Михаил Полюга

Прискорбные обстоятельства

Часть первая. Презумпция вины

1. Февраль

Вот уж две недели, как солнце скрылось за облаками. Дни стояли тусклые, бесцветные, свет рассеивался, точно через слюдяное окошко. И оттого, наверное, с каждым днем все сильнее донимала странная немочь: бессилие — не бессилие, тоска — не тоска, — как если бы жизнь уходила по капельке, как если бы вовсе не надобно было никакой жизни.

Стояла вторая декада февраля. Еще в январе снег сошел и настала мучительная неопределенность: с рассветом размякало, и от волглой земли стылым паром поднималась влага, сползались отовсюду туманы, и оттого было вокруг серо, грязно и беспросветно; к вечеру же пускался из ложбин ветер, подмораживал наст, волок невесть откуда, из рукава, просыпавшиеся снежинки, искусственные и как бы несвежие, без запаха, будто не снежинки это были, а выкрашенная в белое пыль.

Дома, деревья, столбы, мостовые сливались в одноцветье, в унылую гамму плесени: желто-серое, грязновато-серое, выцветшее, как старое пальто в заплатках. Небо едва светилось, как в долгую полярную ночь. Звезд по ночам тоже не было. Вот уже несколько бесснежных лет все это называлось коротким и теперь уже обманным словом: зима.

Мне было плохо и печально, я был убит этой зимой наповал. А если не убит, то выведен из равновесия, слаб и немощен, я постоянно хотел спать, но едва закрывал глаза — сон не шел, взамен наваливалось сомнамбулическое состояние отрешенности: мне было все равно, где я и что со мной происходит. И в то же время ничего особенного со мной не происходило, если не считать неуемной волчьей тоски; но и тоска, казалось мне, была всего лишь приметой февраля, приметой непохожей на самое себя зимы.

Такое состояние объективно сказывалось на ходе самой жизни. По утрам я долго приходил в себя, был разбит и измучен трудно уходящей ночью, долго лежал в постели с закрытыми глазами и тяжестью в области сердца и ни о чем не мог думать — только несвязные обрывки миновавшего бытия проносились передо мною. Все, что было прожито, казалось пустым и напрасным, а преходящее не сулило избавления от напрасности прошлого.

Затем я трудно выпрастывал из-под одеяла ноги, заворачивался в халат и шел по дому — из комнаты в комнату, раздергивая по ходу пыльные шторы и впуская плесенный свет зябнущего за стеклами полуобморочного сада. Свет нехотя тек сквозь дымчатый тюль, по подоконнику, наползал на письменный стол, кресла, густо размазывался по паркету и наконец всплывал к лицу сизым табачным облаком.

«Кажется, еще рано, — думал я, тщетно борясь с состоянием разбитости и дремоты. — Пожалуй, пойду лягу…»

Но на обратном пути звуки, будто кто-то высаживает дверь, заставляли менять планы: со двора ломился в дом кот Абрам Моисеевич, названный так в честь покойного моего приятеля, человека во всех отношениях достойного и порядочного, в отличие от этой сволочи кота. Кот был выпущен вечером на свободу как особь, не приученная ловить мышей и мстительно метившая в доме углы, и вот теперь изволил прибыть к завтраку.

— Знал бы Абрам Моисеевич, как ты без него испаскудился! — отпирая дверь, злобно грозил я коту. — Еще раз, сволочь, нагадишь — убью!

Кот отзывался нечленораздельно — небрежным хриплым баритоном, по пути к холодильнику, где — он точно знал — припасена была ливерная колбаса и десяток молочных карасиков, поставляемых специально для Абрашки рыбаком-соседом.

— «Февраль. Достать чернил и плакать…» — неторопливо ошкуривая шмат колбасы, декламировал я протяжно и гнусаво — назло коту, шалеющему от стихотворной речи.

— Мяу! — ответно орал кот, зыркая желтыми разбойничьими глазами, выпускал коготки и нетерпеливо торкал, цеплял меня за полу халата.

Наконец, вытребовав свое, наглая животина с увесистым колбасным шматом в зубах ускользала за табурет и угрожающе рычала на меня оттуда.

Затем я отправлялся к волнистым попугайчикам, Глаше и Гоше, всякий раз поднимающим тарарам, когда у них на глазах кормили кота, сыпал им зерно, чесал пальцем тщедушную Гошину грудку, а тот небольно грыз меня за палец.

— Ах ты подкаблучник несчастный! — бормотал я Гоше, с улыбкой припоминая, как купленная ему в пару Глаша, наплевав на приличия, в первую же минуту знакомства загнала неумелого дурня в угол и по-хозяйски взгромоздила лапу ему на спину. — Сейчас тебе женка покажет…

Опосля наступало мое время. Я плескался холодной водой в ванной, нехотя брился, натягивал брюки — и в зеркалах то и дело мелькала кислая физиономия немолодого человека, слегка бульдожья, с узкими глазками и просвечивающей ото лба к затылку плешью. В эти мгновения я был противен себе, не хотел узнавать себя такого и бурчал зеркалам с ненавистью: «У, кацапская рожа!», точно и в самом деле внешность моя переменилась и с возрастом я все больше стал походить на курносый материнский клан из казанских россиян. А ведь смолоду больше походил на отца: был узок лицом, тонок губами и прям носом.

После с неприятным привкусом во рту, каковой случался в последнее время после сна, я выпивал натощак пять сырых перепелиных яиц — один идиот сказал, что мужчинам в моем возрасте сие показано весьма и весьма, а я и поверил, полоскал рот какой-то разрекламированной дрянью, чистил облысевшей щеткой накуксившиеся ботинки.

— «…сладкие сны, дивные грезы весны», — пел я при этом фальшивым тенором, впрочем, без особого энтузиазма, пробуя голосовые связки после перепелиных яиц.

— Мяу! — вторил мне из кухни кот, дожирая колбасу.

Но минут через десять, одевшись, я вдруг спохватывался: не слышно кота, кот подло притих — значит, метит где-нибудь угол!

— Кис-кис! Иди, дам молока! — тянул я, усахаривая голос.

Через мгновение тишины раздавался грохот, кот стремглав ломился из гостиной в кабинет и там затаивался, скотина. И откуда коту было помнить мой характер? Однако же — помнил! Под едкие запахи кошачьей метки я вооружался шваброй, несся в кабинет и неистово орудовал ею под диваном.

— Мяу! — злобился кот, не сдаваясь, потом позорно пытался бежать, но бывал пойман за шиворот, обмокнут носом в собственную лужицу и безжалостно выкинут из дома.

«И поделом! — думал я, ополаскивая руки. — Одно только интересно: умышленно пакостит или тварь сия безмозгла, а потому — безответственна?»

Наконец я выбирался из дома — из тепла в промозглый февраль, ежился, нахохливался, по-черепашьи втягивал под шарф подбородок, щурил глаза на скудном утреннем свету, будто сослепу.

По давней традиции я сначала огибал угол дома и выходил в сад. Там все было серо и печально, как и бывает в эту пору года: поникшие яблони и груши, жеваная подгнившая травка на дорожках, остов обезводившегося в прошлом году колодца, древний орех с зубчатыми обломками там, где некогда были могучие ветки.

«У человека — инфаркты, у деревьев — надломы, — гладил я ореховую кору, старую, в глубоких морщинах и наростах. — Все, что случается на веку… Ничего не проходит даром…»

Еще я зачем-то заглядывал в колодец — там было неглубоко, каких-нибудь пять или шесть железобетонных колец, сухо и пыльно, дно было устлано остатками ореховых листьев, из коих высовывалась неизвестно как проскользнувшая сквозь звенья металлической решетки одинокая ветка. Еще один мир, колодезный космос, вселенная со своими законами и правилами бытия-небытия!

— У-у! — гудел я в этот провал и вслушивался.

