, Николая Никановича и других, проживавших в деревни Пересельки. Эти люди не считаясь ни с чем, рискуя жизнью, помогали партизанам и беженцам в общей борьбе с врагом. Ходили вместе на баррикады (было тогда и такое название), то есть на завалы дорог, где должны проходить немецкие войска, перекапывали дороги.

Часто из окрестных гарнизонов, которые размещались в Шацке, Гресске, Пуховичах и других населенных пунктах, фашисты делали налеты на нашу зону, но партизаны уводили население вглубь лесных массивов и болота, куда захватчики боялись сунуться. Тогда они совершали авианалеты, бомбили партизанские деревни. Однажды летом 1943 года вражеская эскадрилья налетела на деревню Пересельки. Бомбили и школу, где располагался отряд И. И. Коско. Никто не пострадал, так как население и партизаны были в лесу. Только одному старику бревном разбило лицо.

Впереди партизан ожидали страшные блокады, нам пришлось увидеть и пережить гибель близких людей, таких, как семья Малиновских — жена и трое детей, сполна познать ужасы войны. Но шло время, неумолимо приближая час расплаты, день нашей, добытой кровью миллионов советских патриотов, победы.

УПОЛНОМОЧЕННЫЙ ЦК

В записи С. И. Коско-Чеславской

Летом 1943 года в землянку командира партизанского отряда «Борцы» И. И. Коско в урочище «Поддера» вошли четверо. Одеты они были в кожаные тужурки, перетянуты ремнями и портупеями. Через плечо — новенькие отечественные автоматы, на поясе пистолеты в кобурах и по две фанаты-лимонки.

М. И. Сарычев (справа) с другом

У двух за плечами зачехленные рации. Бойцы партизанских отрядов не отличались какой-то единой формой одежды, да и где ее было взять. Поэтому выправка пришедших приятно удивила присутствовавших здесь партизан. Старший протянул удостоверение и представился:

Михаил Иванович Сарычев — уполномоченный ЦК КП (б) Белоруссии.

И. И. Коско пожал ему руку, тоже отрекомендовал себя и присутствующих:

— Это моя жена Ольга Алексеевна, мои помощники Иван Захарович Гуринович — коммунист, бывший секретарь сельсовета. танкист Павел Быков-красноармеец попал в окружение, связной и разведчик Федор Боровик, ггез него держу связь с Гресским и Слуцким подпольем.

Затем он кратко изложил цели и задачи своего партизанского отряда, рассказал о проделанной работе, налаженных связях с партизанами соседних отрядов, с подпольщиками Доклад командира, хотя и был краткий, видно было, произвел на уполномоченного ЦК М. И. Сарычева положительное впечатление. Он дал рекомендации по вовлечению населения во всенародную борьбу, советовал беречь бойцов и мирных жителей, а также беженцев, которые, спасаясь от расправы, прячутся в зоне деиствия отряда.

Я проинфориирован, что сотни семей уже размещены в окрестных деревнях вашей зоны, что это женщины, старики, дети из семей партийных и советских работников партизанские семьи и простые граждане подвергавшиеся жестоким репрессиям оккупационных властей, известно что здесь укрываются беженцы из Гресска, Слуцка, Шацка, Марьиной Горки, Минска, Бобруйска и других населенных пунктов. Все кто может, должен взяться за оружие, только под их защитой можно сохранить гражданское население.

Сарычев, в который раз, попросил оказывать им всемерную помощь и внимание, сказал, что крах гитлеровского фашизма неминуем и что победа будет за нами.

Положение было сложное, фашисты ограбили население, забрали скот, продовольствие, одежду, сожгли многие дома и постройки. Люди делились последним куском хлеба одеждой, жили в домах по несколько семей, но мирно и дружно. В окрестных лесах на каждом шагу можно было встретить землянку, где размещались 2—3 семьи. Жилья не хватало, да в лесу было безопасно от нашествия карателей.

Спустя некоторое время связные М. И. Сарычева передали в отряд имени Котовского команду о необходимости спасти от неминуемой гибели семьи командира отряда Даниленко и других партизан, которые находились в совхозе «Сутин» возле Марьиной Горки. Эти семьи были лишены средств к существованию, их избивали фашистские ставленники, над ними нависла угроза гибели.

Всех немедленно переправили в зону действия отряда «Борцы», разместили в семьях Далидовичей, Кульпановичей и других сельчан, где их приняли с теплотой и заботой. Да разве только этим семьям помогли в деревне Борцы найти приют и убежище? Военное время распоряжалось судьбами людей непредсказуемо и жестоко. Вскоре понадобилось дать приют в нашей партизанской деревне детям Эльзы Штейн. Они были переброшены гитлеровцами из Гамбурга в минское гетто, откуда их удалось освободить немецкому офицеру-антифашисту. Малолетних Лизу и Лилю Штейн приняли в семье Михася Матусевича.

Уж очень необычным казался местным детям их говор, когда немецкие слова звучали вперемешку с русскими. Но что удивительно, дети хорошо понимали друг друга.

В нашей деревне нашли приют жена партийного работника Бельского, две молодые еврейские девушки Дора и Римма. Где все они сейчас, как сложились их судьбы?

Информация о многих, происходивших в нашей зоне событиях, постоянно уходила в Центральный штаб партизанского движения в Москву к П. К. Понамаренко.

Партия знала имена патриотов, людей, смело вступивших в борьбу с немецко-фашистскими захватчиками, разоблачала и врагов народа, давала им оценку, согласовывала свои действия с центральной властью страны. Хотелось бы привести здесь секретную для того времени информацию Сарычева от 5 августа 1943 года, направленную в адрес секретарей ЦК КП (б) Белоруссии П. К. Пономаренко и П. З. Калинина.

Секретно

СЕКРЕТАРЯМ КЦ КП (б) БЕЛОРУССИИ

Тов. ПОНОМАРЕНКО П. К.

Тов. КАЛИНИНУ П. З.

Направляю решение Руденского РК КП (б) Б о снятии с работы и исключении из партии секретаря парторганизации 2-го отряда им. «СУВОРОВА» 2-й Минской Красно-партизанской бригады, ВЕСЕЛОВА Ивана Кузьмича.

СУТЬ ДЕЛА: ВЕСЕЛОВ Иван Кузьмич, член ВПК (б) с 1928 года. В 1936 году работал начальником 5-го отделения НКВД БССР. За активную защиту в 1927 году троцкистской оппозиции был исключен из партии, но в 1937 году КПК был восстановлен.

Перед началом войны ВЕСЕЛОВ работал директором Нерудтреста БССР. В начале войны эвакуировался в совхоз Сутин Пуховического района. В совхозе Сутин являлся активным немецким агитатором. Систематически проводил читки и разъяснения немецких газет, листовок и обращений. Проводил собрания рабочих совхоза, где разъяснял им немецкий «новый порядок землепользования» (немецкую реформу). Немецкое руководство совхоза, увидев в ВЕСЕЛОВЕ преданного человека, назначило его ответственным сторожем и старшим по охране совхоза и немецких руководителей. В его обязанности входило своевременно информировать начальство совхоза о появлении партизан, с тем, чтобы оно могло своевременно укрыться в убежищах.

Когда совхоз Сутин стал подвергаться частным нападениям партизан, немецкое начальство совхоза переехало в Пуховичи, а председателем комиссии был назначен ВЕСЕЛОВ. ВЕСЕЛОВ, оставшийся хлеб вместо распределения среди рабочих и семей партизан, хлеб отправили немецкому гарнизону в Тальку и Пуховичи. Несколько килограмм и то с дракой выдал рабочим. На просьбу партизанских семей ВЕСЕЛОВ отвечал: «Ваши мужья разграбили совхоз, они Вам дадут и хлеба».

У жены партизана ныне командира отряда тов. ДАНИЛЕНКО, ВЕСЕЛОВ отобрал хлеб, толкнул ее в грудь и вытряхнул из мешка хлеб со словами: «Этот хлеб предназначен немцам, они, немцы, правительство, а вы грабители».

Не собирался ВЕСЕЛОВ идти в партизаны, отказывался, заявляя: «еще рано, надоест воевать, мы повоевали в старое время, а Вы повоюйте сейчас». Партизаны знали, что у ВЕСЕЛОВА много совхозного хлеба, часто обращались к нему. Старшина отряда «СУВОРОВА» тов. ЕВЧИК, производя заготовку продуктов в районе совхоза, послал к ВЕСЕЛОВУ партизана САЛОМАКИНА с просьбой о выделении зерна для партизан. ВЕСЕЛОВ ответил: «Вы бандиты грабители, не воюете, а только грабите нас».

В декабре месяце 1942 года комбриг 2-й Минской Красно партизанской бригады ИВАНОВ, приказал насильно забрать ВЕСЕЛОВА в партизаны. Когда партизан ШИНГЕРЕЙ согласно приказа ИВАНОВА предложил ВЕСЕЛОВУ собираться и идти в партизаны, ВЕСЕЛОВ сначала отговаривался, но потом начал обзывать его бандитом. ВЕСЕЛОВ был арестован и доставлен в отряд. ВЕСЕЛОВ видя, что дело обстоит плохо, придя в отряд, дал командованию обещание исправить свои ошибки. Командование учтя просьбу ВЕСЕЛОВА благосклонно приняло его в отряд.

В отряде ВЕСЕЛОВ себя достаточно не проявил, допустил недопустимых явлений для члена партии, которые изложены в решении Руденского РК КП (б) Б, за что ВЕСЕЛОВ в данный момент снят с должности секретаря парторганизации и исключен из рядов ВКП (б).

По всему вышеизложенному, ВЕСЕЛОВ заслуживает немедленного ареста и предания суду, но пока за время его нахождения в отряде прямых улик во вражеской деятельности не наблюдается, ВЕСЕЛОВ поставлен в отряде простым бойцом и взят над ним негласный надзор.

Считаю целесообразным вопрос о восстановлении партийности рассмотреть по окончании войны, если он заслужит этого. Решение Руденского РК КП (б) Б об исключении из партии ВЕСЕЛОВА, считаю правильным.

Приложение материала на 61 листе.

Уполномоченный ЦК КП (б) Белоруссии

/Сарычев/

5 августа 1943 года.

Текст документа приводится в редакции оригинала.

ПО ПРИКАЗУ ПАРТИИ

Из воспоминаний М. И. Сарычева

ВЗОРВАННЫЙ МИР

22 июня 1941 года в 6 часов утра я возвратился из города Бреста, где по поручению Центрального Комитета партии был в качестве представителя на пленуме обкома и лег отдохнуть, с тем, чтобы к началу рабочего дня явиться в Центральный Комитет и доложить об итогах пленума Брестского обкома КП (б) Б, но уснуть не удалось, поскольку через посыльного был срочно вызван в Центральный Комитет. Выйдя с квартиры, я увидел солнечное июньское утро, которое предвещало жаркий день и устойчивую погоду. По пути в ЦК я наблюдал, что многие из трудящихся города Минска нм овились провести выходной день за городом в лесах и па берегах рек, на рукотворном Минском озере. В этот день было подготовлено его торжественное открытие.

М. И. Сарычев

Но сбыться этому не суждено: праздник был прерван радиосообщением о том, что, что в 12 часов дня состоится выступление заместителя председателя Совета Народных Комиссаров СССР товарища В. М. Молотова с важным право Iеявственным сообщением.

В сердца людей вселилась тревога, лица стали серьезными, все личное было отложено, и все дневные планы отдыха нарушились. Народ большими группами стал собираться около уличных репродукторов, сосредоточенно ожидая намеченного выступления.

Прибыв в ЦК, я доложил о своем возвращении. Мне предложили зайти в зал заседаний ЦК, где уже заседало бюро Центрального Комитета партии. Обсуждались задачи Компартии Белоруссии, возникшие в связи с внезапным нападением гитлеровской Германии на нашу Советскую Родину.

Только тут я узнал, что началась война и воина серьезная: придется выдержать много тяжелых испытаний.

П. К. Пономаренко.

Секретарь ЦК КП (б) Б товарищ П. К. Пономаренко сказал:

— Товарищи, помните, что мы имеем дело с коварным, вооруженным до зубов врагом, имеющим опыт войны. Армия наша сильна и непобедима, она разгромит врага обязательно, но мы должны прямо смотреть в глаза опасности и сделать все необходимое для победы. Необходимо сейчас проявить бдительность, разъяснить народу опасность, эвакуировать в тыл имущество предприятий, учреждений совхозов, колхозов; и наряду с этой работой мобилизовать весь народ городов и сел на проявление бдительности и всемерное оказание помощи Красной Армии, ведущей тяжелые бои с немецко-фашистскими захватчиками на большой линии фронта.

На этом заседание бюро было прервано, и все ответственные работники направились к радиоприемникам. В 1 I часов 59 минут раздался голос диктора, предоставившего слово заместителю председателя Совнаркома товарйщу Молотову. Все сидели в напряженном молчаливом ожидании, напрягая органы слуха, стремясь уловить каждое слово, сказанное Молотовым.

Слышно было бульканье воды выливавшейся из графина в стакан, послышался легкий шорох, с каким подходил товарищ Молотов к микрофону, даже был отчетливо слышен его вздох перед началом выступления.

Напряжение слушающих все более усиливалось, не было видно прежних беззаботных улыбок, лица приобрели серьезный, озабоченный вид. Молотов начал:

— Товарищи, граждане, братья и сестры, по поручению главы Советского Правительства товарища Сталина я вам сообщаю, что вчера без предупреждения гитлеровская Германия, несмотря на имеющийся договор о дружбе и сотрудничестве, который Советское Правительство честно выполняло, без предъявления каких-либо претензий, без объявления войны совершила внезапное вероломное нападение на нашу Советскую Социалистическую Родину. В 4 часа утра сегодня фашистские самолеты бомбили Киев, Ригу, Смоленск… Имеются человеческие жертвы. Красная Армия ведет ожесточенные бои с превосходящими силами противника. За истекшие сутки врагу не удалось еще ни в одном пункте перейти государственную границу. Враг силен и коварен. Родина находится в опасности, мы будем вести Великую Отечественную войну, и как бы враг не был ' илен, победа будет за нами.

После прослушивания речи Молотова бюро ЦК во- тбиовило свое заседание, на котором в осуществление указаний товарища Сталина было принято решение мобилизовать всех трудящихся республики на борьбу против нашествия гитлеровской Германии.

Вторым пунктом этого решения были утверждены уполномоченные ЦК КП (б) и совнаркома, которые после пк едения разъехались по местам и развернули работу по мобилизации транспорта, механического и живого тягла для армии, оказывали помощь в про ведении призыва в советские войска, организовывали народное ополчение в городах и селах, охрану важнейших объектов и средств связи, защиту населения от бомбардировок, эвакуацию населения, стариков, женщин и детей, создавали на местах истребительные отряды и вместе с тем проводили много других неотложных мероприятий.

Второе заседание ЦК было намечено провести 24 июня в 12 часов дня, но провести его не удалось, ибо с 8 часов утра начались массированные налеты вражеской авиации на Минск.

Первый налет немецко-фашистских стервятников был произведен в 8 ч. 10 мин. соединением в 82 самолета — тяжелых бомбардировщиков, охраняемых истребителями.

Первые бомбы были сброшены на Советскую улицу и улицы Карла Маркса и Кирова.

В это время я ехал в машине, бомбежка меня захватила на углу улиц Кирова и Свердлова, против сквера, где недавно была открыта доска почета передовых колхозов республики. Остановив машину, я взглянул вверх и увидел фашистские самолеты, пикирующие и сбрасывающие бомбы на мирные объекты города, увидел первые жертвы среди населения. Именно в этот момент я практически оценил всю опасность, нависшую над миролюбивой страной. Я еще раз дал себе клятву до последней капли крови вести беспощадную борьбу с наглыми бандитами.

Оказав помощь двум раненым, оказавшимся вблизи меня, я подошел к машине и увидел, что она в нескольких местах пробита осколками от взорвавшейся бомбы, пулями был в нескольких местах пробит тент… Я решил не садиться в машину, а переждать налет в укрытии, но в этот момент бомба упала в двух метрах от меня. Тут нервы получили первую сильную встряску, поскольку бомба глубоко вошла в грунт и не взорвалась. Я нервно смотрел на этот предмет, который мог стать причиной моей смерти…

В это время женщина, бежавшая мимо, упала с окровавленной ногой. Я поспешил оказать ей первую помощь, ко мне присоединился оказавшийся рядом санитар. Перевязав кровоточащую рану, мы на машине скорой помощи отправили потерпевшую в больницу. Забыв о решении спрятаться в укрытие, я решил продолжить свой путь в ЦК.

Когда садился в машину, увидел вторую группу немецко-фашистских самолетов, но значительно превышавшую первую по численности. Воздушные стервятники тройками отделялись от общего строя, пикировали и сбрасывали смертоносный груз на улицы города. Под воздушным огнем мне удалось прорваться до ЦК.

На коротком пути своего следования от угла улицы Кирова до Красноармейской я видел, как рвались бомбы разных калибров. Одна из них взметнула смертоносный куст огня, дыма и пыли посредине улицы напротив гостиницы Беларусь. Образовавшуюся воронку пришлось объехать по тротуару. Подъехав к ЦК, я увидел разбитую автомашину ЗИС-101 из гаража Совнаркома, разбитый диспетчерский пункт гаража ЦК, несколько убитых и раненых. Город был объят пламенем, горел завод Кирова, рабочие, ИТР и служащие которого, несмотря на ожесточенную бомбардировку, геройски старались ликвидировать пожар, но сделать это не удавалось, поскольку водопровод был выведен из строя..

