Петер Эстерхази

ИСПРАВЛЕННОЕ ИЗДАНИЕ

Приложение к роману «Harmonia cælestis»

ПРЕДИСЛОВИЕ

Пока не иссяк материал, надо продолжать, кому бы и чего бы это ни стоило, — эту фразу из романа Миклоша Месея «Фильм» я слышу по радио в тот самый момент (23 января 2000 года, в два часа с небольшим пополудни, минуты я записать забыл), когда после долгой волынки я наконец берусь за перо; мне кажется, будто старый товарищ по ремеслу подбадривает меня и укрепляет мой дух, испытывая некоторое разочарование от того, что мне самому это не приходит в голову и я нуждаюсь в дружеском понукании.

Сейчас мне пригодилась бы любая помощь, но именно в эти минуты я одинок, как еще никогда в своей жизни. (Избегать жалости к себе я буду стараться изо всех сил, хотя уже вижу, догадываюсь, что старания эти окажутся тщетными.)

Очень хотелось бы, чтобы эту книгу читали лишь те, кто прочли «Гармонию». Но, конечно, читатель волен поступать, как ему заблагорассудится, что толку его умолять? Хотя… очень скоро вы сами увидите: по ходу рассказа, а точнее по ходу событий, я был иногда способен на все что угодно; и «умолять» — это самое меньшее.

Я с удовольствием еще поиграл бы с читателем в прятки, да не могу.

Работа есть работа.

Осенью 1999-го я обратился к К. с просьбой помочь ознакомиться с касающимися меня материалами Центра исторической документации[1], если таковые имеются: следили за мной или нет в свое время, прослушивали ли мой телефон; чуть ли не каждый у нас убежден, что половина гэбэ занималась именно им, мне в это не верилось, более того, я был убежден, что мною не занимались вовсе, но все же хотелось удостовериться в этом, и вообще я считал своим, так сказать, гражданско-демократическим долгом внести некую лепту в расчеты с прошлым или, во всяком случае, проявить к нему интерес, ознакомившись с предположительно существующими документами.

К. — отличный специалист, хорошо ориентирующийся в делах подобного рода, уж он-то наверняка подскажет, с какого конца мне начать. Характерно, что я начал с поисков протекции и обходных путей, даже не подумав, что в архив можно прийти просто так: ведь для того он и создан, чтобы туда мог прийти всякий желающий. И действительно, из слов К. выяснилось: если я запрошу искомые документы не как гражданин, пользующийся своим законным правом, а в качестве, так сказать, исследователя «темы», то смогу получить больше материалов.

Что меня интересует? Ничего особенного, просто хочу узнать, есть ли обо мне что-нибудь в архиве бывшей секретной полиции. А может быть, заодно уж взглянуть, нет ли чего о моей семье. Возможно, отца моего прослушивали. (В свое время К. работал вместе с отцом в блаженной памяти «Budapester Rundschau»[2], и я, начиная роман «Harmonia cælestis», даже собирался «проинтервьюировать» его, но потом отказался от этой затеи. Работая над романом, я немало общался с моими дядюшками и легендарными, фантастическими тетушками, иногда записывал их на магнитофон; эти встречи, разумеется, были потрясающе интересными, однако вскоре я понял, вынужден был понять, что валять дурака бесполезно, я хотел сачкануть, откосить от работы, уповая на то, что кто-то выполнит ее за меня. Но все пришлось делать мне самому. Так что, если иметь в виду роман, я не жалел, что этот разговор с К. тогда не состоялся, может, потом как-нибудь, думал я, вот закончу работу и с удовольствием пополню свои познания об отце, а пока хватит; сколько можно!)

У меня сохранились заметки, которые я делал, разговаривая по телефону с К. Будто школьник, записывал, что мне надлежит исполнить. Письменно запросить в отделе обслуживания посетителей Центра исторической документации официальный формуляр, что-что? формуляр для научных исследователей. К. дважды повторил мне свои инструкции. Затем, сказал он, Институт истории революции 1956 года напишет в архив отношение. А какую тему мне выбрать? Мою роль в венгерской литературе начиная с 70-х годов. (Первое предложение звучало, кажется, так: «П. Э. и его эпоха», но я отказался его даже записывать.) Позднее тема моих исследований вроде бы трансформировалась, распространившись и на семью, но точно я уже не припомню… С этой проблемой — вот уж чего со мной не бывало — теперь мне придется сталкиваться постоянно: я должен приспосабливаться к реальности. До этого приспосабливаться приходилось только к словам.

Но все, о чем я рассказываю, занимало меня лишь постольку-поскольку: в то время я заканчивал «Гармонию», как проклятый вкалывал от зари до зари. Роман я завершал несколько раз, точнее, мне несколько раз казалось, что он готов и остальное — всего лишь формальности, хотя и умом, и по опыту я должен был понимать, что так не бывает, формальностей в таком деле не может быть и глупо считать, будто все остальное — лишь «дело техники»; пока роман действительно не готов, с ним может произойти что угодно, он как граната с выдернутой чекой. Если что-то почти готово, это значит — оно не готово.

На три дня мне пришлось прервать работу, coitus interruptus, но перерыв этот произошел, собственно говоря, ради другого coitus’a (учитывая все воспоследовавшее, стиль этой фразы небезупречен и даже фальшив, да и сам я фальшив — живу, как будто того, о чем предстоит рассказать, нет и в помине). Я отправился в Вену, где мне вручали Государственную премию Австрии. Три дня райской жизни, прекрасный отель, отличные рестораны, легкий променад, торжественная церемония в резиденции федерального канцлера, беззаботное опьянение от успеха. Слушая на церемонии саксофон Ласло Деша, я не ощущал даже нетерпения, переживал момент скорее как глубокий спокойный вздох перед последними днями работы. Я не знал, что это последний момент в моей жизни, когда мне дозволено радоваться как ребенку, а радоваться я умею, такой уж характер, в этом деле я суперталантлив, меня этим наградил Всевышний (и глаголил с небес Господь: радуйся, ёшь твою мать! и стало так, во славу дел Твоих, Господи), я не знал, что совсем, совсем скоро все кончится и во мне поселится такой безграничный мрак… впрочем, не безграничный, границы его будут точно совпадать с границами моего тела, — словом, я и подумать не мог, что ощущение легкости на сердце я испытываю в последний раз. И никогда больше не испытаю.

Впервые я закончил «Гармонию» 16 декабря 1999 года, и в доказательство серьезности сего акта нескромно записал в блокноте: 23 часа 7 минут, и добавил: ГОТОВО! Большими буквами. В первой части романа оставались еще некоторые проблемы, которыми я намеревался заняться еще летом, но не получилось (время ушло на подготовку речи: я должен был выступать на открытии Франкфуртской книжной ярмарки), однако я не придавал этому значения, полагая, что все это пустяки, технические детали, всего-навсего нужно поменять порядок первых десяти фрагментов, один день спокойной, неспешной работы.

Спокойная, неспешная работа, стоило мне за нее только взяться, вылилась в сущий кошмар. Ибо — несколько упрощая дело — когда упомянутые фрагменты оказались на своих местах (сюда, в самое начало, переместить фразу: «Чертовски трудно врать, когда не знаешь правды», там вставить новую фразу, ну и т. д.) и я взялся за 11-й фрагмент, выяснилось, что в этом месте должен стоять не 11-й, а, положим, бывший 87-й. 12-й же должен быть не 12-м, а скорее всего 301-м. То есть вся композиция требует пересмотра, для чего нужно составлять тематические перечни, снова все держать в голове, а поскольку это непросто, то потребовался еще и перечень перечней, и самое главное, всю первую книгу романа нужно было осмыслить и переосмыслить, максимально сосредоточившись на материале, к чему я был не готов.

Кое-как я пережил праздники, и началась, наверное, самая напряженная в моей жизни трудовая неделя; я практически не одевался, ел от случая к случаю, перестал бриться, заполночь падал в постель, в семь утра просыпался с таким ощущением, будто лег минуту назад, и тащился к письменному столу, забыв все и вся, ничего, кроме текста, нумерации, композиции, для меня не существовало. Иногда во второй половине дня я ложился минут на пятнадцать, такое со мной бывало и раньше, но теперь эти четверть часа я спал как убитый, трупом (как мой отец, см.: «Гармония», стр. 553[3]).

Духовные, физические и моральные силы мои достигли предела. Быть на пределе — ощущение классное, но внушающее человеку сознание беззащитности. Мне казалось, если кто-нибудь сейчас бросит на меня взгляд, я заплачу. Или врежу ему по морде. Наверное, жить со мной в эти дни было интересно.

Но взбунтовался против этого только Миклош (13 лет). Или других недовольных я просто не замечал. Какой ты отец? Нормальный отец так себя не ведет. А как он себя ведет? тупо спросил я, сидя на кухне. Нормальный отец уделяет внимание своему ребенку, нормальный отец играет с ребенком, со своим родным сыном! в пинг-понг, нормальный отец совершает с ребенком экскурсии по окрестным горам! Но ведь я… Да знаю я, все я знаю, роман! Ну да! Nix ну да. На первом месте должна быть семья! — воскликнул он, будто строгая, но утратившая последнюю надежду жена. Я оживился, зная, что на это ответить, и, как провинившийся муж, агрессивно ответил, что ему прекрасно известно, как важна для меня семья, но работа — прежде всего! На что Миклош, все еще в роли оскорбленной жены, выскочил из кухни. Я только пожал плечами, ну и бегайте от меня все, что я могу поделать? Эту мою беспомощность, видимо, понимал и сын; минут через пятнадцать он вернулся за своей пиццей и, уходя, — хотя и без слов, да и что тут было сказать? — потрепал меня по плечу, как будто он благоразумный взрослый, а я — пацан, ладно мол, какой есть такой есть, отныне будем считать, что нормальный отец — это ты.

8 января я закончил, опять записал: ГОТОВО, суббота, полдень (минуты на этот раз не указывал), после чего отнес рукопись своей машинистке Гизелле. Мне нетрудно понять Достоевского, влюбившегося в свою секретаршу. Додиктовался, что называется. Гизелла — первая читательница моих романов, так что положение у нее щекотливое, не менее щекотливое, чем мое. Утонченная, образованная дама, Гизелла, хотя и придерживается весьма строгих принципов (во всяком случае, таково мое впечатление), ведет себя безупречно и никогда не злоупотребляет моей беззащитностью (ведь текст, который я ей вручаю, еще дымится, настолько он свеж), за что я ей благодарен безмерно. Гизелла не обижает меня, но и не жалеет; мне, естественно, хочется поскорее выжать из нее похвалу (честно говоря, мне хочется, чтобы от моих шедевральных текстов она падала в обморок, а я приводил бы ее в себя, хлопая по щекам, полно, полно, дорогая Гизелла, мне, конечно, понятно, что вас взволновало, но зачем же так, это перебор), я снова и снова пытаюсь дать ей повод для комплимента, ну, похоже, текст вроде бы более или менее, в общем и целом в порядке, не так ли? но Гизелла высказывается только тогда, когда этого хочет она, а не тогда, когда этого хочется мне. Я бы это назвал жесткой деликатностью. Она не любит ненормативную лексику (поскольку, кроме меня, она печатает Надаша, можно представить, как тяжела ее жизнь) и иногда отчитывает меня, и все же это игра, хотя спрашивает она вполне серьезно, зачем, с какой целью, в чем смысл и нужно ли это вообще.

Но все это болтовня, я тяну время, что и ошибка, и глупость, ибо времени у меня нет. Было, да кончилось; для меня теперь существует лишь настоящее время.

На следующий день, 9 января, я валялся с тупой головной болью, но к вечеру все же решил вернуться к роману — «причесать» немного 2-ю книгу; работа казалась мне детской забавой, нужно было просмотреть еще не использованные карточки, вставить в текст то, что можно, и вообще чуток поогладить, похорошить текст. Но организм мой проявил характер и в шесть утра в понедельник был уже на ногах, а в половине седьмого я, еще не одетый, в шлафроке и шерстяных чулках, как какой-нибудь литератор-любитель из английских аристократов, уже сидел за столом. В субботу, 15-го, я снова встал в шесть утра и в четыре пополудни записал в свой блокнот: вот теперь ГОТОВО!, подчеркнув все жирной чертой. Роман действительно был готов. Собрав тетради с рукописью 2-й книги, я помчался к Гизелле, попытался, но тщетно, выудить из нее первые впечатления, а вечером открыл за ужином бутылку шампанского и не помню в который раз посмотрел по ТВ «Криминальное чтиво».

Еще осенью я грезил о том, чтобы, закончив роман, отправиться вместе с женой (своей любушкой) на край света, куда-нибудь, где тепло, на Мальдивы или черт знает куда. В конце концов нам выпало это последнее, «черт знает куда», Dichtung und Wahrheit[4], и мы отправились на четыре дня к Балатону, в сиглигетский дом писателей. Все было замечательно. В воскресенье, 23 января, туда, в четверг, 27-го, обратно. Мы гуляли, отсыпались, у меня слегка побаливала поясница (пришлось уделить ей внимание). Перед отъездом в дом творчества, в пятницу вечером, на автоответчике меня ожидало сообщение: звонил М. из Центра исторической документации, просил с ним связаться. Я позвонил ему уже из Сиглигета, и мы договорились о встрече в пятницу, 28-го, в час дня.

Я пытаюсь восстановить картину этого четверга, в определенном смысле тоже последнего в моей жизни, но получается плохо. Помню, вечером я был на традиционном ужине еженедельника «Элет эш Иродалом», такие устраиваются в конце каждого месяца, — собственно, этими встречами редакторов и читателей исчерпывается вся моя регулярная светская жизнь, и, несмотря на работу, усталость, я бываю на них с удовольствием: только здесь я могу почувствовать, что страна еще существует, что существуют город, коллеги, друзья и подруги, да и кухня вполне приличная. Так что последний четверг моей прежней жизни закончился весело.

И вообще, мало-помалу мною стало овладевать хорошее настроение, более того — почти счастье, я чувствовал, мне казалось, что книгу мою ожидает удачная судьба. Еще во вторник, 25-го, в день святого Павла, позвонила Ж., сказала, что прочитала рукопись и — ах! ох!.. Я стоял в кабинете директора дома творчества, напротив сидела Р., полгода назад подарившая мне два замечательных редких слова (жарник, колобец), которые помогли мне сделать более достоверными сцены из жизни во время ссылки («Harmonia cælestis», стр. 485); Р. сидела за своим столом, деликатно глядя мимо меня, пока я со счастливой, если не идиотской улыбкой слушал, без преувеличения можно сказать, растроганный голос Ж., слушал, насколько очаровал ее мой роман и насколько очаровал ее мой отец. Единственной неподдельной радостью, которую мне доставил роман, было восторженное отношение Ж. и, пожалуй, еще одного человека — директора издательства Г., потому что все остальное, все добрые слова о моей работе утонули во мраке, который накрыл меня на следующий день, 28-го января, в этом мраке я с тех пор и живу и теперь уже буду жить до конца моих дней.

Сразу после 28-го я начал вести нечто вроде дневника, который и публикую ниже. Однако об этом дне записей не осталось, о чем я теперь сожалею, ибо воспользоваться и без того не слишком богатым воображением в данном случае, как вы сами увидите, я не могу. День Карла и Каролины, время восхода и захода солнца нетрудно уточнить, но за то, что оно действительно взошло и зашло в этот день, я ручаюсь (уточнил: 7:16 и 16:38). 13 ч., ул. Этвеша, 7, записано у меня в ежедневнике, хлопоты, подавленное настроение, это об утренних часах того дня. Затем: 13 ч.:!!!!, четыре восклицательных знака и: оцепенение → книжная лавка, Мора, Гете ½ 8. Имеется в виду творческий вечер Терезии Мора в Институте Гете.

Поднимаясь по широкой лестнице в кабинет М., я, естественным образом, и думать не думал ни о чем плохом и все-таки нервничал, ощущал посасывание под ложечкой, как в добрые кадаровские времена. Этот М. до 90-го года поди тоже работал в гэбэ, думал я. Он принял меня любезно, если не сказать радушно. Мы пили кофе, важная персона с важной персоной. Вид у него был немного смущенный, что показалось мне перебором: в надменности своей я полагал, что смущение это от снобизма. На столе перед ним лежали три досье в коричневых обложках. Гляди-ка, высокомерно подумал я, работали все же ребята. М. наконец-то приступил к делу, но говорил как-то обиняками, да, запрос мой они получили, но материалов оказалось негусто, к тому же на все, что касается периода после 1980 года, сперва нужно получить разрешение МВД, а это требует времени, так что он приносит свои извинения.

Все эти словеса, произносимые с важным видом, я слушал с некоторым раздражением. Да, еще кое-что — только вы не пугайтесь (я презрительно скривил рот), но он счел своим долгом показать мне… разумеется, меня это не обрадует, но все же… как бы это сказать, да проще всего, если я сам взгляну, и мне сразу станет понятно, о чем идет речь, и он подтолкнул лежавшие перед ним досье в мою сторону. Не знаю уж почему, но в этом едва уловимом движении было что-то пугающее. Это рабочие досье, донесения одного осведомителя, и он тяжко вздохнул, как будто само существование осведомителей служило источником его личной непереносимой боли.

Ну чего тут тянуть резину? Как же я этого не люблю — мы же взрослые люди! — неужто нельзя объяснить все по-человечески, подумал я, открывая досье.

И сразу понял в чем дело.

Поверить в то, что я увидел, было невозможно. Я положил руки на стол, чтобы скрыть дрожь. Казалось, все это сон. Как теперь быть? Упасть в обморок, и тогда все решится само собой? Или бежать, выпрыгнув через закрытое окно? Я сразу вспомнил о правилах этикета (как после этого дня вспоминал многократно), поблагодарил директора Центра за доверие, добавив, что хотел бы все это прочесть, М. на это ответил, что он уже ознакомился и не надо пугаться, это не самое худшее из того, что ему доводилось читать. Мне захотелось поскорее исчезнуть, чтобы никто не видел сейчас моего лица. Я шел по проспекту Андраши, смотрел на дома: не рухнули ли они, но дома стояли как ни в чем не бывало.

Эта книга — не детективный роман, поэтому нет нужды и возможности оттягивать до последних страниц выяснение, кто убийца (между тем мне больше всего на свете хотелось бы оттянуть этот жуткий момент): открыв досье, я сразу узнал почерк моего отца.

В этой книге я публикую его агентурные донесения, точнее, те выписки, которые я из них сделал, а также мои комментарии, которые возникали, когда я читал документы. Я не хочу (не хотел) подвергать их особому редактированию, хотя понимаю, что все, в том числе и это, должно иметь форму.

Я наблюдал за собой, словно за подопытным кроликом: как я поведу себя в этой ситуации, что буду делать, сталкиваясь с теми или иными вещами, и что будут те или иные вещи производить со мною?

Досье первое

<Выписки из документов и мои непосредственные комментарии к ним (разбросанные по тетрадям и карточкам) были закончены к лету 2000 года, после чего, уже приводя их в некоторый порядок, я еще раз переписал все, добавляя новые комментарии; в основном они относятся к 2001 году и заключены в квадратные скобки []. Теперь, уже в 2002 году, я переписываю все это третий раз, и если появится новый текст, то буду отмечать его такими вот угловыми скобками.>

[Первая запись относится к воскресенью; попробую восстановить, что было со мной в пятницу и субботу. Я шел по проспекту Андраши, затем очумело ввалился в книжную лавку писателей. Не передать, насколько приятно мне было внимание окруживших меня барышень-продавщиц, насколько я был благодарен им (и благодарен сейчас), а ведь они представления не имели, в какой я беде. Кстати, и сам я только тогда осознал, что случившееся — не сон. Мне казалось, что я растворяюсь в воздухе, растекаюсь, что меня уже нет, что со мной может произойти сейчас что угодно, я кого-то убью или выебу, мне теперь, озлобленно думал я, все по фигу, я ни за что не в ответе. Последний раз в таком трусливо-тупом состоянии я был после смерти матери.

Не знаю, от силы ли или от бессилия, но я потащился еще на вечер Терезии Мора. Быть может, из боязни одиночества? Почему не слинял домой? Зачем отправился с коллегами после этого мероприятия еще и ужинать? Был во мне какой-то пьяный кураж: дескать вот, я и это выдержу. Да вы и не представляете, кто я такой.

В субботу утром я смотрел в Театре комедии репетицию «Одной женщины» по моей книге. В блокноте два слова: неплохо, и далее: оцепенение. Оцепенение — наверное, это ключевое слово.]

30 января 2000 года, воскресенье

[карандашом, быстрым почерком — наверное, старался поспеть за лихорадочно работающим мозгом]

Чего еще не бывало: мне страшно. Страшно за жизнь. Во мне целая прорва страхов. Самый элементарный — а, что, если это выплывет на поверхность. Насколько я понял, пока что об этом знают трое. Надеюсь, они не будут болтать. Хотя тема для сплетен — лучше не придумаешь. В любом случае я должен приготовиться ко всему, и этот дневник — тоже подготовка. Не защита. Но поиск — не оправдания, а позиции. Я ищу свое место, свое новое место. Мне нужно определить свое отношение к этому и — к последствиям.

Я не хотел бы, более того, не желаю (я говорю это, как ребенок, все еще полагающий, что мир таков, каким он велит ему быть) попадать в ситуацию, когда любой может что-то сказать и мне придется краснеть. Да, мне стыдно, да, я в дерьме, но все равно не хочу, не хочу краснеть.

Хотя что я могу поделать? Я беззащитен. Я слаб. Конечно, нужна некоторая доля подлости: ведь я — это я, а мой отец — это мой отец (правда: мой отец), — но отныне любой, любое ничтожество может бросить мне несколько уничижительных слов, и мне нечего будет ответить. До сих пор политическим подонкам было трудно меня достать (выпускник гимназии ордена пиаристов, отец четверых детей, отпрыск чистых и благородных венгерских кровей — так что канайте, ребята, куда подальше, стричь фонтаны, пасти ежей). [Бывало, что этим своим положением я пользовался, не желая переусложнять некоторые примитивные споры. И это, конечно, неправильно: то, о чем я говорю, за что выступаю, должно иметь силу, даже будь я комсомольцем, гомосексуалистом, импотентом и вдобавок евреем. Или — какой кошмар! — протестантом! Шутка.]

Но это еще не самое страшное, этот страх, если достанет смирения (написав эти слова, я всхрюкнул, и захотелось добавить: хе-хе, какая, однако же, небывалая стилистическая неуверенность проявляется в этом тексте), можно одолеть. Страшнее то, что, вопреки рекомендации поэта, мне не хотелось бы изменять свою жизнь. Но, боюсь, она все равно изменится. [Ведь скольких людей, сколько интересов я взбаламучу…]

И еще, пусть не самое важное: мне не хочется жить в тоске, подавленным и затраханным. Ибо есть во мне, как выразился (не без иронии) Месей, некий онтологический оптимизм, с которым я не хочу расставаться. Не хотелось бы отдавать его. Будь я сейчас 25-летним (и будь я не я), мог бы стать алкоголиком. Или впасть в глухую депрессию. Ибо все это выше моих сил. Для меня это слишком.

Не хочу, не желаю. И становиться серьезнее не хочу. Серьезность и остроту мне всегда приносил язык. Он помогает мне, всегда помогал. О языке, родной речи я говорю всегда, как о матери, и думаю о нем так же, с такой же нежностью. (При слове «мать» мне приходит на ум отец, и вот уже текут слезы. Лучше выражусь так — говорить, что я плачу, не хочется.)

Не хочу, чтобы у меня изменилась «походка». Да, сердце мое тяжело, как латинско-французский словарь Гаффио. (По всей вероятности, до последнего вздоха я буду интертекстуален.) Точнее, не сердце — желудок, точь-в-точь как в «Гармонии»: «Наутро, едва я проснулся, мне в глотку вцепился страх. То был не тот страх, с которым я был знаком» (стр. 555). Эти слова я черпал из головы, их диктовало воображение. А теперь вот плетусь по стопам своей книги.

[Еще две записи от того же числа — на обороте верстки романа Катрин Рёгла. Спасибо, Катрин.]

Что касается Господа Бога, то к Нему я еще вернусь (как же я буду на Него орать, призывая Его к ответу), но, с другой стороны, кому-то я все-таки должен быть благодарен за то, что узнал об этом только сейчас, а не тогда, когда мне было двадцать или, положим, тридцать лет. Я никогда бы не написал свои книги, не написал бы «Производственный роман» или потом, накануне и в начале 1990-x, свои эссе, — ничего из того, в чем проявилась моя так называемая раскрепощенность.

Я не смотрел на отца снизу вверх, как на какой-то пример, образец для себя, я просто смотрел на него, учился у него, ну и любил, как только можно любить отца (как, естественно, и сейчас — о Боже, что будет с этой любовью? опять я оплакиваю себя). Я даже думал — и об этом писал, — что говорю не только от своего имени, но и вместо него. Я гордился им. Тем, что его не смогли размолоть (!), превратить его в жертву, обиженную и фрустрированную, — он был свободной жертвой, и для меня это значило очень много. Благодаря ему я мог гордиться своей семьей — и от этого (в частности) чувствовал себя сильным. Или скорее: раскованным. То есть уверенным в себе без необходимости напускать на себя важный вид. Мог спокойно быть нерешительным и при этом уверенным в себе человеком, потому что мне не нужно было думать о себе. Не нужно было никому ничего доказывать. Я знал, что у меня есть надежный (семейный) тыл — и все дороги к нему вели через отца.

О, если б я знал об этом позорище, я всю жизнь положил бы на то, чтобы написать «Гармонию», иначе эту, эту последнюю (!) мою книгу было бы невозможно перенести. Я настолько хотел бы, должен был бы хотеть написать ее, что, разумеется, из этого ничего бы не вышло. [Ерунда. Если б я знал, как я посмел бы взять в руки перо!.. Ненависть, стыд и страх меня бы похоронили.]

Только не очаровываться этим текстом. Не публиковать его из гордыни.

Иногда, когда я пишу, у меня дрожат руки.

Две недели покоя. Четырнадцать дней. Это все, что я получил в награду за девять с половиной лет каторжного труда. Не слишком-то щедро, так вас всех в душу мать! И опять — напряжен как струна! Постоянно прислушиваться ко всему, все замечать, все записывать, ни на мгновенье не расслабляясь!.. А ведь как я надеялся, как планировал (и как счастлив был, какое испытал облегчение от того, что все-таки, все-таки закончил «Гармонию»!) пожить полгода-годик расслабившись — читать, делать заметки, радоваться жизни, коптить небо.

И вот на тебе, ковыряйся теперь в этом дерьме — на то ты и говномес, если вспомнить опять же роман (стр. 554). Когда я это закончу, то уже — так мне кажется — никогда не смогу написать на бумаге слово «отец». Папа. Папуля. Папочка. Старик. Старина. (Опять слезы.) И о семье тоже не захочу, а впрочем… Характерный идиотизм: я уверен, что Господь управляет людскими судьбами, в том числе и моей, в соответствии с инструкциями, почерпнутыми из моих романов.

Можно предположить, что я не смогу написать не только слово «отец», но и слово «я». Или смогу, но совсем иначе, с другой, более «отдаленной» дистанции. Наверное, кто-нибудь (из коллег) даже скажет: везет же людям!

[Завел тетрадь, надписав ее: Исправленное издание, год 2000-й, январь, 30-е →]

Нет ничего проще, чем придумать первую фразу. Напр.: Чертовски трудно врать, когда не знаешь правды. Но врать делается для меня все легче. Уместна была бы и первая фраза из «Производственного романа»: Мы не находим слов.

Начальных фраз, одна другой лучше, я мог бы придумать три короба, но это — прежде, теперь же я начал писать нечто, о чем и до сих пор понятия не имею. Что это будет? Что из этого может выйти? И будет ли вообще? [И может ли, и должно ли быть?] Как было бы хорошо, если б этого не было, не должно было быть. Сидел бы теперь перед чистым листом бумаги, в черном вакууме после вели-и-иких свершений, в творческом кризисе, не в силах выдавить из себя ни строчки, вот это было бы хорошо. Бог ты мой, чего бы я не отдал за это!

Интересно, чего? Сколько? Вот именно: ничего бы я не отдал. Сколько раз я бахвалился тем, как меня покоряет все, что вокруг меня, как я преклоняюсь пред всем сущим. Поскольку все сущее мне интересно! Ну что же, интересуйся, давай!

Впервые в жизни я пишу от бессилия. Пойду, куда меня поведут документы, и будь что будет. Лучше всего было бы молчать. Схоронить в себе эту тайну. Молчать как могила. На это сил у меня достало бы: унести свою тайну в могилу. Я пишу не затем, чтобы спасти то, что можно спасти. Нечего тут спасать. Но и этим бахвалиться я не буду.

Рудольф Унгвари в одной из своих статей цитирует Сенеку: «Если твои поступки честны, пусть все о них знают, если они постыдны, что толку таить их от всех, когда ты сам о них знаешь? И несчастный ты человек, если не считаешься с этим свидетелем!»[5] Да, постыдный поступок совершил не я — но и не кто-то чужой! Во мне всегда жило некое «мы», включающее и отца, с этим «мы» я сжился, и если когда-то это было полезно и помогало мне, то как я могу теперь с этим «мы» не считаться? То есть могу, но это и будет истинное убожество. Быть убожеством я не хочу. (До этого, хотя мне вот-вот стукнет пятьдесят, такая возможность даже не возникала.) Я не хочу выбирать убожество.

Мы не хотим: мой отец и я.

А вот это — дурная фраза. Тут я дал маху. Отделить его от себя я, конечно же, не могу, но все же мы с ним не сообщники. Осенью 1999-го, выступая на Франкфуртской книжной ярмарке, главным гостем которой в тот год была Венгрия, я сказал под конец своей речи: мой отец и я благодарим присутствующих за внимание. И попросил благородную публику поднять бокалы за моего отца, бедолагу, которому в своей жизни пришлось выпить бог знает сколько неимоверной дряни. (В этом месте я не мог не плакать, и поскольку во Франкфурте я хотел этого избежать, то еще дома раз пятьдесят прочел сам себе эти фразы и, выступая, уже не читал, а барабанил их наизусть, не особо вникая в смысл.) Это было моим вызовом, бунтом, безрассудной дерзостью, обозначаемой греческим словом «хюбрис». Я представлял себе, будто таким вот жестом можно обеспечить ему загробный покой. Но все это не так просто, не так красиво. <Хотя в определенном смысле это так и теперь. Небеса даруют человеку свободу, он воспользовался своей свободой, я пользуюсь своей, и одно на другое влияет.>

31 января 2000 года, понедельник

Не знаю, как все это упорядочить, слова мне не подчиняются. Круговерть мыслей: вокруг отца. Я уже полагал, что покончил с ним, не как некий Эдипчик, а в том смысле, что завершил роман, что вот он, стоит — не отцов хер, конечно, и даже не памятник, но фигура, значительный образ. Именно к этому я и стремился: с помощью моего старика создать сильный образ Отца.

Получилась настоящая деконструкция. О чем по «сугубо художественным» причинам я догадывался и прежде. Семейный роман как форма мне кажется подозрительным, вольно или невольно он ностальгичен, от чего не спасает, чего не может уравновесить ирония (ирония как приправа: смешно), нужны более радикальные средства, которые я и нашел в первой части книги, демонтировав, разобрав на детали форму семейного романа. <С тех пор эти слова я повторял тысячу раз, пусть теперь будет тысяча первый и последний раз. Хотя: новый перевод, и снова повтор…> Кстати, не так-то просто распотрошить что-то до конца, ибо «за кадром» все равно остается какая-то нить, надежда, намек, что поставленное тобой под сомнение «целое» неким образом все-таки существует.

Понимая все это, я не хотел (ни в малейшей степени) возвеличить свою семью, своего отца именно как жертвы. Я хотел показать, что на самом деле история пожрала все и вся.

Но удалось это только теперь.

«Значит, что б ни случилось — а оно, разумеется же, случится, — так просто нас не возьмешь?» (стр. 279) Разумеется же, случится: но только теперь я вижу, что представить это «что б ни случилось» у меня не хватило фантазии. Вообразить я могу почти все, что угодно, но это, то, что сейчас, в чем я сейчас, — нет, не могу. («Однажды я видел жирафа, но это был не жираф». Таких дней не бывает, как этот, сегодняшний.)

По колено — но не в крови: в соплях.

Я — это я. Понимаю, что кто-то сейчас недоверчиво улыбнется. Я сам в этом виноват, в это недоверие мною вложено много труда. Все эти «угадай, кто есть кто», лица-маски, калейдоскоп ролей и цитатология, и вообще, постоянная сосредоточенность на расплывчатом пограничье фиктивного и реального, это, пожалуй, больше всего для меня характерное — что именно? тема? предмет интереса? влечение?.. Во всяком случае, на протяжении десятилетий — в том числе и в «Гармонии» — я расставлял для читателей подобного рода ловушки. Я не хочу сказать, что попался сам, но все же, услышав сейчас от меня слова об искренности, о личной, гражданской искренности, многие с полным правом могут от них отмахнуться.

Со мной приключилось то же, что с пастушонком из притчи, любившим кричать понарошку «Волки! Волки!»: когда они и правда появились, то, сколько он ни кричал, никто не бросился ему на помощь. А мне и кричать нет смысла — нет человека, который мог бы сейчас мне помочь. Да и чем тут поможешь?! Ну да ладно, буду говорить как умею, кто хочет, поверит, что я могу поделать! Говорю с вами я, Петер Эстерхази, родился 14 апреля 1950 года, мать — в девичестве Лили Маньоки (по документам — Ирен, но это имя она не любила), отец — Матяш Эстерхази, номер удостоверения личности — AU-V.877825. Это, стало быть, и есть «я» (вдаваться в подробности сейчас не хотелось бы, no details, please).

Хорошо бы рассказать обо всем, уже будучи стариком. Мужественные расчеты старого человека с прошлым. Когда все причастные к этой истории уже умерли. Когда умерли уже все мои младшие братья. И я тоже. Как же я осложню им жизнь. Бедные мои, бедные. Что они будут делать? Куда им деваться? Я хотя бы могу укрыться в словах.

Чуть было не написал, что не могу больше плакать, у меня нет слез, я выплакал их, когда он умирал, но тут я задумался, как его назвать; назову его ключевыми словами для всей «Гармонии»: «мой отец». Да пошел бы ты на хер со своей небесной гармонией! — На это мои слезные протоки не среагировали, но когда я забормотал про себя: мой отец, мой дорогой, дорогой отец, — слезы брызнули все же из глаз.

Как всегда: «не могу ни вперед посмотреть, ни назад оглянуться» (стр. 273). (здесь оставлено чистое место)

Однако писание — как дошло до меня сейчас — дело все же веселое. Страшный мрак, но сама работа, само делание чего-то не может не быть веселым. Всякое творчество радостно. (?) <Так и теперь, когда я по второму разу переписываю разбросанные по тетрадям и карточкам записи и они начинают складываться в нечто целое, меня охватывает привычная детская радость. Но зато все труднее ощутить еще раз жуть и панику первых дней. Когда удается заново пережить их, мне больно, когда же не удается — тоже больно. Нет, спокойно все это похоронить не получится.>

Читать маркиза де Сада; об одиночестве человека. Каков он, человек одинокий, голый. Потому что отец был само одиночество. Второе его лицо не давало ему защиты. Никто не мог его защитить — ни человек, ни Бог. [Но почему?! Почему?!] Ни моя мать, ни братья мои, ни я, никто… Быть может, лишь одна женщина.

Смешно, черт возьми, но мне только что пришло в голову, что ведь все это есть в романе: «Жизнь отца (после 1956 года) вошла в более нормальную колею. Не в нормальную, а всего лишь “в более”, ибо главной проблемой все очевиднее становилось именно это различие, и вообще — что такое сама эта колея. Ведь, наверное, все же труднее выдержать то, что мы можем выдержать, чем то, что выдержать невозможно, ибо в первом случае нужно спрашивать у себя, что я выдержу, во втором же, когда нам приходится выдерживать невозможное, вопрос этот даже не возникает, и так спокойнее — твое дело только выдерживать.

Вот тогда-то мой отец стал действительно одиноким. (…)

Подлинным было не то одиночество, которое он испытывал тогда, на бахче, когда он, как равный, мужик среди мужиков, стоял, обалдело уставившись в объектив, — а это, теперешнее. Как и у всей страны, у него не было ничего, кроме настоящего, и к этому одиночеству он никак не мог приспособиться (…)

С этим его одиночеством мы ничего не могли поделать. Ни один из нас. Ничего» (стр. 561).

Все это есть в романе — я только не знал, что означает это его одиночество. Я думал лишь о страданиях (о его собственных и о тех, которые причинял другим он), но не о страшном его разрушительном деле. Не о подлости.

1 февраля 2000 года, вторник

Завтра пойду знакомиться с документами.

Ты мог бы пойти и сегодня.

Но у меня вечером выступление, бог знает, как это на мне отразится, лучше до вечера поберечь себя.

Ну а так ты только изводишь себя, варишься во всем этом!

Почему? Мне приходит в голову уйма замечательных фраз.

Нет, это какой-то кошмар!

Какой кошмар? О чем ты кудахчешь! Какого хуя я должен делать?! Я делаю то, что всегда! Всю жизнь! Разве не так? Беру ручку и вожу ею по бумаге! Вот и все! Что, по-твоему, мне остается?! Что я могу еще делать?!

(Да в рот вас всех на хуй через колено!) (О, Гизелла.) [Некоторое количество таких выражений надо будет потом сократить. Я страстно желал этих слов, как никогда прежде. Мне не только казалось, что подобной стилистики требует от меня ситуация, эти благоухающие слова не только естественным образом слетали мне на уста, но я, сверх того, как ребенок, считал себя совершенно невинным. Не знаю, кем надо быть, чтобы на фоне такой человеческой мерзости, не боясь быть осмеянным, споткнуться о какое-нибудь «еб твою мать»?! Каким надо быть необарочно-мещанским ханжой?! Каким жалким пуританином?!]

Жуткая атмосфера, как будто все это сделал я. Будто я кого-то убил. И живу, как переодетый принц. Под тяжестью смертного греха. Каин тоже ведь — избранный. Каинова печать — знак избранности.

Характерно, что на первом месте у меня постоянно — жалость к себе, какое-то выспреннее нытье. Наверное, нечто подобное человек ощущает, внезапно узнав, что смертельно болен. Почему именно я? Разве нет в этом возмутительной несправедливости?

Нет.

И вообще, хорошо еще, что это произошло со мной — ну и хохма, чуть было не продолжил автоматически: а не с моим отцом. Мне так нравится его защищать. Любой сын поступал бы так же. Это — в каком-то смысле — примерно то же, как если бы я замочил его у развилки трех дорог где-нибудь (!) на безжизненном греческом плоскогорье. Ведь защищать нужно и можно только беззащитного, а беззащитный отец — это греет сыновнее сердце. Если он слаб — тогда я силен как дуб. Как отец. Q. е. d.[6], etc.

За всю жизнь я столько не ковырялся в своей душе, как за одно это утро.

Лгуна, говорят, догнать легче, чем хромую собаку: до сих пор я делал с реальными фактами, документами, произведениями все, что хотел. Чего хотел мой текст. Теперь это невозможно. Придется глотать все подряд. До этого глотать приходилось читателю — все, чем я его потчевал, я был хозяином, реальность была лишь моею служанкой.

Теперь голова моя опущена долу, ее опустили, она опустилась. Да, сэр. Сию минуту, сэр. Прошу прощения, сэр. (Нет, это не так, еб вашу мать, сэр. Описка: «отца».)

Можно ли после этого писать? <Существует ли жизнь за пределами моего отца?> Характерно, что меня это интересует. Именно это. Ничто другое. Ответа на этот вопрос я не знаю. [Писать можно. А можно ли говорить — неизвестно.] <Без ложной скромности могу признаться: я уже ничего не знаю.>

Не хочу, чтобы нас жалели — но жизнь отца была гораздо, гораздо труднее, гораздо ничтожнее, чем мне представлялось. А ведь я видел, что все не так просто, как это мне зачастую казалось (благородство, никакой обиженности и проч.). В его жизни не оставалось места катарсису (он сам так устроил). Жизнь трудна, но тем не менее. Вот это-то «тем не менее» он вычеркнул из своей жизни сам. То особенное, возвышенное, несмотря ни на что, состояние, о котором в романе, насколько я помню, сказано: мы жили в бедности, но мы не были бедными.

Моя жена Гитта, которая чувствует себя в новой ситуации еще ужаснее, произносит страшную, трезвую фразу: Он стал таким же, как все. А между тем это не освобождало его от воза каждодневных забот, от серого героизма, который в шестидесятые, семидесятые годы нужен был для того, чтобы содержать семью с четырьмя детьми.

Мне вдруг вспоминается: а ведь они даже не пустили его на похороны деда, который скончался в Вене! Он вкалывал на них за спасибо!

Как ребенок, раздирающий на себе болячки, я нарочно придумываю самые жуткие фразы (что делать?! мне на ум, как обычно, приходят фразы). Дети мои. Ваш дедушка когда-то был графом, а теперь стал ничтожеством, стукачом. — Рефлексирую — следовательно, существую. Ерунда, что значит был графом? Почему ерунда? Можно сказать, разумеется, что он был не графом, а «человеком», но разве это не демагогия? Он был графом, был тем, кем казался, отпрыском знаменитого рода, в почете состарившимся, ну и проч.

Это не исповедь — это отчет. Так вышло. Случаются в мире такие вещи.

Притча про пастушонка: с точки зрения поэтики — перебор. (Все это настолько мрачно, что я с удовольствием представляю себя кем-то вроде… вроде писателя, кого же еще, до последнего вздоха интересующегося только творчеством. Это неверно, но неверно не тривиальным образом, то есть неверно так, что на самом-то деле верно.)

Кто-то рассказывает мне по телефону: Ты представляешь, и этот подонок NN, этот стукач еще разевает пасть! При слове «подонок» я вздрагиваю. Отныне так будет всегда.

Он нас предал, предал себя, семью, предал свою страну.

[Поначалу я думал, что все это нужно поставить в более широкий контекст, изучить мифы, историю великих предательств и т. д. Потом мне стало как-то неинтересно, кое-что я, конечно же, изучил, но не все.

Соответственно, кое-что я прочел об Иуде. Но, глядя сейчас на записи, я не всегда могу различить, где я цитирую, где комментирую, ну да бог с ним. Вольфганг Тишерт. Каждый из нас — Иуда («Неизбежность предательства»). Автор надеется, что анализ истории (или историй) об Иуде покажет не только то, как в результате предательства человек терпит поражение и трагически гибнет, но и то, что необходимо понять: предательство — неотъемлемая составная часть жизни.

Не является ли предателем сам Господь? (Освенцим.) Ни земной, ни небесный Отец на это нам не ответит. И это, Его молчание, тоже есть часть предательства.

Иуда был одним из двенадцати: одним из нас.

Иуда Вальтера Йенса («Случай Иуды») — не предатель, а некий необходимый, закономерный святой, подтверждающий величие человека, его свободного бунта, посредством которого становится ясной необходимость спасения. Примерно так. — Соответственно, мой отец сорвал маску с гнилого режима Кадара, показал истинные масштабы его разрушительности; предательство отца носит не личный характер, это не личное его падение, а репрезентативный портрет всего общества, целой нации. (Молодец, малыш, замечательно говоришь, спасибо.)

Что, собственно, выдал Иуда? Место пребывания Христа. Но разведать его было не так уж трудно. Не составляло большого труда и опознание Христа (поцелуй Иуды). Мой отец тоже доносил о вещах всем известных, без каких-то дурных намерений. (Дурно было все это целиком. Но это сюда не вписывается.) <Что он действовал без дурных намерений — тоже вранье.>

Неожиданные результаты дает изучение оригинального греческого текста. Греческие слова «предать», «предательство» в переводе отнюдь не однозначны. «Предать» может означать также — выдать, отдать на произвол, а также передать, оставить, завещать, отдать. Латинский перевод использует слово «tradere», от которого происходит «традиция». Выходит, Иуда всего-навсего передал то, что видел и слышал, как и все остальные апостолы?

Любопытно, что в Первом послании к Коринфянам (11:23) апостол Павел использует это слово дважды (в переводе оно передается по-разному): «Ибо я от Самого Господа принял то, что и вам передал, что Господь Иисус в ту ночь, в которую предан был, взял хлеб…» Тень Иуды, падающая на Павла, свет Павла — на Иуду?

Герменевт означает передающий. Стукач в качестве герменевта. Интерпретировать кого-то — значит выдавать его. Перевод — преданность и предательство. Мой отец превосходно переводил с немецкого, английского и французского.

Доносить, пересказывать, продолжать традицию — все это связано с риском.

Бог предает людей силам враждебным, равно как: Иуда Христа. (Послание к римлянам, 1:18–24.)

Много еще интересного сказано про Иуду, в любом случае ясно: бытие и предательство, жизнь и отступничество друг от друга неотделимы. Только там, где между людьми есть доверие, может быть предательство. Предать нас может только ближний (или мы — его).

Без истории об Иуде и прочих, бесчисленных в Писании случаев предательства (Адам и Ева, Каин и Авель, Иаков и Исав, Иосиф и братья) мы были бы лучшего мнения о себе. Но видим мы и другое — предательство совместимо с жизнью. Приходится с ним мириться, потому что мир невозможно очистить от предательства. Так что Иуда для нас — не выродок, а скорее брат, родственник, более того — зеркало. (Вот, старик, это все, что мне удалось наскрести в твое оправдание.)

Как становится человек предателем?

Желание стать другим сопровождает нас всю нашу жизнь. Пример — апостолы, покинувшие свой дом, семью и последовавшие за незнакомцем… Маргарет Бовери в своей книге «Предательство в XX веке» пишет о том, что детство всех выдающихся предателей было бездомным, безродным (heimatlos). По легенде, младенца Иуду, как и Эдипа, вышвыривают вон из дома, ибо мать его увидела сон о том, что сын ее будет вместилищем пороков. А затем, как оно и положено, Иуда убивает отца, женится на матери и присоединяется к Христу. Который его принимает (!).

Предательство не бывает результатом осознанного решения, человека охватывают страх и паника. И тогда… Мне нетрудно это представить, мрачное тесное помещение, угрожающие тебе мордовороты. Страх, паника, потом — безразличие.

По мнению Шиллера, цель трагедии заключается в том, чтобы растрогать и потрясти. История моего отца лишена трагизма. Поскольку лишена масштабности. Агент III/III[7] не стоит и упоминания. Ну конечно, когда речь о нашем отце, то можно поломать голову над причинами, попытаться что-то понять, но в принципе — все это мура, забудем. Мой отец на фоне Иуды — все это и впрямь ерунда. Не стоит выеденного яйца. Правда, в силу того, что имя моего отца — впервые в жизни я говорю именно в такой последовательности, а не наоборот, — совпадает с моим добрым именем, дело получает некий метафорический смысл.

Предательство — это как ураган, есть в нем что-то архетипическое, но есть и ответственность. Ответственность предателя в том, что он за предательство отвечает. Мой отец — не ответил. (А что если я, считая это семейным наследством… впрочем, это мы уже проходили. Взять на себя. Чушь. Это было бы слишком просто, хотя и трудно. Начать с того, что мне не хватает угрызений совести. Взять на себя я мог бы только формально. Как пай-мальчик. В обмен требуя благосклонности. Ну да ладно, оставим. Я вовсе не собираюсь что-либо изменить, я только хочу описать.) Возможно, отец и пытался взять на себя свой позор, только позор-то оказался слишком тяжелым. Тяжелым, потому что тяжел он, невероятно тяжел. Как для Иуды. Тот стал самоубийцей, этот, не дотянув, — алкоголиком. Наверное, так это все случилось.

В одной из своих записей я также читаю о том, что именно в тот момент, когда мы предаем или предают нас, в дело вступает (может, должна вступить) и начинает работать любовь, хотя поначалу мы чувствуем только позор и обиду.

Позор, обиду, травмированность, уязвленность.]

В антракте выступления, в грим-уборной Камерной сцены, под затихающие аплодисменты, которые я сорвал за изображение, назовем это так, героической жизни мужчины с нелегкой судьбой, торопливо записываю на обороте верстки романа Катрин Рёгла, на листке, где я делал заметки для выступления: Вот и еще один конец семейного романа[8], хотя ничего подобного я не предполагал. Человек предполагает; а располагает?..

2 февраля 2000 года, среда

Вчера, с блеском проведя авторский вечер на одной из лучших столичных сцен, где читаны были фрагменты моего нового многообещающего романа, я переместился в один из самых старинных столичных театров, дабы принять участие в небольшом торжестве после моей премьеры, которая состоялась одновременно с вечером. Блеск, роскошь, талант, успех — не буду темнить: было (или, во всяком случае, было — наряду с прочим). Сейчас восемь утра, я (чтобы не забыть) кропаю все это в тетрадь, весь в соплях, только что перессорившись со всеми, кого обнаружил в доме, настоящий кретин, просто образцовый муж. Я в таком напряжении, что бросаюсь на всех, особенно если я прав, то есть во мне бушует такая мелочность, что становится жутко.

Половина десятого. Пишу в электричке, держа тетрадь на коленях (как Тибор Дери на знаменитом снимке). Еду в Архив; но сперва нужно заскочить в Институт 1956 года, забрать переделанное рекомендательное письмо, которое позволит мне изучать документы, касающиеся всей семьи.

Я нервничаю, как в кино.

Как будто я направляюсь в (кадаровскую) полицию. То есть боюсь. Я боюсь не «архивных событий», которые мне предстоят, а того, что меня сейчас арестуют, станут допрашивать, истязать. Как Белу Саса[9]. Подвергнут тому, чего они не успели до 1990 года. Поразительно, но страх, возникающий из этих фантасмагорий: реальный. Чу-у-увст-во ме-е-е-ры!

Жаль, однако, что я не смог насладиться вчерашним вечером, а ведь он для этого был и придуман: для кайфа. Было только хорошее, любовь, почитание и т. п., я же смотрел на все с такой невообразимой дистанции — этакий серьезный мужчина, чуждый всяких мирских сует. Грозящая мне серьезность заметно меня беспокоит. Да и понятно; боюсь, мне это — как корове седло. В моей несерьезности содержания больше. [По части серьезности хорош, например, Имре Кертес. Когда он хохочет, не хохочет даже, а ржет: вот это серьезно! Говорю это не из зависти — из гордости. Я горжусь его ржанием!]

Еще утром, перед тем как выйти из дому, я отправил факсы в Белград и Париж (знай наших!), на столе у меня — чилийский (или аргентинский?) литературный журнал, с обложки которого на меня ободряюще смотрит — смотрю я сам. Так к какому же миру, какому из этих двух я принадлежу? Опять только к бумажному?! Ну, к этому, должен сказать, я привык. (Жалость к себе.) (Жалость к себе и конечная станция — «Площадь Баттяни».)

Ну не лежит у меня душа к этой реалистической прозе. Нужно писать, что происходит вокруг меня, не более и не менее, но странно, мне скоро пятьдесят, а я ничего подобного никогда не делал. Хотелось бы постоянно иметь рядом с собой (или даже внутри себя) видеокамеру и магнитофон. Ведь фразы свои я обычно соизмеряю с другими фразами, а не с «реальностью»; и только теперь мне видна вся их худосочность.

В Институт 1956 года я проникаю почти как вор; кто-то передо мной набирает код домофона, его впускают, и я, тать крадущийся, шмыгаю вслед за ним, тут же осознавая свою изворотливость (нашел слово: пришибленность!) и ловкость. Секретарша, завидев меня, размахивает письмом.

Пожалуйста, все готово. Так что, надеемся…

На что? в лоб спрашиваю я — как мне кажется, не агрессивно, а скорее отважно. Она поднимает на меня глаза не то чтобы неприязненно, но и не дружелюбно.

Надеемся, найдете то, что ищете.

Я не ищу ничего, просто хочу заглянуть в то, что есть (да заткнись же ты, наконец!).

Ну да. Раз уж есть…

Я благодарю ее, стараясь быть непосредственным и любезным. Боже мой, неужто теперь так и будет? [Так.] <Так.>

То же самое я разыгрываю и здесь, в читальном зале Архива. Я боюсь, что, взглянув на меня, все заметят… заметят отца. Что меня тут же разоблачат. Посмотрят на меня и кивнут: ну да, ведь папенька ваш — сту…

…кач! написал я, когда ко мне подошел М. Принес папочкины материалы (слезы; но это я так, обозначаю в качестве видеокамеры; ну почему стукачом оказался не отец Месея или Надаша, уж они описали бы это все гораздо точнее, почему я должен заниматься вещами, не отвечающими моему та-ла-ан-ту?! — о, о, если б глупость болела! а впрочем, болит!).

Он опять мнется, воплощая собою предупредительность и тактичность. Задача его, можно сказать, непроста.

Выявили еще одно, четвертое, досье, говорит М., из которого видно… ну, в общем… материал хороший (при слове «хороший» я испытываю облегчение)… надеюсь, он вас не разочарует… (Или: он вас не расстроит? А ведь разговор состоялся минуту назад; Жигмонд Мориц был прав, когда по-наглому записывал всех подряд[10].)

Он улыбается, я — тоже. Я забываю, что он все знает, и веду себя как нормальный. Он предлагает мне свою помощь — если что-то будет мне непонятно, ну да, я всю жизнь мечтал! сейчас сядем и будем вместе изучать «материал»! хотя я не сомневаюсь, что это было бы мне полезно. Так или иначе, я благодарю его за помощь, обижать М. я не могу, еще не хватало настроить его против себя!

10.54. Передо мною четыре досье, но я тяну время, открывать их не хочется. Тяну время, хотя тянуть нечего, времени у меня нет. Мне принесли еще какие-то документы, и я решаю сначала заняться ими. С некоторым священным трепетом открываю первую папку. Какие-то нудные донесения — чем занимались посещавшие Венгрию аристократы. Слово «граф» неизменно в кавычках. На данный момент в «Перечень неблагонадежных лиц» нашими органами предложено включить 18 чел., в число наблюдаемых — 4 чел[11].

Наблюдаемые — неплохое словечко. Мне попадаются знакомые имена. [Я их выписал, но публиковать буду только инициалы, хотя понимаю, что было бы интереснее, если бы здесь фигурировали такие фамилии, как Сечени, Каройи, Зичи, Хорти, но достаточно — более чем! — что они оказались в этих бумагах, унижающих их, оскорбляющих и позорящих.] Мне попадается И. С., которая поддерживает связь с М. Р. Кажется, это мать моего зубного врача. А вот моя бабушка. И тетя. Венский адрес написан неверно, вместо Rennweg — Renbeg. Кретины. Остановилась, читаю я, в доме д-ра Матяша Эстерхази, то есть у нас. Это я выпишу. Среди контактов — Мамочка. Тетя Мэри, ее контакты: тетя Жужи, мой отец, она сама (идиоты!) и дважды — бабушка, один раз как Эстерхази Маргит, второй раз как жена Эстерхази Морица.

Все это я читаю не как сын сексота, а еще прежним своим существом, надменно, с презрением, в сознании своего превосходства. К новому положению нужно еще привыкать. [Какое еще положение? Просто в число презираемых придется включить моего отца, только и всего.]

Какие красивые далекие имена: Надин такая-то, Зенке такая-то.

Еще одно тоненькое досье о моей тетушке, начальнику отдела III/III-3 из отделения III/II-2b. Отделы, отделения, учет, регистрация: как будто я вдруг открыл новый мир, неведомый и невидимый до сих пор.

Только что (в 12.15) ко мне подошел симпатичный сотрудник архива, просто так, поздороваться. Отходя, он махнул то ли мне, то ли в сторону Папочкиных бумаг (видео!): Так-то лучше… Я в ярости. Что лучше?! Лучше чего?! Я ничего не понял. Сороконожка, потеряв сороковую ногу, лишилась слуха.

Я не могу удержаться и открываю четвертое досье. Перед глазами его фантастический почерк! (Об этом почерке я пишу в романе, используя текст Ласло Гараци.) Примерно с 1960-го он уже регулярно переводил и поначалу всегда делал черновики, сбрасывая на пол исписанные карандашом листы. Я разглядываю (как когда-то) почерк отца: интеллект, уверенность, красота, напор — все есть в этом почерке. Возможно, из-за этого эдипова фона я так обрадовался однажды, когда какой-то графолог-любитель с изумлением и восторгом, чуть ли не потеряв дар речи, уставился на мой почерк и взволнованно объявил, что готов бесплатно составить подробное (читай: 50-форинтовое) его описание. Было это в кафе на проспекте Бартока, лет тридцать тому назад.

В конце дела — указатель имен, чуть ли не вся высшая аристократия Венгрии; в глаза мне бросается мое собственное имя, я вспыхиваю, сердце уходит в пятки, и с шумом захлопываю досье. Если не вижу — значит, этого нет. Зато видят меня, я-то есть. Неужто и обо мне он писал доносы? Я невидящим взглядом смотрю в пустоту, при этом невыносимое самообладание не забывает продиктовать мне, чтобы я взял наизготовку ручку. Я снова готов упасть в обморок.

Втайне от остальных, про себя, я плачу. Но это так, к слову (видеокамера!), безоценочно.

Я вновь открываю дело, листаю, как какой-нибудь светский журнал. Не читаю, а только разглядываю. Как разглядывают картинки. Надежный, проверенный агент: Агент, твою мать! невольно рычу я себе под нос. (Не мать — отца! Хохма многоразового использования.) Н. с., к. и. Чанади — это мой отец [то есть негласный сотрудник, конспиративное имя — Чанади].

Вот и 21/ХII-1977 г. он пишет. Я тоже — как раз в это время я дописывал последние страницы «Производственного романа». И был счастлив, как, видимо, никогда потом. Но показатель нашего общего счастья не дотягивал, наверное, до среднестатистического.

Нет, так не пойдет, надо все по порядку, с начала и до конца проработать, как говорится, весь материал. Меня охватывает минутное [но далеко не последнее] искушение не заниматься этим дерьмом, вернуть. И носить эту тайну в себе.

Я возвращаюсь к бумагам о моей тетушке, которую в 1950-м или 1951 году по ложному обвинению или вовсе без оного отправили в Киштарчу, знаменитый лагерь для интернированных. Шедевр от 18 октября 52-го, по форме — просто социологический очерк: …после Освобождения, обзаведясь собственным гужевым транспортом, она занялась извозом. Проявляя изворотливость и приспособленчество, втерлась в доверие к своим «коллегам» и в день получки даже пила вместе с ними в корчме. Своим ловким коварным поведением ей удалось замаскировать свое графское происхождение перед извозчиками, которые поначалу сторонились ее.

Периодически она наезжала в Пешт, где останавливалась у своего старшего брата и, вырядившись, предавалась развлечениям в кругу своих приятелей аристократов, таким образом компенсируя свои изменившиеся обстоятельства по месту проживания.

Что за идиотизм! Замаскировав графское происхождение… компенсировала изменившиеся обстоятельства… Интересно, кому нужны были эти идиотские донесения?!

Из другого дела, о дедушке (28/XII 1945 г.): За отсутствием антидемократических деяний расследование в отношении гр. Эстерхази прошу прекратить.

На сегодня достаточно.

В электричке по дороге домой, 15 ч., тетрадь на коленях. Устал. Блаженная усталость на совесть потрудившегося человека. В пизду.

Выходя из Архива, я наткнулся на работающую здесь милую историкессу (будем называть ее так) и с утрированным оживлением, будто под кайфом (есть такой анекдот, как раз про меня, теперешнего: сидит на утесе орел, пролетающий мимо ястреб спрашивает, чем занимаешься? кайфую, а как это делается? бросаешься со скалы и камнем падаешь вниз, падаешь, падаешь, а в самый последний момент, р-раз — и наверх. Сидят на утесе орел и ястреб, чем занимаетесь, спрашивает лиса, кайфуем. А можно я покайфую с вами? Пожалуйста, и, р-раз — все трое камнем срываются со скалы, слышь, лиса, спрашивает орел, а ты летать-то умеешь? не умею, орел поворачивается к ястребу: вот это кайф!), начинаю болтать, что в понедельник приду опять и что дополнительные материалы уже просмотрел, кое-что я знал и до этого, к примеру историю, как была интернирована моя тетя, я даже использовал ее в «Производственном романе».

Да, кое-что показалось знакомым. (Они, что, перед этим читают или как это делается?) А что касается… понимаете, наш директор распорядился так (я слушаю, не выдавая волнения, пытаюсь узнать, что она знает)… я рада… потому что… я не знала, как вас предупредить… мы не имеем права разглашать тайны… Я с этим материалом незнакома, но знала, что он существует (так знает или не знает?)… короче…

Я приду в понедельник утром, закончил я разговор. Она сказала еще, что материалы, касающиеся меня, нужно рассекречивать, а это требует времени, но она поторопит. [До сих пор об этом ни слуху ни духу. Но я и не собираюсь больше туда приходить. Или все же — когда закончу? Когда вновь обрету свободу (?)?] <Подожду, пока выйдет книга. А там поглядим, какие желания-нежелания во мне останутся.>

3 февраля 2000 года, четверг

Ночью, без четверти два, в постели. Тетрадь я все время держу при себе — всегда есть опасность: вдруг что-то придет мне в голову. Хотя сегодня… день пролетел незаметно, впустую. Я в основном защищаюсь. Так устроены мои клетки, что первая их реакция — впасть в крайность: ерунда, не стоит выеденного яйца, его принуждали, он не выдержал, но он никому не вредил, он их видел насквозь, он был выше их, пусть первый бросит в него камень тот… и т. д.

Вечером, не то чтобы провоцируя, но все же как бы примериваясь (к чему? к чему, черт возьми?! [да к тому, в какой степени сын отвечает за отца]), я спросил у своего друга, не думает ли он, что депутат, чей отец был гэбэшником, мог бы выбрать себе другую стезю. Мой друг стал орать, что я свихнулся… что, похоже, есть все же черта, которую я не способен или не смею переступить…

Если следовать этой логике, то тебя — из-за твоего отца — не надо было принимать в университет! — Голос его просто искрится от ярости.

Мне странно и интересно слышать, как он произносит: «твоего отца». Как будто щекочет, я вот-вот рассмеюсь. Мне даже приятно, что он наорал на меня. А еще мне приходит в голову, но это так, между прочим, что, произнеся «твой отец», он даже не догадывается, что попадает не в бровь, а в глаз; ерунда. Случай и в самом деле тривиальный. Я спорол глупость, что в свете последних событий неудивительно. Не желая в этом признаться, я говорю что-то о практичности, о том, что это «не лучший вариант», поскольку политика — дело сугубо практичное. Но так мы дойдем до того, что, если политиком станет еврей, это тоже не лучший вариант (!), так как может вызвать неудовольствие антисемитов.

<Сегодня утром мне вступило в поясницу. Еле переползаю от кресла к креслу. Мне вспоминается упомянутый выше мой друг, который считает, что все физические болячки имеют внутренние причины. Так что, возможно, мой организм восстает против написания этой книги, но ничего у тебя, старина, не получится, я напишу ее, даже если ты сдохнешь. Ей-богу, ты зря стараешься. И вообще, можешь поцеловать меня в задницу. Вот тебе вольтарена таблетка — и будь здоров.>

Пришла корректура «Гармонии». Издатель сияет. Хороший издатель.

Мой план: просмотреть «Гармонию» на предмет выявления таких мест и фраз, которые могут «корреспондировать» с новыми обстоятельствами. (Новые обстоятельства! — красиво сказал, маэстро!) А именно: читая фразу, попытаться вспомнить, из чего она родилась. То есть читать, как будто читаю семейные мемуары об отце, а не роман. Покажу это на примере: «О том, что отца избили до полусмерти, лупили его, как мальчишку, били, как лошадь, для начала, по первой злости, отбили почки, а потом методично дубасили по всему телу и главным образом по ступням, я узнал далеко не сразу» (стр. 552). Конкретно о том, как отца избивали в 56-м, я ничего не знал, припоминаю лишь, что после 4 ноября он на несколько дней исчез, точнее, мне как-то удалось выжать из него, что его били, били дубинками по ногам (с варикозными венами). Сопоставить такие места.

Могут быть интересны и мои записные книжки. [Полистал, случайно попалась на глаза запись: Жизнь моего отца: ложь и предательство. И красота. — Хм, сейчас это любопытно. Чуть ниже: Моя жизнь: ложь и предательство. Без боли. — Это тоже сейчас любопытно. <Особенно в свете вольтарена.>]

7 февраля 2000 года, понедельник

Еду в гэбэ. Так я это теперь называю. Преувеличение. Сейчас принесут материалы. Вчера посмотрел экранизацию «Подушки Ядвиги» по роману Завады. Насколько иными глазами я наблюдал, как Ондриш, помимо собственной воли, становится стукачом.

Только что (9.20) выяснилось (для меня), что досье (мои досье, его досье, наши досье [нет!]) хранятся у самого директора, то есть он как бы не выпускает их из своих рук; в данный момент, сообщает сотрудница читального зала, у него люди из национальной безопасности, поэтому нет возможности принести дела. (Из национальной безопасности — от этих слов по спине пробегают мурашки. Неужели это происходит со мной?) Сотрудница читального зала делает обиженную гримасу, просит прощения за то, что в моей работе возникают такие препятствия. Ей невдомек, что основное препятствие в этой работе — я сам.

Если бы господин директор нам доверял… но вы видите… (магнитофон!)…

Что вы, что вы, какие препятствия, ничего, мне есть чем заняться, я прячусь в кусты, изворачиваюсь, проклинаю этот момент, опасаясь, что между нами возникнет сообщничество. Я опасаюсь того (всего), что досье станут слишком загадочными и ими заинтересуются. Да и сам я — вполне подходящий объект для привлечения всеобщего внимания. Или все давно обо всем знают? Оскар знает, но не лает?

Элвис: Don’t Cry, Daddy. Я не плачу, просто слезы из глаз текут. Это различие почему-то стало для меня существенным. Быть может, за каждым таким слезоизлиянием не обязательно стоит все мое существо, быть может, есть здесь какая-то чисто [?] <?> физиологическая составляющая, когда на определенные эмоционально окрашенные слова, ситуации сама собой возникает реакция — как у собаки дедушки Павлова! В соответствии с новым для меня кругом обязанностей писателя-реалиста я буду теперь отмечать все слезные места — в точности как мой дед, отмечавший на полях слабые пассажи, — буквой «с», с. = слезы, из глаз текут слезы.

Когда я вхожу в Архив, у отдела обслуживания всегда толпится народ, в основном — пожилые мужчины. До меня долетают обрывки фраз: кого-то «взяли за нелегальный переход границы», кто-то пострадал «из-за дела Миндсенти». Сколько страданий (мелких подчас) накопилось за сорок пять лет! И вот теперь они пытаются расследовать свою жизнь. Приходят сюда, чтобы найти успокоение — в архиве!

Правы те, кто костерят этот Центр. Если доступ к документам невозможен или затруднен, если личные, человеческие права бывших следователей чуть ли не важнее прав тех, кого они унижали, за кем следили, — это не демократия. Это консервирует страх и озлобленность, порождает фрустрацию. А фрустрированный человек беззащитен перед демагогией, в которой правды содержится ровно столько, сколько необходимо для поддержания озлобленности и страха. Не будь я в привилегированном положении, я тоже не получил бы доступа к документам. Правда, жил бы теперь спокойно… Как красиво я рисовал себе следующие десять лет своей жизни. Теперь они, эти десять лет, будут рисовать меня; захватывающая перспектива — ничего не скажешь.

Я сотворил миры из ничего, изрек (так и оставлю: изрек) наш математик Янош Бойяи, когда изобрел неевклидову геометрию. В «Harmonia cælestis» я творил миры из всего — теперь же из всего приходится творить ничто. Мой отец стал теперь, лишь теперь стал действительно графом по имени Ничего. Слова эти только теперь получают (получат) свой истинный смысл. До этого было просто красивое и, может быть, меткое выражение. Правдивое выражение, но была в нем и нравственная победа: эти лишенцы, эти нищие на самом-то деле не нищие, а, похоже, очень даже богатые (может, платят меньше НДС, чем платили сто, двести, триста или четыреста лет назад), богатые, потому что сохранили самое главное: самих себя.

[Есть такой облегченный (софт) вариант прочтения «Гармонии», который, по-моему, способствует успеху романа. Читатели переживают в нем заново свои собственные страдания (но это еще в порядке вещей, это только бахвальство) и от того успокаиваются, книга как бы делает их сильнее, ведь что бы там ни происходило, мы выжили. Мои читатели смотрят на меня более спокойно и радостно, чем мне хотелось (мечталось). Они как бы выковыряли из романа изюм, оставив в стороне все, что не вписывается в эту «спокойную» линию. То есть книга им это позволила.

Я знал, что многие будут читать роман буквально, один к одному, невзирая на то, что текст постоянно и самым беспардонным образом играет (работает) на грани вымысла и реальности. Но последствия того, что в книге появляется история, я не продумал, не учел, что это история не только семьи, но и страны. И упомянутая формула — «что бы там ни происходило» — слишком неоднозначна, важно знать, что именно происходило. По порядку, от недавнего к более давнему прошлому: из чего возник режим Кадара, из чего — 1956 год, из чего — эпоха Ракоши, какую роль мы играли в войне, в холокосте. Серьезного разговора об этом в романе нет. Это плохо. Но все это я когда-нибудь опишу еще более точно.

Я сижу в своей комнате: за стеной — нечто вроде воскресного семейного обеда с участием тестя, «взрослых» детей, но выйти к ним я не в состоянии, ну не могу я курсировать между двумя мирами. (Помню, «Производственный роман» я писал в конторе, по ходу дела поддерживая — пусть не на самом высоком профессиональном уровне — производственные разговоры…) До моего слуха доносятся непринужденные голоса, звонкий смех моей младшей — Жожо, приглушенное, мужское уже, бормотание Марцелла, как хорошо им сейчас, не наслушаешься, — а мне ковыряться тут в грязном белье их дедушки. Они мало общались с ним (кроме, может быть, моей старшей дочери Доры), боясь его и восхищаясь им на расстоянии; в качестве деда шедевра он из себя не сделал.

Наступит час, и им тоже придется плакать. Жожо, наверное, ничего не поймет. Я думаю об этом с каким-то детским презрением. Как о своем несчастном далеком племяннике, который, прочитав роман, не может никак успокоиться из-за оскорбительного, по его мнению, пассажа. Боль его совершенно реальна, и мне очень жаль его. Идиот, думаю я теперь, переживая свою беду, — стенаешь из-за какой-то сгнившей руки, когда у меня вон целый отец сгнил! (Я не хочу тебя обижать.)

Не переступаю ли я некую грань, которую переступать не следовало бы? Быть может, нельзя так уж полагаться на искренность? Ибо сейчас я делаю именно это. Бывает, наверное, когда в наших общих интересах — молчать? Это так, но кто может указать, где она, эта грань?

В «Прощальной симфонии»[12] я писал: «Он просит сына, чтобы тот не бил, не пинал его, хотя признает его правоту. (…) Начинает, уснащая свои мольбы примерами из греческой мифологии, взывать к пониманию… Его доводы — чисто физические (мне больно, сынок)… И снова, суммируя аргументы, он не ссылается ни на заповедь о любви к ближнему, ни на обязанность чтить отца своего, ни на обычаи и приличия. Он просит, умоляет сына подумать о том, стоит ли умножать в мире боль. (Стоит ли умножать в мире боль?) Это все, чего он просит у сына. И еще глоток палинки».

Мне кажется, я вижу его, слышу, как он умоляет меня. Чтоб вас всех разорвало! Я привязан к мачте и готов слушать песни сирен. Перебор.]

Сердце едва не выпрыгивает у меня из груди: мне несут документы. Мы улыбаемся. Я кошмарен, все, что я сейчас делаю, настолько лживо, что это уже смешно. Я боюсь здесь буквально всего и всех, ощущение — будто провалился в кадаровскую эпоху, не оттого ли я по утрам ругаю всю эту гэбню, в то время как сам испытываю к ним чрезмерную, ничем не оправданную благодарность? Разгадка в страхе (скелет в шкафу!), отсюда — компенсаторный гнев, ненависть и заискивание: короче, я обнаруживаю в себе все признаки посткоммунистического общества. Не знаю, если бы мне пришлось сейчас действовать реально и «жизнеподобно» (а не переписывать, помалкивая в тряпочку, эти бумаги), едва ли я мог бы оставаться нормальным, быть гражданином, человеком с достоинством и правами (в частности, на ознакомление с документами), проявлять благоразумие (а не поливать гэбэшников, что полная глупость)!

М. словно бы наблюдает, как я поведу себя в этой ситуации. Точно так же мы наблюдали в детстве за мухой, щелчком запендюрив ее в паутину. (Ну это, пожалуй, я приукрасил.) Возможно, он просто любитель литературы. А может, он вовсе не наблюдает, и это всего лишь моя истерика.

Я получаю то, что заслуживаю. — Жалость к себе, то и дело невольно накатывающую на меня, я буду обозначать сокращенно «ж. с.», а слезы — как «с». Стало быть, с. — это слезы, ж. с. — жалость к себе. А теперь я начну знакомиться с новой историей моего отца. ж. с. <Читаю: «…По Геродоту, мудрец Солон сказал Крезу, что на вопрос, каков он на самом деле, он сможет ответить только в конце истории». Насколько мне помнится, сказано было: «в конце твоей истории», то есть вне ее, а не посредством ее, и это, наверное, правильно.>

Номер архивного дела:

М-37234/1 (в 2 томах)

М-38203/1 (в 2 томах)

На обложке:

Строго секретно

Подразделение: Политический отдел

Рабочее досье

Квалификация: агент

Конспиративное имя: Чанади

Дело «В» (вербовочное) № Н-11799

Номер тома: 1

Начато: 5 марта 1957 г.

Сердце снова стучит у меня в где-то глотке. <Здесь в работе был двухчасовой перерыв. По рекомендации младшего брата меня посетил массажист. Взглянув на меня, на мою осанку, на спину, спрашивает: Скажите, что за груз вы тащите на себе?! Судя по всему, довольно тяжелый. Это моя работа, не без гордости простонал я.> [Я старался копировать документы отца слово в слово, но помню, что иногда делал это в лихорадочной спешке и в конце не сверял свои выписки с текстом оригинала. Например, что касается некоторых сокращений, я не помню, принадлежат ли они мне, или так было в тексте. Однажды я даже подумал, не взять ли несколько текстологических уроков у Йожефа Янковича[13], но потом плюнул. Не много ли чести для текстов подобного рода!]

Содержание: донесение, дата, о ком. Много знакомых имен, имен моего детства, многократно воспетые тетушки, дядюшки, имена с легендарного Олимпа Взрослых. (Пока вы отдыхаете, Индезит [мой отец] работает.) Затем — алфавитный именной указатель. Фамилия, имя: А. А., род занятий: граф, стр. 61. Пятеро Эстерхази, на 219 странице — дедушка. Заглянуть? Или методично, лист за листом, читать все подряд? Фамилия Esterházy везде с искажениями — через «sz» и «i» вместо «s» и «у». Что это, месть диктатуры пролетариата? [Вот нашел чему удивляться! Смех и только!]

На 29-м листе — первое Донесение. В правом углу листа:

Составил: Чанади

Принял: ст. лейт. Варга

Дата: 2 марта 1957 г.

Вот это действительно больно, видеть почерк, который я так люблю. Я даже гордился (горжусь) им. Об обладателе этого почерка можно было думать только самое лучшее, с. Начну переписывать. Пусть привыкает рука, пусть войдут в меня эти слова. То я Оттлика[14] переписываю, то такую вот дрянь — прямо скажем, ну и диапазон.

О том, что начавшиеся 23 октября 1956 г. будапештские демонстрации переросли в вооруженное восстание, народонаселение (sic!) Чобанки узнало на следующий день, 24 октября. Вследствие остановки транспорта многие жители, работающие в Будапеште, Будакаласе, Помазе и Сентэндре, вынуждены были остаться дома, и это привело к некоторым сбоям в снабжении продовольствием. Переписывая эти слова, я вспоминаю чувство яростной, жуткой скуки, о котором писал Паскаль. Я сравниваю наши почерки: его мне нравится больше. Мой — торопливый, неровный, отдельные буквы сливаются, какие-то просто пропущены (но это Гизелла исправит). По его почерку чувствуется, что он старался писать разборчиво. (…) Данных о нападениях на партийных или государственных руководителей у меня не имеется. В начале ноября прошел слух о каком-то списке, который якобы содержал имена людей, подлежащих уничтожению, однако говорить с кем-либо, кто видел этот список собственными глазами или знал, кто его составлял и кто в него был включен, мне не доводилось.

После 4 ноября имели место два несчастных случая: молодой человек по фамилии С. был случайно застрелен своим товарищем, а гражданин X. был застрелен ночью патрулем национальных гвардейцев, поскольку якобы не подчинился их приказу остановиться. По слухам, оба виновника этих убийств эмигрировали.

Что касается лозунга «В марте начнем сначала!», то люди воспринимают его в основном как шутку.

Чанади

Еще два коротких донесения от того же числа. Я смотрю на пожелтевшую бумагу. Понятно, что их писали в нашей квартире, и вполне возможно, что я прикасался к ним, что на них — следы моих пальцев. Бумага аккуратной стопкой всегда лежала на левом дальнем углу письменного стола. В мозгу непроизвольно проносится и такая фраза: в нашей квартире находилась не только эта бумага, но и мой отец. Тут на минуту я спотыкаюсь, не зная, что написать: «отец» или «папа». Во всяком случае, они были там: не только бумага, но и мой Папочка…

Донесение. Ш. В. проживает в Помазе. В свое время имел поместье в Даноше и еще до Первой мировой войны был депутатом парламента; в 1920-е годы — министр финансов. Сейчас ему около 80 лет, живет уединенно.

Й. П. (муж Ирмочки! — вот, опять я ссылаюсь на свой роман как на нечто реальное, под этим именем ее знает читатель романа) проживает в Чобанке, в свое время имел поместье в комитате Ноград, в политической деятельности не участвовал. Работает в местном лесном хозяйстве. В ходе октябрьских событий — не называет их контрреволюцией! [но это только пока!] — вел себя пассивно.

Чанади

Ну что же, пристойные, состарившиеся в почете и уважении тексты.