Но колодец в ответ безмолвствовал — ни отклика, ни эха, ни движения воздуха, как и положено заброшенной мертвой планете, спящей миллионы лет — и еще одну осень и одну зиму.

И оттого мне становилось еще более тоскливо и одиноко. Я шел из сада, как уходят с поля боя, растеряв людей и знамена, а за спиной слетались уже вороны…

Улицами и закоулками я шел на бульвар, и во мне было пусто и глухо, как в высохшем колодце. Мне было жаль колодца — его выкопал некогда, задолго до моего рождения, дед, и, сколько себя помню, был этот колодец не чищен и полон темно-зеленой стоячей воды. В прошлом году я наконец взялся за него: вычерпал воду, очистил дно от песка и ила, — но вода тут же ушла, необъяснимо и странно. Как говорится, благими намерениями… А может быть, это наказание за какой-нибудь мой грех, давний и неведомый мне до срока?

Бульвар — мое любимое место в городе. Два ряда деревьев с расхристанными вороньими гнездами, умолкнувший фонтан с замусоренным дном, давно не крашенные скамейки, относительное безлюдье — так покойно бывает еще только на кладбище или в сквозном лесу на поляне. И напротив, меня бесят базары и вокзалы. И отвращают больницы. Недаром, думаю я, животные и птицы уходят умирать или зализывать раны в потаенные уголки, с глаз долой, а людей свозят в одно отвратное место и приходят смотреть на их агонию, словно в зоопарке глазеют на приморенных обезьян.

Впрочем, сие — эмоции, а ведь бывает еще жизненная необходимость…

И вот я шел по бульвару, подняв воротник и засунув руки в карманы. Безветренно, пыльно, бесснежно, градусник, наверное, на нуле. Я шел и думал: хорошо жить на свете, но и очень печально. Через какие-нибудь пятьдесят лет меня не будет, и это печально; но не менее печальным было бы, будь все это вечно: работа, сухость во рту, боль в спине, необходимость жить и общаться. Наверное, правильнее всего было бы даровать каждому возможность выбора! Выбора — жить или умереть, по крайней мере. Выбора мгновения, когда это настанет. Безболезненного выбора, как у гиперборейцев, когда смерть наступает только от пресыщения жизнью. Думаю, в таком случае и перенаселения не было бы — не такая у нас светлая жизнь, чтобы цепляться за нее изо всех сил! Но выбор — за пределами наших возможностей и потому мучит недостижимостью, как и все на свете, что нам не дано.

Но я, как всегда, отвлекся, — а ведь я шел по бульвару, солнца не было вот уже две недели и потому казалось: силы из меня уходят — с каждым мгновением этого проклятого февраля. Мне все больше хотелось вернуться домой и лечь в постель — так наваливалась и давила утомленность прожитой уже жизни.

«Господи, а что же тогда впереди? — думал я и об этом тоже, точно впереди ничего хорошего уже не ждало меня. — Все одно и то же, и завтра будет то, что было уже вчера. И люди будут такими же, только вырастут другие дома и деревья. И бульвар, может статься, исчезнет — а люди все так же будут ходить здесь, жить и умирать, и все будет однообразно, как круговорот воды в природе».

В кофейне я раздевался и садился у окна — за стеклом, отделяющим меня от бульвара. Здесь было тепло, ненавязчиво звучала музыка. И бульвар оставался рядом со мной — протяни только руку и коснешься какого-нибудь предмета — ветки, дерева, облицовочной плитки фонтана, — но вместе с тем становился как бы виртуальным, будто недавнее прошлое, будто мгновение, только что миновавшее.

«Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел, я от самого себя ушел…»

Там, в недавнем прошлом, из невидимой мне тучи вдруг посыпались, полетели редкие продрогшие снежинки, здесь, сейчас, пахнуло от чашки густым горячим кофе. Все смешалось, с каждым мгновением что-то уходило и взамен тут же приходило новое; и это непреднамеренное течение оставалось непрерывным, неожиданным, и звалось оно просто: жизнь.

Новый день зачинался — а старый все не заканчивался во мне…

2. Снег

Признаться, ежедневный утренний кофе, да, собственно, и само посещение кафе с претенциозным названием «Роза пустыни» со временем стало для меня своеобразным ритуалом, — впрочем, как и езда на автомобиле, и чтение по вечерам. В остальном день мог разниться, — но не выпить чашечку кофе, не прокатиться из пункта «а» в пункт «б» и в который раз не перечесть на ночь глядя прозу Бунина или Казакова… Само собой, ритуал рано или поздно должен был перерасти в нечто большее — в образ жизни, а образ жизни — породить предвосхищение предстоящего действа: пути от работы к бульвару, размеренности шага, все тех же неровностей асфальта, скамейки, на которой часто сидел потерявшийся в жизни старик и жевал, жевал деснами мякиш хлеба, соскальзывающей по диагонали с фонарной дуги к земле голодной вороны, мерных колебаний макушек лип в вышине, крохотной, дымящейся коричневым пойлом чашки, разделения на там и здесь, прочерченного витринным стеклом. Душа моя с раннего утра ждала и предвосхищалась. И уже здесь, глоток за глотком, предвосхищение постепенно оборачивалось умиротворенностью: все идет так, как заведено, как должно идти!

А тут еще полетели снежинки — сначала редкие, мимолетные, затем за окном словно вспорхнула белоснежная тюлевая занавеска, и все замерехтело кругом (точнее украинизма «замерехтело» и не отыскивалось теперь). Все заоконное как бы исчезло, укрылось за снежной ретушью, тогда как пространство кафе, напротив, съежилось, сжалось — и я оказался один на один сам с собою. Так в детстве, забираясь под стол и занавешиваясь, отгораживаясь от окружающего мира каким-нибудь покрывалом, внезапно ощущаешь таинственную и упоительную отрешенность одиночества, уют и нежданный покой для души. Кто я, что я, зачем? — не это мучит, а нисходит внезапная благодать единения со временем и пространством, мысли растворяются в ощущениях и чувствах, и оказывается, что быть частицей чего-то вседовлеющего удивительно, приятно и хорошо.

Снег… Деревья… Бульвар — почти пустой, со снегом наискосок, из темного — в светлое… Утренний полумрак кафе… «Меня. Ничто. Теплое. Не коснется. Покроюсь инеем…» Кофе стынет, светло-коричневая пленка поверху напитка превращается в бурую… Горечь во рту не сладостна, но привычна — как данность… Предощущение, перетекающее в сейчас…

Девушка у стойки, пообвыкшаяся здесь, приноровившаяся ко мне и к моему ежедневному ритуалу и потому, наверное, кажущаяся равнодушной, вопросительно поднимает бровь: еще чашку? Естественно, всенепременно — еще этой горькой, невкусной, бодрящей дряни! Девушка молода и некрасива и в то же время красива своей молодостью, плоским животом, молочной кожей, взглядом, за которым — предложение и вопрос. Девушка — в начале жизни, еще не истоптана, еще в уверенности, что не по ней катит каток бытия — это она идет в светлое будущее, легко и свободно. Она еще не раздавлена безжалостным колесом… И в этом незнании истинной стороны ничтожного существования человеческого — ее прелесть, как в цветке, который только готовится распуститься.

Как мне хочется порой возвратиться в это незнание! Куда там! Давно уже я законченный циник и пессимист, хотя изредка хожу в церковь и во что-то непознанное и призрачное якобы верую, — и однако же истинная вера никак не вяжется с такими «добродетелями», и оттого в храме мне всякий раз немного не по себе. То есть я маятник, я слабовольный тип с колеблющимся, неустойчивым мироощущением, смеющийся над тем, во что очень хочу поверить.

— Приятного аппетита! — меняя чашки, говорит мне девушка — точно в пустое пространство.