Войдя в кабинет, я сразу бросился к телефону и приступил к организации эвакуации железнодорожного узла,

| де находилось большое количество составов с боеприпасами, народнохозяйственными имуществом и эвакуируемым населением, отвечал на телефонные звонки, которые поступали беспрерывно. Руководству узла было передано указание ЦК о немедленном выводе в более безопасные места эшелонов с населением, войсками и боеприпасами, лишавшимися к фронту и подготовке к эвакуации имущества железнодорожных предприятий. Начальник пассажиркого отделения Федоров, докладывал о готовности трех эшелонов для эвакуации детей города Минска и просил дальнейших указаний, но разговор был прерван упавшей во дворе ЦК бомбой, взрывом которой вышибло оконные рамы.

Взрывной волной меня отбросило к входной двери, куда уже вбегал один из секретарей ЦК. Он предложил мне немедленно спуститься в укрытие и не подвергать свою жизнь опасности.

Г. Б. Эйдинов.

Мы побежали вниз. Когда спустились на первый этаж, перед окном лестничной клетки взорвалась бомба небольшого калибра. С грохотом вылетела рама, взрывной волной опрокинуло секретаря ЦК П. К. Пономаренко, контузило секретаря Г. Б. Эйдинова, ранило одного из инструкторов…

В свой кабинет по окончании этого авианалета мне вернуться уже не пришлось, он был разрушен прямым попаданием.

В 20 часов поступило указание ЦК ВКП (б) о переезде ЦК КП (б) Б и Совнаркома в Могилев, предписывалось продолжать свою деятельность и оттуда руководить организацией защиты республики, принявшей на себя первый удар. Все документы ЦК в течение часа были погружены на автомашины и отправлены в Могилев.

ВОЕННЫЕ БУДНИ

После отъезда ЦК мне пришлось перенести свою деятельность непосредственно на железнодорожный узел. Полная его эвакуация была закончена в 1 час ночи 27 июня и в 4 часа утра 28 июня с последним пассажирским поездом я выехал в город Могилев к месту расположения ЦК.

По прибытии в ЦК я сразу попал на совещание, которое проводил секретарь ЦК П. К. Пономаренко. Он передал собравшимся указание товарища Сталина о необходимости немедленного развертывания работы по организации в тылу противника партизанского движения и партийного подполья.

На этом совещании я получил задание с группой в 28 человек выбыть в Березино для оказания помощи райкому партии в организации обороны на реке Березина, в формировании партизанских отрядов. Туда же из Могилева был направлен весь состав Минского обкома КП (б) Б.

30 июня в здании райкома партии в Березино я передал указание ЦК районному секретарю Рахубо. С ним с секретарем обкома Корюшкиным мы приступили к выполнению указаний ЦК КП (б) Б. Буквально в течение нескольких часов было мобилизовано население на рытье противотанковых рвов на главных линиях подхода к Березино со стороны г. Минска. На выполнение этой работы потребовались сутки.

Одновременно велась работа по составлению списков коммунистов, которым надлежало остаться в тылу с задачей развертывания партизанского и подпольного движения. Был определен состав трех партизанских отрядов по сорок человек в каждом, сформированы три партизанские базы, снабженные всеми необходимыми продуктами, одеждой, вооружением и боеприпасами.

Уже тогда было видно, что белорусский народ не желает склонить своей гордой головы перед немецко-фашистскими захватчиками, он самоотверженно работал по организации обороны страны, отдавал все необходимое для Красной Армии, несущей главную нагрузку борьбы по защите Родины. Все трудоспособное население рыло окопы, подвозило боеприпасы на линию фронта, организовывало истребительные батальоны, вылавливало шпионов и диверсантов. Я видел достаточно много пожилых женщин, которые от чистой души, презирая страх и смерть, носили солдатам на линию фронта хлеб, молоко, яблоки, мясо и другие продукты и, прощаясь с ними, говорили, уничтожьте проклятого Гитлера, раздавите фашистскую гадину.

Никогда не изгладится в памяти момент, когда я покидал деревню Неганичи. Меня там хорошо знали как уполномоченного ЦК, все видели, что и я оставляю эту деревню и ухожу дальше с Красной Армией. На прощанье люди со слезами на глазах говорили о том, как им не хочется оставаться под игом ненавистного Гитлера, высказывали слова надежды, что скоро враг будет разбит Красной Армией и вернется Советская власть.

Одна старуха передала мне букет цветов и поцеловала, вторая тоже поцеловала и попросила принять от нее в подарок килограмм сала и баночку сметаны. Как жаль, что не записал фамилий этих двух милых старух.

В 2 часа дня после упорных боев с превосходящими силами противника Березино пришлось оставить и перенести оборону на западный берег реки Березина, где разгорелся сильнейший бой с немецко-фашистскими захватчиками. Как львы дрались бойцы школы МВД, они не щадили своей жизни, несколько раз бросались вплавь через Березину, достигали противоположного берега и громили живую силу и огневые точки противника.

ОБОРОНА ВИТЕБСКА

До конца обороны Могилева мне не пришлось добыть, поступило распоряжение ЦК о немедленном отъезде в Витебск по организации эвакуации имущества его предприятий. Как не жаль мне было оставлять это геройское поле битвы, но долг коммуниста требовал выполнять указание ЦК, в аппарате которого я работал.

В Витебск я прибыл 5 июля 1941 года. Бои проходили в этот день в 9-ти километрах от города.

Народ, понявший неизбежность войны, был уже подготовлен к тяжелым испытаниям, он не трусил, трудился спокойно, в магазинах шла торговля, работало радио, беспрерывно информируя население о состоянии дел на фронтах, о геройской борьбе Красной Армии. Даже во время воздушных тревог работа не прекращалась, на слабонервных и трусов смотрели с презрением и вели с ними беспощадную борьбу.

В Витебском обкоме я снова встретил Секретаря ЦК товарища Ванеева и получил от него задание по эвакуации населения, имущества народного хозяйства. Все основное было эвакуировано уже 8 июня, после чего мне было поручено в одном из колхозов, недалеко от Витебска, провести беседу о текущем моменте. Вернувшись 9 июня по выполнении этого поручения в город Витебск, я доложил Ванееву о выполнении его задания и с его согласия пошел на железнодорожный узел, проверить, как идет эвакуация остатков имущества.

На площадке отправления поездов я увидел последний эшелон с имуществом, рабочими, ИТР и служащими фабрики «Профинтерн», подготовленный поезд для выезда сотрудников железнодорожного узла.

События развертывались с неимоверной быстротой, пока я сходил в отделение МВД, чтобы по телефону проинформировать о состоянии дел тов. Ванеева, с площадки отправления поездов ушли два последних эшелона. Началась ожесточенная бомбардировка, Витебск кругом горел, на улице увидел немецких танки с черными крестами, которые на ходу в упор стреляли из пушек по жилым домам и витринам магазинов. Я решил пробираться на Смоленское шоссе, чтобы не попасть в руки врага. При выходе на Смоленское шоссе, я снова увидел немецкие танки. Пришлось ыйти в догорающее каменное здание и там, в тяжелом состоянии, переждать проход танков, которые мчались, стреляя без разбору во все стороны из пушек и пулеметов.

С огромным напряжением сил, полагаясь на собственные сноровку и удачу, мне удалось попасть в Лиозно, здесь я снова встретил секретарей ЦК Ванеева, Рыжикова и других работников ЦК прибывших в Лиозно со стороны Велижа, получил новую одежду и обувь. Всей группой мы направились в Ростиславль через Смоленск. Так мы оставили последний рубеж Белоруссии в этом направлении.

Внутреннее состояние у всех было тяжелое. Мы видели, что война принимает затяжной характер. Проезжая г. Смоленск мы увидели, что он лежит в руинах, а война ожесточенно и неумолимо охватывает своим пламенем все большую территорию нашей мирной родины. На территории Беларуси свободным от фашистов оставался только древний Гомель, путь к которому гитлеровским изуверам преграждали воины Красной Армии и бойцы народного ополчения.

У СТЕН ДРЕВНЕГО ГОМЕЛЯ

Около месяца шли кровопролитные бои на подступах к Гомелю. Разъяренный враг бросал полк за полком, дивизию за дивизией, но гордый Гомель не сдавался, он стоял по-прежнему красивый, зеленый, но по-настоящему суровый. Здесь формировался полк народного ополчения под командованием капитана Уткина и комиссара С. Руцкого, организовывались партизанские отряды и подпольные партийные органы для руководства борьбой советского народа на оккупированной территории, продолжал свою работу Центральный Комитет Коммунистической партии Беларуси, направляющий деятельность партийных органов в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками.

Стояли жаркие летние дни, борьба вокруг Гомеля становилась с каждыми днем ожесточеннее, превосходящие силы противника, не считаясь с огромными потерями, рвались к городу, к концу подходила эвакуация населения и промышленного оборудования социалистических предприятий.

Созданный в Гомеле подпольный обком КП (б) Б в составе И. П. Кожара, А. А. Куцака. Ж. И. Барыкина и А. И. Рудака перешел на нелегальное положение.

Полк народного ополчения, руководимый капитаном Уткиным и комиссаром Руцким, 12 августа вышел на передовые позиции и совместно с частями Красной Армии вступил в бой с бронированными силами противника. Особая рота этого полка заняла оборону на подступах к Гомелю в расположении деревни Поколюбичи.

Сформированный партизанский отряд под командованием директора авторемзавода И. Денисенко ушел в лес на подготовленную партизанскую базу. Вся обстановка приняла боевой характер. Суровый Гомель по-прежнему стоял нетронутый, зеленый, не утративший своей красоты. Но ночь 17 августа 1941 года явилась роковой. Враг сосредоточил огромные воздушные силы и подверг Гомель ожесточенной бомбардировке, продолжавшейся с 22 часов 17 до утра 18 августа.

Гомель озарился заревом пожаров, покрылся язвами воронок, развалинами. Идя по улицам горящего города, я видел, как создается сеть баррикад, с каким усердием трудится на их возведении местное население, бойцы Красной Армии и народного ополчения.

Героически сражавшиеся первый, второй батальон и особая рота полка народного ополчения в критические минуты вступали в рукопашный бой и отбрасывали, а несколько раз даже обращали в бегство вражеские силы. Но силы врага были велики, несмотря на огромные потери, ряды гитлеровцев пополнялись живой силой и техникой.

В изнуряющих баррикадных боях ряды народных ополченцев, самоотверженно сдерживавших натиск черной фашистской чумы, таяли, многие уже погибли смертью храбрых как подлинные герои. Погиб и командир полка народного ополчения капитан Уткин, оставшиеся в живых нг потеряли присутствия духа. С верой в победу над врагом, вероломно напавшим на нашу страну, часть личного состава полка влилась в ряды Красной Армии, а часть — вступила в партизанские отряды и продолжала вести активную борьбу с врагом.

В тихий августовский вечер мы с Тимофеем Сазоновичем Горбуновым, секретарем ЦК КП (б) Б, выехали в районный центр Тереховка для организации дальнейшего продвижения в советский тыл поездной типографии, смонтированной еще в Гомеле из оборудования фабрики «Полеспечать». С болью в душе мы ехали по последнему рубежу Беларуси и наблюдали зарево в стороне Гомеля. Трудно на словах передать и описать эту тяжелую боль, боль, не поддающуюся успокоению никакими целебными лекарствами, и только уверенность в победе над ненавистным врагом и неизбежности расплаты придавали сил, энергии и вызывали желание борьбы.

Мы делились впечатлениями о прошедших двух месяцах войны, за которые советскому народу пришлось познать горечь поражений, потерять в упорных, кровопролитных сражениях много людей, материально-технических ресурсов, вынести немало лишений и тяжких испытаний. И в этот час смертельной опасности в борьбе за свободу, независимость от чужеземного гнета и порабощения Советский народ проявил стойкость и непревзойденный героизм.

Чем дольше продолжалась борьба, гем сильнее укреплялся и умножался героизм Советского народа. Подъезжая к райцентру Тереховка, мы услышали взрывы бомб в районе железнодорожной станции. В стороне взрывов вспыхнуло зарево. Положение становилось опасным, пришлось остановиться и выяснить обстановку. Оказалось, что бомба попала в поезд, состоящий из 10 вагонов нашей типографии и 20 вагонов с боеприпасами.

Боеприпасы начали рваться, подход к поезду был невозможен, но сопровождавший типографию инструктор ЦК КПБ Роман Дегтярев, рискуя жизнью, под разрывами снарядов подполз под горящие вагоны, отцепил их от типографии, а затем уговорил машиниста паровоза подъехать к горящему поезду. Работая в качестве прицепщика, Дегтярев подцепил к локомотиву часть еще не загоревшегося состава. Когда целые вагоны были перемещены в безопасное место, мужественный машинист зацепил горящие вагоны с боеприпасами и вывел их с территории станции. Так была спасена типография, и 12 вагонов с боеприпасами.

Этот геройский поступок как бы подтвердил высказанные нами полчаса назад мысли о том, что чем ожесточеннее будет борьба, тем больше будет рождаться героев, героем станет весь советский народ, который преодолеет все беды и выйдет победителем, еще более окрепшим духовно.

В Тереховке Т. С. Горбунов проинструктировал районный актив, подготовленный остаться в тылу противника, передал партийным работникам, оставшимся в подполье, конспиративные явки. Я в этот момент занимался вопросом первоочередного перемещения в советский тыл типографии. Вместе с Дегтяревым и Матузовым мы наметили дальнейший маршрут следования. Встретиться мы планировали в Курске, где должны были наметить дальнейшие действия.

НА УКРАИНСКОМ ПОЛЕСЬЕ

Под утро Матузов и Дегтярев отправились в путь. Несмотря на опасность под непрерывными бомбежками I миография работала, выпускала ежедневно большое количество листовок, боевых листков, освещавших борьбу на фронтах отечественной войны, и юмористическую газету «Листок крокодила». В послевоенный период этот листок был преобразован в журнал «Вожык».

Через пару дней типография работала уже на станции Комотоп. Здесь она находилась несколько дней. При помощи горкома КП (б) У удалось пополнить запас бумаги, ириски и шрифтов. Работа по выпуску листовок, боевых листков, «Листка крокодила» шла полным ходом. Ежедневно тысячами экземпляров эти издания отправлялись за линию фронта. Через связных, через людей, направлявшихся по заданию ЦК для работы в тылу противника, информация о положении на фронте, о подвигах советских воинов доставлялась на уже оккупированные врагом территории. Много листовок доставлялось в тыл боевыми самолетами, летавшими на бомбежку, на выполнение разведывательных заданий.

Это помогало Центральному Комитету партии поддерживать связь с Белорусским народом, оставшимся в тылу противника, рассказывать ему правду о преступлениях немецко-фашистских оккупантов на занятой ими территории, призывать людей на борьбу с ненавистным врагом.

Когда Конотоп начался подвергаться бомбардировкам, пришлось переместить типографию в Путивль. Здесь примерно пару дней работали спокойно и плодотворно. Вагоны типографии стояли на железнодорожной ветке сахарного завода.

Наши боевые листки, листовки, и «листок крокодила» пользовались уважением и любовью не только в воинских частях, но и среди местного населения. Трудовые коллективы и общественные организации Путивля беспрерывно присылали делегатов с просьбой о выделении им некоторого количества наших изданий.

Фронт неумолимо приближался и к тихому (где, когда-то плакала Ярославна) Путивлю. Примерно в 20-х числах сентября 1941 года нашей спокойной работе наступил конец. Утром рано зашел редактор «Листка крокодила» Чаусский и сообщил, что обстановка тревожная, приглашают в райком на совещание. Было решено передислоцироваться в Ворожбу.

Подъехав к станции, я решил по селектору договориться с начальником железнодорожного отделения о времени отправки на Ворожбу нашей типографии. Только я подошел к пульту селектора, нажал кнопку и попросил пригласить начальника отделения, как раздался огромной силы взрыв. Помещение станции вздрогнуло, зашаталось, зазвенели стекла, ворвалась горячая воздушная волна. Меня и диспетчера отбросило к стене, да так, что от удара затрещали кости, казалось, в ушах полопались перепонки.

Придя в себя, я увидел в стороне микрофон селектора, подполз к нему (к счастью связь не оборвалась) и объяснил начальнику отделения, что произошло, изложил ему просьбу, попросил распорядиться об отправке типографии. Он попросил пригласить к селектору диспетчера или начальника станции и приказал первым паровозом отправить типографию на Ворожбу.

Поблагодарив его и диспетчера я вышел из здания станции и увидел большую воронку, а возле нее груду разорванных тел. Ноги, руки, другие части тела валялись отдельно, кровь лилась ручьем. Фашистский стервятник сбросил на станцию три крупнокалиберные бомбы, которые упали вне пределов железнодорожных путей, не нарушив ритма станции, но уничтожив 80 человек, около сотни людей получило различной степени тяжести ранения.