Заключение: Первое донесение агента (с трудом пишу это слово, но мало-помалу все же начинаю привыкать). Задание состояло в том, чтобы дать подробную информацию о двух лицах, а также о событиях после 23 октября. Задание выполнено не лучшим образом. Что значит «не лучшим образом?» А сам-то ты в первый раз лучше, что ли, сработал? — Мне, конечно же, не до шуток, но уже поздно. Я вижу, какой он гигант, мой отец. Я ничего не вижу. Просто пишу все подряд.

Задание: Осуществляется ли на данной территории подготовка к событиям 15 марта[15] и возможны ли подрывные действия? Какой деятельностью занимались (sic!) лица, занимавшие (sic!) в период контрреволюции — черт возьми, да научись же ты писать по-венгерски! Помнится, кто-то из критиков, кажется, Шандор Радноти упрекнул меня в эстетстве; применительно к данному случаю он был бы абсолютно прав: глядя на этот текст, я вижу именно текст, и его качество вызывает во мне ощущение боли, пусть это и смешно, учитывая, о чем идет речь, — ответственные посты?

16 марта 1957 года

1. Во время беседы в корчме с неизвестным (в деревенской корчме неизвестных лиц не бывает! Уж это-то можно было сообразить?! с.) я слышал, что список якобы был составлен по национальному признаку, но поскольку лицо это список не видело, то люди теряются в настоящее время в догадках, кто был в него включен — венгры, немцы, сербы или словаки. После 4 ноября в сельском совете было собрание, на котором обсуждалось так наз. дело о списке, но ни к какому решению относительно авторов или содержания этого списка участники не пришли.

2. Что касается лозунга «В марте начнем сначала», то об этом разговоры были только в том смысле, в каком о нем говорилось в печати, а также по радио, кроме того, лозунг переиначили, дескать «в марте нам врежут по новой». О каких-либо контрреволюционных приготовлениях я не слышал. 15 марта никаких нарушений правопорядка не было. Несколько случайных замечаний по этому поводу: «все это безответственная пропаганда», «пусть занимаются этим те, кто все это выдумал».

Чанади

Стоило мне написать «Чанади», как я осознал, что тоже пишу донесение. Донесение о пяти мышах[16]. Донесение о человеке. Ну, это уж перебор. — На тебе! это тоже его выражение. Худо было бы, если бы я во что бы то ни стало пытался бежать от него. Да и некуда. «Куда? К кому? Зачем?» (стр. 527)

Пока что, вообще говоря, мой отец не опасен, он явно старается писать лишь о том, о чем они знают и так.

Заключение: Донесение должно быть гораздо конкретнее. Агент еще только начинает входить в работу. Да, они тоже не идиоты. Видно, как они вынуждают своих людей давать возможно больше конкретики, не позволяя им блефовать. Что ж, посмотрим, как это у них получится.

Задание: Кто подготовил список и какой деятельностью занимались данные лица?

23 марта 1957 года

Вот это уже конкретика. По имеющейся информации, из жителей Чобанки в октябрьских вооруженных действиях в Будапеште принимали участие Л. Р., Т. и С.

[Когда я переписывал это донесение, был во мне какой-то запал, чуть ли не упоение, я переписывал документы до потери пульса, не осмеливаясь заказать ксерокопии. Теперь я в некоторой растерянности. Понимаю, что есть в этом некий снобизм, но все же не умолчу, коль скоро было именно так: мне захотелось чего-то чистого, человеческой чистоты, и последние полчаса я читал Канта. Идея эта пришла мне в голову потому, что вчера один мой друг рассказывал, что по телевидению шел какой-то слюняво-сентиментальный фильм о Гёльдерлине и он, не выдержав, вырубил телевизор и отправился читать «Гиперион». А все-таки хорошо, когда у человека есть друг. И есть Кант. — Смешно! Реальность, мог бы сказать я как умудренный писатель, создана не для описания, а для употребления. Или, как (приблизительно) говорил наш классик Миксат: женщина создана для любви, покуда она молода, и для мотыги на все остальное время.]

Как выяснится в дальнейшем, С. успел эмигрировать на Запад. Хорошо бы, если и двое других тоже. Но в любом случае это уже небезобидное донесение.

Задание: сбор дополнительной информации об указанных лицах. Посещение посольства Австрии. Ничего себе!

30 марта 1957 года

В Чобанке в ходе октябрьских событий с памятника героям войны была сбита красная звезда. Насколько я слышал, виновным является С. — зять Б. Ш., бывшего владельца щебеночного карьера. M-да, это уже не шумелки-пыхтелки а-ля Винни-Пух.

Заключение: Донесения агента становятся более содержательными. Между тем еще не прошло и месяца! Заключение — на обороте написанного почерком Папочки донесения. Составил его старший лейтенант Лайош Варга. Чанади имеет блестящие возможности для сбора разведданных о враждебной деятельности затаившихся в Чобанке бывших хортистских офицеров, на разработку которых его следует в первую очередь ориентировать и нацеливать. К нам Чанади относится очень хорошо, и нам следует этим воспользоваться.

Вашу мать! Как это понимать? Что значит «очень хорошо»? Мне хотелось бы верить, что его избивали до полусмерти и он вынужден был хоть что-то им сообщать. Но я в этом не уверен.

13 апреля 1957 года

Отец побывал в австрийском посольстве. Агент выполнил поставленное перед ним задание, но ожидаемых результатов не добился. Новое задание — составить характеристику на жителя Чобанки А. Б. Странное дело, кажется, в это время мы вернулись уже в Будапешт и жили в Ромаифюрдё. — Слово «характеристика» написано через «о», знаки препинания мне пришлось расставлять самому. Ну и страна!

20 апреля 1957 года

На клочке бумаги. Донесение. А. Б. проживает в Чобанке, женат, имеет ребенка. Последнее время работал в Кишковаче, в госхозе, в качестве садовника, в настоящее время ездит на работу в Будапешт. Гм, не густо. Что-то я сомневаюсь, Папочка, что старший лейтенант Варга это проглотит. Заключение: Информация слишком краткая и немногословная, могла бы быть гораздо подробней, что было разъяснено ему на конспиративной встрече.

Ага, значит, происходили конспиративные встречи. «Было разъяснено…»: очень хочется думать, что его отметелили. Потому что, с одной стороны, попросту говоря, он это заслужил [что за идиотизм?! да, его отметелили, и поэтому он стал стукачом, а поскольку он стал стукачом, то заслуживает, чтобы его продолжали бить? отчего он станет еще лучше стучать, за что лупить его надо еще сильнее! <А может, это не такой уж идиотизм?>], а с другой стороны, есть в этом что-то героическое! Или просто ему забивали башку всей этой лабудой, и она оседала в его гениальных мозгах… с.

27 апреля 1957 года

Контакты с бывшими офицерами имена я здесь опускаю мною установлены либо возобновлены. «Возобновлены контакты…» Гляди, как он насобачился в употреблении этих кретинских терминов! По моей информации, в событиях октября-ноября никто из них участия не принимал. В ходе бесед с ними в качестве главной проблемы фигурировали вопросы выживания. По совести говоря, эту фразу, коллега, можно было слегка шлифануть. Задание: Углубление контактов, доклад о настроениях во время празднования 1 Мая.

4 мая 1957 года

В Чобанке празднование 1 Мая состоялось в местном доме культуры при достаточно активном участии публики. Школьники читали стихи, с торжественной речью выступил представитель райцентра. — Затем продавали гуляш по 6 форинтов порция. — Под вечер настроение поднялось еще выше, была даже потасовка (кажется, из-за женщины), в которой участвовал и оратор из райцентра.

Анекдот, граничащий уже с наглостью. Однако на этот раз наш старлей не ворчал.

12.32. Пора заканчивать. По аналогии с «отсидеть ногу» я «отписал руку». Во второй половине дня мне нужно побывать в нескольких местах, и везде я буду весел и дружелюбен, как подобает, и буду радоваться встрече с приятными людьми.

9 февраля 2000 года, среда

С утра бормочу про себя: ну почему, почему?.. с.

Это не укладывается в мои представления о твоем отце. — Меня почему-то смущает, что и Гитта беспрерывно думает только об этом. А что, я должен был ожидать, что она в это не поверит? Сочтет, что я вру? Что я все придумал? Или возьмет и — как прежде бывало — изменит мир? Не изменит.

Мы разговаривали с Мартой о деле Тара[17], рассказывает Гитта, к которому Марта отнеслась весьма снисходительно, на что я ей заявила, что вовсе не обязательно было быть стукачом! Ведь не был же стукачом мой отец! И мой свекор не был! — кричала я ей воинственно.

Бедная Марта, если бы она только знала, как зло ты шутишь! Или ты просто запамятовала?

Вчера весь день работали с Ж. над «Гармонией». Один из самых прекрасных дней в моей жизни. Ее маскируемый строгостью профессионализм, предметная работа над текстом уже сами по себе, безо всяких слов суть высокая похвала, касающаяся не столько моей личности, сколько выполненной мною работы; короче, я наслаждался.

Прекрасный и полноценный день. Ж. рассказывает, что на новом месте работы (какая-то государственная контора) ходят слухи, будто отец З. по поручению органов следил за евреями, намеревавшимися эмигрировать, и по его доносам их снимали с поезда. Правда, ей неизвестно, знает ли об этом З. Я слушаю ее с непроницаемым лицом — вылитый Бастер Китон. И думаю [как часто <еще как часто!> я думал об этом впоследствии], что должен вести себя так, чтобы потом (когда вскроется правда, а точнее сказать, реальность) никто не мог упрекнуть меня, в том числе и Ж., если вспомнит об этой сцене, в лживости моего поведения. Кстати сказать, это тоже наследие кадаровской эпохи: коль скоро все было лживым, а это было именно так, то что можно сказать о нас самих?

Contraditio in adjecto[18]: я и есть сама лживость. ж. с. Великая Книга Фальши — не так ли писал критик Радноти о «Введении»?[19] Похоже, все мы пророки в своем отечестве. ж. с.

А откуда там (в этой самой конторе) об этом узнали? — спрашиваю я безо всякого интереса, словно бы между прочим. (Я человек рефлексии, однако всему есть пределы.)

Об этом стало известно Ш., который занимался историей еврейских советов.

И он случайно наткнулся на этот документ?

Да, случайно.

Я, знаменитый своей дотошностью, начинаю лихорадочно рыться в рукописи, что-то пытаясь сверить. Так, выходит, если кому-то придет на ум заняться венгерской аристократией, он случайно может наткнуться на документы Папочки и, хотя конспиративное имя в них не расшифровывается (а досье о вербовке якобы было уничтожено <а если нет, то я с удовольствием с ним ознакомился бы, хотя сейчас, перед выходом книги, опасаюсь что-либо предпринимать>), достаточно трех секунд, чтобы понять, кто такой этот Чанади. Или это не так просто? Должен признаться, что я с удовольствием сделал бы эти материалы закрытыми для исследователей. И даже, по утверждению М., имею на это право. Но сделать — не могу, любой мой жест подозрителен. Даже сам факт, что я торчу в этом читальном зале. Перебор.

Какая грустная книга, говорит она мне некоторое время спустя. Сколько страданий в ней. Страданий твоего отца.

Я тяжко вздыхаю и говорю: Я не знал (в горле у меня комок) …не знал, что он так страдал. с. Из-за с. я вскакиваю на ноги, дескать, приспичило в туалет. И мы оба тихонько хихикаем.

Когда я вернулся, Ж., как бы безотносительно к моей личности, вдруг сказала, что, читая роман, она иногда плакала. Немного зная ее, я не думаю, что с ней такое часто бывает. Это как раз то, что надо! восклицаю я бесшабашно, когда читатель глотает слезы и сопли — это мне по душе!

Ж. — очень тонкий редактор и критик, ей и в голову не придет отождествить, скажем, автора, то есть меня, с повествователем, и все же она постоянно говорит о «моем отце». Когда я обращаю на это ее внимание, она просто пожимает плечами. Сначала меня это удивляет, и лишь постепенно я понимаю, насколько точен этот ее жест с точки зрения поэтики.

Послушай, а ведь это потрясающая сцена, когда твой отец и проч.

Ангел мой, надменно отвечаю я, все так, только это цитата оттуда-то и оттуда-то. На лице ее изумление, ага, говорит она, чуть подумав, так значит, сцена с пожаром оттуда же… Да нет, эта сцена, насколько я знаю, реальная. И тут начинается игра, когда она пытается угадать, где вымысел, а где правда, при этом (к моему удовлетворению) довольно часто попадая пальцем в небо.

Да нет же, клянусь тебе, это чистая правда! Но она лишь отмахивается и смеется.

На прощанье я обнимаю ее, обнимаю долго и с благодарностью. Как многим я ей обязан. Мне кажется, она влюбилась в моего отца. <Вчера, по случаю именин Доры, позвонила, наверное, самая гениальная из моих так называемых танти. С каким удовольствием я прочитала бы еще раз твою книгу, да только я уже не могу читать. Но когда читала, то сразу опять влюбилась в твоего отца. И это уже не в первый раз. Стоило мне его только увидеть, как — бац! — сразу влюблялась в него. Короче, держитесь, собаки, как он завещал…>

Эх, хорошо было бы все это опубликовать не сразу. Дать бы отцу еще некоторую отсрочку, лазейку, фору, пусть полюбят его и другие, пусть полюбят его во всем мире, пожалеют, поплачут над ним, пусть сначала оценят его, а потому уж оплевывают. с. [с.] [На меня накатывает невероятное, сотрясающее все тело рыдание, и, как ни смешно, я отворачиваюсь от стола, чтобы не заляпать тетрадь. Этот фрагмент я уже видел, должен был видеть не раз, но, наверное, забыл, и теперь, как после внезапного утреннего пробуждения, чувствую: нет, мне это не приснилось, все так и есть. Меня сотрясают рыдания, и теперь уже я глотаю слезы и сопли.]

Показываю Марцеллу автограф на одной из своих книг: «Неизвестному Матяшу Эстерхази с любовью от Петера Эстерхази». Так я ее надписал. Мне это казалось шуткой. Мой сын недовольно покачивает головой.

Мразь, агент III/III.

Неужто отныне мы будем называть его так?

Нет. Не будем… Не говорить о нем, но и не помалкивать в тряпочку, это было бы хорошо.

10 февраля 2000 года, четверг

Жду отца.

По дороге в Архив (а шел я со стороны Площади героев) в очередной раз взглянул на печально известное здание, что на по проспекте Андраши, 60, до недавнего времени — Управление госбезопасности, а до этого, в годы войны, резиденция венгерской фашистской партии. Обыкновенное будапештское здание, ничем особенным не выделяющееся. Кроме запаха крови, приходит мне в голову.

Утренний диалог. Ты в Архив? Нет, в гэбэ.

С утра просматривал начало «Гармонии». Но что-либо изменить в ней теперь уже невозможно. По мнению Ж., надо бы в самом начале чуть больше драматизма, чуть больше мрака и боли (насколько я понимаю). Но единственное, что я могу сделать, — перенести ближе к началу фразу: «Мой отец долго не хотел сдаваться, ибо не слишком-то доверял своему сыну. А тот знай дубасил его и дубасил». Это 8-я из «Нумерованных фраз из жизни рода Эстерхази». Любое другое вмешательство в текст было бы ложью.

Прямо передо мной в Архив заворачивает Д. [коллега]. Я в панике едва не обращаюсь в бегство. Почему? Кадаровский прихлебатель, подонок, припечатываю я его про себя. Почему? [По моим истеричным рефлексам можно отслеживать истеричные рефлексы всего общества. Из моего неустроенного «я» ненависть так и хлещет. Неважно, ты унижал или тебя унижали, — все это мы вымещаем теперь друг на друге. Так иногда затрещина достается ребенку, потому не может достаться жене (мужу). <Из гениального «Дневника» Сэмюэла Пипса: «1662 год, 1 января. Нынче утром, неожиданно пробудившись, я заехал локтем по лицу моей благоверной, да так, что она возопила от боли, что вызвало во мне сожаление, и я снова заснул».>

Вчера Ж. рассказывала, что однажды, не так давно, встречалась с Папочкой, когда он принес в издательство какой-то перевод. Но о том, кто был этот «достойный внимания» мужчина, ей сказали потом, и она очень сожалела, что упустила возможность с ним познакомиться.

[Только что получил по почте рецензию о романе, часть которой я здесь воспроизведу. До чего же все это смешно; не хочется быть богохульником, но это юмор Всевышнего, точнее некая Гениальная Шутка, лишенная юмора. Ибо юмор — качество человеческое. С другой стороны, что значит быть человеком, я заново постигаю только теперь. «Новая книга П. Э. — да будет позволено мне сказать несколько выспренних слов — это роман о гармонии, взаимопонимании и мире. Роман, создающий дружественные, непротиворечивые отношения между вещами, мирами, фразами. Между правдой и фальшью, историей и историями, романом и книгой. Между отцом и сыном. Воплощение этой гармонии и есть душа этой книги». Вот почему потребовалось «Исправленное издание» — книга, которую вы сейчас читаете.

Отец у вас был просто фантастический, признался на днях В., который тоже прочел роман. Я искренне и привычно кивнул в ответ. И, боюсь, что при этом еще улыбнулся.

А вчера в интервью на вопрос о том, в чем сложность работы, которой я занят сейчас, я ответил: в том, что самым тщательным образом мне нужно расставить все по своим местам, отделив в душе любовь и презрение. И добавил, что концентрации это требует невероятной. — Что верно, то верно…]

На нем так странно висело пальто, продолжает рассказывать Ж., только люди его поколения умели носить пальто так беспомощно, жалко. (В фильме Петера Готара «Остановившееся время» есть такие униженные, пропахшие перегаром размокшие персонажи; к примеру, актер Лайош Эзе. Готар вообще понимал толк в отцах.) Как будто их размололи в ступе! Сравнивая с тобой…

Я стыдливо краснею, но, кажется, делаю это незаметно.

Возможно, он похудел и действительно выглядел каким-то побитым. В последние три-четыре года он здорово сдал. Птицекляча — так я о нем написал, но то было в 1977 году, в «Производственном романе» (ему тогда было пятьдесят восемь — немногим больше, чем мне теперь). Среди друзей-ровесников (дядя Золи, дядя Лайош) он выглядел всегда крепким, более того, моложавым, и никак уж не стариком.

Но, помню, однажды я наблюдал за ним из окна — он с жалким видом, подавшись вперед, еле тащился против ветра, как будто передвигался по чему-то вязкому, вроде битума или меда.

А позавчера из того же окна я наблюдал фантастическую картину. Вниз по лестнице, с непосредственностью своих тринадцати лет, скатывается Миклош, ну конечно, да, выучил, я сейчас, мигом, бросает он матери, из чего следует, что ничего он не выучил, и вопрос еще, открывал ли он вообще учебник (по поводу неудов в дневнике у него всегда находятся невероятно красивые и головоломные объяснения, например, что я совершенно неправ, усматривая причинные связи между не выученным вчера уроком и сегодняшним неудом, хотя он допускает, что подход мой может казаться логичным, и вообще, если честно, то он должен со мной согласиться, что учебе надо бы уделять больше времени, что он, кстати, планирует, больше того, уже твердо решил изменить эту ситуацию, но ведь в данный момент речь совсем не об этом, а о том… и т. д.), что, в свою очередь, требует, чтобы я оторвал свой родительский зад от стула, но уже поздно: дверь за Миклошем захлопывается, едва успев открыться.

Я вижу его через окно, он стоит рядом, отделенный от меня лишь стеной. Он делает глубокий вдох, как будто только что вынырнул из-под воды, по лицу его растекается блаженная ухмылка, он окидывает взглядом сад, белый свет, весь залитый слепящим февральским солнцем, и, словно щенок, мчится куда глаза глядят, без какой-либо цели (цель сама его найдет), чуть не взлетает, словно вместо рук у него выросли крылья, закладывает виражи, на ходу останавливается, мчится назад, припускает галопом — только что на яблоню не взбегает, хохочет, беснуется, скачет — словом, весь он — движение. Изумительная картина. Великий момент.

Насколько иным занята сейчас его голова… он думает о свободе, ну а я… я, впрочем, о ней же.

Вот только момент великим не назовешь: досье Чанади, мне пора к нему.

1 июня 1957 года

Донесение о том, кто в период революционных событий вступил в национальную гвардию. Шесть имен. Из них один в заключении, другой был убит в ноябре, двое эмигрировали. Но двое все же остались! Затем следует список фамилий бывших офицеров армии, полиции, жандармерии. Как сказано в «заключении», слишком краткий. И «беспринципный». В контрреволюционных событиях участия не принимал, в течение всего времени оставался дома. (…) Страдает пороком сердца. Или: занимается пчеловодством.

<Кстати, чтобы напомнить, в каком мире мы жили/живем: за неделю до этого, 23 мая, были арестованы бывший президент республики Золтан Тильди, государственный министр правительства Имре Надя Иштван Бибо, нынешний президент республики Арпад Гёнц. Правда, одновременно, как сообщает историческая хроника журнала «Беселё», на той же неделе венгерское радио начало получасовые передачи на религиозные темы.>

К этому времени мы уже точно жили в будайском районе Ромаифюрдё, ибо следующее свидание с офицером-куратором состоялось в кофейне «Фень» в 11 утра в день Петра и Павла. Интересно, как ему удавалось ходить в кафе по утрам?! Задание: Агенту поручено собрать сведения о поведении и контактах С. У. При слове «агент» меня охватывает невольное возмущение (или, если быть терминологически точным, в мозги шибает моча), какого хрена он обзывает агентом моего отца, пускай своего обзывает, коммуняка вонючий! ж. с., с. M-да, вообще-то, это удар — поливать коммунистов отныне мне будет не очень удобно. Или наоборот? Точнее, мне теперь ясно, что поливать их нет смысла (в чем я и так был всегда уверен).

<В связи с коммунистами и моим отцом мне приходит на ум: не составить ли список казненных в течение 1957 года? 19 января казнен Йожеф Дудаш, руководитель Национального Революционного комитета, казнен также Янош Сабо (все звали его дядя Сабо), руководитель повстанческой группы на площади Сена, 26 июня казнили Илону Тот, Миклоша Дёндёши и Ференца Ковача, 20 июля, после процесса о массовых беспорядках в Мишкольце, — Гезу Балажа, Ласло Г. Тота, Золтана Саса, Ласло Лендела, Ференца Комьяти, Дежё Шико и Золтана Надя, 12 августа покончил с собой находившийся в предварительном заключении председатель Задунайского национального совета Аттила Сигети, 10 декабря казнен майор Антал Палинкаш (Паллавичини), бывший участник антифашистского сопротивления под руководством Байчи-Жилинского, тот самый Палинкаш, который в дни революции доставил в Будапешт находившегося под домашним арестом кардинала Миндсенти, 21 декабря при сознательном попустительстве властей умер в тюрьме объявивший голодовку министр правительства Имре Надя Геза Лошонци, 30 декабря казнен Ласло Иван Ковач, первый командир группы сопротивления, базировавшейся в переулке Корвин, а 31 декабря к смертной казни приговорены участники народных возмущений в Мошонмадяроваре Арпад Тихани, Лайош Гуяш, Имре Жигмонд и Антал Киш.>

Как раз в день моих именин куратор получил донесение о С. У. — ничего интересного и ничего негативного. Интересно только, в каком виде он прибыл на праздничный ужин — ведь по дороге наверняка то и дело бухал, чтобы забыть о кафе «Фень», кураторе и о самом себе. [Сказал Гитте, что собираюсь составить список всех тех забегаловок, куда гоняли моего отца на встречи с этими… А может, он уже существует, если же нет, то Петер Лендел и Имре Кертес, как истинные знатоки Будапешта, уж точно смогут помочь, и я обойду тогда все эти заведения, выпив в каждом по пятьдесят граммов чего-нибудь, а потом — на такси и домой. Естественно, я буду пьян, меня будет тошнить, и ты положишь мне на лоб мокрое полотенце. Положу, конечно, просто отвечает Гитта.] <Акция по причине не подчиняющейся мне спины отложена… Mein Körper, das Ferkel, мое тело просто свинтус, как выразился немецкий коллега Райнхард П. Грубер (в частности, в моей книге «Есть одна женщина», стр. 42). «Но свинтус этот сопротивляется. Ничего, мы с ним на другом языке поговорим, ежели он думает, что с нами можно вытворять что угодно! Серию упражнений йоги вместо жаркого! Трехдневный поход вместо шатания по кабакам! Шведскую стенку вместо гамбургера! Велосипед вместо телевизора! Сауну вместо секса! Верхнюю Штирию вместо Тосканы! (…) А если будет упрямиться, то и на лекции в общество по распространению знаний буду его гонять! Кватроченто для начинающих. А если и после этого оно будет продолжать выпендриваться, то мы с ним от корки до корки проштудируем Иммануила Канта с особым упором на категорический императив. Вот тогда и посмотрим. Оно пока что хихикает, но отольются кошке мышкины слезы!» Нет, я все-таки это сделаю.>

<4 июля 1957 года под влиянием протестов мировой общественности отменен смертный приговор писателям Дюле Обершовскому и Йожефу Гали; Президиум ВНР заменил его на пожизненное заключение.>

13 июля встреча была назначена в кондитерской «Паризер». В донесении речь идет о бывшем капитане жандармерии: На мой вопрос о его участии в октябрьских событиях он ответил, что в течение двух дней был командиром отряда национальной гвардии, пытаясь противодействовать наплыву хулиганствующих элементов, однако сложил с себя полномочия, видя, что народ пьет и «безобразничает».

Папочка представляется мне теперь какой-то куклой-марионеткой, которая разговаривает с людьми для того лишь, чтобы потом написать эти никчемные, в несколько жалких строк донесения, никчемные уже в том смысле, что содержат сплошные банальности. Короче, туфту.

Но это не так. [Донос никогда не бывает бессодержательным. Совершенно пустым. Даже если в нем ничего нет, он все же о чем-то говорит. — Более четверти века назад я написал «Шпионскую новеллу», в которой, не знаю уж как меня угораздило, попал не в бровь, а в глаз: «Что конкретно в доносе содержится — дело второстепенное. Главное — чтоб содержалось. А уж пришить пинжак к пуговице, это, брат, мы всегда сумеем». Помню, этот «пинжак» мне трижды приходилось восстанавливать в корректуре.]

Задание: Следующее задание не получил, так как передан на другой участок. Перебрасывают, стало быть. Вместо Варги на этот раз дважды, 7 и 10 сентября, в кондитерской «Паризер» с отцом встречается лейтенант Иштван Туллнер (новая метла).

10 сентября 1957 года

День рождения моего младшего брата Д. Докладная записка. Докладываю, что сегодня провел встречу (в этот момент к моему столу приближается Д. [не мой брат!], и я утыкаюсь в досье, якобы не замечаю его, я весь — одно большое «якобы»; переписывание этих текстов похоже на монашескую епитимью; как бусины четок, перебирая с тоской слово за словом, я продираюсь по беспросветной жизни своего бедного, бедного отца; какие, однако, это разные вещи — представлять и воображать себе что-нибудь и ощутить на своей шкуре, что так оно на самом деле и есть!) с агентом Чанади. Никаких донесений на этой встрече агент мне опять не представил. На мой вопрос он ответил, что не видел необходимости фиксировать наблюдаемые им явления, ибо статья, опубликованная в сегодняшней «Непсабадшаг», вполне соответствует тому, что он видит в окружающей жизни. Остроумно, смело и даже нахально! Похоже, он решил отвязаться от них. Первый испуг прошел, и он оклемался. Но передо мной — еще три досье, так что можно представить, чем кончилась эта попытка. Такое заявление агента не соответствует действительности, поскольку в его окружении имеются лица, которые, исходя из прежних сигналов, по ряду вопросов занимают принципиально иные позиции.

Я обратил на это его внимание. Интересно, каким же образом? «Позвольте обратить ваше внимание…» И вообще, они были на «ты» или на «вы»? В ходе встречи я пришел к выводу, тут после перекура мимо меня возвращается Д., но еще до этого, проявив чудеса находчивости, я положил на досье лист бумаги, чтобы он не заметил номер архивного дела, — чертовски трудно бояться, не ведая, кто представляет опасность, так что боюсь всех подряд, — лист бумаги приподнимается на сквозняке от приоткрытой двери, и я ловко прихлопываю его блокнотом: до чего же утомительное это дело — страх, что агент всеми способами уклоняется от подачи письменных донесений, не желая себя компрометировать. Таким образом, вербовка, на мой взгляд, прошла недостаточно основательно, агента держали на слишком длинном поводке. Вот сука! с. Считаю необходимым в ближайшее время заняться агентом более основательно.

На длинном поводке: как собаку, что ли? Выходит, не зря возникает мотив собаки в моей «Прощальной симфонии»? О том, что в Центральной (Восточной) Европе интертекстуальность выглядит именно так, я (в принципе) знал и прежде. У вас мания преследования, оттого что вас преследуют. Ему тогда было тридцать восемь, мне столько было в 1988-м. Детей было четверо: семи, шести, четырех лет и одного года, у меня в том же возрасте — тоже четверо: тринадцати, одиннадцати, шести лет и одного года. Но, как говорит поэт: наряду с различиями имеются и другие сходства.

В донесении от 23 октября — короткие, в пару строк, характеристики аристократов, в том числе дядюшки Д. Б., я помню его — милейший человек, ласковый, немного похожий на режиссера Готара; мы были у него несколько раз на пляже «Беке». И точно, агент сообщает: в настоящее время работает лодочником на Римской набережной, на пляже «Беке», там же и проживает, политически абсолютно пассивен. О нем же, 7 октября: Когда я посетил его снова, он как раз собирался куда-то, поэтому я пригласил его к нам, он обещал быть в конце прошлой недели, визит, однако, не состоялся.

Или все-таки не такой уж он и марионетка? Живет своей жизнью, приглашает к себе друзей (?!?) якобы для того, чтобы можно было потом отчитаться? В признании Чурки[20], пожалуй, самым неожиданным оказалось то, что он стал завсегдатаем ипподрома, в сущности, по приказу. Что эта часть его личности (и имиджа — легкомысленного игрока, пижона, что как раз и привлекало в его ранних новеллах) была выдумана, хотя бы отчасти, в недрах органов безопасности. Возможно, не стоило бы в этом контексте упоминать имя Гейзенберга, но наблюдение явным образом меняет самого наблюдателя.

Будни труженика невидимого фронта. На 11 утра 21 сентября назначена встреча в кафе «Мювес», задание: установить контакты с К. Л., проживающим в Леаньфалу. И — чудо из чудес — судя по донесению от 21 октября, мы действительно навестили означенное лицо. Однако ни его самого, ни его супруги дома не оказалось. Но после обеда ему удалось переговорить с женой К. Л., то есть он ошивался там целый день.

Доношу также, что ул. Ж. Морица и ул. Вишегради — одна и та же улица, Вишегради — это ее бывшее имя. — Какая жуть! Читать это тяжелее, чем если бы он на кого-нибудь наклепал. На этот раз никаких с., хотя ситуация именно такова. Ни ж. с., ни с. Ничего. Только то, что есть. Заключение: Агент задание выполнил. В дальнейшем будем требовать от него проявлять в работе больше усердия и основательности. Правильно.

Уже через два дня, 23-го, они встречаются в кафе «Мювес». Ну вот, теперь и туда я не смогу зайти без того, чтобы не вспомнить об этом. [Оказывается, могу. Человек создан, чтобы забывать.] За одним столиком сидел Манди[21], за другим — мой отец. И оба, в сущности, писали донесения, только первый — Всевышнему, а второй — этому херу старлею. Вот теперь с.

В донесении, датированном этим днем, он отчитывается об удаче: на турбазе близ Сентэндре посетил Й. Л., который работает там барменом. Этот Й. Л. позднее не раз бывал у нас, когда родители устраивали «вечеринки». У него были грандиозные брови, кустистые, черные, пышные. Не брови даже — бровищи. Насколько я помню, разговаривал он всегда слишком громко и напоминал пародию, исторически лживый образ венгерского аристократа из идейно непримиримого фильма 50-х годов. Он громогласно смеялся, хлопал себя по коленям, как будто пребывал в неизменно прекрасном расположении духа. Так и вижу его, так и слышу. [Какое счастье, что и его уже нет в живых. Пусть выясняют теперь отношения на небесах. Или в преисподней. Или нигде.] Удача же заключалась в следующем (и слепому агенту иной раз попадает зернышко): Последний, обратив мое внимание на прибывшую группу туристов, сообщил, что это — К. Л. с семьей. И проч.

И проч.: мне вдруг все надоело. Надоело настолько, что я задыхаюсь. Держаться!

26 октября опять в кафе «Мювес». Итак, 21-го, 23-го, 26-го, Бог ты мой! А мы-то всё ждали его, невольно испытывая тот ужас, который передавался нам от Мамочки. Это запуганное ожидание: будет ли он навеселе, и если да, то в какой степени. «Вчера видели твоего папашу — спал в электричке». Донесение агента слишком коротко и бессодержательно. Состоялся подробный разговор о его дальнейшей работе. Старик пытается вырваться, но все это безнадежно. [Я много читал об агентах штази, почти все они рано или поздно, словно бы оказавшись в творческом кризисе, тоже пытались вырваться, но страх, угрозы, покорность помогали преодолеть кризис. Или все же — но очень редко — их отпускали.] В качестве задания агенту поручено дать подробные характеристики на своих близких знакомых. Очень похоже на тренировку. Это я хорошо запомнил: десять раз до штрафной, потом два раза до центра поля и еще четырехсотметровка. Язык на плече. Не знаю: кто может это выдержать? А потом то же самое еще раз.

1-го ноября, 8-го, 12-го. Ну это уж слишком. Да дайте же ему отдохнуть немного. Хоть на время отстаньте от Папочки <с.>. <Ну вот, мест с пометками с. все больше. Впору просить Ласло Дарваши включить их задним числом в его роман «Легенда о плачущих балаганщиках» — или хотя бы в готовящийся перевод на немецкий, Suhrkamp Verlag.> Если вспомнить «Гармонию», то там я давно уже спас отца от лап гэбэ.

Новые донесения, в основном об эмигрировавших аристократах, много громких венгерских фамилий. Бесстрастное перечисление общеизвестных данных, хотя Варга все же доволен. Но даже по этим «хорошим» доносам видно, насколько они разрушительны, насколько все это цинично и отвратительно, в особенности когда он пишет о ерунде, как в недавнем случае с двумя улицами. Затем — намекая на период между 23 октября и 4 ноября — я выразил радость, что критические дни ему удалось пережить без особых последствий, на что он ответил лишь, что ничего «критического» в эти дни, по его мнению, не произошло.

12 ноября он навещает семью Й. П., которая оплакивает умершую дочь. Но агент, в соответствии с полученным заданием, расспрашивает их о другой дочери, состоящей в браке с сыном бывшего премьер-министра М. К. Тактичным его поведение назвать трудно.

В декабре у нас появился новый лейтенант, зовут его Шандор Вёрёш. (Красивое имя. — Я до сих пор смотрю на них свысока, хотя в моем положении это неуместно. Рефлекс?) Заключение: Связи с К. Л. агенту поддерживать неудобно, так как приходится ездить к нему в Леаньфалу из Пешта. На К. Л. открыто личное досье, вот они и форсируют. По мнению агента, К. Л. не испытывает к нему доверия.

Мимо проходит Д., закончил работать. Я пишу (эти самые строки), лишь бы не поднимать головы. Мне кажется, он все знает.

25 января 1958 года

Слава Богу, хотя бы на Рождество его оставили в покое. <9 января казнили профессора классической филологии Арпада Брусняи, а 15-го — вторую группу из осужденных по делу о беспорядках в Мошонмадяроваре: Габора Фёлдеша, главного режиссера дьёрского театра им. Ш. Кишфалуди, Ласло Вейнтрагера и Лайоша Цифрика.> Семья собралась, как обычно и как собирается по сей день; читали рождественские молитвы, пели, жгли бенгальские огни; двое моих младших братишек еще верили, что елку приносит в дом Боженька, а мы с Дёрдем уже подвергали это сомнению, хотя и без энтузиазма. Ибо, с одной стороны, нам хотелось сохранить невинность, а с другой — было лень наряжать елку. Папочка обворожительно играл на рояле «Stille Nacht». Чтобы доставить удовольствие Мамочке, весь декабрь он заставлял нас зубрить слова. «Alles schlaeft, einsam wacht, nur der heilige»[22], — орали мы, неимоверно фальшивя (фальшивил я) и не уставая поражаться, как здорово он музицирует. Я до сих пор вижу перед собой его пальцы — огрубелые от работы, сильные, — летающие по клавиатуре. Не Гленн Гульд, конечно, но все же — непобедим! Заключение: Необходимой для нас работой агент заниматься не в состоянии, поскольку, уехав из села Чобанка, не может поддерживать контакты с интересующими нас лицами или может, но крайне нерегулярно.

Поехать ему все же пришлось <тем временем 5–6 февраля в специальном изолированном помещении тюрьмы на улице Фё началось закрытое судебное заседание по делу Имре Надя и его сообщников; а 18 февраля Президиум ВНР своим указом разрешил деятельность довольно широкому кругу мелких предпринимателей, начинается кадаровский «нэп», мир мелкого бизнеса, и как раз в это время обжаривается лучок для гуляш-коммунизма, короче, «репрессии плавно перетекают в консолидацию»>. В соответствии с полученными распоряжениями я прощупал их мнение по вопросам внешней и внутренней политики. Дальше с тоскливой унылостью повторяются заключения, замечания, указания. При посещении данных лиц агент, в свою очередь, должен пригласить их к себе. — Что-то я не припомню этих визитов.

Примечание: Это задание было дано агенту в связи с тем, что Т. М. является нашим агентом по району Сентэндре и мы его проверяем. Правильно. [Как только что сообщили газеты, епископ Ласло Тёкеш, несмотря на упорно распространяемые слухи, с органами не сотрудничал. Это хорошо. Хоть он не был замешан! До чего же все это опасно и беспросветно. Кто угодно может быть оклеветан без того, чтобы… Вот почему я обязан это опубликовать.]

Агент сообщает, что задание по наблюдению за бывшими хортистскими офицерами не смог выполнить из-за болезни жены и детей. Вот-вот, первое дело — семья! Точнее, Бог, Родина, семья и только потом уж стукачество. Ему дают какое-то задание в Будаэрше и назначают очередную встречу в кондитерской «Мечек».

21 марта 1958 года

В соответствии с полученным заданием я навестил бывшего капитана артиллерийских войск Й. К., Будаэрш… Как выясняется из текста, он был вместе с нами депортирован в Хорт. Ну и ну… у меня отвисает челюсть. С оперативной точки зрения, донесение интереса не представляет.

В читальный зал входит кто-то из здешних сотрудников. Сколько их тут! Обрабатывают, листают досье. Так что рано или поздно дойдет черед и до этих. [А что если эта информация каким-то образом просочится сейчас? Было бы очень жалко. — «Мой отец призвал чад своих придумать высказывание про отца. Что значит определеннее? Ну, какая фраза, история, слово пришли бы им в голову в связи с ним? (…) Его чада молчали. Никак не могли врубиться. Мой отец попытался помочь им. Ну, к примеру, вдруг он помрет, и тогда, что тогда они бы на это сказали? Папу жалко». Стр. 249.]

31 марта 1958 года

Понятный, надежный в своих основаниях мир. На пожелтевшем листке читаю, в чем состоит задание, что следует сделать, на следующем — что задание выполнено. Мы с отцом снова побывали в Будаэрше — для Ромаифюрдё, где мы живем, это не ближний свет. Я спросил у Й. К., что он думает об отставке Булганина и о том, что место премьер-министра занял Хрущев; всегда уважал людей, грамотно пользующихся точкой с запятой, этим серьезным завоеванием европейской культуры… выяснилось, что через день после этих событий он еще не слыхал о них. Когда я выразил по этому поводу удивление, он ответил, что политикой не интересуется и что главная цель его жизни — дать приличное воспитание своим четырем сыновьям.

Дать приличное воспитание четырем сыновьям — с., я останавливаюсь, чуть было не написав, что для главной цели это не густо! Другое возможное продолжение: Много ль ты понимаешь в этом, старик! Но шутки здесь неуместны. Мы, четверо его сыновей, действительно получили приличное воспитание. [с.]

2 апреля 1958 года

Чем дальше, тем гуще! Примечание: В последнее время агент старается работать активнее. Но все же до сих пор нуждается в серьезном наставничестве и воспитании. — Вот бляди! рычу я, переписывая этот текст, и (в сущности, одновременно) думаю о том, что пора бы — пора бы уже — прекратить эту реалистическую фиксацию постоянного раздражения и изумления. Я словно бы никак не могу примириться, и меня эти вещи вновь и вновь изумляют. <Читая многочисленные истории об осведомителях штази, я убеждаюсь, что пережить это можно, ведь Вера Волленбергер как-то пережила, что на нее, как она поняла из предоставленных ей документов, доносил ее собственный муж, пережил и Шадлих, на которого стучал родной брат. Некая спасительная бесчувственность выработалась и во мне.> Задание: Продолжать поддерживать отношения с классово чуждыми элементами из числа знакомых, собирая о них максимально подробные данные. Классово чуждые элементы из числа знакомых — реакцию см. выше, однако теперь я умеряю свои эмоции. Но получается плохо: Вот б…!

Короче, выдержать все это целиком невозможно. [Да брось ты, мой ангел. Возможно.]

<После этого донесения, но понятно, что независимо от него, между 16 и 18 апреля коллегия Верховного суда под председательством Ференца Виды приговорила к смертной казни Йожефа Силади[23]. 22 апреля приведены в исполнение смертные приговоры Гезе Пеху, Ласло Балогу, Йожефу Герлеи и Беле Бекешу, вынесенные в процессе по делу группы «Багой».>

24 апреля 1958 года

С оперативной точки зрения донесение интереса не представляет, поскольку речь в нем идет о семейных проблемах. Ну прямо как какая-нибудь бездарная рецензия на мою «Гармонию». На данной встрече агент был передан как сирота! или коробка конфет! капитану Тоту, который использует его на другом направлении. Мать честная, нам дали капитана! <В этот же день был казнен Йожеф Силади из группы Имре Надя.>

Первая встреча с Тотом (дату я записать забыл) в кафетерии «Сигет». В донесении есть такая полуфраза: …с ним меня познакомил мой отец. «Мой отец» — как дико это звучит в данном тексте. Как провокация, как скабрезность. Он хочет сказать, что его отец был (и остался) человеком исключительной порядочности. Я тоже в последние десять лет нередко использовал этот прием. Но чтобы и он!..

Капитан Тот недоволен: Агент по-прежнему поставляет неудовлетворительную, поверхностную информацию. Кстати, когда-то в этом же упрекали и меня: «Глубже, глубже!» — «Но куда глубже, если мы на мели?!» Прошу прощения: перо повело не туда. Однако приглашать его на конспиративную квартиру пока что рано, поскольку он недостаточно проверен. Вот это и есть малая венгерская порнография[24] в чистом виде!

Слава Богу, пока ни одно из наших донесений не повлекло за собой т. н. оперативных мероприятий.

6 мая 1958 года

На сей раз пишет товарищ Тот (наш капитан). О том, что мы опять не представили сводку о настроениях, так как, дескать докладывать не о чем, мы нигде не были, ни с кем не встречались. (Вообще-то, отец был дома, кропал что-то на машинке, гонял с нами в футбол, добывал мозговую кость для супа. Короче, жил!) Похоже, мы все еще кочевряжимся. По-настоящему нас еще не достали. А может, по-настоящему-то и не достать?

Затем я провел с ним беседу, в ходе которой было установлено, что означенное лицо не участвует в широкой общественной жизни, а со времени женитьбы, заимев четырех ребятишек, значит наш Тот — деревенский, из которых все еще малые, нигде не бывает. Отчасти потому, что с дитями они никуда не хотят «врываться (выражение моего отца), а с другой стороны, пойти в одиночку мужу или жене невозможно. Потом ситуация изменилась, и мужу стало возможно; на сей счет — и вообще относительно расширения связей — Тот снабдил его рядом советов.

<Через четыре дня, 10 мая, казнят Лайоша Перчи, Лайоша Чики и Ференца Эрдёши, осужденных по делу повстанческой группы из замка Шмидта.>

Меня снова охватывает нетерпение, какие-то коротенькие отписки, сущая ерунда, 20 мая, 5 июня. Одна из встреч — в кафе «Сигет», в 8.30 утра. Рано, однако, начинался его трудовой день! На встречу явился без письменного донесения! Однако на этот раз Тот не стал выражать неудовольствия.

В читальном зале звонит телефон. Здравствуйте, господин Эрши[25], слышу я. Меня снова охватывает страх. Может быть, я ошибся, не надо было мне ни о чем допытываться? Maul halten und weiterdienen[26]. (Угадайте, кто меня научил этому выражению. Правильно.) Может, лучше было удовлетвориться привычным бесформенным центральноевропейским псевдознанием, где истина густо замешена на домыслах? Что будет? Что будет?

С поставленной задачей агент справился частично, поскольку заболел его сын, а затем и жена. Я мог бы писать ему записочки, точно такие же, какие он писал мне, когда я пропускал занятия. Три основные версии: головная боль, легкое недомогание, носовое кровотечение. [Я вдруг подумал о внезапной смерти: бац! и помер. Только не это. И опять, будто речь идет об обыкновенном романе: ведь я еще не закончил книгу! ж. с.]

Примечание: Агент представляет очень поверхностные донесения. Поэтому встречи должны быть организованы таким образом, чтобы имелась возможность проводить с ним работу и заставлять его переписывать донесения. Кроме того, поскольку он зачастую выполняет порученные задание, но не дает письменного отчета, следует заставлять его фиксировать результаты в письменной форме. В этом мы — полная противоположность. Я фиксирую все. Потому что мое задание как раз в этом и состоит. О-о-о! Планируемые мероприятия: Установить контакт с оперработниками III-го района Будапешта и договориться о проверке агента — ура! Значит, все-таки нас прослушивали?! пардон! — и круга его общения, поскольку он проживает на их территории. Задание: отправиться на панихиду по князю Миклошу Эстерхази (свою фамилию я все же буду выписывать полностью). Эк они озаботились семейными чувствами! Основная ячейка — она и в аду основная ячейка! Посредством этого мы сможем выявить круг проживающих в Венгрии родственников и единомышленников семейства Эстерхази.

<Тем временем, между двумя донесениями, был завершен судебный процесс Имре Надя. Коллегия Верховного суда под председательством Ференца Виды, с участием народных заседателей Петерне Лакатош, Дёрдя Шуйяна, Калмана Фехера и Михая Биро, провела завершающую часть слушаний по ранее отложенному уголовному делу. Представителями обвинения выступали прокуроры Йожеф Салаи и Миклош Береш. Суд приговорил: Имре Надя — к смертной казни, Ференца Доната — к двенадцати годам тюремного заключения, Миклоша Гимеша — к смертной казни, Золтана Тильди — к шести годам тюремного заключения, Пала Малетера — к смертной казни, Шандора Копачи — к пожизненному заключению, Ференца Яноши — к восьми и Миклоша Вашархейи — к пяти годам тюремного заключения. 16 июня смертные приговоры приведены в исполнение.>

Задание выполнено, отчет о траурной мессе, но события, которые могли бы нас заинтересовать, упомянуты не были. Далее — список знакомых отца, весьма поверхностный, много знакомых имен, дядя Оси, П. В. Это было 25 июня, а 2 июля домашнее задание он не выполнил — и чего ты их не пошлешь куда следует!? — но состоялась устная беседа, которую Тот зафиксировал. О дяде Й. Л. (ничего особенного) и о том, что агент с сыном (ау, это я!) побывал в Помазе у тети Э. Ш. (помню, помню) с тем, чтобы разместить рибенка (sic!) у ние (sic!) на лето. Ш., по сведениям Тота, обладает широким кругом знакомств, и агент мог бы собирать здесь информацию о многих лицах (это мысль!). С агентом, по мнению Тота, следует еще основательно поработать, агент чурается письменных донесений. Чурается… <Эдип чурается своей матери.>

Ха-ха, на этой же странице разнос Тоту устраивает его начальник: Агент не чурается письменных донесений, а просто не хочет работать. На конспиративную квартиру приглашать его запрещаю. Нужно найти другую возможность, чтобы он писал под контролем.

Завтра продолжу, сейчас мне пора уходить. — По дороге домой, в электричке, держа тетрадь на коленях: когда-то И., моя дальняя тетушка <та самая, которая, прочтя «Гармонию», призналась, что снова влюбилась в моего отца>, рассказывала, кажется, что одно время отца моего упрекали в компромиссе с режимом. Как я думал тогда, в вину ему ставили то, что в 56-м он не покинул Венгрию, пошел работать в «Rundschau», то есть повел себя столь же практично, как и вся страна: ничего, дескать, не поделаешь. Теперь же есть ощущение, что, возможно, они знали об этом, но, поскольку перенести это было невозможно, решили опустить завесу молчания. Я же в своем максимализме и проч. пытаюсь грубо ее разорвать. Мне уже кажется, что не стоит это публиковать. Или наоборот, нормальным было бы опубликовать, показав пример гражданского мужества? Только этого мне не хватало — чтобы меня обвиняли в стремлении быть примером! — А, черт, забыл прокомпостировать билет. (Пронесло, контролер и кто-то из пассажиров зацепились языками…)

Светит солнце. А солнце обычно напоминает мне о футбольном поле, о любительском стадионе «Чиллагхедь», о наших болельщиках. Дядя Бела, господин Пек. Как же они уважали моего старика! Да и на нас, его сыновей, смотрели не так, как на остальных! Не знаю, что они видели в нем такого особенного. Любили его многие, и многие уважали, включая автора этих строк. (Сострил, называется.) Не знаю, надо бы с кем-то поговорить о принципах мироздания.

Добравшись до дому, я падаю замертво и засыпаю. Просыпаюсь же оттого, что с губ моих срывается фраза: «Да будь она проклята, вся эта диктатура!» Одно только чтение и то выбивает человека из колеи! Я в «гэбэ» хожу просто читать, но вся жизнь моя связана исключительно с этим, все остальное я не воспринимаю, не знаю, на какой планете живу, все остальное не имеет для меня никакого значения. А как вся эта история выбивала из колеи его — постоянный напряг, еженедельные встречи с этими говнюками, беседы, допросы, переписывание донесений, поездки куда пошлют! Ничто, пустота, о которых идет речь в романе, — это ненастоящее, о настоящем я узнаю сейчас. И делать все это (жить, растить нас) без малейшего внутреннего удовлетворения! Во время ссылки, хотя условия были суровые, он мог держаться ощущением нравственного превосходства (да, я об этом уже говорил, но ничего), а теперь он — кусок дерьма, круглый ноль, он предал себя, свои принципы, свою страну и даже свой класс — чем же тогда держаться? О Боже!

11 февраля 2000 года, пятница

Сейчас принесу.

Хорошо, улыбаюсь я как бы улыбкой. На улице как бы (и в самом деле) светило солнце, я словно бы шел — и впрямь шел — по улице Этвеша к зданию Архива, почти ослепленный, ошарашенный этим потоком света, время от времени на несколько шагов закрывая глаза: золотое утро, чего мне бояться?

Как бы, словно бы. Во дворе меня приветствует историк К. М., изучаем, исследуем? Мы здороваемся за руку. Можно сказать и так, и меня охватывает страх. По сравнению с ним тот страх, который охватывает меня в романе, когда я ребенком беру всю вину на себя, и впрямь детский лепет, хотя в свое время, когда я об этом писал, меня это страшно мучило, мне было трудно, трудно — не то слово, сделать из «маленького повествователя» стукача (между тем как во время письма я думаю обычно только о фразах, так было и в данном случае, фразы, одни только фразы; и все же).

Берусь опять за досье; как складывается судьба моего отца? По-прежнему 1958 год, я учусь во втором классе. Классной руководительницей у нас была тогда «тетя Виола». Не так давно, прошлым летом, я столкнулся с нею на набережной Дуная (приняв решение ежедневно прогуливаться до реки, я через полтора года наконец впервые осуществил его <недавно я принял его еще раз>; моя учительница гуляла с мужем; они не знали, что Папочка умер. (Неужто я не послал им извещение?) Узнав печальную весть, они недовольно покачали головами. Я готов был просить у них прощения, дескать, я в этом не виноват, в этом виноват не я, на что они могли бы ответить словами Камю: человек всегда хоть немного, но виновен.

А как гордился тобой твой отец! неожиданно сказала тетя Виола и улыбнулась. Теперь покачал головой я. Мне и раньше уже говорили, что отец якобы гордился моими книгами; но от меня он это скрывал.

И я горжусь им, ответил я, тоже несколько неожиданно, тете Виоле; она говорит мне «ты», я с нею на «вы», и это уже навсегда; точно так же, как навсегда я останусь ей благодарен и никогда не забуду, какими глазами смотрела она на меня, в ту пору восьмилетнего мальчишку; от этого взгляда возникало чувство, что я… ну, по меньшей мере, достоин любви. Да, горжусь, повторил я.

9.55. Продолжаю переписывать примитивный и вместе с тем рассудительный нагоняй, устроенный Тоту начальником: Хотя о лицах, подобных Й. Л., он не докладывает, все это надо бы публиковать с сохранением пунктуации, но замечаю, что при копировании я машинально исправляю ошибки и расставляю запятые, ну не смешна ли — я уже говорил об этом — эта грамматическая брезгливость (смешна, но для меня характерна). Короче, предупреждаю в последний раз: научитесь писать по-венгерски, сволочи! информация, которую он дает о жене Ш., заслуживает внимания (видно, что женщина из простых), однако считаю ошибкой, что в этой связи он не получил никаких заданий. Явное упущение, что расспросы были поверхностными. Надо было форсировать, когда речь зашла об их встречах с Л., какие такие у них общие проблемы и о чем они разговаривают, то же самое — в связи с женой Ш., откуда эти ее Знакомства с дипломатами и аристократами? Анализ неудовлетворительный. Мероприятие поверхностное. Почему агент получил именно это задание, чего мы ждем от его исполнения и как он должен его исполнить? — Майор милиции Шандор Биро.

Познаваем ли этот мир? Ведь что получается? Товарищ Биро, кстати, вполне, как мы видели, обоснованно, неудовлетворен подчиненными. В результате те начинают еще активнее дергать агента, который по этой причине все реже бывает дома, его объяснения, что тоже логично, невнятны, от него несет алкоголем. Наша мать вполне справедливо считает, да это было видно и слепому, что отец не держит данного слова, продолжает пить и заниматься какими-то подозрительными делами («ох уж эти его дела!»). (Поставленный философский вопрос еще больше осложняют следы помады, заметные иногда на его рубашке, ибо свалить сей факт на органы госбезопасности верный сын своего отца мог бы только с большим трудом.)

Мы получили задание следить за д-ром О. Ш. Дядя Оси! А ведь он, помнится, был членом партии. Его дочь была самой смелой и бескорыстной женщиной, потому что она умерла. Прости, Тилике! Это у меня сорвалось случайно, ибо кто я такой, чтобы просить прощения? Хотя именно этого мне хочется больше всего — попросить прощения у всех, кого мой отец запачкал своим пером. Я намеренно не пишу: «кого мы с отцом запачкали своим пером». Во-первых, потому, что не вправе у кого-то просить прощения, вынуждать кого-то простить отца, вообще принимать решения, я могу лишь быть в состоянии вечной готовности это сделать, а во-вторых, мне не хочется вмешивать в это свое перо, ж. с., мне не хочется, именно так, не хочется пачкать свое перо.

Мой отец запятнал себя. И что же, мы смоем его позор? Позор смыть нельзя. Мой отец, мой родной отец вел себя самым постыдным образом. И теперь я не ищу причины — вроде тяжелого, скажем, детства, — я просто показываю то, что есть. [Пока не иссяк материал, надо продолжать, кому бы и чего бы это ни стоило.] Следую за материалом и показываю, что в нем интересного. Именно так. Только понятие «интересное» — говорю я в свое оправдание, ибо так оно есть — я понимаю достаточно широко.

<Душа моя ушла в пятки: звонили из Архива, нашли дополнительные материалы, обо мне? о нас, не хочу ли, дескать, взглянуть? Еще чего не хватало! Но отвечаю другое: разумеется, когда можно зайти? Ну что же, посмотрим. (Из записок слепого.)>

17 июля мы дали характеристику на некого С. Примечание: Устно он сообщил, что поименованный врагом не является, он достойный товарищ. Достойный товарищ?! Неужто так и сказал? Заключение: Донесение ценности не представляет, использовать его невозможно. Я объяснил ему, что докладывать о таких товарищах необходимости нет. Они что, спятили? Ведь сами ему поручили! Мер принимать не следует. Приписка от руки: Довольно странно, что этот «товарищ» якшается с графом!

Жуткая все же картина: к «товарищу» подсылают графа, которому за это устраивают потом выволочку, а «товарища» — по той же самой причине — берут на карандаш. Двух зайцев — без единого выстрела. Весело же они проводят время. («К этому гребаному времени надо бы относиться серьезней»[27].) Однако напрашивается один важный вывод: НЕ БЫВАЕТ БЕЗВРЕДНЫХ (ХОРОШИХ) ДОНОСОВ. Вот и здесь: агент докладывает о человеке, что это «достойный товарищ», и тот попадает под подозрение, за ним будут следить. Запомнить это.

Общие фразы о дяде Оси. Я отчитал агента. Отчитывай свою мать, болван, а не умного, бедного, измученного Папочку! с., с. Если бы кто-то в читальном зале взглянул сейчас на меня, то нашел бы весьма подозрительным это потирание век, поэтому, спохватившись, я делаю вид, будто что-то попало мне в глаз, — блестящее исполнение, просто звезда Голливуда! Ну и хлопотное же это дело! Что именно? Жить в страхе? Или быть сыном? Сыном своего отца? А если точнее, хлопотно быть сыном стукача? — Мною овладела какая-то детская бравада: посмею ли я это написать. Посмел. Это первое. А второе — да хватит уж мне представлять, будто это бог знает какая храбрость, ибо то, что я сын стукача, есть серая, банальная правда, и предложил ему впредь докладывать мне только о тех связанных с ним лицах, которые по тем или иным причинам скомпрометированы в глазах режима. Донесение ценности не представляет. Для использования непригодно.

[Вчера после чтения фрагментов «Гармонии» один доброхот взялся объяснять, почему в романе официант — человек бесхребетный, а графская семья сохраняет достоинство, несмотря на страдания, которые выпали на ее долю. Я смотрел на симпатичного, восторженного комментатора и сладострастно думал о том, как когда-нибудь ткну его носом в эту книгу: на тебе, полюбуйся достоинством! Придав форму страдающим жизням, страданию, «Гармония» тем самым возвысила их. Сейчас это меня смущает.

Потом в тоне мягкого упрека прошлись еще на тему ненормативной лексики. Да извольте же оглянуться по сторонам. А потом уже мордуйте меня за какое-нибудь безобидное «еб-твою-мать». Что слышу, то и пишу.] <Хотя, может быть, и не стоило бы…>

6 августа 1958 года

Встреча на площади Геллерта, 14.00. Донесение, которое имеет видимые последствия. (Правда, последствия имеет любой донос, ибо существенно ухудшает состояние мира. Ну да полно об этом.) Мое задание состояло в том, чтобы перечислить, кто из связанных со мною лиц переписывается с заграницей, установив по возможности с кем и из каких стран. Замечательная работа, четкая, ясная, три столбца, фамилия, место жительства, зарубежный корреспондент, примечание. — И опять: этот великолепный почерк! Больно смотреть.

Задание дано агенту в целях уточнения его связей. Донесение представляет оперативный интерес. Я отвлекаюсь, любезничаю с архивной дамой, тоскливо смотрящей в окно, говорю ей, вы так тоскливо глядите в окно, как будто мы с вами в тюрьме, после чего мы обмениваемся мнениями о погоде, выражая надежду, что вот-вот наступит весна, и я снова погружаюсь в тетрадь, где вижу: оперативный интерес. Трясу головой: куда я попал? Мне кажется, это сон, ведь между любезным, ни к чему не обязывающим, легким и пустым трепом и двумя этими словами зияет такая пропасть, что если кто-то, а это, увы, как раз я, попробует ее перекрыть, то скорее всего надорвется. Я хотел избежать ж. с., но что делать, так получилось, в карточку 6/а [карточка агентурной регистрации, в которой указываются наиболее важные связи завербованного лица] мною внесены перечисленные в донесении лица. (!)

Из всех заданий хуже всего он справляется с информациями о настроениях в обществе, считая все, о чем говорят люди, идиотизмом (sic!), и потому докладывать не желает. Агенту на этот раз было дано задание написать обо всем, что говорят в его окружении люди, независимо от того, что он сам по этому поводу думает. В том числе обозначить, где, при каких обстоятельствах и от кого он слышал то или иное высказывание.

Лет двадцать спустя, приблизительно в том же духе я инструктировал свою мать, когда просил ее записывать свои сны: только никаких прибавлений и убавлений, исключительно то, что действительно снилось, без прикрас, оценок, рефлексии, мне это неинтересно, исключительно то, что есть. Я же позднее, спустя пять лет, как известно, воплотил все это в художественной форме («Вспомогательные глаголы сердца»[28]). Короче — такие дела (Воннегут). Помимо любви, самое сильное и самое ощутимое чувство к моим родителям — благодарность.

Говножуй, снова приходит мне в голову слово из моего романа, хотя я отнюдь не хочу сказать, что записываю все, что приходит мне в голову. Да это и невозможно. Конечно, приходится отбирать. Я все воспринимаю как форму. Только формой на этот раз я избрал, вынужден был избрать (гражданскую) искренность и, как следствие, реальностью считаю так называемую реальность (а не язык) и буду ей верен. — Из цикла «Всхлипы несчастного реалиста в коротких штанишках».

Заключение: Донесение полезное, хотя та же информация уже поступила к нам по другим каналам. Ценно то, что мы видим, что агент начал проявлять некоторое желание работать. Наверное, это момент смирения.

19 августа 1958 года

<Коллегия народных заседателей Верховного суда под председательством Ференца Виды в этот день осудила Шандора Харасти к шести годам, Габора Танцоша к пятнадцати, Дёрдя Фазекаша к десяти годам тюремного заключения, а мой отец подготовил первую информацию о настроениях в обществе.> Он навестил старика В., как раз в это время скончался К. Р. [его, пожалуй, я расшифрую — друг моего дедушки Карой Рашшаи], и они обсуждали это событие… Он вспомнил связанные с ним некоторые события (их совместную акцию против закона о евреях) и охарактеризовал умершего как человека принципиального и решительного, а кроме того, он посетил еще тетю Эржи; по-моему, в донесении ничего интересного (?), однако у Тота свой, более широкий подход: это уже ближе к той форме, которую должна иметь информация о настроениях в обществе. Тот — тонкий эстет, понимающий, что во всяком произведении первична форма, донесение качественное, может быть использовано для подготовки сводки о настроениях.

Временами у меня возникает желание что-то проскочить, два-три донесения, настолько они однотипны. Но важнее все же проследить, как Папочка, шаг за шагом, скатывается по наклонной.

Следующая встреча состоится в «Столетии» — хорошем по тем временам ресторане. Умели, однако, жить! Лет восемь-девять спустя, будучи гимназистом и начинающим гурманом, in concreto обжорой, я бывал там несколько раз. Помнится, копил деньги, чтобы время от времени (после занятий) отправиться в хороший ресторан (о чем дома, если память не изменяет мне, я не распространялся). Однажды я заказал на десерт фрукты, и мне принесли яблоко (старкинг), на тарелочке, с ножом и вилкой. Я сидел в середине зала, можно сказать, на виду. Осмелиться? Не осмелиться? Знай я, что можно и чего нельзя (в ресторане), я делал бы то, что хочу (ибо, естественно, делать того, что нельзя, мне бы не захотелось), короче, я, как обычно, взял яблоко в руку и начал грызть. При этом довольно и ободряюще ухмылялся метрдотелю, который и глазом не повел — все было в порядке.

В следующем донесении нам следует отчитаться о праздновании Дня конституции 20 августа.

22 августа 1958 года

Вместо этого он докладывает о том, что по семейным обстоятельствам находился в районе Орослани — значит, был в Майке, мы тогда проводили там каникулы у моей бабушки, см. стр. 358 и сл., замечательные лирические пассажи о нравственности, любви к ближнему, традиции, родине, — где неоднократно, напр. в станционном буфете (стр. 429), рядовые труженики высказывались в том духе, что правительство мол поступает разумно, не подвергая дискриминации вернувшихся домой эмигрантов (волны 1956-го). — Так и слышится в этом некий тонкий юмор. В этой хитрой попытке на них повлиять. Только где, на кого мог подействовать такой юмор. Нигде и ни на кого. <Читая немецкую прессу, я вижу, насколько распространен был этот самообман, нечто похожее пытались проделывать почти все информаторы штази, точнее, впоследствии это был главный их аргумент в собственную защиту. Да и у нас в стране подобные басни на тему «как я разлагал органы изнутри» хорошо известны…>

30 августа 1958 года

О ерунде, ни о чем, но вот фразочка: зарекомендовал себя как человек добросовестный, но неспособный к самостоятельным действиям, и все-таки, по мнению Тота, пригоден к использованию.

19 сентября 1958 года

Площадь Геллерта. На вопрос, каково его мнение о положении на Дальнем Востоке, он ответил, что, по всей вероятности, обе стороны пойдут на уступки и войны не будет. — В электричке двое неизвестных говорили о том, что епископов Эндреи и Паппа — как они выразились — посадили. Не является ли это заключенное в тире уточнение шагом в сторону «наших», противостоящих «ненашим»? Сантиметр за сантиметром его вдавливают — да он уж и сам туда лезет — все глубже в дерьмо.

Примечание: (…) хотя он и говорил со своими знакомыми из аристократов, но беседу провел не так, как я его инструктировал (…) В ходе беседы он должен задеть (sic!) материальное положение и трудные обстоятельства жизни. Поставить вопрос, дискриминируют ли их так же, как и его. То есть он должен плакаться. А я-то всегда говорил, что мы никогда не слышали, чтобы он хныкал, и как для нас важен был этот пример.

30 сентября 1958 года

С этой целью я разговаривал с женой В. П., с Й. П., Д. Б. и женой Б. Э., однако никто из них с данным лицом незнаком. Воспользовавшись случаем, я поинтересовался у них, чего они ожидают от референдума во Франции; все они полагали, что победит де Голль. (Что и произошло через несколько дней.)

Европа: вид снизу. «Воспользовавшись случаем». Неужто и правда он ради Тота затевал такие идиотские разговоры? Представить себе не могу, что жизнь его состояла из этого.

Задание: В повседневных беседах ему надлежит отслеживать политические мнения поименованных (?) лиц и излагать их независимо от того, положительные они или отрицательные. Эстетические позиции Тота абсолютно совпадают с моими. Особое внимание следует обратить на выборы и положение на Дальнем Востоке. Донесение должно отражать в первую очередь классово чуждые мнения. Отражай, фатер.

7 октября 1958 года

В ходе бесед я неоднократно касался вопроса о выборах. Но в целом большого интереса это не вызывало; в Чакваре это объяснялось, вероятно, тем, что был храмовый праздник, ярмарка, так что поддерживать тему не удавалось.

Стоп. Остановимся на минуточку, потрясенные, на грани рвоты. (Солнце за окном светит так весело, словно бы говорит: врешь! не может такого быть!) Мы сейчас предаем наших бывших слуг, сдаем их этим сволочам (которые в принципе представляют исторические интересы наших бывших слуг, точнее, в 1958-м не представляют уже и в принципе). Возможно, мы предаем их интеллигентно, никто ведь не пострадает, имен в донесении нет, но все же представим себе ситуацию: они выпивают вместе на сельском празднике, тронуты уважением, да и сами себя уважают за то, что смеют в открытую показаться с «помещиком» (его сыном), да и вообще они попросту любят Папочку, любят, потому что не любить его невозможно, будь здоров, Матика, и ты будь здоров, дорогой Додо, с., [с.], <все, выплакал>, после чего агент возвращается домой, дети висят на нем, будто фрукты на дереве, что ты привез нам с ярмарки (гостинцы), жена с некоторым подозрением обнюхивает его, ищет чужие запахи, а потом он садится за письменный стол, тихо, дети, ваш папа работает! и начинает писать: В ходе бесед я неоднократно касался вопроса…

Мне больно. (Был момент, уже post festum, когда мне очень хотелось, чтобы «Гармония» начиналась этими словами, чтобы именно они стали первой фразой в «Жизни рода Эстерхази»: 1. Мне больно. Но я передумал, и осталось пророческое «чертовски трудно врать…».)

Агент воздерживается от конкретики. Не ищет контактов с лицами одного с ним классового происхождения, замыкается в узком семейном кругу. А потому и не может давать подробную информацию. На встречах с ним я пытаюсь его постепенно от этого отучить. Так вот кто, оказывается, отучил его от узкого семейного круга. Если бы знала об этом Мамочка… Или знала? Да вроде и признаков не было. В самом деле, что она могла знать?

Поскольку сегодня пятница, из Архива меня вышвырнули в полдень, и я отправился в Эгер на встречу с читателями. Почерпнув силы как раз из последних событий, я решил завернуть в Хорт. С некоторым трудом отыскал улицу Геребена Ваша, где мы жили во время депортации. Но в дом заходить не стал. То была еще чистая ситуация, еще ничем не запятнанные евангельские страдания. Ну и грязища кругом! Страна грязи. Я пишу это в ресторане между Хортом и Дёндёшем. Стоит вонь. Впитывается в одежду, я тоже буду вонять. Воняет с кухни, воняет от официанта, воняет от двух мужичков («из местной кооперации»), которые уминают рубец. Что-то дурно пахнет моя страна. Но рубец выглядит замечательно, аппетитный, свежий. Я заказываю консоме из дичи, тоже вкусно.

12 февраля 2000 года, суббота

Кто бы подумал, что в жизни бывает все как в романе? В дешевом политическом детективе времен «холодной войны». Все это так грандиозно и жутко. Нет: ничтожно и жутко.

Почему, почему, почему? («Куда, кому, зачем?»)

14 февраля 2000 года, понедельник

Спешу в Архив. (Ну чем не роман воспитания: мне больше не хочется говорить «в гэбэ», и кроме того — если только не будет слишком веских причин — свои всхлипы типа «вот бляди!» обещаю заменять выражением «тысяча чертей!».) По дороге читаю Чорана. Почему Чорана? Да просто книжка удобная, входит в карман пальто.

Читаю о прощении. О том, что, конечно, можно простить врага, но, как говорит Мориак, невозможно забыть, что ты простил его. Нет ничего более непроясненного, чем то, что мы называем прощением.

Я работаю против забвения. Мне хочется, чтобы дело Папочки не забыли, а, напротив, запомнили. Прощения я не хочу. (Если б хотел — умолял бы, на коленях ползал. Если б это хоть что-нибудь изменило.) Так чего же мне нужно? Ну… чтобы все это… было видно. Чтобы выяснилось, что было в действительности, а в действительности, как выяснилось, было это.

11.10. Сижу в Архиве. Мне хотелось всегда сидеть за одним и тем же столом, спиной (!) к двери, раньше это удавалось, но сегодня не получилось. Суеверно воспринимаю это как дурной знак. Только что из уличной телефонной будки я разговаривал со своим другом. (Похоже, скоро все уже обзаведутся мобильниками, и телефонами-автоматами буду пользоваться только я.) Я весь день в городе, сказал я ему. (Как будто я приезжаю сюда из провинции.)

Весь день?

В общем, да, потому что… приходится здесь колупаться все время… то есть в принципе… в принципе вечером я, наверное, смог бы выкроить пару часов, но…

Да не бойся, меня твои тайны не интересуют.

Хорошо.

Человек с фантазией мог бы подумать, что речь идет о целом сонмище женщин и даже мужчин, между тем как у меня всего-навсего — лишь мой отец. Хорошо, что у меня есть отец. Я так многим ему обязан. с. Хотя, даже повзрослев, мне так и не удалось… Что, собственно, не удалось? Да в принципе ничего особенного, обычные вещи. Не удалось с ним поговорить. А ведь я так старался, ввел обеды по воскресеньям и проч. Не удавалось с ним посоветоваться. Сблизиться. Обнять его. Помочь. Стать опорой. Ничего мне не удалось. — Но если он был бесхребетным, если сгнил изнутри, то что же ему позволяло держаться? с. Страдание. Страдание без надежды на искупление. Страдание без спасения.

Ну ладно, пора в забой.

13 ноября 1958 года

Задание состояло в изучении настроений в связи с предстоящими выборами. Неподалеку от местожительства я разговаривал с Д. Б. и садовником Ф. Т., однако ни тот, ни другой не были информированы ни о собрании по выдвижению кандидата, ни о самом кандидате. Т. добавил также, что лично его это не очень интересует, его интересует работа, а не политика.

Примечание: На встрече при разговоре с агентом агент пожаловался, что нигде не бывает. Не знает, как объяснить жене, куда он уходит и почему оставляет ее с четырьмя детьми. Да разъебать вас всех в доску, суки! ж. с., с. Небольшой перерыв в работе. Сопение. Ах да, и тысяча чертей в придачу.

Заключение: Можно использовать для сводки о настроениях, хотя этого мало. Необходимости принимать меры нет. Задание: В связи с подготовкой выборов следует инициировать разговоры, посетить собрание по выдвижению Кандидатов; составить о нем донесение. А также о бывших товарищах по депортации. (!)

На отдых — Чоран. О том, что в противоборстве больнее не поражение, а бесчестье. С поражением проще, поделать тут нечего, но можно начать сначала, а бесчестье — это навсегда. И еще: Селин был великим писателем, а стал казусом, тоже, кстати, великим. Вот и Папочка мой стал казусом, только мелким.

17 октября 1958 года

В половине третьего у Базилики. Прошло лишь четыре дня! <В этот день и на следующий арестовывают интеллигентов, примыкавших к бывшей партийной оппозиции, — Ференца Мереи, Шандора Фекете, Андраша Б. Хегедюша, Гертруду Хофман, Имре Келемена, Дёрдя Литвана.> Осв-ль (осв-ль — это мой отец, то есть то, что от него осталось!) выполнил задание не так, как мы с ним условились. В задачу входило не только перечисление лиц, но и их характеристика, однако он этого не сделал. Во время встречи обсудить это не удалось, поскольку она состоялась на улице, в людном месте, к тому же шел дождь. Хи-хи! Бог дождя оплакивает Мексику. (Это роман такой!) Задание: Я разъяснил ему еще раз, как можно узнать мнение человека о том или ином вопросе. Тоже, надо сказать, профессия. Он заверил меня, что все понял, и мы расстались. Ну как в школе. На уроках ваш сын невнимателен, постоянно мешает другим.

Старика прижимают к стене. Вот когда ему пригодилась бы любая помощь — сил земных ли, небесных или любых других.

Тут же подшит План работы с агентом, составленный Тотом 20 июня 1958 года. Главное управление милиции МВД. Отдел политических расследований. 5-е отделение. — Агент завербован 23 февраля 1957 г. капитаном милиции т. Ласло Шюмеги.!!! — Посмотреть в газетах, взошло ли вообще в этот день солнце — в день падения, в день погибели моего отца, накануне его именин, дня св. Матиаса?

<Была суббота, что меня изумило, они, что, и по выходным работали? Только потом я сообразил, что в то время суббота была рабочим днем. Неохотно листая «Непсабадшаг», мы можем установить, что в тот день

Всевенгерский женский совет принимал болгарскую делегацию,

по случаю 39-летия Советской Армии состоялся прием,

во второй декаде февраля снова выросла добыча угля,

Израиль, несмотря на очередное предупреждение, остается в Египте,

в Венгерском сберегательном банке установлен пластиковый шар для розыгрыша лотереи и на третий день судебного заседания по делу контрреволюционерки Илоны Тот и ее сообщников начался допрос Ференца Гёнци,

уровень воды в Дунае у Будапешта составил 360 см,

а Таль стал чемпионом СССР по шахматам.

Про моего отца ни слова. Какой-то сюрприз? — спрашивает моя добрая библиотекарша. Я по-дурацки хихикаю. В качестве сюрприза, с вашего позволения, я впишу ваши слова в свой роман. Она легко пожимает плечами, пожалуйста!>

Смахивает на кич, но мне все же приходит в голову: было бы хорошо, если бы в этот день как можно больше людей молилось за моего отца! Хотя хуй его знает! спрашивать надо с тех, кто допустил, чтобы все это стало составной частью всевышних замыслов! Но это ведь все равно, как если бы мы в эпоху Ракоши решили пожаловаться на гэбэ в милицию. После вербовки сфера деятельности агента — наблюдение за бывшими высокопоставленными лицами, проживающими ныне в селении Чобанка. Но оттуда он переехал на Римскую набережную (sic! но это я замечаю уже только для Гизеллы). Место его работы — Венгерское бюро переводов. Потому как он занимается переводами и преподаванием немецкого, французского и английского языка. Потому как. Хотя территориально он проживает не в нашем районе, связи у него имеются, в особенности в районе Сентэндре. Для более эффективного использования агента в предст. период я планирую заниматься с ним следующим:

1. Поскольку донесения он пишет поверхностно и зачастую не фиксирует ценную информацию, то на встречах предполагается проводить с ним работу в данном направлении. Если устные сообщения его будут представлять интерес, то я буду заставлять его излагать их в письменном виде во время встречи.

2. В плане воспитания предполагается заниматься с ним и т. д., тоска.

3. Регулярно расширять круг его связей и т. д.

4. Приучать его регулярно фиксировать и т. д.

Поскольку до этого конкретного круга обязанностей у него не было и в этой работе так это, оказывается, работа! он новичок, для выполнения заданий ему требуется больше времени, чем опытным прочим агентам, поэтому встречаться с ним предполагается раз в две недели. (…)

<24 октября 1958 года

В судебном процессе по делу руководителей Центрального рабочего совета Большого Будапешта вынесены приговоры. Шандор Рац — пожизненное заключение, Шандор Бали — двенадцать лет, Йожеф Немешкери — четырнадцать, Ласло Абод — восемь, Эндре Мештер — четыре года тюремного заключения.> Согласно донесению от 28 числа, он навестил тетю Э., свой визит я мотивировал (!) тем, что раз уж я все равно в Помазе, то зашел к ней, чтобы рассказать о детях, тысяча чертей! упомянул он и выборы, но она, подумав, что речь идет о выборах папы, заявила, что пока совершенно неясно, кто станет новым понтификом. Хи-хи, о выборах депутатов местных советов тетя Э. сказать ничего не могла. Разумеется.