Вблизи она кажется еще некрасивее — незавершенный, торопливый слепок с натуры скульптора-недоучки: узкогубый рот, приплюснутые крылья носа с навсегда въевшимися светло-коричневыми веснушками, невыразительные бесцветные глаза, кудряшки волос над ушами. Смазанная, незапоминающаяся, безликая внешность. Едва отвернулась, а уже не можешь вспомнить — какая.

Интересно, кто ее любит по ночам, какова она в постели: стыдлива, или, как теперь принято, развязна, готова на все, и есть ли у нее принципы, доверяет ли чувствам или ищет денег? Живет она чем, что интересно ей, а что проходит мимо нее — любовь, книги, истина? Главное для нее заработок — или еще что-то ей нужно?

Чем дольше живу на свете — тем больше проскальзывает мимо меня людей пустых, не наполненных высшим, в моем понимании, смыслом бытия. Вот и девушка эта — можно ли, разливая в кафе коньяк и ежеминутно отвечая на пошлости посетителей, любить, положим, Чехова? Хотя, признаться, знавал я заслуженных учителей-филологов, знакомых с Чеховым исключительно по хрестоматии, — и что с того? Что плохого в том, что по утрам подает мне чашку кофе юная девушка с пустыми глазами, если в этих глазах нет, положим, ненависти или утомленности после навсегда угасшей любви?

Поколебавшись, я заказываю вдогонку пятьдесят граммов коньяка и бутерброд с красной икрой — не оттого, что люблю коньяк или заимел барственные замашки, просто уходить не хочется, а дремать над замерзающей чашкой с остатками кофейной гущи как-то не с руки.

Кроме того, в кафе заходит еще один постоянный клиент — вальяжный, лощеный, на грани увядания тип со странной, сродни замысловатому ругательству, фамилией Геглис, невидяще кивает барышне у стойки, а в мою сторону с презрительной вежливостью шевелит густыми гусеничными бровями.

За этим Геглисом интересно наблюдать: всегда он изысканно одет, наглажен, от него разит дорогим одеколоном, и, главное, всякий раз он приходит с какой-нибудь женщиной или девушкой, и эти сопровождающие дамы редко повторяются у него. Видимо, зарплата профсоюзного деятеля, каковым вот уже много лет бессменно является этот Геглис, а также умелое распределение профсоюзных путевок позволяют этому типу пить по утрам коньяк и обещать глупым напомаженным курам манну небесную, — думаю я с некоторой долей зависти. И хоть профсоюзный деятель неплохо смотрится в его годы — даже в компании с такой юной мордашкой, как у сегодняшней спутницы, я невольно принимаюсь отмечать в нем изъяны и недостатки, как то: пошло щелкает пальцами, подзывая сонную официантку, и после долго обдергивает и выправляет задравшийся рукав пиджака, и брови у него стариковские, клочковатые, кожа пергаментная и желтая, со складками, а из ушей и носа торчат проволочные перекрученные волоски…

— А-ха-ха! — сдержанно смеется девушка, и из-под ресниц, соскальзывая с Геглиса, на меня вдруг выплескивается секундный заинтересованный взгляд — как бы ненароком, случайно, ни о чем и одновременно о многом говорящий.

Я немедля втягиваю живот и прячу глаза за коньячным бокалом — так легче наблюдать, оставаясь незамеченным. Что-то неуловимое знакомо мне в ее взгляде.

«Точь-в-точь Анна! Ее глаза, — через мгновение-другое беззвучно восклицаю я. — Или у них у всех, молодых, один оценивающий взгляд: не прогадала ли? может, переметнуться, пока не поздно?..»

Восклицаю, немедля припоминая свое, сокровенное, — ту «блудницу с монашеским обликом», которая зовется Аннетой, Анной, Аннушкой, любит в себе поразительное сходство с молодой Ахматовой, такие же гибкость стана и профиль, и которая вот уже год как принимает меня в своей обители, удерживает за полночь и нараспев декламирует после акта плотской любви: «И загадочней древних ликов на меня поглядели очи», — единственное, на мой взгляд, стихотворение поэтессы, достойное внимания потомков…

«И однако же как они все похожи, пока молоды!»

И эта туда же… Что она нашла в пыльном молодящемся чучеле по фамилии Геглис? Какая все-таки дисгармония — сейчас только сорванный, в утренней росе, цветок соседствует в вазе с цветком увядающим, позавчерашним! У нее удивленно-наивный взгляд девственницы, осознанно готовящейся к пороку, просчитывающей в уме барыш от предстоящей ночи, на ней высокие сапоги, в каких некогда щеголяли на Западе проститутки, и короткая юбчонка, у нее умопомрачительные коленки, выставленные напоказ как самый ходовой товар. Нет, все-таки я наговариваю на нее от зависти к Геглису: у девушки красивая неглупая мордашка — может быть, оттого неглупая, что я не слышу, как и что она говорит.

А вообще-то, хорошо жить на этом свете — в отдельные мгновения бытия!

И мир за окном удивительно красив, думаю я неспешно, насытившись соглядатайством, и наконец сполна окунаюсь в ощущения иного порядка — в солоноватый привкус икры и спиртной коньячный дух в пузатом бокале. Как целомудрен и свеж снег! Как меняется ощущение жизни, едва застит по бульвару белым, а в редких прорехах облаков вдруг искренне блеснет голубым! Как, вероятно, влажны ресницы и брови у женщины, пересекающей дорогу от бульвара к кафе, и как нечаянно счастливы ее глаза! Господи боже мой, вот оно, счастье! В случайном мгновении, от которого ничего не ждешь, в отключении от осознанной жизни, в уходе в бессознательную природу естества. Лишь только начнешь размышлять — и конец, мысль пожирает очарование жизни. Мысль всегда алчна и конечна, бессмертной душе с нею не по пути. Но здесь-то и тупик, я сам себя загнал в силлогическую ловушку: мне не интересна бессмысленность существования, сие есть минутная слабость, за которой последует не «какой снег за окном», а «что для меня этот снег».

— Не хотите выпить со мной коньяку? — неожиданно для себя подозвав жестом официантку, спрашиваю я, хотя наперед знаю ответ: запрещено с посетителями… не пью на работе… камеры наблюдения…

— Заберите меня отсюда, — вдруг говорит она подсевшим, странно сырым голосом, точно плакала минуту назад, и по ее глазам я понимаю: она, как и я, наперед знает — никуда не заберу, это тот случай, когда слова не облекаются в дело, просто выплеск эмоций, авитаминоз, солнечное голодание, нежданный снег за окном…

Вот оно, думаю я, совпадение противоположных начал, когда посыл разный, а результат один. Такие мгновения сближают людей непохожих, друг другу чужих и чуждых, и после они недоумевают: как это угораздило, зачем?

Ну где ты, Геглис? Не тебе одному топтаться по юным клумбам…

Я улыбаюсь и отечески киваю: да, милая, сейчас поедем, вот только допью коньяк и дожую бутерброд; в ответ она вздыхает, морщится, будто просыпается в чужой комнате, и идет за стойку, уже забыв обо мне, тупо подчиняясь ходу времени и обстоятельствам обыденной жизни. «Дар напрасный, дар случайный, жизнь, зачем ты мне дана…» И ничего не меняется, все как было прежде и как будет впредь, и хотя говорят: нельзя дважды войти в одну реку — река все та же, а перемены незаметны для глаз, и вообще — существуют ли они, эти перемены, для живого, сущего? Время стоит — это мы безвозвратно сквозь него пробегаем…

Я неспешно вдыхаю аромат из бокала и пью, глотаю маленькими глотками — в последние годы коньяк противопоказан моей печени, но все так же ложится на душу, — и тут уж я ничего не могу с собою поделать. Счастье — это, как правило, сиюминутное, мимолетное, необратимое: внезапный снег над бульваром, рюмка коньяка, глоток воздуха, случайная связь, строчка стихотворения, забытая мелодия, эпизод фильма, воспоминание о былом, улыбка ребенка… Выходит, я счастлив теперь, в эти мгновения бытия, — или это счастье обманчиво, как сновидение, и я сплю наяву? А когда пробуждаюсь, возвращается обыденная жизнь с несправедливостью, обманами и унижениями, разочарованиями, болями, растянутым во времени умиранием, наконец, смертью?