В 16 часов наш состав был отправлен на Ворожбу. Я ехал машиной, с сопровождавшим типографию Матузовым условились встретиться в райкоме партии. Тяжело было смотреть вслед поезду, все дальше и дальше уходящему от границ родной Беларуси. Когда фигура Матузова, стоящего на подножке вагона, стала едва различимой, невольно промелькнула грустная мысль, доедет ли он до Ворожбы живым, удастся ли нам встретиться в условленном месте. Может завтра утром мне придется искать его среди развалин, осколков дерева и металла разбитого поезда. Ведь дорога беспрерывно подвергалась бомбежке. С таким тяжелым настроением я покидал Путивль.

В Ворожбу прибыл в 24 часа, в райкоме застал первого секретаря, сосредоточенного на вопросах эвакуации людей и имущества в советский тыл. Несмотря на усталость встретил он меня приветливо, проверив документы, пригласил при- 11Ч М. В короткой беседе ознакомил с обстановкой и передал записку Горбунова, в которой содержалось распоряжение о направлении типографии с людьми нашей группы в Курск, где по прибытии следовало явиться в обком.

Я должен был встретить типографию и людей, обеспечить дальнейшее продвижение и попросил разрешения переночевать в здании райкома, где-либо около телефона. Секретарь охотно предоставил мне парткабинет. Разместившись, мы с шофером решили поужинать, ведь не ели уже более суток. Приготовили чай, открыли банку консервов, но к ужину так и не притронулись. Усталость и нервное напряжение дали о себе знать. Шофер ушел спать в машину, а я мертвым сном заснул на диване.

В течение нескольких часов было шесть налетов, кругом рвались бомбы. Говорят, меня сильно будили, но я ничего не слышал. Проснувшись в 8 часов утра, увидел пробивающиеся сквозь шторы яркие лучи солнца и услышал беспрерывный звонок телефона. Подняв трубку, услышал голос Матузова, спрашивающего, нет ли меня в райкоме. Едва успев ему назвать себя, я услышал его нервный крик: «Михаил Иванович, летят бомбы, позвон…» На этом голос прервался. Опустив трубку, со щемящим сердцем, я ждал повторения звонка. Минуты казались часами, в мыслях снова поплыло: «Неужели погиб?»

В кабинет вошла какая-то женщина, скороговоркой на украинском языке предложила спуститься в убежище и быстро скрылась. Не успев ей ответить, я снова услышал взрывы, но уже значительно ближе к зданию райкома. Очередной взрыв огромной силы раздался совсем рядом, здание вздрогнуло, как будто зашаталось, зазвенели стекла, полетели со стен портреты, скатерти со столов, все смешалось с пылью, а через несколько минут все утихло. Зазвонил телефон. Я снова услышал Матузова, говорившего мне, что все хорошо, все обошлось благополучно, наша типография уцелела, люди все живы и здоровы. Я ему сообщил о происшедшем, передал распоряжение Горбунова и попросил передать трубку диспетчеру. Он мне сообщил, что наш поезд отправляется через 30 минут.

Пожелав Матузову благополучного следования и положив трубку, я увидел в разбитое стекло бегущего секретаря райкома, который направлялся к парткабинету и за что-то ругал женщину. Как выяснилось, он ругал ее за то, что она не вытянула меня насильно в убежище. Увидев меня в благополучном состоянии, он улыбнулся. Отдышавшись, сказал мне, что сильно беспокоился за меня, сообщил, что Конотоп уже занят немцами. Позавтракав и попрощавшись с секретарем райкома, я направился в Курск.

В Курске на первый взгляд казалось шла мирная жизнь. При въезде глаза невольно остановились на продолжающемся строительстве нескольких четырехэтажных домов, где на строительных лесах кипела работа. Строители несли кирпич, продолжали возводить стены, крыши, вставляли оконные рамы. Обстоятельства сложились так, что из Курска я был вызван в Москву.

НА ФРОНТЕ ПАРТИЗАНСКОЙ БОРЬБЫ

Май 1942 года был солнечным и необычайно теплым. Многие правительственные учреждения возвратились из эвакуации, прибыли в Москву центральные партийные и советские органы союзных республик, подвергшихся фашистской оккупации.

Выполняя указания ЦК ВКП (б) и товарища Сталина, данные им в своем историческом обращении к советскому народу 3 июля 1941 года. Центральный Комитет Коммунистической партии (большевиков) Белоруссии продолжал мобилизацию белорусского народа на развитие партизанского движения и превращения его во всенародную войну с немецко-фашистскими захватчиками.

В целях усиления организации партизанского движения и координации действий, улучшения оперативной связи был создан Белорусский Штаб Партизанского Движения (БШПД), действовавший под руководством Центрального Комитета КП (б) Белоруссии. В дополнение к оставленным в тылу про-

тивника подпольным обкомам и райкомам партии создавались и направлялись в тыл противника новые подпольные группы и организаторы партизанского движения.

При штабе партизанского движения были созданы школы, куда собиралось со всех мест Советского Союза белорусское население, эвакуированное во время наступления фашистских орд из районов, подпадавших под оккупацию. Все население, способное носить оружие, проходило военное обучение в этих школах, готовились группы подрывников, минеров, радистов и других военных специалистов.

П. З. Калинин.

Во второй половине мая 1942 года Центральным Комитетом КП (б) Б мне было поручено сопроводить до линии фронта 6 сформированных партизанских отрядов на автомашинах и обеспечить их переброску в тыл противника. Отряды были хорошо экипированы, снабжены новым советским автоматическим оружием, противотанковыми ружьями (ПТР), ручными и станковыми пулеметами, боеприпасами и средствами радиосвязи.

В 10 часов 16 мая к партизанской школе подошло 46 автомашин. Партизаны были в полной готовности, настроение хорошее, все как один стремились поскорее попасть на свою родную землю, стонавшую под игом фашистских, захватчиков, скорее встретиться лицом к лицу с ненавистным врагом и отомстить за несчастья, принесенные врагом.

Все было подготовлено к погрузке и отправлению в путь. На проводы прибыл секретарь ЦК КП (б) Б начальник центрального штаба партизанского движения (ЦШПД) П. К. Пономаренко, второй секретарь ЦК БП (б) Б начальник Белорусского Штаба партизанского движения П. З. Калинин, члены бюро ЦК, руководители Президиума Верховного Совета и Совнаркома БССР.

Товарищ Пономаренко произнес напутственную речь, в которой он сказал: «Мы с вами не прощаемся, мы встретимся в скором времени на белорусской земле. Разгромим врага, уничтожим фашизм, закончим победоносно войну и примемся за восстановление нашего родного Минска и других разрушенных и сожженных городов и сел, сделаем их еще красивее, чем они были и жизнь построим еще краше. Но пока идет жестокая и кровопролитная война, надо вести непримиримую борьбу за освобождение родной Беларуси. Нас не должны страшить никакие трудности и опасности, не должна страшить и смерть, многим на этом трудном пути борьбы придется погибнуть, но погибнуть геройски, оставив вечную и славную память о себе. Народ не забудет Ваших заслуг, он воздвигнет всем павшим в боях за Советское отечество, за Беларусь величественный памятник в Минске и в других городах и селах. Памятник, который всегда будет, напоминать о вашей благородной патриотической миссии в борьбе за свой народ.

Сейчас вы отправляетесь в далекий и трудный путь, партия и народ дали вам все необходимое для борьбы. Сейчас вы отправляетесь сравнительно небольшими отрядами, на вас лежит обязанность под руководством подпольных партийных органов сделать партизанскую войну всенародной, вы должны поднять на партизанскую войну вес способное носить оружие население. В оккупированных районах к вам вольются новые силы, будут создаваться крупные отряды и бригады, партизанское движение на I пятой белорусской земле станет массовым. Активной массовой партизанской войной вы окажете огромную помощь Красной Армии в ускорении разгрома проклятой фашисткой военной машины, проклятого фашизма. Фашизм бузет разгромлен и уничтожен и мы с вами встретимся на считанные километры. Отряды расположились на отдых и для подготовки перехода через линию фронта.

Здесь я встретил многих работников ЦК КП (б) Б, занимавшихся организацией партизанского движения, установлением связи с партизанами, находящихся в тылу противника, переброской за линию фронта новых партизанских отрядов, подпольных партийных организаций и снабжением партизанских отрядов вооружением и боеприпасами. Эта оперативная группа провела добровольную мобилизацию в ряды Красной Армии нескольких тысяч человек белорусов из оккупированных районов Витебской области.

Л. Я. Гарелик занимался обеспечением вооружения, боеприпасами, вещевым довольствием, организовывал сбор населением оружия, брошенного противником при отступлении в лесах и других местах. Он работал дни и ночи, пренебрегая опасностью, и его труд не пропадал даром. Когда мне пришлось заглянуть к нему на склад, то я увидел там груды собранного трофейного оружия и боеприпасов, которыми в тот момент хватило бы, пожалуй, снабдить хорошую дивизию военного времени.

Заведующий лесным отделом ЦК С. К. Пыж нарком лесной промышленности БССР Г. Лахтанов, комсомольский работник Миша Пинязик занимались переброской партизанских отрядов, подпольных партийных групп за линию фронта, держали постоянную связь с партизанскими районами и всегда знали обстановку и пути относительно безопасного прохода через линию фронта. С ними мне и пришлось после двухдневного отдыха переправлять отряды в тыл.

В 16 часов 19 мая из деревни Шейно с указанными товарищами, мы тронулись в путь по направлению деревни Антропова. Предстояло еще проехать 120 км. по линии фронта. Путь был не легкий, но, считаясь с обстановкой, парод стал серьезнее, сосредоточение, вернее почувствовал зону боевых действий и на всякий случай приготовился при необходимости принять сражение.

Дорогу, находящуюся в двух километрах от передовых позиций мы проехали между первым и третьим часами ночи и, надо сказать, благополучно, если не считать нескольких пулеметных очередей и орудийных залпов, посылаемых в нашу сторону. Но пули и снаряды проходили значительно выше наших голов, взрывы были слышны значительно правее нас.

Меня это несколько беспокоило, поскольку среди партизан много было людей подготовленных к боевым действиям, но необстрелянных. Движение шло без всяких осложнений, двигатели автомашин работали четко, их тихий рокот почти не был слышен, никто не допустил даже тени испуга. Видимо сыграла свою роль боевая сосредоточенность. В 6 часов утра прибыли в Антропово.

Деревня Антропово стоит на границе Смоленской и Витебской областей, дальше начиналась Беларусь. Это был коридор к освобожденному городу Велижу и к месту расположения партизанских бригад Дзячкова и Пономарева, действовавших в Витебской зоне.

Деревня окружена густыми сосновыми лесами, что дает возможность практически незаметно приблизиться к линии фронта. Отсюда направлялись ежедневно партизанские отряды в родную Беларусь. Здесь разместился и действовал Витебский обком КПБ, он, по существу, находился уже на своей земле, так как через полкилометра в сторону линии фронта начинались первые освобожденные белорусские деревни. Сюда ежедневно прибывали связные партизанских отрядов из глубокого тыла противника и люди, оставляющие оккупированные районы.

В солнечное утро 20 мая все проснулись рано, это был день, назначенный для перехода линии фронта. Умывшись, сели за последний завтрак в этой приветливой и относительно спокойной деревне. За завтраком обменивались мнениями, предположениями, соображениями о предстоящем переходе на оккупированную врагом территорию. Многие уже мечтали о встрече с родными и близкими, находящимися за линией фронта.

Выход очередного номера газеты Минского подпольного обкома партии. Слева направо: второй ряд — И. Д. Ветров, Н. Е. Авхимович, В. И. Козлов, И. А. Бельский; третий ряд — С. К. Лещеня, М. П. Барашков, К. Т. Мазуров, М. П. Пинязик с работниками типографии.

Завтрак окончен, собрался последний «прощальный» митинг. Выступающих было много. Под гул одобрения давалась партизанская клятва драться, пока не остановится сердце, пока не будет изгнан с нашей земли последний гитлеровец. После митинга командир отряда Тябут повел моих бойцов по намеченному маршруту за линию фронта.

Никогда не изгладится в памяти впечатление от этого момента: отряд тронулся в путь, население со слезами на I лазах провожало партизан. Мне невольно вспомнились снова великого русского писателя Л. Н. Толстого: «В русском человеке есть черта: в трудные минуты жизни, в тяжелые годины легко отрешиться от всего привычного, чем жил изо дня в день. Был человек, как и все, потребовали от него быть героем — герой».

Приближалась линия фронта, но провожающие шли и шли вслед за партизанским отрядом, забыв, что им нужно остановиться и возвратиться обратно и, казалось, если бы их не остановили, они пошли бы и через линию фронта.

Пришлось остановить. Отряд развернулся последний раз лицом в сторону провожающих и послал им прощальные слова привета. От имени провожающих мы с Мишей Пинязиком пожелали партизанам успехов в борьбе с ненавистным врагом. Под сосредоточенными взглядами провожающих отряд начал постепенно скрываться в густом лесу. За ним с соответствующими интервалами проследовали еще пять партизанских отрядов.

Вот село солнце, стемнело, а народ все чего-то ожидал. Где-то в 23 часа послышалась орудийная канонада, пулеметные очереди, взрывы мин. Над линией фронта появилось несколько самолетов и поле приняло боевую обстановку. Провожающим стало ясно, что партизаны при поддержке Красной Армии с боем пересекают линию фронта. Это действительно было так. Бой длился примерно полтора часа, потом постепенно начал стихать. Когда прекратилась орудийная стрельба, не стало слышно пулеметных очередей и взрывов мин, все повернулись и пошли в деревню. Каждый при этом, как и я, наверное, думал: «Как удалось им пройти? Сколько их погибло, не пробравшись за линию фронта, преждевременно сложив голову?»

22 мая 1942 года тов. С. К. Пыж вернулся из расположения партизанских отрядов и сообщил, что все они благополучно перешли линию фронта и начали продвижение к месту дислокации, указанной Центральным Комитетом Белоруссии. На этом выполнение поставленной передо мной задачи было закончено. Мне предписывалось возвратиться в Москву к месту нахождения ЦК КП (б) Беларуси.

МАРЬИНОГОРСКОЕ ПОДПОЛЬЕ

ЦЕНА СВОБОДЫ

Все шире и шире росла Марьиногорская подпольная организация, возглавляемая Петром Иосифовичем Косковым. Теснее становилась их связь с партизанами и другими подпольными группами, результативнее стала их борьба. Всех честных людей объединяла ненависть к фашистам. Оружием, листовкой, сводкой и хорошо сказанным народу словом цементировались ряды борцов, объединявшие военных и гражданских лиц, пожилых и молодых, женщин, мужчин и подростков. По разному складывались их судьбы, на разной работе и в разных должностях захватила их война, по-разному сложились и первые их шаги сопротивления вероломному фашисту. Однако цель была одна: изгнать коварного непрошеного гостя со священной нашей земли.

Страна была в опасности. Из далекой Москвы шли сюда посланцы партии устанавливать связь с патриотами, разворачивать партизанское и подпольное движение, поднимать весь народ на борьбу с фашистскими оккупантами. Нот как вспоминает о тех далеких годах, полных смертельного риска, но исключительно благородных своими патриотическими поступками, Николай Андреевич Ларченко, начальник разведки отряда чекистов под командованием I радова (С. А. Ваупшасова), которые проделали длиннейший путь из Москвы в Селецк, чтобы выполнить задание партии и свой сыновий долг по изгнанию подлого фашиста.

«С 1935 года я служил в Красной Армии в 37-м кавалерийском полку 7-й Самарской кавалерийской дивизии, — вспоминал впоследствии Н. А. Ларченко. — Полк дислоцировался в г. Минске на Комаровской улице, около Болотной станции. В настоящее время здесь находится гарнизонный госпиталь. В 1940 году окончил военную школу в городе Слуцке. После окончания было присвоено звание офицера. С января 1941 года работал в Пуховичском районном отделе НКВД. Служба в Красной Армии и в органах НКВД дала мне возможность хорошо изучить город Минск.

Обстоятельства сложились так, что я накануне войны оказался в Москве. Враг лез напролом к столице. Здесь я влился в ряды ее защитников. Насмерть стояли мы в обороне нашей славной столицы. Враг был отброшен далеко от нее.

Надо было поднимать на защиту своего Отечества весь советский народ. Для засылки в глубокий тыл партия подбирала надежных, проверенных в жестокой схватке с врагом людей. В одну из таких групп вошел и я.

5 марта 1942 года нас, добровольцев-чекистов, отправили в глубокий тыл противника для организации партизанской и подпольной борьбы. В качестве зоны дислокации была выбрана Минская область.

Группа в составе 23 человек под руководством Станислава Алексеевича Ваупшасова (псевдоним — Градов) 17 марта 1942 года перешла линию фронта между Невелем и Велижем. В Логойском районе под деревней Кайск наша группа встретилась 3 мая 1942 года с Василием Трофимовичем Воронянским, командиром партизанского отряда «Мститель». Здесь Градовым многим прибывшим чекистам был отдан приказ отправиться в окрестные районы для организации подпольной работы и партизанских отрядов. Я был направлен в Пуховичский район, который знал лучше других.

С. А. Градов проинструктировал меня о предстоящей работе и дал адреса людей, с которыми можно было установить связь. Дал он адрес И. И. Мозалевского, который значился проживающим в деревне Дайнова с 1923 года. В этой деревне его не оказалось. После поисков я разыскал его в деревне Медведовка. Он был участником гражданской войны, окончил спецподготовку при ВЧК.

