Михаил Павлович Коршунов

Колесо истории, или Сверхпроводимость

У моего друга, кинодраматурга Владимира Ивановича Валуцкого, хранится большая книга в картонной синей обложке (инвентарная или амбарная). В этой книге мы с ним подробно записали путь, пройденный «Колесом истории».

1

КОСМОС В КОЛБЕ…

ТАЙНА АБСОЛЮТНОГО НУЛЯ!..

ПОЧЕМУ МИНУС 273, А НЕ БОЛЬШЕ?..

Это было ярко написано на огромных афишах, которые висели на стенах домов, на заборах, на рекламных тумбах, в витринах книжных магазинов, около входов в метро и в кинотеатры.

«Крио» — холод!..

«Ген» — творю!..

Попробуй не остановись и в изумлении не открой глаза, а потом и рот. Рот, он всегда открывается от изумления, хочешь ты или не хочешь. При конструкции школьника так было задумано, и бесполезно с этим бороться. Вообще со многим бесполезно бороться: со шнурками, чтобы всегда были завязаны, с шапками, чтобы всегда были ровно надеты, с портфелями, чтобы всегда были целыми.

Физика — наука будущего, она ждёт тебя! Обо всём этом, юный друг, ты узнаешь подробнее в корпусе института Холода.

Приходи познакомиться.

Ребята останавливались, читали, открывали рты. Продавцы мороженого пользовались открытыми ртами, подкатывали повозки поближе к афишам. Тем более, в афишах шла речь об институте Холода. Родственное предприятие!

— Юные друзья холода! — кричали продавцы. — Подходите, знакомьтесь!

И юные друзья холода знакомились. Порции мороженого как раз хватало, чтобы прочесть афишу до конца, разглядеть её как следует, обсудить, помечтать возле неё. На афише были нарисованы мальчик и девочка, которые шли счастливые, взявшись за руки. Мальчик и девочка на афише уже не только мечтали, но и действовали.

Зовём пытливых, настойчивых!

ОЛИМПИАДЫ

ФОКУСЫ

ЭКСПЕРИМЕНТЫ.

Одного из читателей афиши поймала за руку мать.

— Ты чего здесь стоишь? — сказала она строго. — Тебе дали переэкзаменовку. Отправляйся домой заниматься!

На бульварах и скверах были забыты сражения в футбол, девочки перестали скакать через верёвочки. Тоже все читали и обсуждали афиши. Каждый старался вспомнить что-нибудь подходящее из своей жизни в отношении холода: кто когда зимой прилип языком к ручке двери, грыз сосульки, пробовал сам лично отремонтировать холодильник или зашить варежку. Дырявая варежка имеет отношение к холоду. А нос? Вот что имеет отношение к холоду. Он самый главный зимой. На этом сошлись многие, тоже из личного опыта.

2

— Что ж, по-моему, должна привлечь.

Перед афишей в коридоре института стоял пожилой человек с круглым лицом, в круглых очках — заместитель директора Вадим Павлович Громцев. Рядом с ним стояли сотрудники, празднично взволнованные, улыбались, шутили. Все в чистых новеньких халатах.

— Как вы просили, Вадим Павлович, — сказала Наташа Сарафанова. — Афиша с огоньком и комсомольским задором.

Громцев с удовольствием прочитывал афишу.

— В лабораториях всё готово, — доложила Тамара Владимировна, инженер. — Стенды, демонстрационные схемы. Освободили места для практических занятий. В мастерской подобрали интересный инструмент.

— Покажем им ещё стеклодувную, если заслужат. Николай здесь?

— Да.

— А наша милая Пунченок?

— Тоже здесь.

Николай — стеклодув. Пунченок — его помощница. Она самая юная в корпусе. Все её звали по фамилии, потому что есть такие удивительные фамилии — Пунченок, Леваненок — звучат будто имена.

— Можно познакомить с искусственным климатом в корпусе, — предложил Ионов, старший научный сотрудник.

— Отчего же, конечно, — кивнул Громцев.

Наташа Сарафанова улыбнулась.

— Митя Нестеров разрабатывает запах свежей моркови. Говорит, полезно дышать морковью. Новый климат.

Громцев на эту шутку не откликнулся, промолчал. Митя Нестеров всех в корпусе измучил: он управляет климатом.

— Вадим Павлович, вас опять к телефону, — позвала секретарша Марта Петровна.

Громцев прошёл в приёмную и взял трубку.

— Да. Сегодня принимаем. Восьмые и девятые классы… Э-э, нет, Ферапонтов, смену самим растить надо! Олимпиады. Эксперименты. Ну ладно, ладно, — добродушно засмеялся Громцев. — Будут излишки — передадим и к вам в институт. Молодёжь — наше общее дело. Спасибо!

Едва он положил трубку, раздался новый звонок.

— Марта Петровна, выслушивайте поздравления сами. Некогда мне. — И вместе с остальными сотрудниками Громцев направился к дверям. Но ему было приятно, что с самого утра в корпусе не стихают телефонные звонки, не стихают поздравления и пожелания от соседних институтов и лабораторий. Позвонили даже с местного почтового отделения (у них не хватает юных почтальонов) и с местной овощной базы. Митя Нестеров дружит с овощной базой, покупает морковь для опытов с климатом.

— Лекционный материал, — спросил старший научный сотрудник Ионов, — с чего начинать будем? С квантовой механики или с теории сверхпроводимости?

— Я думаю, практика покажет. Да и Главный Криоген, когда вернётся, внесёт поправки. Не сомневаюсь.

Главный Криоген («крио» — холод, «ген» — творю) — это директор института академик Мельников. Сейчас он в командировке.

— А что за шум? — прислушался вдруг Громцев.

Из коридора доносился говор, топот. Явление исключительное, потому что в институте всегда была тишина, как основа научной работы.

Ионов пожал плечами. Тамара Владимировна, инженер, тоже не знала.

Шум нарастал.

Будто поднялась и катилась морская волна!

— Я узнаю, — сказала Наташа.

Но едва она сделала несколько шагов, как дверь с грохотом распахнулась и появился пятившийся от какой-то неведомой силы начальник охраны бравый солдат Лазуркин. «Бравым солдатом» его прозвала Пунченок.

Ей в корпусе всё разрешалось — съезжать на перилах, дразнить Лазуркина, даже спорить с Громцевым.

— Назад! — кричал бравый солдат. — Осади назад!

В коридор хлынул поток ребят.

Они были возбуждены, что-то кричали, перебивая Лазуркина и друг друга.

Ионов и Тамара Владимировна схватились за руки и попытались сдержать ребят. Но куда там!

Их закрутило в водовороте, а потом унесло как соломинки в какую-то лабораторию.

И Наташу тоже как соломинку закрутило и унесло, только не в лабораторию, а в механическую мастерскую.

Громцев оказался прижатым к стене.

— Космос в колбе сегодня показывать будете?

— Почему минус двести семьдесят три, а не больше?

— Какая тайна у нуля?

Ошеломлённый Громцев придерживал на носу круглые очки, растерянно мигал. У него даже рот открылся, совсем как у бывшего школьника.

Пустая тележка колотилась о стену. Двери, которые не выдерживали натиска ребят, продолжали с грохотом распахиваться.

Всё произошло с такой стремительностью, про которую в народе говорят — ахнуть не успел, как на него медведь насел…

— Дети! Кто вас сюда звал?.. А! Марта Петровна! — закричал Громцев, увидев в конце коридора секретаршу. — Предпримите же что-нибудь! Вы меня слышите, Марта Петровна?

— Не могу, Вадим Петрович! Меня уносит! — И секретарша в бессилии подняла руки.

— Дети! Мы вас не звали! — крикнул тогда заместитель директора института, и голос его при этом прозвучал панически.