Пространное примечание Тота: в ходе беседы мой отец доложил о том, что они вместе с моей матерью навестили адвоката Б. Б. и проч. Обращает на себя внимание, что упомянутому разговору агент не придал значения. В этом направлении с ним постоянно приходится заниматься.

4 ноября 1958 года

Информатор стремится как можно легче отделываться от заданий. Порученные ему поручения такого я на бумаге еще не видал! выполняет поверхностно. Правда, на прошлой неделе он был на перезахоронении младшего брата, что отняло у него 3 дня. Да, потому что бабушка настояла на том, чтобы дядя Менюш был похоронен в Ганне, в семейном склепе. Там же покоится и мой отец, мир праху его. Скоро я нарушу его покой. Или, наоборот, помогу его обрести? [Все равно поступить иначе я не могу.] Задание: Установить контакты с Б. В. Это переводчик.

<9 ноября 1958 года

Католическая, реформатская и евангелическая церкви призывают верующих поддержать кандидатов в депутаты от Отечественного народного фронта. Комментировать не берусь, пусть епископы комментируют.>

11 ноября 1958 года

Западный вокзал. Обычная, можно сказать, туфта относительно Б. В. Однако: Донесение поверхностное, но ценное, может быть использовано в связи с В., которого мы сейчас разрабатываем в целях вербовки. Только бы им не удалось. И второе «однако»: длинное примечание Тота в связи с высказыванием агента о встрече с адвокатом Э. Б. (знакомое имя). Я готов на все, только бы мне вернули адвокатскую практику, пишет Тот, цитируя агента, цитирующего слова Б. Как бы то ни было, Тот передает эту информацию в отделение политических расследований 2-го района для возможного использования. — Сползает по наклонной.

Что касается политических событий, то информатор в них ориентируется очень плохо. Когда начинаешь беседовать с ним, он сначала интересуется нашим мнением и только потом высказывается. В подобных случаях он вроде как расслабляется, задает вопросы. Именно в ходе беседы с ним всплыл эпизод, рассказанный им в связи с адвокатом Э. Б. Это показывает, что он знает больше, чем нам докладывает, однако условия, в которых проходят встречи, не позволяют в ходе бесед получить от него как можно больше сведений.

«Сжима петляется». Борьба за душу людскую.

В связи с грамматическими ошибками переписываемого текста мне приходят на ум свои собственные, я вспоминаю, как мы работали вчера с Ж. над «Гармонией». Снова играли в игру «что — правда, что — вымысел», она весело отмахивалась, мы смеялись.

Ощущение, будто Ж. близко знала моего отца, потому что близко знакома с «Гармонией». Поэтому ей тяжело будет это читать. <Теперь я думаю, что, возможно, в виде исключения ее не назначат редактором этой книги — по конспиративным соображениям; чтобы было вовлечено как можно меньше людей. Не знаю.> А еще мне приходит в голову, что ничего хорошего мне это не сулит, что-то ко мне прилипнет, что-то не омерзительное, но уж точно отталкивающее. Вроде экземы. Я вдруг представляю, как на улице люди плюют мне вслед — не потому, что отец мой предатель, а потому что я написал об этом. Стоят шеренгами вдоль тротуаров, и я прохожу как сквозь строй. Удивляюсь, что мне до сих пор не снятся кошмары.

Снова с Ж., о другом: почему не пошлют куда следует зарвавшегося министра. Но это ведь не так просто, говорит она. Даже если сломлены и не все, здесь было столько несправедливости, столько дряни, что люди привыкли; когда в комнате плесень, живущие в ней тоже плесневеют; от нас пахнет плесенью. — За это в ответе и мой отец. Его история, среди прочего, говорит нам о том, что страну невозможно разделить на чинивших несправедливости и несчастных страдальцев. Это большой и живучий национальный самообман.

Я иду на ближайший рынок купить бананов. Проходя мимо отдела обслуживания, слышу: Тут столько всего творилось, а мы и не знали, что за этим стояло. — В самом деле, как будто в стране было две страны (не одна, разделенная надвое, см. выше о самообмане). Или несколько. Ведь существует не только «другая Венгрия», о которой поминал Оттлик, не только «родина в небесах», о которой писал Ийеш[29], но есть родина и внизу, гораздо ниже и без того невысокой реально существующей — ведь гэбэ, политический сыск, стукачи, не без помощи моего отца (как же трудно мне это писать), тоже творили свой мир, создавали свою реальность, свою родину. Я только не знал, что имею к ней отношение.

Мне легко было быть сострадающим и взыскательным, да я и сейчас такой, это осталось — только забудем слово «легко». [Все сущее для меня — семейная история, помнится, рисовался я. Но чтобы и гэбэ тоже!.. Я и подумать не мог, что всё — это и в самом деле всё.]

<22 ноября 1958 года

Казнен молодой повстанец из Ференцвароша Ласло Онештяк (из группы Гёндёра).

28 ноября 1958 года

Казнены Золтан Галгоци, Йожеф Надь, Лайош Ваш, Эржебет Шалаберт, Альберт Лачки, Йожеф Бургермейстер и Габор Шимон, приговоренные к смертной казни по делу о самосуде на площади Кёзтаршашаг.

1 декабря 1958 года

Казнен Иштван Андял, приговоренный к смерти по делу о группе повстанцев с ул. Тюзолто.>

9 декабря 1958 года

В соответствии с полученным указанием я посетил Б. В., работающего в издательстве Академии наук. И т. д. и т. п., ну и как, он доволен теперешней должностью? Он ответил, что данное место работы вполне отвечает его способностям. Побывал также в доме Э. Б., чья жена рассказала, что у них был обыск, а 5-го числа мужа вызвали в органы, откуда он до сих пор не вернулся.

Жить при социализме становится все веселее.

Надо отметить, что информатор выполняет задания бессистемно. Иногда он решает задачи оперативно, в других случаях неделями работает без каких-либо результатов. — Донесение удовлетворительное хотя бы уже потому, что полученное задание выполнено согласно инструкциям. Он должен был разыграть (новый уровень сотрудничества!), будто хотел бы устроиться на работу в издательстве Академии (…) успешно (…)

Накануне сочельника они должны были встретиться у Западного вокзала, в час дня, но встреча не состоялась: Тота командировали в провинцию. Компенсировали ее 6 января в кондитерской «Сабария». Примечание: Информатор имеет склонность объяснять невыполнение заданий экивоками на семейные обстоятельства. Мы семья крепкая или не так? Забодай вас всех комар! Задание: подналечь на дядю Й. Л.

20 января 1959 года

Что и случается; он просит Й. Л. иногда, если неожиданно поступит срочный заказ, помогать ему с переводом. Я даже помню, как дядя Й. приходил к нам домой с переводами. Заливисто хохотал, хлопая себя по коленкам. В остальном донесение «никакое». (Эх, всем бы таких отцов!) Однако: Донесение важное, но было бы хорошо информатору в ходе встреч излагать его в письменной форме. (Над убогими фразами не смеются…) Задания при возможности он выполняет вполне хорошо. А вот с письмом дело туго. Это знакомо, письмо — дело хлопотное. Так значит, это я унаследовал от него. (Или от самого письма!) Задание: 1. Л. Й., но на этот раз как положено. 2. Посетить панихиду, о которой сообщается в траурном извещении, присланном на его имя. (Граф какой-то отдал концы (sic!).) Узнать, установить связи и проч.

3 февраля 1959 года

<С буйной жестокостью в стране начинается принудительная коллективизация>, агент <же тем временем> из-за смерти Мамочкиной бабушки бьет баклуши, последний раз докладывал по поводу встречи с Л. (ничего). Дядя Й. работает над антикоррозийным средством, но, насколько я знаю, безрезультатно.

Заключение: Донесение можно использовать для… (слова неразборчивы) Й. Мы как раз разрабатываем Й. Л. на предмет вербовки. Ой-ой-ой.

Информаторы информируют об информаторах (тем временем время, эта сука прижимистая, неумолимо сжимается.) [Как же легко замарать человека. Вот мы уже и поверили, что он был завербован. Дыма ведь без огня не бывает. Достаточно только пофантазировать — а это мы можем!!! И тогда можно заподозрить почти любого. Можете сами попробовать. См. историю с невиновностью епископа Тёкеша. Наверное, многие, хотя бы внутренне, про себя должны просить у него прощения.]

<По радио как раз рассуждают об авторепрезентации, автопортретах художников. О том, что, написав семейную хронику, я, будто Миклош Зрини[30], придал блеск собственному автопортрету. Ну что же, продолжу усердно драить.>

17 февраля 1959 года

Примечание: Осведомитель выполнил задачу не так, как планировалось, встреча с Л. произошла спонтанно, однако и эта встреча дала интересные результаты (…) По мнению осв-ля, Л. — не враг. Заключение: Информация представляет определенную ценность и может быть использована при вербовке Й. Л.

Вот она, настоящая западня, в чистом виде. Напишешь «враг» — значит, настучал, напишешь «не враг» — значит, дашь материал для вербовки. Выход один — не писать ничего! (Эх, чья бы корова мычала…)

Установили двухнедельный режим. В случае крайней необходимости он будет звонить мне, а я буду извещать его по почте.

13 марта 1959 года

Ресторан Западного вокзала, 13.00. День, можно сказать, пропал. Он докладывает о Б. Э. и его жене. Они бывали у нас (самоцензура) <не помню уже, что я имел в виду, то есть что мне, писателю-реалисту, следовало бы сказать, будь во мне достаточно искренности и смелости; похоже, мне изменяет даже былая трусливость!>, в романе «Фанчико и Пинта»[31] я даже написал «о них» несколько замечательных страниц. Бывали — в смысле их заманил отец.

Примечание: Данное поручение агент получил в Будапештском отделе политических расследований по устной просьбе ст. лейтенанта Фаркаша. Что значит по устной? Он был там? Вошел в это здание? И вернулся? Боюсь, товарищу Тоту придется еще удивиться, когда выяснится, что мой фатер — его начальник. Тысяча чертей [вот бляди].

И опять ой-ой-ой (этими ойойоями скоро можно будет Дунай прудить). Мероприятия: Один экземпляр донесения предполагается направить (…) в 5-е отделение к-ну Фаркашу (так он капитан или старший лейтенант?!), поскольку мы занимаемся его разработкой в плане вербовки. (Разработкой Э. Б., конечно.) Ну и ну. Я в принципе уже верю, что вербовка им удалась — с какой стати ему быть сильнее моего отца. На вид сильнее и крепче был мой отец. Но это на вид. Интересно бы знать, удалось ли им завербовать его. И если да — то надо ли посвятить в это его сына? Как бы покаяться… Ерунда. Какое мне дело? И вообще, лучше было бы всех оставить в покое. То есть всех, кого можно. Меня, например, нельзя. Как и моих бедных братьев.

Бог ты мой, как много я разглагольствовал о том, сколь интересен мир, о своей космической и спасительной или, во всяком случае, дающей смысл жизни страсти познания! И о том, что какая мол разница, кто наши герои и кто предатели, они — наши, и тем делают нас богаче. Получай же, на хуй, свое богатство! Вот он, твой интересный мир! Уж не знаю, что может быть интереснее?!

Здесь же подшит более старый, датированный 28 июля документ, составленный Тотом, о контактах с информатором под конспиративным именем Чанади. (…) чтобы иметь возможность поддерживать связь даже в случае непредвиденных обстоятельств, мы договорились о следующих формах и способах.

Со стороны оперработника: Поскольку информатор регулярно занимается переводами и преподаванием языков, я буду сообщаться с ним по почте, а при чрезвычайных обстоятельствах — по телеграфу; текст такой: Дорогой Матика, в связи со срочной работой жду тебя (в такое-то время), Чанади. Адрес: и далее следует наш адрес и (доброе) имя моего отца, фамилия почему-то через «sz». При получении такого письма мы встречаемся в заранее обусловленном месте во время, которое в данном письме указано.

Со стороны информатора: В случае необходимости во внеочередной встрече инф. должен позвонить по номеру… [после долгих, мучительных колебаний я все же набрал указанный номер и назвал добавочный; женский голос — который я, наложив в штаны, по-идиотски идентифицировал как «типичный для кадаровского режима», — сообщил мне, что абонента дать будет затруднительно, так как это квартира; вот почему вместо номера я поставил отточие] и попросить своего куратора. Если последнего нет на месте, инф. должен оставить для него сообщение под конспиративным именем. Тот же способ используется, если инф. не может явиться на встречу, в этом случае он называет дату и время, когда он сможет прийти. Место встречи в письме или по телифону (sic!) ни в коем случае не сообщать, имея в виду, что таковым является либо место регулярных встреч, либо место, условленное на последней встрече.

Ну вы хитрецы, бляха-муха!

Это «вы» и возникающее у меня ощущение дистанции… Кстати, он (отец, фатер, агент — что выбрать? в принципе все равно; в этом контексте все стилистические вопросы кажутся почему-то… ну если не смешными, то во всяком случае забавными) перешел на папиросную бумагу, прочесть почти невозможно.

Скандал с австрийским издательством, придется от них уйти (так как незачем оставаться), я-то думал, что до конца жизни таких забот у меня не будет, но теперь придется принимать решение, а еще неплохо бы помечтать — о том, чтобы за рубежом судьба «Гармонии» сложилась удачно (то, что здесь будет так, уже видно), — но все эти вещи меня не интересуют, потому что меня теперь только это… чуть было не написал «интересует», но это не то, слишком слабо, я и это теперь — одно, то есть это и есть теперешний я. Мне это чем-то напоминает бездарно проведенный за письменным столом день, в такие дни всегда кажется, что эта бездарность и есть «я».

Опять же эффект переодетого королевича. (Или нечто противоположное. ж. с.)

17 марта 1959 года

Он опять достает несчастного старика В. Выяснить, который из братьев П.-Ч. является его зятем. Выяснил. Остальные задания информатор не выполнил, так как один из его детей заболел ветрянкой. Думаю, это Михай, его обыкновение. Фигурирующая в романе младшая сестренка в основном унаследовала его черты. [Как-то на встрече с читателями кто-то с жаром заговорил, дескать по его сведениям, я имею трех младших братьев, а сестры — бросил он, словно козырь, — у меня вообще нет! На что я, с ледяной элегантностью: А в чем вопрос?]

24 марта 1959 года

13.00, зал ожидания Западного вокзала. Агент не справился ни с одним из порученных ему заданий. Ссылается на то, что не нашел указанное лицо, а также на болезнь жены.

На следующий день ему исполнится сорок. Сорокалетний мужчина! Бог мой! Мы в расцвете сил, кое-что уже сделано, но многое еще предстоит, легкая меланхолия, ибо уже видны наши возможности и масштабы, — словом, момент значительный. И что же мы вместо этого видим? Побитого шелудивого пса, с поджатым хвостом крадущегося вдоль плетней.

Сейчас я ощущаю себя скорее в позиции читателя, а не писателя. Читаю эту, мягко выражаясь, дрянь и переписываю ее в тетрадь. Я все еще как бы чего-то жду — не пробуждения, нет, просто, быть может, я наконец хоть что-то пойму. А впрочем, я почти уверен, хотя и сопротивляюсь этой уверенности, что ничего не произойдет, будут попытки как-то увернуться, будет смирение, будут мелкие в каждом конкретном случае мерзости, составляющие в целом одну большую. И не будет никакого объяснения, а будут лишь унижение и позор.

Четыре часа, пора заканчивать смену, до сих пор просмотрено 212 страниц.

Сижу (теперь) уже в Клубе архитекторов, тепло, передо мной стакан красного вина, жду друзей. Приятное чувство уравновешенности. Правда, идиллии придает некоторую неустойчивость то обстоятельство, что я как раз читаю в «Критике» статью Берковича о деле Тара. Вопрос в том, читаю я, достанет ли у нас мужества взглянуть в лицо фактам. Мне достанет. Мой отец — называю его так из доверия к Тару — был засранец и мелкий стукач. (Пауза.) Мне-то достанет, вот только потом что будет? Этого я не знаю.

<Миклош Янчо спрашивает, над чем это я так остервенело работаю. Над небольшим романом, легким и развлекательным; как обычно: свобода, любовь, ухмыляюсь я, но, видимо, несколько судорожно, потому что старина Миклош долго и пристально глядит мне в глаза, потом кивает и гладит меня по щеке. Ну да, говорит он, это было заметно уже и в «Гармонии».>

15 февраля 2000 года, вторник

Утром высказываю Гитте предположение, что Б. Э. тоже, видимо, был композитором, а еще говорю, что хороших доносов не существует, ибо вред абсолютно непредсказуем. Донос вреден всегда — и тем, что кого-то касается лично, и тем, что он укрепляет этих мерзавцев. Всякий донос укреплял Кадара. Когда речь заходит об «этом» (а теперь это постоянно), Гитта бледнеет, краснеет, физически изменяется, то есть страдает. Она так любила, так уважала — не удивляйтесь — цельность натуры моего отца, его независимость, тихое превосходство, значительность и широту. Мужественность. Да и меня в нем любила. Невестка и свекор: любопытные отношения.

Ну вот и мои досье. Сотрудницу, которая их приносит, слегка раздражает, что всякий раз за ними приходится идти в кабинет начальника, поэтому она с небрежной улыбкой бросает: Пожалуйста. Ваши сокровища. — И в самом деле сокровища, раз так берегли их. Но не уберегли.

Когда я входил, у отдела обслуживания заполнял бумажки мужчина лет этак семидесяти. Типично венгерское выветренное лицо. Он тоже ищет здесь свою правду, его тоже предал мой Папочка. (Я вглядываюсь в него и чувствую, что имею прямое — личное — к нему отношение.) Хотя, может, и он был агентом отдела III/III.

В самом деле: нашу правду искать здесь нечего. Личные страдания членов семьи растворяются, как аспирин Байер, в этом предательстве. Настоящее деклассирование происходит теперь. Следующие пятьсот лет придется начать с нуля. Милый Папочка! Нападай! Сабли наголо, мой сынок! — Идиот. Что за литературщина! Ничего стоящего из этого не получится. Обладать хорошим пером хорошо для птиц. Возвращаюсь к досье, чувствуя, что на этот раз — вовсе не так, как в жизни — не могу оставлять отца одного, бросать его на произвол судьбы.

31 марта 1959 года

Наводил (в соответствии с указаниями) справки об Ф. X. у жены В. П. А также у Ирмочки. Выяснил, что Ф. X. живет в Пилишчабе. Осведомитель пытался выполнить полученное задание. (…) В ходе беседы он просил нас проинформировать его, кто из аристократов живет в Пилишчабе, поскольку он мог бы собрать через них больше сведений. — Уже проявляет усердие! Новая ступенька: он впервые активен, играет роль не безвольно, в силу неодолимых обстоятельств, а деятельно, с желанием. Как сотрудник. Здесь впервые он — их коллега.

<1 апреля 1959 года

Коллегия народных заседателей Верховного суда под председательством Ференца Виды приговаривает Ференца Мереи к десяти годам, Шандора Фекете — к девяти, Дёрдя Литвана — к шести, Андраша Б. Хегедюша — к двум, Енё Селла — к пяти годам тюремного заключения.

3 апреля 1959 года

Выборочная амнистия для осужденных на срок не более двух лет. Персональной амнистии удостоен бывший президент Венгрии Золтан Тильди. До 31 мая под выборочную общую амнистию попадают 1610 политзаключенных. — Кнут и пряник, Мереи взяли, Тильди освободили.>

Следующая встреча — в 13.00 у Западного вокзала в день моего рождения. А я-то еще обижался и изумлялся, почему он опаздывает, почему явился поддатый и, осклабившись, вместо меня разом задул все девять свечей на торте. Учись, сорванец, с гордостью сказал он.

Когда я упомянул об этих частых конспиративных встречах у Западного вокзала, Гитта вспомнила: дядя Фрици как-то рассказывал ей, что видел старика недалеко от вокзала на бульваре св. Иштвана — пьян был в дым, едва держался на ногах. Теперь об этом придется думать немного иначе, чем прежде.

Он сделал налет на дом Б. Э., но застал лишь хозяйку. В ходе визита мной было установлено, что живут они скромно, одежда поношенная, мебель старая, доставшаяся, видимо, от родителей. Ребенок у них больной я его помню, поэтому учится дома, и платить за это приходится 300 форинтов в месяц, что, как выразилась жена Б. Э., весьма накладно для их бюджета.

В дополнение к донесению Тот записывает, что попросил информатора внести ясность относительно церковных связей его отца. «Его отца», в данном контексте я этим выражением просто упиваюсь! На что Папочка, как ребенку (как, бывало, нам!), спокойно растолковал ему, что такое патрон-основатель церкви и что дедушка в основном поддерживал связи с архиепископом Цапиком. Разъяснить это я попросил его в связи с тем, что, по донесению одного из агентов-аристократов тысяча чертей! чего же стоила венгерская аристократия! да того же, что и все остальные, естественно (только ответственность больше!), см. замечательные инвективы Мараи[32] в адрес жалкой венгерской буржуазии; нынче их почему-то не вспоминают, хотя о самом Мараи чирикают даже воробьи, Ватикан прислушивается к мнению старика.

Кого-кого? Старика? Знал бы ты, о ком говоришь!.. Хотя на дворе уже 1959-й… Капитан Тот прав.

Сверх задания агент доложил, что его посетил X. Ш., ну его я скрывать не буду: дядя Хенрик из Вены, принц Шварценберг. По случаю визита он вручил мелкие подарки детям. Как же муторно это читать, ну зачем же докладывать о такой ерунде? Или можно докладывать только все? «Таблерон», именно тогда я познакомился с этим словом. «Скажи мне что-нибудь сладкое. — Таблерон».

Тот расценил донесение как полезное, но чья-то рука отчеркнула его заключение и поставила на полях знак вопроса.

28 апреля 1959 года

Впервые на квартире. Обычная мутотень, у X. интересовался относительно Y., у Z. — относительно V. Капитан доволен, осв-ль весьма кстати проинформировал, что недавно гостившее у него лицо из Вены проявило интерес к следующим лицам… — Что за идиотизм?! Толкут воду в ступе. Хотя… Само по себе отдельное донесение может быть совершенно пустым, но в совокупности они все же дают некоторую информацию. Велико искушение считать их кретинами, которые переливают из пустого в порожнее, заставляют писать совершенно бессмысленные донесения, оценивают их и проч. Нет, нет, все это не бессмысленно, все это — не пустое.

<7 мая 1959 года

Постановлением Совета Министров разрешено приобретать в частную собственность небольшие (до шести комнат) государственные объекты недвижимости.>

12 мая, Западный вокзал, на этот раз — о жене М. К.-младшего, работающей кассиршей на переправе «Эржебет» (а муж ее был матросом на корабле «Тюдор»). Режим Кадара — это все же фантастика. Информатора следует опекать более плотно, встречаться с ним на квартире, иначе многие сведения, которые мы не можем заставить его фиксировать, останутся нам неизвестными. Тысяча чертей.

<2 июня 1959 года

Золтан Жамбоки и восемь его сообщников, в продолжение дела Мереи, приговорены к тюремному заключению сроком от полутора до семи лет. Новый абзац: Восстановлен Государственный комитет по делам религии.>

9 июня 1959 года

В ходе беседы мой информатор сообщил, что зарплата Й. Л. составляет 800–900 форинтов. (…) Личность Л. разрабатывается на предмет вербовки. Стало быть, мы активно пособничаем нравственному разложению страны. Мероприятия: Выяснить, нет ли в районе Сентэндре агента, который мог бы проверить Й. Л. (…) Он также сообщил, что Б. Э. — человек очень тихий. Даже когда он был у него в гостях, он все больше молчал и только улыбался. Выдать эту потерянную, беззащитную улыбку — это уж настоящая подлость.

23 июня. Западный вокзал, сторона отправления, конечная остановка 46-го трамвая, здесь мы тоже еще не бывали. Престарелый В. жаловался на катаракту, но пока что неоперабельная, да и старая операция сказывается. Он и в самом деле отчитывается. Как будто после приятного обеда мы болтаем за кофе («первоклассная каффа»); семья наша большая, я всегда это знал и всегда гордился, но не знал, что в нее входит и капитан Тот. Учусь быть ближе к народу, не помешает. Да забодай их комар!

Он побывал на «Тюдоре», но интенсивность движения была такова, что разговора не получилось (хи-хи). Агент должен написать в Вену своей младшей сестре и поинтересоваться, где она будет находиться и чем заниматься во время Всемирного фестиваля молодежи. Письмо он должен предварительно показать мне. О, о, это что-то новое!

<30 июня 1959 года

Радиостанция «Кошут» начинает трансляцию сериала «Семья Сабо». По-моему, эта мыльная радиоопера продолжается до сих пор.>

7 июля 1959 года

У супруги П. он поинтересовался, когда она сможет нас навестить, на что та ответила ему уклончиво, сославшись на то, что каждое второе воскресенье ее приглашают на бридж.

Заключение: Г-жа П. действительно ходит на бридж, однако не в те дни, что интересующий нас граф X. Что поделаешь… если дней больше, чем графов! Что касается политических событий, то при всем моем желании что-либо вытянуть из него я не смог. Он все время ссылался на то, что с людьми почти не общается.

Я условился с осв-лем, что посредством обычной переписки он поинтересуется у своей младшей сестры, где она будет находиться во время Всемирного фестиваля молодежи. Дело в том, что означенная до 1956 года являлась нашим агентом.

Ой-ой-ой! Нет, нет, нет. [Какой же брутальной и беспощадной может быть обычная фраза. От испуга у меня едва не остановилось сердце. А ведь я давно знал, тетя сама рассказывала, что в лагере Киштарча, куда она была интернирована — просто так, ни за что, — ей предложили подписать некую бумагу, и она подписала, и рассказывала потом об этом как о деле вполне пустяковом, но неизбежном. Не так давно о «прекрасных деньках в Киштарче» был снят телефильм: встреча бывших зеков с бывшими вохровцами. Весьма драматичное зрелище. Глядя на свою тетю, на ее мудрое и безукоризненное поведение, я испытывал гордость. Эти качества были не просто личным достоинством. Я увидел вдруг, что она — дочь моей бабушки (и дедушки).] Перебор. Я в растерянности… От удара, который мне нанесла эта фраза, я забыл, что знаю об этом, знаю, что это ложь. Ну и система, ну и дерьмо!

Так получилось, что сегодня утром я говорил с ней по телефону. И, не помню уже в связи с чем, она сказала, что она сурок и енот-полоскун. Я не понял. А чего непонятного, ну обожаю я постирушки. Хорошо: уже только ради этого стоит общаться со старшими родственниками… Короче, это туфта. Однако, глядя на небрежную, для самого Тота совершенно второстепенную, но самоуверенную фразу (которая родилась, опять же, благодаря моему отцу), я могу только выть и стенать, испытывая даже не боль, а нечто граничащее с потерей сознания.

21 июля, 4 августа 1959 года

Опять то же. В этом плане с информатором нужно еще работать, докладывать о настроениях в обществе он воздерживается. Общается со многими людьми и все же ничего не знает.

Вышел пройтись. На улице колкий ветер. Съел банан. Хорошо бы засесть в испанский ресторанчик, стоя перед которым я по вывешенному меню уже составил для себя обед, — только времени жалко. (В который раз.) Холод. Холод. — Вот уже много дней я живу в испуганном напряжении, которое начинает сменяться тупым безразличием. До этого я читал документы в состоянии аффекта, был порыв, хотя и исполненный ужаса и стыда, но теперь вдруг скукожился, как отсыревшая палая листва, когда ее жгут: дымит, воняет, ни тепла от нее, ни проку.

25 августа, 5, 29 сентября, 13, 29 октября 1959 года

Прощаясь, я повторил приглашение, добавив, что к тому времени, возможно, добуду для ее мужа какой-нибудь перевод. Должен заметить при этом, что последнее обещание было дано не всерьез, поскольку в области перевода все еще продолжается «мертвый сезон». Ах, дяденька пошутил…

Мне вдруг приходит на ум: я опозорю, вываляю фамилию Эстерхази в грязи. Это уж несомненно. Но если смотреть исторически — к чему я теперь не способен, — то от фамилии не убудет.

И другое: не должен ли я отказаться от «Гармонии»? Не могу, не осмеливаюсь, не желаю. Сама мысль об этом — мысль лживая.

У нас в гостях дядя Й. Л. с женой. До чего же ты мне надоел, папуля. Принимать меры не требуется. Все эти приглашения — какая-то жуть, как будто наша квартира была паутиной, а гости — мухами. Бедная Мамочка, эти ее изощренные и вкуснейшие сандвичи, фаршированные гренки (гениально!) и грибочки под маринадом… кто бы подумал, что все это тоже служило тайной полиции!

Требуется выяснить. Выяснил (фигурант проживает у одного инженера на бульваре св. Иштвана, с женой давно разошелся, поскольку та психически нездорова). Требуется поехать. Съездил. Приложение: 4 ж/д билета. О боже, нам, кажется, компенсировали расходы.

<1 ноября 1959 года

На будапештской партконференции Янош Кадар опровергает слухи, будто в последнее время казнен тридцать один человек, а многие несовершеннолетние смертники дожидаются в тюрьме, пока им исполнится восемнадцать. Юрист Тибор Пак, передавший списки этих лиц на Запад, приговорен к длительному тюремному заключению. Министр просвещения и образования добивается введения обязательной школьной формы.>

10 ноября, 1 декабря 1959 года, <3>, 12, 15 января 1960 года

Чтобы охарактеризовать, какие — по его мнению (речь идет о дяде Д. Б.) — «идиотские» слухи распространяются в обществе, он сказал, что слышал, будто 7-го ноября Хрущев объявит о выводе русских войск из Венгрии. Он и тогда этому не поверил, а теперь и тем паче тем паче, его выражение, старая школа, это просто смешно. На вопрос, кто ему говорил об этом (!), он ответил, что этот слух гулял по всему Будапешту. В связи с этим отмечу, что нечто подобное я слышал и в электричке в разговоре двух не вполне трезвых мужчин в рабочей одежде. Сидит в электричке и топырит уши. Или он это выдумал?

<Казнили Дёрдя Фанчика, приговоренного к высшей мере по делу о повстанческой группировке из переулка Корвин.>

Жена П., опять. По ее мнению, все происходит по воле Господа Бога. В дальнейшем мы разговаривали о детях. Да, с Господом Богом по поводу этого дела я с удовольствием обменялся бы парой слов. (Опять повтор: почему Творение именно таково? Как вписывается в установленный Им порядок спасения подонство моего отца? с.) А уж потом можно будет поговорить и о детях.

Коротенькие донесения на папиросной бумаге. Нормальной, видимо, жалко. Я тоже жалею каждый клочок бумаги, которую можно усеять буквами. Товарищ Тот: Лично с бывшим бароном О. агент незнаком, хотя и встречал его в Сентэндре. По его впечатлениям, О. — идиот и болтун. С мозгами явно не все в порядке. Помню, мне нравился его тон, когда он отзывался о ком-нибудь в таком духе, «преодолевая классовые барьеры». Но чтобы так?..

Новое имя, которое я выписываю [хотя и не расшифровываю] исключительно как литературоведческий раритет <догадаться, впрочем, нетрудно>: Посетил вдову А. C.-М., проживающую в Будапеште.

Мероприятия: В настоящее время осведомитель передается в распоряжение Будапештского управления.

На этом первое досье заканчивается, точнее, в нем есть еще справка, датированная 15 января. В ней значится, что завербовали его в марте 1957 года. Завербован был в качестве агента, но, поскольку в разработке конкретных дел не участвовал, а получал задания только по сбору информации, мы переквалифицировали его в осведомители. Для нас это лучше? Поначалу испытывал трудности с составлением донесений. Аргументировал это тем, что многие факты считал несущественными и потому не описывал их.

Аргументировал… Сколько раз я слышал, как он что-то аргументировал! Это было красиво! Его ум, его reine Vernunft[33] производил впечатление. Он говорил коротко, с неотразимой логикой: если — тогда… А затем позволял практическим соображениям подчинять себе свою же собственную (неотразимую) логику. Да, возможно, что это так — но сейчас мы имеем то, что имеем — например… Не нужно учиться — нужно знать. Из дому нужно выезжать не рано, не поздно, а своевременно. (Но если на дороге неожиданно возникла пробка! — В таком случае нужно выезжать раньше. — Так ведь неожиданно! — Он холодно пожимал плечами.) — Впрочем, в беседах с Тотом он едва ли аргументировал, скорее оправдывался.

На основании его донесений дополнительных лиц на учет не поставлено. Это уже кое-что.

Только что принесли новые документы, обо мне. Четыре странички. Ничего интересного. Напр., осведомитель по кличке «Редактор» стучит на профессора Илию, и в перечне имен упомянуто и мое.

Конец рабочего дня.

[Подбил все же одного человека на то, чтобы 23 февраля он помолился за моего отца.]

16 февраля 2000 года, среда

Личная искренность — фактор внеэстетический. Искренним должен быть текст, а не автор. Кого интересует автор?! И вот, пожалуйста: я вожусь со своей личной искренностью, которая стала вдруг материалом моей работы. Но искренностью своей я отнюдь не растроган. (Впрочем… тот факт, что я происхожу из бог знает какого могущественного и старинного рода, тоже не волновал меня и не волнует ни в малейшей степени, и все-таки были люди, которым казалось, что это не так… Словом, надо остерегаться! [?] <Чего?>)

Вполне может быть, что в искренности я не силен, не талантлив. Совсем как в футболе, когда ты хорош вовсе не потому, что талантлив от Бога, а потому что тренируешься до седьмых потов; как Альберт в сравнении с Ракоши[34], Беккенбауэр — с рядовым немцем. Я искренен словно бы между прочим, в результате того, что свободен (?). — «Эх, взнуздали меня, как лихого коня».

Семейное положение: Обогатились кремовым оттенком[35].

В понедельник довольно надолго я уезжаю в Берлин. Перед этим я должен поговорить с М. Пытаюсь найти подходящий тон, чего со мной не бывает, как говорю, так и говорю. Но тут случай особый, поскольку мною движет страх. Заготавливаю фразы, пробую интонации. «Я внимательно просмотрел первое досье». И надо бы как-то, не унижаясь, предложить ему, чтобы до конца работы все оставалось в тайне… Как же это меня угнетает! Неудивительно, что у меня возобновилась подагра.

Читая все эти монотонные, нудные донесения, я, защищаясь, (опять) упрощаю дело. Мол, не бог весть какой случай, чего тут особенного? Его просто-напросто припугнули, возможно даже избили — эффект Чурки, — сработало, подписал, такой мир был дерьмовый, что он мог с четырьмя детьми, обязан был выживать. Да и вся история человечества — ложь, убийства, предательство. Ну хорошо, может быть, твой папаша и не был доносчиком, зато он десятилетиями изменял твоей матери, бывало, что забирался к ней, на нее, даже не помывшись, из постели в постель. И прочее.

Только это не так. Он не был обязан становиться агентом. Ему нет оправданий. Оправдывать его я и не собираюсь. Мне это было бы неприятно.

[Из статьи, свидетельствующей о политизированном безумии («кто коммуняки и стукачи, решаю я сам»): «…мне известны многие случаи, когда под угрозами тайной полиции для честных отцов семейства и преданных нации (!) лиц оставалось лишь три пути: без вины угодить на нары, эмигрировать либо, уступив насилию, взять на себя ту роль, к которой их принуждали. И были такие, кто — даже избрав третью возможность — работали так, чтобы не повредить своим ближним». Во-первых, не надо называть это работой, а во-вторых, таковых просто не было, вредили все, до единого. А далее в статье говорится также и о «другой стороне», о тех, кто принимали доносы, о ком не сохранилось вербовочных досье, о том, что их ответственность и предательство ничуть не меньшие, а наоборот. Тут автор, безусловно, прав. Только каждый пусть говорит о своем предательстве. Предательство с той стороны, предательство с этой — это не ноль предательств, а два предательства.]

В свое время мы с ним говорили о казусе с Чуркой. (Снова Чоран: мой отец ведь тоже из этой серии, был отцом, а стал казусом.) Когда я его поливал, отец согласно помалкивал. Я не помню ничего подозрительного, никакого испуга, он не был запуганным. Кстати сказать, никогда. Ребенок это бы сразу почувствовал, больше того, перенял бы. Бывало, он раздраженно рычал на нас: это не телефонная тема. Но мы надменно отмахивались, не пузырись, старик, уже не те времена. На этот случай была у него одна выражавшая превосходство гримаса, дескать, что вы (засранцы мелкие) можете об этом знать. И вот на тебе, слово в слово: что мы знали об этом?

Досье второе

10 часов 10 минут. Досье начинается с именного указателя. Много знакомых имен: Катуш, Бабица, куча Эстерхази, дядюшка Питю. Содержание: сто пятьдесят документов, 375 листов. Дело окончено 9 августа 1965 года, но есть в нем еще и заключительная справка, датированная 26 июля 1977 года. Прочитав ее, я побагровел и едва не лишился сознания. Никогда не подозревал, что тело способно на такую реакцию. Негласный сотрудник под конспиративным именем Чанади был завербован в качестве агента (и проч.) в марте 1957 г. — с помощью компрометирующих материалов. Что такое? Что это могло быть?

Сегодня последний рабочий день перед отъездом в Берлин, поэтому я беспорядочно, не в силах остановиться, листаю досье, пытаясь вообразить тогдашнюю нашу (детскую) жизнь с этой точки зрения. Что из этого следует? Из этой трясины, из этой грязи и смази? На входе — одна, даже несколько человеческих жизней, на выходе — ничего?

До чего же обманчиво то, что мы видим перед глазами (моего отца).

17 февраля 2000 года, четверг

Вчера поговорить с М. в Архиве не удалось. Позвонил ему полчаса назад, сказали — перезвонит. При каждом звонке я так нервно и истерически вскакиваю, что… не хотел бы я сейчас видеть себя в зеркале.

В сердце, на сердце у меня постоянно что-то тяжелое, независимо от конкретного настроения. Я несколько изменился.

Только что получил по почте вырезку из «Frankfurter Allgemeine Zeitung» — рецензию, в которой можно прочесть, как беззаботно и элегантно лавирую я среди человеческих драм и исторических катаклизмов и бог знает среди чего еще…

Говорил с М. То ли это влияние телефона, то ли мучающей меня мании преследования, но мне показалось, что он был холоднее обычного. Из заготовленных фраз я произнес лишь одну, но не до конца. Я внимательно просмотрел первое… Слово «досье» не приходило мне в голову… я стал заикаться и что-то мычать. Наверное, это «топтание» вокруг слова звучало по телефону очень по-человечески… Я сказал, что приду к ним позднее, и поблагодарил за помощь. Это наш долг.

Мне приходит на ум — отныне это выражение, как и с., и ж. с., я буду писать сокращенно (м. п. у.), тем самым обозначая некий автоматизм, ибо мысли приходят мне в голову бесконтрольно, так действует сейчас организм, точнее мой мозг, иными словами, я хочу показать себя не как сознательное существо, а как нечто живое, как наделенное речью животное. М. п. у., что неплохо бы разузнать, сколько аристократов стало стукачами. Но это означало бы, что я пытаюсь обелить отца. Нет. Обелять не буду.

Как полагает Гитта, Мамочка должна была знать. Я раздраженно молчу, и это еще мягко сказано. Твой свекор — ангел и дьявол в одном лице, якобы заметила ей однажды Мамочка. Но это не доказательство. Пьянство, бабы тоже могут довести человека и до ангельского, и до дьявольского состояния. Man probiert[36].

18 февраля 2000 года, пятница

19 февраля 2000 года, суббота

Вчера я было начал что-то (но что?), а потом почему-то (но почему?) бросил. — Этой фразой в принципе можно описать целую жизнь.

Представляю себе — это я тоже буду писать сокращенно (п. с.), потому что картины и образы тоже всплывают в сознании совершенно спонтанно. Ж. с., с., м. п. у., п. с. — я словно утрачиваю язык. Вместе с отцом теряю язык. Блестящая мысль, кокетство чистой воды. Не говоря уж о том, что отца я не потерял, он остался, каков есть, таков есть. Это даже не новый отец — сколько раз я писал, говорил, что не знаю его… И — пожалуйста! Я и теперь не узнал его лучше. И даже не думаю, что он сам мог бы дать мне какие-то объяснения.

Что бы он делал? Молчал, опускал голову, заливался краской стыда? Или, сорвавшись, заплакал бы, содрогаясь, сухими мужскими слезами? А может, напротив, смерил бы меня неестественно долгим взглядом, холодным, как взгляд гэбиста, и плюнул в меня словами: Так было. Не имеет значения. И пожал бы плечами. Чистоплюй, подумал бы он с презрением. А я заорал бы, заплакал. Отчего он стал бы презирать меня еще больше. — Ну хватит.

Я потерял не язык, с языком все в порядке, а вот имя свое я действительно потерял. До сих пор мне было с ним хорошо. Я им пользовался, использовал его, на него опирался. (Угрызений совести у меня нет, я использовал его только для добрых, достойных дел. Да и нужно было понять, осознать, что оно означает.) По собственной воле я с ним не порвал бы (полагая, что это и невозможно). Но так получилось. Опьяняющая, страхом опьяняющая мысль, точнее сказать, ситуация. Я и сам не способен пока что ее представить, лишь потом, когда все свершится, я пойму, о чем сейчас говорю.

Теперь стихотворение Иштвана Кеменя (стр. 335) звучит совсем по-другому.

Имя сладкое — Иштар

чур меня чур меня

голой плоти моей

беги беги

Прешло у неба имя

прешло у мира имя

так голой моей плоти

к чему оно

Все имена отныне

отпущены на волю

и ты мое сладчайшее

и ты мое мудрейшее

к своей прибейся стае

скорей скорей[37]

Словом, я п. с., как, завершив эту рукопись, покажу ее своему другу. Позвоню ему, скажу, что хочу заехать, потому что мне нужно, чтобы он прочитал мою рукопись, и спрошу, когда он свободен. Только чур не отказывать мне.

Это еще почему? (Я молчу.) У тебя беда?

Беды нет — есть трагедия. Но не надо пугаться, я просто хочу взвалить на тебя небольшой груз, знаю, знаю, что тебе хватает и без того, но… на кого же, если не на тебя? Все это минуту назад я представил себе гораздо ярче, да не хватило терпения описать.

[Пока я пишу эти строки, за окном бушует гроза. Деревья зловеще раскачиваются, да и дом весь трещит. Небо чернеет, слепящая тьма, страшно, как в фильме Бергмана, — п. с., что я дикарь, борющийся со стихиями. Борьба за жизнь, выживание — какое счастливое ощущение. Заниматься только одним, думать лишь об одном, собирать дрова, сохранять огонь; и не было бы у меня никаких задач, кроме одной — выжить. А шансы на то были бы минимальные, с восторгом думаю я.]

Гитта (вскользь, пока я иду на кухню за чаем): У меня больше нет иллюзий, что есть люди, которых невозможно сломить. Твой отец был последней надеждой. — Ее тоже это не отпускает ни на минуту. («Все всегда актуально».)

Господи, как было бы хорошо, если все это я просто выдумал бы. В смысле поэтики все в порядке: non fiction в качестве fiction и проч. Пусть все это будет плодом (гениальной) фантазии. Смелой идеей. Правда, с нравственной точки зрения идеей сомнительной — но за все ведь надо платить. Новый Фаустов договор, я — в роли Леверкюна. Размечтался!

Забавно, но ведь из текста прямо не вытекает, правда все это или нет. Гарантия здесь — только мое слово, но не мои слова, о которых выше я уже сказал, что это козыри слабые (притча о пастушонке). Хотя, разумеется, четыре досье — доказательства более чем убедительные.

Как я себя ощущаю, спрашивает по телефону милейшая Р. Замеча-а-тельно, со стоном говорю я, как романист, который лет десять как проклятый вкалывал, потел над новым романом, и вот он готов, и автор его чувствует некоторую усталость, отупение, счастье и облегчение.

Как хотелось бы еще потянуть время, пусть отец торжествует. Но потом мне приходит на ум: это невозможно: все же Бог — не ты. [В самом деле.] <Действительно.>

20 февраля 2000 года, воскресенье

Слушаю, как в утренней радиопередаче кто-то возмущается: почему до сих пор недоступны досье В и Р [вербовочные и рабочие] сетевых агентов — ведь те, кто вели их, возможно, как раз в благодарность за эти услуги сегодня сидят на хлебных местах, в то время как жертвы, те, на кого доносили, кому поломали жизнь, влачат теперь жалкое существование; приблизительно так. (Сама передача как таковая мне глубоко противна — сплошная предвзятость, неискренность, ложь, и именно оттого, что в ней демагоги спекулируют на реальных людских страданиях. Но еще противнее, что в данном случае я полностью с ними согласен. Однако придет время, они и на меня собак спустят.) Мой отец о теплых местечках и не мечтал, жил героическими будничными заботами о своей четырехдетной семье, но в том, что его донесения никому не вредили, я сомневаюсь. Вредили. Наверняка вредили, не могли не вредить.

Почему? Почему? Что это было, какие компрометирующие обстоятельства? Видимо, что-то личное. Секс? Обычно используют это. Ну а конкретно? Что, сзади? С собакой? Тысяча чертей!!

Вечером вместе с Жожо мне придется пойти на их предвыпускной бал. И даже, наверное, танцевать. Бедная малышка Жожо. ж. с.

22 февраля 2000 года, вторник, Берлин

Ощущение, будто отец отпустил меня на каникулы. Глотнуть кислорода. Возможно, весь материал нужно было просмотреть сразу, но есть свой резон и в том, чтобы сделать паузу. К тому же я не могу похвастать тем, как здорово я все это переношу. А кроме того, не знаю, переношу ли. То есть никак не переношу, потому что не знаю, что нужно перенести.

23 февраля 2000 года, среда

В этот день сорок три года назад эти мерзавцы завербовали моего (мерзавца) отца. Каждый год я буду вспоминать об этом и, как умею, молиться, подобно достойному убеленному сединами фарисею. с. А потом вскрою бутылку отменного вина и выпью ее за его здоровье. [Случайность, но сейчас, когда я это переписываю, как раз 23 февраля. И бутылка Cervaes Cuvée, подаренная Золи Хейманном, именно то, что надо; но это вечером.]

25 февраля 2000 года, пятница

Я впервые живу в бывшем Восточном Берлине (точнее, Восточного Берлина никогда не существовало, был только Западный и столица Германской Демократической Республики), может, это избавит меня от примитивного комплекса, что под Берлином я до сих пор подразумеваю Западный; тоже мне, «веси» нашелся.

С утра, словно на работу, я отправился в Wissenschaftskollegium[38]. В 1996 — 1997-м я провел здесь год, весьма удачный с точки зрения «Гармонии». Работал чрезвычайно интенсивно, получая неоценимую помощь от библиотечной службы Коллегии. Достаточно было представить перечень книг, и несколько дней спустя они уже лежали на моем рабочем столе. Что самое уникальное — заказывать можно было неограниченное количество, поэтому — никакой идиотской самоцензуры, я мог поддаться любой нелепой идее, и из сотни таких нелепостей (читай: глупостей) три-четыре непременно шли в дело. Только закончив книгу, я понял, какую неоценимую помощь мне тогда оказали. Помогли в том, в чем в принципе помочь невозможно, — в написании романа. И я им очень благодарен за это. Мне нравится благодарить людей, когда есть за что. Так что спасибо.

На сей раз я приехал сюда, чтобы сверить для немецкого перевода «Гармонии» попавшие в роман цитаты; это проще, чем ворошить мои записи, в которых нередко немецкий оригинал отсутствует вовсе. К тому же я изрядно устал после долгой работы и рассчитывал отдышаться в библиотеке, работа здесь есть, но ее не так много, особенно напрягать мозги не нужно, а главное, меня окружают книги. Одного я не мог предвидеть — что в дело вмешается мой отец и помешает приятному отдыху.

Но раз уж я здесь, я решил выжать из этого пребывания как можно больше. Заведующая библиотекой Гезина Боттомли (основной объект моей благодарности) направила меня к одной из своих сотрудниц (интересно, что в Будапеште, обок с документами, я почти автоматом выписывал только инициалы, а здесь стал писать полные имена; когда, кроме эстетических, приходится принимать во внимание и моральные соображения, я сразу теряю стиль), которой я изложил свою «тему». Семья и штази. Предательство. В особенности отцовское (это мое слабое место, жизненно важная для меня тема — что действительно правда). Мифология отцовского предательства. И что говорят о себе сами предатели, что их толкнуло на это. Сын Геринга, насколько я помню, тоже писал об отце, короче, мне интересны и дети нацистов. (Прости, Папочка, я понимаю, что хватил через край… И мне, помнится, стало стыдно.) В первую очередь меня занимает (!), продолжал я бесстрастно, как некий последователь Флобера, момент, когда открывается этот неведомый мир; потрясение, которое человек при этом испытывает. Когда открывается, что человек — не тот, за кого он себя выдает. И кто он на самом деле…

Я говорил вдохновенно, красиво (как же противно мне это теперь писать), да и немецкий мой в этот день был в приличной форме. Говорил глубоко, как человек умудренный, понимающий что-то в жизни. Тысяча чертей!

Фрау Райн — деликатно и очень интеллигентно — тут же поведала мне одну историю, с героями которой она лично знакома; муж годами шпионил за своей женой, донося на нее в штази, однако сегодня он видит это иначе и пытается всех убедить, что он (всего лишь) пытался объяснить штази мотивы поведения своей радикально настроенной спутницы жизни, то есть фактически защищал ее. [История Веры Волленбергер.] И обещала подобрать для меня соответствующую литературу.

Насколько же я переполнен всем этим, своим отцом. Позавчера, например, мне позвонил легендарный немецкий издатель, дескать, хотел бы видеть меня в числе своих авторов и готов прилететь сюда, встретиться, если нет возражений, и я, вместо того чтобы возгордиться и ликовать от столь неожиданно оказанной мне великой чести, барахтаюсь во всем этом, о Папочка, думаю я, какая же горечь во рту от тебя.

Небывалая горечь, даже не знаю, с чем и сравнить ее. Горечью я никогда богат не был. Хорошо бы спросить об этом у Надаша, он так здорово умеет анализировать (в том числе и меня), о чем я говорю без каких-либо подковырок: я мол для этого глуповат, имея, однако, в виду, что ума у нас столько, что мы можем спокойно позволить себе им не пользоваться, я не думаю ни о чем подобном, а просто хочу спросить: как, по-твоему, старина, была во мне прежде горечь или не было? — Была, разумеется, но не такого личного плана. А теперь она во мне есть, причем всякого рода, да в придачу еще слюна. Но это еще не беда. Беда — если я не смогу с этим ничего поделать.

Теперь, после «изгнания» из отца, мне придется от многого отказаться. Как естественно я всегда на него опирался, иронично, но все же естественно. Как говаривал мой отец, бывало, говаривал я. Not bad, как говорил мой отец. Словом, это была опора. Когда я его цитировал, то словно бы вырастал в собственных глазах, становился частью традиции, слова эти имели вес, даром что я, сообразно своей натуре, пытался перечеркнуть их небрежной ухмылкой. Теперь этому пришел конец, этой легкости в моей жизни.

Внезапно (сейчас 22.46, посмотрел на часы; до чего же достала меня эта реалистическая бодяга! [дядя Пепин из Грабала]) меня осеняет видение: Брошу все, чем я занимался до этого. (м. п. у.: За тщеславие надо платить!) Останется математика и т. п. Оптимальные деревья бинарного поиска, название моей дипломной работы — чем тебе не название романа. Optimum binary search trees. A novel. A love story. Вот и буду насвыстывать в сумраке поисковых деревьев, чтобы отогнать страх.

Издательство «Магветё» прислало мне типографские оттиски романа. Я, торжествуя, обнюхиваю их. Потом, по ходу работы, это пройдет. [Поначалу я планировал две вещи: внимательно просмотреть оттиски и заодно выписать кое-что «относительно отца». Но вскоре выяснилось: либо оттиски, либо отец. Тем не менее некоторые цитаты я все же выписал.]

Стр. 32. А что может случиться? (…) Снег растает, и снова придет весна. Да, я сижу сейчас в зимнем Берлине, на улицах снег, но скоро придет весна. То есть единственная наша надежда — в неостановимости времени? Красивая мысль.

Стр. 42. Например, когда старший сын моего отца, случалось, упоминал, как здорово, что семья их такая большая и что есть в ней всякие-разные, есть двугорбые, есть одногорбые, есть герои и есть предатели и так далее, мой отец тут же возмущался. Какие предатели?! Кто конкретно?! Конкретно, бля, — ты. Как можно так говорить?! Похоже, возможность существования таковых он исключал в принципе.

Мы действительно однажды поспорили с ним, когда я показал ему опубликованный в журнале отрывок, касающийся дела Дрейфуса (стр. 290). Возмущение, которое вызвал у него этот текст, я счел симптомом сенильности. После выпавших на его долю бед, трудностей и печалей, полагал я, он на старости лет уже не желает быть объективным, хочет, чтобы все было хорошо. Однако его раздраженная реакция, помнится, меня удивила. — А здесь, на стр. 42–43, впору выписывать хоть все подряд. Мой отец, кстати говоря, — как раз замечательный образец так называемого отца-предателя. Автор романа здесь просто пророк — и в полном смысле в своем отечестве. И тяготился жить в постоянной оглядке (чего в конце XVII века избежать было не так просто). Значит, все-таки тяготился? Я только теперь замечаю, что выписки из романа делаю той же (особой) ручкой, которой переписывал агентурные донесения. Это тоже ведь донесения в своем роде. Действительно, я читаю роман как текст, знающий больше меня, и пытаюсь понять, что нового говорит он мне об отце.

Стр. 47. Вы — человек (…) все принимающий и прощающий (…), вы довольны многообразием бытия — именно это вы в нем приемлете, это многообразие, где зло и уродство не уравновешивают красоту и добро, не нейтрализуют их, а приумножают… приумножают друг друга, и все это потому, что вы еще никогда не стояли перед расстрельным отрядом, сказал моему отцу командир расстрельного отряда, как раз исполнявший свои обязанности. Неужто и я стою теперь перед расстрельным отрядом? Ну нет. ж. с.

Стр. 65. Его охватил настоящий ужас. Страх. Хватающий за горло страх… и т. д. Дать лучшее описание страха я не смог бы даже под воздействием последних впечатлений. И в этом смысле — а ведь все в мире, как нам известно, существует лишь ради того, чтобы в конце концов превратиться в книгу, — стукачество моего отца было совершенно излишним.

Мысль многократно обглоданная, но теперь она получает новый оттенок. Я иду по стопам отца. [Позавчера некто («один читатель»): Вы так замечательно пишете о своем отце! Так красиво! Ваш отец должен гордиться вами, а вы — отцом. Отвечаю скромно, с некоторым достоинством и смирением: о да!]

26 февраля 2000 года, суббота

Вчера был день Матиаса, но вспомнил об этом я только сегодня. Будь здоров, старина. Что ни день, то праздник: 23-го — день его нового рождения, теперь — именины. У Бога что день, то и праздник, частенько говаривал он, точнее сказать, бормотал с удовлетворенным видом. Из-за високосного года именины его были вчера, а не 24-го. Сколько раз он нам объяснял это, ну что, поняли, сорванцы?

[Мне приснилось, будто издатель вынуждает меня к тому, чтобы в книге — вот в этой самой — был портрет моего отца, «чтобы ничего не подозревающий читатель чего доброго не пустил его в дом». Эти слова до сих пор у меня в ушах.]

Стр. 81. Мой отец был монстром… С каким сладострастием в свое время я писал эту фразу, исполненный — насколько я помню — гордости от того, что из этой явно превратной и лживой фразы я, то есть язык, то есть литература, делают нечто истинное. От того, что я так свободно распоряжаюсь миром. Что было, то было, теперь уже все равно.

Стр. 87. По мнению моего отца, усиление энтропии прямо связано с греховностью человечества. — Однако о том, что отец мой непосредственно может быть связан с усилением энтропии, наверняка не мог подумать никто.

Стр. 88. И только страдания делали его, моего дорогого, достойным упоминания. Он не страдалец! [По почерку видно, насколько я был возбужден. Перо буквально шипит: Он не страдалец! Теперь я об этом задумываюсь. С одной стороны, страдалец, конечно. Это очевидно. Более чем. Но с другой, он стал достойным упоминания и по иным причинам.] <Замечаю, что я читаю все это, в особенности же доносы отца, с таким чувством, будто в любую минуту могу умереть. Это слишком. Знакомясь с разнообразными материалами об агентах штази, я вижу, что в основном все как-то с этим справляются.>

Стр. 95. В среднем выходит не так уж плохо, говаривал он. И действительно, он так говаривал. Теперь мне приходит на ум (это не м. п. у.), что эту фразу я собирался использовать и во второй части романа, да забыл. Ничего страшного. Есть во мне в связи с книгой этакое спокойное и высокомерное чувство: пропустил что-то? ничего страшного, не имеет значения. Изъян — тоже неотъемлемая часть книги. (О, я, кажется, заношусь!) — А все-таки интересно, что же у нас получается «в среднем»?

27 февраля 2000 года, воскресенье

Мне опять снился Папочка. Раньше такого не было. Но восстановить сон не удается, сюжет плывет, кто-то спутал какие-то документы, и кажется, виновата Мамочка. Когда я впервые увидел во сне лицо отца, то очень обрадовался. (Оно было совсем близко.) Казалось, что у меня снова появился отец (и казалось, что это здорово). Как по заказу зашла речь о дяде Й. Л. Словом, производственный сон.

Поговаривают, будто он был осведомителем, сказал Папочка и добавил что-то еще, но я не запомнил.

Поговаривают и другое! — ответил я, хотя не уверен, действительно ли ответил. Во сне я намеревался сказать ему: хватит крутить, рассказывай.

[Но он все равно не сказал бы мне ничего вразумительного. Им приходится врать, чтобы не загнуться. И даже когда они говорят правду, кажется, что они врут — чтобы не загнуться. — Бог ты мой, как же я был смешон, когда с важным видом стал уговаривать его взяться за мемуары. Старик, ты так много знаешь, и знаешь такие вещи, которых, кроме тебя, — я выдержал многозначительную паузу — не знает никто. Он даже не отмахнулся, а только кивнул, высмеяв меня взглядом.

А может быть, все же стоило на него насесть, прижать к стенке?! В худшем случае это кончилось бы его смертью. Что с того? Он и так помер. Ну а вдруг весь этот позор (то есть, в конечном счете, я) придал бы ему сил?..]

Стр. 102. Я не думаю, что я был каким-то очень уж хорошим сыном, что он во мне, так сказать, души не чаял. (Мои сыновья, мои дочери для меня — хорошие сыновья и хорошие дочери.) Но не был я и плохим сыном. Скорее, средним. Однако, переписывая сейчас эти строки, я не испытываю угрызений совести: Возможно ли, что наблюдение как таковое, сыновнее наблюдение, может убить моего отца (…) ? Вот почему запрещается трогать отца. Кому хочется стать отцеубийцей, даже если вероятность успеха всего 50 процентов? Бедный Шрёдингер предложил отнести свой ящик к перекрестью трех дорог, но сам нести его отказался: дескать, плохо с ногами, воспалились стопы и распухли лодыжки. [Смешно, но все же упомяну ради хохмы и потому что правда (ну чистый соцреализм): у меня тоже плохо с ногами и воспалилась левая стопа; принимаю реозолон, в общем-то, помогает.]

Стр. 104. …пинал какой-то коричневый круглый предмет диаметром около фута. Ага, догадался сын моего отца, это грех, это грех. Так и есть.

28 февраля 2000 года, понедельник

В обшарпанном (а может быть, по-спартански непритязательном) театральном буфете беседовал с упомянутым легендарным шефом легендарного книгоиздательства. Нечто вроде того, когда я здоровался за руку с Пушкашем («он Ленина видел»). Но ощущения, что он мог бы цитировать наизусть мои книги, не было. Разговор был приятный, но с разного рода недосказанностями, я однозначно хотел дать ему понять… и т. д. Типично отеческая фигура; из тех, что придают этому выражению смысл. Я таким никогда не буду. Хотя порой, когда накатывает подлый родительский раж, пытаюсь вести себя именно так — к умеренной радости свих чад. — Кстати, слово «умеренная» в этом значении я унаследовал от отца.

Я устал, весь день читал верстку, приятное чувство. [Нечто новое: постоянная тяжесть на сердце перемежается с восторгом, испытываемым от работы. Голова идет кругом.] Вечером, так сказать, рука об руку с Дюри Табори[39], на спектакле. Я умею сидеть вместе с ним (ну а он — со мной), будто с матерью; хорошо.

Стр. 153. …он перед вами в ответе, сынок, ну скажи, где его опять черти носят?.. Скажу, Мамочка: они с капитаном Тотом разрабатывают очередные планы… все ее причитания тщетны, вопрос ее не имеет смысла, если отец отсутствует, то сказать, где он, невозможно, и вовсе не потому, что он ловко прячется, что у нас недостаточно информации — ее просто нет. Моя мать потратила всю свою жизнь на поиски скрытых параметров. Уж я докопаюсь до этих параметров, говаривала она. Но теперь-то мы знаем, что это было в принципе невозможно. (…) Кто такой мой отец — зависело от вопроса. Теперь этот фрагмент переливается какими-то новыми цветами радуги. Онтология и история, вдруг обнявшись, пускаются в пляс. (Перебор.)

…человек исключительный, выдающийся ум, но при этом слабак и дерьмо, говорит моя мать в романе. Интересно, что она знала о нем вне романа. Перед смертью она была уже так немощна, что не выдержала бы, проболталась.

Стр. 157. …ей казалось, что она знает это лицо, но до смерти так и не узнала его (и не только она, никто). Вот, вот.

Господи, разве мог на него кто-нибудь сердиться? (Кстати: фраза принадлежит Магде Сабо.) Вот и я не сердился, даже зная, как много боли он причинял нашей матери. Видимо, уж таков брак, думал я. Дефиниция: муж (жена) — это человек, причиняющий своей жене (мужу) максимальное количество боли.

Но теперь сержусь; однако не в личном, так сказать, плане — от всего этого вскрывшегося сейчас зла я многое получил, сполна наконец-то удовлетворив свое смешное, столь часто упоминаемое стремление к познанию всего сущего (теперь я знаю, «что это за херня»). Я сержусь на тебя, отец, за то, что тех ценностей, которые ты наглядно демонстрировал, больше нет, их не было (то есть были, конечно, ведь в «Гармонии» я их не выдумал, но что за ними скрывалось? Самая гнусная бесхребетность.) Я сержусь на тебя, отец, за то, что мир стал беднее.

Беднее всего лишь мною — наверное, пожал бы он жестко плечами. А с собою я делаю то, что хочу. Что могу. И твои устремления, возвышенные порывы меня не колышут. — Мне было бы страшно разговаривать с этим человеком. Ему бы ничего не стоило даже убить меня. Если понадобилось бы, я думаю, он действительно сделал бы это. До сих пор ни о ком из своих знакомых я такого подумать не мог. И видимо, потому даже представить не мог, чтобы в моем романе кто-то «по-настоящему» кого-то убил. Черные, лежали среди бразильского января двое мертвецов. Никогда я не написал бы подобной фразы. Хотя фраза сама по себе замечательная. Или у меня тоже отныне появятся настоящие трупы?

Каждая (завершенная) книга — очередной запрет: Сюда тебе навсегда путь заказан. И книга за книгой, мы медленно пятимся, изгоняемые из своего сада. «Harmonia cælestis» — серьезный запрет, распространяющийся на огромную площадь (моих владений). Отныне семья, все Эстерхази для меня под запретом — и не из-за судьбы моего отца, но из-за самого романа. Отец лишь помог прояснить ситуацию (добавил мне ума-разума).

1 марта 2000 года, среда

К. в своей жесткой и беспощадной манере, нацеленной только на истину, отзывается о писателе-стукаче: Везет же людям! Такой материал! Наблюдать подлость так близко, можно сказать, изнутри! — Я понимаю, о чем он.

Читая верстку, с каким удовольствием я мог бы сейчас потрепаться о том и о сем в связи с «Гармонией» — да нельзя, здесь нельзя, нельзя почти ничего. Надо сдерживаться. [Сейчас мне приходит на ум, что ведь есть писатели, например Миклош Месей, для которых самоограничение — естественный способ письма, независимо от того, стукачи их отцы или нет.] Мне еще предстоит дочитать его донесения, рассказать о них. А потом заткнуться.

Стр. 164. Моя мать …о своей серой, несчастной жизни, которая только издали могла показаться яркой и героической, обо всем этом мелочном и уродливом маскараде… Так пустые фантазии превращаются в будничный реализм.

Стр. 170. Мой отец гениально выходит из ситуаций, он находчив, свободен. Он не циник, не релятивист, это неправда. Твой отец живет в вакууме, потому и свободен: тоже неправда. А может быть, все-таки…

Стр. 179. Мой отец упорно молчит. И только дрожит. (…) От него веет ужасом. Именно так; а я думал, что в комнате просто сквозняк.

Стр. 189. Возможна, однако, иная интерпретация, исходящая из того, что, определяя моего отца, глагол «являться» можно употреблять и в будущем времени. В таком случае слова моего отца должны звучать так: Являюсь тем, кем явлюсь. Так что вопрос, кто такой мой отец, остается открытым. Мой отец еще будет являться нам, мы с ним еще встретимся, и не раз. Дай-то Бог! молвлю я, чтобы не выпадать из стиля.

Стр. 194. И правильно делал, что не рассказывал, — для нее это было бы слишком. А мой отец, который, как океан, вбирал в себя все потоки, полагал (когда был еще жив), что, несомненно, должен быть кто-то, должен быть Некто, кто и мне не расскажет всего, ибо это было бы слишком и для меня. Ну, а это что может значить? Что мне повезло и меня охраняют боги? Или что мне известно еще не все? (Я читаю роман, как будто в нем можно вычитать что-то скрытое даже от меня. Если это не высокомерие, то что же?)

Я чувствую: что-то важное потеряло смысл. Но что? Все рушится. Или было всегда порушено, только я принимал это к сведению, скажем так, не в полном объеме.

2 марта 2000 года, четверг

Никак не могу понять, как мне хватает ума (и таланта) испортить даже яичницу. Я не люблю и поэтому редко живу один, но теперь этим обстоятельством я доволен (не считая яичницы).

3 марта 2000 года, пятница

Посмотреть Библейский словарь: измена, обман, коллаборационизм (синонимы). [Наскоро просмотрел. «Тщетно питать иллюзии относительно обреченного на одиночество человека: он инстинктивный лжец». А вот Псалтирь, 115:2: Я сказал в опрометчивости моей: всякий человек ложь. — Мой отец был так называемым обреченным на одиночество человеком.]

Стр. 244. …проведя несколько дней в тюрьме (что там было, никто не знает), он часто плакал. После 4 ноября 1956 года его действительно увезли то ли в Помаз, то ли в Сентэндре; как его забирали, не помню, запомнилось только, как он вернулся домой несколько дней спустя. Очки его были разбиты. Мне казалось, что в милиции его били. Позднее я несколько раз пытался его расспрашивать, но отец отвечал как-то невразумительно: ничего мол приятного. Но что там было? Они тебя били? Такие вопросы я задавал ему не однажды. Наконец он признался, что били — били по икрам, по тромбозным венам. Больно было? — по-идиотски спросил я. Можно сказать, кивнул он многозначительно. Или тромбофлебит появился после побоев? До чего же дырявая у меня голова. — Что касается действительности и фантазии (Dichtung und Wahrheit), то слезы я ему приписал свои. Это я после 5 мая 1998 года (дня смерти отца) не мог удержаться от слез и часто плакал, так часто, до смешного часто, что стал считать; рекордом был 21 плач — 16 целых и 5 полуплачей.

Стр. 258. Он так радовался всему сущему, что даже не делал, не чувствовал побуждения делать различие между добром и злом. Ну… это теперь понятно…

Стр. 262. …занимался организацией заговоров в университете …а потом всех закладывал. Вот же сука! Yes!

Стр. 279. …Что есть люди, которые ни в ком не нуждаются. Я, к примеру сказать, не такой, а вот он — я был в этом уверен — такой. Но я ошибался. И опять: я понятия не имел, насколько я ошибался! Насколько нуждался он — в ком-то, в ком бы то ни было, в чьем лице он мог бы увидеть себя.

Стр. 286. Вопрос: Но правда ли это или неправда, и интересно ли это по той причине, что это произошло в действительности? Или мир так устроен, что случившееся могло произойти только потому, что оно интересно? Или на самом-то деле интересен лишь мой отец? Все это рассказывается в книге в связи с жанровыми особенностями анекдота; это занятно.

Стр. 290. …все до единого Эстерхази с головы до пят были в высшей степени мужами достойными… За исключением (самоцензура). ж. с., с.

Стр. 334. Отец, существующий исключительно благодаря сыну! В каком-то смысле, с надменностью, замаскированной под смирение, я действительно мог так думать. Но это не так. Он (отец мой) существует независимо ни от кого, и теперь я должен понять, как, в каком качестве он существует. Когда я думаю о своем отце, то думаю прежде всего о мире. Я никак не могу слепить его: с одной стороны, я люблю его, уважаю, благодарен ему, ведь без него — с. — жизнь моя никогда не была бы такой, а с другой стороны — бесхребетный коллаборант. с. — Не могу продолжать. До чего же смешны эти всхлипы.

Как когда-то во «Введении в художественную литературу» использование заимствованных текстов достигло своего апогея в новелле Данило Киша[40] (тот текст был тотальной цитатой), так и здесь достигнут определенный предел; снять маску для того, чтобы обнаружить другую, показать: «вот он я — но это не я — хотя все же я», — эти игры закончены. Теперь, после этого, мне придется вести себя так… Ну это как сложится. Если сложится. Пока меня успокаивает, что никаких успокаивающих меня признаков я не вижу.

Стр. 343. История с прослушиванием! И вообще со звонками! К примеру, когда звонил гэбэшный куратор, отец разговаривал с ним вполголоса, с таинственным видом, а потом объявлял, что ему нужно срочно ехать за переводом. На лице нашей матери — черная туча ревности, на наших мордашках — презрение. — Хотя люди, встречавшиеся в то время с отцом, видели нечто другое, а именно то, что этот проклятый режим не всех сумел растоптать.

В действительности — сумел. И Грабала, и моего отца. — Я пытаюсь подобрать ему компанию поприличнее.

Стр. 349. …Гады, гады, да что ты об этом знаешь, Папочка, они каждое твое слово записывают на магнитофон… и т. д. «Ситуацию» с помощью этой фразы можно было бы разложить по полочкам: «гады» — правильно, «Папочка» — тоже правильно, «каждое твое слово» — все верно, и только слова «да что ты об этом знаешь», как обоюдоострое лезвие, поворачиваются против меня, колют, режут меня: Да что ты об этом знаешь?!

Как же все это тяжело. Тяжкий груз я взвалил на себя. Надо бы поостеречься, не думать, что я сильнее, чем на самом деле, не отмахиваться легкомысленно, думая, кровь носом не идет, и ладно, — ведь бывают и внутренние кровотечения. Малая венгерская порнография: Автомобиль «Трабант» обладает прекрасным сцеплением с дорожным покрытием и безупречным разгоном. Но это вовсе не повод для легкомысленности.

4 марта 2000 года, суббота

Во вчерашней «Frankfurter Allgemeine», в разделе «Краткая информация»: театральный режиссер Томас Бишоф, оказывается, был информатором штази и проч. Но почему «краткая»? Или будет еще подробная?

Стр. 397. В семье же отца… никогда никого и ничего не боялись… Между тем, как я вижу сейчас, сам он был воплощением страха. Испуга. Его припугнули, и он испугался. Но все же не выдавал свой страх ни в малейшей мере. И именно у него я учился храбрости (и, кстати, тому, что последняя вовсе не однозначна безумству.)

Я снова расплакался, как тогда, в мае, в день смерти отца. И плачу опять и опять. — Короче, заваривая на кухне чай, я снова подумал: давай с этим подождем, пусть раскручивается пока «Гармония», пусть в мире полюбят моего отца. На что я слышу вопрос (то есть м. п. у.): а что, после этой книги его перестанут любить? Тут-то и накатил на меня неожиданный приступ, и я зарыдал в темной кухне, прижавшись к стене, колотясь головой о холодный кафель… Я пытался подавить в себе этот приступ, чтобы ответить (как будто в реальной сцене):

Не надо его любить. Я и сам люблю его только потому, что он — мой отец.

И в самом деле: только потому. Хотя что означает «только потому»? И что значит, что я этого человека люблю. (Ну вот, опять… Как будто данный вопрос — единственное, что мы должны понять в жизни.) Что это значило для меня раньше и что — теперь? И что было бы, если бы он не умер? У меня, как у пацана, текут сопли.

Тело не устает меня удивлять.

Надо бы почитать что-нибудь о Мартиновиче[41]. [Решил не читать.] <Между тем я ведь даже не дворянин[42].>

Я мог бы выписывать из романа почти все подряд — настолько все актуально. Стр. 455. Быть отцом — загадочное предприятие. Сколько тайных вопросов и тайных ответов, рождающихся сами собой, без участия заинтересованных сторон! Быть отцом нелегко, потому что к этому невозможно заранее подготовиться. А то, чему можно научиться (…) — наименее интересная сторона отцовства. Я этого тогда не знал, но мой отец знал. Зато он не знал другого — что в конце концов все тайное всегда становится явным. И ведь в самом деле не знал. И я тоже.

Стр. 456. Как-то раз мне пригрезилось (или приснилось), что я расспрашиваю Господа Бога о своем отце. Допытываюсь, вытягиваю из Него — словом, навожу справки. Какой он? Хотелось знать, что он за человек. Быть хоть в чем-то уверенным. Так я проводил время, находясь в животе у Мамочки. Но Господь, сколько я из него ни вытягивал, никак не мог толком ответить на мой вопрос. Понятно теперь почему.

Папочка, дорогой, я уже не способен смотреть на тебя как на реально существовавшего человека. Ты как будто явился ко мне из романа, из дрянного (дерьмового).

Стр. 508. …и только отца вашего они не смогли превратить в слугу!.. Еще как смогли.

Вечером позвонил Й., он только что прочел рукопись. Жаль, что отец не дожил до этого, говорит он. Потому что роман — это памятник всем изуродованным судьбам. В судьбе моего отца, в этом трудном достоинстве, он увидел некую сатисфакцию: мой отец представляет их всех и т. д.

Старик, на хера ты все это разрушил?! Или ничто не разрушено? Даже наоборот? Так мы больше узнаем о «мире», о «конструкции бытия». Не знаю. Возможно, читателям (тут мне хочется захихикать) не помешает разочарование, которое ты им доставишь? Они его заслужили? Уточняю: мы его заслужили. В какой степени его заслужил я? — это мой личный вопрос.

Стр. 540. Так вы готовы умереть за родину или, может, я ошибаюсь?

— Готовы, Папочка, мы готовы.

Тут опять я начинаю реветь. Смех и слезы. А ведь это (всего лишь) цитата, ничего подобного этой сцене в нашей жизни не было. Мало-помалу я начинаю воспринимать «Гармонию» как подлинную реальность, из меня вылезает наивный читатель, эх, плакало наше доброе постмодернисткое имя!

6 марта 2000 года, понедельник

Стр. 560. Вот тогда-то мой отец стал действительно одиноким. Мы не лезли к нему, пусть идет как идет. Я тоже. И замечал, что с легким (или не слишком тяжелым) сердцем смиряюсь со своими поражениями, неудачными попытками найти с ним контакт. (Например, разговоры — я заранее придумывал «темы», культура, политика, спорт, личная жизнь — оставляли его равнодушным; на что-либо спровоцировать его я не мог — только вывести из себя. <с.> Я видел, что это плохо, но до конца своей ошибки не понимал. Не понимал всей своей ответственности. Того, что любви без ответственности не бывает. ж. с., с.

Стр. 561. Видеть себя в зеркале ему было не по себе, лучше часами простаивать в полумраке винного погребка, это было приятнее.

Письменный стол, беспрерывное стрекотание пишущей машинки да кисловатый мрак погребка — и все. Быть может, книга права: это все. А то, что я теперь добавляю к ней, не имеет значения.

Не надейся, имеет.

А эта дурацкая история с Роберто! Ну не игра ли это с огнем? В доме повешенного говорить о веревке…

М. п. у.: придет время, когда о «Гармонии» похвально выскажется <имя значения не имеет>. [Ничего подобного не произошло, а если и произошло, то, скажем так, в несколько иной форме.] И я буду слушать, растягивать удовольствие, ибо говорить он будет пространно, а когда он закончит и мы обменяемся с ним восторженными взглядами, то я обстоятельно, с напускной важностью («послушай теперь мою исповедь») вывалю на него все это. Ведь он единственный человек на свете, кто может во всем этом разобраться. Соотнести с Творением. Во всяком случае, я надеюсь. Однако боюсь, что он сделает это молча. Иначе и быть не может. И мне достанутся лишь его безмолвие и потрясенный вид. И, может быть, вместо чая он угостит меня палинкой. Так что лучше не ехать к нему на машине. [Все случилось гораздо хуже.] <Хуже и не придумаешь.>

Стр. 572. Ближе к концу, танец отца с братишкой, брат успокаивает отца, но-но, потише-полегче, вот так-то, спокойнее, мой дорогой Зульфикар, спокойнее, хороший коняга, вот так, хорошо. Он коняга хороший, он успокаивается, действительно хороший коняга — и из глаз моих текут слезы. Вопрос армянскому радио: Что делать, из моих глаз текут слезы? — Мы не знаем, что значит «слезы», но думаем, что вам не стоит так увлекаться велосипедом.

Финал романа тоже получил дополнительную окраску, которая может одновременно вызвать рвоту, истерические рыдания и смех: …отец сидит за своей «Гермес-бэби», строчащей, как пулемет; отец бьет, колошматит по клавишам, и из машинки летят и летят слова, одно за другим опускаясь на белый бумажный лист, — слова, до которых ему дела нет, не было никогда и не будет. Не стану лукавить, красивый финал, лучшего не придумаешь — многозначный, трагичный и возвышающий. Одно только «но»: он строчит донос.