При встрече со мной Мозалевский не сразу согласился работать подпольно, причина мне была неизвестна, или он забыл за 19 лет учебу в ВЧК или боялся провокации. Много труда мне стоило убедить его. Он даже не признавал пароль. Можно представить, какой сложной и трудной была тогда обстановка.

В тот день, когда я прибыл к нему, немцы собрали собрание о назначении старосты деревни. Я ему посоветовал, если народ будет выбирать, то не отказываться от назначения старостой. Необходимо войти немцам в доверие, тогда легче будет работать связным.

При помощи И. И. Мозалевского я привлек к подпольной работе жителей поселка Сослин Иосифа Змачинского, Никиту Варивончика, Чипсова. Им я рассказал о жизни рабочих, о подготовке к обороне Москвы, о положении на фронтах. Через них я установил связь с подпольной наргийно-комсомольской организацией Марьиной Горки, шпорой руководили Петр Иосифович Косков и писатель Макар Трофимович Последович. Я передал им через Мозалевского И. И. последние сведения о событиях на фронтах Отечественной войны, в тылу Советского Союза.

Марьиногорские подпольщики, в частности П. И. Косков и М. Т. Последович, согласно моих данных подготовили ингловки, отпечатали их на машинке и распространяли в районных центрах Пуховичи, Руденск, в деревнях Синча, Новоселки, Титва, Червоный Бор, Матвеевичи, Сутин, Талька и других.

В. Новальская (слева) сосвоими боевыми подругами

Активное участие в распространении листовок принимали Марьиногорские подпольщики Евгений Меркуль, Сергей Редько, Сергей и Владимир Последовачи, комсомолки Аня Мазаник, Ванда Новальская и другие. Анна Мазаник, проживавшая в городском поселке Марьина Горка, ездила в Минск, отвозила туда листовки, налаживала связь с Минским подпольем. Из Минска привозила антифашистские листовки и советские газеты, в частности газеты «Правда» — орган ЦК ВКП (б) и подпольную газету «Звязда» — орган Минского горкома партии.

Установил я также связь с подпольщиками в д. Матвеевичи Сутинского сельсовета, с гражданином Радюком, сын которого служил со мной в органах НКВД.

Товарищ Радюк сам активно включился в подпольную работу и привлек к ней своего родного брата. В деревне Люди Пуховичского района проживал кузнец Владимир Антонович Дыдик. У меня были данные, что В. А. Дыдик был участником гражданской войны, являлся председателем Титвянского сельсовета Пуховичского района в первые годы Советской власти. С В. А. Дыдиком я установил тесную связь. Он как опытный конспиратор хорошо выполнял задания, ходил в районный центр Пуховичского района Марьину Горку, получал от подпольщиков разведданные о переброске фашистов по железной дороге Минск — Гомель на Советский фронт. Дыдик передавал сведения о том, какую военную технику перевозили на платформах железной дороги.

В результате подпольной работы, налаженной мной с патриотами Пуховичского района, в партизанский отряд имени Сталина (командир В. П. Адамович), с которым я тесно был связан, было передано 26 винтовок, только подпольщиками П. И. Косков — ручной пулемет, радиоприемник, сотни гранат, 73 ящика боевых патронов и другого снаряжения. Подпольную газету «Звязда» мы распространяли в десятках экземпляров.

П. И. Косков, руководитель подпольной группы в Марьиной Горке.

…Борьба разгоралась, охватывая новые массы, становилась организованнее, виделась конечная цель. Трудными были первые дни, первые шаги борьбы, связанные с внезапностью и обманом коварного фюрера».

Как складывались дела у Марьиногорских подпольщиков в начальный период войны рассказывают архивные документы и воспоминания руководства подполья Петра Иосифовича и Макара Трофимовича. Иоспоминания даются на родном белорусском языке, которым журналист и писатель хорошо владел.

АДНАДУМЦЫ ЗБІРАЮЦЦА

Калона непаваротлівых танкаў з чорна-белымі крыжамі на бартах перагарадзіла дарогу, і Макар Паслядовіч доўга стаяў на абочыне, адварочваючыся ад узняўшагася ў паветра жаўтавата-шэрага пылу.

Нарэшце, стальныя пачвары прайшлі, пакінуйшы пасля сябе сладкавата-прытарны пах саляркі.

«Сіла ў іх вялікая. Ды і нахабства праз край… — зазначыў у думках. — Аднак мы яшчэ паглядзім хто-каго!…».

Перад вайной Макар Паслядовіч жыў у Мінску, займаўся літаратурнай дзейнасцю. Калі гітлераўцы началі рухацца на ўсход, адступаў з нашымі частямі. Але трапіў у акружэнне. Цяпер жа ішоў у Мар»іну Горку, да маці, у якой жылі яго жонка і дачка.

Да Мар»інай Горкі падышоў пад канец дня. Халаднаваты змрок шчыльна ахутваў пасёлак. Макар накіраваўся да дома маці, стараючыся не прыцягваць да сябе ўвагі. Увайшоўшы на двор, ціха пастукаў у шыбу. Невыразнай белай плямай у акне мільгануў твар.

— Хто там?

— Цішэй Ядзя, — пазнаўшы жонку адазваўся Паслядовіч. — Тэта я, Макар. Адчыні хутчэй.

Неўзабаве праз свайго малодшага брата Уладзіміра, які працаваў механікам на Мар»інагорскім радыёвузле, Макар звязаўся з мясцовымі патрыётамі Уладзімірам Бандарыкам, Уладзімірам Булынкам і Фёдарам Мазанікам. Высветлілася, што ніхто з іх не збіраецца сядзець склаўшы рукі, усе гараць жаданнем дзейнічаць. Дамовіліся, што перш за ўсё трэба выкрываць паклёпніцкую прапаганду фашыстаў, збіраць зброю, ўстанаўліваць сувязі с надзейнымі людзьмі.

Так нараджалася падпольная арганізацыя. У лістападе 1941 года ў яе састаў увайшоў і другі — сярэдні брат Макара Паслядовіча — Сяргей, які ўцёк з варожага палону.

Вясной 1942 года па заданию партызанскай группы Івана Захарава, якая ўлілася пасля ў партызанскі атрад імя Сталіна, у Мар»іну Горку прыйшоў былы намеснік рэдактара Узденскай раённай газеты камуніст Петр Іосіфавіч Каско. У чэрвені 1941-га ён быў мабілізаваны ў рады Чырвонай Арміі, прымаў удзел у баях з гітлераўцамі, быў паранены. Лячыўся ў вёсцы Блашчытнікі Грэсскага раёна ў роднай сястры.

Дзякуючы даваенаму знаёмству с Уладзімірам Паслядо- вічам Каско зблізіўся з падпольшчыкамі і, як меўшы ваенную падрыхтоўку, узначаліў іх. Ім былі прыцягнуты да падполь- най работы яшчэ некалькі чэлавек з мясцовых жыхароў і «акружэнцаў»: Яўген Агафонаў, Іван Верамей, Мікалай Гулякевіч, Фёдар Качура, Васіль Ляйкоўскі, Яўген Меркуль, Лявінія і Тофіль Навальскія, Іван Папіхайлік, Сяргей Радзько, Фёдар Філаценкаў і Цімафей Фралоў.

Захопленыя першымі ваеннымі поспехамі, гітлераўцы на ўвесь свет трубілі аб разгроме Чырвонай Арміі, аб хуткім узяцці Масквы. Трэба было супрацьпаставіць варожай прапагандзе праўдзівую інфармацыю аб становішчы на франтах, заклікаць насельніцтва да барацьбы з захопнікамі. У доме Паслядовічаў па радыёпрыемніку, сабранаму Уладзімі- рам, падпольшчыкі слухалі перадачы з Масквы. Разумеючы, што захоўваць прыёмнік у сабранам выглядзе было небяспечна, на дзень яго разбіралі, хавалі ў розных месцах асобныя вузлы, а ноччу збіралі зноў. Гэта перасцярожнасць пасля поўнасцю апраўдала сябе.

Першыя лістоўкі з пераказам прамовы I. В. Сталіна аб усенародной барацьбе з нямецка-фашысцкімі захопнікамі был напісаны Макаром Паслядовічам ужо ў ліпені. Паведаменні з Масквы, прынятыя па радыё Уладзімірам Паслядовічам і Уладзімірам Бандарыкам, траплялі да Макара Паслядовіча і Пятра Каско, якія і складалі тэксты лістовак. Размнажала іх, як правіла, Лявінія Навальская, якая па прафесіі была машыністкай.

Неяк, дыктуючы чарговую лістоўку, Каско падышоў да акна. Па вуліцы снавалі фашысты.

— Бач, разгульваюць, гады! Як ты думает, што б яна зрабілі з намі, калі б ведалі, што мы пра іх тут пішам? — спытаў ён у Навальскай.

— Павесілі б напэўна, — спакойна адказала яна.

Лістоўкі падполыцыкаў з’яўляліся не толькі ў Мар»інай

Горцы. Яўген Агафонаў, Іван Верамей, Яўген Меркуль, Сяргей Радзько і іншыя ўжо распаўсюджвалі іх у Скаброўцы і Блоні, ў Узлянах і Навасёлках, у калгасах «Авангард» і «Звязда». Апрача асабістай мужнасці, тэта работа патрабавала і знаходлівасці.

Сяргей Паўлавіч Радзько ўспамінаў такі эпізод: «Неяк Каско даў мне маленькага фармату падпольную газету „Звязда“ і лістоўкі, каб я аднёс іх у калгас. Я схаваў газету пад сцельку ў чаравік, а лістоўкі пад кашуляй. Па дарозе нарваўся на засаду немцаў з сабакамі. Вяртацца ці хавацца было позна. Як быць? Раптам прыйшло ў галаву: паспрабую прыкінуцца дурнем. Пачаў мурлыкаць сабе пад нос, мармытаць несусветнае. Падышоўшы да фашыстаў сарваў травінку, пачаў калупать яе ў зубах. А ў самаго мурашкі па скуры. Немцы маў- чалі, толькі аўчарка глуха вурчэла і скаліла зубы. Пастаяўшы, працягваючы мармытаць і бязглузда ўсміхацца, я павольна рушыў далей. Вокрыкоў не было. Так і прайшоў».

Асабліва прыводзіла ў шаленства немцаў з’яўленне на платах, слупах і будынках зводак Саўінфармбюро. Немцы разумелі, што калі яны з’яўляюцца ў многіх месцах, значыць нехта з насельніцтва мае радыёпрыемнік і слухае Маскву.

Гітлераўцы не без дапамогі мясцовых паліцэйскіх, увогуле правільна разважалі: Уладзімір Паслядовіч па спяцыальнасці радыёмеханік, і для яго не складае цяжкасці зманціраваць прыёмнік. Макар Паслядовіч — пісьменнік, каму, як не яму, складаць тэксты лістовак і каменціраваць зводкі. 1 вось у адзін са снежанскіх дзён 1941 года ў дом да Паслядовічаў увалілася арава паліцэйскіх на чале з цыбатым гітлераўцам.

— Нікому не выходзіць. заставацца на месцах! Пан нямецкі начальнік жадае ведаць. дзе ты хаваеш радыёпрыемнік! — пракрычаў, звяртаючыся да Макара, адзін з паліцэйскіх. які ў«зяў на сябе, відаць, абавязкі перакладчыка.

— Радыёпрыемнік? У мяне? — добра разыгрываючы здіў- ленне. працягнуў Паслядовіч. — Ды адкуль яму тут быць? Мы загады чытаем, ведаем, чаго трымаць нельга. Паклёп узвёў хтосьці на нас, не інакш.

— А вось мы зараз пашукаем. I калі знойдзем…

Падпарадкоўваючыся жэсту гітлераўца, паліцэйскія пачал! шастаць па кватэры. пераварачваючы мэблю, адзенне, пасйелі. Двое злазілі на гарышча. Шукаючы антэну перапаролі ўвесь мох у сценах дома. У скрынцы з інструментамі паліцэйскія знайшлі пшсі ад радыёпрыемніка «Калгаснік». Тэта быў істотны доказ.

— Не за сябе я спалохаўся. Адразу падумаў, што будзе з жонкай і дачкой. Ад фашыстаў літасці чакаць не даводзілася. — успамінаў потым Макар Трафімавіч. — Стараючыся быць спакойным, пачаў тлумачыць. што тэта непатрэбныя жалезка, прынёс яе з работы яшчэ да вайны малодшы брат для нейкіх гаспадарчых патрэб.

Відаць, тое. што больш нічога з радыёдэталей выяўлена не было, і выратавала Паслядовічаў. Немец, з глыбокаразумным выглядам абследаваўшы знойдзенае шасі. піхнуў яго нагой і, сказаўшы: «Дрэнь», выйшаў з кватэры. За ім рушылі паліцэйскія. Пасля вобыску ў Паслядовічаў радыёпрыемнік мерамясцілі на кватэру Уладзіміра Бандарыка. дзе ён спраўна працаваў аж да перадачы яго партызанам у чэрвені 1942 года.

ДЫВЕРСІЯ Ў КАЦЕЛЬНІ

Але не толькі лістоўкамі падпольшчыкі напаміналі гіт- лераўцам аб недаўгавечнасці іх гаспадарання на беларускай зямлі.

У канцы 1941 года ў Марлнай Горцы пачаў фарміравацца буйны гарнізон фашыстаў.

— Паслухай, Макар, можам жа мы хоць чымсьці пераш- кодзіць фашыстам. Душа баліць, калі бачыш, што яны збіраюцца жыць у нас у цяпле, — сказаў неяк Фёдар Мазанік старэйшаму Паслядовічу. Той, падумаўшы, адказаў: — Не аднаго цябе гэта трывожыць. Вунь Сяргей наш проста захварэў ідзеяй зрабіць у гарнізоне дыверсію. Ён жа да вайны працаваў там, дзе цяпер размяшчаюцца фашысты. на будаў- ніцтве, потым быў тэхнікам. Ведае ўсе хады і выхады. Абяцаў абмазгаваць, як лепш усё ўладзіць.

Студзеньскай ноччу 1942 года, калі трыццаціградусны мароз бязлітасна апякаў твар, забіраўся пад аддезенне, да гарнізона асцярожна рухаўся чалавек.

— Ну, здаецца, ніхто не бачыў, — казаў ён пра сабе, прыціснуўшыся, нарэшце, да сцяны кацельні.

Чылавекам, які рызыкнуў пайсці ў такі позні час па вуліцы акупіраванага пасёлка, быў Сяргей Паслядовіч. Яшчэ раз агледзеўся, ён паціхеньку націснуў плячом на дзверы кацельні. У памяшканні нікога не было.

— Добра, — прыкметна ажыўляючыся, падумаў Сяргей. — Вось я налажу ім тут сквазнячок… 3 гэтымі словамі ён шырока расчыніў дзверы, падклаўшы пад іх кавалак дошкі. Асцярожна пераадолеўшы праход паміж будынкамі, ён дабраўся да дзярэй наступнай кацельні і таксама расчыніў іх. Затым адзін за адным адкрыў люкі водаправодных калодзежаў. Пара над адкрытымі люкамі незаўбаве знікла. Холад пранік да труб. Толькі цяпер Сяргей адчуў здрадніцкую слабасць ва ўсім целе. Дало адчуць сябе нервовая напружанне. Захоўваючы ўсе меры перасцярогі, рушыў дамоў.

Упусціўшы, азябшага брата ў дом, Макар спытаў: — Ну што, ўдалося?

— Здаецца ўдалося. Цяпер бы толькі да раніцы не заўважылі, — дзьмучы пачырванелыя рукі, адказаў Сяргей.

Дыверсія ў нямецкім гарнізоне, ажыццяўленая Сяргеям Паслядовічам, прывяла да размаражэння вадаправода, сістэмы цэнтральнага ацяплення і каналізацыі. Фашысты, нягледзячы на ўсе намаганні, так і не змаглі аднавіць размарожаныя інжынерныя збудаванні. Буйны ваенны гарнізон у Мар»інай Горцы зімой 1942 года сфармірованы не быў.

ПАКАРАЛІ ЗАБОЙЦУ

Лютасць у гітлераўцаў і радасць у мясцовага насельніцтва выклікала знішчэнне падпольшчыкамі ў жніўні 1942 года мацерага фашыста Гекера. Вось як тэта было.

Ваенны камендант Пухавіцкага раёна Г'екер быў глыбока перакайаны, што з’яўляецца прадстаўніком вышэйшай расы, носьбітам цывілізацыі. Па-ваеннаму падцягнуты, акуратны, ён грэбаваў «чорнай работай». Гекер, вядома, не дакранаўся да трупаў жанчын, старых і дзяцей, растраляных па яго загаду на Паповай Горцы. Ён не біў схопленага пры прыёме радыёперадачы патрыёта-камсамольца Уладзіміра Сарачынскага, члена Мар»інагорскай камсамольскай падпольнай арганізацыі. Ён толькі прысугнічаў пры яго пакаранні і ўсміхаўся.