Вадим Павлович был добрым человеком. Детей он любил. Но в таком количестве он их просто испугался.

Никто Громцева не слушал, как не слушал и Лазуркина и его свистка, которым бравый солдат пытался воспользоваться.

Громцев начал потихоньку пробираться вперёд по стене, цепляясь за притолоки.

Вскоре уткнулся очками в афишу, в рисунок — мальчик и девочка, взявшись за руки, идут счастливые. Действуют.

По коридорам корпуса неслись, действовали в точности такие же мальчики и девочки, какими изобразил их художник. Совершенно не ученики старших классов, а ученики совершенно младших классов. Художник напутал! Убить его мало! Здесь вот, прямо в коридоре, дверью. Да и комсомольцы хороши, Наташа Сарафанова, комсорг. «Не беспокойтесь, всё в порядке, как вы просили, Вадим Павлович, с огоньком и комсомольским задором». Задор вон у них, которые штурмуют корпус. Да и он хорош: афиша два дня висит в коридоре перед его носом, а он не обратил внимания. А на рисунке что? «Первый раз в первый класс», что-то в этом роде. А где они, восьмые и девятые классы?

…Площадь перед институтом была заполнена толпой ребят. Тоненькой, но уверенной струйкой толпа беспрерывно лилась в корпус. Очевидно, так же в древние времена полчища гуннов устремлялись в пролом крепостной стены, сокрушая стражу с копьями, перекидные мосты, алхимиков и звездочётов в колпаках, вечные двигатели и пробирки с философским камнем. Переломный период!..

Возле корпуса притормозил «Москвич» с надписью «Радио». Из «Москвича» выглянул репортёр.

— Что случилось, ребята?

— В науку записывают! — ответил Гунн, пробегавший мимо. Он доедал на ходу мороженое.

Репортёр подумал, вылез из машины, схватил магнитофон и побежал вслед за Гунном в пролом крепостной стены. Профессиональное чутьё подсказало репортёру, что здесь сейчас массы творят историю.

В кабинете Громцева собрались все те сотрудники, которым удалось сюда пробиться. Громцев нервно шагал из угла в угол, словно римский центурион, который должен был возглавить битву за независимость.

Слышался ребячий крик, топот и свисток вновь ожившего Лазуркина. Бравый солдат со своим взводом пытался ликвидировать пролом в стене.

— Вадим Павлович! — сказала Марта Петровна, поправляя смятую причёску. — Не останавливайтесь, пожалуйста, под люстрой.

Громцев взглянул на люстру, которая вздрагивала от хода истории, и снова зашагал по комнате.

— Произошла элементарная ошибка по вине художника. Он нарисовал не тех ребят — младших, а не старших, — сказал кто-то из сотрудников. — Мы всё объясним этим, малышам, и расстанемся.

— А если они не уйдут? — спросила комсорг Наташа.

— Афиша есть афиша, — сказал старший научный сотрудник Ионов. — Документ.

— Афиша есть афиша, а дети есть дети, — сказала инженер Тамара Владимировна. После водоворота её халат перестал быть чистым и новым. — Летом их увозят на дачи, в пионерские лагеря. Через неделю их не будет.

— Верно, — согласился Ионов. Его халат тоже перестал быть чистым и новым. — Надо оттянуть время.

Щёлкнул, включился селектор.

— С лестницы удалили, — раздался голос Лазуркина. — Теперь удаляем по коридору к вестибюлю!

— А как лаборатория Главного Криогена? Отстояли? — спросил Громцев.

— Отстояли.

— Потери?

— Сломана одна дверь, одна тележка, опрокинута банка с клеем…

Громцев выключил селектор.

— Нужна система, — снова заговорила Тамара Владимировна. — Будем знать их возможности и наши.

— Их возможности мы уже знаем, — сказал Громцев. — Сверхпроводимость.

— Надо создать среди ребят общественный совет, — предложила Наташа. — Иметь вожаков, старост. Опираться на передовых, сознательных. — Наташа старалась быть серьёзной, но события её веселили и оставаться серьёзной было трудно. Очень хотелось смеяться. В особенности над Лазуркиным и его сообщением о ходе событий. А халат Наташи перестал быть и чистым, и новым, и целым.

— Правильно, — поддержал Наташу Ионов. — Сознательных легко высчитать на машине.

— Запрограммировать на перфокартах, — уже не выдержала и улыбнулась Наташа. Она ещё вспомнила, что Вадим Павлович хотел показать ребятам стеклодувную.

— «Запрограммировать»! — крикнул Громцев. — Вас, извините, надо было запрограммировать, чтобы не писали ерунды в афише! Тайна абсолютного нуля! Больше — меньше! А где чёрным по белому, что приглашаются восьмые и девятые классы? А рисунок?

— Да… рисунок… — сказала Тамара Владимировна.

— Может, проверим у них отметки? — предложил кто-то из сотрудников. — Отсеем?

— Они нас, кажется, отсеют.

— Но мы их, кажется, захватили в плен.

— А вам не кажется, что они нас захватили в плен?

— Кажется, но не хотелось бы.

Громцев стоял молчаливый. Проблема, с которой он встретился, была для него неожиданной и непонятной. Он упал с горы и теперь не может определить, где верх, где низ. Так часто бывает во сне. А тут не во сне, а наяву. И что обидно — в самом центре современного города и в самом центре современного века.

Какой тут сон!

— Вадим Павлович, — сказала Марта Петровна, — вы встали под люстру.

Вадим Павлович поглядел на люстру. Но было удивительно тихо — ни топота, ни голосов. И люстра больше не вздрагивала.

— Нам, кажется, повезло, — сказал опять кто-то из сотрудников. — Они сели на клей.

Громцев включил селектор:

— Лазуркин, где ты?

— Тут я! — раздался бодрый голос Лазуркина. — Детей вернули на исходные, Вадим Павлович. В вестибюль!

— Как они?

— Сломан один фанерный ящик, зонтик, опрокинута ваза с цветами. Будете с ними говорить?

— Буду.

Громцев подошёл к двери, осторожно открыл, выглянул. Потом все двинулись по коридору.

Шли молча.

Даже Наташа помалкивала, комсомольский вожак: слишком нервно был настроен Вадим Павлович.

Заведующий механической мастерской Иван Евтеевич катил по коридору тележку к себе в мастерскую. Тележка была погнута.

Стеклодув Николай и его помощница Пунченок снимали с полок различного цвета сосуды и колбы.

Митя Нестеров очищал от мусора отверстия вентиляции, проверял исправность климата.

В вестибюле стояли ребята.

Громцев вышел на балюстраду. Она была построена вверху, между колоннами. Для какой надобности, неизвестно.

Может быть, впервые и понадобилась для разговора с массами.

— Дорогие дети! — сказал Громцев. — Все мы вас любим, вся наша страна…

— А почему не пускают? — раздались голоса.

И толпа задвигалась, зароптала, готовая вновь подняться морской волной. Лазуркин начал судорожно оглядываться, искать свой взвод.

Кое-кто из сотрудников спрятался за колонны балюстрады: как говорится, не ровён час…

Сверхпроводимость!

— Где олимпиада?

— Когда фокусы будут?

Это возмущался опоздавший Гунн с недоеденным ещё мороженым.

— …но, к несчастью, — продолжал Громцев, силясь перекричать Гунна с недоеденным ещё мороженым, — и не по нашей вине произошло недоразумение! Произошла ошибка! Мы…

Перед Громцевым из толпы появился микрофон. Он высоко покачивался на длинной палке. Громцев от удивления умолк, даже очки снял.

— Что это?

— Пресса, Вадим Павлович, — зашептал сзади Ионов. — И вон ещё…

Громцев увидел нацеленные на него фотообъективы. Под балюстрадой стоял репортёр с микрофоном, привязанным к половой щётке. Шнур от микрофона был подключён к портативному магнитофону. Катушки на магнитофоне вращались — происходила запись.