«Жил-был я. Стоит ли об этом?..»

У Трифонова есть повесть «Предварительные итоги». Как и все его повести — о тщетности бытия. Если подвести итоги моей жизни на сегодняшний момент — в целом она ничем замечательным не наполнена. Но если расчленить на мгновения… Вот как сейчас… Действительно, не в том дело, что я где-то учился, работал и работаю теперь, что построил и обиходил дом — дело в том, как пахли липы за окном института в какой-то из дней моей жизни, как впервые пришел я к любимой женщине и ушел за полночь, какие у нее были необыкновенные, неповторимые глаза и волосы…

Черт с ней, с печенью! Я пью, и питие наполняет теперь мою жизнь смыслом. Пока я могу делать то, что делаю, пока идет снег из ситцевой тучи, и оттого сгустился вокруг меня полумрак, за стойкой горит тусклая лампа и у незнакомой девушки пляшут по щеке желто-лимонные отблески — что-то во мне длится, какой-то свет, продолжение бессмертного «я»…

Но наконец коньяк выпит, бутерброд съеден, а уходить не хочется, — вот только официантка уже изготовилась у кассового аппарата, неприлично засиживаться, мы не на Западе, а Геглис все воркует, сволочь, и такое прочее, закономерности жизни…

— Приходите еще, — говорит официантка сквозь меня, и я вдруг думаю: какой она ребенок по сравнению с моими годами, а ведь сказала «Заберите меня отсюда», значит, что-то во мне еще не отталкивает, а напротив…

— Всенепременно! Сдачи не надо.

Я неловко кланяюсь, и тут девушка впервые осмысленно смотрит мне в глаза, но во взгляде этом отнюдь не то, что польстило бы моему самолюбию. И пусть, и ладно. Хотя, если предложить энную сумму…

«Старый, отвратный козел на капустной грядке!»

3. Бульвар

Я выхожу в снег — и мягкие прохладные прикосновения снежинок к лицу пробуждают во мне давно забытую нежность. «Очарованье! — думаю я, запрокидывая голову. — Очаровательный бульвар. Очарованье. Слово-то какое — из погаснувших лет, из забвения, издалека!»

Снежинки мелкие, густо сваливающиеся по диагонали, пронизывают сквозное пространство крон — преимущественно тополей и лип, мягко ложатся на ресницы и брови. После двухнедельной серости и пыли — чистый день, ощущение младенчества и невинности, как после отпущения грехов в храме. Как выстиранные простыни, прихваченные морозом. Или как нетронутое, девственное озеро после очищающей адским жаром парной.

Господи, да святится!..

Бульвар тянется, по-кошачьи выгибаясь позвоночником, к парку, а там река между крутых каменных берегов, через реку — головокружительная дуга пешеходного моста. В каждом городе, где бы ни был, я отыскиваю бульвар, и когда нахожу — точно благодать Божья нисходит на душу. Ни лес, ни река, ни море не ощущаются душой так, как место моего обитания на земле. Я человек города, тихого провинциального городка с кривыми улочками, неширокими тротуарами в асфальтовых выбоинах и трещинах, с пучками ржавой травы у просевших от времени фундаментов и заборов, с древней церковью на возвышении и непременным бульварным пробором в центральной части, где растут каштаны, липы и тополя, чинно сидят на скамейках старики и старухи, обнимаются и целуются напоказ влюбленные, носятся за голубями дети, дремлют и беззубо жуют бомжи с потерянными глазами, бродят бездомные, брошенные человеком собаки. Здесь — многое из того, что питает меня ощущением непреходящей жизни, место созерцания и покоя, где мысль соприкасается с чувством. Здесь, наконец, я изредка бываю в ладу с самим собой.

Собственно, а кто такой я? Откуда взялся, за какой надобностью? Я не помню прошлого, оно только снится мне иногда. Значит ли это, что я не жил прежде и до моего рождения все в мире происходило без моего чувствования и участия? Право, непостижимо! Но многажды непостижимее то, что и после смерти все будет происходить без меня. Или где-то душа моя продолжит существование, может статься, в ином облике, смутно вспоминая обо мне как о ком-то нереальном и бестелесном?

Тут мне становится грустно, и, чтобы не походить на брошенного пса с опрокинутыми вовнутрь слезящимися глазами, того, что роется сейчас в мусорной урне, я усилием воли переключаюсь на то, что вовне.

А вовне все так же идет снег, вокруг бело и прохладно. У кафе «Старый город», за глаза именуемого «Хромой лошадью», где по вечерам собираются опрокинуть рюмочку и выкурить сигарету дорогие проститутки, студенты расположенного неподалеку агроэкономического университета в перерыве между учебными парами наскоро жуют хот-доги, курят и пьют из бутылок пиво. У многих синие от холода носы и губы, кое у кого — затрапезный вид, точно у безработного бруклинского негра, — увы, и к нам добралась эта никчемная американская мода, когда на тебе не то разношенный спортивный костюм с мешком-капюшоном, не то спецовка разнорабочего не по росту. Проезд по сторонам бульвара закрыт, и студенты заполонили дорогу, точно крикливая стая ворон, но нет-нет какой-нибудь водитель нагло проезжает под запрещающий знак и припарковывается вдоль тротуара, — еще одна примета времени, когда многие открыто пренебрегают существующими правилами и законами. Студенты во время лекций пьют, водители не соблюдают правил, пешеходы переходят дорогу, где вздумается, как священные коровы в Индии. Как говорил персонаж какого-то фильма, все мы живем в стране непуганых идиотов…

Расслабленной походкой я перехожу дорогу, и у меня за спиной вдруг лихо проскакивает под запрещающий знак и припарковывается у входа в кафе серебристый «Лексус». Чтоб тебя! Невольно я вздрагиваю, ощущаю между лопаток сквознячок, но в то же время меня охватывает неистребимая тоска по автомобилю: хочется немедля сесть за руль и ехать, ехать, ехать. Но я знаю, что при моем образе жизни пеший ход — панацея от многих бед, и потому усилием воли ускоряю шаг: прочь, прочь! — от инфаркта, инсульта, гиподинамии, от ноющей боли в коленках, от склеротических бляшек в сосудах, от всяческой иной дряни, подло донимающей всех нас на исходе жизни.

Кто бы мог подумать, что в таком возрасте я буду спасаться ходьбой от старческих болячек, хотя, по моему глубокому убеждению, для меня еще не прошла пора волочиться за женщинами, кутить с ними в кафе и ресторанах, отплясывать рок-н-ролл и возвращаться домой на рассвете. Но это — как мысли о смерти, которая случается с другими, но для меня никогда не наступит. Ах, а ведь совсем недавно я был еще горяч и подвижен! И вот молодость ушла, а чувство, что все еще впереди, осталось. Парадокс, да и только! Оптический обман сущего, иллюзия бессмертного «я». А в итоге все будет, как и всегда было. Без исключения. Без жалости. Без снисхождения к тем, кто, возможно, достоин иного…

Так, может, не ползти по бульвару, а ухватить за хвост улетающую жизнь и нестись, мчаться в вихре событий и чувств, пока не расшибешься где-нибудь на повороте — раз и навсегда?! Как этот молодящийся Геглис-шмеглис… Взять с собой Аннету — и в Карпаты. Или на юг: зимнее море, обледенелый пирс, живое женское тепло под доступной кофточкой, прерывистое дыхание, бесстыдные губы… Если конец один, то — ярко и со вкусом, а не затхло, в подштанниках и с горшком под кроватью… Эх-ма! Безмозгло, скучно, однообразно, безнадежно устроен человек: когда есть силы и молодость, он приготавливается жить, а едва приготовился — уже, в сущности, ничего не может…

По бульвару наискосок, по направлению к управлению внутренних дел, тараканьим ходом побежали сотрудники управления службы безопасности; им навстречу, растекаясь по закоулкам и кафе, рванули оперативники управления по борьбе с организованной преступностью. Две конкурирующие службы располагались по обе стороны бульвара, по своеобразной диагонали, и после ежедневной пятиминутки, как всегда взмыленные и пропесоченные, опера неслись «на отходняк»: выпить кофе с коньяком и выкурить сигарету, в ближайшей подворотне «перетереть» с нужным человеком, озадачить шкурным вопросом перепуганного бизнесмена, слить информацию друг другу.