Пожалуй, это можно назвать ницшеанским юмором. Какая, по сути, сверхчеловеческая смелость нужна для того, чтобы всю эту красоту разрушить и ниспровергнуть. — Такой смелости у меня нет, я просто иду по следам отца. Как в том анекдоте, только наоборот: он не смелый, он просто слепой. [В такой ситуации написать хорошую книгу нетрудно, нужно только иметь соответствующего отца.] <Но это всего лишь ж. с. Если серьезно, то возможность и смысл написания такой книги обусловлены существованием «Harmonia cælestis», о которой нельзя утверждать ни того, что ее написать нетрудно, ни того, что ее мог бы написать любой.>

7 марта 2000 года, вторник Масленицы

<Служебное объявление: до 22 мая датирование записей отменяется, поскольку расписание моей теперешней жизни к отцу никакого отношения не имеет.>

Вчера экспресс-почтой отослал в Будапешт типографские оттиски. Мой отец улетел.

Вчера же почти одними и теми же словами я заявил моим издателям Г. (по телефону) и Й. (во время обеда), что должен еще написать нечто вроде аппендикса страниц этак на сто [хотя к этому времени мне было уже ясно, что будет больше; уже тогда я видел всю — говоря по-простому — прелесть и уникальность открывшихся мне документов], сто скорбных (sic! ну и кретин) страниц. Как лживо и интригующе это звучало, хотя говорил я чистую правду! [Эту фразу, не в силах противостоять соблазну, я повторю еще не один раз.]

Статья социолога Дёрдя Чепели о секретных службах, журнал «Критика», 2000, № 2. Это про отца, про то, как он проникает в частную жизнь, оскверняет ее, марает. Делает людей беззащитными. «Режим порождает организацию, члены которой в обычной жизни представляются нам такими же, как все остальные, хотя быть как все они не могут». Мне кажется, будто я читаю отчет, комментарий, рассказ непосредственно об отце. «Им приходится пребывать в двух мирах. Не каждый годится для этой роли. (…) нужно быть чуть ли не сверхчеловеком (мой папа!.. с.), чтобы исполнять эту роль: оставаться и верным другом, и любящим мужем (мой папа), и надежным сотрудником, беззаветным трудягой, нарушая при этом элементарные требования, которые налагают на него все эти амплуа, преступая законы сотрудничества, предавая другого. Иногда человек полагает, что партнер на него просто смотрит, не догадываясь, что на самом деле тот за ним наблюдает, подсматривает. (Мой наблюдательный Папочка.) Кто на это способен?»

Далее, на основе работ социолога Р. К. Мертона, речь идет о поведении маргинала, отступника. О людях, принадлежащих не к той части общества, к которой они хотели бы принадлежать. «Основное впечатление их жизни, что все праведное — на том берегу, греховное же — на этом». Я не думаю, что отец мой размышлял об истине или же ее относительности. Искал в этих размышлениях некие опоры. Скорее, он действовал как алакаш, который, надравшись, не ведает, что творит.

Автор цитирует далее рассказ Горького «Карамора» (один из переводов которого озаглавлен «Предатель»): «Разумом я сознавал, что делаю так называемое подлое дело, но это сознание не утверждалось соответствующим ему чувством самоосуждения, отвращения, раскаяния или хотя бы страха. Нет, ничего подобного я не испытывал, ничего, кроме любопытства». Это уже подходит к моему отцу. Хотя любопытство… насколько я помню, он этим не отличался.

Конец статьи (подзаголовок: «Преступление и наказание»): «Доносительство — это цепь деяний, которые сами в себе несут наказание. Внешний судья здесь не нужен. (Это верно! Я ни в коем случае не хотел бы им быть.) Неважно, прольется ли свет на деяния доносчика или нет, сама роль его столь противоречива, что если однажды он по своей или не по своей воле согласился ее исполнять, то уже никогда не освободится от возникшего в связи с этим душевного бремени». Никогда.

Я только сейчас понимаю, какой защитой служил для меня этот девятилетний труд. Бастионом, крышей, броней. Я был неуязвим. А теперь стою вроде как нагишом.

Какое-то объявление: cucurbita pepo. Кабачки, попросту говоря. Я забыл вписать в роман это Мамочкино выражение — из того же ряда, что и т-а-акси, Ретезад или Гирландайо. Это то, чего не осталось от моей матери, а от моего отца — penis infortunatus[43]! Это когда он был прекрасном расположении духа!

[Телефильм об Имре Лакатоше. Всемирно известный ученый (гносеология) был стукачом, который закладывал академика Мереи даже тогда, когда, освободившись из лагеря для интернированных, жил у них, одевался, кормился, был членом семьи. Вдова Мереи (улыбаясь): Нет, простить это невозможно.

Б. напоминает мне о каких-то моих обязанностях — твой отец поступил бы так же, звучит в качестве решающего аргумента. Я смеюсь, можно сказать, со скрежетом зубовным. Хорошо, только запомни это свое высказывание. И мой ответ тоже.]

Вчера был у Б. [это другой Б.] <в этот момент в комнате появляется мой сын Мицу, несколько ранее призванный мною, в чем дело? — спрашивает он несколько подозрительно, ничего особенного, говорю я, просто хотел дать тебе возможность приложиться к отеческой ручке, ухмылка заливает все его лицо, ты что, написал что-нибудь классное?! я отрицательно трясу головой, он целует мне руку и на прощание, уже в дверях, смеясь говорит: Так что, в мире полный порядок?> М. рассказывает мне, как они в 1988 году нелегально пересекали румынскую границу из Трансильвании. Ночью, по руслу какой-то речки. Береттё? Или Кёрёш? И как было страшно. Каждый шаг — ответственное решение, плеснет вода, и конец! Голоса пограничников в темноте, совсем рядом. И ужас, длившийся часами. Молодые ребята, девушки.

И все это время я думал, что их тоже предал мой отец. Каждый их шаг.

Потом Б. о допросах в секуритате[44], об угрозах, о стратегии сопротивления (нельзя, например, каждую их угрозу принимать всерьез, это вопрос жизни и смерти, бывают вещи, к которым надо относиться серьезно, для ясности добавляет он): выходит, отец мой стоял на их стороне, и все эти ужасы, угрозы, насилие, вся эта жуть — на его совести. Они не видят, как я краснею, а если и видят, то, не задумываясь, списывают это на палинку. Я же чувствую (потому и краснею), что всех этих людей, моих друзей, с которыми я сейчас ужинаю и выпиваю, предал мой Папочка. Невозможно слушать все эти их рассказы — получается, будто я его покрываю.

Разговор заходит о X, странная все же фигура, сказать о нем что-то определенное невозможно, какие-то темные финансовые делишки и проч., может, двойной агент, но мы об этом никогда ничего не узнаем. (Как будто мы говорим о моем отце…)

На что я: даже если все это правда, что ты хочешь этим сказать?

Ничего.

Да брось, ты хочешь мне намекнуть, что он завербован.

Откуда мне знать?

Я тогда взбеленился. Да в свете последних событий (они думали о писателе Таре, я — о другом человеке), когда можно заподозрить любого, что он был агентом, ужасен уже тот факт (пауза, многозначительный кивок — кошмар — опять Голливуд!), что мы назовем стукачом того, кто действительно был стукачом!

Все это ужасно.

В разговоре с П., героически превозмогая себя, я не упоминаю о тех самых «скорбных ста страницах». Разговор опять почему-то зашел об агентах, и П., неожиданно повернувшись ко мне, вдруг сказал, что однажды, очень давно, он бывал уже в нашем доме в Ромаифюрдё, по поводу какого-то перевода встречался с моим отцом, до чего же фантастический был человек! я хлопаю глазами на Гитту, ну и жизнь! та все понимает, но не отвечает мне взглядом, а едва заметно кивает.

Он предложил П. отобедать с ним и из какого-то гнусного алюминиевого социалистического судка — точно! точно! в один голос воскликнули мы с Гиттой с непонятным каким-то облегчением, был такой! словно радуясь, что этот судок нас спасет, — извлек какую-то гнусную социалистическую еду, что-то вроде котлеты с сопливым горошком, на грани съедобности, но, дети мои — окинул нас взглядом П. с такой гордостью, как будто речь шла о его собственном, доброй памяти, родителе, — все это он преподнес с такой грандиозностью! И при этом все время с ним говорил, беседовал, рассуждал — в частности, о переводе как таковом, о его принципиальных и конкретных ограничениях…

Да, киваю я ошарашенно, на эту тему он умел говорить — неожиданно тонко, предметно. В этом он разбирался.

15 марта[45], я стою на вокзале в Базеле. И вдруг, как доброму патриоту [А скажи-ка, сынок, у кого ты учился патриотизму? Ну хватит!!], мне приходят на ум Петефи, революционная мартовская молодежь, идеалы, их чистота. В связи с чистотой м. п. у. грязь, а в связи с грязью — отец.

И снова: я словно в (своем) романе. Ибо где еще можно так вот перескочить с грязи на Папочку? И еще внезапно охватывает жуткое ощущение, что я больше не смогу написать ни строчки. Это я еще допишу, потому что история должна быть завершена, ну а дальше — финита. Костолани вон тоже закончил в 51 год. Правда, ему было легче, потому что он умер. ж. с., ж. с., ж. с.

Или, рассуждая практичнее: наступит большой непроглядный кризис, глубокий, как колодец во Фракно (стр. 120). До сих пор мне везло, судьба благосклонно позволяла мне без труда переходить от одной книги к следующей. Я должен теперь готовиться. Как-то прорваться. Не позволить себе растеряться.

А что, если я напишу, но не стану публиковать? Тогда положение было бы легче. И дело не в том, что мне хочется защитить семью («пусть тебя женсовет защищает!»), мне хочется, чего бы это ни стоило, отстоять свое право писать!

Чушь собачья! Чего тут решать? Все идет, как должно идти. Внимать — вот и все мое дело. Задача моя — не писать, а внимать. Если смогу внимать, то смогу и писать.

Л., фантастическая старушка, которую временами я потчую своим легким материнским комплексом, расспрашивает меня о «Гармонии»; книга об отце; на что она задает вопрос: я писал ее из-за чувства вины? Меня это поражает. Не верю своим ушам.

Вины?! Ничего подобного!

Понятно, стало быть, между вами все было в порядке, с присущей ей откровенностью говорит она.

Ничего подобного! Ничего между нами в порядке не было. — Теперь я поражаюсь своему ответу. Не понимаю, почему я это сказал. Ведь на самом-то деле все было в полном порядке, куда уж лучше, только мне хотелось чего-то большего, быть чуть-чуть откровеннее, чуть-чуть ближе. Но это в порядке вещей. И не было никаких проблем, я всегда сознавал (и не раз уже говорил об этом), что тайную мистическую отцовскую задачу (укрепить веру сына в жизнь в самый непредсказуемый, в самый нужный момент) он исполнил (может быть, даже не задумываясь об этом, не желая, не понимая этого, но какое это имеет значение, добавлю я ради справедливости и соблюдения меры).

Любил ли он меня — я сейчас сказать затрудняюсь. (В данный момент под любовью я разумею те отношения, которые связывают меня с собственными детьми.) Я его очень любил и никогда не задумывался о том, что это может быть не взаимно. Глядя на нашу мать, ощущая ее любовь к нам, трудно было даже представить, что отец, самый близкий ей человек, может к нам относиться как-то иначе.

Почему твой отец был так слаб? — неожиданно и непонятно в связи с чем укоризненно спрашивает меня жена.

Стр. 571. А это — почти эпиграф: Что касается — «говорить все, что думаешь», то, как мне довелось убедиться позднее, до добра это не доводит.

Читаю в книге Рюдигера Зафрански о грехе: Das Leid sucht die Transzendenz. (Боль ищет трансцендентности.) Господи, помоги!

Пока едем в машине, речь опять и опять заходит об отце. Я прошу Гитту «записывать», меня угнетает, что обязательно что-нибудь забуду. Цитирую по этим записям:

В нем не было никакого цинизма.

Был ли он счастлив? Да, незадолго до смерти, с Э. А с Мамочкой? От случаю к случаю.

По мнению Гитты [это я диктую ей, ведя машину; она рычит, да оставь ты меня в покое; спохватилась! — весело кричу я], его любимой книгой была «Без всякого принуждения» Белы Саса[46]. С чего ты взяла? Он сам говорил. Мне что-то не верится. Эта книга до сих пор обернута в старую газетную бумагу — в свое время по конспиративным соображениям мы прятали так «нехорошие книги».

Я как раз была у вас в Ромаифюрдё, пеленала Дору — давно это было, — когда явился твой Папочка, в явном подпитии, и твоя мать тут же накинулась на него, да как ты смеешь мол в таком виде, перед своей внучкой! Он стоял за моей спиной, под прикрытием, хотел прошмыгнуть в свою комнату; в одной руке я держала пеленку, а другую непроизвольно заложила за спину, и он взял меня за руку. [с.] <с.> Так мы и стояли, пеленка, отец твой, а в другой руке у него, как обычно, тот самый старый портфель.

Твой отец был классической жертвой. Я так не считаю. Точнее, напиши так: я не думаю, что он был просто жертвой. И далее поставь «с». Не знаю, чего тут непонятного! Строчную «с» напиши! А теперь давай поменяемся, я устал вести, у меня глаза болят.

На календаре весна, валит снег.

Мне снова «вступило в спину», зашел доктор Р., тесть моего младшего брата, сделал инъекцию диклофенака. Провожая его, я, пошатываясь, тащусь до калитки. И вдруг он мне говорит: Твой отец был истинным джентльменом! С чего это он? Если бы я сейчас заржал, он счел бы меня сумасшедшим. И к тому же обиделся бы. Между тем он прав, мой отец действительно был джентльменом, одним из последних. (Неплохо бы разобраться, интересный вопрос: что значит быть джентльменом в Венгрии?)

Ну вот и первая рецензия на нашу книгу, папуля. Теперь все будут говорить о тебе. Надеюсь, ты тоже рад? <с., с.>

Будь это в моей власти, я уничтожил бы все к чертовой матери.

Но представим простоты ради, что мы встретимся на том свете. Вслед за тобою я прибываю в рай и вижу как на ладони буквально все. И что бы ты мог мне сказать, дорогой мой? Я полагаю, смутился бы даже сам Господь. Но мы ведь этого не хотим, не так ли, старик?!

Вместе с П. мы не спеша идем по улице Кечкемета в сторону ресторана, предвкушая замечательный вечер. Он вспоминает о старых временах. Да, отец твой… был все же замечательным человеком. И как это ему удавалось? Спас всю семью. Ведь вы же в порядке, все четверо, разве не так?! А скажи, вас преследовали, ущемляли? (П. живет за границей.) Наверное, прежде всего твоего отца? Я думаю, ему было очень трудно при коммунистах.

О трудностях мог бы отчитаться только он сам, говорю я холодно, словно мой дедушка (к которому П. относился с большим уважением); моя фраза звучит как острота в английском стиле.

Ты видишь, папа, в чем беда: ты умудрился изгадить даже такой приятный в общем-то разговор. И в этот теплый весенний вечер, пусть ненадолго, лишь на мгновение, я ощутил внутри холод и отвращение, которое испытываю ко всем остальным агентам III/III.

[Супруга Й. Ф.: Как же трудно смириться, что его больше нет. (Имея в виду моего отца.) Да чего ж в этом трудного! — упиваюсь, паясничаю я, как будто и впрямь знаю что-то особенное о смерти и вечности бытия. Старушка только кивает: вместе с ним мы потеряли наш голос. (Дело в том, что отец переводил их музеологические статьи.)]

Австрийские телевизионщики; айне кляйне разговор о графстве, все же имя обязывает, аристократы в Восточной Европе. Пограничный случай. Неизбежно заходит речь о пережитых страданиях и о пресловутом достоинстве. Я вдохновенно, прочувствованно читаю им целую лекцию о драматической прелести моего отца, до меня не сразу доходит, что это — документ, что надо все же оставить в нем некий намек, и я неожиданно прерываю свой панегирик, недовольно хмыкаю [интересно, что там осталось на пленке] и поправляюсь, что, мол, все было вовсе не так красиво, не так триумфально, что на самом-то деле все было вовсе не так, все было хуже, гораздо хуже, что время не щадило здесь никого, перемалывало, пожирало, раздрызгивало людей (интересно, как я это выразил по-немецки?), растаптывало всех подряд — короче, все было труднее и драматичнее, чем я об этом рассказывал. С настоящими поражениями, предательствами. Mit wirklichem Verrat, повторил я им. Наступила пауза. Мое счастье, что они не спросили, что конкретно я имею в виду. Но картинка все же получилась возвышенная, лирическая: мол, как бы то ни было, а быть аристократом — замечательно и прекрасно.

Л. в интервью со мной спрашивает, правда ли, что я стремлюсь познать всех и вся, как он где-то слышал. На что я с той же непонятной серьезностью отвечаю (играя сразу на две аудитории), что мол да, конечно, познать… продолжительная пауза… а потом описать все, даже если речь идет об очень близком мне человеке (ну а это зачем?!), пауза. Или — или.

Пока я все это говорю, м. п. у. Архив, люди, которые знают о моем отце правду. Мне кажется, что они могут быть довольны мною. У меня поехала крыша, только похвалы я ожидаю теперь не от классного руководителя. Пришли в школу отца, нам нужно поговорить с ним.

А кстати, когда завербовали твоего отца? — рассеянно спрашивает у меня Гитта. И, уставившись друг на друга, мы отказываемся верить своим ушам.

Есть у меня заметка к 26 фразе из первой части: «Униформу-то мой отец сменил — но не сердце». — Где-то нужно перевернуть эту фразу. Мол сердце сменил, но не униформу. Но я об этой заметке забыл, или просто мне это не пригодилось.

У меня ощущение, будто твой отец убивал людей, но при этом был невиновен.

Да, классовые барьеры он одолел. Это точно.

Иногда проходят часы без того, чтобы я думал о нем. Мы катались на лодке по озеру, кажется, было лето. А потом отправились в испанский ресторанчик. Кажется.

«Почему твой отец был так слаб?» — Только что обнаружил на каком-то клочке. (Я всегда все записываю куда попало.) Не знаю. Не считал для себя обязательным то, что преподал нам? Или не понимал своей матери? Нашей бабушке (стр. 357) ничего не стоило в любое время, будь то утро или среда, охватить взглядом сразу триста-четыреста лет, не говоря уж о вечности, которая даже больше четырехсот лет. Такова была перспектива, в которой она смотрела на все: на события, на людей, а особенно на потери и поражения. (…) Моя бабушка видела далеко, так устроены были ее глаза.

Весной 1957 года, в тесной неосвещенной комнате, находясь в окружении целой группы немногословных и мрачных мужчин, наверное, можно было испугаться. Испугаться смертельно. Подписать и пообещать что угодно. Ну а позднее, потом, разве нельзя было что-то придумать? Или придумка его заключалась в том, чтобы сделать вид, будто он на них работает, на самом же деле… А что на самом же деле? Он и работал на них. Они же, заполучив одного из самых именитых венгерских аристократов, стали сильнее. Увереннее в себе, и эту уверенность сразу почувствовали остальные.

Очевидно, как и другим, ему тоже пообещали, что все останется в тайне. Какое счастье, что документы попали ко мне, а могли бы ведь рвануть неожиданно, скажем, через пять, десять, двадцать лет, словно мина… Хорошо также, что не я один о них знаю, поэтому у меня нет искушения сожрать эти бумаги.

Уж я смог бы обосновать, почему старика следовало бы оставить в покое. с.

X., высказываясь в интервью (неудачном) о причинах своего падения, ссылается на вековую обездоленность. Дескать он пролетарий, а стало быть, изначально человек подневольный, запуганный. Может, в этом что-то и есть, но это правда для внутреннего употребления, а будучи высказана, она превращается в отговорку и словоблудие. Я тоже вон думал, что моего отца запугать невозможно просто потому, что он аристократ и как таковой — свободен, ему терять нечего. И вот на тебе. И что, мне теперь говорить, что человек, которому веками только подчинялись, должен испугаться при первом же громком слове? Бред! Такая же отговорка.

Интервью заканчивается ветхозаветной цитатой: Милосердый будет благословляем… (Притчи). Разумеется, надо быть милосердными. Только какое же это милосердие, если грешника мы назовем невинным. Это называется ложью. [А должен ли я об этом говорить — другой вопрос. Говорить надо о себе.]

<Цитата из эссе Надаша, тоже неплохой эпиграф: «Вольф Бирман[47] наверняка прав: Саша Андерсон[48] в самом деле засранец. Наверное, можно подтвердить документами и заявление Юргена Фукса[49]: Саша Андерсон стучал на своих товарищей, закладывал их, сдавал штази. И все же я буду последним, кто однозначно выскажется о его виновности».

Мой отец сейчас близок мне не только потому, что он — мой отец, а потому, что в «Гармонии» я это декларировал, сделал эту близость публичной. Он — это я, я хотел бы быть им (с некоторым преувеличением). И теперь, таким образом, я говорю, исходя из этой близости, и содействую реконструкции нашей общей памяти. «Неизменное и мрачное знание секретных служб поддерживают не жалкие стукачи, готовые за гроши на любую пакость, и не легко охмуряемые карьеристы и прочие нравственные ничтожества — его поддерживаю я». (Надаш.)

Словом, когда мы несколько легкомысленно, упиваясь афористичностью высказывания, изрекли, что страна (я, ты, он, мы, вы, они) разменяла на медные гроши пролитую в 56-м году кровь, то изречение это, среди прочего, означало, что определенным людям, нашим согражданам, мы выдали разрешение на то, чтобы делать сексотами, человеческим мусором других наших сограждан (напр., моего отца). Ни тех ни других это не оправдывает — это просто факт. И я не могу считать себя невиновным, думать, что виноваты «другие», что это отдельные игры гнусных коммунистов и гнусных стукачей; нет, это касается всех, хотя не все из нас были, являются (гнусными) коммунистами или стукачами.

Эпоха Кадара состоялась при нашем согласии (хотя кто-то и упирался слегка, не скрывал своего отвращения).

Вынести нравственный приговор своему отцу мне мешают отнюдь не сыновние чувства (эмоций своих я не сдерживаю: презираю, оплевываю его, плачу, рву и мечу, люблю), дело в другом: мы не можем его (его случай) «вырывать из контекста». Самый простой пример, который мне вспоминается: папа римский, выдающийся человек, не погнушался подать руку Кадару, который, если оставаться в том же эмоциональном русле, был все же большей свиньей, нежели мой отец. Или взять самого симпатичного мне политика — Хельмута Шмидта, заигрывавшего с Хонеккером. Не я ли просил об этом Хельмута Шмидта, потому, скажем, что не хотел Третьей мировой войны?

«Избежать тупиков реформизма и соглашательства и не сойти при этом с ума, не спиться, не покончить с собой могла только в высшей степени суверенная личность». Мне казалось, что я таков. На самом же деле мне просто везло. Я не видел реальности.

О глубине предательства мог бы рассказать только сам предатель, но он этого сделать не может. Как раз в связи с Шандором Таром, с его новеллами, я написал когда-то: Есть люди, которые не умеют рассказывать о себе. Поэтому за них должен говорить тот, кто умеет.>

Гитта: «Он был большой и красивый мужчина». При других обстоятельствах эти слова могли бы стать замечательной финальной фразой.

Вчера была вторая годовщина смерти Папочки. Я забыл о ней. Точнее, о том, что забыл, я вспомнил, уже засыпая, был уже первый час, слишком поздно.

Время идет непонятно как. Мне бы надо сидеть над досье. Но так, чтобы по возможности время там не текло. Сидеть вне времени, с минуты на минуту ожидая, что оно вдруг придет в движение. Это больше, чем нетерпение. [С тех пор мало что изменилось. Ощущение, будто дело моего отца постоянно разрушает мир. Да еще это мое «структурное» двуличие. Надо как можно скорее с этим кончать. Сейчас мне все представляется проще: правда не может не быть прекрасной. Гм-гм.]

Район Берлин-Митте, на футбольном поле — пятиразрядный на первый взгляд матч, приятно видеть знакомые фигуры, обстановку, в которой я до сих пор чувствую себя как дома. Рядом двое коллег-болельщиков, приблизительно одного со мной возраста или чуть постарше, обсуждают легионера хозяев поля.

Работал на штази.

Стукач, кривится один из них и смеется.

Они разговаривают об этом, как о самой обычной вещи. Я пытаюсь вычислить на поле доблестного бойца невидимого фронта. И щурясь, потому что в глаза бьет весеннее солнце, думаю об отце.

Вчера в одной компании вновь зашел разговор о стукачестве. Подробности опускаю. (Этого я ему не могу простить, с грустным отчаянием восклицает Л., потому что уважаю его.) Бесконечные споры на эту тему уже сидят в печенках. Но я тоже виноват — ведь мне интересно сверить свое отношение к доносительству, узнать, что люди думают о сексотах, на что я могу (на что мы можем с отцом) рассчитывать, и этот неподдельный интерес и волнение, по-видимому, не остаются незамеченными.

На неделе книги, как обычно, в театре «Радноти» будет вечер издательства «Магветё». Представляю себе, как ведущий, актер Андраш Балинт, задает мне вопрос.

А что бы сказал по поводу твоего романа отец?

На этот вопрос я ответил бы не совсем обычно. (До этого я, как правило, отвечал, что роман был уже почти готов, когда я спохватился, что надо бы, хотя это не в моих правилах, все-таки показать ему эту рукопись, потому что… ну потому что. И знал наверняка, что момент будет не из приятных, потому что она ему не понравится. Решительно не понравится. И что будет, если — чего еще не бывало — он употребит свой родительский авторитет и запретит публикацию? Сын мой, я запрещаю это публиковать. И я, непонятным для себя образом, заранее решил, что подчинюсь его воле. И дождусь его смерти. Все это было примерно в 97-м году, я как ни в чем не бывало продолжал работать, старался не думать об этом, хотя, конечно, меня это тяготило. Вот почему, когда через год он умер, первое, что я испытал, было облегчение, повезло же мне! И только потом уже — траур, боль, все как положено. А еще к этому добавлял, что теперь уже моя книга, «Гармония», ему нравится…) Повтори свой вопрос, я хочу ответить иначе.

А что бы сказал по поводу твоего романа отец?

Я театрально пожимаю плечами: Какое мне дело, что он сказал бы? Он был мне добрым отцом, но если он полагает, что это его оправдывает, то он ошибается! В заключение я еще раз передергиваю плечами и презрительно оттопыриваю губы.

Никто ничего не понимает. В театре мертвая тишина. Испуганная тишина. Так оно и должно быть.

Позавчера, когда я вышел на улицу, меня поразило мягкое, легкое тепло — наступило лето — и опьяняющий ветерок, более того, я, как пацан, сунул руки в карманы брюк, мой пиджак развевался, как парус или как два крыла мотылька, и сам я стал такой легкий, поплыл по ночному Берлину с широкой ухмылкой, как будто только что угадал в спортлото пять цифр, как будто испытывал столь же нахальное ощущение свободы и счастья, что и герои романа Оттлика. Чувство было почти мистическое, некая поразительная слиянность с миром или по крайнем мере с этим ночным четверговым Берлином. Я исчез, растворился, как в неком небытии после великолепного секса. Меня осенил такой же покой, как во всем окружающем мире. Я добр, и ко мне благоволит сам Господь.

И тут м. п. у. мой отец, «мой отец». Ощущение, будто весь мир заминирован. Куда ни шагнешь — обрыв. Страх. Как в дьявольски изобретательном крупнобюджетном фильме ужасов. Не расслабляйся, бойся, а вдруг твой отец — стукач. Чему-то я у него научился — примерно тому, чему научился у Имре Кертеса, прочитав его рассказ «Протокол».

Я сидел в начале Аугустштрассе, у замаскированной под восточноберлинскую пивнушку восточноберлинской пивной и плакал. Поблизости на скамье сидел какой-то патлатый бомж примерно одного со мной возраста. Заметив на моих глазах слезы, он кивнул и приветственным жестом поднял пивную бутылку.

Я любил формулировать свои мысли «по-отцовски»; очевидно, потому, что именно так и мыслил. Говорил, например: когда я сидел на стадионе в Афинах и наблюдал, как мой младший брат играл за АЕК (Афины) против Реал (Мадрид), то стоило только ему прикоснуться к мячу, и все восемьдесят тысяч (точнее, 79 999) зрителей вскакивали и начинали скандировать — доброе имя моего отца. Теперь этого не будет. Я ограблен; даже в языковом плане. Впрочем, это вполне нормально для любого писателя — вновь и вновь оказываться с пустыми карманами. Накопительство — это не для писателей.

Последующее стоило бы описать здесь (и так) уже в виде прощания. У Зоопарка, выходя из городской электрички, я неожиданно замечаю то ли перед собой, то ли позади себя поразительной красоты негритянку. Она не идет — она шествует. В желтом летнем ситцевом платье. Она не порхает, в походке — что-то весомое, икры ее играют, ягодицы работают, все это видно сквозь замечательное, желтое с черным, платье, всю небрежную мощь походки, — и я неожиданно ощущаю всем своим существом (а не только промежностью), что страстно желаю, чтобы она влюбилась в меня. Чтобы она ощутила это небесное и все же такое земное желание, обернулась, заметила, почувствовала разряд молнии и тут же влюбилась в меня. Я должен околдовать ее. Но именно тут м. п. у. (ей-богу, я этого не хотел!), что для того, чтобы действовать наверняка, я должен был бы принять обличье отца, и тогда с колдовством не было бы никаких проблем.

Да пошел я куда подальше с семейными своими рефлексами!

Кстати сказать (это уже помимо непосредственного сюжета), пока я был озадачен этими эдипальными заморочками, моя черная львица пропала из вида. Я готов был уже с грустью отнести это на перегруженный и без того счет моего отца, когда, выйдя из-за билетного автомата, буквально столкнулся с ней нос к носу. Я не сразу ее узнал. Она стояла, несколько расставив ноги, чуть сгорбившись, покривившись, как человек, у которого больна шея, опустив руки, и неподвижно глазела на какой-то рекламный плакат. На гладкой, сверкающей издали коже краснели мелкие прыщики. И чувствовалась, что она неимоверно устала. Что она несчастна. Что она потеряла надежду.

Я обратился в бегство.

[После смерти отца я унаследовал от него пиджак. Поношенный, местами потертый, но он мне идет, и носить его — удовольствие. Действительно, интересное чувство — влезть в чужую одежду. Если бы я в том нуждался, я ощущал бы себя в нем увереннее и спокойнее.]

В который уж раз меня поторапливают с написанием предисловия к сборнику «Говорящие годы» об эпохе Кадара. Я долго отнекиваюсь, что понятно.

Но вот, наконец, написал. Опять эта почти привычная уже и немыслимая раздвоенность. Закончил тем, что история, которая складывается в книге, — отнюдь не история кадаровской эпохи, а всего лишь статьи о ней. История не одна, их много, и все мы должны рассказать их, каждый — свою, а там — будь что будет.

Благородная мысль. Хотя есть такие истории, которые лучше бы не рассказывать. Или пусть кто-то один из нас все же расскажет, чтобы не нужно было рассказывать остальным, и тогда, может быть, нам удастся выжить? Тоже мысль благородная.

Перепечатывая текст — только что, минуту назад — я исправил:…будь что будет, ведь все равно будет так, как будет, — смею надеяться.

На прошлой неделе «диктатура постмодернизма»[50] вынудила меня посетить Болгарию. Вот некоторые из сделанных там записей:

Пью кофе по-турецки с симпатичной переводчицей («одна симпатичнее другой, хотя недурна и другая»), рассказываю ей о том, что мой брат, футболист, кладет в кофе шесть ложек сахара. Та смеется, настолько это невероятно. И от этого смеха мне почему-то приходит на ум <или м. п. у.? сейчас уже не упомню>, что, когда мы были детьми, наш Папочка, как неким секретным деликатесом, иногда угощал нас кусочком сахара, смоченным несколькими каплями кофе, ну вылитое причастие, мы зажмуривались и открывали рты, и он клал нам сахар на язык. Небесная пища, божественное угощение. [Надо все о нем рассказать, пока еще остается время…]

Забодай их всех комар, киваю я головой, только не надо пугаться, комара переводить не придется, эта история в роман не вошла!

Так напишите другую, пускай войдет, ободряюще глядя на меня, говорит переводчица.

Да уж пишу, ухмыляюсь я. (И действительно, забодай их комар! И тысяча чертей в придачу.)

Записка: Суп из рубца! <Не так давно один симпатичный мне человек признался, что терпеть не может рубец. Его от него выворачивает. Я же рубец люблю. Единственный выход, находит он (или я), — заключить по части рубца компромисс.> Завтрак в маленьком, залитом солнцем садике, перед ним — долгое и ленивое счастливое пробуждение. «Господи, Боже мой».

М. п. у., что вполне возможно, от меня отвернется моя семья. Вспоминаю, как в пражской пивной сидел в полном одиночестве Грабал; пивная была для него родным домом, и никто не осмеливался подсесть к нему, к человеку, всю жизнь писавшему об этом «совместном сидении»; так и я буду сидеть в смертельном одиночестве, презираемый в кругу любящей меня семьи. Замечательная картинка. ж. с.

19 мая 2000 года, пятница

Звоню М., сообщаю, что в понедельник собираюсь в Архив. Давно не видали вас, отвечает он, но на этот раз его голос меня не пугает.

20 мая 2000 года, суббота

Нервным почерком: Встреча с В., который изучает здесь документы штази. Прекрасный обед (испанский ресторан), приятная беседа. Я как бы проверяю его (теперь — задним числом — прошу у него прощения <извини, старик>), интересуюсь, что он об этом думает, об агентах, огласке, чтобы понять ситуацию — чью? да, собственно говоря, свою. Он говорит умные вещи. Решительно, однозначно, не догматично. И укрепляет меня в том мнении, что свою историю — такую мелкую, но такую важную — я должен поведать людям. Сказать о ней, что история эта дерьмовая, но возвышающая, я не могу. Никакого катарсиса в ней не предвидится!

Он убежден в том, что все документы Архива следовало бы открыть. Я киваю, искреннее и все-таки лживо. <Публицист Миклош Харасти пишет: «Свобода общественной жизни наступит только тогда, когда в связи с фактами доносительства никого невозможно, да и не нужно будет ни шантажировать, ни запугивать. (…) Все документы спецслужб следует передать в ведение Центра исторической документации, то есть сделать доступными их как для исследователей, так и для заинтересованных лиц. Для жертв не должно быть секретом, кто доносил на них и кому. И любой гражданин может потребовать для себя проведения процедуры люстрации». Да, он прав.>

22 мая 2000 года, понедельник

Без четверти девять, проспект Андраши; я сижу на скамейке, как пенсионер, которого забыли на солнышке. Слишком рано пришел — Архив открывается в девять.

Иногда о «Гармонии» я говорю, что это всего лишь литература (не семейная хроника, а хроника семьи, которая как раз благодаря этой хронике и возникла <как же часто мне приходилось потом говорить об этом!>). Да нет ничего в этой книге. Зато в ней есть все (ничто). Но это неправда. Выходит, «Гармония» — это все, а это что же такое? Ничто? Ну нет.

Мне снова приходит на ум, что вся эта тема — не для меня. Мне следует отказаться. Давайте сдадим по новой. У нас есть прекрасные вивисекторы — Месёй, Надаш, Кертес, Бодор, — вот они бы смогли с этим материалом разобраться. Я представляю себе, как взялся бы за это Надаш, взял бы в руки, как некий предмет, разглядел бы его со всех сторон, описал бы и, главное, сделал бы должные выводы. Это был бы очень личный и достоверный отчет, но при этом самого автора мы бы не видели. Надо бы все это описать хладнокровнее: 23 февраля 1957 года в отделении политической полиции г. Сентэндре моего отца, Матяша Эстерхази и проч. М. п. у.: представить отца Имре Кертеса как начальника фашистского концлагеря. Вот был бы конфликт «отцов и детей»! «Кадиш по рожденному отцу»! А я даже не знаю, что делать с присущим мне чувством юмора. (Не говоря о бурлеске.) Я не знаю, что делать с моими способностями. Они просто здесь неуместны!

Не нужны, пропади они пропадом! Смилуйся, мамочка, мама… смотри, вот и стих получился![51] Да на хрена мне здесь чувство стиля! Здесь вообще ничего не нужно, здесь все есть и так.

Но все же: зачем-то я в этом деле нужен — ведь без меня все это канет в неизвестность. Что было бы хорошо!

И хотя никакие мои способности здесь не требуются, работы все же хватает.

Я недавно прочел (где-то, чью-то, могу назвать где и чью) статейку довольно гнусного содержания; мне жаль, папа, что подобные типы тоже будут вытирать об тебя ноги. Но иначе и быть не может — нелепо ожидать от гнусного злопыхателя, чтобы он вел себя как достойный, отзывчивый, порядочный человек, ведь тогда он не был бы гнусным злопыхателем, из какового предположения мы исходили. (Предположение наше в точности подтверждается фактами современной реальности.)

Ну, пора спускаться в забой.

<Сегодня, в день вербовки моего отца, я планирую открыть полученную от приятеля в берлинском Wissenschaftskollegium бутылку вина урожая 89-го года (последняя бутылка из «прежней» эпохи). Saint-Emilion Grand Cru, Château La Rose Côtes Rol. Переписывая название с этикетки, я понимаю, какое это извращение. Пожалуй, уместнее было бы весь этот день поститься. А впрочем, не все ли равно? Мне кажется, главное, чтобы этот день был посвящен отцу, чтобы я думал о нем, думал с сочувствием, быть может, даже оплакивал, если получится, или молился, или уж, на худой конец, чертыхался, если день сложится неудачно.

Завтра открывается Дом Террора, мемориальный музей, в принципе посвященный фашистскому и коммунистическому террору. На практике же общество осознало лишь то, что фашизм делали нилашисты[52], а вторую тоталитарную диктатуру — коммунисты. Ну а мы-то что делали? — вот поистине важный, хотя и не слишком приятный вопрос. Наверное, многие возмутятся, если я скажу, что наши квартиры, все наши дома в какой-то мере тоже были домами террора. Как кирпичики этого большого Дома.>

Ну вот я и прибыл на место. Досье еще нет (это правильно! хранят их надежно!), подобрали несколько донесений обо мне, участие в SZETA, «Шпионская комедия» на Университетской сцене, дело Дураи, Paetzke-ZDF, это все, что касается «деятельности П. Э. в 1975–1985 гг.», негусто.

Из ежедневной сводки от 21 сентября 1981 года: SZETA (диссидентский фонд помощи неимущим) устраивает благотворительный концерт, рассчитывая на участие Золтана Кочиша, Ференца Каринти, Иштвана Эрши и мое. Информация из надежного источника; перепроверяется. Негласное расследование продолжаем.

«Шпионскую новеллу» (по которой Петер Валлаи и Ференц Даниэл поставили «Шпионскую комедию») я написал в 1975-м, то есть еще в период службы отца. Интересно, о чем он думал, бедняга, когда смотрел спектакль. Ни словом, ни даже гримасой он не пытался на меня повлиять. Уж не знаю, будь я сексотом, и попытайся мой сын написать что-нибудь подобное, да я ему… бока обломал бы! [Я даже позволил себе впутать его в это дело, правда, всего лишь в эпиграфе: «Не болтай! (граф Матяш Эстерхази)» — таков был эпиграф новеллы, за что он на меня порычал, но причины, как показывает написанное мною к эпиграфу примечание, были скорее эстетические или вкусовые, то есть он ничего не понял. Примечание же я написал такое: Автора неоднократно просили (и проч.), чтобы он изменил эту идиотскую и двусмысленную цитату, но он даже не подумал и только хихикал в кулак. Так и было на самом деле. Я хихикал, а он все это проглотил. Перепалка, насколько мне помнится, носила шутливый характер. Или просто он так защищался, пытаясь как бы забыть о себе, а может быть, даже перепугался, и каждая моя шутка была кинжалом, который я поворачивал в его груди. Конечно, в свете нынешних эстетических представлений этот текст читается сегодня совершенно иначе. А начинался он так: Поначалу я был довольно смазливым парнем и мелким стукачом, каковых — поговаривают — у нас как собак нерезаных; если кто-то высказывался о каком-то политике как о ступившей на путь разврата дочери дворника, то я об этом факте докладывал куда следует, если же дочь какого-нибудь дворника реально приторговывала своей плотью за презренный металл и прочие воздаяния, то я добывал презренный металл и прочие воздаяния.]

Донесение о «Шпионской комедии», поставленной на университетской сцене, поступило от агентурной сети Главного управления внутренних дел Будапешта, дату я записать забыл, но было это где-то в 1981 году. Исполнитель — который явно и много импровизировал — через образ «маленького человека» пытался продемонстрировать, что «система доносительства» якобы имеет в нашем обществе непомерную власть и значение. Со своеобразной издевкой и презрением отзывался он о недостатках нашей правовой системы и роль «доносителей» в этой системе, начиная от следствия вплоть до вынесения приговора, показывал так, чтобы вызвать в зрителях неприязнь к «маленькому человеку». Что касается конкретных, да и принципиальных, аспектов художественного анализа, то это, конечно, не Кулчар-Сабо[53]! На присутствовавших в зале примерно четырехсот молодых людей спектакль, несомненно, повлиял разлагающе. Ну прямо как у поэта: Хочу сверх школьных всех программ (университетская сцена!) народ мутить — скажу я вам — по существу[54]!

Мероприятия: На контролируемых нами объектах продолжать наблюдение за представлениями «Шпионской комедии». Так и видится, как я голыми руками (пером, точнее сказать!) душу эту гнусную диктатуру. Неудивительно, что она продержалась недолго.

Донесение 1983 года в связи с делом Дураи[55]. Вместе с тем им удалось привлечь на свою сторону некоторых новых лиц, среди них значительных, таких как Ш. Вёреш, Т. Вилы, Э. Балинт, П. Э. и др. Как термит, перемалывал я плоть режима! [Перебор.]

Записка о Пецке[56]. О том, что следят за ним, контролируют, и о том, что он собирается встретиться со мной. Все это настолько неинтересно. Мое революционное прошлое. Не пора ли вернуться к Чанади!

Именной указатель, опять множество старых добрых имен, родственники, знакомые, неизвестные. Первое донесение датировано 21 января 1960 года, последнее — 24 марта 1964-го. Около 150 донесений за четыре года, в среднем — по три донесения в месяц. Количество листов в деле — 378.

В последний раз я был здесь 16 февраля, прошло три месяца. За это время отец написал бы не менее десяти обстоятельных донесений.

Мне снова приходится привыкать к его великолепному почерку.

Не знаю почему, но именно в этот момент меня покидает вся моя смелость. Все это слишком больно, нет, нет, это надо оставить в наследии. Пусть публикуют дети. Заработают кучу денег. Я готов передать им рукопись на смертном одре, как тайное фамильное сокровище. Как самую драгоценную корону семьи, перед тем как бессмертная душа покинет узилище тела. — Mehr Licht[57]. ж. с.

Меня покинула смелость, я боюсь, что на меня будут смотреть как на чудовище. Или с жалостью. [Как смогут, так и будут смотреть…] Как на человека, чей отец ушел в холод. Неплохое, кстати, было бы название.

<Внезапно м. п. у., что, наверное, самым трудным будет не тот момент, когда эта книга взорвется. Разумеется, ее выход сопряжен с риском, он повлечет за собой всякие непредвиденности, но самым тяжелым бременем будет последующая за этим повседневность. Когда кто-нибудь, через пару лет, спросит непринужденно: скажи, это твой отец был гэбэшником? Э-э, да нет, не совсем, он только писал доносы…. Ну понятно.

И все. Тишина. Ни изумления, ни отвращения, ни сочувствия — ничего. И это неизвестно что означающее «понятно» нам придется свинцовым грузом тащить на себе всю жизнь.>

В первом донесении описываются родственные связи членов семьи Эстерхази. Тоска. Агент получил задание, используя свои связи, возобновить дружеские отношения с А. С. Посетить его на квартире, познакомиться с обществом, которое там собирается.

26 января 1960 года

Я спросил у него (у Б. Э.), нельзя ли поговорить с А. С. насчет перетяжки мебели, т. к. последний занимается именно этим. Ну так это дело вполне естественное. Мы с братьями, честное слово, любили попрыгать в креслах, это я могу подтвердить под присягой, и бывало, что нога Марци застревала в обивке, и та иногда прорывалась. А. С. интересует нас потому, что на его квартире собираются молодые аристократы.

9 февраля 1960 года

У А. С. я поинтересовался, придет ли он к нам, если мы устроим пирушку по случаю именин. Приглашение он с радостью принял, попросив лишь предупредить его за неделю, поскольку на масленице он часто бывает в гостях. Ах, эти беспечные 60-е годы! 20-го текущего месяца я собираюсь его пригласить.

Тысяча чертей!

Агент должен посетить семью Б. Э. и тоже пригласить их на именины.

16 февраля 1960 года

Э. Б. с супругой приняли приглашение с явной радостью. А кто бы не радовался, бляха, когда их приглашает к себе такой рафинированный господин, как мой батюшка? Это же равносильно награде. Несколько дней спустя я снова их посетил, жена сообщила мне, что у мужа произошел нервный срыв, он не смог пойти на работу, так что все под вопросом и прочее… Чего бы это ни стоило.

23 февраля 1960 года

Задание заключалось в том, чтобы под видом именин пригласить к себе на квартиру гостей. Я трясу головой, что-то шиплю про себя, и это еще мягко сказано. Жизнь по заданию гэбни! Что на это сказать? Или лучше молчать? (Спросить у Гитты. Так и так. Понимаешь? Сегодня я читал вот об этом. Ты умная женщина, объясни мне хоть что-нибудь.)

Короче, шумная вечеринка у нас на квартире, А. С. (который, сославшись на усталость, ушел рано) пригласил агента при случае заглянуть к нему. Сеть заброшена, но вообще-то — много шума из ничего. Капитан Фаркаш: От вечеринки я ожидал большего. [Я вспоминаю, как кто-то недавно на полном серьезе признался мне: От Маркеса я ожидал большего. Трудно было сдержаться и не заржать.] Кстати, Фаркаш этот пашет как вол. Государственный человек, исполняет свой долг. Ему так же не повезло, как и моему отцу: оба жили при диктатуре. По информации агента, гости танцевали, пили, это верно, из нашей маленькой комнаты все было слышно, политические вопросы при нем не обсуждались. В соответствии с инструкциями агент сообщил гостям о намерении запросить заграничный паспорт, чтобы навестить в Вене своего старого и больного отца. (?)

<2 марта 1960 года.

Казнен Янош Сабо, командир кечкеметских повстанцев, осужденный на индивидуальном процессе.

Сегодня — день Матяша, так что всех благ тебе, Папочка. Вчера я все же открыл бутылку бордо — в гостях у нас был Й. («Й.-младший»), и, поскольку нас это радовало — и меня, и его, — я сказал ему, что должен, «пусть по другому случаю», открыть бутылку хорошего вина, так что выпьем за наше счастье! Я был ему благодарен за помощь, о которой он даже не догадывался. А вечером кто-то из гостей, заговорив о сексотском прошлом Грабала (о котором мы изо всех сил пытаемся забыть, хотя он поведал об этом сам, с большой искренностью большого человека — но, увы, это не помогло), заметил, что было бы интересно взглянуть на его донесения, поскольку не исключено, что он дурачил госбезопасность. Это исключено, сказал я, может быть, он пытался их одурачить, но в конечном счете в дураках оказался он сам. Не бывает безвредных доносов, и все стукачи — мерзавцы! заявил я воинственно и оглянулся по сторонам. Но никто мне не возразил. Разумеется, человек вправе испугаться, продолжал я мудрствовать, и от страха с ним может произойти что угодно, но потом с этим «что угодно» ему предстоит что-то делать. Я говорил несколько больше, чем следовало бы, но, с одной стороны, уж очень меня измотало все это, весь этот каждодневный труд, а с другой — просто было приятно находиться среди этих людей, рядом с ними я чувствовал себя в безопасности. Кстати, кто-то спросил, для чего я пишу, на что я не смог ответить, отделавшись развязными банальностями. А ведь мог бы прямо сказать, что испытываю постоянный внутренний жар, побуждающий меня биться над тайнами мироздания, всепоглощающий жар любознательности и тщеславия. И это правда, только скажи я об этом вслух, как правда тут же стала бы ложью (к тому же смешной, но это в данный момент значения не имеет.>

3 марта 1960 года

Прежде чем переписывать следующее донесение, я прочел его. Глотаю слезы, но это не получается. с. Плачу скорее от бешенства, от стыда, нежели от сочувствия. Я мог бы собрать информацию о заграничных благотворительных обществах, о составе их руководства, а также о том, какую деятельность они ведут в отношении Венгрии и через каких лиц. Могу также узнать, какое участие принимают в работе этих организаций представители венгерской аристократии, живущие в Вене. И т. д., еще два абзаца в таком же духе об эмигрантских объединениях и о том, поддерживают ли их официальные австрийские органы.

Ах ты подонок. Предатель позорный. Ну вот, мы поднялись еще на одну ступеньку. Sic itur ad astra[58].

[M. любовно и увлеченно рассказывает мне о Т., о том, как ему худо, бедняге, как он одинок, обездолен. Ему не к кому обратиться, у него нет семьи или — он пристально вглядывается в меня, на лице его просветление, — как, например, у тебя, такого отца! Я ответил ему одной из наилюбезнейших своих улыбок и так громко вздохнул от переживания выпавшего на мою долю счастья, что едва не обрушил театр.

Где как раз шел «Амадей» Шаффера. (Внезапно, уже сейчас, меня охватывает нервное нетерпение, ну о чем я болтаю здесь, тяну время, надо закончить, опубликовать, и пусть рушится, чему суждено обрушиться, пусть все уже кончится, то есть нет, кончиться это никогда не может — ведь я навсегда останусь сыном своего отца, — но пусть я уже закончу <сделаю завершенной эту часть мира>). В одной из сцен над умирающим Моцартом возвышается всей свой грубой мощью Иван Дарваш в роли мерзавца Сальери, и Моцарт вдруг просит его: Отец, подними меня, как бывало! и я, сам того не замечая, повторяю за ним: Отец, подними меня! с., как бывало, с., и плачу, но в зале сольнокского театра благодатная темнота, Сольнок погружен во мрак, самый темный венгерский город, так что никто ничего не видит, ни о чем не догадывается, только надо будет в конце спектакля, когда включат свет, немного подправить «грим». А у очаровательной актрисы, сидящей рядом со мной, на чулке (я это не выдумываю) побежала петля — у каждого свои беды. ж. с.]

<Я шел на кухню за чаем, Гитта смотрела канал 3sat, Literatur in Foyer[59], программа Мартина Людке, в которой как раз обсуждали новую книгу Саши Андерсона. Здесь же был сам Андерсон. Как завороженный, я уставился на него. И почему-то ждал, что он вот-вот заговорит о моем отце. Я смотрел на него с брезгливостью. Небритый, похож на побитого злого пса. В разговоре участвовали Бух и Корино, говорили умно, решительно, но по-настоящему приблизиться к случившемуся так и не смогли — ибо это и невозможно. Он предал своих друзей, и оправдания ему нет, — это все, что можно сказать. А дальше можно плевать в его сторону, бесноваться или пожимать плечами. Дело чистое (точнее говоря, грязное) и недвусмысленное. Никаких оправданий не может быть. (Людке тут замечает, что, хоть и весьма сомнительным способом, Андерсон все же влиял на органы, был, так сказать, образцовым лгуном, и поэтому не исключено, что имел некоторое отношение к падению ГДР. Совершенно ложный подход. Даже если бы объективно дело обстояло именно так, поставить это в заслугу Андерсону невозможно. Пользуясь идиотским примером, можно сказать, что какой-нибудь массовый убийца из числа гэбистов тоже ослаблял систему, поскольку благодаря ему росла ненависть к ней.) Ощущение, будто этого человека можно только пинать, действительно как собаку, и я не испытываю к нему жалости, он это заслужил, однако и это ни на гран не приблизит нас к сути случившегося. Кроме справедливого и недвусмысленного приговора и осуждения, существует еще невероятная и из-за сложности своей практически не поддающаяся осмыслению неразбериха разного рода постулатов и точек зрения, личных воспоминаний, самообманов, теорий, мировоззрений и даже литературных (!) концепций… не хочу продолжать эту фразу, — словом, слушая эту беседу, я вдруг с некоторым ужасом осознал, вынужден был констатировать, что, кроме справедливого и недвусмысленного приговора и осуждения, существует еще человек. Был человеком — стал казусом, но все же передо мной теперь сидел человек, а не казус. А человек неисповедимо сложен. Казус прост, но не человек. Да, он дерьмо, стукач и предатель (Verrat ist das richtige Wort[60]) — и все-таки человек. Такой же, как я. Мне больно смотреть на экран, где это малосимпатичный гад петушится, нападая на Кристофа Буша, но я вижу, я чувствую, что он — такой же, как я, по сути такой же, только вдрызг расхерачивший свою жизнь. Вот уж правда: наш бедный, бедный Саша Андерсон[61].

В Священном Писании очень много слов о прощении. Грешника можно простить. Но что значит простить? Не сверху вниз — чистый прощает нечистому, нет. И даже не так, что из вежливости чистый для маскировки прикидывается не совсем чистым. Простить можно только из некого чувства братства. До чего же это непросто! Прощение — тоже бремя, точно так же как грех. В конечном счете за прощением кроется не великодушие, а беспомощность. Я давлю в себе слезы и накатывающие на меня истерические волны любви к Саше Андерсону. Отвращение, сочувствие, любовь, презрение — все смешивается во мне, с трудом отделимые друг от друга и общественно бесполезные чувства.

По радио идиотским голосом объявляют примету: Святой Матиас лед ломает, а нет льда — так ставит.>

Примечание: В последние недели агент поднимает вопрос о том, что хотел бы выехать в Вену навестить своего старого и больного отца («старый и больной» стало постоянным гэбэшным эпитетом для моего деда), а также родственников. При этом он предлагает выполнить для нас ряд заданий. Он подчеркивает, что оставаться за границей не собирается, поскольку здесь у него жена и четверо детей. Семья — дело святое! Стучим мы или не стучим, семья остается семьей, хранительницей традиций и ценностей! Шутка. По его утверждениям, он давно порвал с прежним строем и собственным происхождением. Неужто и правда он так сказал? Возможно. Во идиот! Он порвал с собственным происхождением?! Мать его! Тот факт, что он не эмигрировал в 1956 году, а позднее пошел с нами на сотрудничество, означает, что он связал себя с нашим строем. Или все это он им лепит, чтобы они отпустили его к деду? Нет, нет. Не годится так проявлять сыновние чувства. Нет. Он заявил также, что хотел бы встретиться с кем-нибудь из моих начальников, чтобы и с ним обсудить свою просьбу и связанные с нею соображения.

Предлагаю, чтобы агента выслушал кто-нибудь из руководящих товарищей. Поездку — хотя это и небезопасно — со своей стороны считаю возможной. Если агент вернется на родину, мы выиграем куда больше, чем потеряем в том случае, если он не вернется.

11 марта 1960 года

По словам агента, ничего опасного на квартире не происходит, играют в карты по четвергам. Из этих донесений складывается нечто вроде социологического обзора неизмеримых глубин минувших шестидесятых годов. Капитан почему-то настаивает на том, чтобы агент познакомился с Э. С., который работает в ресторане, а мой старик обещает помочь А. С., поскольку мой зять также работает в ресторанном бизнесе, и правда, муж моей тети работал гардеробщиком в ресторане «Анна». Тот самый, который, как сказано и в «Гармонии» (стр. 451), был вылитый Витторио де Сика. Ресторанные бабочки в нем души не чаяли, он обращался с ними как с настоящими дамами, иначе он не умел, целовал им ручки и проч., и те на секунды действительно становились дамами, обретали достоинство, их ожидало признание — но лишь до тех пор, пока рядом с ними находился мой дядя.

Есть фразочка, из которой становится ясно, что почту нашу досматривали. Но не так тщательно, как бы надо (есть еще недостатки, товарищи!). Приглашение, присланное из Вены, имеет один изъян, а именно тот, что К. находится под контролем, а мы это упустили, хотя письма с Запада отслеживаем в первую очередь. Quel malheur![62] Хорошо еще, что в нашем доме у них свой агент, который и обратил их внимание на дефект.

16 марта 1960 года

Действительно, держат на поводке, голова идет кругом от бесчисленных донесений. Поименованного я посетил на квартире; он дважды расцеловался со мной. От этих личных подробностей меня всякий раз мутит, дважды расцеловался, позорище! (Однако какой парафраз: поцелуй Иуды, только наоборот!) Ну зачем, ну зачем ему эта субъективность! (Еще раз: эх, чья бы корова мычала…) Заключение: Сообщения агента стали более качественными, потому что прежние его донесения по форме были слишком немногословными. По-моему, это верно, донесения стали более жизненными, более яркими, как будто процесс сочинительства (творчества, черт возьми!) доставлял ему наслаждение. Поскольку речь зашла о детях и гриппе, я заметил, что эпидемия гриппа, похоже, «свирепствует» и в политике и дошла даже до Хрущева. На что жена П. сказала, что, действительно, ей кажется, что он болен и проч.

Примечание: В поведении агента наметились изменения. К заданиям стал относиться более амбициозно, чем раньше. (…) Письмо мы проверили, сообщения агента соответствуют действительности. Слава те Господи, ибо истина, что лгуна догнать легче, чем хромую собаку.

22 марта 1960 года

Очередная серия донесений. Ощущение — словно бредешь по пустыне. О встрече с Б.-Б. в ресторане «Карпатия». О живущей в Париже дочери Д. К., которая собирается разводиться с мужем. Еще одно длинное донесение. Носоглотка буквально забита песком, мне нечем дышать.

Отправился перекусить на рынок, ибо от голода уже рябило в глазах, но все было настолько неаппетитное, мясо на углях, какие-то пончики, все утопает в жире, в венгерском жире, так что купил три банана. Какой-то хмырь клянчил милостыню, решил не давать, но потом все же дал. Зеленщик и старуха как раз его костерили, здоровый, крепкий мужик, для таких тут работы полно, а он прохлаждается. Прохлаждается, милая Ибике, прохлаждается, потому что работать таким западло.

Когда возвращаюсь, то слышу, как кто-то из архивистов сетует: На Баттяни идти не имеет смысла, овощей там уже не осталось. Будь я в более игривом настрое, заглянул бы сейчас в указатель — посмотреть, стучали ли мы на кого-нибудь из рода Баттяни. А собственно, почему бы не заглянуть? Что я теряю? Заглядываю. И точно, стучали, с какой стати потомки знаменитого венгра должны быть исключениями? В общей сложности 8 упоминаний. Это к вопросу о свежих овощах.

Длинное донесение содержит автобиографию и нудное описание планируемой поездки в Вену. Все строго, предметно; если можно так выразиться применительно к этому тексту, здесь он искренен. Я родился в графской семье. (…) Имею четверых детей в возрасте от 4 до 10 лет. В настоящее время работаю помощником паркетчика, кроме того, занимаюсь переводческой деятельностью, сотрудничая с Центральным бюро переводов. Затем — о бабушке и об М. После освобождения из лагеря для интернированных последняя рассказала, что однажды ее хотели завербовать, но она отказалась (это Фаркаш подчеркнул красным карандашом), за что на длительное время была помещена в карцер.

На поставленные вопросы агент отвечал искренне, а я что говорил! даже Фаркаш заметил. В частности, он сказал, что если находятся объяснения для заграничных поездок Жигмонда Сечени, то и он сможет дать объяснения любопытствующим.

1, 8, 13, 23 апреля, 3, 13, 20, 27 мая 1960 года

Здесь возникает принципиальная (связанная с композицией) проблема: можно ли выразить тихий ужас всего происходящего, который складывается из малозначительных, на первый взгляд, кирпичиков-донесений, показать, как обрывочные сведения сплетаются в паутину, как расставляются постепенно унизительные силки для беззащитных, ничего не подозревающих людей? С близкого расстояния все кажется пустяковым и скучным — и вдруг тебя ослепляет беспощадная жестокость целого! Не может быть, чтобы мой отец этого не замечал! Он словно кому-то мстил! Но за что?

Агент в основном крутится вокруг адвоката Б.-Б., а также Э. С. и компании, собирающейся у А. С. Вместе с Б.-Б. и его арабским другом Ахмедом они едут на каток «Милленариш» смотреть конькобежные соревнования (?). Потом Б.-Б. приглашает его в кафе «Фортуна», в компанию, собирающуюся там по вторникам. (Шутки шутками, но из этого видно, что в то время еще была светская жизнь.)

По просьбе А. С. я тоже сыграл партию в бридж. Из комментариев куратора можно установить, что в компании было еще два агента. В «Фортуне» он снова должен был встретиться с Б.-Б., но вышел прокол: «Фортуна» 5 апреля была закрыта, о чем Б.-Б. знал, поэтому не пошел туда. Душой и организатором компании является адвокат Г. По нашей информации, он отбывал тюремное наказание за взяточничество. Установлено также, что он использовался как сетевой агент, материалы сданы в архив; в качестве агента он фигурирует также в картотеке угрозыска. Короче, мы не одни.

Когда я пишу все это, мне кажется, будто это я что-то преувеличиваю, перегибаю палку.

Все то же самое, ничего интересного, а тут вот — небольшое фамильное древо, Ф. Б., приблизительно 35 лет, отец — П. Б., мать — Г. Ш. (оба умерли), хранитель традиций, мой отец замечательно ориентируется в генеалогии аристократических семейств со всеми их ближними и дальними. Там, где мне видится небольшой шажок, на самом деле — огромный шаг в истории подлости. Б.-Б. сообщил, что во вторник в «Фортуне» собирается «обычная» компания, но его там не будет, так как он со своим египетским другом Ахмедом собирается на балет (Гм.) [Или это «гм» — от меня?]

Сверх задания агент соизволил также заложить Э. Б., который просил его, если тот получит паспорт, отвезти одно письмецо; сперва надо получить, ответил агент, за что удостоился похвалы Фаркаша, наш агент поступил совершенно правильно, и на этот счет в свое время он получит инструкции.

Это класс: приехала жена упомянутого выше Ахмеда, поэтому, по словам Б.-Б., их дружбе конец, так как жена их отношений не одобряет… В связи с этим докладываю, что Б.-Б. при встрече с моей свояченицей высказался в том смысле, что якобы «между мной и моей женой что-то не в порядке, потому что я регулярно встречаюсь с ним один на один, больше того, ищу поводы для таких встреч». Разговор этот свояченица передала моей супруге. Здесь, как я полагаю, агент скорее пытается обратить внимание на обстоятельства, угрожающие его работе, нежели как-то освободиться от этого бремени. Фаркаш все понимает: в связи с семейными неурядицами агента в данный момент нужно вывести из этой компании.

Ему предстоит отправиться на помолвку Каллаи. Просим выделить фотографа, чтобы увековечить присутствующих. Увековечить — красиво изволите выражаться. Затем ему удалось спровоцировать тетушку Д. на высказывание политического характера, а именно что усиление внешнеполитической напряженности возымеет внутриполитические последствия; Фаркаш квалифицирует это как информацию о настроениях в обществе.

Четыре часа, я дьявольски устал, но нужно еще побывать в телестудии «Дуна-TV» — интервью, разные словеса о грандиозной фигуре отца.

[Анонимный звонок: я должен иметь в виду, что совершил предательство, так как он, аноним, хорошо знал моего отца, который после «Гармонии» наверняка перевернулся в гробу. Понимаю вас, сударь, всего хорошего, отвечаю я вместо того, чтобы послать его на хер. «Предательства» у нас раздают как конфеты. Не знают, о чем говорят. А что касается переворачивания в гробу, то по этому поводу, как мы увидим, я еще кое-что скажу.]

23 мая 2000 года, вторник

В Архив опоздал, спал как бревно, как после тяжкого физического труда. Вчера, по дороге от Южного вокзала до телестудии, я заметил, что многие меня узнают. Интересно, как будут смотреть на меня потом? Самое худшее, что можно предположить, — не презрение или отвращение, а сочувственное участие. Мне, что же, придется каждую секунду своей жизни демонстративно нести на себе это бремя, рану, семейную трагедию, как траурную повязку на рукаве? Как будто это предписано правилами хорошего тона, элементарной вежливостью? Изволь быть серьезным и грустным. А куда же мне деть свою конструктивную легкомысленность?

И снова: может, это действительно «чересчур» и об этом действительно невозможно/нельзя… Хотя если вспомнить Софокла… (шутка).

Ну скажи. Ты умная, искушенная женщина. Как это можно назвать? — спрашиваю я у Гитты. Трагедия! — восклицает она не раздумывая.

Вчера вечером я был уже полутруп. И легко сорвался на крик.

Не ори!

Почему я не должен орать?! Ты думаешь, я в библиотеке сидел весь день, в нормальной библиотеке, среди нормальных книг?! А то ты не знаешь… Подойди ко мне, да не бойся, поближе, и понюхай — чувствуешь запах дерьма, которым я пропитался за день?..

Я задыхаюсь. Ж. с. в кубе, что было ясно с самого начала, но удержаться от этого мне не удалось. Г. ведет себя очень разумно, не дает мне впадать в истерику, оберегает меня.

Как ни смотри — чересчур. Это дно, падение, без возвышающего трагизма.

И на это он разбазарил свою фантастическую жизнь! — воскликнула как-то вечером Гитта. (Или лучше: как-то вечером воскликнула Гитта? Вот что меня занимает. [Перебор.]) Она тоже напрочь выбита из колеи. Только теперь я понимаю, насколько она любила Папочку. И, как я видел, он ее тоже. Хотя черт его знает, что я там видел. Может, ему это нужно было для донесений.

А вдруг это все же была комедия? (Г.)

Да не бывает таких дешевых комедий!! (Я)

Заглядываю в фойе, обычная картина: мужчины, в основном лет семидесяти, идут сюда, чтобы что-то прочесть о своем неизвестном и страшном прошлом. Господин с симпатичным лицом трогательно оправдывается: Всего лишь обыкновенное грешное любопытство, ведь те, с кем я имел, так сказать, проблемы, в основном уже мертвецы. При слове «мертвецы» он все еще продолжает улыбаться.

27 мая 1960 года

Конспиративная партия в бридж у А. С. Разговор весь вечер шел по-английски, поэтому направлять его ход было затруднительно (больше о языке, поправки, грамматические пояснения и т. п.). Что значат эти скобки? Некое мелкое, подлое дополнение к фундаментальной подлости или умопомрачительный юмор? Решить трудно, потому что такой умонепостигаемый и безграничный юмор может быть только у Бога, а мой отец — не Бог. Милейший товарищ, you know, вспомогательные глаголы в английском!.. Я чувствую себя как в шестнадцати- или семнадцатилетнем возрасте, когда по вечерам молился о том, чтобы стать умнее, хотя был я неглуп, но мне было этого недостаточно, Боженька, сделай так, чтобы я был чуть-чуть умнее. То же самое и теперь, мне хочется все это понять, но вижу, что не получается, меня не хватает. Повторюсь: я просто описываю все, что передо мной открылось, и наблюдаю за собой, словно за животным, — это все, на что я способен, на это меня хватает.

Задание: 1. Присутствовать 4 июня у отеля «Палас» в момент, когда туда подойдет автобус из Вены. Узнать, кто из знакомых С. и X. на нем прибыл. 2. На бридж-партию не ходить. 3. Посетить Э. С. на рабочем месте и пригласить к себе, чтобы познакомить его со своей супругой. Ну и шуточки. Мероприятия: Планируется установить данные новых лиц, посещающих квартиру С., и приорировать их. [Приорирование: сбор информации о прошлом того или иного лица для постановки его на учет.]

Еще одно донесение от того же числа, линия Б.-Б., компания примерно из 25 человек, «Старая Флоренция». Из них я был знаком только с Г., тоже агент, как мы знаем, он представил меня двум дамам, с которыми я по очереди танцевал. Дольче вита на заре кадаровской эпохи. Эрши и ему подобные бунтари на нарах, несладкая жизнь и у моего отца: бегать куда прикажут, шкрябать донесения, танцевать… Уж не одна ли из тех дам обратилась ко мне однажды? А вы знаете, я танцевала с вашим отцом! Она посмотрела на меня таким взглядом, как будто танцевала со мной. И я был горд, что являюсь сыном того замечательного танцора. Что его добрый свет изливается на меня.

На встрече присутствовал также наш агент под консп. именем Бакош, но они еще незнакомы и на встрече не контактировали. Марионетки. Страна тысячи стукачей. Об озерах не стоит и говорить. Б.-Б. попросил о том, чтобы по возможности я вместе с моей супругой (и с ним) посетил его знакомого Ахмеда. Сердцу не может приказать даже диктатура.

7 июня 1960 года

Сверх задания — о Б. Э., о супруге П.-В. По оценке Фаркаша, агент работает неудовлетворительно, воздерживается от разговоров на политические темы, что и прежде было его больным местом (sic!). — Занятная формулировочка, можно сказать, шедевр.

[Мой стоматолог, женщина, чья мать тоже упоминается в донесениях (какой позор, что называется, повседневный позор — у человека заныл зуб, и его заливает краска стыда) и чья семья тоже была в депортации, вспоминает, закладывая мне за щеку ватные валики, с каким достоинством, без нытья и депрессии, сносили лишения ссылки наши отцы. И даже играли в бридж. — Гудит бормашина, я молчу. До чего же идеализирован у нас образ этого «многострадального поколения» и вообще страны. Я при этом не утверждаю, что мой отец — фигура парадигматическая и что все тут были дерьмом или стали им. Но это дерьмо — часть истории его класса, истории страны (а не только его личности), это факт. (Вариант: это такой же факт, как то, что я его всей душой люблю, с., тысяча чертей! с., с.)

Я так расквасился, что пришлось прекратить работу. — А сегодня уже другой день.]

Вот пожилой мужчина закончил исследовать свое прошлое и долго, по-джентльменски благодарит архивиста. Заметно, что ему невдомек, что это его право, а никакой не подарок. Я поднимаю голову, наши взгляды встречаются, он кивает мне. Симпатичный мужчина. На которого мой отец тоже в принципе мог стучать. — Никак не могу отделаться от подобных фраз, они м. п. у., и все тут.

Написать в качестве посвящения: памяти моего отца? Или: моему отцу, с любовью? Нет. А может быть, это «нет» должно быть последним словом, как в книге Надаша «Конец семейного романа»? Ведь это и в самом деле конец. И тогда можно было бы опереться на Надаша, пусть поддержит меня. — Хотя, вообще-то, я, как оно и положено приверженцу Джойса, скорее приемлю «да»… [Самая лучшая до сих пор рецензия Петера Балашшы называется «Стой за отца неколебимо».]

20 июня 1960 года

В «Парижском садике» он познакомился с М. X., дочерью полковника, казненного в 1946 году. (По-моему, это типично восточноевропейская фраза.) Фаркаш называет эту информацию ценной. Агент был внедрен в компанию, однако по семейным обстоятельствам он не может участвовать в каждой встрече. Четверо карапузов мешали ему становиться мразью! Но зачем же все время так грубо, ведь в конце-то концов задача искусства — показывать сокровенную красоту мира, нес па?[63] [Идиотская шутка.] Скажем так: тормозили инфамию. Задание: (…) При случае пригласить Б.-Б. и Ахмеда к себе на квартиру, о чем предварительно поставить в известность нас. Мероприятия: Происхождение М. X. проверяется. Все имеет свои последствия.

22 июля 1960 года

Из донесения, «не представляющего особого интереса», выясняется, что тем временем умер дедушка. Даже этого — возможности попрощаться с дедом — он не смог добиться от новых своих друзей! Затем длинный пассаж о Б.-Б., который поделился с ним, при каких обстоятельствах познакомился с Ахмедом (в кафе сидела компания арабов, и Б.-Б. помог им с английским.) На словах агент сообщил, что, по его впечатлениям, Б.-Б. — гомосексуалист. Никаких доказательств он привести не может, просто у него такое чувство. Мы уже и о чувствах докладываем? О подобных наклонностях Б.-Б. нам докладывал уже и агент под консп. именем Удварди. Лично я, ребята [okay, gays[64]], догадался об этом уже довольно давно…

Много конкретных заданий в связи с Б.-Б., который при поддержке Ахмеда собирается ехать в Египет преподавать венгерский язык.

[Вчера — тожественный концерт Куртага и Лигети. Такой вечер способен чуть-чуть приподнять страну. В антракте кто-то поздравил с книгой, добавив: Завидую. Это чему же? Что у тебя такая фантастическая семья. Один отец чего стоит!.. Ну, это мы еще поглядим, пророчески — и очень тихо — ответил я.]

29 июля 1960 года

Все в порядке, дела идут, контора пишет. Во время беседы значительных тем не касались. — Пока я там находился, постоянно крутили магнитофонные записи с танцевальной музыкой. (…)

Как видно из донесения, Б.-Б. и Ахмед от идеи выехать поначалу в ОАР отказались. Интересной деталью мне представляется — ничего интересного.

16, 26 августа 1960 года

В погоне за М. К. — сыном бывшего премьер-министра (да тут все сыновья бывших премьер-министров! мог бы сказать мой отец, тот, который остался в романе, с.; из-за с., а также от великого своего ума я делаю заключение, что все-таки что-то бесповоротно кончилось, ж. с.). Он дошел до того, что без предупреждения (ну и хам!) явился к нему домой, где застал только жену М. К.; хозяин с 8 утра до 11 вечера работает на речном трамвае. Она пригласила меня заходить еще, можно с детьми. Ну уж нет!!!

Наблюдая, как появляются и исчезают мотивы, как отца заставляют бегать сегодня за этими, завтра, словно забыв о них, совсем за другими, никак не скажешь, что действие направляет уверенная рука.

М. п. у.: Вопрос — до какой степени разложился отец? Неужто до мозга костей?

В связи с «Гармонией» я много распространялся о силе и красоте документа, о том, какими ошеломляющими могут быть старые, пожелтевшие бумаги. — Честно сказать, эти новые тоже ошеломляют. Только, в отличие от них, исторические документы еще и красивы; даже если в них говорится о так называемых «нехороших делах», они всегда знаменуют богатство Творения. А эти, что, разве не знаменуют? Знаменуют, конечно. Но все же они безобразны. Тяжелые, скользкие, мрачные, безобразные, ущербные и безысходные. [Однако выбора нет. Если те документы я признаю красивыми, то и эти должен признать. Тяжелыми, скользкими, мрачными, безобразными, ущербными, безысходными — и красивыми.]

Задание: По возможности вместе с Мамочкой отправиться на бридж. — Я так и вижу, как моя мать отнекивается, но старик мобилизует все свое [фаллически] неотразимое мужское обаяние и в мгновение ока уламывает ее, и тогда моя мать, раскрасневшись, начинает собираться, красит губы (фуфырится, как мы говорили), рассеянно инструктирует нас относительно ужина, но эта ее рассеянность не мешает нам видеть то, что видеть нам доводилось нечасто, — насколько они, мои мать и отец, гармоничная пара. Тут я вычеркнул одно ругательство; с., это вычеркнуть я не смог.

В ходе беседы следует затронуть историю с валютными махинациями И. Й и Г. А., о которых писали в газетах. Они вкладывают ему в уста свои слова. Может, он и дышать обязан по их инструкциям? Я недоуменно трясу головой.

Задание заключалось в том, чтобы навестить семью Д. К. Позднее я (про себя) даже обижался на Мамочку: зачем она оставляет старика одного, почему не ходит с ним в гости или, horribile dictu[65], в корчму. Но разве это было возможно? То Ахмед, то вдруг Помаз, почему именно Помаз, почему сейчас, старику явно приходилось что-то сочинять, выкручиваться, и мать, разумеется, понимала, что он ей лжет. — Он докладывает о том, что в гостях у К. был как раз Иштван Табоди[66] (какое впечатление произвела на меня в начале 1990-х годов встреча с этой «живой легендой католического сопротивления»), чему Фаркаш рад; агент, в соответствии с указанием, инспирировал обсуждение дела Г. А. о контрабанде валюты. У меня сложилось впечатление, что супруга К. к этому делу отношения не имеет, что, кстати сказать, подтвердила и П., по мнению которой жена К. «слишком умна для того, чтобы заниматься подобным идиотизмом». (…) П. была весьма обрадована моим последним посещением ее дочери и внука (М. К.-младшего) и просила меня навещать их и впредь, так как я успокаивающе подействовал на ее дочь, которая очень переживает из-за ребенка. — Да, отца моего любили, и вполне заслуженно.

Внезапно — ощущение было такое, словно в сердце, в нутро мне вцепилась ледяная рука, — я осознал одну вещь: эти так называемые «хорошие», «порядочные» фразы отца в его донесениях возникали не оттого, что он пытался не навредить, помочь людям, попавшим из-за него в беду, а просто потому, что он был искренен. [Выходит, и это качество я унаследовал от него…] Он был искренен по отношению к своему куратору. А может, и нет — просто писал все подряд. Он пишет: Z невиновен — потому что он думал, что Z невиновен. И все. Если бы он думал, что Z изменник, то написал бы: изменник. Просто Флобер. Нет, скорее Стендаль.

Выхожу перекусить. Тесемкой от папки из конспиративных соображений прикрываю номер дела. Стилизую свой страх, но удается это только наполовину.

У меня с собой бутерброд с маслом и зеленой паприкой, полдник, как в школьные годы. Я жую, расхаживая за расположенным неподалеку рынком, как будто от кого-то прячась. На улице есть не положено, слышу я голос Мамочки. Бутерброд немного великоват, скажу Гитте, чтобы разрезала бутерброды пополам. [А почему бы мне не делать этого самому?] Или отрезала куски поменьше.

9, 23 сентября, 7, 14, 25 октября, 4, 11 ноября, 2, 29 декабря 1960 года

[Летит крылатое время, и тащится вслед за ним — от донесения к донесению — мой отец.] Меня вновь поражает красота его почерка. Поражает, как точно, красиво расставляет он запятые. В прошлой жизни вопрос пунктуации я считал вопросом этическим. Выходит, я ошибался.

Бридж у А. С., общение на английском. Язык как хранитель нравственности: …разговоров на политические темы не было, и сам я ничего подобного не инициировал, поскольку — по просьбе А. С. — вынужден был сконцентрировать все внимание на том, чтобы исправлять (достаточно многочисленные) языковые ошибки. В интонации этого донесения я улавливаю некий новый оттенок, некий новый, самоуверенный акцент, подчеркивание противостояния «мы — они» (только с обратным знаком, не с тем, к которому мы привыкли). …однако никаких признаков противозаконных связей мною обнаружено не было. Как будто он стоял на другой стороне. А впрочем, так оно и было: стоял.