— Сейчас лучше не надо, Вадим Павлович, — снова зашептал Ионов. — Потом разберёмся. Сейчас только поприветствуйте, скажите — пусть приходят завтра… послезавтра. А мы что-нибудь придумаем.

— Да, да, — зашептала Марта Петровна, выглядывая из-за колонны. — Конечно, придумаем.

Громцев оглядел притихшее собрание, раскрыл рот, собираясь что-то сказать, но только безнадёжно махнул рукой. В ту же секунду ослепительно вспыхнули репортёрские «блицы». Громцев от неожиданности уронил вниз с балюстрады очки, и они рассыпались у ног репортёра со щёткой на мелкие кусочки.

…Одна дверь, одна тележка, один фанерный ящик, один зонтик, одна ваза с цветами, одна банка с клеем и ещё одни… очки.

3

С первой полосы газеты Громцева приветствует Громцев поднятой рукой (это как раз когда он безнадёжно махнул рукой). Под фотографией заголовок заметки: «Вторая молодость института Холода». Вадим Павлович сложил газету и тяжело задумался. Он был в круглых очках с новыми стёклами, дужки перевязаны изолентой, отремонтированы.

В задумчивости он просидел ещё несколько минут, снял трубку и набрал номер телефона.

— Ферапонтов, у нас действительно образовались… излишки. Можем на днях передать вашему институту… Нет? Вы же просили… А-а, уже слышали.

Вадим Павлович нажал на рычаг, подумал и снова набрал номер.

— Почтовое отделение? У нас действительно образовались излишки. А-а, уже слышали… Извините.

Нажал на рычаг, подумал и снова набрал номер.

— Районо? Громцев говорит. Да, из Криогенного корпуса. И вы в курсе? Так нельзя ли их как-нибудь… а? Фокус какой-нибудь сделать!.. Методиста пришлёте? — Громцев вздохнул. — Если ничего другого не можете предложить, давайте методиста. Присылайте. А может, они скоро в пионерские лагеря уедут или на дачи? Теперь не уедут, не надеяться? Да, пытливые и настойчивые, так мы и написали.

Открылась дверь, и вошла Марта Петровна. Она несла кипу книг и подшивок.

— Литературу я подобрала. На первое время хватит.

— Что это ещё такое?

— Как — что? Педагогика! Ушинский, Макаренко, заслуженная учительница Боярская. Журнал «Семья и школа». Здесь я кое-что подчеркнула. И вообще, — сказала Марта Петровна с энтузиазмом, — я и не догадывалась, что это так увлекательно.

— Что увлекательно?

— Проблемы воспитания! Мир прекрасного и возвышенного.

Громцев промолчал.

— Вы тоже думаете, они уже навсегда с нами?

— Кто?

— Дети.

— Они, конечно, причиняют неудобства, но тогда бы они не были детьми. Их любопытство не простое праздное, как может показаться на первый взгляд, а, впрочем, в «Семье и школе»… — Марта Петровна открыла журнал и приготовилась читать.

Зазвонил телефон.

Громцев замахал руками.

— Меня нет. Ушёл! Уехал! Пропал без вести!..

Марта Петровна взяла трубку.

— Согласны? На что согласны? Излишки? А у нас никаких излишков нет, — сказала она, не замечая отчаянных жестов Громцева, который просил её передать ему трубку. — Никаких излишков! — повторила Марта Петровна твёрдо. — Он вам звонить не мог. Он ушёл, уехал, пропал без вести.

Громцев тяжело опустил голову на «Семью и школу», и его круглое лицо совсем расплюснулось.

— Что с вами? — забеспокоилась Марта Петровна.

Громцев не шевелился.

…Колесо истории неумолимо двигалось вперёд, словно каток по свежему асфальту.

В школьном учебнике для младших классов в главе «Раскопки» написано: «Постепенно от земли и песка освободились массивные каменные стены большого двухэтажного здания. Сосуды различной формы и величины в беспорядке лежали на полу. Некоторые из них были украшены узорами. Всюду валялись черепки, куски глины, незаконченные сосуды со следами пальцев древнего мастера. В верхнем этаже нашли бронзовые мечи и кинжалы. Плоские камни с надписями и чертежами. Люди, которые жили в этом здании, пользовались водопроводом, освещением, занимались наукой. Но им приходилось часто защищаться от диких кочевников и прочих врагов. Так, по раскопкам, учёные узнали, что здесь была когда-то жизнь».

Всё правильно написано. И относится это не только к древнему дворцу где-то в пустыне. Кызылкум, а к институту Холода. Таким он скоро будет и в самом центре современного города, современного века, потому что в институт Холода ворвалась начальная школа.

Потом будут откапывать, постепенно освобождать от земли и песка и узнают, что здесь была когда-то жизнь. И что люди пользовались водопроводом, освещением, занимались наукой.

4

Скрипнув тормозами, у подъезда Криогенного корпуса остановилась машина «неотложной помощи». Из неё вылез сухонький старичок, несмотря на жару, в длиннополом плаще и фетровых ботах. В руках у него был термос.

— Спасибо, Федя, — сказал старичок шофёру.

— Не стоит, Казимир Иванович, всё равно по дороге.

Старичок вошёл в корпус, поднялся по лестнице и зашагал по коридору.

Он приветливо улыбался всем встречным, хотя никого в корпусе не знал. Пунченок, когда увидела старика, поражённая застыла с куском кварца, который несла в стеклодувную. Старичок приветствовал и её, помахал термосом. Пунченок в ответ помахала кварцем.

Зав. мастерской Иван Евтеевич вёз уже отремонтированную тележку. Старичок кивнул отдельно Ивану Евтеевичу и отдельно тележке. Так показалось Пунченок. Иван Евтеевич тоже остановился и не смог больше сдвинуться с места.

Старичок тем временем исчез из коридора. И его фетровые боты исчезли, и длиннополый плащ, и термос. Вместо старичка в коридоре появилась инженер Тамара Владимировна. Она взглянула на застывшего Ивана Евтеевича и Пунченок и пошла дальше. Тамара Владимировна решила, что они или уже дышат новым климатом (Митя Нестеров предупредил: «На днях включаю морковный климат»), или Пунченок перестала дразнить Лазуркина и дразнит теперь Ивана Евтеевича.

Лазуркина Пунченок дразнила тем, что подражала его свистку. И бравый солдат, перепуганный, бегал из одного конца здания в другой. И вся его команда тоже бегала.

* * *

— А результат вашей «творческой» ошибки вы знаете! — кричал Громцев, красный от негодования.

Перед Громцевым в широкой блузе и в испачканных краской брюках стоял молодой художник.

— Я хотел дать обобщённый образ юного поколения. Вот мои наброски. — И художник достает из папки эскизы, пытается что-то доказать Громцеву.

— Вам надо было не обобщать, а точно исполнять заказ!

— Я не ремесленник! Ошибка?.. — И вдруг художник перешёл в наступление: — Что вы знаете о современных детях? Будущее начинается сегодня! Мы живём в век открытых дверей! В институтах, в техникумах, в университетах! Да. В почтовых отделениях, в овощных базах. Всюду!

— Не смею больше задерживать. — От негодования Громцев взял в руки очки, но, вспомнив недавнюю оплошность, снова их надел.

— Я уйду. — Художник собрал эскизы в папку и направился к дверям. — Но время нас рассудит! Уже сейчас в первых классах дети изучают алгебру. Доберутся и до физики!

— Ещё один прекрасный и возвышенный… — проворчал Громцев.

— Простите, вы мне? — раздалось с порога.

Громцев удивлённо поднял глаза.