Дзеб не з'яўляўся гэты кат, яго нязменна суправаджалі слёзы і кроў нашых людзей. Падпольшчыкі вырашылі знішчыць фашыста. ГІрывесці прыгавор у выкананне пажадаў Фёдар Філаценкаў, які перад вайной служыў у 1 -й кавалерыйкай дывізіі імя Марозава, ў якой, дарэчы праходзіў службу і мраўнік падпольнай арганізацыі Пётр Каско. Выходзячы з ікружэння, Філаценкаў прыйшоў у Блонь, дзе жыла яго сям'я, і незаўбаве актыўна ўключыўся ў падпольнаю работу.

— У той дзень, — успамінае Макар Трафімавіч Пасляловіч, — Фёдар быў на сенакосе, Раптам хтосьці крыкнуў настярожана: «Немцы!». Па дарозе ў бок прыгараднай гаспадаркі Сіротка ехала велізарная, крытая брызентам «Шкода». «Шкода» яшчэ не паспела схавацца з вачэй, як паказалася яшчэ адна машына — «Опель». Каля касцоў легкавушка затармазіла. 3 яе выскачылі двое. Адзін быў следчы паліцыі Шынкарык, другі — камендант Гекер.

— Усім узняць рукі! — закрычаў Шынкарык, пагражальна паводзячы дулам аўтамата. — Філаценкаў, у машыну! На першае сядзенне.

Шынкарык усеўся за спіной Фёдара побач з пісарам. Гекер сеў за руль. Машына рушыла па каляіне «Шкоды» да сядзібы Сіротка. Уперадзе каляіна была заліта вадой. На сярэдзіне лужы «Опель» забуксаваў. Гекер павялічыў абароты рухавіка, але машына не рухнулася з месца, ўсе ніжзй асядаючы ў каляіне.

— Лапату! Хутка! — заглушыўшы матор, крыкнуў ён на нямецкай мове Шынкарыку.

Пісар пабег па лапату да сядзібы. Услед за ім паспяшаўся і Шынкарык.

— Хутчэй! Хутчэй! — крычаў следчы. Перад самой сядзібай ён, аднак, знямогся і павярнуў у ягаднік. Калі ад сядзібы паказаўся чалавек з лапатай, Шынкарык крыкнуў, каб той бег да машыны.

— Выходзь! — загадаў Гекер Філаценкаву. I знакам паказаў, што ён павінен узяць лапату і падкопваць пад машынай.

— Пан, паглядзі, — адступіўшы на паўкрока ўбок, сказаў Філаценкаў каменданту, — можа хопіць?

Гекер сагнуўся, каб лепш заглянуць пад машыну, і тут Філаценкаў моцна ўдарыў яго па галаве лапатай. Выхапіўшы з машыны два аўтаматы, Фёдар кінуўся да высокай сцяны лесу. Лес выратаваў яго ад пагоні.

Паклаўшы цела каменданта ў машыну, гітлераўцы на- кіраваліся ў Блонь, там схапілі жонку Філаценкава Еўдакію Аляксеяўну. Пасля жорсткіх катаванняў і здзекаў яе расстралялі. Дзяцей жа выратавалі ад немінучай смерці суседзі.

3 прычыны забойства каменданта раёна Каско была напісана лістоўка, якую падпольшчыкі распаўсюджвалі ў нава- кольных вёсках.

РАЗВЕДЧЫКI

Сяргей Гіаслядовіч быў непасрэдным удзельнікам і другой дыверсіі, ажыццёўленай падполыцыкамі. Незадоўга да пачатку вайны для будаўніцтва ў Мар»іну Горку, вёскі Сінча і Кавалёва было завезена некалькі тысяч тон цэменту, вялікая колькасць пяску і гравію. Цэмент не паспелі выдаткаваць, і ён застаўся ляжаць на складах. 1 ітлераўцы ўзялі яго на ўлік, выставілі ахову.

Тэты цэмент падпольшчыкі вырашылі знішчыць. Але як? Дапамагла кемлівасць. Мікалай Гулякевіч, як інжынер-будаўнік па спецыяльнасці, павінен быў прапанаваць начальніку раённай управы Бярцэвічу свае паслугі па арганізацыі ў Мар»інай Горцы бятонных майстэрань, якія выраблялі б калодзежныя трубы, пліты і г. д. Цэменту, маўляў, у раёне многа. План гэты ўдалося ажыццявіць. Гулякевіч быў прызначаны загадчыкам майстэраняў, а Сяргей Гулякевіч заняў насаду «начальніка вытворчасці».

Незаўбаве «загадчык» і «начальнік вытворчасці» знялі ахову з Сінчанскіх і Кавалёўскіх цэментных складоў, што дало магчымасць насельніцтву бліжэйшіх вёсак беспакарана забіраць цэмент для гаспадарчых патрэб і проста прыводзіць яго ў непрыгоднасць. Спатрэбілася зусім намного часу, каб склады гэтыя апусцелі. Заставаўся вялікі склад у самой Мар»інай Горцы, размешчаны каля элеватара. Адсюль гітлераўды працягвалі браць цэмент для збудавання сваіх абъектаў. Сяргей Паслядовіч, выбраўшы момант, калі паблізу не было немцаў і паліцэйскіх, падпілаваў некалькі апорных стоек велізарнага складскога памяшкання. У час навальніцы склад абваліўся і цэмент дзеяннем вільгацці быў поўнасцю сапсаваны.

Такім чынам «цэментная аперацыя» паспяхова завяршылася. Каля 3-х тысяч тон цэменту было знішчана.

Летам 1942 года Іван Паткайлік перадаў Цімафею Фралову, які прадаваў на чыгунцы, дзве магнітныя міны, атрыманыя з атрада імя Сталіна. Партызаны прасілі паклапацідца аб лепшым іх прымяненні. Фралову ўдалося падкласці міны ў ваенны эшалон, які стаяў на станцыі Пухавічы. Міны ўзарваліся, калі эшалон гіадыходзіў да Асіповічаў.

Лічачы адной са сваіх галоўных задач узброеную барадьбу з аккупантамі, члены арганізадыі ўжо з лета 1941 года ўдзялялі шмат ўвагі збору зброі і баепрапасаў. Зусім зразумела, што яшчэ больш актыўнай тэта работа стала з вясны 1942 года, калі Каско звязаў падпольшчыкаў з партызанамі. Кожны лічыў неабходным не толькі медь асабліваю зброю, але і аказаць магчыма значную дапамогу атраду. Яўген Меркуль і Сяргей Радзько, напрыглад, здабылі 12 вінтовак, 2 піс- галеты, каля 2 тысяч патронаў, некалькі дзесяткаў гранат. Іван Верамей — 3 вінтоўкі, 10 кілаграммаў толу, 4 скрынкі патронаў. Яўген Агафонаў і Фёдар Філаценкаў — 3 вінтоўкі, 2 аўтамата, некалькі пісталетаў, скрынку гранат. Іван Гіатхалік — 3 вінтоўкі і некалькі гранат і г. д. 3-пад мястэчка Самін, дзе фашысты ўзрывалі пакінутыя нашай арміяй пры адсгупленне оаепрыпасы, Пётр Каско, Фёдар Качура і Васіль Лайкоўскі вывезлі да партызан некалькі дзесяткаў тысяч патронаў і вялікую колькасць снарадаў і мін.

Не адмоўляліся падпольшчыкі ад збору няспраўнай зброі. Калі Каско і Меркуль знайшлі няспраўны ручны кулямёт, яго хутка адрамантаваў Фёдар Качура. Ён і ў далейшым рамантаваў затворы, магазінныя каробкі. 1м таксама была выраблена спецыяльная лапа для вырывания кастылёў са шпал, зроблены ключ для развінчвання рэяк.

У цэнтры пасёлка за калючым дротам гітлераўцы зрабілі лагер ваеннапалонных. Неяк, праходзячы міма лагера, Качура пачуў, як яго аклікнуў адзін з ваеннапалонных:

— Слухай, братка. Спыніся на пару слоў. Ды не абарачвайся, а то ахоўнік крык узніме. Фёдар, робячы выгляд, што закурвае, спыніўся. Ваеннапалонны напаўшопатам працягваў:

— Пнем мы тут, як мухі. Вырвацца б, дабрацца да сваіх. Можа дапаможаш, га? Век бы не забылі. — Ці можна верыць яму? — мільганула ў галаве ў Фёдара.

— А зрэшты, чаму б і не верыць, мяне ён не ведае гэтак жа, як І я яго. Які яму сэнс правакаваць незнаёмага чалавека?

А ўслых сказаў:

— Чакай. Вечарам праз пару дзён прыйду. Але толькі на чацвёрты дзень стрымаў Фёдар Качура сваё слова. Яшчэ здалёк ён прыкмеціў знаёмага ваеннапалоннага, заўважыў, як загарэліся яго вочы. Фёдар, выбраўшы момант, калі ахоўнік павярнуйся ў другі бок, кінуў за лагерную агароджу вялікія ножніцы па металу, якія змайстраваў сваімі рукамі, ў тую ж ноч, перарэзаўшы калючы дрот, з лагера ўцяклі каля 60 чалавек. Дванадцать з іх, у тым ліку Мачалаў, Найкоў, Сінякоў прыйшлі ў партызанскі атрад.

Важнае месца ў дзейнасці патрыётыў займала здабыча разведданых, неабходных як партызанам, так і самім пад- польшчыкам для паспяховай барацьбы з акупантамі. Добра разумеючы тэта, Каско аднойчы загаварыў з Лявініяй Навальскай.

— Паслухай, Лела! Мы не заўсёды ведаем, што збіраюцца рабіць немцы і паліцаі. 1 рэба было б табе ўладкавацца да іх па працу.

_ ды я на іх і глядзець не магу без агіды, а ты мне працаваць на іх прапаноўваеш, — пакрыўдзілася Навальская.

— Разумею цябе. Але не на іх, на партызан ты будзеш працаваць. Ты машыністка, ўладкавацца будзе не цяжка. А жанчына ў такой справе заўсёды выклікае менш падазрон- насці. Ну як, дамовіліся? Вось і цудоўна.

Неўзабаве Навальская працавала ўжо сакратаром-ма- шыністкай у грамадзянскім судзе Мар»інагорской управы. Прысутнічаючы пры размовах свайго начальства, бываючы па службовых справах у раённай управе, яна атрымлівала магчымасць даведвацца аб нарыхтоўках прадуктаў харчавання для нямецкай арміі, аб тэрмінах угону ў Германію моладзі і г. д. Сабраная Лявініяй інфармацыя праз Каско трапляла да партызан.

Яна размнажала ў дзесятках экзэмплярах лістоўкі і зводкі Саўінфармбюро, даставала да падпольшчыкоў і партызан пісчую і капіравальную паперу, канцылярскія прылады. Дарэчы, летам 1943 года Навальскай удалося вынесці з управы пішучую машынку і пераправіць у партызанскі атрад імя Сталіна.

Асабліваю ўвагу звярталі падполынчыкі на чыгунку. якая служыла для гітлераўцаў аснаўной артэрыяй забеспячэння арміі жывой сілай і тэхнікай. 3 Мар»інай Горкі да партызан рэгулярна паступалі звесткі аб руху воінскіх эшалонаў па станцыі Пухавічы, характары грузаў, аб ахове чыгуначнага палатна, колькасці і ўзбраенні блокпастоў і г. д.

П.І. Каско ўспамінаў: «За перавозкамі на чыгунцы было даручана сачыць Фёдару Мазаніку, які працаваў на станцыі вадалівам. Фёдар першым выявіў, што немцы пачалі накіроўваць на фронт пад цюкамі спрасаванага сена цяжкія танкі. Улік эшалонаў з тэхнікай і жывой сілай у яго быў вельмі дакладны. Фёдар запамінаў час праходу паяздоў і замены аховы пуцей, колькасць ахоўнікаў і г. д. Сабраныя звесткі ён перадаваў мне, ці Мікалаю Булынку, які прыходзіў з Дуброўкі. Мы перадавалі іх партызанам. Камандзіры падрыўных групп, накіроўваючыся на аперацыю, часта заглядвалі ў хату Мазаніка для ўдакладнення абстаноўкі на патрэбным участку чыгункі. I Фёдар не толькі раіў, дзе больш зручна прабрацца да рэяк, але і сам прымаў удзел у дыверсіях».

Зборам звестак аб чыгуначных перавозках гітлераўцаў займаліся таксама Івай Верамей, Мікалай Гулякевіч і іншыя падпольшчыкі.

Апрача зброі падпольшчыкі перадалі партызанам рады- ёпрыёмнік, сабраны Уладзімірам ГІаслядовічам, многа солі, мыла, медыкаментаў. У пачатку сакавіка 1943 года незадоўга да свайго арышту, Макар Паслядовіч перадаў у атрад 20 нямецкіх тапаграфічных карт Пухавіцкага, Рудзенскага і Чэр- венскага раёнаў.

ПЕРАМОЖЦЫ — ЖЫВЫЯ I МЁРТВЫЯ

Вядома, гітлераўцы добра разумелі, што акты дыверсій, шматлікія лістоўкі і нарэшце забойства каменданта зусім не з’яўляюцца стыхійным праяўленнем непрыняцця акупацыйнага рэжыму і «новага парадку» з боку мясцовага насельніцтва. За ўсім гэтым выразна ўгадвалася арганізацыя. I фашысты зноў і зноў шныралі па пасёлку. Арышт у жніўні 1942 года і гібель Яўгена Агафонава, спроба ў другі раз арыштаваць Фёдара Філаценкава гаварылі аб тым, што ворагу стала тое-сёе вядома. Па дамоўленасці з камандаваннем партызн- скага атрада імя Сталіна пайшоў у атрад кіраўнік арганізацыі Пётр Каско, а ўслед за ім Яўген Меркуль, Іван Патхайлік, Сяргей Радзько.

Кіраўніцтва падпольшчыкамі, што засталіся на месцы, прыняў Макар Трафімавіч Паслядовіч. Працаваць с кожным днём станавілася ўсё цяжэй. У лістападзе 1942 года гітлераўцам удалося схапіць членаў Мар»інагорскай падпольнай камсамольскай арганізацыі Аляксандра Андросіка, Яўгена Андрука, Валянціну і Вольгу Бамбуравых, Уладзіміра Ьуку. Пасля катаванняў усе яны былі расстраляны. І'ітлераўцы спадзяваліся, што нарэшце «бандыцкая», як яе называлі, Мар»іна Горка прыціхне, нікому больш не захочацца рызыкаваць сваім жыццём. Аднак спакой, які гітлераўцы спадзяваліся набыць пасля расправы над героямі- камсамольцамі, так і не настаў.

Снежанскай ноччу 1942 года на Мар»інагорскім радыёвузле была спалена апаратура. Яе знішчыў Уладзімір Паслядовіч, які адразу ж пасля дыверсіі пайшоў у партызаны. Праз пекалькі дзён пайшоў і Мікалай Булынка. Макар Паслядовіч адчуваў, што фашысты падбіраюцца да яго, што трэба ісці ў партызаны. Але не паспеў.

6 сакавіка 1943 года старэйшы Паслядовіч быў арышта- ваны. Разам з ім гітлераўцы арыштавалі яго жонку, 12- гадовую дачку Галіну, жонку брата. Сяргей Паслядовіч, якога не было ў тэты час дома, лазбегнуў арышту і пайшоў у партызанскі атрад. Усім арыштаваным членам сямЧ Паслядовічаў, апрача Галіны. выпала на долю прайсці праз допыты і канцэнтрацыйныя лагеры ў Германіі. Некалькі пазней былі арыштаваны і іншыя члены падпольнай арганізацыі, якія заставался ў МарЧнай Горцы. Іх катавалі, але яны, як і Пасля- довічы, нікога з таварышаў не выдалі, засталіся вернымі свайму грамадзянскаму аба вязку.

Мікалай Гулякевіч і Фёдар Качура былі вывезены ў Францыю, Васіль Ляйкоўскі — у Германію. Лявініі Навальскай давалося зведаць усе жахі знаходжання ў «Асвенцыме».

Шмат гадоў мінула з таго дня, калі пачалася вайна. I хоць людзі даўно залячылі раны вайны, яны ніколі не забудуць тых, хто не пахіснуўся ў цяжкі для Радзімы час, хто змагаўся і, негледзячы ні на што, свята верыў у перамогу. Сёння ў гэтых шэрагах слаўных мы называем імёны членаў Марінагорскай падпольнай партыйна-камсамольскай арганізацыі.

ВСТРЕЧА ВЫПУСКНИКОВ

Рассказывает В. И. Коско

Совпали круглые, ответственные даты: тридцать лет со дня окончания Селецкой средней школы и сорок лет как отгремела война.

Бывшие школьники, поступившие в первый класс в 1945 году, собрались, чтобы обсудить тридцатилетний жизненный путь, встретиться со своими учителями. Многие из них продолжают свой благородный труд, но те, кто постарше — уже на пенсии. Но они тоже пришли.

Встреча волнующая и ответственная. Бывшие ученики сознают это. Здесь преимущественно дети вдов, а они знают цену жизни. Лишь 3 отца было на 20 учащихся десятого класса, выпущенного в 1955 году. Подумать только: лишь три отца из двадцати смогли прийти на наш выпускной вечер, порадоваться этому событию. Остальных отняла война. Кто же их нам заменил? Наши матери-вдовы.

Кто же они сейчас, ребята и девчата, чье детство прошло в лишениях и тревогах военных лет, получавших образование в труднейшие послевоенные годы?