— Здрасьте, Евгений Николаевич!

— Евгений Николаевич, кофейку?

— За компанию… А, Евгений Николаевич?..

Я важно, с достоинством киваю, не поворачивая головы и поджав губы, порой сдержанно улыбаюсь тем, кто мне симпатичен, но опера не моего поля ягода. И пусть сегодня суббота, у меня выходной и я мог бы позволить себе не тащиться на работу, а расслабиться за чашкой-другой… Нет, близкие мне по положению и духу люди сегодня в отъезде, а пить с кем ни попадя — дурной тон пролетающих по жизни впустую, ничего путного не добившихся неудачников, наподобие засидевшегося у меня в старших прокурорах отдела Павла Павловича Мешкова. Этот хоть и добрый малый, но живо намешал бы в компании с каким-нибудь опером водки с пивом!

А еще томление духа и какая-то неистребимая горечь — февраль и снег, февраль и снег — увлекают меня, точно в черную слепую воронку, прочь от шума и суеты — все вниз и вниз по бульвару.

Я пересекаю перекресток и иду по последнему отрезку бульвара, за которым — хаотически перечерченное заскорузлыми, дрожащими от холода ветвями пространство парка, грязновато-черное с белым.

«Вот так, положим, бесцельно шел бы человек моего положения, моей наружности, с моими комплексами и недостатками — вполне невинный, утомленный жизнью человек, и вдруг произошло бы нечто из ряда вон, — думаю я, безуспешно пытаясь побороть все-таки привязавшуюся исподтишка меланхолию. — Послышались бы за спиной торопливые шаги, позвал бы какой-нибудь робкий голос, малознакомый, так, нечто смутное, дальние ассоциации… Как-нибудь так позвал бы: «Евгений Николаевич!..»

— Да, дорогой?

— Евгений Николаевич, если можно — на два слова! Только где-нибудь в стороне… Я Арапов, из отдела по борьбе с коррупцией. Вы меня, наверное, не помните, — я всего несколько месяцев, как в отделе…

Арапов? Какой такой Арапов? Не помню никакого Арапова!

Я делаю удивленные глаза и в то же время недовольно нахмуриваю брови, складываю ижицей губы, с усилием вдыхаю ноздрями прохладный воздух: мол, какого лешего тебе, Арапов, от меня надо — в субботу, да еще не по чину?!

Опер округлый, чернобровый, похожий на правоверного татарина, приготавливающего бешбармак: руки бегают, в глазах — затравленность новичка, трудно привыкающего к каждодневным разносам и матерщине. И еще страх: как бы кто не увидел и не донес до начальства о преступной инициативе «снизу». С доносительством у нас и в самом деле порядок: как же не доносить, ежели служба велит?! Свои же и донесут! Хотя о чем, собственно, речь? Говорят, на Западе стукачество давно уже стало доблестью, а у нас все еще как бы постыдно. Другое дело негласно — приятно и, главное, полезно кое-кому нашептать на ушко…

Так в чем же дело, Арапов?

Опер по касательной наконец ловит мой взгляд и тут же уводит глаза в сторону и просительно взмахивает бровями: мол, пойдем спрячемся от греха… И сам же семенит в сторону, в боковую парковую аллею, к детской площадке, где в праздничные дни дамы определенного толка любят выпить и закусить на природе с незнакомыми мужиками. «Эй, мужчина! — в какой-то миг припоминаю я зазывное воркование одной из таких дам, плывущее от скамеечек, качелей, маленьких деревянных домиков. — Выпить не хотите? Все-таки праздник…» Надо же, сколько всего схлынуло и забылось, а это вдруг вспомнилось!..

4. Парк

— Евгений Николаевич, — Арапов смотрит на меня как бы снизу вверх, хотя не намного ниже меня ростом, и в глазах его — какая-то восточного толка тоска, какая-то обреченность — быть здесь, сейчас, со мною, а не где-нибудь у стойки бара с рюмкой водки и бутербродом в руках или на стрелке со стукачом. — Что-то затевается, не знаю достоверно что, но… Одно знаю: подлянка! Нет, я не потому, я с благодарностью… Вы меня выручили когда-то… Одним словом…

— Что вы мямлите, как вас там?.. Арапов!

Я все еще величественен, однако же запрятанная в душе каждого из нас трусость уже ухнула и завертелась во мне. Неприятное, скажу вам, ощущение — внезапно образовавшаяся воронка, пропасть внутри самого себя! Не то чтобы мне было чего бояться, и однако же человек так устроен, и так тесен мир, и законы этого мира таковы, что никто не может чувствовать себя свободным от них, а значит, не виноватым никогда и ни в чем.

— Евгений Николаевич, я взаправду не знаю! Спросили о том, об этом — информацию всякую… Как бы между делом… Но, мне кажется, вас взяли в разработку.

Арапов сглатывает, передыхая: уф, сказал, и точка! — и густые восточные брови его страдальчески приподнимаются и тянутся к переносью.

У меня же, напротив, — и я это явственно ощущаю — лицо скомкалось и оплыло мышцами книзу, так что стыдно стало и этого ничтожного Арапова, и себя самого, курирующего по службе в прокуратуре области упомянутые выше подразделения, да еще умудренного опытом и сединами. «Настоящий полковник!» — с неподдельной издевкой шпыняла меня в сложные минуты жизни жена. Такой ли уж настоящий? Хотя, не в оправдание будет сказано, многие практики сыска и досудебного следствия сходятся во мнении, что легче всего на допросах «раскалываются» бывшие профессионалы — милиционеры, прокуроры, судьи, адвокаты, нотариусы. Они же «мусорят» безоглядно, то бишь на месте преступления оставляют за собой всяческие следы и наводки, прокалываются в ситуациях, где какой-нибудь среднего ума уголовник семь раз по семи поостережется.

«Что, Евгений Николаевич, накаркал с проклятой своей меланхолией? Напросился?! Получай свое “из ряда вон”»… — пеняю себе я, а вслух, выпятив губы, вопрошаю с неподражаемой интонацией прогрессирующего тупицы:

— И что же из этого следует, Арапов?

— Нет, пока ничего конкретного. Намеки там, типа: не может быть, чтобы у вас за столько лет службы и никакой коммерции — магазинчика, кафе или какой-нибудь посреднической конторы! Спрашивали: мол, что мы за опера, если не знаем, оформлено у вас все это на жену, на детей или родственников, а может, на любовницу? Сказали: раз такая крыша (это вы крыша), — под ней непременно должно что-то крыться. В смысле: кого-то вы прикрываете. А никто ничего и не знает. Тогда стали интересоваться: как вы в быту, с соседями ладите или есть конфликты и что у вас на стороне, какие привязанности и интересы: ну, там, бильярд с авторитетами, банька с девочками, антиквариат. Одним словом, всю подноготную…

— И?..

Арапов смотрит на меня с того рода удивлением, с каким глядят на обставленного флажками волка: что же, крепко попался? а ну как выпрыгнет — и за глотку!