У дверей стоял старичок в плаще и в фетровых ботах. Не дождавшись ответа, он деловито поставил на стол термос, вырвал из блокнота листок и протянул Громцеву:

— Путёвка. Распишитесь.

— В чём?

— В прибытии, — сказал старичок.

— Кого?

— Меня. Казимир Иванович Скребков, методист из районо.

— А-а!.. — Громцев просиял и поднялся навстречу старичку. — Ждём! Ждём! — Он попытался снять с методиста плащ.

— Ни-ни, — замахал руками старичок. — Радикулит. А тут вызов за вызовом. Неспокойное поколение — всё время в движении — и нас, стариков, заставляет двигаться.

— Не говорите, — вздохнул Громцев. — Вот… пробую разобраться, — кивнул он на груду книг, журналов и газет.

— Это всё теории, — сказал Казимир Иванович, доставая из кармана сложенную тетрадку. — А у нас, старых методистов, существует проверенная методика. Не теория, а решительные действия!

— Очень интересно, — кивнул Громцев. — А какие решительные действия?

— Игры.

— Игры?

— Да.

— А во что?

Пришла Марта Петровна с бумагами.

— Минуточку. — Казимир Иванович вытащил Громцева из-за стола и поставил посреди комнаты. — Возьмите тот же ваш атом. В центре его, насколько я помню, находится ядро. Это вы, — показал он на Громцева. — А вокруг вращается, насколько я помню, этот… протон.

— Электрон, — подсказала Марта Петровна.

— Чудесно! — быстро согласился Казимир Иванович. — Электроном буду я. — Методист проворно скинул боты и, оставшись в лёгких спортивных тапочках, забегал вокруг изумлённого Громцева. Плащ шелестел, развевался, хлопал его по пяткам.

— Похоже?

— В принципе, — неуверенно ответил Громцев.

— А что это такое, как не излюбленный детьми хоровод! Вы понимаете, в этой древнейшей игре заложена идея круговращения электрона вокруг ядра.

— Мне нравится, — приветливо сказала Марта Петровна.

— А представьте себе, — продолжал Казимир Иванович, — что хоровод сопровождается пением каких-нибудь тематических куплетов. Ну, что-нибудь вроде… «электрончик-электрон, электрон со всех сторон!». Приблизительно, конечно. Сочинил по пути к вам.

— Замечательно! — засмеялась Марта Петровна. — Да, Вадим Павлович?

Громцев откашлялся, потом сказал:

— Оно, конечно, неожиданно несколько, но, впрочем…

— А разрывные цепи! — не унимался Казимир Иванович. — Помните такую игру? Это же готовая формула цепной реакции! А баба сеяла горох?

— Мне хотелось бы только посоветоваться с сотрудниками, — пробормотал Громцев. Он всё ещё стоял посредине комнаты, как ядро.

— Не возражаю! Кстати, чем больше будет народу, тем нагляднее я продемонстрирую методику. — Казимир Иванович надел боты. — Игры, товарищи! И через них — путь к знанию!

— Совершенно с вами согласии, — кивнуло Марта Петровна. — В журнале «Семья и школа», вот здесь, я отметила…

Но Громцев прервал Марту Петровну:

— Позовите сотрудников. И оставьте, пожалуйста, в покое «Семью и школу»!

Может быть, теперь институт Холода не будет засыпан землёй и песком и в нём сохранится водопровод, освещение, сохранятся люди!..

* * *

— В лесу родилась ёлочка!.. А теперь пойдёт снег! Зажгутся разноцветные лампочки. Гирлянды. Выстрелят хлопушки. Снегурочка скажет: «Здравствуйте, дети! Все мы вас любим».

Возбуждённый Казимир Иванович стоял на столе. Вокруг него, взявшись за руки, водили хоровод сотрудники.

— А снег зачем? — спросила Наташа. — И Снегурочка?

— Тематика учреждения. Снег в июне — прекрасная иллюстрация современной науки. — Казимир Иванович соскочил со стола. Он опять был в лёгких спортивных тапочках, но уже без плаща. — Новый год летом — это объясняет, что такое институт Холода. Затем дети закрепляют усвоенные знания. Прошу вас, товарищи. Занимайте места. Действуем согласно плану. — И Казимир Иванович заглянул в свою тетрадку. Громцева подкупило в методисте то, что он работал по строгому плану.

Сотрудники полезли — кто на стул, кто на стол — и образовали амфитеатр.

Громцев отвёл Казимира Ивановича в сторону и сказал, что к словам Снегурочки «Все мы вас любим» надо прибавить: «Вся наша страна». Казимир Иванович согласился и вписал в план.

Пунченок зажимала ладонью рот, чтобы не расхохотаться. Николай тоже едва удерживал смех, показывал глазами на Митю Нестерова, который, стоя на стуле, невозмутимо жевал сырую морковь. Митю оторвали от климата, и он уничтожал подопытный образец. Иван Евтеевич критически смотрел на столы и стулья под сотрудниками. Он бы хотел отправить столы и стулья к себе в мастерскую, чтобы предварительно их отремонтировать.

— Чёрт знает что! — сказал старший научный сотрудник Ионов, пытаясь вскарабкаться на тумбочку.

— Товарищи, может, я вообще здесь лишний? — Казимир Иванович сердито потянулся к плащу.

— Успокойтесь, — сказал Громцев. — Сергей Ильич, прошу серьёзнее. Нестеров, прекратите грызть морковь!

— Да. Конечно, — кивнул Митя, почти не обращая внимания на то, что происходило.

— Давайте руку! — Марта Петровна помогла Ионову вскарабкаться на тумбочку.

Иван Евтеевич перевёл критический взгляд со стульев и столов на тумбочку.

С потолка действительно начало сыпаться что-то белое. И хлопушка выстрелила — это громко треснула под Ионовым тумбочка.

— Здравствуйте, дети, — сказала Пунченок.

Митя с новой силой надкусил морковь.

Вадим Павлович опять призвал к порядку:

— Прошу серьёзнее. Нестеров, да прекратите вы грызть морковь!

Пунченок Громцев замечание не сделал: Пунченок разрешается спорить с Громцевым.

Казимир Иванович налил в стакан из термоса кофе и отпил несколько глотков.

— Итак, закрепление усвоенного. — Он взмахнул руками и запел, заглядывая в тетрадку:

Замкнутый круг —

Это вокруг

Мчатся ядра электроны… —

нестройно подхватил хор:

Пусть всегда будут кванты!..

— Что здесь происходит? — раздался с порога суровый голос.

В дверях стоял человек в кожаной куртке, вельветовых брюках, седой, стриженный ёжиком. В руках чемодан.

Это был Главный Криоген, академик Александр Степанович Мельников. Он только что вернулся из командировки.

…На столах обрывки бумаг, разбросанные карандаши, стакан с кофе. Лежит морковь — остаток нового климата.

Гудят два настольных вентилятора, выдувают табачный дым в раскрытое окно.

В кабинете никого, кроме Громцева и Мельникова.

— Это чудовищно! — Главный Криоген сердито листает план Казимира Ивановича. — Электрончики, протончики, разрывные цепи… Кто затеял историю с детьми?

Громцев смущённо развёл руками.

— Видите ли, Александр Степанович, сейчас это принято. Дни открытых дверей. А тут ещё ошибка с афишей. Но, говорят, уже в первых классах начали изучать алгебру…

Мельников нетерпеливым движением выхватил из кармана телеграмму и протянул её Громцеву:

— Вот!

В телеграмме было написано:

«Просим ускорить завершение эксперимента «Висмут» тчк Начальник полярной станции Антарктида-3».

— Понимаю, Александр Степанович. Конечно, не к месту затея с детьми и не ко времени. А что же делать? Они завтра опять придут.

— Не пускать!

— А районо?