Им уже под пятьдесят, у каждого выросли свои дети, у отдельных есть внучата. Это знающие цену жизни рабочие наших предприятий и сельские труженики, это техники, инженеры, военные. Многие неузнаваемо изменились — прошло ведь тридцать лет. Выпускались они семнадцатилетними юношами и девушками.

…Возможность выступить было предоставлено каждому. Но кто бы ни выступал, кто бы ни давал оценку событиям за истекшие годы, все неизменно затрагивали одно: трудное детство, выпавшее на их долю.

— Николай, тебе слово, — обращаются бывшие школяра к своему товарищу, полковнику Советской армии.

— Я не думал, что семья наша встанет на ноги. Не верили в это и односельчане. Отца отняла война. Осталось нас у матери четверо детей, которых надо было растить и учить. Но как видите: выдюжили. Иду я по деревне с гордо поднятой головой. Еще бы: мы выстояли и заняли свое место в жизни.

— Мечеслав сбылась ли твоя мечта?

— Да! Все задуманное сбывается. Сейчас я летчик. Тридцать лет назад я мечтал о том, как сделаю вираж над своей школой. Эту детскую шалость я осуществил, хотя и нарушил инструкцию. Постоянно езжу в свой край в отпуск из Калининграда. Пусть болото и комары, пусть отдаленная глубинка, но дышу я здесь своим, родным воздухом. Пусть вдыхают его и Калининградцы — мой сын и моя жена.

— Ира, Фроня, Володя, — подготовьтесь к отчету.

— Да, нам тоже есть что сказать своим друзьям- однокашникам, своим учителям…

…Сороковая, пятидесятая и вот уже шестидесятую годовщину освобождения родной Беларуси от немецко- фашистской нечисти отмечает родной народ. Уходят годы, стареют и уходят люди, только память не стареет. И вот опять всплывают в ней картины детства…

Осень 1945 года. Война окончена. Первый класс Пе- ресельской начальной школы. Это в одном километре от моей родной деревни Борцы. Нет ничего для предстоящей учебы: ни своего жилья (его сожгли фашисты), ни одежды. Нет бумаги и чернил, но есть страстное желание учиться. Вместо чернил применяли соки ягод черники и буяков (дурницы). Штурмовали науки, учились примерно.

Через четыре года завершаю 4 класса Пересельской начальной школы, размещавшейся в доме раскулаченного Миколы Хурсевича. С этим домом связаны очень многие события периода коллективизации, раздачи колхозного имущества при оккупационных властях. Здесь базировались многие партизанские отряды в период расцвета всенародной борьбы. Скиталась наша семья по чужим домам. Собственного угла не было.

Отец серьезно болел от полученных ранений и контузии. Было ясно, что дни его сочтены. Мать все силы выкладывала, чтобы как-то продержаться. Но детей учила.

В 1949 году в пятый класс пошел уже в Селецк, что в пяти километрах от деревни Блащигник, где мы к тому времени проживали в доме родственников.

В это время в деревне Обчее строилась новая деревянная, по тем временам большая, средняя школа, которая нас в 1955 году выпустила в самостоятельную жизнь.

Самые светлые воспоминания связаны с этой школой. Хорошие заботливые педагоги. При желании можно было учиться. Правда, ходить в школу приходилось, ежедневно преодолевая 12 километров. Но это была хорошая тренировка, это был прекрасный союз с природой, так как дорога шла то лесом, то лугом, то полем. Дети гурьбой ходили из деревень Блащитник, Ладомир, Кашели, Роги, Сыроводное, Рудица, Медяное, Мижилище, Круглое и других в школу. Веселье, смех, звонкие голоса, а иногда и слезы обиженного слышались во всех направлениях, где проходили местные тропки и дороги этих небольших поселков. Как правило, старались успеть к началу уроков. Но были и опоздания, когда ходил в одиночестве. Нередко приходилось задерживаться, чтобы помочь матери в работе по заготовке дров, косьбе, уборке картофеля.

Отца не стало в 1947 году. Хотя он и не мог оказать помощи все эти годы, будучи прикованным к постели, однако совет был.

Прошло тридцать лет. Что же изменилось за это время в родных местах? Во-первых, и это печальнее всего, не стало слышно звонких детских голосов в оставшихся деревнях, исчезли с лица земли многие из этих деревень. Печально, ведь здесь мы росли, здесь трудились наши родители. Эти деревни обогревали и кормили партизан в годы фашистской оккупации…

Трудное было время. Кому же приходилось труднее всего, кто вынес этот труд на своих плечах? Наши матери.

Пасли они скот, жали серпом хлеба, косили и сгребали сено, пахали, сеяли и убирали урожай. Наши матери защищали свои семьи от всех невзгод и сохраняют их, тем самым защищая и сохраняя свое Отечество, помогали мужьям-красноармейцам и партизанам. Многие матери стали вдовами.

Велико твое мужество, мама, и в мирное время. Враг отнял у тебя все: твоего мужа, твой дом, твой небогатый скарб, нажитый честным трудом. Сохранилось у тебя лишь главное — твои дети. Только ты знаешь, как сложно было их уберечь!

Наши родные белорусские леса, кустарники и перелески, березки и сосны, спасительные болота. Партизанские наши места! Не вы ли помогали нам? Не мы ли, защищая вас, защищали свою Родину, свой народ, свою семью, свой родной дом.

Старый лес, заросшие тропинки, холмики и котлованы землянок могут рассказать многое лесному путнику, если он идет вместе с живым свидетелем событий тех грозных военных лет. Но партизан, подпольщиков, связных становится все меньше и меньше. И если не поставить хотя бы скромного знака, никто и никогда не узнает, что на том месте, где сегодня расположился турист, грибник или охотник, базировались партизаны.

А сколько событий ушло, вместе с участвовавшими в них нашими дедушками и бабушками. В жизненной суете не успели пометить, не записали…

ВОЗМЕЗДИЕ

Предатели — самые черные личности в жизни общества. От них всегда отворачиваются, о них говорят с презрением, их деятельность всегда ассоциируется с ролью библейского Иуды. Беда, если предатель рядом, он невидим, он все знает, ему доверяют. И еще страшнее, трагичнее оборачивается для народа предательство, совершаемое в высших эшелонах власти. Последствия его роковые, горе и кровь людские льются реками…

Но в истории всегда торжествует справедливость: предателя всегда ждет возмездие, адекватное черным его делам. Был пойман предатель Степан Илясов. На первом судебном заседании в 1945 году ему удалось скрыть свои злодеяния и избежать заслуженного наказания. Но шила в мешке не утаишь. Народ не прощает невинно пролитой крови…

Через 15 лет предатель вновь предстал перед судом…

Свидетельствуют документы

ПРИГОВОР

Именем Союза Советских Социалистических Республик

1960 г. августа 21 дня Военный трибунал Белорусского военного округа

В открытом судебном заседании, рассмотрев в период с 16 по 21 августа 1960 года дело по обвинению:

1. Илясова Степана Антоновича 1916 г, рождения, уроженца деревни Соболевская, Устьинского района, Архангельской области, жителя поселка Власов-Аютинский, Красносумского района, Ростовской области, по национальности русского, беспартийного, с четырехклассным образованием, женатого, не судимого;

2. Елишевича Константина Никитовича 1923 г. рождения, уроженца деревни Межелише, Пуховичского района, Минской области, жителя г. Кемерово, по национальности белоруса, беспартийного, с четырехклассным образованием, женатого, не судимого;

3. Бурака Петра Григорьевича 1924 года рождения, уроженца деревни Сыроводное, Пуховичского района, Минской области, жителя поселка Колыма, Ярковского района, Тюменской области, по национальности белоруса, беспартийного, с образованием в объеме восьми классов, женатого, не судимого;

4. Тябуса Ивана Павловича 1911 года рождения, уроженца деревни Доросино, Слуцкого района, минской области, жителя поселка Урал-Кавказ, Краснодонского района, Луганской области, по национальности белоруса, беспартийного, с образованием в объеме шести классов, женатого, не судимого

всех четверых в совершении преступления, предусмотренного ст.1 Закона Союза ССР от 25 декабря 1958 года «Об уголовной ответственности за государственные преступления».

Материалами предварительного следствия и данными судебного рассмотрения военный трибунал

УСТАНОВИЛ:

Привлеченные по настоящему делу Илясов, Елишевич, Бурак и Тябус, оказавшись на временно оккупированной немецкими фашистами территории Советской Белоруссии, изменили своей Родине — осенью 1941 года поступили на службу к оккупантам в Гресскую полицию, в которой прослужили до изгнания в июне 1944 года Советской Армией немецких захватчиков, вместе с которыми они бежали в фашистскую Германию. За период службы в полиции Илясов, Елишевич, Бурак и Тябус совершили ряд тягчайших злодеяний против своего народа и государства.

Преступная деятельность каждого из привлекаемых по настоящему делу установлена в следующем:

I. Илясов, являясь военнослужащим Советской Армии и находясь на фронте Отечественной войны, в августе 1941 года попал к немцам в плен, освободившись из которого, остался проживать на оккупированной немцами территории и в конце того же года поступил в Селецкий участок Гресской полиции, где до лета 1942 года служил заместителем начальника полиции, после чего непродолжительное время служил в Поликаровском полицейском гарнизоне, а после окончания в Вилейке школы полиции служил командиром взвода Гресской районной полиции, с начала 1943 года командовал взводом карательного отряда «Яхтцуг», специально созданного для борьбы с партизанским движением и имел звание «вице-фельдфебель».

За период службы в полиции Илясов проявил себя заклятым врагом своего народа, ярым палачом, который арестовывал, истязал, и расстреливал советских граждан, вел вооруженную борьбу с партизанами, уничтожал населенные пункты.

Так, зимой 1941—42 года в дом Курьянович Н. А. в деревню Кошели был вызван лесник Корзун С. А., которого Илясов вместе с Бураком избили, при этом Илясов бил Корзуна прикладом винтовки, а затем выводил его на расстрел за то, что он не указывал местонахождение партизан. Только благодаря просьбам Курьянович Н. А. Корзун был отпущен.

В начале 1942 года Илясов арестовал и доставил к начальнику полиции жителя деревни Кошели Куделко Данилу, который был отконвоирован в город Слуцк и расстрелян. Зимой 1941—1942 г. г. Илясов приехал в деревню Межелище и одним выстрелом в спину расстрелял из винтовки граждан еврейской национальности двух братьев Хает, которые скрывались от немецких властей и накануне были задержаны Елишевичем.

3 марта 1942 года Илясов вместе с полицейским Хурсевичем и при содействии других лиц в деревне Хреновое задержал оказавшихся в тылу врага военнослужащих Советской Армии Тарасова Андрея, Савченко Якова, Алексеенко Николая, которым Илясов связал руки, и доставил их к начальнику полиции в Кошели, где подверг их избиению, а когда офицер Тарасов бежал, Илясов стрелял по убегавшему, а затем нагнал его и штыком винтовки «СБТ» нанес ему множество различной тяжести ранений. Однако Тарасову удалось убежать. Возвратясь в здание школы, где находились Савченко и Алексеенко, Илясов вывел их из помещения и недалеко от школы лично расстрелял. Трупы расстрелянных были обезображены.

В начале 1942 года Илясов с другими полицейскими подверг жестокому избиению в деревне Кошели троих задержанных военнослужащих Советской Армии, которые затем были переданы немцам.

Весной 1942 года в деревне Обчее Илясов изобличил в связи с партизанами Яковицкого А. З., который был отконвоирован в Щитковичский гарнизон и там расстрелян.

Весной 1942 года Илясов, конвоируя вместе с Бураком задержанного полицией офицера Советской Армии, в пути подвергал его жестокому истязанию, при котором Илясов наносил удары штыком от винтовки «СБТ», а когда офицер потерял сознание, он был сброшен с телеги и расстрелян Илясовым.

Летом 1942 года Илясов в здании, а затем в сарае полиции в числе других жестоко избивал специальной плетью задержанного в деревне Павловка неизвестного гражданина, который затем был расстрелян.

В октябре 1942 года Илясов вместе с Бураком, Елишевичем, Тябусом и другими полицейскими выезжал в деревню Пу- ково, где было арестовано 29 человек семей партизан и советско- партийного актива, которые за деревней были расстреляны. В числе других Илясов, из имевшегося у него оружия, расстреливал этих граждан, среди которых были женщины, дети, старики.

Осенью 1943 года в группе полицейских Илясов выезжал в деревню Гацук, где карателями были расстреляны отец партизана Коляда Степан и двое малолетних детей, а также Коляда Татьяна.

23 февраля 1943 года с подчиненным ему взводом полиции в составе карательного отряда немцев и полицейских выезжал на уничтожение деревень и их населения Поликарповского сельсовета. Во время этого выезда Илясов с взводом полиции и немцев находился в деревне Переходы, которая полностью уничтожена и в настоящее время не существует, а население этой деревни было согнано в один дом и сожжено. Полицейские взвода Илясова стояли с оружием около горящего дома с целью предупреждения побега обреченных. Во время этого злодеяния Илясов отдавал команды подчиненным полицейским.

В марте 1943 года группа полицейских, в составе которой был и Илясов, переодевшись под советских партизан и ночью прибыла в деревню Степково, где спровоцировала на уход в партизаны 20 советских граждан, которые были вывезены за деревню и все подвергались расстрелу. Из числа этих граждан 16 были убиты, трое ранены и случайно остались в живых, а также остался в живых ребенок Бекеш О. И., которая своим телом прикрыла его и тем самым спасла его от расстрела.

В момент этого злодеяния Илясов, переодетый под партизана, ходил по домам и провоцировал граждан на уход в партизаны, а затем лично из автомата расстреливал этих граждан.

Зимой 1943—1944 года Илясов в составе карательного отряда «Яхтцуг», командиром взвода которого он являлся, выезжал в деревню Евсеевичи, где карателями был задержан партизан Захарчик Петр, который был передан немцам и судьба его неизвестна, а его отец и мать преклонного возраста расстреляны Плясовым. И т. д. и т. д.

С наступлением частей Советской Армии Илясов бежал в Германию, где поступил на службу в немецкую армию и в качестве командира отделения участвовал в боях против войск союзников, за что немцами был награжден.

Будучи пленен союзниками и возвращен в СССР Илясов на следствии и суде в 1945 году скрыл свое участие в расстрелах советских граждан.

2. Елишевич К. Н (перечисляются злодеяния)

3. Бурак П. Г (тоже)

4. Тябус И. П (тоже)

На основании изложенного военный трибунал признал Илясова, Елишевича, Бурака, Тябуса виновными в измене Родины.

ПРИГОВОРИЛ

Илясова С. А. и Елишевича К. Н. подвергнуть высшей мере наказания — расстрелу. Бурака П. Г. — лишить свободы на 15 лет. Тябуса И. П. — на 10 лет.

Из объяснений Илясова.

…Чем больше погрязал я в трясине полицейской службы, тем больше осознавал глубину своего падения, но сбросить с себя тиски прошлого я не мог, не имел достаточно душевных сил и к тому же боялся расправы партизан. Так я опускался все ниже и ниже, но как уйти от этого не знал и только пил, пил, пил — пил все больше и больше, надеясь хоть этим заглушить свою совесть.

Из допроса подсудимого Елишевича.

Зимой 1941—42 года в деревне Погорельцы я встретил двух парней еврейской национальности и крикнул им «стой». Они побежали, я бросил вслед им гранату, которая до них не долетела. Тогда на лошади я их догнал и привел в деревню Межелища, где охранял. Их я не бил. Когда рассвело, приехал фюрер №3, как мы называли Илясова, так как считали первым фюрером Гитлера, вторым — Геббельса, а третьим его, и он, Илясов, приказал этим двум парням идти вперед, а сам выстрелил им в спину гак, что одной пулей убил двоих.

Из объяснения подсудимого Тябуса.

Илясов повел нас в дом местного фельдшера Ляшука И. Р. Проживал он в Селецке. Стал выводить во двор на расстрел невестку под предлогом, что она еврейка. Этому я воспрепятствовал. Ляшук и невестка утверждали, что она не еврейка, что через 3 дня представят об этом документ. Через несколько дней она ушла в партизаны.

Тогда Илясов пошел в их дом, взял под мышку ее 3-х летнюю дочь и выносил на улицу на расстрел. Хозяйка Ляшука лежала на полу без сознания. Он переступил ее. Дедушка Ляшук вырывал из рук Илясова свою внучку. Тогда я сказал, если ты убьешь ребенка, я убью тебя самого. Ребенка удалось отстоять.

Когда забрани и расстреляли жену и троих детей коммуниста Басаковича, я знал где он располагается и предупредил его, чтобы уходил от расправы…

Илясов был настолько кровожадным, что у него была физиологическая потребность убивать и убивать…

Прошу суд учесть эти факты и снизить мне меру наказания.

Из допроса свидетеля Шлифтина Франака.

Вопрос: За что избивал Вас Илясов?

Ответ: Илясов заставил меня вступить в полицию. Я полагал. что она создается для охраны порядка. Но когда я увидел, что надо убивать людей, я бросил оружие и вышел из полиции. За это Илясов избивал меня прикладом до крови.

Из допроса свидетеля Бондареиок Лидии.

Вопрос: Вас избивал Илясов?

Ответ: Илясов меня избил прикладом до крови за то. что я дала партизану молока…

Кассационную жалобу подсудимых о снижении меры наказания Президиум Верховного Совета СССР оставил без удовлетворения.