— Нет, пока ничего конкретного. В смысле — никакого компромата. Все как бы между прочим, по мелочам, — тянет он с невольно проступающим на простоватом лице сожалением: не напрасно ли впутывается, к той ли стороне пристал, а ну как волк и не волк вовсе? — Но мы ведь не пальцем деланные, наша задача — понимать с полуслова. А еще, после всей этой тягомотины, нас выпроводили, а доверенных оставили — для отдельного разговора: Деревянко, Костика, Смурного…

«Кажется, серьезно… — в моем мозгу наконец выкристаллизовывается из месива мыслей главная, и гудит, и пульсирует вместе с сердцем и наперегонки. — Но в чем причина? Из-за чего? Кому перешел дорогу? Ведь ничего в этом сволочном мире так просто не бывает!»

— Вот что, Арапов, — я медлю, как бы взвешивая каждое слово, хотя сознание сумеречно, в голове — каша, и сказать-то мне Арапову, по существу, нечего. — Вся эта бодяга, скорее всего, — проверка на вшивость. Типа: мы поставили задачу — информация засветилась, — значит, кто-то информацию слил, в управе «крот». И уже неважно, что слил — в прокуратуру… Поэтому первое: никому ни слова. Молчание — золото. Второе: поставленную задачу вам надлежит добросовестно выполнять. Третье: о выполнении и результатах первым должен знать я. Извольте купить новый стартовый пакет, а еще лучше — вместе с новым телефоном, но по мобильному не болтать, только где и когда!.. Ты-то сам нигде не засветился, парень? Может, это тебя пасут, и поэтому провоцируют — так примитивно и грубо?

У бедного опера округляются глаза и дрожат губы, он тяжело дышит — с прикладыванием руки к сердцу: мол, ни-ни, ни сном ни духом, ни в чем предосудительном не замешан! Что же, разумеется, это жестоко, но тревога, разделенная пополам, уже как бы и не тревога.

— Что думаешь делать дальше? — дожимаю я, отечески кладя руку на плечо Арапову.

— Сказано: по связям… Друзья, знакомые, женщины… Но я могу прикинуться шлангом…

Ни в коем случае! Если этот олух царя небесного о чем-либо пронюхает, значит, смогут узнать и другие. А ведь мне первому желательно дознаться: какая информация обо мне ходит по городу и, если таковая ходит — рано или поздно выплывет наружу? Что просочилось сквозь мое сито — сквозь молчание, полунамеки, жесты, неосторожные слова — и осталось незамеченным для меня, обмануло мою бдительность, из какого видимого пустяка может вырасти угроза?

И я, наклонившись к лицу опера, шепотом даю последние наставления: как будем поддерживать связь в дальнейшем, где станем встречаться, с какой периодичностью, и как поступать, если ситуация выходит из-под контроля или не терпит отлагательств.

Бедный Арапов! Сожаление о содеянном есть чувство запоздалое, сродни раскаянию, когда пути обратно уже не существует. Что значит наивность и неопытность, какой горькою стороной оборачиваются для нас привитые со старым режимом порядочность и простодушная честность! Какой-нибудь, как теперь говорят, продвинутый мент сидел бы теперь в теплом кабинете, обдумывая, как, у кого и где подсобрать на меня компромат, и мысленно вертел бы очередную дырочку на погоне. Арапов же по собственной инициативе, похоже, влип в историю: он теперь «свой среди чужих…» А находиться между двух огней, да еще с остатками совести — не приведи господи!

— Не дрейфь, Арапов! Все будет путем! — ободряюще шепчу я, как шепчут супермены в бездарных отечественных фильмах, но, судя по всему, этот шепот не придает оперу бодрости. — Зовут-то тебя как?

Володя… Его зовут Володя, он вызывает у меня обыкновенную человеческую жалость и желание облегчить его участь — отпустить восвояси. Но мое сердце неумолимо висит над пропастью, а в таких условиях жалости места нет. Топор войны вырыт, кони топчут траву и бешено грызут удила. Вперед, Арапов! Что же ты, Арапов? Эх!..

А как давеча было уютно и покойно на этом свете: утро, февраль, снег! «Покой нам только снится…» Мало того что мы в муках рождаемся и умираем, — жизнь показывается для нас то с белой, то с черной стороны. Для чего это нужно? Чтобы душа не сморщилась от лени и не прилипла к желудку? Или мы, потомки тех, кого свергли из рая на грешную землю, обречены на страдания и грязь, дабы неповадно было вкушать запретный плод без Божьего соизволения?

Я гляжу с искренним сожалением, как вприпрыжку, заплетая ногами, скрывается за пеленой снега Арапов, и представляю в своей руке пистолет, щурюсь на убегающую спину сквозь мушку и, все так же сожалея, нажимаю на воображаемый курок: бац!..

И следом подступает откуда-то изнутри пустота, и всасывает в себя, точно вакуум, и полонит все и вся: сознание, мысли, ощущения, чувства… Господи боже мой! Господи, Боже мой! Что, о чем, для чего? Как неспокойно сразу и одиноко! Неспокойно — потому как мерещится за деревьями кто-то, глядит, сдерживая дыхание, отслеживает каждый шаг. Одиноко — потому как один на один со всем миром и спасение от этого мира — ты сам. И еще — вступает в действие притча о цепи и собаке: то ли ты держишь собаку на цепи, то ли она держит тебя…

Еще секунду-другую я топчусь на детской площадке, промелькивают в памяти пьющие из бумажных стаканчиков женщины, зримо и явственно — кровавая полоса помады по мятому бумажному краю, — и тут на меня накатывает неизъяснимое желание выпить, надраться и забыть обо всем.

«Ни в чем не виноват… Не за что так меня… Какая же гнида, а?!»

Но уже проскальзывает и иное: какие-то случайные и неслучайные лица, застолья, машина в гараже, дача на кудрявой опушке… В этом мире не бывает невиноватых! Каждый хотя бы раз оступается. Как говорят англичане, «у каждого свой скелет в чайном шкафу». Вот только наказывают далеко не многих — в основном за украденный доллар, а «…украдешь миллион — сделают сенатором».

Тут одиночество становится и вовсе невыносимым. Я оглядываюсь вокруг — все снег да снег, вот уж несет, прости господи, и оттого деревья в парке, сооружения и убогие скульптуры павшего соцреализма — сумеречные, размытые, как бы высовывающиеся на минуту-другую из небытия. Прочь, прочь! Я иду, оскальзываясь, неуверенно переступая через припорошенные неровности асфальта, не зная, куда и зачем. Недавней февральской тоски нет и в помине — есть давящий ком в том месте, где должно находиться сердце, и ощущение полной потерянности в пространстве.

А что же Арапов? Как и не было никакого Арапова, словно сквозь землю провалился этот Арапов. Может быть, привиделся, думаю я в поисках успокоительной отдушины, может, это проклятый февраль своим нежданным снегопадом навеял на меня необоримую душевную смуту? Но тогда… так бывает, по правде говоря, когда крыша едет. А ведь едет голубушка, как едет!..

Экая мерзость, или попадалось слово еще гаже: экая мерехлюндия!

5. Мост

Однако нехорошо, не по-доброму устроена наша жизнь. Какой-нибудь сумеречный дурак изрек бы: непредсказуемо, — но мне судьба представляется распечаткой электрокардиограммы, где взлеты и падения означают жизнь, прямая же адекватна смерти. Все хорошо бывает только при отключенном сознании, в психиатрической больнице, в тесно очерченном пространстве — да и там вдруг захочется чего-то эдакого, какого-нибудь аленького цветочка. Но с другой стороны, неудовлетворенность, неприятность, беда для человека — некий жизненный стимул, позыв к движению, необходимость выказывать сопротивление, стремиться дальше и дальше.