— Я вас не понимаю, Вадим Павлович! Ну ладно этот методист. Но вы, взрослые, серьёзные люди… Учёные. Не пускать! Или, может быть, корпус за моё отсутствие превращён вашим районо в филиал начальной школы?

Громцев молчал, теребил на носу отремонтированные очки. Ему было стыдно, что он не мог проявить подобной воли и попал в плен к кочевникам.

— Где Тамара Владимировна? У неё последние записи по эксперименту «Висмут». — И при этом Главный Криоген швырнул тетрадку с планами Казимира Ивановича на стол.

Вентиляторы подхватили тетрадку, закружили по комнате и выдули её в окно.

5

Пространство перед корпусом было заполнено ребятами. Никуда они, конечно, не уехали, они все снова были здесь. Даже больше прежнего их пришло, потому что привели друзей и знакомых.

Дверь корпуса открылась, и на пороге появился Лазуркин. Молча и деловито прикрепил кнопками к дверям листок.

— Развивайтесь сами. На дому! Согласно рекомендованному списку литературы.

— Как — на дому? — спросила девочка с косичками, концы которых были защёлкнуты пряжками — маленькие гусиные лапки. А на платье гуси были нарисованы целиком. Тоже маленькие, конечно.

— Сказали, послезавтра начнём! — возмутился паренёк в летней шапке с пластмассовым прозрачным козырьком зелёного цвета.

— Когда теперь приходить? — крикнул другой, в такой же летней шапке, только цвет козырька был жёлтым.

Ни у того, ни у другого из ребят шапки ровно надеты не были. Само собой разумеется. Конструкция школьника!

— Хе-хе! — усмехнулся Лазуркин. — Восемь классов кончите и придёте! Не до вас. Академик приехал. Эксперимент начинается. Посторонись! — крикнул он, потому что от подъехавшего грузовика несколько сотрудников тащили к выходу чёрные дымящиеся сосуды с азотом.

Пропустив азот в корпус, Лазуркин посмотрел на небо.

— Погода. Лето. И гулял бы я на вашем месте! — и закрыл дверь.

— Безобразие! — крикнул Гунн. Он опять был с мороженым.

Ребята заволновались, зашумели. Всё пространство перед корпусом заволновалось, зашумело, задвигалось.

— Как же так?

— Нам обещали!

— И в газете было напечатано! И по радио говорили!

Даже маленькие гуси на платье у девочки закричали: «Мы с нею везде ходим, поэтому тоже всё видели и слышали! Вы обещали!» А мальчик с развязанными шнурками на ботинках даже попытался заплакать от обиды. Он очень надеялся стать физиком, ведь физика — наука будущего, она ждёт его!..

Гунн переложил мороженое из правой руки в левую, подскочил к дверям и забарабанил кулаком что было сил.

Дверь распахнулась, и Лазуркин, вынув из кармана свисток, пронзительно засвистел.

Толпа отхлынула, обратилась в бегство. Девочка с гусями убегала первой. А может быть, это не она, а гуси убегали первыми. Мальчик с развязанными шнурками не убегал, потому что, прежде чем убегать, ему надо было завязать шнурки. Он этим и занялся. Хотя понимал, что шнурки развяжутся снова.

А сквозь отступающие ряды к корпусу стремительно шёл старик в развевающемся плаще и в фетровых ботах.

— Без паники! Все за мной!

И ребята послушались неизвестного старика. Для взрослых старик был странным, непонятным, чудаковатым.

Но все эти качества иногда необходимо иметь, чтобы сразу завоевать доверие у ребят, чтобы они пошли, ни о чём не спрашивая. То, что неясно для взрослых, ясно для ребят.

Мальчик с развязанными шнурками с облегчением перестал завязывать шнурки. А двое в летних кепках в ту же минуту оказались рядом со стариком. Зелёный и жёлтый.

Казимир Иванович подошёл к Лазуркину и сказал:

— Посвистели, и хватит. А теперь пустите нас к вашему академику.

— Стыдно, гражданин. Безобразию потворствуете. — И Лазуркин захлопнул дверь.

…К корпусу двигалась организованная начальная школа. Именно организованная, а не какая-нибудь толпа, которая в панике только что удирала от Лазуркина. И причём каждый сам по себе удирал. Со стороны, конечно, противно было смотреть.

А сейчас впереди вышагивал Казимир Иванович. За ним вышагивали ребята, гордые и счастливые своим новым другом. Они верили в его силу и могущество. Ну-ка, Лазуркин, выйди, посвисти и похихикай!.. Теперь ребята сами скажут: «Посторонись!»

Инициатива, впервые проявленная подобным образом в науке. И в таком масштабе. Солидно. Квалифицированно. И очень своевременно.

Казимир Иванович нёс плакат — «Откройте двери молодым!».

Вдруг плакат дрогнул и накренился. Побледнев, Казимир Иванович схватился рукой за поясницу и тихо осел на землю. Ряды смешались, не стало организованной колонны. Ребята испугались за Казимира Ивановича, окружили старика.

— Что с вами?

— Казимир Иванович!

— Плакат! — закричал старик. — Не дайте упасть плакату!

Ребята подхватили плакат. Подняли повыше, чтобы Казимир Иванович видел.

Старик едва слышно простонал:

— Опять радикулит. Звоните в «неотложную помощь».

* * *

Из машины «неотложной помощи» выскочил шофёр Федя и врач.

— Эх, Казимир Иванович, — сказал Федя, помогая врачу усадить старика в машину. — Вот они, ваши вызовы. Всегда одним и тем же кончаются.

И врач сказал:

— Бегаете как мальчик. Запру вас дома на ключ.

Казимир Иванович смущённо улыбнулся. Перед врачом он так же отступал, как ребята перед Лазуркиным. И старался он сейчас для них, для своих новых друзей, чтобы они успокоились. О себе не думал.

Машина тронулась.

— Дети! — крикнул старик, и на какое-то мгновение в окне мелькнула его рука. — Идите в редакцию газеты! В радиокомитет! Идите! Я ещё… — Но тут врач поднял в машине стекло, и ничего уже не стало слышно.

Ребята растерянно глядели вслед удаляющейся машине. Выскочил Лазуркин со свистком, и опять, пожалуй, могло бы возникнуть неорганизованное отступление. Так на ребят подействовала болезнь Казимира Ивановича. Он им был совершенно необходим. И они не стыдились в этом признаться. Они его полюбили.

Над головами ребят плакат теперь покачивался печально. Он был написан крупным неровным почерком с неожиданными хвостиками и завитками, как и всё то, что было написано в школьной тетрадке, которую вентиляторы выдули в окно. В неожиданных хвостиках и завитках был и весь неожиданный Казимир Иванович, его характер и его поступки. Как не полюбить такого человека, да ещё ребятам, когда их характеры и поступки тоже ещё все в неожиданных хвостиках и завитках. И когда ребят тоже ещё надо запирать дома на ключ.

6

— Тема уже отзвучала, — говорил старший редактор в радиокомитете. — Понимаете? И вообще программа забита на месяц вперёд. Пойдут диспуты: «Всё про Машу», «Кладовые Урала», «Возраст находки три тысячи лет», «Дети и эстрада». Ирму Сохадзе знаете? Совсем маленькая, а прекрасно поёт на эстраде. Так что приходите через месяц.

— Но это же скандал! — воскликнул Казимир Иванович. Он был, как всегда, в плаще и в ботах. Только плащ вместо пояса был перевязан шерстяным платком.

Как только Федя привёз Казимира Ивановича домой и врач оказал первую помощь, старик обвязался шерстяным платком и тут же убежал из дому. Незаметно, конечно. Чтобы врач и Федя не видели.

— Приглашают детей! — негодовал старик. — И потом этих же детей, с вашего молчаливого согласия, — на улицу!