Председатель Брежнев, секретарь Георгадзе

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Двадцать лет назад мне представилась возможность ознакомиться в архиве Института истории партии (сейчас Национального архива Республики Беларусь) с отдельными документами военного времени. Надо сказать, что в то время доступ в архив был весьма ограничен, требовалось особое разрешение и ходатайства партийных органов. Меня интересовали документы подпольного и партизанского движения в нашей республике. Положение усложнялось тем, что непосредственный организатор подпольной и партизанской борьбы в нашей местности — мой отец И. И. Коско — умер в 1947 году от полученных ранений, дом и имущество были сожжены летом 1943 года вместе с хранившимися документами.

Следует отметить, что состояние документов в нашем республиканском архиве и обслуживание посетителей в настоящее время меня приятно удивило и заслуживает благодарности. Старые пожелтевшие листки из ученических тетрадей, на которых писались донесения, протоколы на тонкой папиросной бумаге, иногда замокшие в походной партизанской жизни, а также сообщения агентов-осведомителей на отдельных клочках бумаги о намерениях и действиях полиции и карателей — все это бережно сохранено, подшито, пронумеровано. Пусть с ошибками, по-походному сокращенно и не совсем грамотно, но смысл абсолютно ясен — в центр идет вся информация для общего руководства и координации борьбы с фашистскими захватчиками. Обилие материалов и сведений поражает — вот где кладезь для исследований и ответы на многие вопросы тех грозных военных событий.

И вот предо мной записка уполномоченного ЦК КПБ М. И. Сарычева секретарю подпольного межрайпартцентра Минской зоны Суворову: «Тов. Калинин (начальник штаба партизанского движения) прислал ответ на мое предложение об изъятии отрядов у Градова. В телеграмме он предлагает отряд „Непобедимый“, находящийся в подчинении Градова, передать Минскому сельскому райкому и на базе отрядов растить бригаду. Это надо решить в ближайшие дни…»

Протокол №36 заседания Минского сельского РК КПБ от 26.07.43 г.

Присутствовали: Чернявский, Лапидус, Крайко.

1. Слушали: информацию Чернявского о решении Межрайцентра КПБ.

Постановили: принять к сведению информацию

т. Чернявского, что согласно указания ЦК КПБ и решения Межрайпартцентра Минской зоны отряд «Непобедимый» передан Минскому сельскому райкому КПБ.

Командиром отряда «Непобедимый» утвердить т. Кускова Т. И. Место дислокации отряда — Янки Купала (возле Пухович). Предложить командиру отряда Кускову Т. И. к 28.07.43 г. прибыть с отрядом на новое место дислокации.

Выделить две инициативные группы. Место дислокации инициативных групп — район Дубовое. Командиром инициативной группы имени Пархоменко утвердить Корзуна А. А., комиссаром — Сацука М. А.

Командиром инициативной группы имени Котовского утвердить Ефременко, комиссаром — Коско И. И…

Секретарь Минского сельского РК КПБ Чернявский.

Точки зрения Градова и партийных организаций на местах на структуру и подчинение отрядов в отдельных случаях расходились. Градов настоятельно просил Москву о подчинении себе местных отрядов. Это в определенной мере было оправданно. Пополнение местными отрядами давало ряд новых связей с подпольщиками, агентами-осведомителями, активистами Советской власти. Упрощалось решение вопросов тылового обеспечения.

Из радиограммы уполномоченного ЦК КПБ Сарычева М. И. от 29.07.43 г.

Отряд «Непобедимый» по указанию т. Калинина из подчинения Градова изъят, передан Минскому сельскому РК КП (Б) Б. Отряду поставлена задача и он направлен в Минский сельский район. Градов забрасывает меня радиограммами от Наркомата о том, что отряд по указанию Пономаренко должен быть передан в распоряжение Градова.

Считаю, что для прикрытия группы Градова держать отряд в 200 человек, сдерживать его рост и боевую деятельность нецелесообразно. При разделении отряда со спецгруппой Градову для охраны оставлял 50 человек. Градов принципиально отказался, заявив, что он отряд заберет обратно. Отряд Градову совершенно не нужен, так как когда требуется ему помощь для выполнения задания, мы ему помощь оказываем по потребности.

Когда приводил разделение отряда, комиссар группы Градова пытался пригрозить оружием, призвал его к порядку (комиссар Громов), но прошу за хулиганский поступок потребовать наказания Громова.

Градов работает самостоятельно, партийным органам не подчиняется.

В оолее поздней радиограмме Сарычева от 2 августа 1943 года говорится о том, что у Градова было в подчинении три отряда: отряд Коско — 60 чел, отряд Корзуна — 65 чел, отряд «Непобедимый» — 110 чел. По указанию Калинина отряды из подчинения Градова изъяты и переданы Минскому сельскому РК КПБ.

На полученное из Москвы указание вернуть отряды I радову Сарычев сообщает о целесообразности оставить самостоятельно действующим отряд «Непобедимый», а Градову, если есть в этом необходимость, передать отряды Коско и Корзуна. В радиограмме была указана фамилия командира отряда — Костко, это ошибка, имелся в виду Коско.

Но в Москве на пять дней раньше была зарегистрирована вторая радиограмма. Поэтому разъединения, в общем, не произошло, так как суровой необходимостью военного времени была задача иметь одну сильную партизанскую структуру, а не несколько слабых.

Остается открытым вопрос, кто же такой Ефременко, упомянутый в протоколе №36 заседания Минского сельского РК КПБ от 26.07.43 г. в связи с утверждением командиром инициативной группы имени Котовского. Никто из ветеранов, бывших партизан и подпольщиков из созданного отцом отряда не смогли ответить на данный вопрос. Ничего не дали и поиски в архивах. Ответ нашелся в книге К. Усольцева «Люди долга». Автор отмечает, что в августе 1943 года в отряде Градова произошли структурные изменения. Отряд Кускова «Непобедимый» вышел из состава отряда Градова и стал действовать в составе 3-ей Минской партизанской бригады. В отряде Градова были созданы новые боевые роты. Командиром 1 -й был назначен Усольцев, его заместителем стал старший лейтенант Ефременко Николай Михайлович.

Видимо по этой причине Ефременко не стал командиром инициативной партизанской группы в соответствии с решением Минского сельского райкома.

Таким образом, действуя через Москву. Градову удалось отстоять отряды Корзуна и Коско в своем подчинении.

Характерно, что при моем запросе, сделанном в 80-е годы в Москву, из архива КГБ СССР тоже пришел ответ, что «по описываемым действиям у нас значится Костко, личность которого не установлена». И вот лишь в наше время, в период открытого доступа к архивам удалось распутать этот исторический клубок истины, за что еще раз большое спасибо руководству и сотрудникам нашего Национального архива.

Легендарный Градов — Ваупшасов С. А. любил Белоруссию и ее народ. С ним связаны его многие боевые годы. Часто бывал здесь он после войны, поддерживал добрые отношения с боевыми товарищами. Бывал он неоднократно и в наших семьях.

— Станислав Алексеевич, — обращается журналист Петр Иосифович к нему.

— Не в полной мере Вы осветили в своих книгах организованные действия местных патриотов. Мой брат Иосиф объединил с Вашим отрядом около сотни бойцов-партизан. Но этого в книгах Вы почему-то нигде не отметили.

— Собирайте материалы, воспоминания. Я намерен переиздать книги. Обилие материала такое, что вместить и охватить все не удалось. Тем более, что надо было описать большой период довоенного времени: борьба с белополяками, война в Испании и другие моменты моей походной жизни. Но тема эта извечна и собранные материалы-воспоминания выйдут в свет.

Петр Иосифович выступал со своими материалами на страницах республиканских и районных газет. Хотя был еще довоенным заместителем редактора Узденской районной газеты, факультет журналистики БГУ закончил после войны в шестидесятилетием возрасте. Свою мечту, оставить книгу воспоминаний ему осуществить при жизни не удалось. Рано ушел из жизни и Ваупшасов.

— Не успеем сделать мы, сделают наши дети, — оптимистично говорил Градов, указывая на нас — их смену.

Собранные десятилетиями материалы и воспоминания должны были увидеть свет, бесследно не исчезнуть. Это был наказ больших людей — ветеранов. В книге не ставилась цель детально проследить боевые действия партизан и подпольщиков в сложной обстановке начального военного периода, о жестоком оккупационном режиме немецких властей, гибели активистов Советской власти. В ней рассказывается о зарождении подпольно-партизанского движения. Сделана попытка описать сложные бытовые условия многочисленных семей беженцев, спасавшихся от расправы в партизанских зонах, о блокадах партизанских зон фашистскими карателями и вынужденных «марафонах» гражданского населения, спасавшегося от гитлеровцев в лесных дебрях, болотах и топях, откуда многие не вернулись.

Данная книга — всего лишь еще один штрих из истории борьбы народа за освобождение родной земли, священной борьбы, приведшей к Великой Победе.

СПИСОК

членов группы партизан и подпольщиков, созданной

председателем Селецкого сельсовета И. И. Коско из местных

жителей и красноармейцев

Подпольщики, связные, агенты-осведомители других

подпольных организаций

ПРИЛОЖЕНИЯ

ПРИЛОЖЕНИЕ №1

ДОГОВОР О НЕНАПАДЕНИИ МЕЖДУ ГЕРМАНИЕЙ И СОВЕТСКИМ СОЮЗОМ

23 августа 1939 г

За Правительство Германии И. РИББЕНТРОП

Правительство СССР и Правительство Германии, руководимые желанием укрепления дела мира между СССР и Германией и исходя из основных положений договора о ней-тралитете, заключенного между СССР и Германией в апреле 1926 года, пришли к следующему соглашению.

Статья I

Обе Договаривающиеся Стороны обязуются воздерживаться от всякого насилия, от всякого агрессивного действия и всякого нападения в отношении друг друга, как отдельно, так и совместно с другими державами.

Статья II

В случае, если одна из Договаривающихся Сторон окажется объектом военных действий со стороны третьей державы, другая Договаривающаяся Сторона не будет поддер-живать ни в какой форме эту державу.

Статья III

Правительства обеих Договаривающихся Сторон останутся в будущем в контакте друг с другом для консультаций, чтобы информировать друг друга о вопросах, затрагивающих их общие интересы.

Статья IV

Ни одна из Договаривающихся Сторон не будет участвовать в какой-нибудь группировке держав, которая прямо или косвенно направлена против другой стороны.

Статья V

В случае возникновения споров или конфликтов между Договаривающимися Сторонами по вопросам того или иного рода обе стороны будут разрешать эти споры или конфликты исключительно мирным путем в порядке дружественного обмена мнениями или в нужных случаях путем создания комиссий по урегулированию конфликта.

Статья VI

Настоящий договор заключается сроком на десять лет с тем, что, поскольку одна из Договаривающихся Сторон не денонсирует его за год до истечения срока, срок действия договора будет считаться автоматически продленным на следующие пять лет.

Статья VII

Настоящий договор подлежит ратифицированию в возможно короткий срок. Обмен ратификационными грамотами должен произойти в Берлине. Договор вступает в силу немедленно после его подписания. Составлен в двух оригиналах, на немецком и русском языках, в Москве, 23 августа 1939 года.

По уполномочию Правительства СССР В. МОЛОТОВ

«Известия», 1939, 24 августа.

ПРИЛОЖЕНИЕ №2

ФЮРЕР И ВЕРХОВНЫЙ ГЛАВНОКОМАНДУЮЩИЙ

ВООРУЖЕННЫМИ СИЛАМИ

Ставка фюрера 18.12.40 г.

Верховное главнокомандование вооруженных сил

Штаб оперативного руководства вооруженными силами

Сов, секретно.

Только для командования

Отдел обороны страны №33408/40

Директива №21

ПЛАН «БАРБАРОССА»

Германские вооруженные силы должны быть готовы разбить Советскую Россию в ходе кратковременной кампании еще до того, как будет закончена война против Англии (Вариант «Барбаросса».)

Сухопутные силы должны использовать для этой цели все находящиеся в их распоряжении соединения, за исключением тех, которые необходимы для защиты оккупированных территорий от всех неожиданностей.

Задача военно-воздушных сил — высвободить такие силы для поддержки сухопутных войск при проведении Восточной кампании, чтобы можно было рассчитывать на быстрое завершение наземных операций и вместе с тем ограничить до минимума разрушения восточных областей Германии вражеской авиацией. Однако эта концентрация усилий ВВС на Востоке должна быть ограничена требованием, чтобы все театры военных действий и районы размещения нашей военной промышленности были надежно прикрыты от налетов авиации противника и наступательные действия против Англии, особенно против ее морских коммуникаций, отнюдь не ослабевали.

Основные усилия военно-морского флота должны и во время Восточной кампании, безусловно, сосредоточивать против Англии.

Приказ о стратегическом развертывании вооруженных сил против Советского Союза я отдам в случае необходимости за восемь недель до намеченного срока начала операций.

Приготовления, требующие более продолжительного времени, если они еще не начались, следует начать уже сейчас и закончить к 15.5.41 г.

Решающее значение должно быть придано тому, чтобы наши намерения напасть не были распознаны.

Подготовительные мероприятия высших командных инстанций должны проводиться исходя из следующих основных положений.

1. Общий замысел

Основные силы русских сухопутных войск, находящиеся в Западной России, должны быть уничтожены в смелых операциях посредством глубокого, быстрого выдвижения танковых клиньев. Отступление боеспособных войск противника на широкие просторы русской территории должно быть предотвращено

Путем быстрого преследования должна быть достигнута линия, с которой русские военно-воздушные силы будут не в состоянии совершать налеты на имперскую территорию Германии.

Конечной целью операции является создание загради-тельного барьера против Азиатской России по общей линии Волга — Архангельск. Таким образом в случае необходимости последний индустриальный район, остающийся у русских на Урале, можно будет парализовать с помощью авиации.

В ходе этих операций русский Балтийский флот быстро потеряет свои базы и окажется, таким образом, не способным продолжать борьбу.

Эффективные действия русских военно-воздушных сил должны быть предотвращены нашими мощными ударами уже в самом начале операции.

II. Предполагаемые союзники и их задачи

1. В войне против Советской России на флангах нашего фронта мы можем рассчитывать на активное участие Румынии и Финляндии.

Верховное главнокомандование вооруженных сил в со-ответствующее время согласует и установит, в какой форме вооруженные силы обеих стран при их вступлении в войну будут подчинены германскому командованию.

2. Задача Румынии будет заключаться в том, чтобы от-борными войсками поддержать наступление южного фланга германских войск, хотя бы в начале операции, сковать противника там. где не будут действовать германские силы, и в остальном нести вспомогательную службу в тыловых районах.

3. Финляндия должна прикрывать сосредоточение и развертывание отдельной немецкой северной группы войск (части 21 и армии), следующей из Норвегии Финская армия будет вести боевые действия совместно с этими войсками. Кроме того, Финляндия ответственна за захват полуострова Ханко.

4. Следует считать возможным, что к началу операции шведские железные и шоссейные дороги будут предоставле¬ны для использования немецкой группе войск, предназначае¬мой для действий на Севере.

III. Проведение операций

А) Сухопутные силы. (В соответствии с оперативными замыслами, доложенными мне.) Театр военных действий раз деляется Припятскими болотами на северную и южную части. Направление главного удара должно быть подготовлено севернее Припятских болот. Здесь следует сосредоточить две группы армий.

Южная из этих групп, являющаяся центром общего фронта, имеет задачу наступать особо сильными танковыми и моторизованными соединениями из района Варшавы и севернее ее и раздробить силы противника в Белоруссии Таким образом будут созданы предпосылки для поворота мощных частей подвижных войск на север, с тем чтобы во взаимодействии с северной группой армий, наступающей из Восточной Пруссии в общем направлении на Ленинград, уничтожить силы противника, действующие в Прибалтике Лишь после выполнения этой неотложной задачи, за которой должен последовать захват Ленинграда и Кронштадта, следует приступать к операциям по взятию Москвы — важного центра коммуникаций и военной промышленности.

Только неожиданно быстрый развал русского сопротивления мог бы оправдать постановку и выполнение этих обеих задач одновременно.

Важнейшей задачей 21-й армии и в течение Восточной кампании остается оборона Норвегии.

Имеющиеся сверх этого силы (горный корпус) следует использовать на Севере прежде всего для обороны области Петсамо и ее рудных шахт, а также трассы Северного Ледо-витого океана. Затем эти силы должны совместно с финскими войсками продвинуться к Мурманской железной дороге, чтобы нарушить снабжение Мурманской области по сухопушым коммуникациям.

Будет ли такая операция осуществлена силами немецких войск (две-три дивизии) из района Рованиеми и южнее его, зависит от готовности Швеции предоставить свои железные дороги в наше распоряжение для переброски войск.

Основным силам финской армии будет поставлена задача в соошетствии с продвижением немецкого северного фланга наступлением западнее или по обеим сторонам Ладожского озера сковать как можно больше русских войск, а также овладеть полуостровом Ханко. Группе армий, действующей южнее Припятских болот, надлежит посредством концентрических ударов, имея основные силы на флангах, уничтожить русские войска, находящиеся на Украине, еще до выхода последних к Днепру.