Агента проверяют с помощью другого агента — под конспиративным именем «Марго». Что еще за Марго? Женщина? Близкая подруга? Да какое мне дело!

Ничего не значащие (для меня) донесения о семье Й. П., о жене Д. К., в связи с нею — о каком-то деле по поводу чеков IKKA[67], поскольку граф А. Ш., тесть Д. К., регулярно посылает деньги бывшим своим подчиненным. Надо отметить, что Й. П. я застал в крайне тяжелом состоянии, он, несомненно, узнал меня, но, издав (sic!) пару слов, тут же с хрипом заснул. — M-да, писательская жилка тоже явно «хрипит». Агент должен посетить М. К., визиту придать семейный характер, для этого взять с собой сына. Тут, честное слово, я покраснел. О семье Б., о нашем дяде Д. Б., о тете Д. П. и — устно — о Жигмонде Сечени, у которого следует поинтересоваться, когда выходит его новая книга, но это так, для отвода глаз, на самом же деле необходимо узнать, с какой целью тот едет в Вену.

В читальный зал вошел мой знакомый, мы оба содрогнулись. Что значит страх.

<Мне приходит на ум (или, скорее, м. п. у., не знаю), что надо бы рассказать моему другу о том, как помогает мне в этой работе — и это действительно так — то, что я постоянно думаю о нем, представляю, что он сказал бы, и от этого — и в представленной себе сцене, и реально, за письменным столом, — начинаю плакать. Работа закончена примерно наполовину, резервов осталось немного. Сон лишь тогда глаза мои смежит, когда придет конец мученьям. И мы отправимся на неделю, скажем, на остров Мадейра, откуда я вернусь родившимся заново. Рождаться заново мне никогда не хотелось, в моих планах этого не было.>

В связи с А. С. — длинное донесение о каком-то письме по поводу отравления голландским маргарином, разобраться в котором я даже не пытаюсь. Разговоров на политические темы не было, а когда С., как хозяин дома, выступил с пропозицией — его словечко, мои братья тоже им пользуются — послушать по радио венские новости, общество единодушно от этого отказалось.

Небольшая записка «Родственники моей жены», упомянуты все, начиная с Мамили, Бабики, семьи дяди Питю и кончая тетей Шари из Хатвана, у которой я не раз отдыхал на каникулах и в Хатване, и в Марцалли, где однажды во время купания мне в икру впилась пиявка, я смертельно перепугался, а тетя Шарика, в черном блестящем купальнике, стала громко не смеяться даже, а хохотать; подсыпав пиявке соли, она сняла ее с моей ноги и прилепила себе на бедро: Кушай, лапочка, кушай! Не женщина, а черт в юбке. Никаких заданий в связи с упомянутыми лицами агенту не поручили. Мероприятия: Провести проверку указанных лиц. Мерзость ширится.

Задача заключалась в том, чтобы — по возможности вместе с одним из моих сыновей — какие, на хер, мы тебе сыновья! — едва не кричу я, но ведь это правда, мы его сыновья; поразительно это его уточнение, он, как школьник, словно бы пересказывает домашнее задание навестить семью М. К.-младшего. 3-го числа сего месяца вместе с четырехлетним сыном etc. Значит, это Марцика вляпался. Ну и скучал же он там, наверное. А мать моя изумленно спрашивала: Зачем вы тащите с собой бедного ребенка? На что отец, смеясь по-мальчишески: А затем… что пора ему мир повидать! Очень важно, что и во второй раз агенту оказали радушный прием. (…) Наш агент будет брошен в действие против М. К. Брошен в действие, тоже мне, секретное оружие; мой фатер как Фау-2. К. проверить по месту работы. По возможности подключить сетевое обеспечение.

Он пытается провоцировать Э. Б., и, когда тот, к примеру, осуждает политику США, агент заявляет, что такие вещи можно прочесть и в «Непсабад-шаг», кому это интересно, на что Э. Б. ответил, что в данном вопросе позиция его совпадает с «Непсабадшаг». Наблюдатель не просто наблюдает, но и меняет жизнь тех людей, за которыми он наблюдает, что видно буквально из каждого стукаческого донесения.

Продолжается сетевая проверка агента. Правильно, так и надо.

А это еще что за бред? Задание (печатать не надо): Навестить Б.-Б. В ходе беседы упомянуть, что один из родственников был у гадалки, но не удовлетворен результатом и ищет теперь другую. Если Б.-Б. кого-то предложит, сказать, что предложение передаст. Задать Б.-Б. вопрос о надежности прорицательницы. Проявить интерес к ее личности.

[Вчера в Чакваре, «древнем фамильном гнезде», читал главы романа. Прекрасные отзывы об отце, фотография былой футбольной команды, на которой отец — вылитый Мицу; мой отец как мой сын. Пожилой, примерно моего возраста, человек в спортивном костюме упрекает меня, почему я не требую возвращения некогда отнятых богатств — земли, леса, шахты, особняки, замки, считает он, загибая пальцы. Я легкомысленно ссылаюсь на существующие законы, но это не производит на него должного впечатления, он полагает, что все это ерунда и нечего тут тянуть резину. На что я в более резкой форме заявляю ему: но ведь тогда либо он — либо я. Если я получу прежние владения, то у него не останется ничего. И вижу, как он согласно кивает, чего ж тут не понимать, он готов вернуть мне поместье — вместе с ответственностью. Заметно, что свобода его тяготит, и многие — пусть не он лично, но чуть ли не все село — помнят, что «тогда» все было в порядке. Этого порядка и хочет от меня пожилой человек, рассчитывая, что я буду для них «добрым графом». Хватит, меня уже записали в почетные гои, теперь быть почетным графом? Убежденный республиканец, я осторожно намекаю им, что графские привилегии — чистый анахронизм, но сельчан это не убеждает. Свобода, равенство, братство, кисло восклицаю я и приступаю к раздаче автографов.]

Кафе «Анна», Б.-Б. сообщил, что собирается по линии бюро путешествий в Чехословакию. Я предложил ему спросить у какой-нибудь гадалки, выпустят ли его. Какая-то фантастика. Ненумерованная фраза из жизни семьи Эстерхази. Вижу, как он по-мальчишески виновато усмехается. Он сказал, что знает одну гадалку по имени Э. Б. и т. д.

Задание агент выполнил, так как сообщил важное сведение об Э. Б. Если в последующие годы (?) возникнет такая необходимость, мы познакомим его с Э. Б. Что за …ня? (Заменяю отца отточием. Как в анекдоте: а фу-фу бы вы на хуй, фу-фу! Только наоборот.) Кстати, Б.-Б. получил от Ахмеда письмо на английском, возможно, приедет в Венгрию в декабре.

Мероприятия: Из состава встречающегося на квартире С. общества с целью вербовки отобрать и взять в разработку ряд лиц. Найти средства для разложения данного общества. Все понятно, плевать им на то, что, как было ими же установлено, данная группа лиц в политическом отношении интереса не представляет, люди играют в бридж и шлифуют свой не ахти какой английский язык. Сколько скрытого разрушительства! И мы к этому приложили руку.

Фаркаша произвели в майоры. Несколько иначе звучит потрясающая фраза Каняди[68] о следователе секуритате, который его допрашивал: Он заработал на мне полковника.

Задание заключалось в том, чтобы пригласить к себе семью Д. К. Они пробыли у нас недолго, разговор велся на общие темы. Это все? И стоило ради этого столько лицемерить? Я знаю, конечно, что вся эта чепуха в итоге сложится в одну весьма страшную картину. Сверх задания он доносит о том, что получил письмо от супруги К. В. с сообщением, что наши венские родственники через кого-то прислали для нас апельсины. Ох, и горькими показались бы нам эти апельсины! И проч.

И. П. я уговорил продолжить давать уроки фехтования, прерванные два года назад. Так и слышу, как он напевает об этом молодой женщине. А что пишет майор? Находящейся в разработке И. П. следует уделить внимание. Учитывая ее связи, нужно взвесить возможность вербовки. Мы-то знаем, что это еще ничего не значит… Вот твари, чуть ли не всех вымазали Дерьмом! Агенту дано задание установить с И. П. более тесный контакт. Это тоже еще ничего не значит… хотя от лица семьи наша мать ненавидела эту тетку пуще мамалыги. Ну откуда Мамочке было знать, что «более тесного контакта» требовали интересы родины?

Сверх задания: воспользовавшись рождественскими праздниками, агент с женой посетили семью К. Б., но завести разговор о президентских выборах в США ему так и не удалось. Я думаю, что моя жена заметила бы, что я постоянно пытаюсь вести странные разговоры. И спросила бы, для чего это нужно. Возможно, она и спросила. И муж ей ответил, потому что на то он и муж, чтобы отвечать.

[Только что получил письмо от одного из бывших учеников колледжа им. св. Имре, «учащимся которого на протяжении ряда лет был достойный всяческого уважения Ваш отец. В связи с этим мы обращаемся к Вам с просьбой поддержать — хотя бы в память об отце — наше дело. (Восстановление памятника героям.) Мы с благодарностью примем от вас любую сумму».

В память об отце я готов пожертвовать. Старик, жертвую 10 тысяч форинтов, чтобы твои соученики еще в течение года сохраняли о тебе добрую память. Или тебе насрать на них? Как ни крути, а фактически получается так. Можно ли к этому что-то добавить? Мне кажется, можно, но что?]

13, 27 января 1961 года

[Новый год, старые имена. М. К., И. П., А. С. — короче, весь алфавит…] Об И., о дорогой моей И., которая до сих пор <до сих пор> беспредельно обожает моего отца, он написал: Наши контакты исчерпываются тем, что на праздники мы посылаем друг другу открытки и она один-два раза в год навещает нашу семью. Эта фраза гниет здесь, в этом досье, уже сорок лет.

<6–7 февраля 1961 года

Этой ночью милиция провела обыски примерно в 400 будапештских квартирах. Утром член политбюро Дюла Каллаи на встрече с католическими епископами заявил, что органами госбезопасности в связи с обвинением в антигосударственном заговоре арестован ряд церковнослужителей.>

16 февраля 1961 года

Задание заключалось в том, чтобы на день Матиуса пригласить гостей. Двадцать раз прочел эту фразу — ничего не произошло.

9 марта 1961 года

Боже мой, что за почерк? Вкривь и вкось, буквы валятся, наверное, он был пьян. А кто бы не пил? На его месте я и детей лупил бы, во всяком случае некоторых. Помню, Дёрдь получал от него оплеухи, но в большинстве случаев, как мне кажется, по заслугам. <Недавно мы разговаривали с ним, стоя около дома, и вдруг он сказал: ты знаешь, теперь я жалею, что вел себя с ним так нагло. Никогда не поверил бы, что он может такое сказать; он принес нам обед, так как Гитта сломала руку и не может готовить.> С именинами вышел прокол, потому что отсутствовали как раз М. К. с супругой. М. К. прислал телеграмму: из-за болезни младшей сестры не на кого оставить детей. Потом сообщил письмом, что сломал палец ноги. Либо сестра, либо палец! А может, он догадался? Или действительно сломал палец?

По просьбе агента в последнее время мы сократили количество встреч, так как он занят сейчас переводом, полностью поглощающим его время и изменившим его личную жизнь. Что-то не помню такого. Мы готовы содействовать его успешной работе. (???) Они что, немецкий его совершенствовали? Если бы речь шла о моем немецком, то было бы понятно… [Да не спеши ты с выводами…]

<15 марта 1961 года.

Католический епископат под давлением Государственного комитета по делам религий опубликовал коммюнике, в котором осудил антигосударственную деятельность и прочие «преступные деяния» арестованных священников и церковных деятелей.>

23 марта, 6 апреля 1961 года

Скукота. Представляет ценность. Семья И. П. проживает у Ф. Б., как следствие: Данные Ф. Б. проверяем. Запрошена характеристика по месту работы. Любой человек, вступающий с ним (моим отцом) в контакт, тут же оказывается в сфере их внимания. И это распространяется, как чума. — С собой он взял трех детей. Интересно, кому из нас четверых повезло?

Внезапно м. п. у., а что если Гитта проболтается — скажем, моему брату Марцеллу? Он орет-рычит-задыхается: Скажи, что это неправда, иначе я тебя пришибу, удавлю, в землю тебя втопчу и т. д., довольно изобретательно. Я представляю себе это очень живо. Из чего видно, что нервы мои на пределе.

12 апреля 1961 года

Ну и денек, в полдень он у Й. П., затем, в 16 часов, свидание с Фаркашем. Вопрос об учениках агент поставил перед супругой Й. П. в связи с тем, что не исключено, что в одной из комбинаций эта возможность нам пригодится. И следующее задание: побывать на отпевании супруги Шандора Телеки в Университетской церкви. <Не говоря уж о том, что в этот день космический корабль «Восток-1» с майором Гагариным на борту обогнул Земной шар. Во мне пустота, надо мной — Гагарин.>

Как идут дела? — спрашивает кто-то из архивистов. Медленнее, чем хотелось бы, отвечаю я. А почему бы вам не заказать ксерокопии? Нет, нет… ну зачем… это ни к чему. (Я не такой идиот, чтобы пропускать эти документы через столько рук.) Успешной работы.

26 апреля, 9 мая 1961 года

…25-го текущего месяца вместе с двумя сыновьями я отправился на квартиру И. П., но его не было дома. Да оставь же ты нас в покое. Ну хватит!

А. С. поделился с агентом соображением, что в сегодняшних политических обстоятельствах устраивать встречи небезопасно. (…) Мероприятия: Консп. имя «Аристократ» из игры выводим.

У тети Д. П., арестован Табоди, по ее мнению, нет ничего хорошего в том, что у Д. К. собираются многолюдные компании, она этого не одобряет. А также об одной помолвке, кого он там видел (всех, tout Paris[69]) и что слышал (ничего). Однако Фаркаш доволен расширением связей.

Слава Богу, уже полшестого, так что можно заканчивать.

24 мая 2000 года, четверг

9 часов 50 минут. Передо мной на столе четыре досье. Пора спускаться в забой. День за днем проходят, как в опьянении. Ничего, кроме документов, в памяти нет, «получил задание», «агент в соответствии с инструкциями», «принятия мер не требуется». Вчера был у Гёнца [прощальный прием в связи с истечением президентского срока], много приятных людей, хорошо. Впрочем, это не значит, что не у Гёнца приятных людей было бы меньше. Однако пора, за дело.

30 мая 1961 года

Как обычно, о супруге Д. К., но: Задание выполнить не удалось, поскольку поименованная в ночь с 8 на 9 текущего месяца была арестована. Что бы это могло означать? В это время проходят аресты священников, раскручивается дело общества «Регнум Марианум»[70], «заговор» Ласло Эмёди. Дядя Эмёди возглавлял приход неподалеку от нас, на Чиллагхедь, мы бывали на его мессах, он же преподавал моим детям Закон Божий. Насколько я помню, встречался он и с моим отцом, пожимал ему руку. Laudetur Jesus Christus. In aeternum[71], господин доктор.

Значит, в то время, когда проходили эти фальсифицированные процессы, явившиеся последним всплеском террора, <а заодно был торжественно открыт Ханшагский канал,> он беспрерывно сновал между товарищами по несчастью, выслеживал, наблюдал, интересовался, исполнял и докладывал. Что он думал об этом? Что можно об этом вообще думать? Наверное, ничего. Только делать, напиваться и снова делать, ибо не существует времени, причин и следствий, а стало быть, нет и логики, нет истории, нет памяти, и, следовательно, нет морали, и даже общества нет, не говоря уже о стране, о родине, нации, есть только индивидуум (и я этот индивидуум знаю, поэтому и говорю), от которого разит обезличенностью, этой теплой гнилостной вонью, как сказано было поэтом («Есть одна женщина», стр. 8), правда, по другому поводу.

По мнению П., супруга К. виновата в своей беде сама. И. П. приглашает его на бридж, что тут же становится его очередным заданием. Кроме того, нужно спровоцировать М. К. и т. п.

8 июня 1961 года

[Снова весь алфавит.] В ходе разговора с К. был упомянут факт, известный мне и до этого, что Ж. С. до освобождения был «крупным игроком»; но теперь ему тоже приходится играть по мелочи, сказал К. и предложил подключить меня к партии, просто чтобы поупражняться. Игра в карты — уже задание, агент должен сказать Ж. С., что он мог бы перевести его книги на западные языки, предложить ему свою помощь. Вот где тотальная деконструкция. Все вокруг него рассыпается и теряет свой смысл.

6 июля 1961 года

Квартира Херцега. Значит, его уже приглашают на конспиративные квартиры. Тетя Д. рассказывает, что К. получила 5 лет, А. И. — 4, X. В. — 3. У меня сложилось впечатление, что строгость вынесенного приговора весьма удивила их. Здесь — из драматургических соображений — следовало бы заплакать, но мне уже не до того.

Агент посетил также квартиру М. К., чтобы поговорить с ним о матче Венгрия — Австрия, но К. не оказалось дома. Жена его рассказала, что он действительно был на матче — билет для него достал один из его племянников, сын — К. К. Вот и здесь четко видно, что доносчик вредит всегда, в любом случае. Казалось бы, совершенно нейтральная и пустая фраза, благонамеренный агент делает вид, будто сообщает им нечто, на самом же деле он водит этих кретинов за нос. Но посмотрите, что пишут кретины: Часть донесения, касающаяся М. К., имеет оперативную ценность. М. К.-младший был на матче с каким-то немцем или австрийцем, но его жена утаила это от Чанади. Данное обстоятельство делает подозрительными обстоятельства К. Вот и все (зато каковы стилистические перлы!).

Еще одна любопытная фразочка: Чанади ослабляет то обстоятельство, что в его присутствии люди воздерживаются от разговоров на политические темы. Это подозрительно, но проверить данное подозрение пока что не удалось.

Кроме того, агент докладывает, что его навестила Элеонора Шварценберг из Вены. Тетя Элли, отлично играла в шахматы. Она поинтересовалась, что мне известно о процессе по делу священников. (…) Я рассказал ей то, что известно из венгерских газет. — Она сообщила, что моя сестра хотела бы пригласить на лето одного из моих сыновей. Это обо мне, тысяча чертей и… вашу мать! Поездкой она осталась довольна (таможня, обслуживание, питание).

В читальный зал вошла импозантная дама, 10.41, лет шестидесяти пяти, то есть в 1961-м ей было лет 26. Вполне могла бывать в той самой компании, за которой следил агент. Кругом одни жертвы.

Наверное, это самозащита, но я все меньше отождествляю этого человека со своим отцом. Да поймут меня правильно: я вовсе не отрекаюсь от него, просто чувствую, как этот робот-стукач и мой Папочка начинают во мне раздваиваться. Это подсказывает мне моя рука, которая все реже пишет «мой отец» и все чаще — «агент». Душа и сердце (+ чувство стиля) ищут лазейки, им хочется выжить. [Теперь я снова вижу его целиком, нераздвоенным. Презрения к нему я не чувствую, хотя знаю, что презираю. Но чувствую я другое: сожаление, жалость, благодарность, сыновнюю любовь. Бедный Папочка — вот что я чувствую. Накатывают с., но я сдерживаюсь, этому я уже научился, нельзя же все время плакать.] <Нет, чувствую и презрение. Только чувства мои все больше атрофируются. Атрофируется личность моего отца. — Ну хватит… Дождемся конца. Которого нет.>

13 июля 1961 года

Из-за проблемы с ключами в квартиру попасть не удалось, хи-хи: «Где ключи? У Фери» («Производственный роман»), поэтому разговор состоялся в одном из ближайших кафе. Поскольку обычно агент пишет донесения на квартире, пришлось ограничиться устным докладом.

Внезапно на меня накатывает волна тщеславия и гордыни: если все это я напишу, опишу как следует, книга будет не только о моем отце и т. д. Правда, мне чуточку страшно за мою жизнь. (Хотя в принципе, чисто писательская ситуация, до моей личности никому никакого дела. И все-таки ситуация сложная. Неуютная.)

21 июля 1961 года

Ну вот и ключи обнаружились! [Опять азбука.] Б., С., П., Й. П. с компанией, донесение о настроениях в обществе в связи с берлинским кризисом: жена П. как раз в это время получила извещение о штрафе в размере 10 тысяч форинтов и ни о чем, кроме этого штрафа, говорить не хотела, плевала она на Берлинскую стену. [Стены еще не было.] Задание заключалось в том, чтобы поговорить с работником пристанционного буфета И. П. — даже кирять ему приходилось по приказу! Мой отец — прямо как Чурка. [Нет. Чурка — в качестве стукача — несомненно, талантливее.] Задание: Навестить Э. Б. здесь другим, интеллигентным, красивым почерком и другим пером вписано: (= осв-ль под консп. именем «Магда»), из христианского среднего класса.

28 июля 1961 года

Кроме того, задание состояло в том, чтобы в кафе «Самовар» случайно встретиться с Э. С. Я вошел туда, как бы не ожидая встретить там кого-либо из знакомых, и «с удивлением» обнаружил его у кассы. Похоже, он начинает испытывать удовольствие; еще один шаг!

2 августа 1961 года

10-11 ч., квартира Херцега. Сообщаю, что при моем посредничестве мои родственники собрали сумму в валюте, соответствующую 10 тысячам форинтов (11 047 шилл. [?]). 31/VII деньги, поступившие на мое имя в Венг. национальный банк, мною получены и переданы супругам П. Они были растроганы и не знали, как отблагодарить меня за столь успешное содействие.

Это бред! (Но приходится верить.) Подлость под личиной братства. Как говорит режиссер Готар: Если нечто подобное я включу в свой фильм, то никто не поверит. Однако на этом день еще не кончается. Провел внеочередную встречу с агентом. Передал загранпаспорт для его сына. Я задыхаюсь, мне нечем дышать. А мы-то всегда считали и говорили, что время от времени кто-то из нас получал возможность выехать за границу, так как прочие оставались у них в заложниках. Это был более героический вариант, чем тот, что открылся сейчас. Чтобы гэбэ заботилось о совершенствовании моего немецкого!..

Пришлось походить, я не мог усидеть на месте. Как брутально подтвердилось теперь, о чем я, бывало, говорил и раньше: то, о чем я пишу, я узнаю в процессе письма.

9 августа 1961 года

(Однако как участились встречи. Но теперь — уже? — мне его не жалко.) Агент рассказывает всем знакомым, что его сын едет в Вену. М. К. поинтересовался, была ли у меня протекция при получении заграничного паспорта. Я категорически это отрицал, сказав, что подобные вещи — всего лишь часть тактики, направленной на то, чтобы держать людей в неопределенности, т. е. на то, чтобы невозможно было предугадать, кто получит, а кто не получит паспорт. Агент ведет политические разговоры с К., который, в частности, заявил, что если в Советском Союзе через двадцать лет все услуги будут бесплатными, то мы в лучшем случае можем рассчитывать на бесплатные похороны.

Отношения с К. укрепились, внедрение можно считать законченным. (Замечательно, мой отец — как рационализаторское предложение.)

И на тебя стучали? Нашел что-нибудь интересненькое? И теперь кайфуешь? — бросается ко мне А. К., я даже не заметил, как он вошел, чуть концы не отдал. Никак не могу привыкнуть к этому своему страху. Не сердись на меня, старина, что я озабочен теперь лишь тем, чтобы ты не увидел, что, собственно говоря, лежит на моем столе.

18 августа 1961 года

Разговор с И. П., тема та же — моя поездка. Curriculum vitae (фрагмент): В юные годы играл немаловажную роль в качестве коммунистической наживки. П. интересуется, надолго ли едет ребенок. …я отпускаю его до начала учебного года, учитывая, что, кроме него, у меня еще трое сыновей, которых я не хотел бы лишать такой же возможности. Как «заботливый отец», я высказал надежду, что за время этой поездки, несмотря на обострение берлинского кризиса, не произойдет ничего чрезвычайного.

До чего же противно его лукавство. — Агент набирает очки. Как настоящий постмодернистский автор (с постмодернистами как с евреями: постмодернист — это всякий, кого мы так называем, либо тот, чья мамаша была постмодернисткой), он замешивает вымысел на реальности, конструирует подлинные ситуации, в рамках которых дает полную волю фантазии. По тону он — все в большей степени — соучастник. «Как заботливый отец» — подмигивает он офицеру-куратору.

<26 августа 1961 года

Казнены Ласло Никельсбург, Лайош Ковач и Иштван Хамори, осужденные на процессе по делу повстанческой группировки с площади Барош. Это последние из казненных в рамках возмездия за 56-й год. Можно давать отмашку эпохе Кадара!>

29 августа, 12, 20 сентября, 5, 12, 19, 26 октября, 9, 23 ноября, 7, 10, 28 декабря 1961 года

По словам жены П., Д. К. «обвиняет» Табоди в том, что он впутал в это дело его супругу; на что я заметил: сука не захочет, кобель не вскочит. Действительно, его выражение.

А. С., Д. Б., X., Y., Z., трудовые будни агента. На мой вопрос мне рассказали, что А. С. ухаживает сейчас за двадцатилетней Р. Д. (?) Имена подчеркнуты красным. Сверх задания докладываю, что 18-го текущего месяца меня посетили Д. Б. и — независимо от последнего — супруга Й. П. и проч. Последнюю фразу я переписываю потому, что в заключенном в тире уточнении узнаю собственную манеру. Это больно.

Задание: Организовать совместное посещение матчей с М. К., препятствующие этому семейные обстоятельства устранить. Сказали бы мне, и я бы их устранил… Ведь я так любил ходить с ним на футбол — на стадион «Фради» на проспекте Юллёи… <с.> И нет этому ни конца ни краю, эта гадость лезет в каждую щель. Значит, вот он, первоисточник мифической радости от походов с отцом на футбол. Наверное, так выглядит рай: отец, замечательная еда, все красиво, подумал я (стр. 441). Так, значит, за это я должен благодарить гэбэ.

<Я долго (и как-то беспомощно) ищу отрывок о походах с отцом на футбол, натыкаюсь при этом на два фрагмента, кое-что объясняющие мне.

Стр. 458. От заметного временами высокомерия отца, от его молчаливого псевдовсезнания я готов был на стену лезть (но не лез); я не замечал, что вынуждаю его к этому своим поведением: когда я не приставал к нему, он никогда таким не был. Он становился таким, только когда я пытался вызвать его на откровенность, заставить раскрыть свои козыри. Но он ничего раскрывать не хотел. Или не было никаких козырей. Или были, но не только у него, но и у меня, и, когда он пытался раскрыть свои, я этого даже не замечал. Тут можно было бы комментировать чуть ли не каждое слово, его псевдовсезнание все же не было «псевдо», а что касается козырей, то кто же мог знать, что они как раз были, и еще какие… и как много всего я тогда замечал, и как много не замечал…

Второе, на что я наткнулся на стр. 555, — это описание страха, испытанного ребенком после предательства. Теперь это можно прочесть по-иному, так, словно это рассказывает отец 24 февраля 1957 года: Наутро, едва я проснулся, мне в глотку вцепился страх. То был не тот страх, с которым я был знаком. И вцепился он даже не в глотку, а гнездился где-то в желудке, в легких, в сердце. Казалось, он сотрясал, раздирал все нутро, я задыхался, мне не хватало воздуха, всего меня медленно заполняло прозрачное, кристально чистое жуткое чувство вины. (…)

Такого еще не бывало: я испытываю отвращение к себе и страх перед Богом. (…)

Есть Бог или нет Его, но я остался с Ним один на один. Deus semper maior[72], — повторял я про себя. (…)

Я стал молиться — про себя, чтоб никто не увидел. Но никто и не видел. Вокруг меня не было никого. Никого. Зажмурив глаза, зажав рот и весь сжавшись в комочек, я взмолился: Господи, помоги, смилуйся надо мной! (…) Умоляю Тебя, не мсти мне, не искушай, не насылай на меня испытаний, дабы узнать, как поведу я себя в беде и снесу ли удары.

Будь все это записано на магнитофонную ленту, я мог бы сказать, что Господь не услышал мольбы отца. Напрасно говорил мой отец: меня осенило, что никто не поможет мне (…) только Бог. (…) И если Он не поможет, то так и придется жить в этом тошнотворном мраке. Собственно, так он и жил, покуда не умер. (Таково самое незабываемое впечатление моего отца от общения с Богом, и было то 24 февраля года 1957-го.)>

Агент докладывает, что получил извещение о кончине вдовы Яноша Эстерхази. Тут же несколько строк о Яноше Эстерхази (том самом, который в словацком парламенте голосовал против антиеврейских законов). — Обо всем, обо всех.

И. П. хотела бы уйти с химзавода и просит помощи у агента, который обещает помочь; И. П. благодарна. В этих обстоятельствах нам, возможно, стоит вмешаться в трудоустройство П., чтобы облегчить контроль. (…) Вручил агенту еще два билета с тем, чтобы он сходил на футбол вместе с Р.

Воспользовавшись случаем, поздравил Й. П. с именинами. На что Фаркаш, как строгий Ошват[73]: Донесение ценности не представляет.

Он навестил вдову И. Д. (Это, кажется, мама Пали.) Мой визит обрадовал ее. Каждый пишет, как он дышит.

Согласно договоренности два билета на матч Венгрия — Голландия я передал К., сославшись на то, что сам пойти не смогу.

<10 декабря на заседании Всевенгерского совета Отечественного народного фронта прозвучали знаменитые слова Кадара: Кто не против Венгерской Народной Республики, тот с нею и проч. (Христос в данном вопросе занимал позицию кадаровского предшественника Ракоши, Матф. 12:30: Кто не со Мною, тот против Меня; и кто не собирает со Мною, тот расточает.) С этих слов Кадара — секунда в секунду, — собственно, и началась кадаровская эпоха.>

11, 25 января, 15 февраля, 8, 22 марта, 3, 5, 19 апреля 1962 года

Агент передан мною тов. Ленделу. Гуд-бай, друг Фаркаш. Интересно, они хоть пивка попили по случаю успешного завершения совместной деятельности?

Сверх задания агент сообщил, что супруга В. П. рассказала ему о том, что недавно в Будапеште находилась вдова Михая Каройи[74], проживающая во Франции. Здесь ее принимали с большим почетом и даже предоставили автомобиль.

Пространное донесение о наших знакомых А. С., М. К., И. П. [От следующей фразы у меня и сейчас обрывается сердце — так больно. Хотя вовсе не факт, что им это удалось: ] Всеми троими мы занимаемся с целью возможной вербовки. Трудоустройство И. П. [по-моему, младшая сестра упомянутого И. П.] находится под нашим контролем, так как в будущем это может нам пригодиться для ее вербовки.

Небольшой перерыв в работе. Коридорный треп с А. о стукачах (genius loci). Забавные истории: Миклош Месей был уверен, что в их компании его пасет Ч., и поэтому высказывался откровенно, когда там же находился симпатичный ему режиссер Габор Боди, который на самом-то деле и пас его. Так что с заданием, как бедолага Боди писал в донесении, он не справился. Забавно. На всякий случай я фарисейски киваю.

Как явствует из донесения агента, попытка собрать информацию об А. С. в Аграрном университете завершилась провалом. Целевому объекту стало известно, что им интересовались органы.

…в компании в рамках беседы как бы невзначай молвить слово… Молвить слово: пади на грудь мою, коллега! А политической информации опять кот наплакал. Я призвал агента к ответственности и отчитал его. Это уже новый тон. Болдижар Лендел, похоже, будет покруче.

Супруга его встретила меня с радостью, с одной стороны, потому, что имеет некоторые проблемы с ребенком, и в этом отношении я ее успокоил, успокаивать женщин он умел первоклассно; на высшем уровне, как любил выражаться Грабал, а с другой стороны, потому, что до меня у нее была жена К. К., которая не любит «кофейничать», и теперь у нее появился повод сварить кофейку. Абсолютно безвредная почеркушка, но мы уже знаем, что ничто не бывает безвредным. Донесение свидетельствует о том, что М. К. и его семья имеют контакты с семьей К. К. (…) С оперативной точки зрения эти данные представляют для нас интерес.

Пока он там был, по радио как раз говорили об отце М. К., бывшем премьер-министре, и К. спросил у агента, как он думает, имеют ли шанс его жена и ребенок получить загранпаспорта, ведь в политике вроде наметились послабления. Но по радио как раз в этот момент сказали что-то нелестное о его отце, поэтому я заметил, что, «судя по официальной позиции, едва ли». — До чего же знаком этот тон, этот тонкий, сухой и такой приземленный юмор. И насколько реалистична сама эта сцена, он откровенен, сердечен; он говорит рассудительно и в то же время сочувственно. Наверное, все же правдивый, реалистический образ отца — в «Гармонии», а это все — вымысел. Безумный вымысел — на такое у меня никогда не хватило бы фантазии.

Задание: познакомиться с машинисткой, некой М. К. Лендел дает подробные инструкции. М. К. интересует нас как возможный объект вербовки. Да пошли вы к хуям, сколько можно! Хотя все логично: по мере консолидации количество стукачей на квадратный километр увеличивается.

[Вчера К. X. шутливо пригрозил мне, что когда-нибудь он устроит мне дикий скандал. А что я опять натворил? — спросил я. Он не знает, но обязательно что-то придумает, потому что я заслужил — уж слишком хорошо у меня идут дела. Я же настолько был занят тем, чем весь день занимался, — стукач, невидимый червь, который грызет и грызет все подряд, — что был готов возмутиться. Я долго смотрел на него — он выдержал мой непонятный взгляд — и сказал, хотя от этого лживого важничанья давно уж отвык: Вернемся к этому разговору через годик. О том, как хорошо шли у меня сейчас дела. Но он отмахнулся, как будто я говорил о вечности.]

Завинчивают гайки: Задание агент не выполнил. (…) Когда я его отчитывал, он кивал на семейные обстоятельства.

Следующую фразу приведу ради самой этой фразы: Я поинтересовался у агента, каковы настроения среди его личного состава, но никаких представляющих для нас интерес данных он сообщить не смог.

Бридж по-английски у А. С., который усердно готовится к вступительным экзаменам в Аграрный университет Гёдёллё, где хотел бы получить «аполитичную» специальность и проч. А это уже любопытно: В настоящее время положение с агентом сложное, поскольку все его связи с аристократами носят односторонний характер. (Он посещает их, но ответных визитов они не наносят.) Это ограничивает наши возможности, так как односторонние контакты чреваты провалом. Судя по подписи, Фаркаш вышел в начальники, это он пишет Ленделу: К М. К. агента пока что не направлять. Посмотрим, чем кончится его поездка. (?)

Внезапно воображаю такую картину: я стою перед ним и холодно, прямо в лицо ему говорю: Чанади. Вместо того чтобы взбеситься, он смотрит на меня с тихой, злодейской ненавистью. Как настоящий гэбэшник (откуда мне знать, каким должен быть настоящий гэбэшник?). Я так пугаюсь, что изо всех сил бью его по лицу, прямо по очкам. — О, дьявол. У меня что-то слишком разыгралось воображение… Никогда мне и в голову не приходило поднять на отца руку. Случается, я замечаю, что кому-то из моих детей очень хочется послать меня куда подальше. Но за собой этой бессильной злости по отношению к нему я не помню. По отношению к гиганту отцу (потому что отец, он всегда гигант), стоя перед которым мы не в силах ничего предпринять. Будь у меня эдипов комплекс (а может, и есть — в психологии я профан), нам с ним теперь было бы хорошо.

25 мая 2000 года, четверг

Вчера, после воображаемой драки, я внезапно вскочил и ушел из Архива. По дороге домой прогулялся. Опять меня перепутали с саксофонистом Дешем. Мне это всегда приятно. Замечательное самоопределение: человек, похожий на Ласло Деша. — Недавно в Берлине один человек задумчиво, как бы роясь в памяти, сказал мне: А ведь я вас знаю… Вы — то ли Петер Надаш, то ли Эстерхази. Ganz genau[75], ухмыляясь ответил я.

Вопрос вчерашней прогулки: что же руководило моим отцом? Страх? Нет. Это бы мы заметили. Беспомощность? Это я отвергаю. (Стоп. А кто я такой? Кто я такой, чтобы отвергать или принимать? Да кто меня спрашивал?) Или это была авантюра, циничные игры в безмерной жизненной пустоте? Нет, слишком уж мелко и мелочно! Чего-чего, а мелочности ни я, ни другие, кто был с ним знаком, в нем никогда не видели. (Разве что в старости, но тогда — извините! — он уже не был доносчиком!) А видели красивого, щедрого, всегда готового прийти на помощь мужчину, интеллигентного, умного человека с тонким юмором и широким кругозором, одного из лучших в своей области профессионалов, надежного и усердного, содержавшего ценой героических усилий свою многочисленную семью [с.]. <Как тупо я переписываю сейчас эти «с.».> Нельзя сказать, что это неправда, хотя теперь все неправда, мир больше не тот, что был, и, честное слово, меня нисколько не удивит, если завтра не взойдет солнце. Увидим.

17 мая 1962 года

Он разговаривает с тетей Д. об М. К. (машинистке), в точности, шаг за шагом, следуя инструкциям Лендела. По мнению тети Д., машинистка она никудышная. Однако из донесения выясняется, что М. К. хотела бы найти работу получше. Это обстоятельство мы можем использовать в некоторых комбинациях. Да, Лендел умеет замечать детали:

Агенту следует договориться с ней о встрече, во время которой он сообщит, что ожидает большой перевод и ему потребуется человек, который помог бы с перепечаткой. (Но говорить об этом следует только в условном наклонении.) Ну чистый сценарий. Но чтобы Партия настаивала на условном наклонении! Мне это и в страшном сне не приснилось бы. — Настроение падает, улетучивается; я тупею. Хочется все эти досье захлопнуть, сдать, и конец!

[Вчера об этой теперешней своей работе я говорил как о нормальной, обычной. А как же еще?! Ведь я вношу ясность, наливаю чистую воду в чистый стакан, но пока не имею возможности говорить ни о воде, ни о стакане, ни о наливании. Кстати, стакан: Отче мой! если возможно, да минует меня чаша сия. Только следовало бы добавить: впрочем, не как я хочу, но как Ты.]

31 мая 1962 года

Неостановим, как лавина. Или паук, который все ткет и ткет свою паутину. Шаг, другой, третий, и так без конца. Пощады нет. «Не пизди! Не усугубляй хаос!» «Может, это и так, но ты-то, мудак, что делал? Усугублял униженность и оскорбленность». Мне хочется выть. Внезапно м. п. у.: книга будет хорошая, только я к этому «хорошему» никакого отношения не имею. Soli Deo Gloria[76] (как писал Бах в конце каждого своего сочинения). Что-то между ж. с. и надменностью.

С этой женщиной он пересекся, охмурил, обо всем доложил (например, что М. К. полагает, что место во Внешторге ему не удалось получить из-за козней председателя одного кооператива, ибо он знал об интимных связях этого председателя). В дополнение ко всему он выступает, по слову Ийеша, в роли добровольного Полкана: Я поинтересовался — поскольку в перепечатываемых переводах могут быть и секретные материалы, — приходится ли ей встречаться с людьми из посольств, на что та ответила, что «она белены не объелась». Но здесь он явно перестарался (стукачество — тоже профессия). За эту ошибку я его отчитал.

Но в остальном все идет замечательно, обстоятельства М. К. позволяют использовать ее в комбинациях, и агента натравливают на нее, как собаку. Она будет печатать у нас дома (интересно, как он это подал моей матери?), что будет только способствовать установлению доверительных отношений. (…) На основе общих впечатлений молодости завести с ней разговор о круге ее знакомых и проч. Уже и воспоминания его принадлежит им!

7 июня 1962 года

Докладываю, что в течение недели у меня гостила Мария Эстерхази, гражданка Австрии, 76 лет, проживает в Вене. А вот как этот фрагмент действительности дистиллировало художественное воображение (стр. 561): После того как Мария-Поликсена-Эржебет-Романа — в просторечии танти Мия — запросила (и получила) эмиграционный паспорт, время от времени она сваливалась на нас из Вены (цель поездки — посещение родственников). (…) Дело в том, что визиты тетушки были в некотором смысле контрольными и для родителей: достойно ли держимся мы на вражеской территории, стоит ли еще твердыня.

Твердыня, как позволяет предположить роман, стояла. Точнее, никакой твердыни не было уже и в помине, и вопрос этот был идиотский, но мы все же держались. Словом, казалось, что «вопреки всему» было все-таки нечто, что сохранялось во всей чистоте и святости. Причем книга словно бы намекает, что это касалось не только узко семейной истории, но и всей страны. Это неправда. Привычный для венгров самообман, суть которого, как мне кажется, заключается в том, что ужасы всегда совершали другие — немцы, русские, нилашисты и коммунисты. Ну а мы, с одной стороны, ничего не могли поделать, а с другой — все, что было возможно, делали. Назвать это речью свободного зрелого человека никак нельзя. Как фашизм, так и коммунизм пронизали нас куда глубже, чем нам хотелось бы думать. Речь идет вовсе не о коллективной вине, а, напротив, о личной ответственности как основе любого сообщества. Но ведь не у всех же отцы были стукачами! Нет, конечно. О чем я и говорю. Ведь неправда и то, что ни у кого отцы не были стукачами. Неправда, что стукачами становились исключительно те, чьи отцы уже были ими, что существовал некий специальный слой… Мой — был, твой — не был. Поэтому я все это и пишу. [Не поэтому; пишу потому, что ничего другого не остается.]

Впрочем, оперативной ценности донесение не представляет.

21 июня 1962 года

У Й. П.; И. порезал обе руки, так как поскользнулся на лестнице и пробил ладонями матовое стекло. Надрался, видно, заметила бы ехидно Мамочка. К. же активно занимается перепечаткой. Со стороны мы видим сочувствующего, ведущего себя по-товарищески человека.

В июле агент ни о чем не докладывал, <но вышла первая после 1956 года публикация Дери[77], журнал «Уй Ираш». Ряды независимых стран пополнили Уганда и Бурунди. 4 августа умерла Мэрилин Монро, а два дня спустя мы узнаем, что> отношения агента с М. К. становятся более дружественными, но, по нашему мнению, сделаться доверительными они не могут. (На то есть объективные причины.) Смотри-ка. А мы думали, что он муху на лету мог трахнуть… В принципе, разумеется. Христианский мужской идеал мадьяра: опора семьи, человек, по гроб жизни верный своей жене, и трахающий все, что движется. Ибо на том свете каждую пропущенную им манду ему будут натягивать на нос. Хотя, может быть, традиция эта древняя, идущая еще от язычества. Во всяком случае, интересная. О праве же первой ночи, коим облечены графья, не будем и вспоминать (стр. 391). Уже и хуй его принадлежит им. Мифический «хуй моего отца». [Тут я встал и начал расхаживать по комнате. Сперва было больно, а потом м. п. у.: любопытно, а на мой член это как-нибудь повлияло? Стал посмеиваться про себя. Хорошо, что меня никто не слышит и никто не видит в этот момент. Как у классика: «Поведать о том не могу никому, а значит, поведаю свету всему»[78].]

Из донесения следует, что под видом игры в бридж на квартире К. собираются классово чуждые элементы. Это факт достоверный, поскольку о том же нас информировал и другой агент. Какая же гниль кругом. И еще одна примечательная фразочка, об уходящей культуре: играли «без женщин» — в том смысле, что при игре в бридж разговаривать можно только о бридже. <9-го умер Герман Гессе, однако на ситуации в стране это не отразилось.>

16 августа 1962 года

В этот день ЦК Венгерской социалистической рабочей партии принял постановление «о завершении расследования противозаконного судебного преследования деятелей рабочего движение в годы культа личности». Из партии исключили Эрнё Герё и проч. бывших вождей, 14 офицеров госбезопасности и находившегося в эмиграции в СССР бывшего генсека Матяша Ракоши, агент же подготовил характеристику М. К.-младшего — корректную и даже прочувствованную.> Насколько могу судить, М. К. — примерный семьянин. (…) Он не относится к типу людей, вечно плачущих по потерянному богатству, а, совершенствуя свою профессиональную подготовку, стремится создать для семьи приемлемые жизненные условия. (…) О своих заграничных связях высказывается скупо, и то только когда ему задают вопросы. (…) Вредных привычек не имеет, любит кататься на мотоцикле и играть в бридж.

Но офицер все же делает вывод, что имеются все возможности для ведения разведдеятельности в рамках данной категории лиц.

30 августа, 4 и 8 октября 1962 года

Жуткий почерк, строчки — веером. [Бедолага. — Теперь я снова жалею его; тогда, переписывая это, я уже не жалел его, а просто холодно наблюдал, как бьется агент в их сетях. — М. п. у.: будь он жив, мне пришлось бы либо убить его (но это звучит как дурном романе, и вообще: мне трудно себе представить даже то, что убьют меня, не говоря уж о том, чтобы убивать самому — хотя мой отец, несомненно, влияет на мою фантазию благотворно), либо вступить на долгий, мучительный путь прощения. Спасение предателя. Из этого состояла бы отныне вся моя жизнь. Разумеется, если бы он позволил. Ведь это совсем не факт, что предатель — непременно слабак, нуждающийся в поддержке. Мне даже легко представить — до чего я дошел, — что он убил бы меня.]

А. С. заявил, что последний экзамен он сдавать не будет, так как предмет его, точнее сказать, учебник, рассматривающий этот предмет «точнее сказать»! насколько невероятна, устрашающа и, видимо, неизбежна эта нормальная пунктуальность во всей этой анормальности! кардинально противоречит его профессиональным взглядам. (…) Я заметил С., что, по-моему, он подходит к вещам слишком жестко.

С. интересует нас как возможный объект вербовки. (…) Данное обстоятельство говорит о том, что характер и образ мыслей С. следует изучить более основательно.

[Снова весь алфавит], а И. П. вышла замуж за инженера. Кто-то ему сообщил, что муж И. П. нередко впадает в приступы истерии и его мучат ужасные головные боли. (…) Договорились о том, что вскоре я снова их навещу, потому что новое задание — муж И. П. вместе с сыном, который был со мной и на этот раз. Вместе с сыном — меня тянет блевать. Кто из нас? Все четверо уже школьники.

Примечание: По имеющимся данным, агент с нами откровенен. Проблемы заключаются в его индивидуальных особенностях. Он застенчив (?), не слишком инициативен, комбинаторные способности оставляют желать лучшего. С этими недостатками можно бороться, занимаясь с ним регулярно и основательно. Более успешной работе агента мешают семейные обстоятельства. <Я долго соплю — добавить ли к этому свой комментарий?.. Пионер всегда готов прийти на помощь старшим! Только проблема в том, что мы пионерами не были.> (…) Он нуждается в систематическом контроле, но за отсутствием агентов пока это невозможно. Однако вскоре такая возможность может открыться, в результате чего результативность ну и т. д.

<11 октября 1962 года

Открылся Вселенский собор в Ватикане, на расширенном заседании ЦК ВСРП Дёрдя Марошана[79] «за непартийное поведение» освободили от всех занимаемых им должностей.>

18 октября, 4 ноября, 13 декабря 1962 года

И. П. спросила, что мне известно о деле Марошана. Я ответил уклончиво (выяснение позиций накануне партийного съезда), на что та ответила, будто слышала, что в своем заявлении Марошан обвинил руководство в том, что на ключевых позициях в экономике слишком много евреев. Я сказал, что это маловероятно, и, как мне показалось, она тоже не очень-то в это верит.

Еще он настучал на М. К., который играет в покер на деньги и регулярно проигрывает; а его, как мы знаем, собирались завербовать, однако несколько недель назад МВД запросило его документы в связи с тем, что М. К.-старшего предполагается выманить с Запада в Венгрию, и по этой причине вербовку следует пока отложить. Вот и славно, отложим пока. М. К. сообщает агенту, что одна из британских фирм собирается открыть в Венгрии представительство, в котором будут работать он и его знакомый Чанади (случайное совпадение фамилий). Этот Ч. — бывший офицер, живет в Леаньфалу и тоже, как мы узнаем из примечания Лендела, стукачило, агент гэбэ. Данные относительно британского представительства могут иметь для нас оперативный интерес.

Куда ни сунься — гноище. Что отнюдь не опровергает утверждения, что «наша нация не хуже других». По-моему, это даже не утверждение, а констатация само собой разумеющегося факта. «Хуже — лучше» — нет между нациями таких различий. Зато внутри наций — есть.

В устной форме агент охарактеризовал Б. Э. В настоящее время он близкий друг X. С. X. С. разрабатывается нами на предмет вербовки. Того и гляди, агентов здесь будет больше, чем тех, на кого им надо стучать.

Агент намеревается выехать за границу. В связи с этим он должен подробно описать свои связи.

И еще короткое донесение о том, что из английского представительства ничего не вышло.

[Вчера во время раздачи автографов обычная (можно сказать) сцена. Пожилая дама. Дескать знала моего отца. И что я на него похож. (К сожалению, по-моему, не похож; и когда я слышу обратное, то краснею, мне это кажется какой-то наградой, мне кажется, будто мне говорят: ты красив, более того: ты — красивый мужчина. Ну да.) А также о том, что мы уже встречались, потому что отец однажды привел нас с собой в Национальный банк. И она рассказывает мне, что до этого они вместе работали во Внешнеторговом банке, но ее уволили, а на следующий день, в полдень, она случайно столкнулась с моим отцом на улице и сочла нужным ему объяснить, почему она оказалась на улице в рабочее время, что она не прогуливает. Ваш отец молча выслушал меня и тихо сказал: А разве я сказал вам хоть слово? — Мне слышится — ибо уж я-то знаю, помню его — этот обворожительный, едкий, подбадривающий мужской голос. На титульном листе «Гармонии» я написал: «Сын Матяша Эстерхази». И приписал дату, с абсолютной ж. с., чтобы документировать, когда — и во что будучи посвященным — я это написал.]

<Вчера вечером я поинтересовался у Арпада Гёнца: когда он вышел из тюрьмы? А почему ты спрашиваешь? Нужно. С точностью до числа. Этого я не помню, где-то в августе 1963-го. Здесь же Й. спрашивает у меня, не над той ли я книгой работаю, на которую мы заключили пари. Не помню: о чем мы спорили? О том, что я буду рыдать, когда прочитаю. А, ну да. Правда, джентльмены не заключают пари при стопроцентной уверенности. Но все же, какова была ставка? Роскошный ужин. О, тогда ты будешь доволен, если этим отделаешься. — Почему я так говорю, кто знает?!>

В министерстве портье насмешливо замечает Гитте: Меня можно люстрировать сколько угодно, агентом III/III я не был. Может, он что-то знает? шутливо спрашивает Г. Ad notam: Как живете-можете? спрашивает шутливо товарищ Ракоши. Замечательно, так же шутливо отвечают ему крестьяне.

<24 февраля 1963 года

В день Матиаса состоялись парламентские и местные выборы: 98,9 % голосов были отданы за кандидатов Отечественного Народного Фронта.

21 марта 1963 года

На открытии первой сессии нового Государственного собрания Янош Кадар объявляет всеобщую амнистию. (Но всеобщей она не стала.)

В сборнике «Говорящие годы» (о кадаровском режиме) читаю обзор Дюлы Козака, посвященный 1963 году, где он замечает, что с января по май 63-го сотрудники внутренних дел восемь или десять раз обращались к нему с предложением стать стукачом. Сулили деньги (но, по счастью, при его скромных потребностях денег ему хватало), угрожали лишить мать работы (которая занимала столь скромную должность, что опускаться ниже ей было некуда), грозились выпереть его из университета (за что он был бы им благодарен). «По-настоящему сильных аргументов у них не было, и мне вспоминалась последняя строка манифеста Бюки “К Богу”: “Кому страшно — пошел в пизду!” — поэтому я не боялся». А далее он рассказывает о том, что после первого визита «товарищей в кожанках» он пришел к своей профессорше-философине, «муж которой чем-то там заправлял в ЦК, и пожаловался на преследования органов. Замечательная во всех отношениях женщина возмутилась до слез и тут же затеяла акцию, результатов которой пришлось ждать полгода».

То легкое, едва ощутимое состояние «свободы от общества», в котором пребывала наша семья и которое — особенно в годы учебы в гимназии ордена пиаристов — ощущал и я, иногда создавало иллюзию независимости, но в то же время и закрепощало нас. У отца не было никого — ни в принципе, ни практически, — кому он мог бы что-то сказать. (Разумеется, в 1963-м такие люди у него были — но это я так, шутки ради.)

2 апреля 1963 года

Отменен учет школьников по классовому происхождению (постановление ЦК ВСРП).>

23 мая, 6, 14, 20 июня, 3 июля, 16 августа 1963 года

[В общей сложности четыре донесения. Новый куратор — майор Тот.] Задача состояла в том, чтобы провести беседы с моей тетей, приехавшей к нам из Вены. Моя же задача состояла в том, чтобы прийти в себя. Чтобы сходить отлить. Пойти в воскресенье на мессу. Проверить домашнее задание своего сына, укрепить его в сознании его талантливости, после чего, дабы уравновесить его эмоциональное состояние, погладить его по макушке. Сверх задания я улыбнулся сыну: Ну что, пацан, все в порядке? На что он ответил счастливой ухмылкой. с. [Еб вашу мать! с., с. Я хлюпаю, как моя мать в престарелом возрасте. И отправляюсь за бумажными салфетками.] В Вене распространяются слухи, что кардинал Миндсенти отправится в Рим, в Ватикан. А. С. получил загранпаспорт, гм, гм!

И. П. с семьей отдыхают, стучать, значит, не о чем. Но есть еще их родители, мелкая провокация на тему: поедет ли кардинал Миндсенти в Рим. По мнению г-жи П., конечно, это было бы благом для всех, но, зная его несговорчивость и упрямство… (Общераспространенное среди католиков мнение в эпоху Кадара. Это сегодня строптивый кардинал М. стал героическим кардиналом М.)

Перечень знакомых на Западе — от тети Мари до Ирмики и дяди Казмера. Мне взаправду неловко. Я хихикаю про себя, под себя.

Он с готовностью разъясняет хитросплетения родственных связей: Д. Д. — брат Д. Б.; жена Д. Д. — И. X.-младшая, графиня Д. Э. Представляю, как эти менты мудохаются, пытаясь разобраться в сих дебрях. И ржут при этом, что совершенно правильно. Яни, а ну-ка скажи, кто был кузеном сводного брата графа К.? Ржать они начинали обычно при слове «кузен». И, бог весть каким образом, тотчас же превращались из политических ищеек в молодых мужчин, в работяг, в народ. <В тот же день, 20 июня, пока они ржали в конторе, между Белым домом и Кремлем достигнута договоренность о создании «горячей» линия связи для установления срочного прямого контакта между руководителями двух стран.>

На станции электрички у Римской набережной (думаю, в пристанционной забегаловке) я поднял вопрос о советско-китайской полемике. (…) В связи с китайским вопросом услышал два анекдота — последнее слово зачеркнуто, другим почерком вписано: высказывания: Кто такие китайцы? Это члены-корреспонденты соцлагеря. — Чем занимаются теоретики соц-зма? Разрабатывают тезисы мирного сосуществования соцстран. И этот напыщенный хер — мой отец?

В связи с делом «Извозчика» он должен связаться с И. Т. Хорошо, что не «Возчика»[80].

…воспользоваться тем фактом, что X. был лечащим врачом его младшего брата. Непременно воспользуется.

Об Э. Б., который сейчас нездоров [агент агенту глаз не выклюет]: Он произвел впечатление больного и сломленного человека. Заключение: (…) Задание состояло в том, чтобы таким образом проконтролировать агента под консп. именем «Магда», который в течение апреля не был задействован. Преследователь преследует преследуемого, как сказано у великого Хейссенбютеля, уточнить где. [Пускай уточняет читатель[81].] Они следят друг за другом. Шпионят.

<Из тюрьмы вышел Арпад Гёнц.>

[Отвлекся на пару дней. Вербное воскресенье в Риме, месса с участием папы. Торжественный выход кардиналов, тысячи верующих, чистые звуки мужского хора, взмывающие над площадью, непередаваемая красота собора, сногсшибательное ощущение власти, знаний, традиции, и в центре всего — согбенная и сухая фигура больного папы, которая придает роскошному театральному действу возвышенность и покой. Мне нравится бывать в Риме, здесь я чувствую: быть католиком — это кое-что значит. Когда я стоял там, м. п. у., что на этой площади, в этот момент, мне очень бы не хотелось быть протестантом. А еще: какое безмерное мужество требуется тому, кто решится противостоять этой силе. Ибо то, что я наблюдал, вовсе не походило на склеротическую забюрократизированную контору; в глаза бросалась прежде всего серьезность предлагаемой миру «версии», серьезность католической альтернативы.

Внезапно м. п. у., а ведь понтифик почти ровесник моего отца, точнее Папочки, как я мысленно его назвал. Я думаю о том, что его святейшество тоже скоро умрет, и тогда они встретятся. Ты должен помочь ему, вполголоса говорю я, и слезы брызжут у меня из глаз, я хлюпаю носом, утираю лицо. Религиозных фанатиков здесь более чем достаточно, и со стороны я выгляжу как один из них. От слез начинает болеть голова. При вознесении даров я внушаю толпе, чтобы все думали сейчас и молились о Папочке. Я чуточку растроган самим собой. Недалеко от меня на брусчатке сидят двое гомиков и цапаются друг с другом, грызутся, как умеют (обычно) только супруги. Папа с трудом держится на ногах, с трудом произносит слова. Он кажется мне сейчас центром мира. Я вглядываюсь в лица кардиналов — в общем-то, верующих среди них ничуть не меньше, чем среди людей на улице.

С несколькими знакомыми я навещаю (в Риме) старинного друга моего отца. Когда мы входим в квартиру, хозяин, не успев даже нас поприветствовать, объясняет пришедшим со мной: Нет на земле человека, который страдал бы больше, чем его — указывает он на меня — отец. Я не знаю, зачем он это говорит, но с благодарностью думаю: это мне еще пригодится.]

26 мая 2000 года, пятница

Солнце встало (раньше, чем я). Вчера с моим другом саксофонистом Дешем ездили в Сомбатхей. Хорошо. Все любят и уважают моего Папочку. В игре Деша есть для меня нечто чисто этическое. Этика труда? Внимания? Серьезности? Духовная строгость. Мы, покачиваясь, словно на корабле, едем в его комфортабельном автомобиле, чувствуя себя хозяевами времени и властителями покоя. Двое друзей на волнах задунайского океана. И вдруг он мне говорит: и все эти стукачи, именно стукачи надрывают глотки, только теперь — как защитники нации. На сей раз сердце мое не подпрыгнуло. В этом мирном покачивании все само собой разумеющееся разумелось само собой: если мы говорим — а мы это говорим, — что режим был плох, что он унижал, опускал, перемалывал членов общества, то это и к нам относится. Ведь не может так быть, чтобы все это относилось только к другим, а мы ни при чем. В принципе я думал об этом и раньше, но думал, пожалуй, слишком спокойно и отстраненно. Да, разумеется, и к нам тоже относится, но «мы» ведь вели себя как порядочные. А «отношение» подразумевает всегда нечто конкретное, осязаемое. Но чтобы все было настолько конкретно — на это я не рассчитывал.

Мне кажется, мой отец — метафора нашей страны.

Я впадаю в Архив ни свет ни заря, как какая-нибудь ткачиха на Льнокомбинат. (Его, кстати, снесли.) Возвращаюсь вечером и, не в силах взять в руки газету, бросаюсь в постель, а утром — обратно сюда. Трудно даже представить, как счастлив мог бы я быть после выхода в свет «Гармонии» — как никогда, как ни от одной своей книги. Но это каждодневное ковыряние в дерьме (в моем отце) крепко держит меня в узде… Хотя есть и восторг, утомленная безмятежность. И даже бахвальство — например, когда меня спрашивают в интервью, чем я сейчас занимаюсь, я небрежно бросаю: Ничем. Приятное чувство. Беда только в том, что это неправда: я занимаюсь этим.

Go.

14 сентября, 10 октября, 6 ноября 1963 года

Задание заключалось в том, чтобы навестить И. П. На полях — почерком строгого, но доброжелательного учителя венгерского языка: Зачем, с какой целью? Следует уточнить!

Разговор шел со скрипом, потому что И. П. красил при этом галстуки. Агент, несомненно, войдет в число видных историков-микрореалистов, отражающих море в капле воды и проч. Кстати, здесь же выясняется, что весной ему отказали в паспорте; это занятно.

Он носится за М. Й., в основном безуспешно, наконец встречается с ним в «Карпатии». Это один из любимых его ресторанов (стр. 563). Я попросил его найти какую-нибудь монографию, посвященную роду Эстерхази, чтобы дать своим детям некое представление, выходящее за рамки школьного материала. Да как это он не сгорел со стыда! (Короткая пауза. Давненько я не читал таких завирально-лживых фраз. Чти отца твоего и мать твою. Чту.)

О том, с кем он планирует встретиться в Вене. Им занимаются и разведка, и контрразведка. Он тем временем шпионит за компанией, собирающейся на набережной Дуная, появляясь там через день; знакомых в компании нет, запоминает лица. Они громко о чем-то спорили, но о чем — разобрать было невозможно. (…) С виду все они — старорежимные господа. Как, между прочим, и ты. Донесение подтверждает ту нашу информацию, что в кафе «Д.» собираются бывшие хортистские элементы. Замечание на полях другим почерком: Донесение этого не подтверждает. В самом деле. Отслеживать ситуацию, но с членами этой компании знакомств не завязывать.

10.30–12.30. Когда-то, еще в самом начале, мне всегда было жалко, что они беспощадно ломают ему весь день. Теперь — нет. Из этого и состояли его дни. В каком смысле они их ломали?

Наконец-то он получает паспорт. По просьбе Й. М. привезти книгу Жигмонда Сечени «Праздники» и т. д. 7 ноября агент отправляется в Вену. В связи с этим был проведен инструктаж в секторе III/II-2b МВД и в группе III/d.

[Я с волнением перелистываю справочник Архива: что за подразделения? Выясняется: контрразведка. Еще немного, и мы станем шпионами, из чего явствует, что при диктатуре быть шпионом — не есть ремесло порядочного человека и не может им быть по определению.]

Меня снова пугает вошедший. Я трусливо перекладываю на столе бумаги. И вновь и вновь удивляюсь, сколько же в человеке трусости, даже во мне! (Руки мои дрожат, что-то невероятное.) [Это так, могу подтвердить: я с трудом разобрал предыдущие строки.]

[Читаю интервью Ш. К. о том, как он был агентом госбезопасности. Бедняга. Он уверен, что действительно не вредил. <Задним числом вычеркиваю его имя, заменяя инициалами.> С отцовской его деятельность не сравнить, он почти не писал донесений, да и то, что писал, было непригодным и проч. Боже мой, как хорошо, что он умер (мой отец). Мне легче стыдиться, чем видеть стыд на его лице. Легче молиться за него (хотя молиться всегда нелегко), чем орать на него или с презрительной миной молчать. Но мысль о том, что лучше б он помер, прежде чем был завербован, мне в голову не приходит! Этическое состояние мира от этого, возможно, чуточку улучшилось бы, но что было бы со мной и с моими братишками? с. Сколько доброго мы от него получили. ж. с. <Снова с., но это уже на верстке.>]

<22 ноября 1963 года

Убит Кеннеди.

30 ноября 1963 года

У отеля «Астория» открыт первый в городе современный подземный переход.>

27 декабря 1963 года

Пространный восьмистраничный отчет («тссс! ваш отец работает»; кстати, фраза эта, замечу, нередко звучит в этом доме и в наши дни) о зарубежной поездке. В Австрии он находился с 7 ноября до 19 декабря; мне почему-то помнится, что поездка была короче.

Педантично перечисляет, с кем он встречался: О. Д., чьей супругой является Ж. С., проживает и проч. — все эти имена знакомы мне с детства, чуть ли не мифологические имена: Шварценберг, де Круа, Ревертера и, разумеется, Эстерхази. Одним из заданий было собрать информацию об Ф. Й., но встретиться с ним не удалось. Он торгует металлом, в том числе и с социалистическими странами. Как говорят, он неоднократно бывал в Москве, где ему подарили советский автомобиль; но он несколько месяцев держал его в своем венском гараже, поскольку к т. н. «Osthandel»[82] австрийские деловые круги относятся отрицательно, да и в обществе это не самая «приличная» тема.

Везде, где я появлялся, встречали меня весьма радушно. Этот тон звучит (уже) совсем «по-нашему», ну вылитый коммунист. Почти все интересовались современной ситуацией в Венгрии, на что я отвечал в соответствии с реальным положением дел. Вполне гениальная фраза; я думаю, он не лгал. На частый вопрос о том, можно ли спокойно поехать в Венгрию, стандартный ответ звучал так: разрешение на въезд в Венгрию является вместе с тем гарантией свободного выезда. Афористично сказано.

В контакты с эмигрантскими организациями он не вступал, навестил в Эринге семью дядюшки Казмера (простите!). Поблизости жил бывший генерал генштаба Ф. Ф. К., однако родственники сочли, что «разумнее» было бы воздержаться от встречи с ним, поскольку венгерские агенты уже вели за ним слежку. Последнее майора Тота явно заинтересовало.

<1964: в стране забвения жить становится все веселее, на телевидении запускают приключенческий сериал «Капитан Тенкеша», страну посещают полтора миллиона туристов, год консолидации (в США на 60 млн долларов закупают пшеницу!), который будет чуть-чуть подпорчен неожиданным низложением Хрущева.>

3 января 1964 года

Он служит уже семь лет. М. п. у.: роман «Harmonia cælestis» я писал девять лет. Интересные скачки мысли!

Довольно подробное описание дела Ф. Й., 5 страниц, пришлось потрудиться; детально о визитах к его жене А. С., подруге детства агента. Небольшая вставная новелла: Перед одноэтажным домом, расположенным в середине сада, — плавательный бассейн размером 10 на 5 метров. Из прихожей мы попадаем в большую гостиную, одна стена которой полностью остеклена и открывает вид на фонтан. Еще в прихожей домработница, горничная или прислуга, так это называлось, коллега! приняла у меня пальто и шляпу. В австрийском лагере беженцев Й. якобы по дешевке скупил кучу форинтов. По мнению же других, он просто «удачливый бизнесмен», а люди, известное дело, завистливы. [Ради псевдофилологической точности: затрудняюсь сказать, выписал ли я последнюю фразу из донесения или это — мое обобщение.]

Об эмиграции он все же докладывает — о сварах между группировками эмигрантов 1945 и 1956 годов. Тем не менее, даже при сходстве принципиальных платформ, между ними ведется борьба за кусок пирога, маскируемая политическими фразами. Конкретно сражаются они за благосклонность американцев (т. е. за финансовые подачки), и, в зависимости от настроений, господствующих в США, они готовы оказывать услуги той политической группе, которую поносили прежде. Понятная, четкая фраза, он хочет что-то сказать и действительно говорит.

Еще 4 страницы о семье Б. Д. (как часто мы слышали это имя дома), чья жена работает на «Свободной Европе» машинисткой и стенографисткой, получая 1000 дойчемарок плюс еще 100 на оплату квартиры. — Тысяча чертей! Я сказал ей, что среди моих знакомых «Свободную Европу» мало кто слушает, на что она заметила, что подобная информация доходит до них не впервые. Похоже, обо всяком предмете он сообщает им все, что знает.

Ко мне направляется К. и показывает досье, над которым работает. Интересно. Но ответить ему взаимностью я не могу, хотя мои материалы не менее интересны. <Мир Восточной Европы, слышу я в этот момент по радио, — мир безрадостный, деградирующий, страшный.> Я отвечаю ему, что на фоне всех этих доносов Шекспир действительно серый реалист. К. предостерегает меня, что надо учитывать специфику этих документов, печать, которую накладывает на них особый гэбэшный язык. В реальности все было не так жестко. Да, конечно, все это стилизация бессодержательной ерунды, однако предательство есть предательство. Сколько мы говорили, что кадаровский режим — это сопли, и вот что, оказывается, за ними стояло: сломанные хребты, жизни, судьбы.

Я говорю чуть более приподнятым тоном, чем это предполагает наш диалог, и все время смотрю в лицо К., слежу за его глазами, чтобы он не мог взглянуть на мои досье. Интересен этот идиотизм, коренящийся в страхе, main идиотизм. К. серьезно кивает. И упоминает еще книгу Тимоти Гартона Эша[83], которую стоит прочесть, да и перевести бы не помешало. <Я прочел, и правда отличная книга. Отличная английская книга. Эш, конечно, не просто англичанин, но в первую очередь — Эш. Однако показывает он молодого англичанина, в конце 70-х годов какое-то время пожившего в обоих Берлинах и пытавшегося найти место в собственной системе координат для этого многократно чуждого ему мира. После падения Берлинской стены Эш беседует с бывшими сексотами и офицерами штази, ничего не замазывает, не скрывает, руководствуясь при этом только одним стремлением — понять. Наверное, будь я англичанином, то писал бы сейчас не такую книгу, как эта.

Если бы да кабы… Ведь Эш-то поди, по известной присказке, стриг и поливал, стриг и поливал — четыреста лет подряд.>

17 января 1964 года

6-го, 14-го и 16-го с пяти до семи вечера он шпионил на набережной Дуная, без особых результатов, в воскресенье, 12-го, с 10.30 до 11.30 был в «Имбисе». Интересно, какую туфту он гнал матери, объясняя, зачем ему нужно в город в воскресенье утром? Кафе «Имбис» находится (находилось, это уточнить) на углу Бульварного кольца и проспекта Юллеи. И именно там Роберто встречался со «мной». Что это — чудо, случайность или что-то подсознательное? До сих пор свое подсознательное я ставил не очень-то высоко.

Задание: По средам и пятницам, а также по воскресеньям в утренние часы посещать кафе «Имбис», по возможности располагаясь неподалеку от собирающейся там компании. Стараться вести себя незаметно. Взять с собой перевод, иначе компания может обратить внимание на то, что агент сидит в одиночестве и ничем не занят. [Неожиданно про себя: Боже, смилуйся! — Правда, сегодня Страстная пятница, и, наверное, эти слова пришли мне на ум не так уж случайно. Как бы то ни было, с точки зрения моего отца существование Бога было бы в данный момент крайне выгодно. Он мог бы искренне раскаяться в содеянном, а Господь Бог мог бы простить ему; небольшой переходный период в чистилище, и вперед, в поднебесье, в рай. А может быть, он не раскаялся бы, то есть восстал против Бога, и тогда загремел бы к грешникам. В любом случае порядок и справедливость были бы восстановлены. Ну а проще всего, да простится мне эта нескромность, было бы назначить Богом меня, и тогда одним выстрелом мы убили бы сразу двух зайцев.] Пока вести только наблюдение. Примечание: Наша цель — путем соответствующей комбинации внедрить Чанади в группу лиц, разрабатываемых под кодовым названием «Завсегдатаи». Комбинаторы!

Полдень, пора уходить, меня ждет мой знакомый Ш., но я боюсь оставлять на столе свои досье — вдруг К. подойдет и заглянет в них точно так же естественно, как я только что заглядывал в его документы. Он ведь не знает, насколько они мои. Что делать? Я выжидаю.

31 января 1964 года

Докладывает о кафе «Имбис». Донесение соответствует информации агента Банхиди, уже внедренного в эту компанию. Агент находился в «Имбисе» 24 января с 18 до 19 часов, в воскресенье, 26-го, с 10.15 до 11.45 и 29 января с 17.00 до 18.15. Понятно теперь, откуда проблемы с семейной жизнью, почему она идет через пень-колоду.

12.04. Хотя рабочее время закончилось, К. даже не шевелится, я тоже. Сосредоточиться не могу, делаю вид, будто читаю, на самом же деле просто тяну время. Унизительно. Интересно, сколько таких унижений нужно мне пережить, чтобы возненавидеть К. и винить его во всех моих бедах? Как свекровь, во всем обвиняющая невестку, даже если виноват сын (то есть отец, ха-ха).

С Ш. мы знакомы недавно, но я питаю к нему доверие, отношусь как к старому мудрому другу. Неожиданно я решаю обо всем «рассказать» ему, то есть соврать, будто есть у меня приятель, об отце которого — совершенно внезапно, как гром среди ясного неба! — стало известно, что он в течение двадцати лет был сексотом, работал на органы. (Ш. живет за границей, и, наверное, потому мне легче было с ним говорить.) Приятель же мой все эти годы считал его нравственным образцом.

И пойми, Ш., считал обоснованно! — Я так замечательно вошел в роль, что сам удивился. Поучительно. Видимо, что-то подобное происходило и с моим отцом. Лживое бытие требует всего человека. — Ты можешь это объяснить?

Не могу, сказал Ш., и слова его прозвучали так искренне, почти успокаивающе.

Надеюсь, с этим покончено. [Не совсем понимаю, что я хотел сказать. Что больше не будет сексотов? Или что отец моего друга больше не пишет доносов?]

Что значит покончено? Ведь мы говорим о человеческом естестве, не так ли?

Нет, мы говорим о диктатуре.

Ты прав, соглашается Ш. (Но прав, разумеется, он.)

[Поздравляя меня с днем рождения, Дёрдь Конрад пишет о том, как замечательно я умею рассказывать о своем отце. Мне кажется, это правда. Так будет и впредь.]

29 мая 2000 года, понедельник

9.06. Вы сегодня свежо выглядите, господин Э. (или расшифровать, быть последовательным?), любезно приветствует меня одна из сотрудниц Архива. Я улыбаюсь по-идиотски, молча, проглатывая те искренние слова, которые хотел было произнести: дескать я прихожу так рано, потому что хочу наконец развязаться с этим, что сил моих больше нет. А еще, наверное, добавил бы: ведь это, сударыня, вам не семечки лузгать. (На немецкий обычно передается как Zuckerschlecken, леденцы сосать.) Беру стакан и иду за водой. За горючим, наверное, надо было сказать, чтобы как-то оправдать дурацкую ухмылку, или что-нибудь насчет своей второй свежести, или — начальник мол зверь, не дает поспать. И я, уже со стаканом воды в руках, действительно говорю, так как нужные ответы уже пришли мне в голову. На этом наш диалог исчерпан; не заметно, чтобы она по достоинству оценила мои усилия. — Ну хватит уже время тянуть!

Меня клонит в сон, не успеваю лечь, как уже наступает утро. Только продрал глаза — и уже по горло в предательстве.

Я небрежно открываю досье, и его знаменитый почерк снова хлещет меня по роже.

12 февраля 1964 года

И. П. отказано в заграничном паспорте. На мой вопрос, если все же поездка удастся, не собирается ли он эмигрировать, он ответил отрицательно, сославшись на то, что семья его остается дома. Однако у Тота на этот счет свои представления: Можно предположить, что П. имеет намерение эмигрировать и если сумеет выехать, то останется за границей. Вот и пиши после этого им донесения…

Второе донесение, о компании, собирающейся в «Имбисе», Тот заставляет его написать на месте их встречи в ресторане «Алкотмань». Я обратил внимание на то, что они пили вино, хотя обычно вся их компания ограничивалась кофе. Он обратил внимание.

Читая следующее донесение, я тяжко вздыхаю и шепчу про себя: Вот суки, вот суки. Как улитки, ползают по всему городу — стукачи, офицеры-кураторы, — оставляя за собой следы гадкой слизи. С каким праведным гневом писал я когда-то, что в конце концов не все мы в этой стране были стукачами или гэбэшниками, что было здесь примерно десять миллионов человек, которых это не касается. Тогда мне трудно было представить, насколько — и как тяжело — касается это и лично меня, и других. То, что нас это не касается, — ложь, независимо даже от моего отца, хотя правда, что было в нашей стране примерно десять миллионов человек, которые не были ни гэбэшниками, ни стукачами. (Это, кстати, хороший пример того, что язык думает лучше нас: в той заметке я именно так и хотел написать, но решил избежать повторения слова «было» — и получилось: «которых это не касается». Я думал, что, в сущности, это одно и то же.)

Подлый, низкий. В ближайшее время поковыряюсь, по своему обыкновению, в словаре синонимов.

[Сегодня мне исполнился 51 год. Ему было столько в 1970-м. И он еще по уши был в этом дерьме. Что он о себе думал? Наверное, ничего: избегал этой «темы». Которая валялась у него под ногами. В грязи.

Я где-то прочел: «Ответственность несет тот, кто делает выбор. Бог не несет ответственности». Весь день мысленно составляю портрет отца: весь день листаю словарь синонимов — делаю вид, что работаю как обычно, подыскиваю слова, переставляю их с места на место и, как это ни смешно или пошло звучит, чувствую себя среди них замечательно, — собираю синонимы слова «подлый». Но это понятие — только одно из лиц моего отца. С моей стороны несправедливо было бы написать: Матяш Эстерхази, 1919–1998, и далее привести все слова, которые венгерский язык придумал на тему подлости.

Работа идет небыстро: я пишу слово и пытаюсь увидеть за ним моего отца. Я должен за ним разглядеть его. Проклятый — отец. Окаянный — отец. Довольно сложная процедура. За каждое слово я помещаю лицо отца или, наоборот, пытаюсь представить лицо, которое подсказывает мне то или иное слово. Потом я составлю список: какие слова я могу принять как действительно относящиеся к тому отцу, которого я знал ———— в этот момент ко мне заглянула Г. мол важный звонок; и до меня доносится нечленораздельный вопль какого-то отвратного типа, который слышать не желает ни о каких звонках, и вообще, когда наконец меня оставят в покое?! я задыхаюсь, что странно; в горле полная сушь, я и подумать не мог, что можно охрипнуть от одной-единственной фразы; теперь могу ————, то есть, в сущности, к тому человеку, которого я описал в «Гармонии».

Пасхальное воскресенье с братьями. Рассказываем друг другу разные байки про отца, точнее рассказывают в основном братья. Вспоминают, как однажды воскресным утром, когда отец еще спал, Дёрдь и Марци натянули ему на ногу мокрую банную рукавицу и как он пустился за нами в погоню. У нас была фора: сперва ему нужно было найти очки. Мы рванули в ванную и успели там запереться. Отец требовал, чтобы ему сию же минуту открыли. А мы говорили: откроем, если Папочка обещает не наказывать нас. Еще чего, я могу вам пообещать только пару солидных затрещин. Тогда мы не откроем.

Я слушаю это как сказку. А братья, рассказывая, сияют от счастья. <с.> Мы смеемся до слез. Тем временем я, как заправский ведун, шепчу: Смейтесь, смейтесь, потом будет не до смеха. Как жаль, что нельзя ничего изменить, я с удовольствием сыграл бы роль доброго старшего брата, готового защитить своих младших братишек <с.> от всякой напасти.