В комнату вошёл сотрудник. На нём была надета сумка с репортёрским магнитофоном, на ладони он подбрасывал ключи от автомобиля.

— Володя, что такое программа вещания? И потом, это твой репортаж об институте Холода?

— Я вас слушаю, — сказал Володя, садясь напротив Казимира Ивановича.

— Вы дали передачу… — снова начал Казимир Иванович.

— Да. Это был мой репортаж.

— О раннем запуске. Так, кажется. В газете — «Вторая молодость»… У вас — «Ранний запуск».

— Да. «Ранний запуск в науку».

— А их выгнали! — Казимир Иванович нервно подскочил на месте. Потом схватился за перевязанный платком бок.

— Я разделяю ваш справедливый гнев, — кивнул Володя. — Но, как во всяком учреждении, у нас имеется план. И мы просто физически не имеем возможности…

— Дети должны остаться на улице? — перебил его Казимир Иванович.

— Это вы напрасно. Передача принесла свою неоценимую пользу. — Володя достал из угла большой бумажный мешок с надписью: «Институт Холода». — Отклики, смотрите!

Выбрал наугад письмо:

— Из Воронежа. «Прослушали передачу об институте Холода. Приняли решение организовать общество юных друзей института при Холодильнике № 6». Или вот из Новосибирска. «Поздравляем самых младших коллег с приходом в науку. Учащиеся физико-математической школы». Поздравления от юных пожарников из Семипалатинска. От юных друзей милиции из Одессы. Вот из ГДР письмо. От юных друзей пограничников!

Глаза Казимира Ивановича вдруг заблестели алчным огоньком.

— Дайте!

— Письмо из ГДР?

— Нет. Весь мешок.

— Берите. — И Володя передал мешок Казимиру Ивановичу — С такими откликами можете действовать через общественность. И добьётесь своего.

— Добьюсь! — решительно сказал Казимир Иванович.

Володя проводил старика до дверей.

— Кстати, у меня в коридоре пионер сидит. Тоже пришёл насчёт института Холода. Он вам поможет нести мешок. Эй, мальчик! Помоги дедушке!

— Казимир Иванович! — удивлённо привстал Гунн. На этот раз он был ещё без мороженого. — Мы пришли в радиокомитет. Я уполномоченный от всех.

— А я уже здесь, — хитро засмеялся старик.

— Ух, ребята обрадуются! — радостно воскликнул Гунн. — Вас не заперли на ключ, не сумели?

— Нет.

— Красота!

— А в газете вы были? — спросил Казимир Иванович.

— Были.

— Что сказали?

— Сказали, что тема уже… как это…

— Отзвучала небось.

— Да. Отзвучала, и что…

— И что у них план забит на месяц вперёд. Пойдут заметки — «Всё про Васю», «Кладовые Сахалина», «Экспонаты возвратились в музей».

— А вы откуда знаете? Вы и там уже были? — удивился Гунн.

Казимир Иванович в ответ опять хитро засмеялся.

…В будке телефона-автомата Казимир Иванович набрал номер.

— Держись, академик! — хитро подмигнул он Гунну.

Только что был больной — и уже здоровый. Плащ вместо пояса перевязан шерстяным платком, и всё. Не ушёл, не уехал, не пропал без вести!.. Тут как тут. Конструкция его такая. Ребята в нём не ошиблись.

А ребята никогда не ошибаются.

— Марта Петровна? — бодро сказал Казимир Иванович в телефон. — Достопочтенная Марта Петровна, будьте так любезны, соедините меня с вашим Мельниковым. То есть как нельзя? Почему? Эксперимент? Дайте тогда его домашний телефон. Что?..

Казимир Иванович слушал растерянно.

— Нет, он нужен лично. Через месяц? И здесь через месяц. Везде через месяц. Нет, это поздно. Здоровье? Ничего. Уже здоров. Извините.

Казимир Иванович повесил трубку.

— Плохи дела. Академик не выходит из корпуса. И ест там и спит. Никого не принимает. Важный эксперимент.

Казимир Иванович и Гунн медленно пошли вдоль бульвара. Старик ни за что не хотел отдавать мешок и нёс его лично. Тогда Гунн купил себе мороженое, криоген за одиннадцать копеек. Съел кусочек, потом ещё — юный друг холода, всё правильно.

— Как же теперь быть? — спросил Гунн.

Казимир Иванович помолчал, потом сказал:

— Мудрость гласит: «Если гора не идёт к человеку…», то мы сами пойдём к горе…

— К какой горе?

— К той, которая повыше. К горе Науки. И спросим… Да, а как у него спросишь? К телефону не подходит, дома не живёт. Где он теперь?

— Всё равно полезем, — бодро сказал Гунн.

— Определённо, полезем. В институт Холода. А где остальные ребята?

— Будут тайно ждать около метро за корпусом.

Гунн и Казимир Иванович поравнялись с двумя пенсионерами, сидевшими на скамейке.

— Слыхал? — тревожно шепнул один пенсионер другому.

— Слыхал. Подозрительный старикашка. Одет как-то странно.

— И с мешком.

— Да.

— Баптист.

— Такие ребят и затягивают. Видел на прошлой неделе по телевизору?

— А как же. Купил мальчишке мороженое, а потом мальчишка и в школу перестал ходить.

— А этот… который хотел окна в институте сфотографировать… и забор…

— Ты про что, Макар Терентьевич?

— А ты про что, Василий Семёнович?

— Я про «Чёрные души».

— А я про «Ставку резидента» в трёх сериях.

— Яблоко от яблони недалеко падает.

Когда Макар Терентьевич и Василий Семёнович подняли головы и глянули вдоль бульвара, старика с мешком и мальчика с мороженым не было.

— Странно всё-таки.

— Н-да.

— О Криогенном корпусе говорили.

— Старик мальчика навёл на этот разговор.

— А мальчик наведёт его на корпус.

— По недомыслию, вполне возможно.

Пенсионеры, не сговариваясь, поднялись со скамейки и решительными шагами направились в сторону института Холода. Макар Терентьевич впереди, Василий Семёнович поотстал, он оглядывался, искал что-нибудь ещё подозрительное в двух или в трёх сериях.

Теперь мода — читатель сам должен додумывать книгу, а зритель додумывать фильм или пьесу. И читатели и зрители сидят на бульварах и додумывают.

…Пенсионеры разговаривали с Лазуркиным у входа в корпус. Тяжело дышали от возбуждения и оттого, что им удалось додумать. Василий Семёнович вытирал лицо и шею платком, а Макар Терентьевич обмахивался краем расстёгнутого пиджака.

— Испугали вы меня… — протянул Лазуркин. — Баптист, значит? Шпион, значит? В корпус, сказал, залезу?

Лазуркин неожиданно закатился громким смехом.

— Телезрители! — Он вытирал слёзы, хлопал себя по коленям. — Да известен мне этот старик. Очень даже хорошо. По играм специалист. От районо. Последнюю игру тут устроил, маршировал с ребятами. Плакат носил, чтобы я им двери открыл.

— Как знаешь, Лазуркин, — сказали пенсионеры. — Мы предупредили. Двери ты ему не открыл, он обманом залезет и украдёт академика. Не зря с мешком ходит.

И пенсионеры повернулись и пошли.

Обиделись.

— Мой взвод на доске Почета висит! — крикнул им вслед Лазуркин.

Он опять начал смеяться и хлопать себя по коленям. Бравый солдат. А тем временем за его спиной в корпус проскочили Казимир Иванович и ребята (сверхпроводимость!..): Гунн, девочка с косичками, концы которых были защёлкнуты пряжками, двое в летних шапках и, конечно, тот… с развязанными шнурками в ботинках. Он по-прежнему не сомневался, что физика ждёт его.

Казимир Иванович незаметно снял с доски связку запасных ключей.

Вот почему до сих пор его не могут запереть дома.