Внезапно я представляю себя абсолютно счастливым, без желаний и огорчений, беспечальным дауном, и содрогаюсь — как если бы заглянул в зазеркалье, а оттуда глянуло мне в глаза нечто…

«Вот и хорошо, — говорю я себе с напускной бодростью, — вот и прекрасно! Пошла полоса спада. Вывод: надо поменьше спать! Какой, к черту, февраль! Немедля встряхнуться, прогнать по телу кровь! А то ведь не повернуть уже головы — в затылке треск, в позвонках соли; суставы ноют — из организма спиртным и лекарствами вымыт кальций. Ну уж нет, как говорят в Бердичеве, не дождетесь!..»

По покатой, скатывающейся к мосту через реку аллее я направляюсь неведомо куда — нагружаю ноги, точно в них одних для меня сейчас спасение. Но ступать твердо и решительно не удается: подошвы скользят и разъезжаются, так что несколько раз я едва не взлетаю кверху башмаками. На мост меня выносит на предельной для моего возраста и комплекции скорости, я принужден хвататься по пути за перила и притормаживать, чтобы не стать — господи спаси! — подобием шара для боулинга и не покатиться, перемежая ноги с руками…

— А-а, чтоб тебя!..

Мост высок и длинен, глубоко внизу — обледенелые берега с черными прогалинами воды там, где быстрое течение вылизывает лед изнутри. Высота с детства внушала мне ужас. Но теперь, с усилием перебарывая легкую дурноту, я заглядываю вниз: что, взяли? не на того нарвались! Вода местами дымит, дым сумеречно-серый, свинцовый, сырой, тяжко ползающий у самых прогалин. Чуть в стороне, где лед толще и прочнее, над невидимыми с моста лунками — нахохленные, выдубленные спины рыбаков. Вот и еще один образец сиюминутного счастья: выковырять во льду отверстие в иной мир и пялиться туда, забыв обо всем на свете, кроме поклевки и выдернутого в чуждую, смертную среду несчастного пескаря!

А в этом мире, как оказалось, с некоторых пор ловят меня…

Итак, пока я один (только какая-то баба в платке, с мятым полупустым полиэтиленовым пакетом, чешет через мост на полусогнутых мне навстречу), нужно собрать мысли воедино, как говорится, сотворить систему из хаоса.

Если Арапов — дурак или путаник или имеет место быть какая-нибудь нелепость, если взять за основу сие предположение — тогда можно наплевать и забыть об этой истории.

Теперь следующий вариант: все всерьез. А если всерьез, то необходимо просчитать: я где-то прокололся? пасли кого-то и вышли на меня? — налицо тупой, элементарный заказ? Если последнее, то: кому-то не угодил? имеются виды на мою должность? другие возможные варианты?

Хуже всего, разумеется, если выполняют заказ: такая ситуация просчитывается наиболее сложно, заказчик до последнего станет выжидать и рядиться, скажем, в приятели, сочувствовать и выспрашивать о возможном моем противодействии (если находится рядом), а то и вовсе вынырнет в печальном финале, при передаче дел — от меня ему. Одно здесь ясно: человек он непростой, вхож на верхние этажи пирамиды, и потому вероятны влияния извне, наезды, указания или все вместе взятое. И еще: если подключили спецподразделение, а не учинили простую и примитивную проверку работы отдела — значит… а это значит… Это значит, что заказ маловероятен. Или заказчик не близок к руководству прокуратуры и потому ищет компромат через людей, которых хорошо знает в других ведомствах.

Что ж, при таком варианте имеются плюсы. Например: операм ставят задачу, естественно, не разъясняя причин. Нечеткая задача, в свою очередь, порождает нечеткое исполнение: нахватают того, что лежит на виду, а чего не сыщут — на то и суда не будет. Но есть и минусы: не станут бить в точку, пойдет распыление: каково происхождение, чем занимался до семнадцатого года, кто у него, то есть у меня, внучатая племянница?.. Примутся выискивать сомнительные связи, девочек с саунами, рыться в бумагах на недвижимость… И непременно что-нибудь выудят: ведь человек не живет в безвоздушном пространстве, какая-нибудь, образно говоря, инфекция нет-нет да и прилипнет.

— Если сдохнуть, то умело, чтоб на сердце праздник был! — бодрясь, мямлю я озябшими, непослушными губами стишок, придуманный мной когда-то для собственного ободрения в безвыходных ситуациях.

— Ась, сынок? — немедля откликается рядом бодрый старушечий голосок, и я, от неожиданности оскальзываясь на ровном месте, вижу в метре от себя ту самую бабку в платке, которая издалека шла по мосту мне навстречу и, неизвестно каким манером, вдруг вынырнула у меня под рукой. — Подай, милый, на хлебушек сколько не жалко!

Я роюсь в карманах, сую в протянутую ладонь мятую бумажку, а сам искоса, чтобы не глаза в глаза, всматриваюсь в это субтильное существо, вплотную приблизившееся к черте жизни человеческой. У бабки размытые годами водянистые зрачки, но осмысленные и цепкие, как впившиеся в кожу стекляшки. А еще мне кажется, она ночами летает на помеле и, хохоча, пугает поздних прохожих. Точно в сказке: сейчас вот притопнет, прихлопнет и обернется ведьмой, — невольно думаю я, ощущая на загривке озноб. «Ах ты, гой еси, добрый молодец!» — или как там говорят эти бестии и произносят заклятие. Ну-ка? Нет, не произнесла. Сморгнула, пожевала губами, пошла — в свою жизнь, жить-доживать. Соприкоснувшись с моею. И что? Сравнить ее и меня — так она более естественна в этом мире. Более создание Божье, чем я. Без мысленных выкрутасов, без противоестественной профессии — преследовать подобных себе. И вот теперь открылась охота на меня. За что? В наказание за грехи, за бездушие, за преобладание плотского над духовным?

Может быть, догнать ее, дать еще денег? Пожалуй, нет. Пошло и глупо. Как если бы захотел откупиться: прижало тебя, а ты в церковь — авось попустит, авось воздастся за то, что ты нищим копеечку, а себе пряник!

Кроме того, я до смерти боюсь всех увечных, убогих, тронутых умом и стараюсь, по возможности, обходить стороной места их скопления — базары, вокзалы, больницы. Отчего так? Может быть, где-то в глубине души опасаюсь, что пристанет и ко мне горе-несчастье, идущее вослед за такими людьми.

— Эх, чтоб на сердце праздник был!..

Мост опрокинулся, и река оказалась над головой, там, где должно быть небо: свесив голову, дрожа поджилками, я зачем-то впустил в себя пропасть — точно пытался искупить ужасом некий потаенный, глубоко запрятанный во мне грех. И еще — я как бы испытывал судьбу на вшивость: если кто подберется сейчас сзади и перекинет мои ноги через перила — помру от ужаса, едва долетев до середины.

Верно говорят: чтобы не трястись по жизни, нужно выбирать высоту по себе…

Я выпрямляюсь, встряхиваю отяжелевшей, налитой кровью, с шумом в ушах, головой: пожалуй, хватит на сегодня экспериментов — и поворачиваю с моста прочь.

Итак, надобно просчитать наиболее неблагоприятную ситуацию: разрабатывают именно меня. Так будет легче найти прокол и не ошибиться. Для этого необходимо в первую очередь прикинуть, чем я занимался последние год-два, какие дела через меня проходили, их результат и, главное, какие компромиссы имели место быть — адвокаты, договоренности, просьбы о смягчении… Коллеги, знакомые, начальство… Перешептывания с судьями… Что еще? Главное — вычленить, где была производственная необходимость, так сказать, рабочий брак, выравнивание ситуации (в морду бы этим следователям за их провальные дела!), где мягкотелость и беспринципность, а где… Гм!..

При этом обязательно учесть, кому отказано, кто может быть из-за этого зол, обижен, уязвлен, как этот кто-то может интерпретировать причины отказа.