Мне рассказывают, что некто — один моральный урод — дознался, что другой некто нашел что-то про него в Архиве, а ему — моральному уроду — проболтались об этом сотрудники. Я снова в ужасе, а что если информация об отце просочится еще до того, как я закончу работу! Но как тут ни напрягайся, работать быстрее невозможно. Я представляю себе, что этот моральный урод написал бы о моем отце. Нет, только не это. Мне хочется попросить человека, который там что-то нашел, не раздражать его и т. д. Но это было бы неправильно. Чему быть, того не миновать.

Есть такое венгерское (да и восточноевропейское) представление об истории, некая вечная тема (и ощущение!) обиды; дескать со времен короля Матяша все идет вразнос, история отвернулась от нас, и мы, венгры, являемся ее жертвами. И все это — по сей день. Мой так называемый «подлый отец» важен именно с этой точки зрения, он является убедительнейшим примером того, что мы были не только жертвами. Предателей тоже производили на свет мы сами. Мой отец — частица этого «мы», и в «Гармонии» это ясно показано, поэтому я считаю удачей ее публикацию, все так ее и восприняли. Он — один из нас, носитель общих страданий.

Из рецензии: «…”мой отец” оказывается в позиции жертвы. А такая позиция, как бы там ни было, ограничивает свободу писателя». Но теперь я могу сказать: моему отцу удалось невероятно расширить мою писательскую свободу. Спасибо тебе, отец. (А впрочем, оно так и есть.) Вообще-то, в «Гармонии» я не стремился сделать из него жертву, но многие читатели восприняли его именно так. И поэтому полюбили книгу. Теперь, опираясь на эту любовь, можно показать: мы — не жертвы.

Читаю у Андраша Форгача, это в тему: «Апокриф: Никому не дано избежать лица своего. Того самого, которого лучше бы человеку не видеть вовсе».

Ужин с Д. Л. Мне нравится твой отец. Фотография твоего отца. Рафинированный, элегантный. Незапятнанная душа! Л. смотрит на меня выжидающе. В таких ситуациях я нередко лживо кивал собеседнику, но с Л. — я это ощущаю — мы настолько близки, что я не смею шелохнуться и только гляжу на него. Или я ошибаюсь? — спрашивает он как-то насмешливо, совсем как наш Папочка. Как человек, знающий ответ заранее. Еще немного, и я сказал бы: нет, ты не ошибаешься. Но я только смотрю на него, чувствуя, как из глаз моих катятся слезы. Прикрывшись салфеткой, я начинаю смеяться, одновременно и смех, и слезы, на что Л. говорит мне: Прости. Мы очень близки с ним. ж. с.

Мой друг говорит мне: Все равно ты сейчас не работаешь. Я работаю. Потому что так надо. Ты что, не в своем уме? Но так надо. Увы.

Меня можно понять и так, что я просто-напросто трудоголик, между тем более грандиозного и вселенского «увы» просто не существует. Мой отец: сплошное увы. Еще одна важная фраза из жизни семьи Эстерхази.

Всякое истинное произведение искусства, как говорят, содержит в себе некую тайну. Неужто это и есть тайна «Гармонии»? Надеюсь, что это не так.]

<Неожиданно м. п. у.: поначалу Гизелла ни в какую не соглашалась печатать слова, относящиеся к оральному сексу, ставя в таких местах отточия. Не надо, душа моя, никаких отточий, потому как если что-то должно быть в тексте, то этого не миновать, усмехался я. Но потом как-то, когда мы кончали работать с ней над «Гармонией», я позвонил Гизелле и объявил: Есть хорошая новость, душа моя, я вычеркнул один минет. Никогда еще я не слышал по телефону такого гробового молчания. Ну, махнул я рукой, тогда уж не знаю, как вам еще угодить!

В ближайшее время я должен нести ей на перепечатку первые две тетради. После Гитты она будет первой, кто об этом узнает. Ах, Гизелла, вы еще пожалеете о безобидных минетах — этих прекрасных и чистых, возвышенных, праздничных проявлениях человеческого естества!

Что я скажу ей? Ведь ее нужно подготовить. Придется напускать на себя важный вид. Ну вот что, Гизелла! Позвольте мне взять вас за руку. Я должен доверить вам нечто ужасное. Еще не поздно, вы можете отказаться. На это она по-доброму и чуть-чуть свысока — как Мамочка: ах, эти неисправимые мальчуганы, они полагают, что мир крутится вокруг них, — рассмеется. И тут мне, пожалуй, придется предупредить ее, что, возможно, она еще пожалеет об этом.

Она, наверное, омрачится и промолчит, однако не осерчает. Она многое мне прощает, точнее сказать, все. Но потом обо всем высказывает свое мнение. Вы ведь читали мой эпохальный роман «Harmonia cælestis»? Она со смехом кивает. И помните, есть там один герой, взгляните-ка мне в глаза, вы понимаете, о ком речь… так вот… и тут я скажу ей. Она промолчит, бедняжка. По-моему, сразу этого не понять. Нужно время.

Я держу ее за руку.>

[Во сне, ощущая на своей руке тяжелую отцовскую длань, я объясняю ему, что лучше всего, если я напишу об этой истории, объясняю, как доктор ребенку, мол, не надо бояться, это будет не больно, лучшего решения не найти. Я говорю о его «деле» как о болезни, в которой никто не повинен, просто так получилось. Чувствуя его руку на своей собственной, я испытываю столь сильное и приятное чувство, что просыпаюсь.

Восемь часов, я быстро записываю, что увидел (уже записал). И пытаюсь ответить себе на вопрос, что за чувства, какое настроение остались во мне после сна, но добрые чувства уже превратились в воспоминание, и я мерзну теперь, мне холодно.

Я вижу перед собой знаменитый ледяной взгляд деда, от которого люди, когда он смотрел на них, обращались в камень. И вспоминаю бабушку, которая любила весь белый свет, с сочувствием относилась ко всякой Господней твари, но личные чувства ставила невысоко (она их не ведала). Спросим теперь: кто любил моего отца? Кто его согревал? Никто. (Серийный убийца, у которого было трудное детство.)

Из читательского письма о романе: «И спасибо, что ты рассказал о том, как много может выдержать человек». — Нет, такого он выдержать все же не может.

Долго говорим с О. — о ее отце. Алкоголик и эгоист, скотина. И она не испытывает к нему ничего, кроме ненависти. Я испуганно умолкаю. Но все-таки, может быть, хотя бы безличную благодарность, имея в виду «его неувядаемые, как ни крути, заслуги»? Нет, бесстрастно, не холодно, а скорее сухо говорит она, в худшем случае меня бы не было. Мы шли мимо кукурузного поля.

Потом, так как О. не владеет венгерским, я разрешил ей заглянуть в тетрадь, и она (с забавным немецким акцентом) прочла: О билетах для Чанади мы позаботимся. Это жуткая фраза, слышу я собственный голос, до смешного, по-детски самодовольный. Я играю с огнем. Но эта игра меня почему-то успокаивает. В течение дня О. несколько раз смущенно и укоризненно спрашивает меня, о чем будет моя книга, потому что ее очень тяготит это полузнание. Правильно — но этого я ей не говорю, а от всего сердца прошу у нее прощения, все это болтовня, бахвальство. О. — серьезный, искренний человек.

Отец W., когда ему стукнуло шестьдесят, таким тоном, как будто речь шла о планах на летний отдых, сказал сыну: Ну вот что, мне придется завести другого ребенка, ты ничего не стоишь. А когда его сын, длинноволосый подросток, ждал его в коридоре клиники, выглянувший из кабинета отец, словно бы отрекаясь от него перед прочими пациентами, пригласил его зайти, обратившись к нему на «вы». Эту сцену я мог бы включить в «Гармонию».

Н. М. рассказывал мне, что черепом его отца под Сталинградом играли в футбол. В роман это не вошло. Может, подарить историю Гюнтеру Грассу?

А вот история об отце В. — тоже могла бы мне пригодиться.

За моим отцом постоянно следили. К нему был приставлен хвост. Пойдем, сказал он однажды утром старшему сыну, навестим X. Этот X. человеком был осторожным, этаким восточноевропейским трусом, то есть причины бояться у X. имелись, но не слишком серьезные. Когда мы пришли, мой отец тут же предупредил его, что за нами следили. Прими, дескать, к сведению.

Дядя Фери, но если Бог с нами, то кто же тогда против нас?!

Мой отец восторженно возопил: Да все! Все!

В коложварском театре группа молодых (и не совсем молодых) энтузиастов за двадцать шесть часов, по ходу «меняя лошадей», прочла всю «Гармонию». То была не тусовка, а красивая и серьезная читка. И отец мой теперь на вершине, достигнув пика если не жизни, то, во всяком случае, собственного бытия. Теперь о нем думают, любят его очень многие. Приятное чувство.

В одной из рецензий меня упрекают в том, что после 1956 года отец (мой отец) выглядит в романе слишком уж потерянным (вышвырнутым из жизни бывшим аристократом, никем и т. д.). Но ведь человек рождается не графом, а человеком, и жизнь самоценна и проч.

И не в том ли проблема, что, когда жизнь изменилась так круто… мой отец забыл о ее самоценности и поэтому-де не мог ничего противопоставить своему одиночеству? Иными словами, от всего страшного человека удерживает «человечество». А в одиночестве он — чудовище. «Нет, Петерке, человек добр». Словом, звездное небо надо мной, и нравственный закон кругом, покуда хватает глаз?

Что означает, репрезентирует падение моего отца?

Б. пишет о том, как внимательно в свое время отнесся к нему мой отец. Ну естественно. «Между делом» он много чем занимался, но при этом гнил изнутри. А роман утверждает обратное. Некоторые предлагают мне называть его не романом, а хроникой.

Но выходит, что это все же роман… Хотя должен признаться, что я в этом уже запутался. В этой постоянной игре с вымыслом и реальностью, которая является одной из важнейших особенностей книги. Как будто предательство моего отца сделало меня идиотом. Я греюсь под майским солнцем, дует ветерок, свет ласкает меня, неподалеку шумная компания пьет пиво; я молчалив, элегантен — и туп.

Может быть, стоит поступить как дядя П., который, узнав, что один из его сослуживцев-артиллеристов был стукачом, решил молчать? Схоронить все это в себе. Я тоже мог бы молчать, потихоньку страдая и размышляя о том, как устроено мироздание. Поступок П. говорит о том, что осмыслению это не поддается. Он не трус, он попросту защищал сообщество. Мне же следует это осмыслить, говорю я себе. И дело тут не в смелости. Я тоже защищаю сообщество.

Но чем это кончится? Обычной сумятицей: проклятиями и слезами.

Б.: Из книги неясно, верил ли твой отец в Бога. Это так. Ответить на этот вопрос мне трудно. Скорее не верил. Может быть, лишь в конце? В любом случае вопрос существенный. Верующего человека история не смогла бы так запросто вышвырнуть из жизни.

Из одной рецензии: «Именно в силу отцовского примера наш автор не может позволить себе со спокойной душой игнорировать нравственную позицию». Сравнительно с обстоятельствами на душе у меня спокойно. Спокойно и тяжело. Я вспоминаю фразу отца: «Не трынди! Не усугубляй хаос!» Да куда уж усугублять…

Наконец-то собрал слова:

мой подлый отец, мой бесчестный отец, мой гнусный отец, мой мерзавец отец — ничтожество, пакостник, дрянь — тварь, негодяй, паршивец, поганец, говнюк, распоследний, пошлый, гнида, мусор, мой мусор-отец (жалкая игра слов) — чахлый, ничтожный, квелый, больной — дохлый, хворый, патологичный, извращенный, аномальный — противоестественный, абнормальный, неправильный, парадоксальный, кривой

— необыкновенный, особенный, необычный, экстраординарный, классный, исключительный, беспримерный, выдающийся, благородный (я чувствую, слова начинают приходить в себя, позволяя мне разглядеть моего бедного доброго Папочку) — мой исключительный, необычный отец, мой чужой, мой странный отец, мой фантастический, мой сказочный отец, это я повторю: мой сказочный, ирреальный (мой реально существующий ирреальный отец) — неправдоподобный, непредставимый, невоплотимый (да, да, но все же я его воплотил!; внезапно м. п. у.: ну и насовал бы он мне пиздюлей, будь он жив!)

— безжизненный (тут же вмешивается язык, хотя я просто переписываю слова, которые нахожу в словаре), мертворожденный, немыслимый — вымышленный, фиктивный (сколько раз я повторял это в интервью, но что толку), взятый с потолка, фальсифицированный, сочиненный, придуманный мой отец, ненастоящий — беспричинный, огульный, безосновательный, высосанный из пальца, болтающийся между небом и землей

— лживый (ну, это факт) — ханжа, фарисей, лицемер, святоша, постная рожа, набожный человек (святошей и набожным человеком он был некоторое время в 1970-м, после больницы, когда по утрам отправлялся в церковь и каждый день причащался, однако не исповедовался, что казалось мне возмутительным <я до сих пор не поговорил с его лечащим врачом Т., трусливо избегая этого разговора, но откладывать его до бесконечности невозможно>)

— неправедный (но что это значит? грешный? несправедливый? по словарю, «неправедный» означает прежде всего «действующий не по справедливости» ——— тысяча чертей! опять с., хотя всего-навсего м. п. у., как по-детски я забавляюсь словами, роясь в своих словарях, насколько смешно мое сентиментально-романтическое представление, будто слова, мои инструменты, могут служить мне укрытием, но при слове «детский» слезные протоки открываются сами собой, ибо я вспоминаю, что верный сын должен защищать <с.> отца своего от всех бед с., с., с.; и я вынужден пойти в ванную, чтобы умыть зареванную физиономию <со слезами явный стилистический перебор, это ни к чему> ———, «неправедный» означает также «согрешающий против правды»; а что значит правда? ученые книги нам говорят, что правда есть то, что соответствует действительности; правдивость, правильность чего-либо; а также опирающийся на нравственные идеалы и установления порядок в обществе; стало быть, мой отец правдив, поскольку он верно отражает действительность, но при этом несправедлив и т. д.)

— мой фальшивый, мой мнимый отец, мой псевдоотец (язык явно спешит мне на помощь, пытается умалить беду, как будто существует другой, чистый, добрый, реальный мир с настоящими, чистыми, добрыми и реальными отцами), лжеотец, искусственный, подставной, мишурный, имитированный, поддельный, апокрифический

— мой отец как апокриф

— лицемерный, коварный пес (тонкий намек на «Прощальную симфонию»), хитрый, двуликий (что не совсем верно: мы-то думали, у него только два лица, трезвое и пьяное), актерствующий, криводушный, притворный, обманчивый, химерический, иллюзорный, легкомысленный, ветреный, несерьезный, неверный (я, коронный свидетель, киваю), ненадежный, невыносимый, болтун, словоблуд, пошатывающийся (тут язык словно бы подсмотрел за ним, как наш бедный старик добирается до дому; только я ошибаюсь, язык здесь совсем ни при чем — подсматривать это было его занятие), раскисший, безответственный

— беспардонный, бесстыжий, бесчестный — беззаботный, нерадивый, небрежный — невнимательный, неаккуратный, беспечный, беззаботный, развязный — неземной, воздушный, эфирный, гибкий, легкий, свободный, непринужденный, раскованный, непредвзятый, непосредственный, близкий

— мой тайный, мой неизвестный отец

— скромный, искренний, правдоречивый, откровенный, чистосердечный (лучшего отца можно ли пожелать себе?! кстати, как любопытно увиливает язык, стоило мне написать «небрежный», и он — nomen est omen — повел меня совсем не туда), прямой, неприкрытый (а если точнее — нагой), сырой, невареный, грубый (ну грубый — куда ни шло, но невареный — не то, достаточно он поварился в своем соку) — легкомысленный, ветреный, легковесный

— опустошенный (бесспорно)

— горячий, вспыльчивый, неосторожный, неосмотрительный, отчаянный, авантюрный (неужто это была авантюра? да нет, это глупость!), смелый, рисковый, бесшабашный, азартный — отважный (это теперь я считаю его дерьмом, а тогда? До чего же он был спокоен, до чего не любил дурачества, и ежели замечал за мною что-то подобное, то проявлял последовательность и не боялся делать необходимые выводы; да, я думаю, и думал так раньше, что, если бы жизнь повернулась иначе, он вел бы себя по-мужски, отважно), непреклонный — отчаянный — ослепленный, близорукий, подслеповатый (под конец, когда нужно было прочесть какую-нибудь бумагу, он снимал очки — окуляры, как мы называли их в детстве, — и подносил ее к самым глазам, при этом лицо его изменялось, делалось незнакомым, о чем я, сдается, писал в «Гармонии», но не буду разыскивать это место.)

— неколебимый (тут я вынужден констатировать, что отец мой был не из тех мадьяр, которые «непоколебимо стояли за родину[84]», ведь родину он продал, — как же тяжело мне об этом писать, особенно если помнить о тех, снисходительно выражаясь, партай-гамадрилах, которые клеймят нынче непатриотами всех подряд, в том числе и меня), мой неизменный, мой верный, приверженный и лояльный отец

— мой стойкий, мой несломимый отец (хотя эти гады его сломили и заарканили; сделали своим, но он ведь и мой, навсегда мой отец), железный, стальной, нерушимый

— крутой, своевольный, строптивый (протестант! хотя нет, он всего лишь стукач! простите за шутку, братья мои кальвинисты) — жесткий, драконовский, догматичный, неумолимый, безжалостный — мой серьезный, внушительный, мой драгоценный (тут перо мое скачет, словно бы оседлало коня Зульфикара), мой дорогой, мой неоценимый, мой неоплатный (ну это херня! в этой форме и в этом контексте — лажа! <Интересно начался день, за утренним чаем слышу по телевизору: Вы знаете, господин Дярфаш, меня зовут Шандором Бачи, а не стукачом. И как функционируют мои слезные железы, ваши зрители сегодня едва ли увидят. Бачи этот играл за сборную, был так называемым «нехорошим» спортсменом, но менты так и не раскололи его, где он брал «отраву». Видно было, что он много чего повидал, что о жизни своей не жалеет; и что это — личность.>)

— удалой (мы думали иногда, что есть у отца своя тайная удалая жизнь, во всяком случае, возможность такой другой жизни всегда была частью отцовского величия)

— свирепый, вспыльчивый, беснующийся, возмущенный, злой, раздраженный, истерический, нервный (достаточно эффективными раздражителями, наряду с остальным человечеством, были мы, его сыновья)

— (назад к сказочному отцу) фантастический, изумительный мой отец, феноменальный, феерический, невероятный (а я и не верю), поразительный (можно сказать; меня, во всяком случае, он поразил), замечательный, превосходный, обворожительный, незабываемый (никогда, это я обещаю, отец, я тебя не забуду, буду вечно хранить тебя в светлой, как говорится, памяти)

— несчастный, постыдный, мерзкий (наконец-то вернулись в нормальную колею), бесхозный отец, тварь, забывшая Бога (интересно, а Бог о нем помнил? и если отец — воплощенное зло, то в чьем ведении он теперь находится? Боговом?), закоренелый, заклятый, неисправимый, неизлечимый, неизлечимый отец

— мой безнравственный, непристойный, мой коррумпированный отец, мой продажный (quanto costa?![85]), подкупленный — бесхарактерный, беспринципный, мой бесхребетный отец (все верно), холоп (а это, пожалуй, самое горькое и неожиданное открытие), соглашатель, изменник — вульгарный пошляк, подзаборник, тупица, мужлан (протестую! вот уж это не так!), дубина, болван, безжалостный, беспощадный, немилосердный, жестокий, зверский, брутальный, кошмарный

— мой кошмарный отец

— ужасающий, жуткий, страшный — ошеломляющий, угрожающий, леденящий — зловещий, недобрый, подозрительный — потрясающий, поражающий, умопомрачительный — драматичный, презренный

— убийца (это уж чересчур…), смертоносный, уничтожающий, всеразрушающий — разительный, призрачный, несусветный, безумный, невероятный (это было, но я оставлю; видимо, не случайно), неслыханный, беспрецедентный, уникальный, невыразимый, неописуемый (неописуемый, с этим мы опоздали! внезапно м. п. у.: промолчать, затаиться, может, и пронесет, — но быть трусом мне не хватает смелости!) — невозможный, неразрешимый, безвыходный

— беспросветный, мрачный, непоправимый, закостенелый, больной — мой печальный, мой хворый, мой страдающий, мучающийся отец (страдание осталось страданием, изменился только его смысл; Иуда тоже страдал), мучительный, тягостный, душераздирающий, рвущий сердце на части (но мое сердце в данном случае не репрезентативно, имеют значение только сердца тех людей, которых он предавал, их горечь, их боль, их презрение, ненависть, жалость, прощение, только это; ведь дети есть не только у стукачей, но и у тех, на кого стучали)

— мой суровый, безрадостный, неуютный отец, мой безжизненный (нет), мой убогий, заброшенный, голый — дрянной — никудышный, никчемный, паршивый (паршивый мужчина! — думать так об отце мне трудно, приходится делать не один заход) — одуряющий, смрадный, зловонный, вонючий, трупный — мерзавец, каналья, мой проклятый, богопротивный, пропащий отец — мой позорный, постыдный, бесславный, унизительный, унижающий, жуткий — прогнивший

— мой гнилой отец (на гнилых отцах у нас держатся целые страны)

— развратник, пьянчужка, путаник, недотыкомка, мой смутный, туманный, сумбурный, сварливый отец — беспутный, распущенный, вздорный, скандальный, необязательный, застоялый, мой застоялый отец — разваливающийся, сломанный, слабый (выражение моей матери) — дефектный, преступный (преступный!), падший — грехотворник (уст.) — дрянь, размазня, ничтожество, тля — покалеченный, кособокий, кривой, уродливый, отвратительный, препротивный, несимпатичный, рвотный, отталкивающий

— бракованный, порченый — неверный, неправильный, недоделанный, неудобный, бесполезный, нецелесообразный — никому не нужный, никто и ничто (ну это-то я описал в романе), дерьмо, бездельник, негодяй, бандит, злодей, разбойник, висельник — плут, обманщик, пройдоха — проходимец, безродный бродяга (а как же с именем? это миф?) — странник, беглец, бездомный

— отчаявшийся, павший духом, разочарованный, сломленный (чуть выше он был еще несломимым), виноватый, раскаивающийся — побитый, пришибленный, грустный, опущенный — деклассированный (гм!), сошедший с арены (господствующий класс), разорившийся, обедневший

— противный, гадкий, гноящийся, омерзительный, ненавистный (мой ненавистный отец, я способен это произнести, хотя чувства мои противятся, чему я, между нами говоря, очень рад; когда я увидел, сколь ненавистны его дела, то сперва испугался — испугался того, что придется его ненавидеть) — призрачный

— бесчеловечный (бесчеловечны дела твои, человек), бездушный, неистовый, бессердечный, бешеный — фанатичный, одержимый, неуправляемый, разъяренный, безжалостный, кровожадный

— безнадежный

— отчаявшийся, горький, циничный, желчный, язвительный, злорадный, насмешливый, саркастичный — недобродушный, неблагожелательный, недобросердечный — безбожный, враждебный, мерзостный, гнусный — дьявольский, сатанинский, демонический (для агента гэбэ это чересчур…) — кровопиец, ублюдок, урод, сумасшедший — недопустимый

— жестокий, непримиримый, упорный — навязчивый, неотступный, прилипчивый (наряду с «холопом» это второе большое открытие) — нахальный, наглый, беспардонный, бесцеремонный, высокомерный (поскольку он был умен, то доля высокомерия в нем была, но небольшая, да и то скорее не высокомерия, а нетерпимости; из донесений же выясняется, что доносчик презирает тех, на кого он доносит, — вот это высокомерие!), спесивый, самодовольный, важный, надутый, самонадеянный (м. п. у., тоже, видно, от самонадеянности: не лучше ли мне зарыться навеки в этих синонимах и больше не возвращаться к тем позорным бумагам?)

— горделивый, заносчивый, самовлюбленный, молодецкий, лихой, панибратский, тщеславный, некрасивый, уродливый («молодецкий», «уродливый» — как они оказались так близко?), грязный, гнилой, поганый.

Случайно получилась концовка: мой грязный отей, мой гнилой отец, мой поганый отец. «Гнилой» уже было, стало быть, все слова исчерпаны. Не было только слова «сука». Пускай будет. Сука. <Только без «мой отец». Я бы мог написать и так, и не из бравады, а потому что так надо, но все же мне не хотелось бы…>

Но вернемся в читальный зал.]

29 мая 2000 года, понедельник

[Куда] в этот самый момент входят супруги X. Все более мастерская маскировка привычного страха. А мы о себе не нашли ничего интересного! — чуть ли не кричит мужчина. Ну чтобы совсем ничего — так не бывает, важничаю я. Как же здорово, будто ребенок смеется X., что всего этого больше нет и человек может наслаждаться жизнью.

Вот и наслаждайся! — пожелал я ему на прощанье.

3 марта 1964 года

[После этого донесения я стал подбирать синонимы к слову «подлый».] Задание заключалось в том, чтобы вступить в контакт с гражданином Т. Й. В соответствии с инструкциями в 3.00 28 февраля с.г. я появился в Управлении госавтоинспекции, куда было вызвано и названное лицо. Ожидая своей очереди, мы разговорились. Я спросил у него, где находится кабинет, указанный в моей повестке. Он показал. «За правами?» — поинтересовался он. На мой утвердительный ответ он, не дожидаясь вопроса, сказал, что его лишили прав в 1958 г. (…) Я сказал, что у меня права отобрали еще во время ссылки, на что он ответил, что мы с ним товарищи по несчастью. Я согласился с ним, после чего мы почти одновременно представились друг другу. (…) По ходу разговора я предложил ему перейти на «ты», на что он с готовностью согласился.

Здесь я делаю паузу, нужно передохнуть. Не верь никому, кто старше тридцати! Ему теперь больше, но можно сказать и так: Не верь никому, кого зовут Эстерхази! Когда он упомянул о ссылке, то был уже на коне, а когда назвался, то собеседник наверняка принял это как награду, ведь мы в то время были врагами из врагов. Более ненавистными врагами народа, более разоблаченными и развенчанными и быть невозможно. Даже если речь шла не о нас, все равно это были мы. Какая же подлость — так злоупотреблять, собственно говоря, историей наших страданий. [Как же трудно мне это писать. Я окончательно освобождаю себя от всех привилегий. Тяжело.]

Мне он «показался знакомым», я спросил, не бывает ли он в кафе «Имбис», что на проспекте Юллеи. Очень часто, ответил он, потому что живет в том же доме. По воскресеньям там собирается целая компания. «Отбросы общества»? — шутливо спросил я, на что он со смехом ответил, что это не совсем так. Они договариваются встретиться в «Имбисе», что и происходит (1/III, 10.30). Т. Й., оставив компанию, пересаживается к агенту. Итак, внедрение началось. В романе страдания семьи показаны «сами по себе» — как часть творения, а не как основание для сочувствия, не как аргумент и не как привилегия.

Здесь же: Если в компании будут интересоваться его личностью, агент должен рассказать о своем прошлом, в том числе и о ссылке. Вот так! Страдание как гэбэшная наживка. Сам агент, чтобы не вызывать подозрений, не должен проявлять интерес к отдельным членам компании.

Нет сил все это читать. Насколько было бы легче (наверное), если бы речь шла обо мне. А то получается как в поговорке: чужой хер о крапиву чесать. Впрочем, хер нашего отца — этот почти что наш собственный. Или наоборот, но он и тогда нам близок. Магический объект, описанный (по следам Дональда Бартельма) в «Небесной гармонии».

10, 17, 24 марта 1964 года

Закрутилась шарманка. «Имбис». В воскресенье в половине десятого он уже тут как тут (То есть как это в воскресенье?! Ведь в то воскресенье у меня был матч. И ему полагалось присутствовать. Да он и присутствовал <с.>, клянусь.), с тем расчетом, что, если Т. Й. появится раньше других, я подсяду к нему за столик. Но, увы, хитроумный план не срабатывает, Й. приходит последним, дружески приветствует агента, но подходит к нему лишь позднее, когда тот уже собирается уходить. Они обмениваются несколькими словами, после чего Й. коротко попрощался, дескать, у него стынет кофе, так и не пригласив меня к своему столику. Я тоже, естественно, удалился. Естественно. Naturgemäss, как выражается Бернхард.

Товарищ Тот! Для дальнейшего продвижения нужны новые комбинации. Продумайте этот вопрос, и через неделю обсудим.

Подняв голову, замечаю в руках у симпатичной историкессы «Гармонию», будет просить автограф. Окидываю взглядом стол и прикрываю досье, чтобы не виден был почерк. Сотрудница Архива, видимо, в курсе дела, поэтому я подписываю ей книгу «с благодарностью и пожеланием земной гармонии»; а может, она ничего не знает, ибо спрашивает (нарвался, черт побери!): из этого тоже книга будет? А то как же! — восклицаю игриво я, потом, патетически тоном: Другого выбора у меня нет. — Какой же я идиот.

Далее. Работает ли Э. Н. в Венгерском бюро переводов? Работает. Чтобы установить это, я поинтересовался, не тот ли это Э. Н., мой старинный знакомый (бывший посол). Идеальный сексот, стоит только представиться, и все перед ним открываются, фамилия вызывает доверие, обладает волшебной силой. «Сезам, откройся!» И тайник отворяется.

И. считает И. П. «пустомелей». Поддерживать связь. Дважды в «Имбисе», вхолостую. Является ли X родственником Y?

20-го опять впустую, но 22-го к агенту подсаживается Т. Й., агент провоцирует его. В качестве примера людской наивности я упомянул, что ходят даже такие слухи, будто Трансильвания может присоединиться к Венгрии. Й. на это сообщает ему, что знает о сепаратистском движении в Трансильвании. Агент также предлагает Й. вместе ходить на матчи, но футбол того не интересует.

Не пощадил даже Трансильванию! Зато в девяностых годах помогал как мог! Собирал для тамошних венгров одежду, книги, ко мне приставал, я, естественно, тоже давал. Он и Чоори стал уважать из-за его скорби по Трансильвании. (Кошмар, теперь получается, будто я клевещу на отца…) Правда, это уже не та фантастическая фигура, что была в «Гармонии» (а всего лишь загадочная), но представим себе на минуту того отца: какая это была сцена, когда я показал ему скандальную антисемитскую статью Чоори в журнале «Хител»; старик, именно из-за упомянутого уважения, поначалу ответил мне раздраженным недоумением, дескать нечего мне придираться и проч. Но я заявил ему, чтобы он сперва прочел, а потом уже говорил. Через день он принес препарированную статью с отметками на полях против каждого неприемлемого высказывания или утверждения. На меня отец произвел огромное впечатление — я впервые в жизни видел человека, способного под влиянием разума изменить глубочайшие чувства, а по сути, и политическую позицию. Способного понять нечто важное и сделать из этого выводы. <Я и позднее встречался с подобным нечасто. Когда человек не желает видеть действительность, он умеет ее игнорировать. Даже кадаровская эпоха с ее цинизмом не требовала от людей такого приспособленчества, как теперешняя. Сегодня нам приходится обманывать себя совершенно искренне — в той мере, в какой это соответствует нашим целям…>

Закончилось второе досье. Заключение от 9 августа 1965 года, а также Справка от 26 июля 1977 года, подписанная начальником отделения подполковником милиции Дежё Гаалом. В ней перечислено все, чем до этого занимался агент. Сетевая проверка графа М. К. и Й. П., А. С. и лиц, группирующихся вокруг него (…). Работал результативно Перед поездкой в Австрию прошел инструктаж в контрразведке. Разработка объекта под кодовым названием «Завсегдатаи» (…) работал успешно («Имбис»). Разработка объекта «Собеседники» (…) успешно. В процессе работы деконспирации не допустил.

Возможности для использования в разведке значительно возросли. О, о, о, сказали оловянные солдатики. I am Bond, James Bond.

Досье третье

Содержание — помимо обычных (знатных) фамилий, донесение о спортивном клубе «Ференцварош»; только этого не хватало. 527 листов, 140 донесений, с апреля 1964-го до конца 1967 года.

Оп! Вот она, на краю стола — жевательная резинка, которую я забыл здесь в пятницу. Все же не прервалась связь времен!

Ко мне подходит М.: хотел бы поговорить со мной. Мы выходим в коридор. Я просил его навести справки об агентах, встречающихся в досье; по одним именам это трудно, но… [Дело кончилось ничем.] Он просит подписать два экземпляра «Гармонии». Говорить с М. можно только доверительным тоном, потому что он посвящен в самое сокровенное. Мне не хочется с ним говорить, но и молчать не хочется. Я, как зверь, вострю уши (как пугливая серна).

Учетная карточка моего отца в Архиве отсутствует, ее забрала разведка. А у них с этим строго. О, это не так важно. (Время от времени я бросаю взгляд на экземпляры «Гармонии», чтобы убедиться, кто я на самом деле. Что я — не эта дрожащая тварь.)

И все же я заговариваю с М., спрашиваю, почему в свое время на меня не давили этими фактами. Ведь было же очевидно, что я приду в полное замешательство. Он неприятно молчит, отчего создается впечатление, будто я оправдываюсь. Если хотите закрыть к материалам доступ, наконец говорит он, то как сын имеете право. Нет, нет, мне только не хотелось бы, чтобы кто-нибудь раньше времени… пока я над ними работаю… Я сам должен это осмыслить. Ну и попробовать сделать выводы, точнее разобраться в причинах и следствиях. Я умолкаю, все это похоже на исповедь, ну и смех, и при этом я пытаюсь завоевать его симпатию, чтобы быть в нем уверенным. <Мне бы еще хоть на пару месяцев оттянуть.>

Кстати, небрежно, словно граф Бони, интересуюсь я, сколько человек в это посвящены?

В Архиве четверо. Плюс вы. (Боже мой, так много? И чувствую, что уши у меня горят.) Да бывший куратор, но эти помалкивают.

Интересно было бы встретиться с таким куратором, машинально говорю я.

В принципе можно организовать. — При слове «организовать» я пугаюсь, ну зачем мне это дерьмо? И капризно, как большой европейский писатель, вскакиваю, мне пора, большое спасибо.

Такая у нас работа, отвечает мне М. естественным, без тени сожаления или сочувствия тоном, за что я ему благодарен. М. сообщает еще одну интересную вещь: с точки зрения авторских прав это можно рассматривать как дневники и использовать. Я со смехом отмахиваюсь, как будто я — это я, я не сын стукача III/III: О, по нынешним временам — что угодно, откуда угодно… эпоха постмодернизма…

Подходит М. К. и благодушно спрашивает: Ну что, молодой человек, нашли свое прошлое? Мы обмениваемся крепким рукопожатием. Свое — нет, но чужого более чем достаточно. — Учитывая мое состояние обосранности, мой ответ меня удовлетворяет.

7, 16, 23 апреля, 5, 19, 26 мая, 2, 16 июня, 14, 28 июля, 7 августа, 3 сентября 1964 года

В основном работа идет в «Имбисе». [Не стоило бы называть это работой. Вынюхивает, внедряется. Суетится по поводу «Имбиса». Это лучше.] В случае если агента пригласят в компанию, он должен принять приглашение без энтузиазма. Мы этот эксперимент проводили с ним дома; но чаще всего получалось наоборот: мы нехотя звали его поиграть в футбол, на что он с готовностью откликался.

За столик к нему подсаживается Й. и рассказывает, что до сих пор не получил права и собирается подключить одного знакомого, капитана милиции. …агент должен между прочим заметить, что, кроме переводов, занимается также юридическим консультированием, посредством которого обеспечивает материальный приработок. (?) И заметить также, что настоящим венграм он готов оказать содействие в решении их проблем. Наша цель заключается в том, чтобы в рамках этой компании сблизить «Чанади» с агентом под консп. именем «Карой Банхиди».

Действительно, надо дружить. На этой же встрече присутствовал их начальник, какой-то майор, фамилию я не разобрал. Плодовитость агента и свиноматок растет, к заданиям он подходит ответственно. Но проявляет мало инициативы. Агент с этим соглашается. Для оказания помощи в выполнении им своих задач от майора Тота требуется больше идей, предложений, а при необходимости и комбинаций.

Коротенькое донесение о нескольких венских знакомых. Их адресов я уже не помню, но это легко установить по венскому телефонному справочнику. Какой естественный и спокойный тон. Ни страха, ни заискивания; тон уважающего себя сотрудника. Человек выполняет свой долг.

Дело «Имбиса» продвигается. К ним (к агенту и Й.) подсаживается И. Б., еще один член компании, которого мое присутствие не только не смутило, но, кажется, побудило к тому, чтобы побахвалиться своей информированностью. — Поскольку Б. германофил, обратить внимание на то, чтобы не выказывать перед ним антигерманских настроений. Вот цирк! Б. когда-то работал на Дунайском авиационном заводе, где занимался копированием т. н. операционных чертежей немецких боевых самолетов, отдельно по каждой детали, после чего самолеты собирали в Испании.

Настоящий мужской разговор. Агент докладывает обо всех мелочах, стукач-автомат. Б. он, в частности, сообщает, что, пользуясь своим юридическим образованием, с удовольствием помогает попавшим в беду добрым венграм и что начал заниматься этим еще в депортации, в 1951 году, когда разного рода заготконторы «доставали» моего хозяина-кулака, не разбиравшегося в указах о заготовках. Совсем стыд потерял. Б. отнесся к этому одобрительно, заявив, что нам надо держаться вместе.

Дело сдвинулось, кое-кто из компании уже здоровается с агентом. Он действительно искренен, спокойно докладывает им даже о своих промахах. Только уходя, я заметил, что ряд посетителей, в том числе и разросшаяся до 7 человек компания, разместились под аркадой на открытом воздухе. Среди них я заметил Г., В. и еще нескольких с виду знакомых лиц. Не повезло.

В 5 вечера 27-го и в 7 вечера 29-го он опять потратил время впустую. Никого не было. Наверное, пил, что еще оставалось? Несчастный…

Тем временем — по привычке — семья Й. П. Жена П. сообщает, что супруги И. П. обедают сейчас в «Карпатии». Узнав об этом, я поспешил туда (…) Прощаясь, я поинтересовался, спешат ли они или могут еще задержаться; И. П. ответил, что он спешит, у него «неприятное путешествие» — дело в том, что ему передали одну драгоценность и он лишь позднее заметил, что в ней не хватает одного небольшого камешка; и теперь с этим надо разобраться. Никаких подробностей о драгоценности он не сообщил. — Из донесения можно сделать вывод, что П. занимается контрабандой золотых ювелирных изделий. Задание: поинтересоваться насчет этого украшения и спросить у П., не может ли он достать чешских крон для возможной поездки в Чехословакию.

Четырежды он побывал в «Имбисе». Все впустую. Зато в День падения Бастилии, в символический, можно сказать, день торжества свободы и европейского просвещения, агента ожидает удача. Когда они вышли, я отправился за ними; на углу ул. Томпы они остановились поговорить и, заметив меня, поздоровались. Вот шакал, как он крадется за ними… Н. упомянул, что собирается подавать на реабилитацию и хотел бы, чтобы я просмотрел документы. (…) Затем я остался с Б., которого пригласил в винный погребок «Хид» на бульваре Ференца. «Передай матери, что я тут не развлечения ради». Он долго рассказывал мне об отношениях со своей (уже 3-й) женой, дал агенту свой адрес и пригласил заходить в любой день между 14.30 и 15.30, когда можно слушать венгерские передачи немецкого радио. Я обещал ему заходить.

Это правильно, а кроме того, он должен еще узнать, не держит ли Б. у себя на квартире литературу враждебного содержания.

У И. П. Он ответил, как жаль, что я не сказал ему раньше, он мог достать кроны, но он «не из этой компании». Я спросил из какой. «Да из западной». (…) Я озабоченно так и вижу его лицо предостерег его, что это дело рискованное и т. д. (…) Он сказал, что догадывается, что за ним следят, но ведет себя весьма осмотрительно, иначе его материальное положение было бы много лучше теперешнего. С камушками особых проблем нет, они могут быть и отечественными, гораздо труднее достать валюту, но он в этом деле уже 15 лет и умеет себя вести.

Информатор искренен и надежен. Может считаться проверенным. (…) В данном деле добился успеха.

Б., сославшись на то, что приехал его сосед, попросил агента не приходить к нему слушать радио. Возможно, это только предлог, так как, по нашим сведениям, Б. проживает в отдельной квартире. Ниже подписи Тота рукой начальника — майора, фамилия которого начинается не то с «П», не то с «Д»: Следует прекратить слишком узкое использование агента. Этот (!!!) способен на большее, чем те задания, которые он получает и выполняет в указанном деле. Что верно, то верно: это от него я унаследовал усердие и выносливость. Ну и от мамы, конечно… На одной из контрольных бесед мною было предложено несколько вариантов, которые мы обсудили. Не думаю, что майор Тот сможет это реализовать. Вернемся к этому в середине сентября, жду твоего доклада.

Пространное донесение «сверх задания»: приедет ли моя тетушка из Вены или не приедет. Агент уговаривает ее, но она в нерешительности, в ней сильны еще впечатления от событий прежнего времени (периода интернирования). — Тов. Ловас, в случае приезда означенного лица следует основательно проинструктировать агента и подготовить его к сбору разведывательных данных. Уже никаких границ? Неужто возможно все?

Б. расхваливал Чомбе, говорил, что белые наемники получают там «очень прилично» — «это было бы для меня». — Задание: В соответствии с полученными инструкциями провести разговор с братом.

<Подобные инструкции, наверное, получал и старший брат Ханса Иоахима Шедлиха[86]. Шедлих рассказывает об этом в очень драматичном, скупом, потрясающем тексте (Die Sache mit В.[87]). О том, например, что речь идет о его брате, мы узнаем так: «Женщину, которую Б. называл своей матерью, я называл точно так же». Затем брат признается ему: Да, это правда. «И что мне теперь делать? Пойди к остальным и скажи им: Да, это правда. Б. отправился к одному из друзей и рассказал ему. А потом обратился ко мне: И что мне теперь делать? Я сказал: Пойди к следующему и скажи ему: Да, это правда. Б. отправился к следующему и рассказал ему. У меня же спросил: А теперь что мне делать? Я сказал: Не знаю».>

30 мая 2000 года, вторник

До чего же паршиво. Страх искажает наши слова. Делает нас косоротыми. Чувствую себя так, будто меня хватил удар.

18, 24 сентября, 13, 23 октября, 1 декабря 1964 года

31/VIII указанное лицо на собственном автомобиле прибыло в Будапешт, где остановилось на квартире своего старшего брата Матяша, пишет агент. Чуть ли не литературный прием, отстраненность, флоберовская impassibilité или как это там называется — тысяча чертей! Подробный отчет о том, как с М. долго беседовали в Центральном бюро виз и регистрации… она им ответила, что вернется в Венгрию, когда на границе у нее будут требовать не визу, а автомобильную страховку, как во всех западных странах. Агент пишет правильно, это ее тон — уверенный, свободный, отчасти дерзкий и даже нахальный, но при этом на удивление спокойный тон тети М. Не слабо, как сказали бы в подворотне.

Вот сволочь: у завсегдатаев «Имбиса», докладывает агент, возникло подозрение, что среди них завелся стукач; они рассказали ему, что их вызывали в органы. На мой вопрос, упоминалось ли мое имя, они ответили отрицательно. Минут через десять вошел Й. и, не садясь, шепотом сообщил мне, что будет ждать меня в кафе «Караван» на противоположной стороне улицы. Подозрение компании падает на некого Баллу. Из донесения Тоту стало известно, что завсегдатаи заранее договорились, что отвечать на допросе. Если бы я теперь дал волю моему новому, непосредственному реализму, то бедный Издатель в кровь стер бы себе ноги в поисках типографской краски, которая все это выдержала бы… Дерьмо.

Восьмую годовщину нашей революции агент отмечает по-своему. Задание заключалось в том, чтобы прощупать возможности для внедрения в клуб «Ференцварош». Известно, что «настоящие венгры» болеют за этот клуб («Фради»). Майор Тот, дебютируя как редактор, исправляет фразу: Задание заключалось в том, чтобы описать существующие у меня возможности по внедрению в клуб «Ференцварош» Пора бы мне уже перестать удивляться и выходить из себя. Раз человек на это пошел, то уж не остановится. Быть проституткой наполовину не значит быть наполовину порядочной, это значит быть плохой проституткой. [Вот не знал, что я в этом деле эксперт.] С одним из старых знакомых по работе во Внешнеторговом банке он инициирует разговор о том, что пора бы уже что-то предпринять для обуздания фанатов «Фради». В связи с «Ференцварошем» некоторые возможности я имею в связи со спортивными занятиями моих сыновей. Тут стиль явно подкачал… Какое счастье, что я не был достаточно силен в футболе, а Марцика пока еще мал[88]… Хотя… посмотрим, что из этого выйдет.

Он вновь собирается за границу, составляет перечень знакомых и родственников. В заключение походя сообщает о политических высказываниях своего друга из внешнеторгового банка, а также закладывает коллег по Бюро переводов, с именами, все как положено.

А. Ф., руководитель секции хоккея Общества «Ференцварош», по-дружески не советовал агенту, докладывает агент, вступать в клуб друзей «Фради», нечего там агенту делать, там полно стукачей, провокаторов, а также людей, за которыми присматривают органы. И детей своих водить туда не советовал, пропадут ребята. (Помнится, именно по этой причине Марци начал свою карьеру в Центральной молодежной спортивной школе.) А вот секция хоккея как раз нуждается в пополнении, и он готов посодействовать.

<15 декабря 1964 года

Начинаются новые политические процессы. Верховный суд выносит приговоры по делу бывшего депутата от запрещенной в 1949 году Демократической народной партии Ференца Матеовича и его соратников, которых обвинили в организации антигосударственного заговора. «Заговорщикам» дали сроки от десяти месяцев до десяти лет.

16 декабря 1964 года

Статус дипломатических отношений между Венгрией и Австрией повысили до уровня посольств.

Весь 1965 год проходит в незаметной и кропотливой работе по внедрению в «Ференцварош» и подготовке к загранпоездке. Конкретные даты указывать дальше не буду.>

Задание заключалось в том, чтобы войти в клуб друзей «Ференцвароша». (…) В правлении меня встретил седовласый мужчина лет шестидесяти по фамилии Фишер. — Обстоятельства вступления в клуб совпадают со сведениями, которые сообщил информатор «Алфёльди».

Тут же о дяде Б. Д.: По моему мнению, человек он политически индифферентный. Когда я поинтересовался у его жены, принял ли он свою новую должность по идейным соображениям, она ответила, что для него существует только одна идея — воспитать детей и т. д.

Побывал он и на приеме, устроенном вдовой Михая Каройи.

М. К.-младший рассчитывает на длительную командировку в Рим. Тем временем вернулся сам К., то есть он снова явился к ним без приглашения и до этого, поджидая жертву, беседовал с его женой, и начал прямо с того, приду ли я на прощальный ужин. С некоторым удивлением я спросил, не рано ли он созывает гостей. О, эта знакомая снисходительная рассудительность! Я спросил, нет ли у него опасений, что получится так, как с мавром, который сделал свое дело и может уходить. (…) И поинтересовался, кому могла прийти в голову столь гениальная мысль, на что он ответил: его старшему брату К.

Вчера читал в Веспреме отрывки из романа. «Мой отец… негодяй и гнида», читал я (ибо так в романе) — и слушатели посмеивались или с понимающим видом кивали, как люди, знающие, что такое литература. А один из присутствовавших на вечере журналистов умудрился заявить, будто я достиг вершины, каких, наверное, и не бывает. На что я вместо того, чтобы, по обыкновению, с ухмылкой пожать плечами, горячо закивал: вершина, которой нет, это точно. В тот момент я понимал это, как никогда. А потом добрые четверть часа отмывался, пытаясь рассеять недоразумение относительно собственного зазнайства, — но это уж так, из тщеславия, спасая свою репутацию.

Задание заключалось в том, чтобы 14 числа сего месяца присутствовать на Народном стадионе во время матча «Ференцварош» — «Татабаня». Если уж предавать, то предавать всё и всех.

<Матч начался в 15.00, главный арбитр — Л. Хорват; составы: за «Ференцварош»: Геци — Новак, Матраи, Далноки — Вилежал, Перечи — Караба, Варга, Альберт, Раткаи, Феньвеши; за «Татабаню»: Гелеи — Тёрёчик, Хетени, Ковач — Сепеши, Лацко — Сабо, Биро, Чернаи, Секереш, Дели; 50 000 зрителей; в ответ на гол Биро на 73 минуте с одиннадцатиметрового счет сравнял Новак. Тяжело, как же мне тяжело об этом писать.>

М. К.-младшему отказали в паспорте, римская командировка накрылась. По мнению супруги П., ничего особенного не произошло, так как она никогда и не помышляла, что ее зять может претендовать на такой пост.

Задание заключалось в том, чтобы присутствовать на футбольных матчах с участием «Ференцвароша». 28/III я посмотрел встречу «Ференцварош» — «Печ» (разминочный матч: «Гонвед» — МТК), а 11/IV — «Гонвед» — «Ференцварош» (разминочный матч: «Вашаш» — МТК); в первом случае я сидел в секторе «о», во втором — в 17-м секторе. <Не знаю, стоит ли мне выпендриваться, но 28/III в разминочном матче МТК играл с «Дьёром».>

Кондитерская «Кёрёнд».

Кафетерий «Киш Дом».

Кондитерская «Кёрёнд». <Наверное, уже пора сделать, что было задумано, — обойти все эти места и опрокинуть в каждом по пятьдесят граммов. Адреса у меня уже есть. Кто-то мне раздобыл их.>

Агента навестил Б. Т. (я знал его, у него была очень красивая дочь, теперь уже взрослая женщина) и сообщил ему: есть возможность устроиться переводчиком с английским в Багдаде, где планируется строительство мясокомбината. О, эта дивная эпоха Кадара! Хлеб за три шестьдесят и все сказки 1001 ночи. (…) Окончательный ответ агент даст в зависимости от нашей позиции. Примечание начальника: По-моему, можно дать согласие! Риск, что он не вернется, не очень велик, поскольку семья его останется в Венгрии! Необходимо установить, имеет ли подобная командировка оперативную ценность!

Yes, sir. That’s my baby. Необходимо установить, очень даже необходимо, имеет ли наша жизнь оперативную ценность!

Задание заключалось в том, чтобы 9 числа текущего месяца присутствовать на Народном стадионе во время матчей МТК — «Комло» и «Ференцварош» — «Шалготарьян». (…) Ничего, достойного упоминания, мною замечено не было.

Супруга П. с возмущением рассказала мне, что Д. З., выехавший в марте по приглашению, остался за рубежом. «А для нас из-за таких вот типов затруднят получение паспортов», — добавила она.

Задание заключалось в том, чтобы находиться во второй половине дня 24-го сего месяца в помещении клуба «Ференцварош» на пр. Юллёи.

Одинокая графиня Эстерхази, лет 40–50, возможно, младшая сестра Казмера Э. или старшая сестра Пала Э…

Донесение представляет интерес. (…) Задание: на случай поездки продумать, имеются ли возможности, использовав семейные связи, установить контакты с религиозными деятелями.

9 августа 1965 года куратором стал капитан Кальман Поллачек. Беседа носила ознакомительный характер. Ну как поживает семья? Я слышал, сынок успешно оканчивает гимназию пиаристов! Тов. Поллачек! В связи с этим агентом следует обратить внимание на то, чтобы его заграничные возможности, имеющиеся с момента вербовки, оставались не только возможностями, но были бы наконец реализованы соответствующим образом. (…) Учитывая данные обстоятельства, мы просто обязаны воспользоваться услугами живого графа (аристократа), которые — как выяснилось из моей с ним беседы — он честно нам предложил. Вот уж правда, честность — святое дело. Живой граф!.. Tote Grafen, gute Grafen[89]. [Нет тут уже ничего, ни чести, ни совести… За что ему такое… Столько зла причинить… Нет, таким негодяем он не был… с., с., с. — тысяча чертей! Живи я в еще более пошлые времена, приложил бы к книге вымоченную слезами рукопись. Впрочем, пусть остается — Литературный музей в свое время отвалит за нее хороший куш.]

Примечание: Приступил к подготовке программы его поездки.

Он сообщает, приглашение им получено (7/Х). Довожу также до вашего сведения, что телефон на моей квартире есть.

Следует посетить графиню З., которая — по религиозной линии — фигурирует в деле под кодовым названием «Книгочеи».

Задание заключалось в том, чтобы изложить свои соображения относительно Марии Эстерхази, а также провести с ней беседу в соответствии с полученными инструкциями. Тетя Мэри, насколько я знаю, тоже любила моего отца. Или, во всяком случае, уважала. «Знаешь, дружок, разговаривать с ним — одно удовольствие».

10-го дня сего месяца я получил сообщение из Вены о том, что туда привезли Яноша Эстерхази (проживает в Брюсселе), чтобы прооперировать по поводу рака. Это отец того самого второго Петера, моего полного тезки. Прости, старина! [В последнее время мы не раз встречались с ним в Пеште. Он так красиво и вдохновенно умеет говорить о моем деде. Да и о Папочке. — Такие дела.]

Еще одна ниточка в нашем повествовании — дело на редкость пошлое и постыдное. Помимо изложенного, агент получил задание посетить табачную лавку в доме 60/62 по проспекту Юллеи — разговориться с хозяйкой табачной лавки, мол, собирается за границу, в Вену, поэтому покупает различные сигареты в подарок. Приобрести там же марки для почтовых открыток и найти способ, чтобы из его слов или по открыткам владелица поняла, как его зовут. О это имя! Опять! — насколько этот сюжет вписывается в «Гармонию»! Владелица табачной лавки — мать Й. Р., контрреволюционера, проживающего сейчас в Вене.

Тем временем он получил заграничный паспорт, работать будет на группу III/С по делу под кодовым названием «Книгочеи», посетит благотворительное общество «Каритас»; относительно личности патера П. агент получил специальные инструкции. В табачной лавке он побывал. Надо сказать, что во время второго визита она была значительно дружелюбнее и разговорчивее. Представиться мне пока что не удалось, но, по всей видимости, в следующий раз такая возможность будет.

Сверх задания он докладывает о том, что в Будапешт приезжала семья танти Тоды. Они тоже безмерно уважали агента <и уважают его по сей день>… Они любезно предложили принять у себя одного из моих сыновей так точно! во время летних каникул.

Следующее донесение повествует уже о поездке в Вену. Кошмар! Как будто это вовсе не мой отец, а вымышленный мною в романе дядя Роберто. А я-то, дурак, гордился, что наконец хоть что-то мне удалось высосать из пальца!

С полученными заданиями агент справился только частично. В этом он откровенно признался во время беседы. Венские родственники передавали его с рук на руки, концерты, приемы, ужины. [Какого дьявола мы не уехали отсюда в 56-м?!] По ходу дела попадаются такие вот детективно-романтические пассажи: Ни искомый автомобиль NSU, ни машину с немецким номерным знаком на названной улице и прилегающей к ней площади я не видел. Утром 25/Х посетил автосервис по адресу: Ренвег, 85, но машин с венгерскими или немецкими номерами также не обнаружил. Как я установил, вторые ворота автосервиса выходят на Аншпангергассе.

На Кёльнерхофгассе он посетил книжную лавку Рудольфа Новака, где интересовался венгерскими эмигрантскими изданиями: книгой «Правда о процессе по делу Имре Надя» и сборником стихотворений Дёрдя Фалуди «Памяти багряной Византии». (Вот не знал, дядя Дюрка, что мой отец имел отношение и к тебе! Прости.) [Хотя в данном случае прощения просить не за что, читателей не выбирают, и любого читателя, даже дрянь, надо уважать. Мне, к примеру, достоверно известно, что среди моих читателей числятся… (фамилии в редакции).] Новака я упомянул и в семейном кругу, где меня информировали, что к нему я могу отправляться спокойно, в отличие от Дарваша, о котором ходят слухи, будто он работает и на Венгрию.

В сопровождении Марии Эстерхази я посетил «Каритас Интернационалис» (Хернальзерштрассе), где встретился с «патером» П., — почему в кавычках? — у которого попросил лекарства, а также молитвенники. Хорошо еще, что от второй встречи патер П. отказался, между тем как агент, сообщает агент, именно на этой встрече собирался перейти к делу.

Агент уклонился от выполнения поставленной перед ним задачи, проявив чрезмерную осторожность, и не решился на более активные действия в политическом плане. Во время беседы его поведение мы соответствующим образом оценили. [Я тоже — сидя здесь, за столом.]

И все же я до сих пор не понимаю того [да всего, всего!], почему мы не чувствовали, что от отца веет каким-то страхом. Хоть чуть-чуть, хоть немного. Хоть бы знак, что надо быть осторожными. [Пацаны! Кругом стукачи, даже у нас дома!.. — Шутка.] Чтобы мы не высовывались. Почему мы видели в нем только спокойствие, только неуязвимость? И немного таинственности.

По-прежнему Вена. Две занятные почеркушки: участие в похоронах, после которых зять усопшего, полковник Генштаба Ш., принимает участников траурной церемонии в своем близлежащем замке. Чай + сандвичи. При этом хозяина ненадолго вызвали из столовой, а когда он вернулся, то выяснилось, что в замок по непосредственному указанию Министерства внутренних дел явилась местная жандармерия, дабы арестовать якобы находящегося на поминках Отто Габсбурга. Он высказал им свое возмущение в связи с этим бесцеремонным вторжением, а также предположением, что, будучи офицером Австрийской республики, он может принимать в своем доме члена детронизированной династии.

Он докладывает о П. Д., который близко знаком с Анной Кетли[90]. И в доме которого бывали Дери и Иштван Сава[91]. Я осмотрел рабочий кабинет Д., где увидел множество лично им выполненных строительных проектов. — Ужин готовил сам Д., что он с удовольствием и настоящим профессионализмом делает и в других случаях. Человек с энтузиазмом готовит для своих друзей превосходный ужин — и при этом даже не подозревает…

Задание: Агент инициирует переписку с Палом Эстерхази и, чтобы встретиться с ним, организует поездку в ФРГ и Швейцарию. Однако!

Он снова описывает свои отношения с семьей Б. Д., которого знает еще по совместной учебе в колледже им. св. Имре <деньги на памятник от твоего имени внесены!>. Человек он, как я понимаю, идеалистического склада, приверженец красоты, но при этом — отчасти из-за плохого здоровья, отчасти же оттого, что «ничего не добился в жизни», — человек огорченный, для которого единственная цель — сделать так, чтобы жизнь детей была лучше, чем его собственная. — Мне даже нет нужды окидывать взором свою жизнь и жизнь моих братьев, чтобы констатировать: преследовал наш отец ту же цель или нет, но он ее, несомненно, достиг.

Задание: Из Вены на Рождество он ожидает ряд гостей, поэтому в ходе следующей встречи мы «подготовимся к их приему». На полях кто-то приписал (не я!): Совершенно правильно.

2 июня 2000 года, пятница

9.25. Я в Архиве. Жду материалы. А в остальном — купание в славе, Неделя книги, вот и отсюда я еду на площадь Вёрёшмарти раздавать автографы и красоваться в лучах моего отца («моих отцов»). В ранний час, шагая по улице Бориш — рубашка с короткими рукавами, портфель и утренняя длинная тень, — я представил, что я и есть Папочка. (Возгордился…) Что я занял его место, ж. с., с., я — глава семьи, я теперь тот мужчина, который из дома 20 по улице Эмёд (минуя улицу Бориш) отправляется со своим портфелем в город. Глядя на свою тень, я видел в ней тень отца. Отец-тень. Внезапно меня обуяла злость, я не хочу, не хочу думать об этом… новом отце.

Вот и вчера. Как положено на Неделе книги, пространное интервью с Фиалой, и все об отце, об отце. Да пойми ты, старик, я уже не хочу о тебе говорить. Хотя мог бы, поверь, рассказывать о тебе всю жизнь. Всю свою жизнь! На тысячу разных ладов! Ты мог бы получить от меня все, чего я не сумел тебе дать, пока ты был жив. ж. с., с. Дело кончится тем, что я начну испытывать угрызения совести. И/или умиление.

К делу.

Составил: аг., консп. имя «Чанади»

Принял: кап. Поллачек

Дата: 16 декабря 1965 г.

Место: консп. кв-pa «Капитанская»

Тема: Об Р.

Единство места, времени и действия. Греческая трагедия, без каких-либо перспектив.

Все та же табачная лавка. С поставленной задачей агент справился, во время одного из визитов ему удалось прояснить свое отношение к семье Эстерхази, грамотно говоря: представиться, благодаря чему с Р. у агента завязались хорошие, дружественные отношения. Теперь появилась возможность для дальнейшей оперативной разведработы. Задание: Памятный сувенир, хранящийся у Р., следует принять, дело в том, что Р. в свое время играла в бридж в компании младшего брата агента, моего дядюшки Менюша, который оставил ей на хранение вазу херендского фарфора. У нас тоже такая есть, так как дедушка в свое время был членом правления знаменитого фарфорового завода, in concreto: его председателем. Существует даже так называемый «узор Эстерхази», который, умей я рисовать, я мог бы изобразить. В качестве задания агенту поручен сбор информации о настроениях в обществе (в связи с экономическими мероприятиями), а также беседа с его сестрой.

<Год следует за годом, 1966-й мало чем отличается от предшествующего, добавляется наблюдение за Й. Ш. (нам-то запомнилась скорее его жена в контексте ревности нашей Мамочки), по осени — снова загранпоездка. В начале года ЦК ВСРП принимает постановление о борьбе с «внутренней контрреволюцией» (тогда же умирает Бастер Китон), в конце года на партийном съезде приняли решение о том, что с 1968 года в Венгрии начнутся реформы, а еще генсек Кадар сказал: «Все мы — одна семья. И мы, партработники, или как некоторые говорят, партийные бюрократы, и писатели, и художники, запятнанные и незапятнанные, — одна семья…» Страна как семья — нечто подобное приходится слышать и в наши дни… О, корни, корни…>

В январе он забрал у Р. вазу (Р. при этом почему-то фигурирует под фамилией, которую носила еще до ее мадьяризации) и предложил ей передать привет ее сыну через его сестру, собирающуюся в Венгрию. Поллачек этим доволен.

Агент пространно докладывает о своей сестре. О том, что она встречалась с «товарищами по Киштарче» (вместе с которыми была интернирована, с М. В., Э. К., женой Б.). Вместе с моей супругой она пригласила меня в ресторан «Фортуна» (…) Разговора по существу здесь не получилось, потому что она постоянно заказывала у цыган песни. Бедная Мамочка, как она кривилась. Как будто проглотила лимон. А может, наоборот, лицо ее раскраснелось, и, немо шевеля губами, она подпевала веселой компании?

Обо всем, с мучительными подробностями. На мои намеки относительно десятой годовщины контрреволюции она не реагировала, а что касается будущего, то для меня, как она полагает, решением могла бы быть эмиграция. Со своей стороны, она, похоже, порвала с Венгрией… Вот идиот! [называть отца идиотом — приятное чувство! я это вижу и по своим детям и, по возможности, пресекаю такие поползновения беспощадно!]… порвала с Венгрией, в том числе и эмоционально, хотя радости по поводу наших недостатков она не испытывает нет, все же он не идиот! [иметь отца, который не идиот, тоже великое счастье; я это вижу, вижу], при этом весьма характерна ее резко отрицательная реакция на предложение ее матери посетить вместе с нею, когда та в следующий раз поедет в Чехословакию, могилы князя Ракоци и генерала куруцев Антала Эстерхази в Кашше. О том, что бабушка моя была «неистовой венгеркой», я писал и в романе (стр. 362).

Что касается мероприятий по урегулированию цен, то она отнеслась к этому с пониманием, заявив, что это совершенно естественно, когда после эпидемии ящура говядина дорожает, и в связи с этим добавила, что после наводнения у них тоже подорожал картофель. Не верю глазам своим, но он написал именно так — картофель, а не картошка.

Р. давно не получает писем от сына. Разыскать его в Вене М. не смогла. Прощаясь, она попросила меня заглядывать к ней.

Беседовал с Д. Б. давненько не фигурировало здесь это имя, хотя ведь, по сути, сосед, через которого Б. Д. переслал моему сыну книгу это мне: немецкое издание «Бен-Гура», оно и сейчас у меня на полке, помню, как донимал я этой книгой свою семью, и поинтересовался, каким образом книга попала к нему. Он рассказал, что книгу ему передала его бывшая жена (Т. Г.), которая получила ее от кого-то из зарубежных знакомых, но от кого именно Б. не знает. Поллачека это весьма заинтересовало, так что придется ему попыхтеть. На словах агент сообщил, что Г. — враждебно настроенное лицо… Такого мы еще не говорили; исправление: агент такого еще не говорил.

Началась разработка Й. Ш. Блестящий переводчик, иногда — редактор агента, пишет агент. С тех пор мы несколько раз, в том числе и с женами, навещали друг друга и, можно сказать, установили хорошие отношения. Характеризуя Й. Ш., отмечу, что он показался мне весьма остроумным и несколько саркастическим человеком. Ты мне тоже. Режиму он не симпатизирует, однако каких-либо признаков активной враждебности я в нем не отметил. Я в тебе тоже.

Агент получил задание углубить контакт как по профессиональной, а также (sic!) и по семейной линии. Агент углубил, а Мамочка чуть не загнулась от ревности.

«Бен-Гур» был прислан по почте, путь, который проделала книга, Поллачек считает достойным внимания. В ходе «бенгуриады» агент хитроумным образом заставляет Г. проговориться, что он, Г., раз в год обменивается письмами с Б. Д. (до 1945 года они вместе служили в армии), и Д. каждый год присылает ему календарь охотничьего журнала «Wild und Hund». Г., кстати, работает на топливной базе, разгружает уголь. Бывший офицер, разгружающий уголь и читающий календарь «Wild und Hund», — это Венгрия шестидесятых (одна из ее характерных граней).

15 марта, праздник вечной весны, агент отмечает очередным донесением. Ему теперь 47. В этом возрасте я тоже писал, напрягая все свои силы, писал донесение об отце, воздвигал монумент агенту. За все надо платить. Ты зарвался, вождь краснокожих.

Й. Ш. Агент обсуждает с ним перевод, Ш. предлагает ему чаю, лучший в мире чай, говорит он при этом. От этих необязательных полуфраз меня передергивает больше всего. От стыда не закрываю лицо руками только потому, что надо писать. [Но эти полуфразы все же закономерны. Обращай он на них внимание, как бы все осложнилось нравственными дилеммами — это упомянуть, это нет, а в такой ситуации неизбежен самообман. А если вся жизнь — сплошной самообман, то не о чем и задумываться, и такие частности, как, например, написание донесений, не могут лишить человека спокойствия и, horribile dictu, свободы.]

Ш. остроумно рассуждает о том, что в настоящее время мы в общем-то переживаем вторую Реставрацию, вспомним времена Меттерниха, когда люди устали от того, что политика превратилась в тотальное доносительство, от бесконечных арестов, от салонной музыки (как сегодня от Beatles), от Шуберта и жизненного комфорта (как сегодня от холодильников). А когда жена Ш. рассказывает о том, что в Книготорге, где она работает, снижаются обороты, агент замечает, что, очевидно, те деньги, которые раньше люди приберегали на книги, они оставляют теперь в мясной лавке. При этих словах глаза его смеются. (Точно так же искрятся глаза у Й., когда, что-нибудь сочиняя, он находит удачную фразу.)

От сына Р. до сих пор ни единой весточки, и агент пользуется отчаянным положением встревоженной матери. Он предлагает ей помощь, и женщина, пожилая еврейка, благодарна графу, товарищу по несчастью. Это уж чересчур. Выше я упоминал, что за свои арии насчет того, что какая мол разница, предатель, не предатель, это наше наследие, и мы должны радоваться открывшемуся перед нами безмерному богатству, — так вот, за это легкомыслие мне уже щелкнули по носу, и, может быть, справедливо… Может быть, я не прав? Может быть, мне лучше все отрицать и до смерти полировать бюст своего отца? Ведь мы не какие-нибудь, извините, словаки или румыны, с ними всякое может произойти, но не с венграми! Какой-нибудь коммунист, еврей — возможно, но аристократ, настоящий венгр — никогда!

Походя о Й. Ш. В ходе разговора он признался, что, если бы в 1946 году кто-нибудь сказал, что и через двадцать лет в Венгрии будет существовать народная демократия, он счел бы этого человека сумасшедшим, а еще меньше он мог поверить в то, что если народная демократия все же сохранится, то в 1966 году люди смогут обсуждать, куда поехать на отдых, в какой сходить ресторан или какую пьесу посмотреть в театре. — Классический зонг кадаровской эпохи: блюз гуляш-коммунизма.

Прошел месяц, от юноши никаких вестей. Разговаривали мы в дружелюбном тоне, и мне пришлось обещать ей, что если «окажусь поблизости», то непременно еще загляну. Использование кавычек свидетельствует о чувстве стиля, а также цинизме.

Любопытная деталь относительно бюрократии, точнее относительно независимости некоторых ведомств при диктатуре (понять все это почти немыслимо): агент сверх задания докладывает, что у себя на работе он подал анкету на загранпаспорт, которую директор представил на заключение в Министерство юстиции. Через две недели директор мне сообщил, что мои документы на поездку в ФРГ по указанию министерства он подать не может, а затем — это классно! — после того, как я вычеркнул ФРГ, сообщил, что имеется специальное постановление Совета министров, согласно которому выезжать в страны Запада разрешается только один раз в три года, при этом он показал мне письмо, подписанное от имени министерства юстиции Ласло Кочишем, в котором говорилось, что Минюст «отказывается давать заключение» на мой запрос. И что же теперь будет с поездкой? — с возмущением спрашивает агент.

Жизнь у товарища Поллачека тоже не сахар: необходимо составить список философских работ и книг, упоминаемых в деле «Вари». (…) Агенту пока не следует посещать Ш., который как раз обещал агенту помочь с машинисткой, берущей за страницу всего 2,5 форинта.

Но узду все же не ослабляют. Он докладывает о прежних «связях», о семье Й. П., об М. К., провоцирует их на высказывания о десятилетней годовщине «прискорбных октябрьских событий». (…) «Уж кому бы не следовало нас прославлять, так это американцам, которые в 56-м оставили нас в полной заднице».

Тем временем Поллачек кое в чем все же разобрался. Задание: В случае если Ш. задаст вопрос, агент должен сказать, что интересуется философскими принципами антропософии, но никаких материалов в своем распоряжении не имеет. (…) Примечание: для ознакомления агента с указанной «философией» ему будут предоставлены материалы, которые он использует при выполнении задания как информационные. Если бы я не плакал, то хохотал бы. И на это люди тратили свою жизнь?! Vatertum ist Parodie[92].

В донесении, написанном в годовщину казни Имре Надя, сообщается, что вдова Михая Каройи в своей квартире, расположенной на улице Михая Каройи, устроила большой прием (ей вернули часть их дворца, позднее она принимала там и меня, в тот вечер там появился член политбюро Ацел, который спросил, не хочу ли я с ним побеседовать; я сказал «нет»), где, по примерной оценке, присутствовало 150 человек, среди них Золтан Кодай, Ирен Пшота и многие именитые писатели и артисты. Вдова Каройи попросила меня развлечь одну английскую гостью, которая не говорит по-венгерски, и представила меня весьма некрасивой, но довольно забавной даме лет пятидесяти и т. д. А дама-то оказалась супругой английского посла; разумеется, он получил приглашение.

Й. Ш. снова не оказалось дома. — Поднадзорные вечно где-то шатаются, для доносов нет даже минимально необходимых условий (стр. 499).

Р. очень обрадовалась моему визиту, угостила сигаретой (она курит «Менту»). Да пошел ты ко всем хуям! [Это оставлю.] Сын не пишет ей уже год.

В ходе разговора с Ш. я упомянул, что недавно в одной компании зашла речь об антропософии, но поскольку я не имел представления о том, что это такое, то не смог поддержать беседу. Ничего подобного! Сколько раз я сам слышал, как он свободно рассуждал и, более того, с жаром спорил о некой книге, которой я никогда не читал и в глаза не видел, — в «Производственном романе» я даже посвятил этому замечательной силы лирическое отступление. Насколько я слышал, сейчас это направление модно в Австрии и ФРГ. Он отозвался о нем иронично и пренебрежительно, сказав, что это — нечто вроде буддизма. Свои знания об этом предмете, сказал Ш., он почерпнул у одной знакомой, которая «была так очаровательна, что мне пришлось выслушивать даже это». Комментировать как-то не хочется. Надо бы быть посдержаннее и только переписывать, переписывать… Но что поделаешь, если гэбня впихивает в него всю эту дребедень! Он не стал бы к ним ближе, даже если бы они впихнули ему в рот свой член! И при этом он представления не имеет, зачем и что говорит, какая ведется игра, он всего лишь «шестерка», ему все время дают только «отдельные» задания!

Кто-то входит в читальный зал: еще один пожилой господин, приятное, тонкое лицо, он несколько неуверенно останавливается, добродушно оглядывается по сторонам — пришел искать свое прошлое, которое они (в том числе мой отец) утопили в дерьме.

Агент давно уже собирался получить у Р. венский адрес ее сына и наконец получил. Она показала мне красивую марку (с дятлом), которую заготовила, чтобы наклеить на письмо сыну. Не хочется повторяться, но от этих дятлов меня тошнит. Я готов рвать и метать.

Тем временем умер Й. П.; агент бывал у него многократно. Семья П., М. К., Т. Г., П. З., об этом, о том, обо всем. Вращаясь в этих кругах, я не слышал, чтобы кто-либо собирался осенью выехать за границу; исключение составляет Матяш Эстерхази, который предполагает ехать в Вену 23 октября и т. д. (Пожалуйста, вот вам и доказательство, что Чанади все же не мой отец. Шутка.)

С женой Д. К. об их планах подать документы на выезд, сухо, по-деловому. Ее муж, бывший военный моряк, мог бы там получать пенсию в размере 1200 марок. Навещает он и М. К. В обоих местах я завел разговор о десятилетии событий, но реакции не последовало. (…) Как мне стало известно, Моника Эстерхази пригласила в Вену Матяша Эстерхази с женой. Ему стало известно.

Задание заключалось в том, чтобы провести разговор с П. З. Ни о чем, обо всем, но при этом ни одного дурного слова о дяде П. Я тоже немного знал его. В памяти остался очень грустный мужчина. Одинокий, грустный, усы свисают в тарелку. Наверное, из-за этой грусти он был близок мне, она делала его похожим на ребенка. Обычно взрослые не бывают грустными, точнее дети этого не замечают. Но грусть дяди П. была настолько большая, что не заметить ее было невозможно.

У нас гостит тетя Мэри, «цель приезда — посещение родственников». Воспользовавшись случаем, я коснулся планируемой поездки в Вену, упомянув при этом, что хотел бы принять участие в торжественных мероприятиях по поводу 56-го года — разумеется, не привлекая к себе внимания… не могу разобрать два слова… чтобы родственники не ограничивали свободу моего передвижения. О Господи.

Перед отъездом он обещает Р. навестить в Вене ее сына и предлагает написать несколько рекомендательных строк, но женщина отказывается (и правильно делает), письма за границу она никогда не передает, но о моем визите она сообщит сыну телеграммой.

Он вернулся из Вены. Во всех донесениях до конца года речь идет только об этом, и снова: «Тссс, ваш отец работает».

С первых минут было видно, что он относится ко мне с доверием, поскольку — отчасти лично, а отчасти заочно — знает моих родственников. Несколько лет назад, где-то недалеко от Дьёра разоблачили мошенника, который, как писали в газетах, извлекал немалую выгоду, выдавая себя за Эстерхази. Я, помнится, позволил себе пошутить: интересно, однако же, получилось — мой отец всю жизнь выдавал себя за Эстерхази, но никакой выгоды из этого не извлек. Нет, оказывается, извлек.

Агент побывал на торжествах по случаю 23 октября, добытые им пропагандистские материалы приложены. Родственники предупреждали его, что на мероприятии, очевидно, будут наблюдатели из венгерского посольства. Настроение, по моей оценке, было довольно вялым. О возложении венков к памятнику жертв 56-го: …потом зажгли факелы, и, поскольку был сильный ветер, В. заляпал себе всю шляпу воском. (…) Проповедь произносил X. К. Типичное переливание из пустого в порожнее.

С В. позднее он встретился еще раз в кафе, где отирался какой-то подозрительный тип, возможно, осведомитель. Нам все равно, сказали они (В. с супругой), мы беспокоимся за тебя. Напрасно вы беспокоитесь (маловеры). Агент уже напрямую спрашивает у них, можно ли ожидать поддержки, каких-то стимулов со стороны эмиграции, сотрудничают ли различные эмигрантские организации между собой и т. д. Спрашивает разумно, несколько горячо и нетерпеливо, с печатью великой патриотической озабоченности на челе. Новые друзья агента советуют ему не рисковать и предостерегают от всякого рода авантюр.

Венгерская ассоциация Вены насчитывает около 400 членов, но членские взносы платят в лучшем случае 100 человек. Переписываем, не материмся. В заключение они еще раз попросили меня вести себя осторожно, я же выразил чувство растроганной радости (sic! пиши!) по поводу того, что в эмиграции «еще есть настоящие венгры». А также спросил, не надо ли что-нибудь передать, но В. с благодарностью отказался.

Агент заслуживает доверия, прошел проверку, донесение также проверено через агентов Такач и Пешти. (…) Определенную ценность представляют данные относительно личности В. и его деятельности в прошлом.

На четырех страницах о сыне Р. Разыскивал он его, как настоящий Роберто, дело в том, что сын Р. жил уже не по тому адресу, который агенту дала его мать. Об этом подробно. Наконец они встретились. Он увлекается верховой ездой и с этой целью иногда ездит в Бургенланд в гости к графу М.

Личность графа М. проверить по линии управления III/5.

Как усердно трудится за соседним столом Д. Ф. Совсем зарылся в своих бумагах. Нашел что-нибудь интересное? Кто ищет, всегда найдет.