Связку ключей отдал Гунну. Гунн крепко зажал в руке: зазвенят — выдадут всех. И главное, чтобы не уронить.

А Лазуркин смеялся и хлопал себя по коленям: додумывать ничего не хотел.

Гунн шёл первым. В коридоре горели неяркие лампочки и было полутемно. За ним — остальные ребята. И, конечно, гуси на платье у девочки, они тоже шли, пробирались, вытянули шеи.

Последним пробирался Казимир Иванович с мешком.

— Назад, — вдруг прошептал Гунн. Но было уже поздно.

Гигантскими прыжками мчался человек, держа над головой большие шары — «Гелий». Шары помогали человеку так высоко подпрыгивать, и поэтому он единым духом перемахнул через ребят и Казимира Ивановича. Девочка с пряжками в косах тихонько взвизгнула от страха и присела. Мальчик, которого особенно ждала физика, быстро наклонился и опять безуспешно занялся шнурками. Летние шапки, даже от страха, закрыли глаза и ударились головами о стену. Возможно, это отомстила им тележка. Пришлось снять шапки и потереть головы руками. Зелёную и жёлтую.

Не успели ребята опомниться, как откуда-то из глубины донеслось низкое, тревожное гудение. В окнах задрожали стёкла, над дверями лабораторий замигали лампочки. Под потолком коридора прокатилась по подвесному рельсу металлическая люлька, наполненная дымящимися колбами с азотом. И вновь наступила тишина.

— Может, лучше завтра придём? — неуверенно сказала девочка. Она опять присела, только не взвизгнула.

— Нас заклеймят позором, — сказал Гунн. Он имел в виду остальные массы, которые ждали у станции метро.

— Да. Конечно, — поддержал его Казимир Иванович. — Всех заклеймят, и меня с вами.

— И меня, — сказал мальчик со шнурками.

— И тебя, — кивнул Казимир Иванович. — Раз всех.

— Да. Я как все. — Мальчик боялся, что о нём здесь случайно забудут.

Когда ребята прежде были в корпусе, он не выглядел таким устрашающим, может быть, потому, что это было днём и в корпусе не работали все лаборатории. А может быть, потому, что они были тогда более легкомысленными и безответственными, не вступили ещё в борьбу с самим Главным Криогеном. И колесо истории не поднялось ещё так высоко, как теперь, — на гору Науки!.. А ведь когда падаешь с горы, долго не знаешь, где верх, где низ.

Преодолев страх и сомнения и завязав в конце концов шнурки, двинулись вперёд. Они должны выполнить свой долг, и потом — с ними Казимир Иванович, который говорит, что они вовсе не трусливые, а просто менее храбрые сегодня, чем в прошлый раз. Приятно, когда называют менее храбрым, а не трусливым. Можно быть всё менее и менее храбрым, а трусливым — никогда. Значит, убегая неорганизованно, они тоже не были трусливыми, а — менее храбрыми.

За поворотом коридора возник яркий свет. Слышался гул тяжёлой машины. Ребята увидели, как поднимался и опускался большой сверкающий поршень, весь в проводах и медных трубках. Он сжимал газ гелий, превращал его в жидкость сверхнизкой температуры. «Крио» — холод, «ген» — творю. Лаборатория эта называлась Ожижительной.

На мостике, похожем на капитанский, стояли Громцев и Тамара Владимировна. Наблюдали за приборами. Сбоку от машины были светящиеся экраны, и на них вспыхивали изгибались красные змейки электрических разрядов. Внизу, за маленькой деревянной конторкой, сидела Марта Петровна и вписывала данные с приборов, которые ей диктовала Тамара Владимировна, в толстую клеёнчатую тетрадь.

— Прибавьте напряжение, Наташа.

— Где Ионов?

— Пошёл на вычислительный звонить.

— Николай, я уже ничего не соображаю, — сказала Пунченок. — У нас с кварцевой нитью вариант тридцать шестой или тридцать седьмой?

— Тридцать шестой.

— Часов до двух просидим.

— Наташа, вы прибавили напряжение?

— Да, Тамара Владимировна. — Наташа была в резиновом фартуке и в резиновых перчатках.

Ребята и Казимир Иванович прокрались мимо дверей Ожижительной и наткнулись на Ионова.

— А-а… вы ещё здесь? — рассеянно спросил Ионов.

— Мы… — Гунн оглянулся на Казимира Ивановича. — Да.

— Как здоровье? — обратился Ионов к Казимиру Ивановичу.

— Здоровье?.. Э-э… улучшается.

— Ну-ну. — Ионов дружелюбно похлопал Казимира Ивановича по плечу.

— Странно, — пробормотал Казимир Иванович. Ионов озадачил даже его.

А потом откуда-то из боковой двери на них наскочил Митя Нестеров.

— Привет!

— Привет! — ответили ребята.

И Митя тут же скрылся в другой боковой двери.

— Никто нам не удивляется, — сказала летняя шапка с жёлтым козырьком.

— Может, правда лучше завтра придём? — сказала летняя шапка с зелёным козырьком.

— Это теперь, когда мы совсем у цели! — воскликнул Гунн. Он всегда и всюду опаздывал. А сегодня он не опоздал и не хотел ни от чего отказываться. И потом, у него в руках ключи.

— И я шнурки завязал, — сказал мальчик со шнурками. — Почти завязал.

— Подождите. — Казимир Иванович приложил ладонь к уху, прислушался к голосам в Ожижительной.

— Просчитали? — спрашивал Громцев.

— Нет. Через полчаса будет готово, — отвечал Ионов.

— Главный Криоген у себя?

— Отдыхает.

За дверью послышались шаги. Казимир Иванович схватил мешок и побежал вверх по лестнице. Ребята — за ним. Гуси пощипывали девочку, чтобы не отставала. Они сегодня были менее храбрыми, чем в прошлый раз.

7

Казимир Иванович велел Гунну вставить один из ключей в скважину маленькой двери. Вот он, ответственный момент. Старик забыл о радикулите. Даже платок чуть не потерял.

Дверь скрипнула и отворилась.

Вначале нешироко.

Казимир Иванович и ребята постояли некоторое время, прислушались, потом открыли дверь пошире и осторожно вошли.

Вот она, гора Науки, лаборатория Главного Криогена! Академика Мельникова!

Посредине лаборатории, внизу, в сумраке, мерцал большой серебристый сосуд. Он был вставлен в такой же большой магнит. Внутри сосуда светилось, остывало голубое сияние. Поблёскивали на тонких, почти невидимых нитках кусочки металла.

— Космос в колбе! — восторженно прошептал Гунн.

Ему никто не ответил.

В следующую секунду ребята увидели тоже нечто удивительное: в углу спал академик. Он лежал на диванчике, натянув на ухо кожаную куртку. Диванчик был ему короток, и академик лежал, свернувшись калачиком. На полу валялись домашние туфли.

Возле диванчика, на стуле, тикал старенький никелированный будильник, стояла бутылка минеральной воды и стакан. Пепельница была полна окурков.

— Спит…

— Ага.

— Почему?

— Не знаю.

— Казимир Иванович!

Казимир Иванович смотрел на спящего Мельникова.

— Казимир Иванович! — громче повторил Гунн и даже за руку подёргал.

— А? — встрепенулся старик.

В это время на столе приглушённо затрещал телефон.

Академик чуть пошевелился и выше натянул на голову куртку. Телефон не умолкал — один звонок… второй… третий…

Гунн вопросительно посмотрел на Казимира Ивановича, и тот кивнул.

На цыпочках Гунн спустился по крутой лесенке. Взял телефонную трубку.

— Алло! Он?.. Спит. Не будить? Хорошо. Запомню. — После этого Гунн долго слушал, кивал головой. Мальчик со шнурками невероятно завидовал ему, потому что Гунн стал физиком. На глазах за какие-нибудь считанные минуты.