С этой целью главный удар наносится из района Люблина в общем направлении на Киев. Одновременно находящиеся в Румынии войска форсируют р. Прут в нижнем течении и осуществляют глубокий охват противника. На долю румынской армии выпадет задача сковать русские силы, находящиеся внутри образуемых клещей.

По окончании сражений южнее и севернее Припятских болот в ходе преследования следует обеспечить выполнение следующих задач:

на юге — своевременно занять важный в военном и эко-номическом отношении Донецкий бассейн;

на север — быстро выйти к Москве. Захват этого города означает как в политическом, так и в экономическом отношениях решающий успех, не говоря уже о том, что русские лишатся важнейшего железнодорожного узла.

Б) Военно-воздушные силы. Их задача будет заключаться в том, чтобы, насколько это будет возможно, затруднить и снизить эффективность противодействия русских военно-воздушных сил и поддерживать сухопутные войска в их операциях на решающих направлениях.

Это будет прежде всего необходимо на фронте центральной группы армий и на главном направлении южной группы армий Русские железные дороги и пути сообщения и зависи-мости от их значения для операции должны перерезаться или выводиться из строя посредством захвата наиболее близко расположенных к району боевых действий важных объекта (речные переправы) смелыми действиями воздушно- десантных войск.

В целях сосредоточения всех сил для борьбы прошв вражеской авиации и для непосредственной поддержки сухо-путных войск не следует во время операции совершать налеты на объекты военной промышленности. Подобные налеты, и прежде всего против Урала, встанут в порядок дня только по окончании маневренных операций.

В) Военно-морской флот. В войне против Советской России ему предстоит задача, обеспечивая оборону своего побережья, воспрепятствовать прорыву военно-морского флота противника из Балтийского моря. Учитывая, что после выхода к Ленинграду русский Балтийский флот потеряет свой последний опорный пункт и окажется в безнадежном положении, следует избегать до этого момента крупных операций на море.

После нейтрализации русского флота задача оудет состоять в том, чтобы обеспечить полную свободу морских сообщений в Балтийском море, в частности снабжение по морю северного фланга сухопутных войск (траление мин).

IV. Тактика действий

Все распоряжения, которые будут отданы главнокомандующими на основании этой директивы, должны совершенно определенно исходить из того, что речь идет о мерах предосторожности на тот случай, если Россия изменит свою ны¬нешнюю позицию по отношению к ним.

Число офицеров, привлекаемых для первоначальных приготовлений, должно быть максимально ограничено.

Остальных сотрудников, участие которых необходимо, следует привлекать к работе как можно позже и знакомить только с частными сторонами подготовки, необходимыми для исполнения служебных обязанностей каждого из них в отдельности.

Иначе имеется опасность возникновения серьезнейших политических и военных осложнений в результате раскрытия наших приготовлений, сроки которых еще не назначены.

Я ожидаю от господ главнокомандующих устных докладов об их дальнейших намерениях, основанных на настоящей директиве

О намеченных подготовительных мероприятиях всех видов вооруженных сил и о ходе их выполнения докладывать мне через верховное главнокомандование вооруженных сил.

Гитлер

ПРИЛОЖЕНИЕ №3

О ВОЕННОМ ПОЛОЖЕНИИ^1

Указ Президиума Верховного Совета Союза ССР

1. Военное положение, в соответствии со ст. 49 п. «п» Конституции СССР, объявляется в отдельных местностях или по всему СССР в интересах обороны СССР и для обеспечения общественного порядка и государственной безопасности.

2. В местностях, объявленных на военном положении, все функции органов государственной власти в области обороны, обеспечения общественного порядка и государственной безопасности принадлежат военным советам фронтов, армий, военных округов, а там, где нет военных советов — высшему командованию войсковых соединений.

3. В местностях, объявленных на военном положении, военным властям (п.2) предоставляется право:

а) ’ в соответствии с действующими законами и поста-новлениями правительства привлекать граждан к трудовой повинности для выполнения оборонных работ, охраны путей сообщения, сооружений, средств связи, электростанций, электросетей и других важнейших объектов, для участия в борьбе с пожарами, эпидемиями и стихийными бедствиями,

б) устанавливать военно-квартирную обязанность для расквартирования воинских частей и учреждений,

в) объявлять трудовую и автогужевую повинность для военных надобностей;

г) производить изъятие транспортных средств и иного необходимого для нужд обороны имущества как у государст-венных, общественных и кооперативных предприятий и ор-ганизаций, так и у отдельных граждан;

д) регулировать время работы учреждений и предприятий, в том числе театров, кино и т. д.; организацию всякого рода собраний, шествий и т. п.; запрещать появление на улице после определенного времени; ограничить уличное движение, а также производить в необходимых случаях обыски и задержание подозрительных лиц;

е) регулировать торговлю и работу торгующих организаций (рынки, магазины, склады, предприятия общественного питания), коммунальных предприятий (бани, прачечные, парикмахерские и т. п.), а также устанавливать нормы отпуска населению продовольственных и промышленных товаров;

ж) воспрещать въезд и выезд в местности, объявленные на военном положении;

з) выселять в административном порядке из пределов местности, объявленной на военном положении, или из отдельных ее пунктов лиц, признанных социально опасными как по своей преступной деятельности, так и по связям с пре-тупной средой.

4. По всем вопросам, предусмотренным пунктом 3-м настоящего Указа, военные власти имеют право:

а) издавать обязательные для всего населения поста-новления, устанавливая за неисполнение этих постановлений наказания в административном порядке в виде лишения сво-боды сроком до 6 месяцев или штрафа до 3000 рублей;

б) отдавать распоряжения местным органам власти, го-сударственным и общественным учреждениям и организациям и требовать от них безусловного и немедленного исполнения.

5. Все местные органы государственной власти, государственные, общественные учреждения, организации и предприятия обязаны оказывать полное содействие военному командованию в использовании сил и средств данной местности для нужд обороны страны и обеспечения общественного порядка и безопасности.

6. За неподчинение распоряжениям и приказам военных властей, а также за преступления, совершенные в местностях, объявленных на военном положении, виновные подлежат уголовной ответственности по законам военного времени.

7. В изъятие из действующих правил о рассмотрении судами уголовных дел в местностях, объявленных на военном положении, все дела о преступлениях, направленных против обороны, общественного порядка и государственной безопасности, передаются на рассмотрение военных трибуналов, а именно:

а) дела о государственных преступлениях,

б) дела о преступлениях, предусмотренных законом от 7 августа 1932 г. «Об охране общественной (социалистической) собственности»:

в) все дела о преступлениях, совершенных военнослужащими;

г) дела о разбое (ст. 167 УК РСФСР и соответствующие статьи УК других союзных республик); •

д) дела об умышленных убийствах (ст. 136—138 УК РСФСР и соответствующие статьи УК других союзных республик);

е) дела о насильственном освобождении из домов за-ключения и из-под стражи (ст. 81 УК РСФСР и соответствующие ей статьи УК других союзных республик);

ж) дела об уклонении от исполнения всеобщей воинской обязанности (ст. 68 УК РСФСР и соответствующие ей статьи УК других союзных республик) и о сопротивлении представителям власти (ст. ст. 73, 731 и 1У УК РСФСР и соответствующие статьи УК других союзных республик),

з) дела о незаконной покупке, продаже и хранении оружия, а также о хищении оружия (ст. ст. 164-а. 166-а и 182 УК РСФСР и соответствующие статьи УК других союзных республик).

Кроме того, военным властям предоставляется право передавать на рассмотрение военных трибуналов дела о спекуляции, злостном хулиганстве и иных преступлениях, пре-дусмотренных уголовными кодексами союзных республик, если командование признает это необходимым по обстоятельствам военного положения.

8. Рассмотрение дел в военных трибуналах производится по правилам, установленным Положением о военных трибуналах в районах военных действий.

9. Приговоры военных трибуналов кассационному об-жалованию не подлежат и могут быть отмены или изменены лишь в порядке надзора.

10. Настоящий Указ распространяется также на местности, где в силу чрезвычайных обстоятельств отсутствуют местные органы государственной власти и государственного управления СССР.

22 июня 1941 г.

1 История Советской Конституции. 1917—1956. М., 1957. С.820—822.

ПРИЛОЖЕНИЕ №4

Постановление Президиума Верховного Совета Союза ССР, Совета Народных Комиссаров Союза ССР и Центрального Комитета ВКП (б)

ОБ ОБРАЗОВАНИИ ГОСУДАРСТВЕННОГО КОМИТЕТА ОБОРОНЫ^2

(Извлечения)

Ввиду создавшегося чрезвычайного положения и в целях быстрой мобилизации всех сил народов СССР для проведения отпора врагу, вероломно напавшему на нашу Родину. Президиум Верховного Совета СССР, Центральный

Комитет ВКП/б/ и Совет Народных Комиссаров СССР признали необходимыми:

1. Создать Государственный Комитет Обороны…

2. Сосредоточить всю полноту власти в государстве в руках Государственного Комитета Обороны.

3. Обязать всех граждан и все партийные, советские, комсомольские и военные органы беспрекословно выполнять решения и распоряжения Государственного Комитета Обороны.

30 июня 1941 г.

2 История Советской Конституции. 1917—1956. М., 1957. С. 822.

Content

Войной опалённая память
В. И. Коско

ВОЙНОЙ ОПАЛЕННАЯ ПАМЯТЬ 60-летию освобождения Беларуси от немецко-фашистских захватчиков посвящается

ПРЕДИСЛОВИЕ

ДОВОЕННЫЙ ПЕРИОД

ВОЙНА

ЭВАКУАЦИЯ

НАС НЕ ПОСТАВИШЬ НА КОЛЕНИ Из воспоминаний О. А. Коско

БРИГАДИР МАКЕЙ

ГИБЕЛЬ ГАНСА

ЛАСТОЧКИ ПРАВДЫ

РАССКАЗ ГУРИНОВИЧА

СВЕТ НАДЕЖДЫ

УПОЛНОМОЧЕННЫЙ ПО ЗАГОТОВКАМ

ОБЫСК

«… ВСЕ РЕБЯТА ПЛАКАЛИ…»

ДЕЛЕЖ КОЛХОЗНОГО ИМУЩЕСТВА

В ГРЕССК ЗА ПРАВДОЙ

ОБМАН ВО БЛАГО

СВЯЩЕННОСЛУЖИТЕЛЬ РУДАКОВ

МУЖ НЕ ПОГИБ

ВРЕМЯ ДЕЙСТВОВАТЬ

ПЕРВЫЕ БОЙЦЫ В ЛАГЕРЕ

ТАНКИСТ ПАВЕЛ БЫКОВ

ВЕЧЕРИНКА

ПЕРВЫЕ ШАГИ Из воспоминаний И. И. Коско, руководителя группы подпольщиков

НОВОЕ ПОПОЛНЕНИЕ

МЫ ДЕЙСТВУЕМ

ОБОРВАННАЯ СВЯЗЬ

ПАЛАТКИ-ШАЛАШИ

«ЗАБЛУДШИЕ ОВЦЫ»

РАЗГРОМ ПОЛИЦИИ

ПАРТИЗАНСКИЕ МАСТЕРСКИЕ

ОРУЖИЕ — СЛОВО

НАШ ДОМ — ЗЕМЛЯНКА

ОТРЯД ОСОБОГО НАЗНАЧЕНИЯ

ВСТРЕЧА С ГРАДОВЫМ

ЗАДАЧА ОБЩАЯ — ГРОМИТЬ ВРАГА

НАШИ БУДНИ БОЕВЫЕ

ВАЖНАЯ ВСТРЕЧА

СЕМЬЯ ПОДОЛЯКО В записи В. И. Коско

ДОРОГИ ЖИЗНИ

МОЙ ДЯДЯ ВАСИЛИЙ

МИР НЕ БЕЗ ДОБРЫХ ЛЮДЕН

ПАРТИЗАНСКИЙ КАРАВАЙ

ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ ХОДИЛИ РЯДОМ

ПОДПОЛЬНАЯ ГАЗЕТА

ВСПОМНИТЬ ВСЕХ ПОИМЕННО

ОСВОБОЖДЕНИЕ

СЕМЬЯ ВАСИЛИЯ КОЛЕДЫ В записи В. И. Коско

УХОД С ХУТОРА

ИНФОРМАЦИЯ ДЛЯ ПОДПОЛЬЩИКОВ

В ЛАПАХ ПАЛАЧЕЙ

ГИБЕЛЬ МАТЕРИ И БРАТА

СЕМЬЯ АНТОНА ЦВИРКО В записи В. И. Коско и М. А. Цвирко

СВЯЗНЫЕ ПАРТИЗАН

ТРАГЕДИЯ ДЕРЕВНИ АДАМОВО

ЧТО ВЫ НАТВОРИЛИ, ИНОЗЕМНЫЕ ИЗВЕРГИ?

МЫТАРСТВА АНТОНА ЦВИРКО

СЕМЬЯ ДУБРОВСКИХ Из воспоминаний Л. Я. Дубровской

НАШ РОДОВОД

ТРАГИЧЕСКИЙ ИЮНЬ

ОККУПАЦИЯ

МЫ — ПОДПОЛЬЩИКИ

СЕМЬЯ ПЕТРА КУРЬЯНОВИЧА Из воспоминаний дочери Раисы

ДЕД И ОТЕЦ

И ГРЯНУЛ ГРОМ

ГОРЬКИЕ ДНИ ОККУПАЦИИ

СМЕРТЬ ХОДИЛА РЯДОМ

НА РАБСТВО В РЕЙХ

ПОДПОЛЬНАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ НЕВОЛЬНИКОВ

ДОЛГОЖДАННАЯ СВОБОДА

СУДЬБЫ

ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ

ГОРЕМ СПЛОЧЕННЫЕ

НАС ВЫБРАЛО ВРЕМЯ Из воспоминаний А. А. Кульпановича

ПРЕРВАННОЕ ДЕТСТВО

ШТУРМ НЕМЕЦКОГО ГАРНИЗОНА

ПОСЛЕДНЯЯ БЛОКАДА В записи С. И. Коско-Чеславской

ИССТУПЛЕНИЕ

СПАСТИ ЛЮБОЙ ЦЕНОЙ

ПРОРЫВ

ЗАРОЖДЕНИЕ ШАЦКОГО ПОДПОЛЬЯ Из воспоминаний А. Ю. Гуриновича

У ИСТОКОВ

ПУТЬ В ПОДПОЛЬЕ

СВЯЗЬ С ПАРТИЗАНАМИ

ОРУЖИЕ ВОЗМЕЗДИЯ

ОБЪЕДИНЯЯ УСИЛИЯ

КОМЕНДАНТ ВЭБЭР И ЕГО ПОДРУЧНЫЕ

УХОД ПОДПОЛЬНОЙ ГРУППЫ ИЗ ШАЦКА

ВАСИЛИЙ ЯКОВЛЕВИЧ ДУБРОВСКИЙ

В СЕЛЕЦКОЙ ЗОНЕ Из воспоминаний Л. Я. Дубровской и В. И. Коско

БОМБОВЫЕ УДАРЫ

МЕЧИ — НА ОРАЛА

БЛОКАДА НА ТУРИНСКОМ БОЛОТЕ Из воспоминаний Л. Я. Дубровской

ФАШИСТЫ ЗВЕРСТВУЮТ Из воспоминаний А. Тарасова, красноармейца-окруженца, впоследствии секретаря Руденского подпольного райкома комсомола

В ОКРУЖЕНИИ

ЗНАКОМСТВО С ПРЕДАТЕЛЕМ ПЛЯСОВЫМ

НА ВОЛОСКЕ ОТ СМЕРТИ

И СНОВА ДОРОГА

ПРИКАЗ ПАРТИЗАН

ПОДПОЛЬНЫЙ РАЙКОМ

БЕЖЕНЦЫ Из воспоминаний Е. М. Шишко

ВРАГИ СОЖГЛИ РОДНУЮ ХАТУ

В ОТРЯДЕ И. И. КОСКО

СВОИ И ЧУЖИЕ

УПОЛНОМОЧЕННЫЙ ЦК В записи С. И. Коско-Чеславской

ПО ПРИКАЗУ ПАРТИИ Из воспоминаний М. И. Сарычева

ВЗОРВАННЫЙ МИР

ВОЕННЫЕ БУДНИ

ОБОРОНА ВИТЕБСКА

У СТЕН ДРЕВНЕГО ГОМЕЛЯ

НА УКРАИНСКОМ ПОЛЕСЬЕ

НА ФРОНТЕ ПАРТИЗАНСКОЙ БОРЬБЫ

МАРЬИНОГОРСКОЕ ПОДПОЛЬЕ

ЦЕНА СВОБОДЫ

АДНАДУМЦЫ ЗБІРАЮЦЦА

ДЫВЕРСІЯ Ў КАЦЕЛЬНІ

ПАКАРАЛІ ЗАБОЙЦУ

РАЗВЕДЧЫКI

ПЕРАМОЖЦЫ — ЖЫВЫЯ I МЁРТВЫЯ

ВСТРЕЧА ВЫПУСКНИКОВ Рассказывает В. И. Коско

ВОЗМЕЗДИЕ

ПОСЛЕСЛОВИЕ

СПИСОК

ПРИЛОЖЕНИЯ

ПРИЛОЖЕНИЕ №1

ПРИЛОЖЕНИЕ №2

ПРИЛОЖЕНИЕ №3

ПРИЛОЖЕНИЕ №4