Задание заключалось в том, чтобы заказать антологию «Gloria victis»[93], изданную в связи с десятой годовщиной контрреволюции. В магазине самого Новака не было, он застал только продавца по фамилии Г. Книгу агент заказал, получил также разного рода политические листовки и купил книгу Шандора Мараи «Кровь Святого Януария». (Мамочка наверняка обрадовалась такому подарку и неожиданному вниманию.) Продавец предлагает ему воспользоваться почтовой пересылкой, судя по опыту, это самый надежный путь, но агент в этом не уверен.

На мой удивленный вопрос, как это они продают одновременно и «красную», и западную литературу, он с улыбкой ответил, что торговцу не следует заниматься политикой и т. д. Вот вам кадаровская идиллия (порнография): Он сказал, что каталог фирмы печатался в Будапеште в типографии им. Кошута — правда, несколько названий слишком однозначной направленности были сняты.

Фамилия продавца, фигурирующего в донесении, не Г., а X. Агент допустил ошибку. Задание: В связи с вышеизложенным агенту предписано после получения книжной посылки незамедлительно доложить и, не вскрывая, передать ее нам.

Я отнюдь не хочу сказать, что такова эта жизнь, я скорее сказал бы, что жизнь может быть и такой. И не то чтобы мы этого не знали, но мы с удовольствием забываем об этом. Между тем достаточно принять всерьез великие романы прошлого. Как это сказано у немецкого романиста Ханса Эрика Носсака? Надо будет найти. [ «Я хотел бы просить читателя не думать, что я слишком высокомерен. Я вовсе не убежден, что имею право сказать: Такова действительность! Или хотя бы: Таков я сам!» Это из «Младшего брата». Цитата, которую лет двадцать пять назад я присмотрел себе для эпиграфа.]

…свое донесение я хотел бы дополнить следующим: продавца книжного магазина зовут д-р X. (а не Г.). Вот это другое дело! В соответствии с предыдущим заданием я достал адрес «князя» Пала Эстерхази. Убей не пойму, почему слово князь в кавычках. Это что еще за демократические штучки?! — Мне он таким и казался: демократом и вообще простым человеком.

Д. Ф. собирается уходить. Я закрываю лицо руками и подглядываю за ним сквозь пальцы; это скорее уже не страх, а игра. Играть-то, оказывается, лучше, чем трястись от страха. Мне почему-то кажется, что он не нашел, что искал.

<1967-й — знаменательный год кадаровской эпохи, когда все уже забыто, когда все пока что функционирует, «несмотря на отдельные недостатки». В повествовании усиливается линия, связанная с И. А., по-видимому, нашей родственницей, поскольку почти все А. приходятся нам родней и т. д. и т. п., похоже, я уже сыт всем этим по горло.>

Шестьдесят седьмой начинается с И. А., которая отсидела четыре года (женская тюрьма в Калоче) по делу священника Табоди; муж, граф Меранский, тем временем с ней развелся. Кстати сказать, графов Меранских довольно много, объясняет агент навострившим уши сотрудникам МВД Венгерской Народной Республики. А также подбрасывает им идеи насчет того, как он мог бы установить контакт с И. А. Судя по донесениям, бывшая аристократка И. А. настроена к нам враждебно.

Разговор с К. не получился, потому что в квартире работал мастеровой. Это я выписываю только из-за слова «мастеровой», его словечко, я его перенял от отца. И братья мои им пользуются.

Задание заключалось в том, чтобы 24 числа текущего месяца побывать на панихиде по Миклошу Каллаи в соборе св. Матяша. Присутствовало 150–180 человек, много родственников К., перечислены имена. Панихида прошла по обычному чину, без проповеди, все молились за упокой души усопшего Миклоша. Надеюсь, ты, (самоцензура), тоже молился. И надеюсь, что Господь Бог зачел и твою молитву о спасении души Миклоша.

Повтор: как же из этого всего выйдет катарсис? Отвечу. Никак. Катарсиса не будет. М. п. у.: а испытывал ли отец в жизни радость? Лично я говорю всегда, что радуюсь тому, что живу. И добавляю — чаще мысленно, — что не изменил бы этой своей позиции, даже будь у меня совершенно иная жизнь. А если бы мне пришлось жить жизнью моего отца? Тэйк ит изи, фазер, как выражается мой сын Миклошка.

Р. счастлива: получила от сына письмо. К сожалению, сетует она, о себе сын почти ничего не пишет, а больше восторгается тем, каким вкусным было печенье. Сборник «Gloria victi» вернулся в Вену, к М., чем он (М.) нисколько не удивлен.

По мнению Поллачека, письмо сына Р. пришло не по почте. Иначе контроль его зафиксировал бы.

Как считает вдова Й. П., И. А. не будет заниматься ни переводами, ни машинописью, потому что, с одной стороны, она не нуждается в средствах (получает посылки от своих родственников князей Лихтенштейн), а с другой, умственный труд — это не для нее, зато она добросовестно выполняет любую, даже самую утомительную физическую работу. Она также рассказала, что И. А. проживает на площади Яноша Лекаи (…) и проводит достаточно много времени с И. Л. На мой вопрос, идет ли речь о серьезном романе, она ответила: «Ну разве можно романы Илоны считать серьезными!», по ее мнению, Л. у нее не один.

Когда уже нет границ, то понятно, что можно спуститься и ниже пояса… А в общем, формулировки отточенные и энергичные. Как раз в то время ему как-то пришлось написать за меня домашнее сочинение — отчет о школьной экскурсии. Не получается ничего, пожаловался я. Он расспросил меня, что там было, я рассказал. Чего же тут трудного, удивился он, нужно только изложить это на бумаге. Но я не мог «просто так» описать экскурсию. А перо отца стало летать по бумаге. Откуда мне было знать, что он регулярно упражняется. Мы получили пятерку. Не то что я! До сих пор за всех своих, вместе взятых, детей я написал не более пяти сочинений (форс-мажор); я вкладывал все свои силы, весь свой талант, весь свой опыт, памятуя при этом о том, что пишу не я [Festtag der Europäischen Literatur[94]], а кто-то совсем зеленый; больше четверки я ни разу не получил, правда, и меньше тройки тоже… — Такое ощущение, что я хочу быстренько рассказать все самые незначительные семейные истории, потому что потом, после этой книги, рассказывать их будет невозможно. Точнее, рассказывать будет нечего. Или некому.

Внезапно, только что: отца я люблю, агента я ненавижу; эта фраза «пронзила» меня — ведь надо уметь отделять понятия «преступление» и «преступник».

Ёшь твою мать! Наверно, в отместку за предыдущую, слишком банальную и в какой-то степени утешительную мысль меня покарали следующим донесением. <Полчаса я сижу над рукописью. Делать нечего, я должен себя цензурировать, хотя это очень опасно, ибо стоит только начать, и пошло-поехало. Вся мера предательства и подонства была бы видна, если бы я сохранил в тексте имя, но я не решаюсь. Точнее сказать, не хочу, ведь человек еще жив.> Докладываю сверх задания, что, по моим сведениям, у… в городе Тата имеются следующие знакомые: (…), а также кровельщик «дядя…», с которым она в свое время имела интимные отношения. Да как вам не стыдно, папа! [Непроизвольно я перешел на «вы», как обращался к нему ребенком.] Но в настоящее время непосредственной связи между ними не существует.

Наконец он попал в дом К. (после нескольких безуспешных попыток), правда, с И. А. там не встретился. Агент познакомился с неким X. Л., который пережил Освенцим, а потом побывал еще и в советском лагере под Архангельском. В настоящее время, вследствие автомобильной аварии, он слеп. Ну это уж перебор, говоря языком «Гармонии». В настоящее время — слеп, а завтра?.. Я сознательно не упоминал И. А., поскольку целью визита была скорее разминка, укрепление дружеских отношений. Ах, значит, разминка, понятно. В данном случае нужны оперативные меры, которые бы способствовали личной встрече.

У Р. агент интересуется, не едет ли в Вену какой-нибудь надежный знакомый. Она ответила, что ни надежных, ни каких других знакомых, которые бы ехали в Вену, у нее нет. Между тем сама она собирается туда по интуристовской линии. Его предложение зайти как-нибудь к ней домой «для спокойного разговора» она приняла с радостью. Перед возможным визитом агента необходимо подробно проинструктировать относительно проведения направленной беседы.

Докладываю сверх задания, что мне звонила жена Д. К. и просила при случае навестить их. По ее словам, кто-то донес на ее прислугу, которая за прошедший год продала по ее поручению шесть плащей «болонья». Один из плащей она получила от Матяша Эстерхази, хи-хи, который заверил ее, что таможенные сборы за плащ им оплачены. При этом она предупредила Матяша Эстерхази, что, если в милиции возникнет вопрос о пошлине, она назовет его имя. Эти несколько строк — квинтэссенция кадаровской эпохи [Было ли это опасно, не знаю, наверное, не очень. В принципе, может, и было, но не было принципов, а в такой ситуации все, что угодно, могло иметь какие угодно последствия — в принципе; мир, в котором мы жили, начинал становиться весьма и весьма практичным, принципы больше не руководили практикой, но — на практике — все-таки постоянно ей угрожали (стр. 562)], — и все это, относящееся к упомянутой квинтэссенции, подано в ужасающем (как практически, так и теоретически) обрамлении стукаческого доноса.

Какое уж тут европейское мышление — оно накрылось плащом «болонья»!

О дальнейшем развитии событий он будет информировать нас по телефону. Мы, кстати, иногда замечали, как он шушукается с кем-то по телефону. Не знали, как это объяснить, но зрелище было не из приятных. Потом, под влиянием матери, решили, что в деле замешаны женщины. Что могло быть и правдой.

Пространная нелепица о его младшей сестре, которая направляется в Венгрию из Вены, о том, где она в данный момент находится, какие-то недоразумения, телефоны, даты. И снова детективно-романтическая фраза: Помимо хозяев дома, присутствовал также Матяш Эстерхази. Зачем он так пишет? С одной стороны, это красиво, ибо справедливо, что агент закладывает и самого себя, а с другой стороны, наивно предполагать, что Поллачек без него ни за что бы не догадался, кто там еще присутствовал. Ну хватит.

По ходу дела домой вернулся сын Н. К., военнослужащий (я знаком с ним), и выразил бурный протест против того, чтобы в их доме присутствовала иностранная гражданка, да еще «графиня Эстерхази».

Донесение направлено в отдел военной контрразведки г. Тата.

По моим сведениям, в выходящей с этого года газете «Budapester Rundschau» работают, среди прочих, Й. Ш. и Матяш Эстерхази. Похоже, агент и вправду переживает флоберовский период… О, прости, дорогой Гюстав! Й. Ш. на эту должность устроил агент — из низменных побуждений, чтобы тот постоянно был в «поле зрения».

В связи с поездкой агент стучит на самого себя, что, с одной стороны, поразительно, а с другой, безопасно, поскольку не кто иной, как агент, гарантирует моему отцу возможность дальнейших поездок: сколько я знаю, она договорилась со старшим братом (то есть младшая сестра договорилась с братом, Матяшем Эстерхази, то есть с тем самым Матяшем, который, между нами говоря, и является субъектом высказывания, — все это могло бы сойти за шутку, если бы не являлось всем чем угодно, но только не шуткой) о том, что, если возникнет необходимость выехать за границу, он должен предварительно поинтересоваться относительно «беспокоящего его» состояния здоровья кого-либо из его родственников, после чего сестра подтвердит «недобрые» вести и поторопит его с приездом, — и все это потому, что в Вене распространился слух о новых ограничениях на выдачу загранпаспортов.

Он должен отправиться к Р., а также на Будапештскую международную ярмарку. Ну что же, вынюхивай дальше!

Я посетил названную в ее табачной лавке на пр. Юллеи. Она с радостью показала мне почтовую открытку, которую сын (вместе с дамой, по имени Рики) прислал ей с берега Вёртерзее.

Через почтовый контроль материал не проходил. Задание: Встречи с Р. пока прекратить.

О ярмарке ничего интересного. Донесение о К. Н. — скукота. Однако Поллачек смотрит на это иначе. Агент сообщил о К. Н. важную оперативную информацию. Эти данные позволяют предположить, что объект наблюдения связан с французской разведкой. Вот те раз! Только этого еще не хватало — нагадить великим державам… Прошу позаботиться о моей вдове и бедных сиротах! Как преподаватель венгерского языка он принимает экзамены во французской школе. Ну понятно… В 1966 году он принимал экзамены также и в Будапеште. Весьма любопытные наблюдения.

Наконец нашлась комбинация, оперативный трюк: И. А. и агент одновременно получат вызов в Отдел загранпаспортов. Естественно, им придется заговорить друг с другом. …я пригласил ее посетить при случае находящийся рядом с нашим домом пляж, на что она никак не отреагировала. Покончив с делами, агент предложил пообедать вместе, но она отказалась, тем не менее на этом он не успокоился: поскольку у меня еще «было дело» на улице Каролина, я проводил И. А. до клиники на проспекте Дароци. (Обратим еще раз внимание на кавычки — элегантный и стилистически эффективный прием!)

Поллачек был доволен, но совсем иначе отнесся к этому его шеф с неразборчивой подписью. Тов. Поллачек! Поведение агента считаю неправильным, он вел себя слишком настырно, выдвигал одно предложение за другим, хотя понимал, что все это бесполезно. Прошу сделать выводы.

И они их, конечно, делают, с Поллачеком на пару…

<Завтра несу первые две тетради Гизелле. Что будет? По ней попытаюсь отследить, какая будет реакция. По этой причине работа сегодня идет через пень-колоду. И все время я думаю только об этом: что будет, что будет?>

[И опять м. п. у.: сожрать все эти четыре досье по листочку; и никогда никому ни слова. Наверное, жидкости много потребуется. Минералки с газом. А совести своей я сказал бы: давай оставим в покое усопшего, он и так настрадался, и вообще, ведь в романе, по сути (?!), все есть, все его слабости и грехопадения; и оставим в покое живых, которым публикация причинит массу новых страданий, а зачем? чего ради?! Ты — не ангел с мечом! Это точно… Покроем прошлое пеленой, что не значит, будто мы его спрячем, оно будет видно и через пелену, мы сможем его увидеть, если захотим, но не в такой непосредственности, не в таком убийственно жутком виде; так успокаивал бы я свою совесть. И со временем она успокоилась бы.]

4 июня 2000 года, воскресенье

Неделя книги, отец идет нарасхват. Подходит один из бывших соучеников отца — хотел бы поговорить со мной. Хорошо. Он растроганно смотрит на меня: Вылитый отец, говорит он. Меня одновременно охватывают гордость и желание вцепиться ему в глотку.

Ну вот я и изгнан из родного отца. Из отцовской земли. (Не это ли настоящая, окончательная национализация? Утрата последних моих привилегий?) <Будь я современником Пала Эстерхази, то написал бы еще один цикл песнопений или молитвенник — про отца. Но я, наряду со всем прочим, всего-навсего современник самого себя.>

Легкие, порхающие на ветру летние платья — легкие, безответственные, дионисийские ощущения. — Красиво сказал, маэстро!

6 июня 2000 года, вторник

На улице жарко, отправлюсь на службу. В газетном киоске продавец предлагает не покупать у него трамвайные билеты, а ездить «зайцем». В случае же прокола диктовать контролерам адрес премьер-министра Орбана. Самый лучший метод. До 1998 года — адрес Хорна, теперь — Орбана. Но я отвечаю, что не согласен с ним.

Вчера кто-то из окрестных жителей попросил меня подписать несколько экземпляров «Гармонии». И состоялся у нас фантастический диалог. Он шутя говорит мне:

Вот хохма была бы, если бы вы сейчас давали автограф бывшему стукачу.

Кому-кому? — не врубаюсь я и хватаю ртом воздух.

Ну если бы я, например, в свое время был стукачом…

А я, бляха-муха, — сын бывшего стукача! — подумал официант и любезно раскланялся (стр. 569).

Другой любитель автографов попросил меня написать: «Продолжение следует». И явно не понял торжествующего выражения на моей роже. Непременно, обнадежил я его, будет и продолжение! — таким тоном, как будто хотел сказать: будет еще вой и скрежет зубовный! Я не чувствовал, что солгал ему, скорее пережил это как игру.

Указанное лицо я намеревался посетить на квартире, но мне не открыли дверь. Из таких фраз состоит его жизнь. М. К. с семьей отдыхают. Супруга В. П. рассказывает о семье Д. К.: необходимую сумму, которую следует заплатить государству за разрешение на эмиграцию, они собрали. Р., как обычно, жалуется ему, что сын ей не пишет. О дяде М. и его семье (из Парижа) — мелкий эпизод, случайная информация: в селе Алшо-Гёд у них до сих пор было несколько земельных участков, они их продали. Поэтому недостатка в форинтах не испытывали. Агент раздает оценки и похвалы. На здешние условия он смотрит реально, например рассказал мне, что его отец (…), которому теперь 82 года, до сих пор мечтает о том, чтобы вернуться хозяйствовать в Венгрию, что, по его мнению, абсолютно исключено.

Р. получила заграничный паспорт (поездка с туристической группой в Вену). Информация проверена по линии Интуриста. Интересно, как это пронизывает все общество… Что пронизывает? Да вся эта мерзость, начиная от предательства и кончая стремлением выжить. Компромисс с властью после 1956 года заключили не отдельные личности, а общество в целом, и только как следствие этого — отдельные личности. Кто-то в меньшей степени, кто-то в большей. Но все. Кто-то, может быть, заключил нулевой компромисс, но все-таки заключил.

Задание: Агент должен посетить Сельскохозяйственную выставку, написать письмо в Вену, намекнув, что семья нуждается в помощи родственников; письмо отвезет в Вену сетевой агент и там отправит его по почте.

[Внезапно м. п. у., как однажды отец презрительно бросил по поводу высказывания одного новоиспеченного, невесть откуда вынырнувшего политика: Ну и холоп! В этом не было никакого высокомерия, это сказано было не аристократом, а демократом. Республиканцем. То было не высокомерие, а достоинство. Сейчас мне хочется сказать то же самое: Ну и холоп! Как он лебезит перед этими! Самое гнусное, наверное, не предательство как таковое, а раболепие. Одно дело — служить, и совсем другое, позорное дело — выслуживаться! Раболепие как раз и стало главным, постыднейшим достижением кадаровской системы.

Именно его распространял мой отец, и это был его самый тяжкий грех. — Но это лишь половина правды. Раболепия он не распространял. Он сам был его воплощением, а если что-то и распространял, то нечто прямо противоположное. Спросите любого, кто его знал. Я говорю это не для того, чтобы оправдывать его. И сам не пойму, как это было возможно. Может, отец был величайшим актером? Как знаменитая Мари Ясаи? Заслуженным и народным? Артистом? Ну хватит.]

Чтобы иметь возможность встретиться с И. А., агент заказал через Вену номер еженедельника «Bunte Illustrierte», в котором рассказывалось о бракосочетании одного из Лихтенштейнов, состоящих в родственных отношениях с семьей А. Прокол: И. А. уже получила этот номер еженедельника. Он явился к ней на работу, они стояли возле вахтера. Я спросил, почему она в эту жару не приезжала на пляж. А. ответила, что очень устала. Да, неважно идут дела. Агент будто бегает за девчонкой, которой он глубоко безразличен.

Й. П. спрашивает агента, как он считает, получит ли семья К. разрешение на эмиграцию. Я ответил уклончиво (мол никакой системы в этом вопросе нет и т. п.). О дьявол, я так и слышу его слова.

Когда я упомянул о визите советской партийной делегации, К. никак не отреагировал, поэтому я не стал форсировать эту тему.

Письмо В., адресованное в Вену, ему приходится переписывать еще раз, чтобы оно сохранилось в деле (мне тоже приходится переписывать, чтобы оно сохранилось здесь, вот так одно поколение, держа руку другого, передает по наследству знания, опыт, традиции): К сожалению, в этом году встретиться не удастся (вы, наверное, догадываетесь почему!), между тем я с большим удовольствием продолжил бы начатый год назад разговор, более того, не исключено, что посредством своих зарубежных родственников я мог бы чем-то помочь вам. (…) В день годовщины событий душой буду с вами! — не пишет, а переписывает он.

Задание: Посетить Р., но прямых вопросов о ее сыне не задавать.

Думая об отце, понимаю яснее ясного, насколько недопустимо использование истории в партийно-политических целях.

[Пока я копировал скопированное отцом письмо, в Нью-Йорке рухнул Всемирный торговый центр. <Случилось 11-е сентября.> Все говорят, что мир от этого изменился. Не изменился, а просто отныне нельзя больше делать вид, что мы не видим действительного мира. Конечно, это значительная перемена. В открывшийся нам сейчас брутальный облик мироздания без труда вписывается мой отец (точнее, его история).

Сколько зла может сконцентрировать в себе жизнь одного человека! В каком-то смысле террористическое нападение на Нью-Йорк для меня столь же невероятно, как то, что отец был агентом гэбэ. Когда я впервые увидел врезающийся в башню авиалайнер (в одном из отелей Франкфурта, вполглаза глядя на телеэкран и действительно какое-то время убежденный в том, что эти идиотские фильмы катастроф начали показывать по телевидению уже и днем), а также когда я впервые увидел почерк отца в досье (тоже вполглаза, без особого интереса, ведь ни в том, ни в другом случае я ни к чему не был готов, да и не думал, что должен готовиться быть к чему-то готовым), в обоих случаях со мной произошло одно и то же — я вытаращил глаза, стал задыхаться, и сердце заколотилось. Я не верил своим глазам, но знал: это правда. (Я уже больше года живу в состоянии шока, в котором мир оказался только сейчас. Говорю это не бахвалясь.)

В обоих случаях я выдавил из себя простейшее, идущее из самых глубин: Ну нет!

Нет, да. Да. Да. Я этот мир принимаю, принимаю его как он есть.]

Он провоцирует вопросами о таможне готовящуюся к выезду из страны жену К. И вообще, предназначенные для вывоза вещи «смотрит столько людей», что «ловчить не имеет смысла», к тому же у них и нет особо ценных вещей. Достаточно ли надежен адвокат С.? (От Поллачека мы знаем, что он в разработке.) Подобное дело может решить любой, «даже ты, или кто-то другой».

Р. в дурном настроении, ее собираются отправить на пенсию, дескать, коль она разъезжает по заграницам, значит, заработок ей не нужен. Ловкий трюк. Сын ей пишет — но только открытки. А это считает трюкачеством уже Поллачек: дело в том, что, в отличие от писем, открытки не контролируют.

К. наконец уезжают. Свою комнату они сдают другу И. А., в чем агент усматривает новые возможности.

М. К. сказал нечто вроде того, что если эта страна была для нас хороша на протяжении тысячи лет, то почему мы сегодня должны относиться к ней по-другому. Такой же позиции придерживался и мой отец: тот же трезвый пафос, рассудительный патриотизм. Эта фраза демонстрирует взгляды аристократии, для которой традиция, знание прошлого и естественное, спокойное к нему отношение оборачиваются неожиданной выгодой даже в самых обыденных, бытовых ситуациях. Не знаю, может ли говорить следующая фраза о чем-либо, кроме личного краха, или же она означает лишь то, что человек не всесилен? Я пытался затрагивать актуальные политические темы (Вьетнам, Ближний Восток), но он никак не реагировал.

Интересно, требовали ли все эти целенаправленные беседы постоянной концентрации, то есть напряжения, или он, как обычно, просто трепался, время от времени «корректируя курс»? Иными словами, страдал ли он, как и сколько страдал?

Г. Т. показал ему альбом с фотографиями, на нескольких я узнал бывш. регента Хорти, на что он заметил: «Эти снимки прошли через органы» (…) С Б. Д. контакты его в настоящее время ограничиваются тем, что он отчитывается ему о лосином гоне, а Д. посылает ему охотничий календарь. Знаем, что посылает.

Он должен зайти к Р. и сообщить, что до сих пор не получил ответа от В. о том, действительно ли ее сын отправил ей письмо. А также написать В. и попросить его разыскать сына Р., сказать ему, что человек, с которым можно отправить письмо, вполне надежный и проч. Примечание: Письмо отвезет «жена Ковача», которая опустит его в Вене в почтовый ящик.

Интересующий нас Эмануэль, по всей видимости, — князь Лихтенштейн, с которым Л. А. состоит в родственных отношениях. Задание: (…) Выяснить, какова история оказания помощи, как, каким образом, по каким каналам И. А. получает материальные средства для распределения?

Б., состоящий в родственных отношениях с И. А., вынужден съехать с квартиры, однако, пишет агент, Матяш Эстерхази просил содействия у вдовы Михая Каройи, благодаря чему заявление Б. о предоставлении ему жилплощади было принято в исполкоме XI района и он был поставлен на очередь. Вот он, добрый самаритянин, истинный христианин, настоящий католик.

[Иерархи венгерской католической Церкви до сих пор отказываются от люстрации, опасаясь того, что обществу станет известно, кто из них был агентом. Это бы еще можно было понять, принимая во внимание, к примеру, автономию Церкви или то обстоятельство, что она подотчетна отнюдь не парламенту, а Риму, не говоря уж о Господе Боге. Но почему же они не воспользуются возможностью добровольной люстрации? Ну разве не легче взглянуть в глаза своим слабостям тому, кто, скажем, верит в вечную жизнь, чем тому, кто все поставил на кон здесь, на земле? Ведь легче же тому, кто стремится к небесной гармонии (шутка). Не эта ли питаемая верой сила могла бы стать достойным приношением, которое истинный католик мог бы положить на алтарь своей родины? Конечно, вера не защищает от слабости и греховности, однако культура покаяния у католиков все же (должна быть) неизмеримо богаче, что облегчает искреннее признание. Почему верховные иерархи Церкви не поведают собственную историю времен кадаровской эпохи? Мы видим, что общество эту историю замалчивает, как замалчивает ее и Церковь (которая есть часть общества). Мне говорят, что епископ зачастую шел на сотрудничество с властью, дабы защитить приходских священников. Да, такое бывало. Но почему бы сейчас не признаться в этом? В том, к каким унижениям вынуждала унизительная эпоха? Было то-то и то-то, я думал так-то, такие-то мною руководили соображения. Вот моя правда, вот мои заблуждения. Я каюсь пред Всевышним Богом, Пресвятой Девой Марией, святым Михаилом Архангелом, святым Иоанном Крестителем, апостолами святыми Петром и Павлом, пред всеми святыми и вами, братьями! в том, что премного грешил и словом, и мыслями, и поступками. Мой грех, мой величайший грех! (Это я переписываю сейчас из молитвослова, который в 1959 году, на день св. Иштвана, мне подарила бабушка и который до этого принадлежал дяде Марцелу, младшему брату моего отца, пропавшему без вести во время Второй мировой войны. Он не погиб, а именно пропал без вести. Стр. 372.)

Все это так, говорит мой друг. Но как же неимоверно трудно признаться в подобном какому-нибудь рядовому сельскому священнику. Да, неимоверно трудно. Тем более трудно, что все село знает об этом и так. Фиктивная тайна фиктивного пастыря только усугубляет истинный страх, трусость, недоговоренности, грязь, мерзость, ложь и самообман.

Все это грех против свободы личности.

В чем суть такого молчания? В самом молчании, собственно говоря. Конечно, можно сказать, что все это — чисто журналистский подход к проблеме. Действительно, мы говорим не о путях спасения, не о грехе, не о Боге. А разве не для этого существует Церковь? Для этого. Но в данном случае речь о другом, о положении Церкви в обществе, о ее роли. О ее присутствии.

Да, сельскому священнику (или епископу) заговорить нелегко. Но разве не они в силу, так сказать, служебных обязанностей вынуждены тысячекратно больше размышлять о так называемых вопросах нравственности, чем рядовой инженер-силикатчик? Этого размышления, силы, возможности, шанса как раз и не хватает обществу. Точнее, наверное, все это есть, но за пределами гласности. Раскаяние приходского священника, его возможные страдания в уединении, один на один с Богом — это тоже реальность. Но речь сейчас не об этом. В упомянутом деле высшие иерархи Церкви находятся на уровне Венгерской соцпартии. Одна страна, один уровень, один шматок сала.

<Еще раз о том же: Должна ли Церковь так помогать обществу? Не уверен. Ведь поиски возможных путей, ведущих к спасению, вовсе не обязательно связаны с общественной ролью Церкви, а что может быть важнее спасения души? Но если Церковь (я, ты) пойдет по такому пути, то нечего ей лезть в общественные дела, усердствовать во время выборов и красоваться на государственных праздниках; а раз так, то и автору этих строк не к лицу публично объявлять себя католиком, надо просто молиться, если он на это способен, про себя, своему Господу Богу, ну а если он все же считает важной общественную роль своей Церкви, то должен быть более последовательным и, главное, более радикальным, более серьезно относиться к своей религии и делать все, чтобы не было стыдно за иерархов его собственной Церкви, например, вместе с сотнями других верующих участвовать в сидячей забастовке перед Эстергомской базиликой и т. д., и т. п.>

Вышесказанное, как практически все теперь, приходит мне в голову в связи с отцом. Как много всяческих оправданий я мог бы найти для него! А что ему было делать? Где тирания — там тирания. Там каждый — звено в цепи.

Недавно прочел интервью со священником — бывшим агентом. Воспроизвожу его, подставляя на место священника своего отца. Таким образом, мой отец, этот моральный труп, все же поможет кое-что прояснить в тотальном самообмане — и да примет он благодарность и почитание всех венгров.

Возможно, душа у него к этому не лежала. Но что он мог сделать в униженной стране, в униженном обществе… Ведь он опасался не за себя и руководствовался не соображениями личной карьеры, хотя имел четырех детей… А это тоже ответственность… Бывают случаи, когда проще быть героем, чем отцом, который печется о небольшом сообществе… Такое сообщество (в оригинале: приход) похоже на маленькую семью. Вспомним хотя бы, что, например, во Франции презирали и строго карали тех, кто сотрудничали с немцами, в том числе женщин, которые в период оккупации вступали в связь с немцами. Но семья, узнав о том, что их мать или дочь оказались в такой ситуации, чаще всего не отказывалась от них, а попросту принимала к сведению: это было, и скорее брала часть позора на себя, но не выставляла к позорному столбу своих женщин и не лишала их того места, которое они занимали в доме, думая прежде всего о том, что, быть может, делалось все это ради спасения близких… Апостол Павел в Послании к Коринфянам упрекает их в том, что свои тяжбы они выносят на суд неверных и обращаются к нечестивым в поисках правды, и далее вопрошает: не лучше ли вам оставаться обиженными, чем совершать подобное? Ведь важно не защищать честь мундира, а жить, сознавая глубинную связь, когда нельзя разделить: это — твой грех, а это — мой.

Хороший финал. Только в нашем случае речь о другом. Я тоже не утверждаю, что мой отец греховнее других. Ибо не мне говорить об этом.]

<Отдал первые две тетради на перепечатку. Первый шаг на пути к огласке. Я решил ничего не рассказывать Гизелле, а просто прочесть предисловие. Перед этим я объявил, что на этот раз мы будем работать с ней на особых условиях. Я вас слушаю, Петер, сказала она суховато и несколько настороженно. Все нужно сохранить в полной тайне. На что она рассказала мне одну историю, из которой я понял, что всерьез она мои слова не восприняла, она сказала, что я, скорее всего, напускаю ненужный туман и если действительно дело такое сугубое, то почему я думаю, что для нее это может быть проблемой; короче, она совершенно не понимает, о чем я с ней говорю.

Я начал читать и, дойдя до того момента, когда, заглянув в досье, сразу узнал почерк отца, посмотрел на Гизеллу. Надо сказать (да простит мне она), что вид у нее был очень глупый. Мне вдруг вспомнилось, откуда знакомо мне это выражение лица: когда в свое время я объяснял, что никому не известная девушка, по имени Лили Чоконаи, — это я, что это я написал под псевдонимом роман «Семнадцать лебедей», на меня смотрели точно такими же глазами. Просто никак не могли понять, о чем я толкую. Все было слишком внезапно. И приходилось повторять, да, это я написал, schreiben, scribere, capisco?[95] Так и теперь. Что-что? А то! Отец был агентом гэбэ. Осведомителем III/III. Доносчиком. Стукачом. Ну хорошо-хорошо, оставим это.

Потом мы немного поговорили. От волнения лицо у меня горело, и иногда, чтобы проверить это, я касался его. Так и есть. При этом я украдкой поглядывал на часы: не кончилось ли время парковки? Это уж было бы чересчур: мало того, что отец мой — стукач, так еще и машину эвакуируют.

Под конец я обнял ее. Мы стояли посередине комнаты, и я, ничуть не стесняясь, обнимал ее, как обнимал когда-то свою мать. — Ну вот и все.

Нет, еще кое-что. Я сказал ей: мне очень тревожно, что будет, когда книга увидит свет, ведь я затрагиваю в ней интересы стольких людей и причиняю им столько боли, что представить заранее их реакцию невозможно; она серьезно кивнула, да, заранее знать нельзя. И сказала: Ах бедный вы, бедный. Она по-прежнему была одновременно и любящей, и суровой, строго корректной; если раньше мне всегда хотелось услышать от нее: как замечательно это написано, то теперь мне хотелось услышать: не бойся, бояться нечего. — И еще. Гизелла сказала не только «ах бедный вы, бедный», но и добавила: «Бедный отец».>

Разговор в коридоре: кто-то долго честит Архив. Ничего невозможно узнать. Заметают мусор под ковер, а потом можно кем угодно манипулировать, все под подозрением, я, ты. Я киваю. Если б только ты знал то, что знаю я. (Скорее гордыня, а не ж. с.)

Я слушаю разговор и укрепляюсь в своем убеждении, что хотя бы в одно дело следует внести ясность. В то, что «Чанади» — это не ты, не твой лучший друг, не твоя жена, не твой политический оппонент, которого можно этим шантажировать, не Иштван Чурка, нет, агент под конспиративным именем «Чанади» — это мой отец, а я — Петер Эстерхази. Тут все чисто. <Пишу это уже третий раз, вот хренова щепетильность! но больше не буду.>

В досье остались лишь Заключение, датированное 28 июня 1977 года, и алфавитный указатель имен. Подсчитываю, в жизни скольких людей мы влезли:

А: 4 фамилии, 8 упоминаний; В: 7, 22; D: 6, 16; Е: 10, 29 (из 10—9 Эстерхази — «семейственная любовь», как выражался великий палатин Миклош [см., напр., стр. 336]), F: 3, 7; G: 4, 16; Н: 2, 4; IJ: 5, 21; К: 7, 29; L: 3, 9; М: 1, 1; N: 6, 17; О, Ö — (этим повезло, ни Оттлика, ни Оруэлла, ни Овидия Назона); Р: 8, 41; R: 3, 12; S: 3, 10; Sz: 4, 7; Т: 2, 3; U, Ü: —; W: 2, 11; Z: 2, 3; Zs: —

Так что можно просить прощения у всего алфавита.

Досье четвертое

Начинается с содержания, в конце запись: Четвертый том рабочего досье № Н-117 999 негласного сотрудника под конспиративным именем Чанади (78 документов на 264 листах) мною закрыт. 29/III 1980 г. Капитан Прокаи.

<Наконец-то собрался с духом и позвонил бывшему лечащему врачу отца. Во вторник встречаемся. Конец близок, отступать некуда.>

<Эта запись сделана задним числом, поэтому ее следовало бы заключить в какие-то другие скобки. Вчера («отступать некуда») я обошел места встреч моего отца со своими кураторами; при этом делал заметки, которые переписываю сейчас.

Я все же решил не выпивать по рюмке в каждом заведении, уж слишком было бы театрально. Да и чего я добился бы? Словом, я предпочел театральность иного, метафизического порядка, точнее сказать, она напрашивалась сама собой: мне так не терпелось закончить работу в Архиве, что с этой «экскурсией» я дотянул до Страстной Пятницы. По времени эта запись — последняя. Последние мои слова. Mehr Licht, больше света — чтобы оказаться совсем уж на высоте. Но как бы не так! Mehr nicht![96]

По замечательному совпадению, первая цель на моем пути — кафе «Фень»[97]. Правда, кафе, вернее пристанционной забегаловки, уже нет. Видит Бог, я честно жарюсь на солнце у станции «Ромаифюрдё» и не могу обнаружить маленький ресторанчик, где частенько бывал мой отец. Там когда-то варили отличный гуляш с фасолью и беспрекословно подавали к нему красный перец.

Вместо «Света» — неоновая вывеска: антиквариат, скупка золота, предметов старины, картин, серебра, фарфора и проч. Заходить в лавку нет желания. В витрине — распятый Христос за сто тысяч форинтов (живописец XIX века). Сама по себе картина ужасна, но к нынешнему дню вполне подходит.

Я собрался пройти пешком по мосту Маргит, когда рядом притормозил на машине Ш. К., мы давно не виделись, я обрадовался ему, казалось, он послан мне на помощь. Именно так я это воспринял.

На пештской стороне, в начале проспекта Пожони, кафе «Самовар» превратилось в пивную — шаурма, пиво Dreher, бильярд, в вечернее время — живая музыка. Решив не скупиться, я заказал минеральной воды «Теодора» (с газом). Хочется что-нибудь съесть, но коль уж решил поститься, то ничего не поделаешь. Больше всего мне хотелось бы заказать пёркёльт из желудочков. Или жаркое по-брашевски. Жаркое по-брашевски изобрел в начале пятидесятых годов мой отец (стр. 83). На самом же деле это был Банди Пап (повар из «Погребка Матяша»), а историю об этом изобретении мне подарил его сын, которую расцветил дополнительными деталями Миши Г.

Справа от меня — игровой автомат, можно выиграть тридцать монет, весьма остроумно; слева — рекламный плакат «Джонни Уокер»: «The whisky that goes with a swing»[98]. Напротив — клозет, за вход тридцать форинтов. Наверное, это святотатство — связывать страдания моего отца с этим днем. Но без Иуды не было бы и Христа. Мне пора, не могу я торчать здесь так долго, как торчал мой отец.

На месте легендарного «Люксора» — художественная галерея. Совсем недавно тут еще было какое-то заведение самообслуживания. Хочу двинуться дальше, но замечаю внутри большое полотно Иштвана Надлера. Захожу. На одной из стен — Хенце, Надлер, Климо, все вместе. Поддерживают не только друг друга, но и меня. Так мне кажется. Пробегаю по залам, кто бы меня еще мог поддержать? Имре Бак, Эль Казовский, Пал Дейм, ле Лугошши, спасибо. С Надлером, кстати, надо поговорить еще до выхода книги. Как это будет… Сяду у телефона и начну всех обзванивать? А вдруг кого-то не окажется дома?

В «Европу» не хочется и заглядывать — настолько сверкает здесь все новизной. Мне приходит на ум не в меру поэтичная мысль, что, наверное, я нисколько не удивился бы, если бы в одном из кафе обнаружил отца, который, завидев меня, пригласил бы присесть к его столику. Я ни разу не напивался с ним. Пьяный отец — это было страшно. Наверно, не помешало бы преподнести такой «образ отца» моим детям… Но, увы, напиваюсь я слишком редко…

На тротуаре, в толпе, точь-в-точь, как наш классик Мориц, стою и записываю все в блокнот. Как помешанный, разговаривающий сам с собой. Дурачок, которого научили писать.

На месте кафе «Тюнде» — карточный клуб «Senator Poker Center». Все-таки захожу. Извините, не знаете ли, что здесь было до этого? Не знаю. Ильди, может, ты знаешь? Ильди тоже не знает. То ли кафе, то ли еще что. Но теперь уже все равно, ведь так? Что значит «все равно»?! — неожиданно агрессивно реагирую я, но они уже повернулись ко мне спиной.

Да, я не Эгон Эрвин Киш, вот уже двадцать минут кручусь на площади Маркса, ставшей площадью Западного вокзала, в поисках ресторана «Сабария». По-видимому, он находился на месте банка. Я даже припоминаю кое-что из его меню, какое-то отвратное блюдо: красный от парики соус, обрамляющий горку стручковой фасоли.

Ресторан «Алкотмань» на проспекте Байчи-Жилински тоже исчез. Покрытые пылью витрины, fast food: закрыто в связи с ремонтом; судя по сохранившейся матрице «Обеденные талоны», в последнее время здесь все-таки был ресторан. Нет больше и кафе «Киш Дом», на его месте теперь бакалейная лавка. Исчезло кафе «Кармен» — здесь гарантийная мастерская Seiko, магазин тканей, кондитерская «Ретеш». Захожу, потрясающие ароматы; заказываю свою неизменную минералку. Еще что-нибудь? Мне хватит, говорю я многозначительно, опускаясь на стул рядом с витриной, в которой красуется торт Эстерхази. Черт возьми, как я проголодался! Будь я Вольтером, демонстративно ел бы повсюду мясо, мясо с мясом, кстати, здесь тоже можно заказать гамбургер, хотя непонятно, зачем он в кондитерской. Приторные ароматы пирожных, липкий пот по спине, тоска. Тоска и напряг.

Если бы я выпивал, то изрядно уже набрался бы, тем более на голодный желудок. И очень жалел бы себя. Собственно говоря, идею не пить была подсказана Г. (не Гиттой), дескать выпить можно и позже, дома, с чем я охотно (и прежде всего из соображений стилистических) согласился. Рядом со мной кто-то громко произносит мою фамилию (или фамилию моего отца), человек покупает торт, но звучит это как провокация; я вскакиваю, направляюсь к выходу, всего доброго, до свидания, в ответ — ни звука.

Напротив — Базилика, чего только не повидавшая на своем веку.

На место, где когда-то находилось кафе «Керингё», я бросаю лишь беглый взгляд: еще один банк.

Я добрался до центра, на набережной Дуная теперь ресторан. Страстная Пятница — духоподъемный день, одно только плохо. Я с удовольствием отведал бы сейчас баранью ногу, готовят ее здесь замечательно (хотя раз на раз не приходится).

Я сижу, ко мне подходит скучающий в ожидании пассажиров таксист и, поприветствовав, вспоминает, что однажды он вез меня домой и на мой вопрос, чем отличается дневной пассажир от ночного, ответил, что днем пассажиру необходимо добраться из точки А в точку В, а ночью — из точки А в точку G. На что я сказал ему якобы, что обязательно включу это в свой новый роман.

Так это не поздно восполнить, весело говорю я и начинаю записывать — это.

На улице Ваци случайно встретился с Т., знакомым еще по детским годам (см. «Производственный роман»). Он окликнул меня, я не понял, откуда прозвучал голос, но сразу узнал его. Мы не виделись с ним много лет. С Рождества они вместе с женой ведут отчаянную борьбу против ее болезни: рак мозга, рассказывает он. «Настоящий мужчина», хотя я вижу в нем пацана, того самого, которого знал в детстве. Кто-то подходит к нам, поздравляет — его с тренерскими, меня с писательскими успехами. Мы смеемся: ради этого стоило здесь торчать с шести утра, не так ли, старик?! Тем временем мимо проходит К., наш крупнейший поэт, трогает меня за плечо. Мы отправляемся с ним в кафе «Анна», для меня-то это — производственная необходимость. У него, говорит К., нынче прогулочный день. У меня тоже, только пусть это останется между нами: я решил обойти излюбленные места моего отца. Излюбленные места! — сказал и даже не покраснел.

Этот день — тоже своего рода канун.

Кафе «Хид» на бульваре Ференца; наконец хоть что-то нашел. Ничего интересного, тоскливое, неприятное место.

Что он мог пить здесь? Ром? Коньяк «Ланцхид»? Будь я сейчас человеком свободным (а не католиком — шутка!), то навалился бы на мороженое.

Без четверти три. В кафе теперь расположен пивбар «Western», где можно заказать антрекот с луком. Л. давно уже обещает пригласить меня на антрекот, ничего, теперь уж он не отвертится, выбью я из него этот антрекот.

Глотая пештскую пыль, я тащусь по стопам своего отца. Совершаю паломничество. Хочу еще заглянуть в табачную лавку Р. на проспекте Юллеи. В витрине букинистического магазина: «Учебник жизни» (Библиотека газеты «Pesti Hírlap»). Надо бы прочитать. По известному мне адресу сейчас находится «Оптика», а может быть, расположенный рядом пункт проката автомобилей. Мне все уже надоело. Ни уму, ни сердцу. Хожу кругами, как рабочая лошадь на молотьбе.

«Имбиса» тоже нет; перестраивают — неизвестно что, неизвестно во что. На месте кафе «Караван» — «Admiral Club».

Сажусь на трамвай и еду до площади Октогон. Громко ссорится какая-то пьяная пара. Тьфу ты черт! Я иду к книжной лавке писателей, но там никого. Закрыто. Учет. Заглядываю в витрину — вдруг все же кто-то есть. Увы. Потом, как отдыхающий пенсионер, сижу на скамейке на площади Кёрёнд. Вокруг гудит город, ноги тоже гудят. Давно я не топал столько по городу. Приятного мало. Зашел в ресторан «Кёрёнд» отлить и вышел.

На углу бульвара Ференца и проспекта Юллеи — напротив «Имбиса», можно сказать, — стоят две соплячки, курят. У тя тыща форинтов есть, спрашивает одна, нету, и первая девчонка, лет, наверное, шестнадцати, на слове «нету», как по команде, поворачивается ко мне (я уже поравнялся с ними): старикан, давай отсосу за тыщу. (О, Гизелла, все-таки получился сквозной мотив!) Я задумываюсь над предложением, но за отсутствием опыта не могу решить, насколько выгодна эта сделка. Очевидно одно, дело не только в цене. Старикан — так, кажется, в 1919 году называли чекисты моего деда. (Проверил, не так: папаша, стр. 320.)

Осталось совсем немного. «Капри» не существует, «Гарсона» — тоже. Такси! (Возьму та-акси, как говорила Мамочка. — Или это была тетя Петера Надаша?) Утро Страстной Субботы. Сегодня в газете — текст Эрвина Лазара, пусть будет его название последними моими словами: О моем отце — как бы сквозь стекло.>

Ну что же, за дело. Новая жертва — баронесса Г. А., возглавлявшая некогда «хортистский Красный Крест». 83 года, на здоровье не жалуется. Недавно несколько месяцев провела за границей…

Дверь открыла сама Г. А., узнала меня не сразу, но когда я назвался, то очень обрадовалась. Само по себе это донесение — сплошная мерзость. Однако время от времени она получает от герцога Альбрехта, члена баварской королевской семьи, посылки для здешних нуждающихся, которых она извещает, за посылками они могут приходить в любой день с двух до четырех, в эти часы она всегда дома. И. А., по ее словам, также присылала к ней нуждающихся в помощи.

Докладываю, что намеченную на апрель месяц 1968 г. поездку в Западную Германию я вынужден отложить, так как примерно в это же время один из моих венских родственников собирается приехать в Венгрию. Но все же он подает документы на выезд и сообщает, кого собирается навестить (знакомые имена, одни — по прежним донесениям, другие — по воспоминаниям детства).

А это еще что за бред?! Молчать, переписывать. Maul halten und weiterdienen. (Его выражение.) Докладываю, что Петер Эстерхази (р. 14 апреля 1950 г., место жительства: Будапешт, III р-н, ул. Эмёд, 20) в настоящее время сдает выпускные экзамены в будапештской гимназии ордена пиаристов, учился всегда на «отлично». После гимназии собирается поступать на математическое отделение естественнонаучного факультета Будапештского университета им. Лоранда Этвеша. Прошу органы внутренних дел, в случае если на вступительных экзаменах он наберет необходимое количество баллов, поддержать его поступление. Чанади.

Заключение: (…) Учитывая добросовестную работу агента, предлагаю поддержать его просьбу. Мероприятия: По поводу поступления предлагаю направить служебную записку в соответствующий отдел МВД.

Заботливый отец. Правильный человек этот Чанади. И порядочный. Он просит поддержать меня при условии, если я наберу необходимое количество баллов. Хотя если баллов будет достаточно (насколько помню, я набрал девятнадцать из двадцати), то на хера мне поддержка? Неужто минусы моего социального происхождения и обучения у пиаристов уравновешивались стукачеством? Вот и опять мы видим, что диктатура — не фунт изюма.

Поллачек также поддерживает его просьбу. Порядочный человек этот Поллачек. Здесь все порядочные. Кстати, учился я не всегда на «отлично», во втором классе гимназии, помнится, именно по математике мой любимый преподаватель Погань выставил мне «четверку». Как же мне было стыдно!

Двое «порядочных людей» обсуждают задачи, связанные с планируемой на май заграничной поездкой. Одному из них — агенту — предстоит навестить Р. и, если та попросит отвезти записку или письмо, согласиться.

У Р. тем временем появился внук! С оперативной точки зрения важно, чтобы она поддерживала с сыном связь через нашего агента.

Пока агент ездил в Австрию, я сдал выпускные экзамены в гимназии пиаристов. Мне кажется, на наших преподавателей отец производил хорошее впечатление. И я всегда радовался, когда на родительское собрание отправлялся именно он. Наверное, мне хотелось, чтобы преподавателям сквозь призму моего отца легче было разглядеть мою (относительную) талантливость. Ведь стоило им взглянуть на отца, как им становилось ясно, что из меня еще кое-что может получиться. <Кстати, мне вовсе не трудно писать об отце в «прежнем тоне»: достаточно просто вспомнить его. Эту способность я сохранил, хотя был уверен, что потеряю ее.>

[Из рецензии на немецкое издание «Гармонии»: «Дочитывая роман, трудно освободиться от ощущения, что вся эта огромная книга — не что иное, как памятник реальному отцу П. Э., Матяшу Эстерхази, этому интеллигенту, человеку с железной волей (!!!), прожившему жизнь, которой очень и очень позавидовал бы Мартин Вальзер». Бедный Вальзер. Это именно то, что я называю вселенским юмором. Смешон сам мир, со стоном вздыхаю я.]

<Богу венгров поклянемся навсегда, никогда не быть рабами, никогда! — по радио передают Петефи, сегодня 15 марта, революционный праздник. У меня до сих пор сохранилась кокарда, которую сшила мать, она уже совсем выцвела. Всякий раз утром 15 марта Мамочка собственноручно прикалывала их нам на грудь. Наш отец, словно пятый ребенок, тоже вставал рядом с нами, и мать английской булавкой прикрепляла кокарду к лацкану его пиджака. Кокарды были маленькие, нам хотелось иметь побольше, но мать объясняла что-то насчет вкуса. С точки зрения семейных традиций в отношении к революции 1848 года были некоторые неясности, но личность отца, казалось, снимала противоречия. Настоящий венгр, защитник бедных, да и сам бедняк, а в тайне еще и граф. Так что да здравствует свобода! Да здравствует родина! с.>

Невероятной длины донесения (14 и 11 листов) о зарубежной поездке; толковые, подробные отчеты, автор которых явно обладает интеллектом и хорошей памятью. Ничего интересного. Выписываю только изюминки. В. обнял меня и радостно приветствовал. (…) Он снова попросил меня быть осмотрительным, особенно в переписке. Еще раз: предать можно только все целиком. (…) Они с жиру бесятся, сами не знают чего хотят, в качестве примера он упомянул сына министра иностранных дел ФРГ Бранда (?), этот молодой человек на одном из студенческих сборищ заявил, что всех боннских министров надо повесить, в том числе и его папашу, хотя на митинг он прибыл на «мерседесе», который ему недавно подарил отец.

Свои выдержку и уравновешенность я унаследовал, вообще-то, не от отца, но все-таки эти качества развились во мне благодаря ему. Мой отец сыграл в этом свою роль. Я человек закаленный, выносливый не в последнюю очередь потому, что видел перед собой его, закаленного и выносливого мужчину. <На грани с., но удерживаюсь, сколько можно!..> И теперь эти качества мне пригодились. Я не хочу своего отца ни вешать, ни ставить к позорному столбу. Я просто хочу рассказать вам его историю. <И прошу вас, fratres, братья мои, прошу… с., с.>

Он опять посетил сына Р., который политикой не интересуется (тогда какого рожна тратить на него столько энергии?!), его хобби — мастерить игрушечные железные дороги; через агента он передал письмо, в котором просит прислать его детские фотографии и фотографию родителей. Кроме того, он просит также рецепт коржиков со шкварками.

В Мюнхене агент встретился с сотрудником «Свободной Европы» Галликусом (псевдоним Имре Микеша), которому он передал привет от Миклоша Вешшелени. Они говорили о работе радиостанции и будущем эмиграции; по мнению Микеша, на «Свободной Европе» полно агентов венгерской гэбэ.

[Вчера в одной компании разговор о том, как много, оказывается, в Германии людей, сотрудничавших со штази, и почти никаких последствий, западное общество уже устало от этого. Если у бывшего сексота крепкие нервы и он не впадает в депрессию, то обычно выходит сухим из воды. Это неправильно, тоном строгого блюстителя нравов заявляю я и кусочком чернильной рыбы вымакиваю соус в тарелке.]

О, о, это интересно. По вопросам, заданным в связи с И. А., докладываю следующее. Ни с нею, ни с кругом ее знакомых (семья Д. К., П., семья Й. П. и др.) каких-либо личных или материальных противоречий у меня никогда не было. Никаких поручений от нее, по поводу имущества А. или иных, я не получал, то есть не брал на себя обязательств, из-за которых могли бы возникнуть противоречия.

А все потому, что: Письмо, перехваченное почтовым контролем было проверено. В перехваченном материале речь идет об агенте. Письмо отправлено из ФРГ семьей Д. К. в адрес И. А., которая находится в разработке. На основании письма можно заключить, что агент, возможно, неправильно вел себя с указанными лицами и они на него в обиде. Поскольку агенту об этом ничего не известно, то: Можно предположить, что агент попал под подозрение объекта и не вызывает у него доверия. В связи с этим в дальнейшем использовать его невозможно.

Предлагаю: агенту в течение определенного времени вращаться в среде аристократов. [Или «не вращаться»? Возможно, я допустил ошибку при переписывании. Плевать. Не один ли хрен? М. п. у., что после «Исправленного издания» читатели будут испытывать отвращение к «Гармонии». Смешно, но этого я боюсь сейчас больше всего. Что они будут испытывать ко мне, моей семье, моим братьям, ко всем Эстерхази — это сейчас не имеет значения, но потерять читателей… Плевать, хотел я закончить ради симметрии. Но тут же почувствовал в таком завершении «перебор». Главный вопрос: а на что мне не наплевать? Что мне не безразлично? Чтобы уцелеть, надо думать сейчас об этом. Могу ли я предположить об отце, что ему тоже на все было наплевать? Но тогда каким чудом он выжил? Здесь можно было бы чуточку погрустить по поводу того, что это была за жизнь — но все же он при этом работал, содержал нас, был. И опять: эта его выдержка в тотальном Ничто, в пустоте, в прогнилости и наверняка в страданиях — откуда она бралась?!]

Небольшой социологический экскурс, не претендующий на полноту, в связи с вторжением в Чехословакию: В электричке, следующей в Сентэндре, я слышал обрывки разговора о том, что 20/VIII Кадар якобы тайно встречался с Дубчеком. Участников разговора охарактеризовать затруднительно. Не знаю, записать это в плюс или в минус. М. К.: хотя военное вмешательство логично, он никогда в это не поверил бы.

<Завел список: с кем я должен поговорить до выхода книги. Дети: Дора, Марцелл, Жофи, Миклош: затем «дё-ми-ма», братья Дёрдь, Михай, Марци; более дальние родственники — чтобы узнали не из газет; друзья — как быть с ними? пригласить на ужин? или занятия в малых группах? Ну и прежде всего мой издатель Г., ему тоже потребуется время на подготовку.>

Неожиданное напоминание о давно миновавшей молодости автора: Докладываю сверх задания. Мне стало известно, это я ему рассказал, что 16 числа текущего месяца после 11 часов вечера в Шиофоке группа молодых людей из 7–8 человек пересекла железнодорожные пути, несмотря на опущенный шлагбаум. Вполне возможно. Милицейский патруль, проезжавший мимо, оштрафовал каждого на двадцать форинтов. То есть штраф был непропорционально велик. Когда молодые люди уже двинулись дальше, то один из милиционеров крикнул им вслед: «Хулиганье, мать вашу ёб!» На что Петер Эстерхази, как бойко слетает с его пера мое имя! 18 лет, адрес такой-то, ответил им: «А нельзя ли полегче!» Ему приказали вернуться и тут же отвесили две пощечины, хороши пощечины — я завалил деревянный забор, как в каком-нибудь мультике, затем втолкнули его в машину, вот когда я испугался, отвезли в отделение и продолжали там избивать. Когда он отрицал, что он хулиган, его били за это, а когда «признавался», били за то, что он хулиган. Я такого не помню, может, это присочинил отец — хотя ни одно из его донесений не свидетельствует о склонности к сочинительству, — а может быть, я наплел ему это сам, не исключено. [Из этого «впечатления» родился следующий пассаж «Шпионской новеллы» (шеф поучает начинающего шпиона): Вот это выражение твоего лица мне нравится. Только не надо строить из себя идиота, ты должен прикидываться простаком, а не идиотом. Иногда реагировать нужно молниеносно. Например, если ты замечаешь, что при проверке установочных данных количество плюх совпадает с номером дома, который ты им продиктовал, то в следующий раз скажи, что ты проживаешь в доме 128/В — побоев, конечно, при этом не избежать, но, возможно, получишь меньше, чем 128, а если даже получишь, то на «В» они все равно споткнутся. Но это я так, для примера.] Потом они стали спрашивать, куда он шел, и за каждый ответ он получал по удару, пока, наконец, милиционеры не удовлетворились ответом «К ёбаной матери!» Отпустили его после полуночи. Надо отметить, что перед этим молодые люди спиртных напитков не употребляли. Чанади.

Интересно, зачем он об этом докладывал? Он был в ярости… что заметно по дословному цитированию матерных выражений. Он словно швырял этот мат им обратно в лицо… Неужели его взбесило, как это менты не могли догадаться, что мы с ними на одной стороне? (Пожалуй, уже и по поводу моих комментариев можно сказать: не комментировать, переписывать.) К чести их надо сказать, что «делать выводы» из этой истории они не стали. Я получил аттестат зрелости, поступил в университет и был уверен, что мне принадлежит весь мир, а ментуру поганую и всех этих мудаков коммунистов я видал в гробу. Или заботливый мой отец хотел просто использовать свои связи, как при моем поступлении в университет? Опасался, что делу дадут ход, и решил сработать на опережение?

Кстати, из отделения меня никто не отпускал, я достаточно долго торчал в коридоре, но никому до меня дела не было, и я попросту удалился. А эпизод этот с потрясающей силой был отражен позднее в моем «Косвенном романе». <Кстати, история приключилась не в Шиофоке, а в соседнем Фёлдваре. Но не один ли хрен?>

В сентябре меня взяли в армию, где мне предстояло познать, что мир принадлежит не мне. Я познал, но не до конца.

Предыдущее донесение датировано августом. За ним следует служебная записка от 10 октября 1968 года: Чанади рассказал о происходящем в кафе «Хунгария». 19 декабря: донесения агент не представил. На беседе мы обсудили возможности его дальнейшей работы в сфере культуры. Было дано задание посещать и дальше «Хунгарию», располагаясь в той части кафе, где обычно собираются «писатели». Ух, как мне это неприятно! На кого же он мог стучать? Насколько я знаю, знакомых среди писателей у него было мало. Через своего старого друга Миклоша Хубаи он был знаком с поэтом Иштваном Вашем. Встречался также с Ференцем Юхасом, Эндре Веси и Цини Каринти. — Не бухти, переписывай!

13 марта 1969 года. Трехмесячный пропуск? Беседа, которую инициировал агент с Тибором Петё, имела целью сблизить Чанади с объектом В. С. в связи с делом под кодовым названием «Северная Венгрия».

25 марта 1969 года. Агент донесения не представил, поскольку существенных, с оперативной точки зрения, сведений сообщить не мог.

17 апреля 1969 года. Агент донесения не представил, поскольку существенных, с оперативной точки зрения, сведений не собрал.

22 апреля 1969 года. Донесения агента под консп. именем Чанади от 1, 14/XI 1968 г. и от 25/III 1969 г. мной уничтожены как не представляющие оперативной ценности. Но зачем же их понадобилось уничтожать? До сих пор ничего подобного не было. Неужто он написал что-то очень уж неприятное. — По-видимому, в это время и началась его болезнь. Осенью 68-го он последний раз навестил меня в казарме, привез жареных цыплят. Мамочка замечательно все упаковала, только их оказалось мало, поскольку она не учла, что гостинцы придется делить на всех.

2 мая 1969 года. Его не оставляют в покое. На внеочередной встрече он получил задание отправиться в ресторан «Уйлаки» — проследить, что за люди там собираются и появится ли в ресторане человек, фотографию которого ему показали. Надо же, как интересно!!!

8 мая 1969 года. Я обращаю внимание на то, что агенту теперь столько же лет, сколько мне. Более того, 6 июня 2000 года я на восемь дней старше его. В 6 вечера указанного дня я вместе с семьей был там. Бог, родина, семья — как маска, алиби, камуфляж. Человека с фотографии в ресторане не было.

22 мая 1969 года. Теперь на шесть дней старше он. Насколько же различаются наши жизни, насколько разные мы произносим слова. Он в свои пятьдесят достиг самой низшей точки, «не мог ни вперед посмотреть, ни назад оглянуться», пережил нервный срыв, сломался, попал в больницу. Я теперь одновременно и в высшей, и в низшей точке, пребываю не в личном, а в некоем новом и неизвестном тотальном кризисе, мир представляется мне настолько непостижимым, неожиданным, невероятным, что все это можно принять только на самом интимном уровне. На запланированную встречу агент не явился.

16 июня 1969 года. Имре Надь и Джойс[99]. …агент не явился. В ходе проверки установлено, что Чанади находится в настоящее время в больнице по поводу нервного истощения. Будьте вы прокляты! — (Пауза. Тысяча чертей!) [Недавно, когда я давал интервью одной немецкой газете, меня спросили, за что я обижен на коммунистов. Как это за что?! воскликнул я, да за все! За все! Мой эмоциональный всплеск вызвал изумление, от меня ожидали каких-то интеллигентных и объективных рассуждений об обнадеживающих перспективах левых движений в начале века и т. д. Мы говорили на разных языках и, как обычно, забыли согласовать понятия, которыми пользуемся.] Состояние его таково, что встречаться в больнице с ним невозможно.

8 июня 2000 года, четверг

О болезни отца больше всех знает Дёрдь, он был дома, а я в казарме. Мы думали, что все это из-за пьянства, delirium tremens. «Ваш отец устал». Ему постоянно хотелось спать. А когда он вышел из больницы, то впал в пресловутый период «набожности».

[Случайно сбил со стола стопку книг, в том числе и «Гармонию». Роман раскрылся на 279 странице: отец… какой-то отдельный, непричастный ни к детству, ни к мировой войне, а затем и подавно уж ни к чему: новая, чужая страна, у него ничего, кроме нас; действительно — ничего. Я смотрю на эти слова, как будто нашел объяснение. Если и впрямь ничего, ничего-ничего, то возможно все, что угодно. Но не слишком ли это патетично? Не учитывается ли здесь только одна точка зрения — аристократии? Дескать, был вышвырнут из собственной жизни и поэтому лишился почвы… Но разве не все (почти все) были ее лишены? (О чем-то подобном говорил мне и Б.) Пусть была пустота, но, кроме нее, был еще он. Очень редко мы можем рассчитывать на что-то большее. (В прекрасной, запальчивой и полной отчаяния статье Сарамаго, написанной после террористического нападения на Нью-Йорк, я читаю: многие полагали, что, если Бога нет, значит, все дозволено; но на самом деле как раз наоборот: все дозволено именно потому, что есть Бог — есть на кого ссылаться.)

У меня ноет поясница, не могу наклониться, поэтому сижу на полу на корточках и, склонившись над книгой, разгадываю по ней судьбу моего отца. ж. с.]

<Переключая программы, смотрю параллельно по телевизору «Экскалибур» и «Трагедию человека» Мадача. М. п. у.: Трагедия человека — это формула моего отца. В перерыве режиссер рассуждает о том, что универсум проникнут бесконечной надеждой, а не безнадежностью. Я вовсе не утверждаю, что это мелкобуржуазный самообман, но все-таки ни из пьесы, ни из жизни нашего отца это не вытекает. Я этого не вижу.>

22 августа 1969 года. (Я уже вернулся из армии.) Служебная записка. В течение продолжительного времени агент болен. Встреча состоялась по его инициативе. Он рассказал, что его сын Михай остался в Вене. Действительно так. По словам агента, он на это согласия не давал, просил сына вернуться, но тот отказался. Агент обещал написать своим родственникам, чтобы помощи сыну не оказывали, а призвали вернуться домой. Но ничего подобного отец не сделал. О результатах, как только он получит ответное письмо, агент нас проинформирует.

Сентябрь 1969 года. Служебная записка. Я снова испытываю к нему сочувствие, в это время он загнан, подавлен, беспомощен физически и духовно, но все же они набрасываются на него, хоть и видят, что он не тянет. — Но он тянет. На встрече мы обсуждали с агентом его личные проблемы (сын остался за рубежом). Ну конечно, ему очень важно иметь человека, с которым можно поговорить по душам!

<Я помню, как радовался Саша Андерсон, когда получил подарок на день рождения от своего куратора. Понятно, что между ними складываются человеческие (!) отношения, ведь жизни их тесно переплетены. Наверное, они проводили друг с другом больше времени, чем с кем бы то ни было.

Я листаю свои заметки, сделанные в Берлине. Сколько книг написали немцы на эту тему с начала девяностых годов! Социологические исследования, статьи, личные свидетельства, интервью с информаторами, жертвами, беседы жертв с доносчиками — словом, видно, что общество функционирует. Для немцев это — условие выживания. Уметь говорить и молчать. Ведь одно только молчание не спасает, тогда это не молчание, а замалчивание. Против него и направлена эта книга. В Германии, пишет Петер Шнайдер, прошлое отбрасывает более длинную тень. А в Венгрии? Разве здесь нет тени? Да здесь сплошная тень. Более того — тьма. Но тени не бывает без света (смотри школьный учебник), а света — без храбрости. Без воли.

Донесения Андерсона или некой «Карин Ленц» — вещи куда более серьезные, чем донесения моего отца; там — анализ, советы, новаторские предложения (например, предложение, чтобы стукачей вербовали не навсегда, а на определенный срок, скажем на пять лет, в моральном плане это легче перенести, — по-моему, здравая мысль и вполне немецкая.)

Ich hatte immer Angst (я жила в вечном страхе), признается эта самая «Карин Ленц» в потрясающей беседе с двумя своими подругами, на которых она стучала. Фрау Райн, библиотекарь Берлинской коллегии наук, была с ней знакома, eine kaputte Persöhnlichkeit[100], говорила она.

У всякой души есть объем. И если она пуста — то пуста, признается другой известный литературный стукач (по-моему, его зовут Бёме). Вот и Андерсон, когда его спрашивают, спокойна ли его совесть, заявляет в своей отталкивающей манере, что совесть его чиста и что совесть — понятие многосложное.

По-моему, искренность — бесполезная категория. Это уже показал случай Грабала, когда потерпела фиаско великая искренность великого человека. Историю уже не распутать, и всякая попытка выжить лишь затягивает новый узел. Ясно одно: человек — существо слишком хрупкое. Мне кажется, что стать стукачом может каждый. И, знакомясь с отчетами этих несчастных созданий, я понимаю, что на их месте мог оказаться любой из нас, ибо всем нам присущи хрупкость и слабость. Нужно немного, достаточно неудачного стечения нескольких обстоятельств; например, если взять с потолка: одиночество, сверхчувствительность плюс, допустим, алкоголичка мать, некоторые амбиции и подростковая фрустрация из-за неуверенности в своем таланте, который, может, и есть, но не того масштаба, да грандиозная оплеуха — но, стоп, тут я ошибаюсь, пытаясь описать неустойчивость человеческой психики во всех многообразных ее проявлениях… Я не хочу искать оправданий и не хочу ничего релятивизировать.

Я посмотрел также, что говорят о своих отцах дети нацистских преступников. Перебор в кубе.

Сын Менгеле. Публичное покаяние, вечный стыд. Отца уже нет, а сыну до смерти тащить его груз. Мой отец все равно мой отец. — Пространства для маневра здесь нет.

Ганс Франк, гауляйтер Польши. Один из его сыновей тихо мучается угрызениями совести. Его жена признается, что он до сих пор часто плачет из-за отца. Что отец сломал ему жизнь. Мою — не сломал. И что после всего, что совершил отец, он не имеет права на счастье. — Какое еще право? По-моему, быть счастливым — это способность. И еще, что он тянет его куда-то вниз, в болото, и ему нечем дышать. Этого я пока не испытывал, но дышать стало тяжелее, это правда.

Я думаю о нем каждый день, говорит этот сын Ганса Франка.

Второй сын яростно ненавидит отца и написал он нем разоблачительную книгу. Der Vater. Eine Abrechnung[101]. «Убийца», «слабак, надменная бесхарактерная креатура», «трусливая марионетка», «старый двуликий ханжа» и т. д., хрипит он.

В «ночь длинных ножей», когда эсэсовцы вырезали в тюрьме Штадельгейм людей СА, их отец выступил против этой акции, и Гитлер устроил ему разнос. «Это был тот момент, когда мой отец стал предателем». — А в жизни моего отца когда был этот момент? Все же Поллачек — это не Гитлер. Ну хватит.

На вопрос, почему их отец совершал то, что совершал, ответить они не могут. «Непостижимо». «С одной стороны — образ доброго отца, с другой — стоящего перед трибуналом преступника».

Более смиренный сын добавляет к этому, что хотел бы иметь не другого отца, а более «сильного». Я другого отца не хотел бы иметь вообще, но видеть его более сильным — конечно, хотел бы.

Гарри Мулиш в своей новой книге[102] пишет о Гитлере как о ничтожестве — он никто, не мужчина, не человек без свойств (тут, возможно, он ошибается), а пустота, обладающая свойствами. Осуществленная невозможность. Реально существующее Ничто. — Параллели напрашиваются сами собой, но не будем их проводить. Проблема Мулиша та же самая, что и у меня: какое отношение имеет персонаж романа к реально существовавшему человеку? Точнее, в случае с Мулишем это не проблема писателя, а проблема его книги. Со мной все ровно наоборот.>

9 октября 1969 года. Служебная записка. Они уже приступили к работе. Проинструктировал агента относительно Г. К. X. в связи с акцией в Отделе выдачи паспортов.

16 октября 1969 года. Первое донесение после болезни. Почерк его не изменился, разве что буквы стали помельче. Докладывает о Г. К. X. (фигурирующем в досье «Наблюдатели»). Он рассказал, что, помимо живописи, занимается также проблемами онкологии, а еще подготовил рукопись о нейтронах объемом в 1300 страниц, которую собирается передать в ЦК партии для возможного использования при создании венгерского атомного реактора. На мое замечание, что за это могли бы неплохо заплатить за границей, он ответил, что из патриотических чувств хотел бы, чтобы его изобретения приносили пользу Венгрии. К несчастью агента, у выхода из паспортного отдела его жертву ждал сын, поэтому наблюдение пришлось прекратить. Друзья агента пригласили его в Тихань (где они проживают).

Докладывает он и об эмиграции сына, о чем их известила живущая в Вене тетя — сначала намеками, а затем прямым текстом. Мероприятия: об эмиграции сына он должен поставить в известность органы внутренних дел по месту жительства. Заданий нет.

Прикинул, сколько еще осталось переписать. Примерно часов на шесть. Что меня еще ждет? Чем все кончится? И что будет потом?

Две недели назад пришло письмо от жены Морица Эстерхази о том, что она получила траурное извещение: в Мюнхене скончался Д. К. Все линии, как в романе, получают свое завершение.

Но всплывают и старые линии: агент должен посетить И. П. и сообщить, что он только что вышел из больницы, а недавно эмигрировал один из его сыновей. Поговорить с И. П. о политике и т. д.

Время между тем не стоит на месте, на дворе уже 1970 год. Дома была только супруга К., которая рассказала, что Ц., бывший генерал, недоволен красителями какая-то подработка, окраска тканей, ну чистая Америка! поэтому П. больше там не работает. Опять начинается эта мелкая суета, подсматривание-подглядывание.

Агент описывает зарубежные и венгерские связи И. А.; имена, адреса. Целевой объект занимается оказанием помощи проживающим в Венгрии аристократам. Да уж, чтобы заложить И. А., надо было испытывать совершенно незаурядную «эмпатию» и «чувство солидарности» по отношению к своему классу. Донесение имеет оперативную ценность и позволяет проверить венгерские связи объекта по линии Венгерского сберегательного банка.

Три месяца — ничего, во всяком случае в этом досье. Хи-хи, опять ничего: Агент донесения не составил, поскольку встреча происходила в публичном месте в связи с тем, что на конспиративной квартире идет ремонт. Как говорила Мамочка, ремонт нужно делать раз в десять лет. С тех пор я педантично считаю годы, чтобы — боже упаси! — не начать раньше срока.

Неожиданно м. п. у. смакующая скандальные новости желтая пресса. (Я видел сегодня на газетном лотке: Криста Эгерсеги носит под сердцем мальчика! а рядом: Брат премьера готовится к свадьбе!) Все отцы были стукачами! Первый предатель в роду Эстерхази после дела Дрейфуса, это плохо, мудрено. Лучше так: Блеск и нищета венгерской аристократии!

Конечно, когда подобные заголовки появятся, мне будет не до шуток. Тысяча чертей, мне и сейчас не до них, барахтаюсь тут, пытаясь не утонуть.

В связи с Й. К. докладываю: Дочь упомянутого И. К. (умершего), приблизительно 48 лет, высокая брюнетка, стройная, с густыми бровями. Состоит в интимных отношениях с князем А. — Й. К. попал в поле нашего зрения посредством почтового контроля. К делу подключен агент под консп. именем «Тамаш Кун», который обратился к И. А. с просьбой об оказании материальной помощи. А. написала письмо упомянутому адресату, то есть Й. К. в Германию, и просила через Внешпосылторг выслать посылку на данное имя.

Какие же гниды и Чанади, и этот Тамаш Кун.

Задание: Что стало с наследством Г. А.? (Потому что тем временем умер и он.)

1 октября 1970 года. Значит, пауза — почти пять месяцев. Или он работал на другую «контору»? Выяснять это мне не хочется. Новый куратор — майор Бела Каллаи, и новый объект — переводчик Л. Т. Он, разумеется, позвонил Т. и сказал, что мы встречались в Венгерском бюро переводов и что сейчас, в связи с перегруженностью работой в газете, я не могу заниматься другими делами, но, с другой стороны, у меня имеется ряд «заказчиков», которых я не хотел бы терять, я в полном восторге от его умения элегантно и осознанно пользоваться кавычками, и спросил, есть ли у него желание и время сотрудничать со мной. Т. ответил мне положительно.

Как запросто он обманывает людей. Не оставляя им ни малейших шансов. Мне так и слышится его голос, эта ария естественного, обаятельного мужчины, в любую минуту готового прийти на помощь… Не поверить ему невозможно. Хотя он еще даже не представился. Агент, используя свои очевидные преимущества, пока выполняет задание успешно. (…) Он должен завоевать симпатии Т. и произвести на него благоприятное первое впечатление. Не волнуйтесь, произведет, это он умел.

Кафе «Люксор». Что касается профессиональной части, то с ней мы покончили быстро, а потом стали беседовать. Он сообщил мне, что у него трое сыновей и одна дочь, а я рассказал ему, что один из моих сыновей остался «там»… Т. не дают визу даже в Чехословакию. В связи с событиями 56-го он отсидел восемь (!) лет. …при этом я ничего не делал — подумать только, сколько бы я получил, если бы за мной что-то действительно было…

Судя по первому впечатлению, он доверяет мне. Т. несколько раз благодарил меня за предоставленную работу — за этим стоят, конечно, материальные соображения, но ощущается и некоторая доля снобизма. No comment, как, помнится, говорил Громыко. Хочется блевануть, но справляться с этим мы уже научились. Я лишь констатирую, что перед нами участник восстания 56-го, отсидевший в тюрьме, отец четырех детей, человек битый, тяжелой судьбы, которого предает агент, к тому же имеющий наглость отзываться о нем свысока и презрительно (не говоря уж о проявлении солидарности с собственной жертвой)! Дерьмо, а не граф!!! — Короткая пауза. Ну почему, почему, почему? Пока агент справляется с заданием хорошо, деконспирации не произошло.

На этот раз Т. спешил, они не зашли в «Люксор», а сели на площади Маркса в 52-й трамвай. В тюрьме по распоряжению начальства Т. руководил группой переводчиков — отсюда и возникла идея привлечь его к переводческой деятельности. Он благодарит агента за доверие. Переводы будут публиковаться под именем агента, и, когда он получит деньги, они снова встретятся. Задание: Агент должен собирать марки, поскольку Т. — заядлый коллекционер. Мне помнится, одно время нам не разрешали выбрасывать марки, чего мы никак не могли понять. А потом в доме «невесть откуда» появились даже кляссеры.

Сбор марок идет, хотя и не так быстро, чтобы можно было, не вызывая подозрений, передать их ему. Он и перевод-то не мог ему дать, потому что Т. переводит только на венгерский. Агент затягивает с выполнением задания, о чем я его предупредил, правильно… дополнив задание тем, чтобы упомянуть, что во время партийного съезда было много горячих остановимся на минуточку! что красиво, то красиво, пусть даже порождено террором: горячих! переводов, и в связи с этим агенту следует выразить сожаление, что Т. не переводит на иностранные языки, иначе ему тоже нашлась бы работа и проч. Цель данного разговора заключается в том, чтобы между ними завязалась беседа на политические темы, чтобы мы могли прояснить, каков в настоящее время политический облик Т.