— Кто я? Я… — Гунн замялся и положил трубку. Вот бы чего не сделал мальчик со шнурками. Такая возможность: физику поговорить с физиком.

Гунн побежал наверх.

— Из вычислительного какого-то звонили. Просчитали эксперимент. Просили передать, что опять недобрали восемь тысячных… И что тридцать шестой насмарку. Это что значит, Казимир Иванович?

— Что это значит? — повторил Казимир Иванович. Он выглядел очень серьёзным. — Это значит, ребята, что надо уходить.

— А мешок? А письма?

Казимир Иванович задумчиво посмотрел на мешок и ничего не сказал.

В маленьком холле, перед Ожижительной, было тихо. Машина была выключена, погасли экраны с электрическими разрядами. Поршень странно повис на полдороге в пустоте. Трубки и провода тоже повисли. Их даже не очень было видно. Раздавался только мерный звук, словно из крана капала вода.

В кресле дремала Наташа; по-прежнему в резиновом фартуке, перчатки сняла. Рядом дремала Пунченок, свернулась калачиком, совсем как академик на диванчике. И туфли на полу стояли, только не домашние. Николай вертел в пальцах погасшую сигарету, задумчиво хмурился. Марта Петровна за конторкой опустила голову на руки и тоже, кажется, спала. Тамара Владимировна и Ионов что-то подсчитывали на листке бумаги, тихонько переговаривались. Громцев бродил из угла в угол, как в былые времена, когда поглядывал на люстру.

Ребята вошли в холл и остановились.

— Ты иди.

— Нет, ты иди.

— Почему я?

— Ты по телефону говорил.

Это начали торговаться Гунн и летние шапки. Тогда мальчик со шнурками решил, что наступил для него момент и он сумеет поговорить с Громцевым как физик с физиком. Но тут Громцев обернулся, удивлённо поднял брови. Первый человек, который всё-таки выразил удивление. А может быть, это теперь условный рефлекс у Громцева на всех младших школьников, где бы они ни были?..

— Час от часу не легче, — вздохнул Вадим Павлович. — Говорите, что там у вас, излагайте.

Вперёд вышел Казимир Иванович, пожал Громцеву руку.

— Вам звонили из вычислительного.

— Да? — Громцев оживился.

— Опять вы чего-то недобрали.

— Восемь тысячных, — быстро сказал мальчик со шнурками. Он достиг своего: физик поговорил с физиком.

Все начали подниматься с мест. Наташа натянула резиновые перчатки. Пунченок потёрла кулаком глаза, потом спрыгнула с кресла, надела туфли.

— Будите Главного Криогена, — сказал Громцев.

— Записывать тридцать седьмой? — спросила Марта Петровна.

Часть сотрудников потянулась к машине, остальные — наверх, к лаборатории Мельникова.

Корпус наполнился глухим гудением заработавшего Ожижителя. Вспыхнули на экранах электрические разряды. Качнулись на приборах стрелки.

— И мне пора, — сказал Громцев.

— А как же мы? — спросили ребята. — Что с нами будет?

— Вы?

— Нас вон сколько! — Гунн подбежал к Вадиму Павловичу. — И ещё там стоят, у метро. Ждут. Вы скажите, что надо!

— Мы сумеем! Мы всех позовём! — закричала девочка, и даже её гуси не выдержали (хотя были не в счёт, только сочувствующими), закричали: «Да, да, всех позовут! И отметки ребята покажут, у них хорошие отметки!»

— Мы на вас не обиделись, — сказал мальчик со шнурками. — Давайте ещё поговорим.

— Мы все по-настоящему! — закричали летние шапки. — Разрешите!

Ребята окружили Громцева.

— Так ведь и мы по-настоящему, — устало сказал Громцев. — Вот ведь какая штука.

Он развёл руками и ушёл.

Ребята растерянно повернулись к Казимиру Ивановичу.

— Он прав, ребята, — сказал Казимир Иванович. — Сейчас действительно не до нас.

— Я говорила — лучше завтра прийти!.. — вздохнула девочка. Вздохнули и гуси.

Ребята, печальные, спустились вниз, прошли через вестибюль.

Возле доски с ключами сидел Лазуркин и читал газету.

Он изумлённо вытаращил глаза на процессию. Изумление Лазуркина было настолько велико, что он не мог вымолвить ни слова, только голова механически поворачивалась, провожая каждого взглядом.

Процессию опять замыкал Казимир Иванович. Поравнявшись с Лазуркиным, он повесил на доску связку ключей, вежливо попрощался.

Бравый солдат не двигался, будто сел на клей. В глазах его был панический ужас.

Ребята и Казимир Иванович вышли на улицу. Совсем стемнело, зажглись огни. Было тихо, и казалось, в городе тоже слышен напряжённый стук обыкновенного будильника, который стоит на стуле. По обыкновенному старенькому будильнику живёт и работает сейчас весь институт Холода — добивается исполнения важного эксперимента для полярной станции Антарктида-3.

Казимир Иванович отколол с дверей чудом уцелевший список рекомендованной ребятам литературы.

— Не забудьте. — И он протянул список мальчику со шнурками. Очевидно, Казимир Иванович не был уверен, что мальчик со шнурками стал физиком, хотя мальчику и удалось поговорить с Громцевым как физик с физиком. — Наше тайное общество преобразуется в научное. Но здесь вам нужен другой наставник.

— А вы, Казимир Иванович? — спросил Гунн.

— Я?.. — Казимир Иванович потрепал Гунна по плечу. — Ступайте, ребята. Вас ждут друзья. А я немного отдохну. Поздно уже.

Ребята медленно побрели по улице в сторону метро, где их ждали все остальные. Были среди них и те, кто когда-то зимой прилип языком к ручке двери, грыз сосульки, пробовал сам лично отремонтировать холодильник или зашить варежку.

Был и читатель афиши с переэкзаменовкой. На этот раз его не поймала мать и не отправила домой.

У Казимира Ивановича заболел бок. Федя прав — вот они, вызовы, всегда одним и тем же кончаются.

Старик плотнее запахнул ворот плаща, поправил платок.

Из корпуса выскочил Лазуркин. Отклеился всё-таки.

— Где? — хрипло выкрикнул Лазуркин.

— Если я, — сказал Казимир Иванович, — то здесь, если дети — то ушли домой.

— Академик где? — И Лазуркин покосился на мешок.

— И академик на месте. Но знаете что? — Казимир Иванович улыбнулся. — Ребята с ним ещё встретятся. Обязательно!

— Ну, теперь уж нет! — твёрдо заявил бравый солдат.

— Он сам придёт. — Казимир Иванович собрался с силами, поднял с земли мешок с письмами и потряс им в воздухе. — В начальную школу. Будет учить своей науке!

* * *

Потом Лазуркин увидел… сон? Но вообще на посту Лазуркин никогда не спал, так что неизвестно, что это было.

Площадь перед корпусом была заставлена сотнями детских колясок. Над ними был поднят лозунг «Откройте двери молодым!». Дети в колясках кричали: «Космос в колбе сегодня показывать будете?» — и размахивали сосками. В особенности старался один младенец, густо измазанный зелёнкой. В коляске у него висел игрушечный попугай. Лазуркин хотел засвистеть, призвать к порядку, но во рту вместо свистка оказалась… соска!

* * *

А в тишине города продолжал громко и напряжённо стучать будильник. Рядом с будильником на стуле лежал блокнот. В блокноте рукой академика Мельникова была сделана запись: «Решить вопрос с физикой в начальной школе».

Этой записи никто ещё не знал, кроме самого академика.

Content

Михаил Павлович Коршунов
Колесо истории, или Сверхпроводимость

1

2

3

4

5

6

7