В честь 1971 года откроем новый абзац, кафе «Гарсон», и вновь знакомое уже повествовательное трюкачество: в разговоре участвовал также Матяш Эстерхази. Т. задал ему вопрос о событиях в Польше. Эстерхази этот вопрос застиг врасплох. Как однажды (ровно десять лет назад, на дне рождения Йохена Юнга) выразился о Кафке Герт Йонке, «irrsinnig komisch», так «безумно комичен» и мой отец. Эстерхази этот вопрос застиг врасплох. Он снова сдружился с Флобером, двое взрослых мужчин, ну а я могу отправляться по девочкам с Мопассаном. (Я тут, кажется, совершенно лишний!) <До меня вдруг доходит, почему он так пишет — в компании он был не один, агент не должен был никак выделяться в донесении, он заметал следы; метод мудрой служанки Али-бабы: не стирать с ворот знак, а пометить им все остальные ворота.>

Агент докладывает об аресте священника по фамилии Тури, который служил у нас в Ромаифюрдё. (Я даже помогал ему одно время как церковный служка.) Он передал Т. марки (ФРГ, Австрия, Австралия), тот очень обрадовался. Т. пригласил его заезжать к нему, и Эстерхази пообещал, тем более что недавно тетя подарила ему «фольксваген». Правда, мы с младшим братом с помощью хладнокровно спланированной серии мелких козней (в детали вдаваться я не имею возможности) за две недели отучили его пользоваться автомобилем (он просто не смел в него сесть) — о нравственной пользе сего деяния мы, естественно, не догадывались. Свояк Т., некий Б., в прошлом член нилашистской партии, проживает в Америке. Агент стал раскалывать его насчет негритянского вопроса (негры ленивы, невосприимчивы, в отличие от белых, к некоторым — особенно венерическим — заболеваниям; разумеется, есть перегибы, но это во многом объяснимо…). Из донесения явствует, что Т. относится к нему с почтением, как к классово чуждому элементу, и уважает его.

На две недели Т. уезжает в Гёрёмбёй-Тапольцу. Опять получил марки. Радовался. Короткий разговор о польско-германских переговорах, которые удивили Т., чего им обсуждать, если у них нет ничего общего. Задание: До возвращения Т. по возможности достать для него перевод, быть с ним предупредительным и внимательным ради дальнейшего укрепления дружеских отношений. В соответствии с ранее поставленной задачей порадовать (!) его новыми марками. В разговорах на политические темы попытаться свернуть на церковную тему и проч.

Агент посещает Т. у него на квартире и предлагает регулярную переводческую работу, по поводу которой ему позвонят, сославшись на агента. Информатор допустил ошибку, не углубившись в тему, когда Т. упомянул о выборах. С другой стороны, примечательно, что эта проблема не особенно волнует Т., он не стал ее обсуждать, заметив, что уже десять лет как лишен избирательных прав, и вообще он не думает, что возможны какие-то перемены. (…) Другая ошибка состояла в том, что, когда Т. упомянул о встрече с бывшим товарищем по заключению, информатор не проявил инициативы к продолжению этой темы.

Т. одолжил агенту книгу «Законы Паркинсона».

Информатор регулярно общается по телефону со своими венскими родственниками, но сообщил об этом только в ответ на прямой вопрос. Сообщил также, что вскоре к нему приезжает из Вены женщина-социолог. Интересненько. Мероприятия: Приорировать венский адрес, а также женщину-социолога. Мне так в жизни не доводилось приорировать женщину-социолога… А может, я вообще еще ни разу не приорировал?! Домашний телефон информатора предлагаем поставить под контроль. До чего же смешным важничаньем, типично восточноевропейской паранойей казалось мне, когда кто-нибудь говорил, что нас тоже наверняка прослушивают! Да нас-то чего им прослушивать?!

Задание информатор выполнил, отреферировал написанную на английском языке «философскую» книгу, оригинал которой мы передали для дальнейшего использования полковнику милиции тов. Шандору Себени. Что такое? Он что, рецензентом у них работает? Продает им свои мозги?

В заключение Т. выразил надежду, что на Пасху я получу из-за рубежа множество открыток, и рассчитывает на новые марки. Пригласить на конспиративную квартиру, выяснить, что за голландцы.

Куратор с агентом общались по телефону — и когда кто-нибудь из детей заглядывал во «взрослую» комнату, откуда ему было знать, почему наш отец разражался таким воплем! [Опять м. п. у., как же мне повезло, что я до сих пор ничего не знал. Не устаю благодарить его, что у него достало сил до конца молчать о жутком своем преступлении.]

Маленькая накладка, хи-хи: целевой объект настолько уважает агента, что, как бы тот ни старался перевести разговор в политическую плоскость, он молчал, готовый до вечера слушать умные рассуждения информированного агента. Перед тем как в следующий раз встретиться с Т, предварительно поставить нас об этом в известность по телефону. Непосредственно перед встречей агент получит от нас инструкции относительно дальнейших разговоров и линии поведения. Тоже занятно.

2–3 июля 1971 года. Принял Поллачек! Агент должен был кратко изложить содержание статей из журнала «Encounter» («Встреча»). Содержательные, умные аннотации. П. Бернард Льюис: Друзья и враги (причины арабо-израильской войны 1967 года). Джон Морган [не знаю, точно ли я записал, по почерку видно, что мне было некогда и/или скучно]: Трое молодых русских (московские интервью). С оперативной точки зрения, материалы секретного обыска представляют интерес. Журнал они, видимо, раздобыли (украли) у Т.

С июля 1971 по март 1972 года — почти ничего.

2 марта 1972 года. Донесение принял лейтенант Петер Балог. Опять новый человек. Отпечатано донесение 8 мая (не спешили). Визит венгерской партийно-правительственной делегации в Бухарест. Мы вместе с Т. «беспокоились», поможет ли этот визит венгерскому меньшинству в Трансильвании. Тогда же он докладывает о том, что каждый четверг, между 16.30 и 17.30, Т. бывает в помещении Венгерского общества филателистов на ул. Вёрёшмарти. Мероприятие: Рассмотреть вопрос об организации наблюдения за Обществом филателистов. — Ну и длинные же у них руки.

До следующего донесения проходит чуть ли не год. В чем причина? Ведь мы уже говорили, что по мере консолидации число доносов на душу населения не сокращается. Быть может, донесения эти пропали? Или он работал «на сторону»?

28 мая 1973 года. В выставочном павильоне «Кёбаня» Будапештской международной ярмарки он должен был познакомиться с Ч.-Х., руководителем будапештского представительства западногерманской фирмы «Rhode & Schwarz» — якобы для того, чтобы написать о ней в «Budapester Rundschau». Поначалу разговор носил формальный характер (на «вы» и т. д.), но потом стал более доверительным (перешли на «ты», прозвучало критическое замечание в адрес его начальства); я предложил ему прочитать роман Дёрдя Молдовы «Демобилизованный легион», а он мне — «Водораздел» Сильваши[103]. Представляю себе этих двух эстетов, закаленных монографиями Гадамера! В шутку, в качестве покаяния, может быть, прочитать? Хотя роман Молдовы я читал, но очень давно. По первому впечатлению, это весьма толковый, сообразительный человек. — Между прочим, Ч.-Х., подозревавшийся в шпионаже, был тесно связан с венгерским агентом «Фекете», гражданином ФРГ, любопытно было бы (наряду со многим прочим) расследовать подозрительную внешнеторговую деятельность этого Ч.-Х.

Проходит еще почти год. 7 марта 1974 года. Принял: подполковник милиции Дежё Гаал. Место: консп. кв-pa «Обуда». Возвращаемся к Т., кафе «Гарсон», марки, радость; Т. подал прошение о реабилитации, ибо, как он сказал, до того как он совсем постареет, хотел бы с женой немного попутешествовать. — По данным проверки, д-р Т. по-прежнему ведет себя пассивно.

11 апреля 1974 года. Доносит на одного из участников революции 56-го года, 9 мая — на одного переводчика, которому он обещает работу. [Имя этого переводчика я только что видел в газете в весьма позитивном, с моей точки зрения, контексте, и от стыда у меня загорелись уши, перехватило дыхание. До этого я даже не знал, что тело может так реагировать.] <Еще как знал: багровение, спазм желудка, испарина — стоит только разволноваться, влюбиться… или, на худой конец, иметь отца-стукача.>

21 мая 1975 года. Еще один год. Докладывает негласный сотрудник, консп. имя Чанади. Впервые он фигурирует как негласный сотрудник. [Негласный сотрудник, как мы уже знаем, — это человек, который по убеждениям занимается тем, к чему агента приходится принуждать либо компенсировать его работу материально. Выходит, что принуждать его уже нет нужды…] Тема: расширение его возможностей в сфере в разведки. Разведчик — это, конечно, звучит, не то что стукач. Хотя в условиях диктатуры все едино. Как жаль, что мы жили при диктатуре! (Ad notam: Как жаль, что остыл гарнир. Как жаль, что как раз нынче вечером на носу у меня вскочил прыщик! Как много всяких «как жаль».)

Если мне интересно, могу прийти, я пошел. Эту фразу — если иметь в виду стиль — мог бы написать и я. Повторюсь: я многому у него научился. Тогда, 21 мая 1975 года, я уже больше года как закончил университет, закончил повесть «Фанчико и Пинта», отрывки из которой, опубликованные в журнале, вызвали живой интерес, и уже 11 дней был отцом своей дочери Доры. Я был счастлив, счастлив, как неожиданное сравнение, и много всего хорошего думал о мироздании.

Негласный сотрудник тем временем познакомился, среди прочих, с будапештским представителем австрийского банка Creditanstalt; в оперативном плане контакты заслуживают внимания.

Некоторая неразбериха, тут же подшито февральское донесение о Т. Встреча, марки, у Т. много работы, чему в связи с пенсией он только рад. В целом он произвел на меня впечатление уравновешенного, довольного собой человека. Мероприятия не нужны.

Затем вдруг следует заключение, датированное 28 июля 1977-го. С разрывом в два года.

9 июня 2000 года, пятница

[Я застопорился, хотя всего-навсего мне нужно копировать текст. И вот уже полдня сижу над этой строчкой, надо бы продолжать, но выходит другое: Я больше не содрогаюсь… Не содрогаюсь, потому что все мое существо — сплошное, можно сказать, беспрерывное содрогание. Меня раздавит все это говно. То есть нет, не раздавит. И вовсе не потому, что я сильный — речь идет не о силе, не о том, чтобы вынести. Я вообще думаю, что человек может вынести все, а если чего-то уже не может, то этого он не заметит и не увидит. Я же вижу относительно многое, но вижу и то, что иногда я слеп.]

Я больше не содрогаюсь при каждом шорохе, хожу в Архив как домой. Правда, сейчас я уже не говорю, что хожу к отцу. Я уже понимаю, что никакой тайны, которую мне предстоит разгадать, просто не существует. Но что же им все-таки двигало? Не подлость, не убеждения, так, может, бессилие? Цинизм? Резиньяция? Хотя порой свойственная мне резиньяция, которую он, бывало, (совершенно ошибочно) принимал за цинизм, его раздражала невероятно.

Быть может, его шантажировали, ему угрожали, и он испугался, дал слабину, и ему уже не хватило сил от них отвязаться? И он опускался все ниже и ниже, не сопротивлялся, ему стало все равно? Но в чем же тогда состояла та — чуть было не сказал сверхъестественная — сила, которая позволяла ему сохранять лицо? Воспитывать нас и даже служить нам примером. Как мог человек бесхребетный дать нам человеческую осанку?

Вчера у меня были дела на улице Виктора Гюго, но, выходя из метро, я ошибся и очутился на улице Чанади. Его именем назвали улицу, правильно. Антрекот а-ля Чанади. [В другой книге на этом месте я с удовольствием рассказал бы о том, что стать членом академии, конечно, тоже неплохо, но вершины своей карьеры я достиг, попав на страницы меню одного из лучших ресторанов Франкфурта, куда уж выше… ну вот, собственно, и рассказал.]

По-видимому, сегодня я закончу работу. Наивный и смехотворный пафос…

Август 1977 года. Формально на прежние донесения не похоже, не обозначено, кто принял; есть пометка: «перепечатка не требуется», и действительно, машинописной копии нет. В соответствии с заданием перечислю по памяти некоторых лиц, которые косвенно или прямо могут содействовать мне в установлении ценных контактов. Перечисляет по городам: Будапешт (в основном австрийские дипломаты), Вена (тут он вписывает: «мой сын», не материться! писать!), Мюнхен. Довольно поверхностный перечень.

6 октября 1977 года, длинное шестистраничное донесение о поездке на Неделю Киля, в которой он принимал участие как сотрудник «Budapester Rundschau». Такое же «ни к чему не пришьешь» донесение, как и предыдущее. Вместе со мной в поездке были Каталин Бошшани из «Мадяр Хирлап» и Шандор Ханкоци из «Эшти Харлап». Подробно, скучно, такой-то прием, посещение такой-то фабрики. Коротко удалось поговорить даже с премьер-министром земли Шлезвиг-Гольштейн Штолтенбергом, у которого он спросил, в чем тот видит препятствия для развития связей между СЭВом и Общим Рынком и проч. В ответ он спросил меня: «А вы уверены, что этого хотят чехи, венгры, румыны?» При этом явно намекал на то, что подобные связи пошли бы на пользу только СССР.

12 декабря 1977 года. Случайно (слева вверху) замечаю, что донесение подготовлено не для отдела III/III, а адресовано Сектору 5/В II Отдела III Управления МВД [каковое оперативное подразделение, если я ничего не путаю, занималось противодействием шпионажу со стороны враждебных спецслужб; мы не знали о нем ничего, не знали, что он изменяет матери, но об этом хотя бы могли догадываться, однако представить, что он задерживался допоздна, потому что противодействовал шпионажу, просто немыслимо; он хлопал рюмку за рюмкой, ловил кайф и при этом ловил еще и шпионов — чушь собачья!]

Я заставил «Чанади» дать подробный отчет [Неожиданно с., с.! День явно не задался. Я подумал, что, когда потребуется, меня защитит мой друг. И растрогался. Как ребенок. Хотя что значит «защитит»? От смакования и злорадства? От этого не защитит даже он.] о том, что ему известно о венском объединении иностранных журналистов, есть ли среди его знакомых зарубежные журналисты, которых можно подозревать в разведывательной деятельности. Результат оказался полностью отрицательным. Основная причина в том, что негласный сотрудник работал до этого переводчиком, круг его личных (профессиональных, зарубежных) знакомых был весьма ограниченным, но теперь, в соответствии с новым назначением (выпускающий редактор), ему предстоит войти в новую роль. Ни в какие новые роли он никогда не входил, «достаточно долго был сыном своего отца, а потом в основном был отцом своих сыновей».

Заключение: Завершение работы над планом операции «Парнас» нам пришлось отложить до вышеозначенной встречи. (…) Как выяснилось, в этом направлении определенные возможности у Чанади есть, но сформулировать конкретные задачи и план комбинации пока затруднительно.

«Парнас» — это явно какое-то стукачество на деятелей искусства или литературы. Какое счастье, что мы редко разговаривали с ним по душам, и от меня он не мог ничего узнать. Да и не спрашивал никогда. В это время мне оставалось еще две недели до завершения «Производственного романа». Я пребывал в творческой эйфории. «Раскованный и веселый свободный роман», полгода спустя (прочитав рукопись) написал мне мой друг Петер Надаш. То есть, пребывая в этом свободном, веселом, раскованном состоянии, я даже не подозревал, что на самом деле танцую на проволоке над страшной бездной, откуда, к тому же, в каких-нибудь миллиметрах от моего лица, разевают пасти жуткие крокодилы. Или другой стилистический ляп.

Помню, в то время отец однажды назначил мне встречу в «Хунгарии», тихой заводи, где обычно собирались писатели. Сейчас я уже не помню, с кем он сидел. Помню только, что, войдя в кафе, я снял запотевшие тут же очки и стал протирать их, полагая, как новоиспеченный очкарик, что можно обойтись и без них, и, щурясь, пошел вдоль столов, разыскивая отца (шерше ля фатер); наконец, с трудом обнаружив его без помощи окуляров, я пародийно, точно в площадной комедии, склонился к нему и воскликнул: Папочка! И помню, что, когда он повернулся ко мне, на лице его было раздражение.

Он должен найти естественную возможность для возобновления отношений со своим коллегой и бывшим другом З. П., подозреваемым в диссидентстве и шпионаже. Следует взвесить и проч., кто в Венгрии мог бы сообщить его адрес и проч. Лейтенант Шандор Прокаи.

25 мая 1978 года. Весьма странные отношения со временем проходят целых пять месяцев. Негласный сотрудник интересуется у вдовы Й. Ш. относительно личности З. П. Стало быть, Й. Ш. уже опочил, зря занимались антропософией, но ведь non J. S., sed vitae discimus[104]. Целью визита была одна книга (которой у нее не оказалось), но она мне очень обрадовалась и безо всяких расспросов рассказала, что переписывается с П. Этому факту «обрадовался» я… А также о том, что летом он не поедет по частному приглашению на Запад, поскольку жена его больна (верно, очень больна), но осенью по официальному приглашению — наверняка, и тогда то и это, плюс П.

14 августа 1978 года. Через два года в этот день умрет Мамочка. Докладываю, что 4-го текущего месяца на конспиративной квартире я провел беседу с негласным сотрудником, которого проверял зав. сектором тов. полковник д-р Карой Дейче. (…) О приезде С. наша родственница по материнской линии он ничего не слышал, хотя с семьей Б., где она моя тетушка бывает почти каждый день, поддерживает хорошие отношения. Негласный сотрудник ссылается на то, что помогает больной жене по хозяйству. Возможно, что еще в этом году он на несколько дней сможет выехать в Базель и Рим. (…) Единственное серьезное препятствие к этой поездке — тяжелая и продолжительная болезнь его жены (тромбоз).

Заключение: Подготовка поездки Чанади в намеченные пункты идет в соответствии с планом. Мы начали выполнять задание и попытаемся довести дело до конца, чтобы еще до того, как агент выйдет — следуя разработанной наступательной линии — на целевые объекты в Германии, естественным образом подключить к данной операции г-жу С. Аналогичную линию поведения мы определили и в этом направлении: с одной стороны, проявлять готовность к сотрудничеству, с другой — инициативу.

Чистое помешательство — мой отец как потенциальный двойной агент! Следуя наступательной линии — каков язык! Язык (холодной) войны… Это уже другой уровень и другой отдел…

В ходе беседы тема была преподнесена таким образом, чтобы «Чанади» <меня вдруг смутили даже эти кавычки. Как будто даже в качестве Чанади он был не настоящим Чанади, а Чанади в кавычках, то есть поддельным…> понял лишь то, что данные о возможностях его вербовки могут дойти до нашего аналитического управления через круг зарубежных знакомых г-жи С. Какие данные? Через кого? Куда? Поскольку нас в этом плане ничто не ограничивает, то линию поведения на сотрудничество можно распространить и в направлении указанного лица. [Мне кажется, я понял это только сейчас (если понял): речь вроде идет о том, что г-жа С., то есть тетя Ица, тоже шпионка — я устал уже удивляться, — но отцу об этом знать не положено.]

Мы стремились к тому — и, по нашей оценке, это удалось, — чтобы у «Чанади» не сложилось впечатление, будто нас в первую очередь интересует г-жа С. и ее зарубежные связи.

На наш вопрос негласный сотрудник вновь подчеркнул, что на Западе он ведет себя и высказывается в таком духе (и эта его позиция находит там понимание), что в Венгрии он вынужден был адаптироваться под воздействием непреодолимых обстоятельств, в первую очередь ради семьи, но это вовсе не означает, что он симпатизирует нашему строю, напротив, он готов сделать все, чтобы вернуть себе бывшее достояние и авторитет. Какое ничтожество. Не видел бы этих строк — ни за что не поверил бы.

Все это [что? да какая разница!] им еще предстоит проработать в деталях, в первую очередь прояснить, не возникло ли в кругах вражеской разведки противоречивое впечатление о негласном сотруднике и не было ли до этого таких случаев, когда последний «деликатно» отказывался от предложений, направленных на его вербовку. Все вышесказанное — с разбивкой по целевым объектам — нам следует учесть при дальнейшей разработке его линии поведения.

Мне открывается другой мир (мир отца), невидимый, но столь же реальный, как и существующий. Мир как шпионский фильм 70-х годов. С Ле Карре в качестве Бога…

<Только что разговаривал с одним из своих друзей. «Сегодня в половине второго мой лечащий врач диагностировал у меня рак легких». Я представить себе не мог, что такую фразу можно сказать столь естественным тоном. Старик, прошептал я так, будто он выиграл миллион в лотерею. Смешно: вдруг м. п. у., что он побил мою карту. На следующей неделе я собираюсь ему обо всем рассказать, но в таком случае из нас двоих «главным» все-таки будет он, вот что пришло мне на ум. Извини. — Не хочу больше выступать с речами на похоронах, подумал я, а потом: да хватит скулить. Все мы смертны. Не он первый, кто умрет в пятьдесят пять лет. Сейчас он, потом я. Я почувствовал, что сержусь на него. Мне нравится, что он читает все мои книги. Идиот, сначала я написал эту фразу в прошедшем времени. В венгерском языке прошедшее время неразвито.>

[Я снова наткнулся в романе на фразу, которая звучит сейчас совершенно иначе. Мой отец был человеком злым по натуре, негодяем и гнидой, но это почему-то никогда не всплывало наружу, не становилось явным. — Еще как всплыло.]

<Позавчерашний день. — Тяжело. Поначалу я думал, что занимаюсь обычными повседневными делами. Отвез Гизелле третью тетрадь. Печатает она с тяжелым чувством, но оторваться от текста не может. Наконец-то я задал ей тот вопрос, который давно уж придумал, и он постоянно вертелся у меня в голове: Ну как, Гизелла, не жалеете о тех временах, когда вы плакались из-за безобидных минетов? Она молча смеется. Потом говорит: Тысяча чертей! И, помолчав, добавляет: Но ведь и вы изменились, не так ли? Ничего удивительного, отвечаю я, и мы садимся пить кофе.

Затем на трамвае я поехал к Т., который во время болезни отца был его лечащим врачом. Мне понравился этот дом. Мать очень доверяла Т. и его жене. Я разглядывал по обыкновению книжные полки, обнаружил много знакомых книг. По сути, он рассказал мне классическую историю лечения алкоголизма. Отец принимал «антетил» (или «антетан»?), после которого пить нельзя, иначе человеку становится плохо.

Твой отец соблюдал договор, джентльмен умел держать слово. Но поскольку он завязал слишком резко, ему стало худо. Твоя мать позвонила — беда. Я тут же схватил такси и приехал… Матяша трясло, укутанный в одеяла, он весь скорчился, подтянул колени к груди, лежал в эмбриональной позе». В эмбриональной позе. Бедный, бедный наш Папочка, с., с. И даже не с., потому что слез нет, я содрогаюсь от сухих рыданий. Эти рыдания, совершенно избыточные как стилистически, так и драматургически, меня уже бесят. Сколько слез пролил я за прошедшие два года. Но что делать, если из этого сентиментального, телячьего тела слезы текут и текут?

Такого дикого delirium tremens я еще не видал. Но твой отец выносил мучения с невероятной стойкостью. Какое худое и крепкое тело! Поразительно, сколько у него было физических и моральных сил. Вообще-то, его следовало направить на принудительное лечение, в закрытую клинику, откуда он не мог бы сбежать, но я, вопреки мнению моего начальства, этого не сделал. Конечно, им следовало заниматься более основательно, но все же я дважды подолгу беседовал с ним, слова лились из него потоком. Отца твоего очень мучило чувство вины. Тут же м. п. у, что, возможно, на небесах это ему зачтется. Эта неизжитая вина и толкала его к алкоголю. Я был потрясен, слушая твоего отца.

Мне казалось, что врач рассказывает страшную сказку, правдивую сказку о моем отце, о бедном, несчастном, страдающем человеке.

Помявшись, я глубоко вздохнул и спросил, не может ли он хоть что-нибудь рассказать, с чем была связана эта вина. Т. помолчал, какая ужасная пауза, боже мой, и на сердце мое легла тень, стопудовая тень моей жизни, выражаясь высоким слогом. Наверное, все это пьянство, семейные неурядицы, пытался я подсказать доктору, Т. кивал, но я видел, что думает он о другом. Да, ответственность за семью, но не только — есть еще кое-что, о чем он не может мне рассказать, это врачебная тайна. Понимаю, сказал я и побагровел.

Мне хотелось сбежать и так же хотелось что-то выведать у него. В любом доме есть свой скелет в шкафу, добавил он. Мы вышли покурить на лоджию и там продолжили разговор. Наверное, он боится прослушивания, пришло мне в голову, в эту, новую уже, голову. (…)

Потом я поехал в издательство, пора было приподнять завесу и конкретно подумать, что и как делать. Еще осенью я сказал Г., что новая книга будет чем-то вроде детектива, поэтому попросил издателя до самого ее выхода «по-мужски хранить тайну». На следующем этапе я выдумал, будто мне показали досье, где содержались доносы на нашу семью, начиная с 56-го года. И якобы я даже знал эту женщину (!), которая их писала. (В этом — вся моя хитрость, в этой попытке утаить следы… но тут комментировать нечего, страх — великая сила.) И что «материал ужасен». Намного ужаснее, чем можно себе представить. Ты понимаешь, старик, конкретность — вот что делает эти вещи непостижимо ужасными.

На этот раз я не стал читать предисловие, а попросту рассказал, пам-парам-пам-пам, чего тут тянуть, хотя мне страшно хотелось, чтобы Г. пережил тот момент, когда, открыв досье, я сразу узнал почерк моего отца.

Я пристально вглядываюсь в лицо Г. Выражение его лица мне хочется назвать идиотским. Обструганное лицо, мог бы написать Иван Манди. За три секунды бедняга должен был осознать то, на что у меня ушло целых два года, да и то я до сих пор трясу головой, нет, нет, нет.

Мы сидим, между нами — молчание. Не ожидал, что меня это так измотает, лицо горит, словно от волнения, я устал, будто бы целый день рыл траншеи. Alea jacta est[105], тайна уже раскрыта — и с этих пор я испытываю нарастающую тревогу. Мне кажется, что я смел (или просто последователен) только за письменным столом — правда, в основном я за ним и сижу. А теперь мне плохо. Плохо.

Я оставил Г. первую тетрадь (которую уже получил от Гизеллы). Вечером он позвонил мне, говорить ему было трудно. Это кошмар, сказал он. Я, сдерживая раздражение, хотел огрызнуться: мне это и без тебя известно! Но написано-то хорошо? — спросил я цинично, так, словно я был обыкновенным писателем, он — обыкновенным издателем, а рукопись — рукописью, то есть так, будто все оставалось на своих местах, отец был моим отцом, конкретно, моим обожаемым Папочкой, и я больше не собирался плакать, разъебать вас всех в рот, в бога душу мать, как выражаются набожные католики. Г. долго не отвечал, я слышал, как он дышал в трубку, я даже не удивился бы, если бы он плакал. Хорошо, выдавил он наконец, и теперь уже в его голосе слышалось раздражение или, скорее, отчаяние.

Мы решили, что книгу нужно издать в середине мая, то есть меньше чем за два месяца. Сейчас еще нужно… а что, собственно, нужно?.. да все, что будет невозможно потом. Навестить в Хорте А. и вспомнить с нею старые добрые времена, повстречаться с былыми друзьями отца… по мнению Г., политических подлостей мне все равно избежать не удастся. Я не боюсь, потому что позиция моя ясна, но все-таки на душе тревожно. Поначалу я очень боялся, что отец мой будет внушать теперь лишь отвращение и презрение. Я не хотел потерять его, но теперь вижу, что любовь моя сохранилась и, более того — мог бы сказать я, смеясь и плача, — обрела новые оттенки. И все-таки я боюсь. Что будет? Ведь современное венгерское общество не обладает достаточной толерантностью, а книга моя этого не учитывает, за что мне придется платить. Платить я готов, но только не знаю, сумею ли оплатить весь счет. Что делать с этой болью другим, тем, кого книга заденет? ж. с., но Г., я надеюсь, этого не заметил.

Вчера в Лейпциге, на книжной ярмарке. Я раздражен, невнимателен. Случайно столкнулся с издателем (или внутренним рецензентом) Саши Андерсона. Подозрительно подробно расспрашиваю его. Потом, в беседе с Мартином Людке, упоминаю телепередачу с участием Андерсона. Умный разговор втроем, вместе с Ц. (Существенная, но трудно определимая разница между воровством в супермаркете и предательством, мораль как частное дело личности. Л. тут же приводит подходящую цитату из Хабермаса о проблематичной легитимности позднего капитализма и связанной с этим эрозией ценностей. — Надежная традиция немецкого любомудрия в таких случаях просто незаменима. И вообще любая традиция. Культура. Есть на что опереться, не надо все заново выдумывать самому… Хотя именно эта традиция и поставлена сейчас под вопрос.) Думаю, мое волнение им не совсем понятно. — Был еще один разговор на эту тему, с М., которому я тоже упомянул о версии, что за нашей семьей следили. На что он неожиданно заявил: Ах, как гордился бы теперь тобой твой отец! Я рассмеялся, точнее, захохотал тем хохотом, который в романах называют гомерическим. И заметил, что М. посмотрел на меня с подозрением, как будто обо всем догадался. После того как я посвятил в эту тайну уже двоих, я веду себя беззастенчивее, и, видимо, эта беззастенчивость была слышна в моем смехе. Я и сам расслышал ее и понял, что смех мой гораздо красноречивее, чем слова. И именно благодаря этой беззастенчивости, пожалуй, могу заявить, что слова М. будут самой лучшей фразой книги: Как гордился бы теперь тобой твой отец!

Я удираю из Лейпцига — домой, сюда, к этой тетради.>

[Французский лифт — я еду в нем по делам «Гармонии, — все стенки его в зеркалах, всюду вижу свое отражение и не могу удержаться от того, чтобы подойти поближе, вглядеться в свое лицо; но неожиданно вместо своего вижу лицо отца. В зеркале — мой отец, словно воскрес, я боюсь шевельнуться, чтобы не спугнуть его. Я вижу в своих глазах его глаза, Папочка, вздыхаю я (откуда-то из детства) и вижу его веселый, прищуренный, скептический взгляд, взгляд веселого Зевса, каким он глядел, пока был относительно трезв… Я замечаю в своем лице какую-то неуверенность, ненадежность, и в этом сверкающем французском лифте я ощущаю, что это — мое, настолько же близкое, насколько близок мне всем свои существом он сам.

Четыре досье сейчас далеко, я давно их не видел, и это по мне заметно.]

5 сентября 1978 года. Негласный сотрудник в соответствии с заданием встретился с находящейся в Будапеште г-жой С. и поинтересовался, может ли он при случае у нее остановиться, — о чем речь, милый Матяш?

На коктейле в посольстве ФРГ <внезапно м. п. у.: я же договорился читать отрывки из «Гармонии» в Институте Гете, это тоже нужно успеть до середины мая!> он знакомится с боннским мидовцем, который хотел бы встретиться с венгерскими журналистами. Я не без иронии предложил им заместителя главного редактора «Непсабадшаг» Петера Рени, который отлично говорит по-немецки и к тому же весьма информирован. Узнаю его ироничный тон! Раньше эту иронию я назвал бы тонкой и смелой. На что он мне возразил, что доступность и информированность Р., очевидно, определяется его положением в партии. Я заметил, что есть у нас и беспартийные журналисты, взять хотя бы меня. Но многие из них боятся, сказал немец, на что я ответил: о «страхах» такого рода я давно забыл, потому что бояться за свою карьеру не в моих правилах.

Иисус-Мария. Я чуть было не махнул К., работающему в углу, чтобы показать ему, насколько остроумен и нагл мой старик; К. был знаком с ним. Но это «чуть было» напугало меня, как никогда. Похоже, что во всем мире я боюсь уже только двух существ: самого себя и К. Да еще уховертки, которая, по поверью, заползает в ухо спящего человека…

План январской поездки в настоящее время рассматривается в Институте культурных связей, и я фигурирую в числе лиц, рекомендованных к поездке. [Лично я был там, кажется, в 1979-м в связи с немецкой стипендией DAAD[106]. Как в кино. Вот гэбня, шипел я про себя. Секретарша полировала ногти и даже не подняла очей, когда я вошел. Рядом с ней торчали двое товарищей. Потом девица без слов, знаком, велела мне войти в кабинет, в котором я, кажется, окончательно возненавидел систему. Я понял, насколько я от них завишу, раз уж решился — впервые в жизни — просить что-то у государства. Конкретно — чтобы оно соизволило отпустить меня в Западный Берлин. Но, как оказалось, мне нужно было сдать всего лишь коротенькую анкету.]

Согласно заданию я стараюсь расширять свои связи, в том числе и в журналистских кругах, следуя оговоренной линии поведения. — Заключение: Со стороны определенных кругов наблюдается усиление интереса к Чанади в соответствии с нашими целями.

[После встречи с немецкими читателями кто-то (вновь) поздравил меня с тем, как элегантно я преподношу «те ужасные вещи», которые произошли с моим отцом, — читаешь и испытываешь облегчение. Я холодно прошипел что-то насчет катарсиса и что ужас — он всегда ужас. А про себя, как бы в отместку, подумал об этой книге. Вот прочтешь, дорогуша, и тогда уже испытаешь истинное облегчение. — Даже из этого я, видимо, извлеку пользу.]

<Кстати, о пользе. Уже не впервые на этих страницах я заговариваю о том, что происходит, когда мы обращаемся к истории. Беда моего отца и разговор с другом помогли мне взглянуть на это иначе (сказать «раскрыли глаза» было бы чересчур).

В «Исправленном издании» я поведал историю моего отца (историю новую, исправленную, испорченную, другую), которая все же, сказал бы я, нетипична ни для отца, ни для нашей семьи — будь то маленькая, конкретная или большая, так называемая историческая семья, то есть случай этот нас не характеризует. Но он весьма характеризует ситуацию в нашей стране, сложившуюся после 1956 года — хотя бы отчасти. («Если правда, что в 1956 году страна стряхнула с себя режим, как собака стряхивает с себя воду, то после 56-го сравнение начинает хромать, потому что потом уже было не разобрать, где заканчивалась собака и где начиналась вода»[107].)

История, рассказанная в «Harmonia cælestis», — история точная, в том смысле, что не приукрашивает, не ретуширует семью, не делает из отца жертву; не приукрашивает она и то, что касается Второй мировой войны, ведь даже в самые страшные времена действующие лица «вели себя правильно», не боялись говорить Хорти правду — не зря сразу после оккупации Венгрии в 1944 году нацисты посадили деда в тюрьму; мы по праву гордимся и нашим дальним дядюшкой Яношем, единственным депутатом в словацком парламенте, который проголосовал против антиеврейских законов. Все это так, но «Гармония» рассказывает историю не только семьи, но и страны. Иначе и быть не может, поскольку речь идет о не совсем обычной семье, о семье «репрезентативной», так сказать, исторической. Так по ходу романа нас опутывает история. История конкретной семьи, на первый взгляд, не включает в себя того, что мы называем большой историей, и, естественно, книга должна рассказывать «маленькую» историю. «Но история — это история не только твоей семьи, но и моей. А где же история моей семьи?» Значит, есть в романе пробел, который нельзя объяснить просто тем, что в данном случае рассказана именно эта история, а не другая. Потому что, с одной стороны, почему рассказана именно она? (ведь это вопрос выбора), а с другой стороны, рассказать можно только законченную историю, а если ее рассказать нельзя, то надо это оговорить (или промолчать, но все-таки дать понять, в чем причина молчания).

Однако речь не только об этом, не только о способе отражения истории в литературе, но об истории, той самой «репрезентативной истории» как таковой. О том, что историческая ответственность — вещь не абстрактная, а личная. Хорошо, разумеется, что в свое время мы вели себя вполне достойно, однако 600 тысяч евреев были все-таки уничтожены, и за это нужно нести ответственность. Иными словами, мой дед был человеком мягким, исполненным скепсиса, сознательно отошедшим от дел, каким он более или менее верно описан в «Гармонии», но он же был одним из тех, кто не воспрепятствовал ужасам холокоста. Да, эта фраза не очень-то согласуется с моими семейными чувствами и воспоминаниями, но отсутствие этой фразы в романе не согласуется с историей. А это свидетельствует о моей слепоте и даже бездушии, что не очень-то согласуется с человечностью. Короче, вполне возможно, мы делали все, что могли, спасали евреев и прослыли в поместьях своих «добрыми графами», однако каким-то образом в этот баланс все же вкралась ошибка, разве не так?! Грубо говоря, ошибка размером в 600 тысяч человеческих жизней.

И не стоило ли бы нам всем, нашей нации, так громко трубящей о сохранении национального самосознания, зафиксировать этот факт? Ведь он прямо относится к этому сохранению и к этому самосознанию.

Наверное, роман не стал бы намного хуже (но дважды в одну книгу, увы, не войдешь!), если бы, выражаясь самоуверенно, страна узнала из него то, о чем я сейчас говорю, иными словами, смогла бы сделать выводы, которые сделать необходимо, но Венгрию все это мало волнует, не интересует ее холокост, она, как мне кажется, полагает, что это проблема евреев. К сожалению, «Гармония» не смогла преодолеть эту чисто венгерскую историческую бесчувственность, хотя такая возможность была.

Как свидетельствуют наши семейные предания, все всегда спасали евреев, по-человечески обращались с цыганами и т. д., но из этих преданий история страны не складывается, и даже будь они бесконечно правдивы, в результате получится ложь.

Еще раз: положим, мой дед был безупречно порядочный человек, решительно выступал против немцев, принимал близко к сердцу судьбу своей родины и в пределах своих возможностей делал, как я полагаю, все, что мог. Или он просто был не способен преодолеть «классовые барьеры»? Свою тень ведь не перепрыгнешь. Нет, конечно, не перепрыгнешь, самоуверенно скажем мы. Но посмотрим на это иначе. Разве не видим мы рядом с этим «нет» миллионы убитых, униженных, растоптанных сочеловеков, творений Божиих, — я должен ведь об этом что-то думать и говорить. Как человек, как христианин, как венгр.

Страна тоже должна думать об этом. Но она не думает, пытается увильнуть, из частных истин сооружает себе демагогическое алиби, стремясь все это прикрыть своими невымышленными страданиями.

Если же мы сделали все, но случилось то, что случилось, значит, это «все» нужно переосмыслить. Если человек не смог перепрыгнуть свою тень, и случилось то, что случилось, значит, нужно переосмыслить солнце. Фраза «случилось то, что случилось» означает, собственно говоря, что моя семья не только «делала то, что могла», но также способствовала (!) тому, чтобы члены других семей не считались людьми.

Не проще ли было бы рассуждать об этой ответственности на примере так называемых порядочных людей? Скажем, на примере кроткого, чистого, глубоко верующего дядюшки Яноша, который, совершив исключительно мужественный поступок, погиб затем смертью мученика? Но и достоинства моего отца, не личные, а узнанные из «Гармонии», вкупе с его новой историей могли бы помочь стране выйти из исторической амнезии.

И в этом историческом самопознании, возможно, семье (здесь следует фамилия моего отца) предстоит сыграть свою роль. Нелегкую роль.>

Программа поездки в Мюнхен еще не конкретизирована, в состав делегации предположительно войдут Петер Рени, Янош Хайду, Янош Немеш и Т. X. Предложение: подумать над тем, не подобрать ли из состава делегации информатора, который мог бы проконтролировать поведение «Чанади» за рубежом. Добавление от руки: Подготовить его также к поездке в Рим, которую можно совместить с визитом в Мюнхен.

Закончить сегодня так и не удалось из-за того, что на этот идиотизм в духе Джеймса Бонда уходит значительно больше времени, чем я полагал. Потом я встречался с Р. Ф. — совершенно очаровательная молодая женщина лет двадцати пяти, которая, не умолкая ни на минуту, одновременно говорила по меньшей мере о трех вещах… Это была моя последняя встреча с ней. Я не заметил, что она в беде. Напротив, я видел симпатичное молодое существо — впереди вся жизнь, от которой она хочет взять все, и возьмет, и много чего достигнет. Она выбросилась из окна.

<В последнее время, сталкиваясь со смертью, страданиями и вообще с несовершенством мира, я часто с презрением думаю, как точно все это вписывается в тот новый мир, с которым я познакомился благодаря агенту, то есть моему отцу. Но это, конечно, не новый мир. И когда я нападаю на Господа — с чувством собственного превосходства, естественно, ибо карты мои, как мне кажется, Он побить не может, ведь козырный туз — совершенно ненужные и несправедливые страдания моего отца, и, вообще, пусть Он радуется, что я признаю Его бытие, — то я понимаю, речь идет о каком-то филистерском Боге. При котором не умирают мои друзья, при котором разбитое колено заживает в мгновение ока, на дорогах нет ни единой рытвины и мой отец — не стукач. Для филистеров Бог — волшебник. Гимн любви они (похлопывая ангелов по плечу) поют на мотив пошлого шлягера: «Любите друг друга, любите, друзья мои! / Любовь на свете — самое-самое, / Любовь на свете — главная сила, / Ведь скоро примет всех нас могила…» Будьте здоровы, друзья мои, Бог с нами, отвечают им ангелы.

Бог тоже страдает от нас, но об этом рассказывать гораздо сложнее, чем о делах моего отца.>

13 июня 2000 года, вторник

День рождения Гитты и последний мой день в Архиве. Жара нестерпимая, я весь липкий от пота. Мне бы надо сейчас трястись от страха, но страх напоминает о себе лишь изредка и бьет меня, как бьют башмаком по берцовой кости.

<Опять вспомнилась одна из фраз романа (107-я). Человек — существо страдающее. Всякий страдалец — общественно опасное существо. Мой отец общественно безопасное существо. Мой отец не страдалец. (!) Следовательно, он — не человек. Как же так? Как выяснилось теперь, он был существом общественно опасным, и, следовательно, ничто не мешало ему страдать. И быть человеком. Страдал он, по-видимому, безмерно, но эти страдания стыдливо скрывал.

Так же стыдливо он скрывал и свое счастье. В последние двадцать лет жизни он обрел свою тихую радость. Этой радостью была его добрая подруга Э., за что я ей бесконечно благодарен. По мере того как отец старел, в нем копилось какое-то напряжение — главным образом, из-за того, что происходило в мире, из-за всяческих глупостей и нелепостей. Мне запомнилась замечательная сцена: я вез его на дачу к Э., дорога была забита, и краем глаза я видел, как он барабанит пальцами. Поверь, папа, сказал я, все это множество автомобилей съехались сюда не по моей вине или легкомыслию. Почему-то слова мои его нимало не успокоили. Но что с ним случилось, когда мы вошли с ним в сад! Мы словно попали в рай! Небесная гармония, да и только! (Точнее, он вошел в рай, а я — просто в сад.) И лицо его, и осанка, и тембр голоса изменились словно по волшебству. За шаг до калитки губы его были плотно сжаты, он сутулился («дряхлый орел»), а секунду спустя — стройность и поразительная, обезоруживающая улыбка, даже смех: смеялось все его лицо и, прежде всего, глаза, с. В том саду, в том маленьком домике, рядом с Э., он неизменно был счастлив и радовался как мальчишка.

Не мучил его Господь, и когда он умирал… Старик отобедал… после чего, по новой своей привычке, лег вздремнуть и проснулся, в сущности, от того, что умер; то есть поднялся, чтобы отправиться к полднику, сделал шаг и упал. (…) На линолеуме до сих пор виден след от его поскользнувшегося каблука (стр. 250.) Все именно так и произошло. Светило солнце, за окном пели птицы. Не всякому дано так умереть, сказала Э. Можно также упомянуть, что Господь каждый (божий) день ровно без четверти три, то есть когда все произошло, посылает на землю ангела — слегка повозиться над следом, чтобы тот совсем не исчез. Ангелок упирается пяткой в то место, куда поставил ногу отец, и — вжик! — падает, имитируя летальный исход. Грохот от его падения слышится на весь дом. (Всякий раз Господь посылает к нам нового ангела, ибо работа эта считается у них непрестижной.) Некоторые даже плачут. Вжик! растянулся — и в слезы. Ну вот, в этот самый момент, когда по соображениям художественности было бы весьма кстати, — никаких с.!

Негласный сотрудник докладывает: на работе начальник заявил ему, что он может по окончании служебной командировки остаться в ФРГ в счет неоплачиваемого отпуска, но в Италию ехать не рекомендовал; потому что остаться на немецкоязычной территории в интересах газеты — это еще объяснимо, но к Италии мы никакого отношения не имеем. (…) Независимо от упомянутой поездки возможность дальнейших моих частных поездок зависит прежде всего от состояния здоровья моей жены; с приглашениями проблем не будет и проч. Любопытно, сколько забот ему доставляет место работы. Как будто в то время существовало независимое от «гэбэ» и т. д. гражданское общество, которому нужно было соблюдать «приличия». Его, конечно, не существовало, но приличия, похоже, все-таки соблюдались.

Заключение: У нас возникла идея, чтобы итальянскую визу негласный сотрудник запросил через своих знакомых в ФРГ на вкладыше это когда визу не вклеивали в паспорт, а давали на отдельном листке, и тогда в паспорте не оставалось никаких следов, именно такую я получил, когда был в Берлине, — в духе общеевропейского компромисса «западники» радовались, что кто-то, конкретно — я, в нарушение четырехстороннего соглашения, мог находиться в Берлине, конкретно — в Западном, по западногерманской стипендии, а «восточники» могли с удовлетворением констатировать, что все более загнивающие капиталисты не осмеливаются проставлять в наших паспортах свои визы и тайно выехал на встречу с контактным лицом, фигурирующим в одной из разыгрываемых (?) нами комбинаций. Но «Чанади» на это не осмеливается, ибо убежден, что его начальство все равно об этом узнает, что повлечет за собой крупные неприятности. Таким образом, поездку в Италию можно реализовать только в конце лета в рамках отдельной программы. И далее о том, что негласный сотрудник подготовил встречи с лицами, связь которых с секретными службами может считаться фактом или серьезно обоснованным предположением. (…) Линию поведения, провоцирующего на вербовку, мы сейчас разрабатываем.

То есть он пока еще не двойной агент, а только собирается предлагаться. Что будет? Относительно того, что есть: я два года назад закончил работу над «Производственным романом» и сейчас как раз жду корректуру. Да, и Марцеллу тоже уже два года. В связи со стипендией DAAD мне приходится бывать в разных официальных инстанциях, и странно — нигде не было никаких «намеков». Неужто контрразведка работала настолько профессионально, что «остальные» об этом ничего не знали? Мамочка была уже очень больна и готовилась, если позволить себе столь пошлое выражение, к главной роли в моей очередной книге — «Вспомогательных глаголах сердца».

5 февраля 1979 года, пространное донесение о поездке. Отчет о мероприятиях, с кем встречался (с сотрудником телеканала ARD, с одним главным редактором из Штутгарта и т. д.) …он явно симпатизировал мне. Вопросов не задавал ни в косвенной, ни в прямой форме. — Мои венгерские коллеги приняли к сведению, что я задержусь еще на «несколько дней», без каких либо замечаний.

Негласный сотрудник посетил К. Ш. (В то время он только что эмигрировал; я до сих пор помню, как он любил-уважал нашу Мамочку, ставил ее высоко — приятное чувство), а также Б. Д. (ни о работе, ни о политике со мной он не говорил).

Гляди-ка. С другом нашей семьи Э. А. он полетел в Западный Берлин. Я тоже знаком с ним, бывая у нас, он всегда приносил отцу кальвадос «Père Magloire». [А все-таки время — хороший редактор. На днях получил от Э. А. замечательное письмо; он прочел «Гармонию» по-немецки и написал, что мой отец (Mein Vater!) был достоин всяческого уважения и восхищения, а также помянул незабываемые разговоры семидесятых годов у нас, на улице Эмёд, и сердечное гостеприимство нашей Мамочки, прибавив, что после прочтения книги он очень часто думает о нас.] <Ему тоже надо будет позвонить.> После некоторых колебаний я принял его предложение, потому что в Берлине нас должен был принимать «political officer» П. С. В Вене он посетил своего сына. Хе-хе. На границе таможенники изъяли у меня четыре книги, заявив, что передадут их в Главное таможенное управление. Об этом случае я доложил своему начальнику, который обещал при необходимости подтвердить, что книги необходимы мне для работы (что действительно так). Имена, даты, все очень скрупулезно.

Некоторые моменты позволяют предположить, что противник изучал личность негласного сотрудника, перспективы его использования и что этот процесс может иметь продолжение.

Неделю спустя о том же, но более подробно. В устной беседе «Чанади» вновь подчеркивает, что при разговорах с ним его партнеры избегали политических тем. (…) С их стороны ни в одном случае он не наблюдал каких бы то ни было намеков и замечаний, которые можно было бы связать с намерением привлечь его на свою сторону. (…) Контакты с Г. и М. с нашей стороны могут рассматриваться как перспективные, связи с Ш. могут вызвать ненужные толки, с остальными — необоснованны.

Я листаю страницы. Вот и последний документ досье. С особым чувством ощупываю его, и, как положено в детективе, — неожиданный поворот: В ходе беседы Чанади сообщил о своем решении в ближайшее время уйти на пенсию, что связано, в первую очередь, с состоянием его жены, лежачей, неизлечимо больной. (Болезнь жены может затянуться на годы.) Негласный сотрудник дал нам понять: он хотел бы, чтобы уход на пенсию коснулся и наших с ним отношений. Я так и слышу его интонации ироничного английского джентльмена, умеющего сохранять дистанцию. Предварительно мы договорились о том, что после принятия им окончательного решения и оформления пенсии по месту работы он подробно изложит свои обстоятельства, а затем вместе с ним и моим руководством мы обсудим дальнейшие действия.

Мероприятия: Навести справки по линии службы госбезопасности ГДР относительно М. Р. На следующей встрече с «Чанади» просить его подробнее охарактеризовать Э. А., чтобы решить вопрос, стоит ли и возможно ли взять его в разработку. — Капитан Шандор Прокаи.

Это последнее его донесение в досье, добропорядочная комсомольская характеристика: Он, как и его жена, глубоко религиозен, к браку относится очень серьезно, в то же время инициативен, готов взяться за любое дело. Целеустремлен, обладает хорошими организаторскими способностями. Ко мне, насколько могу судить, он относится с уважением, с большим интересом слушал, что я рассказывал ему о довоенной Венгрии напоследок он еще раз предает вся и всех <Просто блестяще, поразительно или, может быть, тривиально: именно в этот момент раздался телефонный звонок. Сегодня 24 марта, завтра день рождения моего отца. Именно в связи с этим звонила моя «гениальная тетушка» И. и растроганно живописала достоинства усопшего виновника торжества. Но в жопу подробности, как говорится в одном анекдоте. Спросила она и о том, над чем я работаю. Я промямлил что-то невразумительное. Ей тоже придется предварительно позвонить. Или навестить. Она сильная женщина, сильная и глубоко верующая, она выдержит. Завтра, в связи с «Гармонией», у меня будет еще одна встреча с читателями в Татабане. В определенном смысле последняя. В последний раз мой отец предстанет перед читателями тем человеком, каким я всегда хотел его видеть. Упомяну я и о дне его рождения. Все будут тронуты, в том числе и я. — И., кстати, добавила: Каким великим был твой отец, я узнала благодаря тебе, щенок. Я промолчал. Она спросила, как у нас обстоят дела. Все нормально, ответил я, только побаливает бедро.>, поскольку, будучи на десять лет моложе меня, он почти ничего не знает о тех временах.

Будапешт, 12 марта 1979 г. Чанади

Вот и все. В деле есть еще именной указатель и последняя запись, датированная 29 марта 1980 года: В архив. Капитан Прокаи, МВД III/II-5/В [Главное управление контрразведки, оперативные мероприятия за рубежом]. Сегодня 13 июня 2000 года, 11.59. Я дочитал своего отца.

Я гляжу на четыре папки, мне почему-то не хочется уходить, хотя делать здесь больше нечего. Куда мне идти? <Пока я занимался этой работой, она меня защищала. Теперь буду беззащитен, как оно и положено.> Я выписываю для себя имена, быть может, я вычеркну их из текста, но пусть они сохранятся.

Мы, люди, которых он предавал и которых не предавал, не можем простить моего отца, потому что он не открыл нам свои деяния, не раскаялся, не выразил сожаления о том, что темная сторона души его одержала над ним победу. Поэтому можно его жалеть, можно ненавидеть, а можно и вовсе не думать о нем. Его будут оплевывать или попросту чихать на него — такова судьба моего отца.

Но, помимо всех перечисленных (и мною приемлемых) возможностей, я еще и люблю его — мужчину, первородным сыном которого являюсь, с. [с.] <с.> <Как хотелось бы мне все спасти, оправдать отца, да чего же вы от него хотите, да оставьте, оставьте же вы его, искупил отец свой грех, прошлый и грядущий[108]… Короткая пауза, утирание слез, поиски равновесия, выдержка.>

Мой отец — поистине непереводимая игра слов. Сколько раз за последние десять лет я писал это прекрасное словосочетание! И всякий раз оно звучало как некое тайное признание в сыновней любви. В этом его качестве — в том, что связано со мною, — я зафиксировал его на бумаге (по всей вероятности) последний раз в своей жизни. Последующие десятилетия будут другими. «Куда, кому, зачем?»

Жара несусветная. Я закрываю и открываю папки, пытаюсь запомнить их. Отпечатать в памяти. Первая — розоватая и довольно жесткая, вторая — коричневая, блестящая, третья — чуть посветлее, четвертая — матовая. С черными завязками, кроме третьей, у которой тесемочки белые. Я вижу, что папки захватанные; захватанные и пухлые, в особенности вторая и третья. Жизнь моего отца есть прямое (и страшное) доказательство, что человек — существо свободное.

От переводчика

В мае 2002 года, через два года после публикации романа «Harmonia cælestis», в будапештском издательстве «Магветё» вышла новая книга Петера Эстерхази, написанная после ознакомления автора с документами из архива бывшей венгерской госбезопасности, имевшими непосредственное отношение к его отцу. Писатель, привыкший считать фантазию сферой компетенции искусства, столкнулся с реальностью, которая, как нередко бывает, превзошла всякое воображение. Еще одно, на сей раз документальное, повествование об отце, каким является «Исправленное издание», вызвало у читателей потрясение, стало не только литературной сенсацией, но и общественно значимым событием.

Собственно говоря, если текст, публикуемый сейчас на русском языке, вообще нуждается в комментариях, то они должны касаться именно этой темы: как прочли, как приняли его в Венгрии, как оценили из ряда вон выходящий поступок автора? Изменила ли что-нибудь эта книга в отношении венгров к не такому уж давнему прошлому? Поэтому ограничимся некоторыми наиболее характерными высказываниями венгерских критиков и читателей, не пытаясь привести эти отзывы к общему знаменателю.

Золтан Андраш Бан, критик (журнал «Magyar Narancs»): С Эстерхази случилось — точнее, стряслось! — такое, что писателю не приснится и в страшном сне: действительность восторжествовала над вымышленным им художественным миром; один из персонажей его романа, отец, внезапно покинул произведение, и обнаружился страшный, непредставимый доселе оскал реальности… Самым безжалостным образом над Эстерхази одержал верх один из главных его эстетических противников — реализм. Но писатель — в конечном счете — все же превратил собственное поражение в триумф.

Иван Бехер, прозаик, рецензент газеты «Népszabadság»: Последнюю книгу Эстерхази я закончил читать буквально минуту назад. Только в Венгрии ее прочтут сотни тысяч… От этой истории невозможно освободиться… В данном случае важен не я, не автор, не его отец, а все мы. Это книга о нас. Говоря простым языком, в этом и есть смысл литературы. В том, что она обращена к тебе, берет тебя за живое, вонзает в тебя кинжал.

На сей раз происходит прежде всего последнее… Пытаясь разобраться в своем самом что ни на есть личном деле, писатель, словно бы между прочим, объединяет нацию… Показывает пример. «Исправленное издание», ей-богу, педагогическая поэма. (Перебор, усмехнулся бы здесь наш автор.)

Арпад Гёнц, прозаик, драматург, переводчик, в 1990–2000 годах президент Венгерской Республики: Я не был знаком с отцом Петера Эстерхази, но знаю по опыту, поскольку в течение десятилетий за мною следили, что добровольно взять на себя роль агента согласился всего один человек. Всем остальным угрожали — либо лишением средств к существованию, либо неприятностями, которые ожидают семью.

Петер Надаш, прозаик: Я читал роман еще в рукописи; полагаю, что со стороны Петера это героический жест. Добавить к этому нечего.

Петер Балашша, критик, литературовед: Писатель предстал перед обществом вместо умершего отца; замечательный и почти невыносимый поступок. Хотя к творчеству Эстерхази слово «героизм» не подходит, на этот раз он раскрыл перед нами самые глубинные слои своей личности, проявив себя как художник и гражданин, серьезно относящийся к исторической ответственности как собственной семьи, так и всей нации. Цель Эстерхази не в том, чтобы опозорить отца, а в подтверждении многозначности и непостижимости вещей. Вся преисподняя XX века открывается в этой книге… Что после этого можно думать о наших отцах и дедах, о стране, где возможны были такие трагедии? Не боясь замарать честь семьи, Эстерхази открывает нам эту историю как повод для общего размышления и коллективного очищения. Трусость отца компенсируется мужественным поведением сына.

Шандор Радноти, критик (еженедельник «Élet és Irodalom»): В отличие от романа, героем «Исправленного издания» является не отец, а писатель, чей мир оказался вывернутым наизнанку, потерявшим опоры, полностью изменившим отношение автора к собственным воспоминаниям и собственному творчеству… Есть в этой книге такая вера в спасительную силу слова, от которой хочется плакать… Загадочная фигура отца не становится более понятной по мере того, как писатель открывает все новые степени приспособленчества — постепенную активизацию агента, креативные предложения и, наконец, даже некие проявления «трудового энтузиазма». Сын при этом не перестает любить отца и не перестает презирать агента, не забывая ни на секунду о том, что тот и другой — один человек. Любовь не приводит его к прощению, ибо Эстерхази знает: отец был волен поступать, как он поступал, но имел и другие возможности (не участвовать в предательстве, отказаться от сотрудничества на каком-то этапе или хотя бы покаяться в конце жизни). Вот почему «Исправленное издание» заканчивается глубокой и воистину справедливой мыслью: «Жизнь моего отца есть прямое (и страшное) доказательство, что человек — существо свободное».

Стоит привести здесь и некоторые читательские отклики, в первую очередь — мнения участников интернет-форумов, включившихся в обсуждение книги сразу после ее публикации. Мнения эти, в силу специфики полуанонимного или полностью анонимного сетевого общения, отличаются большими крайностями и бо́льшим разбросом, чем отзывы в бумажной печати.

С сайта газеты «Népszabadság»:

Никнейм «Чертова колесница»: Точные даты, исторические сведения (в т. ч. и почерпнутые из газет того времени) плюс свободные ассоциации, а также реальные и вымышленные фрагменты «Гармонии». Дух захватывает. Напряжение между формой и содержанием таково, что может сравниться с пинком в живот…

«Маттер»: А вот вам другое мнение: «Насколько же опустошительной была эта диктатура, чтобы, после того как средствами ужасающего террора человека вынудили к временному предательству, его сын, якобы для спасения отца, тоже ощущает потребность в предательстве, но уже добровольном и никому не нужном».

«Ibelieve»: Уж коль скоро на семье его лежит такой тяжкий грех (а стукачество, несомненно, является таковым), то лучше бы ему затаиться и помалкивать в тряпочку… Во имя успеха продавать отца — это отвратительно.

Аранка: Что значит — продавать отца? Это настолько бессмысленная постановка вопроса, что нечего и сказать. Ты, что, никогда не слыхал об угрызениях совести, о борьбе страстей и прочих подобных вещах?

С сайта Index.hu:

«Xyz4567»: Эстерхази как, в сущности, всеми своими прежними поступками, так и этим последним лишь укрепил свой моральный авторитет. Взглянуть в глаза таким фактам, наверное, нелегко, но он это сделал. Надеюсь, что его отношение к отцу, которого он любил (и любит), не изменится и после этого. По понятным причинам нам трудно его судить. Ну а любителей позлорадствовать, конечно, найдется немало, но их можно только жалеть.

Высказываниями об этой неординарной книге можно было бы заполнить многие сотни страниц. Можно было бы привести и отклики зарубежных критиков (прежде всего из Германии, где «Исправленное издание» с середины 2003 года в течение месяцев занимало первые места в списках бестселлеров). Но лучше всего закончить это послесловие вопросом. Подпольный мир кадаровской госбезопасности (я имею в виду сеть вольных или невольных помощников органов) ограничивался «всего-навсего» десятью тысячами человек. В ГДР, по опубликованным данным, агентурная сеть охватывала около двух процентов всего населения (то есть агентов и информаторов было в тридцать раз больше, чем в «самом веселом бараке соцлагеря», Венгрии). Вопрос, который не может не волновать нас, я полагаю, понятен: нужно ли и безопасно ли для всех нас, для ментального здоровья общества, по-прежнему хранить за семью печатями не менее, а скорее всего, неизмеримо более страшное наследие, доставшееся от ушедшей советской эпохи?

В. Середа

Петер Эстерхази

В начале 2008 года в издательстве «Новое литературное обозрение» вышло выдающееся произведение современной венгерской литературы — объемная «семейная сага» Петера Эстерхази «Harmónia cælestis» («Небесная гармония»). «Исправленное издание» — своеобразное продолжение этой книги, написанное после того, как автору довелось ознакомиться с документами архива бывших органов венгерской госбезопасности, касающимися его отца. У всех, кто прочел ее, она вызвала шок, потрясение, стала общественно значимым событием.

Поверить в то, что я увидел, было невозможно. Я положил руки на стол, чтобы скрыть дрожь. Казалось, что все это сон. Как теперь быть? Упасть в обморок, и тогда все решится само собой? Или бежать, выпрыгнув через закрытое окно?…Открыв досье, я сразу узнал почерк моего отца.

Из авторского предисловия

С Эстерхази случилось — точнее, стряслось! — такое, что писателю не приснится и в страшном сне: действительность восторжествовала над вымышленным им художественным миром; один из персонажей его романа, отец, внезапно покинул произведение, и обнаружился страшный, непредставимый доселе оскал реальности… Самым безжалостным образом над Эстерхази одержал верх один из главных его эстетических противников — реализм. Но писатель — в конечном счете — все же превратил собственное поражение в триумф.

Золтан Андраш Бан (журнал «Мадяр Наранч»)

От этой истории невозможно освободиться… В данном случае важен не я, не автор, не его отец, а все мы. Это книга о нас. Говоря простым языком, в этом и есть смысл литературы. В том, что она обращена к тебе, берет тебя за живое, вонзает в тебя кинжал.

Иван Бехер («Непсабадшаг»)

Я читал роман еще в рукописи; полагаю, что со стороны Петера это героический жест. Добавить к этому нечего.

Петер Надаш, прозаик

Что действительно поразило воображение, так это «Исправленное издание» Петера Эстерхази… Ничего подобного никогда не читала и вряд ли прочту. Бедный папа, бедный сын, бедные мы все!

Из письма читательницы Т. С. в журнал «Иностранная литература»

ISBN 978-5-86793-640-2

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Центр исторической документации — созданный в 1996 году специальный архив для хранения документов органов госбезопасности ВНР (с 1 апреля 2003 года — Исторический архив служб государственной безопасности). — Здесь и далее прим. перев.

2

Издававшийся в социалистической Венгрии немецкоязычный пропагандистский еженедельник.

3

Здесь и далее — ссылки на русское издание «Harmonia cælestis» (М., Новое литературное обозрение, 2008).

4

Действительность и фантазия (нем.); название автобиографии И.В. Гете (в русском переводе — «Поэзия и правда»).

5

Сенека Луций Анней. Нравственные письма к Луцилию. Письмо XLIII (5).

6

Quod erat demonstradum — что и следовало доказать (лат.).

7

Так в нынешней Венгрии называют информаторов службы госбезопасности коммунистического режима; III отдел III главного управления МВД ВНР занимался «борьбой с внутренней реакцией».

8

Название известного романа Петера Надаша, опубликованного в 1977 году.

9

Бела Сас (1910–1999) — журналист, в 1949 году был одним из обвиняемых в нашумевшем политическом процессе по так называемому «делу Райка»; в тюрьме подвергся нечеловеческим пыткам; автор разоблачительной книги об этих событиях («Без всякого принуждения»), опубликованной в 1963 году на Западе.

10

Жигмонд Мориц (1879–1942) — выдающийся венгерский писатель-реалист; значительную часть своей жизни провел в путешествиях по стране и при этом никогда не расставался с блокнотом.

11

По техническим причинам выделенный красным цветом текст в бумажной книге заменен полужирным шрифтом в файле (Прим. верстальщика).

12

«Прощальная симфония» — пьеса П. Эстерхази (1996), написанная в ходе работы над романом «Harmonia cælestis».

13

Йожеф Янкович — литературовед, подготовивший целый ряд академических изданий венгерских писателей.

14

В 1982 году, в честь 70-летия известного венгерского прозаика Гезы Оттлика, популярного в среде тогдашней писательской молодежи, Эстерхази предпринял символическую акцию, за три месяца переписав 400-страничный роман Оттлика «Училище на границе» на один-единственный лист ватманской бумаги.

15

15 марта 1957 года, в годовщину Венгерской национально-освободительной революции 1848 года, по данным венгерских спецслужб, готовились новые выступления противников коммунистической диктатуры, но слухи об этой подготовке оказались сильно преувеличенными.

16

«Донесение о пяти мышах» — название новеллы Миклоша Месея, а также одноименного сборника его новелл (1967), в которых передано экзистенциальное самоощущение человека в период после подавления революции 1956 года.

17

Имеется в виду писатель Шандор Тар, о котором осенью 1999 года стало известно, что в 1980-х годах он, поддерживая связи с писателями-оппозиционерами, был секретным агентом кадаровской политической полиции.

18

Противоречивое суждение, опровергающее само себя (лат.).

19

«Введение в художественную литературу» — опубликованная в 1986 году книга П. Эстерхази, сделавшая автора одним из лидеров новейшей венгерской прозы.

20

Иштван Чурка — венгерский прозаик и драматург, с конца 1980-х годов политик праворадикального толка, разоблаченный в сотрудничестве с кадаровской политической полицией.

21

Иван Манди (1918–1995) — один из крупнейших прозаиков в венгерской литературе XX века.

22

Искаженная строка из известной немецкой рождественской песенки «Stille Nacht, heilige Nacht» («Тихая ночь, святая ночь»).

23

Йожеф Силади (1917–1958) — венгерский партийный деятель, с 1949 г. осуждавший репрессивную политику М. Ракоши. Был исключен из партии. Во время октябрьских событий 1956 г. возглавлял секретариат правительства И. Надя. В апреле 1958 г. был тайно осужден и казнен, а в июне 1958 г. объявлен в числе участников судебного процесса по «делу И. Надя и его сообщников». В 1989 г. судебные приговоры в отношении Й. Силади и большинства упоминаемых далее в связи с событиями 1956 г. осужденных были отменены.

24

«Малая венгерская порнография» — один из романов П. Эстерхази.

25

Иштван Эрши (1931–2005) — известный венгерский писатель-диссидент, в конце 1990-х — начале 2000-х годов занимавший наиболее жесткую и принципиальную позиции в тогдашних спорах о роли органов госбезопасности социалистической Венгрии и сотрудничавших с ними осведомителях.

26

Заткнуться и продолжать службу (нем.).

27

Реплика ребенка, одного из героев фильма Петера Готара «Время есть» (1986), снятому по сценарию П. Эстерхази.

28

Роман П. Эстерхази (1985), посвященный смерти его матери.

29

«Другая Венгрия» — эссе Г. Оттлика, «Родина в небесах» — стихотворение Д. Ийеша. Написанные в канун и во время Второй мировой войны, эти произведения противопоставляли фашизирующейся стране иную родину — наследницу высокой культуры, гуманизма и истинного патриотизма.

30

Миклош Зрини (1620–1664) — политик и полководец, крупнейший поэт эпохи венгерского барокко, автор эпической поэмы «Сигетское бедствие» о воинской доблести защитников крепости Сигет от войск турецкого султана Сулеймана II.

31

Книга П. Эстерхази, которой он дебютировал в 1976 году.

32

Шандор Мараи (1900–1989) — популярный в 1930-1940-х годах венгерский прозаик, которого после 1948 года, когда он вынужден был эмигрировать, в социалистической Венгрии не печатали.

33

Чистый разум (нем.).

34

Флориан Альберт — звезда венгерского футбола 1960-х годов, обладатель «золотого мяча»; Дюла Ракоши — его одноклубник и тоже член сборной Венгрии, игрок менее одаренный, выполнявший на поле роль «рабочей лошадки»

35

«Кремовый оттенок» (1993) — книга П. Эстерхази, созданная совместно с фотохудожником Андрашем Себени, — откровенный и саркастический репортаж о шокирующих явлениях, которые сопутствовали смене режима в Венгрии.

36

Можно попробовать (нем.).

37

Перевод с венг. К. Ситникова.

38

Берлинская коллегия наук — основанное в 1981 году научное заведение, предоставляющее годовые и полугодовые стипендии видным ученым и деятелям искусств из разных стран мира.

39

Джордж (венг. Дёрдь, нем. Георг) Табори (1914–2007) — английский писатель, журналист, театральный режиссер, переводчик венгерского происхождения. Работал в Великобритании, США, Германии, Австрии, писал на немецком и английском языках.

40

Речь идет о новелле «Как славно умереть за родину» из книги сербского писателя Данило Киша. Поскольку главным героем этой новеллы является один из представителей рода Эстерхази, автор в той или иной форме неоднократно воспроизводил этот текст в своих произведениях.

41

Игнац Мартинович (1755–1795) — руководитель так называемых «венгерских якобинцев», тайной организации венгерского дворянства, возникшей под влиянием Великой французской революции. Целью группы было провозглашение Венгрии республикой. В 1794 году организацию разгромили, и через год 18 человек, включая Мартиновича, были казнены. В начале 1950-х годов обнаружились документы, свидетельствующие о том, что Мартинович в начале 1790-х годов был тайным информатором Венского двора, а после ареста выдал на допросах всех участников заговора.

42

Аллюзия к хрестоматийным строкам Ш. Петефи: «Не пишу и не читаю… Я — венгерский дворянин!» (Венгерский дворянин. Перев. Л. Мартынова).

43

Хер несчастный (псевдолат.).

44

Тайная полиция в Румынии времен Чаушеску.

45

15 марта — венгерский национальный праздник в честь демократической революции и национально-освободительной борьбы 1848–1849 годов.

46

См. прим. к с. 23. Бела Сас (1910–1999) — журналист, в 1949 году был одним из обвиняемых в нашумевшем политическом процессе по так называемому «делу Райка»; в тюрьме подвергся нечеловеческим пыткам; автор разоблачительной книги об этих событиях («Без всякого принуждения»), опубликованной в 1963 году на Западе.

47

Вольф Бирман (р. 1936) — певец, композитор, поэт; в 1970-х годах активно критиковал коммунистический режим, за что в 1976-м был лишен гражданства ГДР.

48

Саша Андерсон (р. 1953) — поэт, переводчик, одна из ключевых фигур художественного андеграунда 1980-х в Восточном Берлине. В октябре 1991 года Вольф Бирман на церемонии по случаю вручения ему премии Бюхнера выступил со скандальным разоблачением, обвинив Сашу Андерсона в сотрудничестве со штази. Позднее этот факт подтвердила так называемая комиссия Гаука, занимающаяся архивами спецслужб бывшей ГДР.

49

Юрген Фукс (1950–1999) — поэт, прозаик, эссеист, один из участников диссидентского движения в ГДР, в 1977 году был выдворен из страны.

50

Это презрительное клише было введено в оборот партийной венгерской критикой в 1980-х годах для обозначения нетрадиционного, противостоящего официальным установкам литературного направления, связанного преимущественно с творчеством молодых писателей.

51

«Смилуйся, мамочка…» — известное одностишие душевнобольного Аттилы Йожефа (1937), написанное им незадолго до смерти. (Перев. М. Бородицкой.).

52

Члены венгерской фашистской партии, в октябре 1944 года пришедшей к власти при поддержке Германии.

53

Эрнё Кулчар-Сабо — академик, один из ведущих современных венгерских критиков и литературоведов.

54

Перефразированная строфа из стихотворения Аттилы Йожефа «На мой день рождения» (1937):

Хочу сверх школьных всех программ

народ учить — скажу я вам —

по су-

ществу!

(Перев. Л. Мартынова).

55

Речь идет об акциях венгерских писателей в защиту Миклоша Дураи, публициста и политика, который в 1982–1983 годах подвергался преследованиям и арестам со стороны чехословацких властей за правозащитную деятельность в интересах венгерского национального меньшинства Словакии.

56

Имеется в виду немецкий журналист и переводчик Ханс Пецке, связанный с диссидентскими кругами в Венгрии. В 1986 году он опубликовал в ФРГ книгу «О венгерских инакомыслящих».

57

Больше света (нем.) — предсмертные слова Гете.

58

Так идут к звездам (лат.).

59

Литература в фойе (нем.).

60

Предательство — это точное слово (нем.) — подзаголовок автобиографической книги С. Андерсона, которая обсуждалась в упоминаемой телепрограмме.

61

«Наш бедный Саша Андерсон» — название известного эссе Петера Надаша, посвященного этому и подобным случаям, имевшим место в восточноевропейских странах. — На рус. яз. см.: Венгры и Европа. Сборник эссе. М.: НЛО, 2002. С. 381–413.

62

Какое несчастье! (франц.).

63

Не так ли? (франц.).

64

О’кей, гомики (англ.).

65

Страшно сказать (лат.).

66

Страшно сказать (лат.).

67

IKKA — аналог советского Внешпосылторга, организация, через которую иностранцы могли оказывать помощь родственникам в Венгрии.

68

Шандор Каняди (1929) — венгерский поэт из Трансильвании, которого в годы правления Н. Чаушеску преследовала румынская служба госбезопасности.

69

Весь Париж (франц.).

70

Католическое общество, существующее с 1902 года и занимающееся религиозным воспитанием молодежи и развитием бойскаутского движения. В 1960-х годах руководители общества неоднократно подвергались репрессиям.

71

Слава Иисусу Христу. Во веки веков (лат.).

72

Бог всегда больше (лат.).

73

Эрнё Ошват — легендарный редактор венгерского журнала «Нюгат» («Запад»), известный своим безупречным вкусом.

74

Граф Михай Каройи (1875–1955), видный политический деятель, в 1918–1919 годах премьер-министр, затем президент Венгерской Республики. В мае 1949 года, будучи послом во Франции, в знак протеста против репрессий порвал с режимом Ракоши и остался в эмиграции. При Кадаре, в 1962 году, прах Каройи был перевезен в Венгрию и с почестями захоронен в Национальном пантеоне.

75

Совершенно точно (нем.).

76

Одному Богу слава! (лат.).

77

Тибор Дери (1894–1977) — известный венгерский писатель, в ноябре 1957 года приговорен к 9 годам тюремного заключения за участие в «идеологической подготовке контрреволюции» 1956 года. В 1960-м освобожден по амнистии; в обмен на обещание не выступать с открыто антисоциалистических и антисоветских позиций получил право на публикацию своих произведений.

78

Начало одноименного стихотворного цикла венгерского поэта и прозаика Фридеша Каринти (1887–1938).

79

Дёрдь Марошан (1908–1992) — венгерский политик популистского толка, последовательно придерживавшийся левацких убеждений; до 1948 года один из лидеров левого крыла социал-демократической партии; после 4 ноября 1956 года государственный министр правительства Я. Кадара и секретарь ЦК ВСРП. В 1962-м из-за разногласий с Кадаром исключен из руководящих органов.

80

«Возчики» — роман П. Эстерхази, опубликованный в 1983 году.

81

Преследователи преследуют преследуемых. Однако преследуемые делаются преследователями… — строки из стихотворения «Политическая грамматика» немецкого поэта Хельмута Хейссенбютеля (1921–1996).

82

Восточным сделкам (нем.).

83

Имеется в виду книга английского политолога Тимоти Гартона Эша «Досье: личная история» (Ash T.G., The File: A Personal History. L.: Random House, 1997).

84

«Мадьяр, за родину свою неколебимо стой!» — хрестоматийная строчка из патриотического гимна венгерского поэта М. Вёрёшмарти.

85

Сколько стоит?! (итал.).

86

Ханс Иоахим Шедлих (р. 1935) — немецкий прозаик, жил в ГДР, откуда в 1977 году был выдворен на Запад за политическую неблагонадежность.

87

«Случай с Б.» (нем.) — название текста Шедлиха, опубликованного в 1992 году в одном из немецких журналов.

88

Брат автора Мартон Эстерхази впоследствии стал известным футболистом, выступал за сборную Венгрии.

89

Мертвый граф — хороший граф (нем.).

90

Анна Кетли (1889–1976) — видный деятель Венгерской социал-демократической партии, в 1950 году была репрессирована. В период событий 1956 года вошла в правительство И. Надя в качестве госминистра. После 4 ноября 1956 года в эмиграции на Западе; возглавляла созданный 1957-м в Страсбурге Венгерский Революционный Совет.

91

Иштван Сава (1907–1970) — венгерский писатель и публицист, один из руководителей социал-демократической партии; в 1950 году был репрессирован и до 1955-го отбывал тюремное заключение.

92

Отцовство — это пародия (нем.).

93

Слава побежденным (лат.).

94

Праздник европейской литературы (нем.). Так называлась одна из рецензий на немецкий перевод романа П. Эстерхази «Harmonia cælestis».

95

Писать (нем.), писать (лат.), понятно? (итал.).

96

Больше нету! (нем.).

97

«Свет», «Огонек» (венг.).

98

Виски, перед которым не устоишь (англ.).

99

16 июня — день казни Имре Надя, в этот же день (Bloomsday) 1904 года разворачиваются события в романе Дж. Джойса «Улисс». Совпадение этих дат П. Эстерхази не раз обыгрывал в своих книгах.

100

Конченое существо (нем.).

101

Мой отец. Сведение счетов (нем.).

102

Имеется в виду роман голландского писателя Гарри Мулиша «Зигфрид» (2001).

103

Дёрдь Молдова (р. 1934) и Лайош Сильваши (1932–1996) — авторы популярных в 1960–1980 годах венгерских бестселлеров.

104

Перефразированное: Не для школы, но для жизни учимся (лат.).

105

Жребий брошен (лат.).

106

Deutscher Akademischer Austauschdienst — западногерманская программа по обмену студентами и молодыми учеными.

107

Цитата из сборника эссе П. Эстерхази «Из баши слоновой кости» (1991).

108

Перефразированная цитата из венгерского национального гимна на стихи классика венгерской литературы XIX века Ф. Кёльчаи: «Искупил народ свой грех, / Прошлый и грядущий» (Перев. Л. Мартынова).

Content

Петер Эстерхази
ИСПРАВЛЕННОЕ ИЗДАНИЕ
Приложение к роману «Harmonia cælestis»

ПРЕДИСЛОВИЕ

Досье первое

Досье второе

Досье третье

Досье четвертое

От переводчика

Примечания