Если же копают под кого-то и вышли на меня, то необходимо определить: кто и в чем засветился. Отсюда — круг друзей, знакомых, тех же коллег, адвокатов, судей, работников спецподразделений (вдруг между этими доблестными службами развязалась очередная война, а разменной монетой окажусь я?).

Теперь застолья: припомнить дни рождения, выезды на природу, сауны, наконец банальные пьянки. Кто из сомнительных и ненадежных, из бывших клиентов, а теперь нуворишей, честных предпринимателей, людей известных и уважаемых в определенных кругах, мог быть на этих застольях? С кем из них меня сфотографировали на память? И главное: что обещал, кому помог, какова помощь и как все это сообразуется с законом?

Кроме того, надобно перетрясти документы на ремонт дома: закупка материалов, оплата работ… С машиной проще, машина взята в кредит. А что в доме? А в доме ничего особенного — как у всех в наше жуликоватое время: аудио, видео, мягкие уголки, ну итальянская спальня и кухня из натурального дуба. Ну и что?! Бриллиантов у жены нет, швейцарские часы мне и не снились, яхты и валютные счета за границей — увы, тоже.

Потом — дача. М-м… Дача хромает, как старая кляча. А чего бы ей хромать? Здесь, собственно, два момента: выделение земли и приобретение леса под застройку. То бишь земельное управление, лесничество и кое-что еще…

Семья? Я вздыхаю, мне не хочется думать о семье: вот уже полгода, как жена съехала к теще — молча, без записки или скандала, без объявления причин, де-факто. Порой я ощущаю всем естеством, как оттуда, с улицы Садовой, исходит на меня огненная волна неприязни и застарелых обид, волна, объединившая двух родных, но совершенно непохожих одна на другую женщин. Так несет жаром от перегретой духовки, и в мгновения, когда во сне ко мне подкрадывается проклятый гипертонический криз, я как бы ощущаю всей кожей термический ожог от этого жара.

«Аннушка… — догадываюсь я о причинах размолвки. — Какая же сволочь сказала?!»

Вспоминая о жене, я испытываю двойственное чувство: нельзя не любить женщину, с которой из молодости пришел в зрелость, женщину во всех отношениях достойную и, кажется, любящую. Ну не смогла она родить мне ребенка — это печально, но для такого законченного эгоцентрика, как я, сие обстоятельство имеет определенный позитив. Кто знает, каким бы я стал отцом, обзаведись сыном или дочерью. Но есть и обратная сторона медали: порой от воспоминаний о нашей совместной жизни накатывает такая неудовлетворенность! Моисея, сорок лет водившего по пустыне несчастных иудеев, в порыве отчаяния соплеменники не раз порывались убить. Жена водит меня по житейской пустыне вот уже тридцать лет и три года, и всякое за эти годы было у нас. Что же нам с нею теперь делать? То-то и оно…

Так вот, могут использовать, не найдя ничего иного, как говорят в скабрезных анекдотах, «облико морале». Но тут уж ничего не поделаешь, многие осведомлены… Вопрос надо ставить по-иному: было ли у меня что-либо еще?

Оказывается, какая это гадость, какая мерзость, когда принимаешься копаться в собственном несвежем белье!..

6. Зарипов и другие

Я отправляюсь в обратный путь — тем же бульваром, но сейчас это другой бульвар для меня. Мне уже не до снега и прочей мишуры — каждое лицо, встреченное, перебегающее дорогу, высовывающееся из-за дерева, кажется мне подозрительным. Например, те несколько человек в штатском у «Хромой лошади»: курят не так, как обычно, — сосредоточенно, молча, смотрят исподтишка; один из них, мордастый, с непокрытой головой, мелькнул давеча в парке… Или вон та машина у перекрестка — зачем в ней опущено боковое стекло? Чтобы некто неузнанный, с фотоаппаратом, по всей видимости сотрудник «седьмого отдела», сидя на водительском сиденье, мог незаметно щелкать кадр за кадром?..

За какие-то полчаса я превратился в человека, шарахающегося от внезапно качнувшейся ветки, вздрогнувшего куста, гортанно крикнувшей над головой птицы, чутко ощущающего спиной чужой взгляд, знающего, с какой стороны бьется сердце и как безысходно мечется по сосудам кровь. Если так пойдет дальше, за неделю-другую я стану душевнобольным, страдающим манией преследования, или сорвусь в штопор, и кому-то будет несдобровать: загнанная в угол крыса точно знает, где у врага сонная артерия… Почему крыса? Само по себе подумалось — или обнажилась суть моего подлого ремесла?

— Евгений Николаевич!

Черт! Только Зарипова мне сейчас не хватало!

— Здравия желаю, Евгений Николаевич! — начальник отдела по борьбе с организованными преступными группами Юрий Зарипов улыбается, точно стреляный лис: белозубо, радушно, но при этом взгляд повернут вовнутрь, и мне всякий раз мерещится, что Зарипов только кажется зрячим, а на самом деле отменно слеп.

Мы обмениваемся рукопожатиями, и я невольно улыбаюсь мысли, что так, скорее всего, обнюхиваются в соседнем дворе две задиристые собаки — деловито и настороженно. А еще в который раз думаю, что смуглолицый и черноволосый, с восточным разрезом глаз и плоским, точно продавленным от удачного боксерского удара носом Зарипов менее всего напоминает чертами лица монголоида; в управлении в шутку говорят, что он хоть и слез недавно с Говерлы, но и там был не ко двору: больно хитер и изворотлив, — и потому втихомолку зовут его «кошерным жидом».

— Суббота, Николаевич, или как?.. — с ходу берет быка за рога Зарипов, и его глазки умасливаются предвкушением маленького праздника, он явно намеревается теперь же выпить, видит во мне почетного собутыльника, и сие обстоятельство ему льстит.

Но вирус подозрительности уже пробудился во мне: подошел с тайным умыслом или мы встретились случайно? Не может быть, чтобы он ничего не знал: мальчишка Арапов знает, а подполковник милиции Зарипов — нет? Значит, темнит, соблазняет выпивкой неспроста. Вот тебе, друг ситный! — и я складываю в кармане для неудачливого соблазнителя фигу. Застолья не раз случались между нами, ибо начальственный синдром всегда был чужд мне по убеждению, особливо с людьми, к которым я расположен, — Зарипов один из таких. Однако теперь время оглядываться и искать всему, даже самому невинному и привычному для меня в прошлой, недавней еще жизни, свои побуждающие причины…

Я отрицательно качаю головой: мол, знаю, всякий раз зовешь в баню с девочками, а вместо этого заканчиваешь глубокой ночью в какой-нибудь затрапезной вонючей пивнушке — физиономией в рыбьей шелухе и пивной пене!

«Обижаете! — немедля прочитывается у того на лице. — В тот раз вышла накладка: крепко огорчило руководство, вот она, дурь, накатила и повлекла, одним словом — недоразумение, со всяким бывает… А теперь…»

Мимическая сцена вызывает у нас обоих невольный хохот: «кошерный жид» обмишуривает мещанина…

— Пить не буду, — говорю я, отдуваясь после смеха. — Изжога. А с вами ста граммами не обойдешься. Кроме того, мне через час-другой ехать за город. А какой-нибудь шумахер возьмет и выскочит на красный или, чего доброго, подрежет, и тогда поди оправдайся. Он и нарушит все, что возможно, вот только запах — от меня!

— С каких это пор, Николаевич, вы стали примерным водителем? Помнится, не так давно… А впрочем, хозяин-барин, — покоряется моему решению чуткий Зарипов.

Он, судя по всему, не слишком расстраивается отказом: у прохиндея и без меня на сегодняшний день — громадье планов. В каждом кармане у него натыкано по мобильному телефону, телефоны беспрерывно журчат, и он то гавкает в трубку, то откладывает разговор на несколько минут, то обещает скоро быть и чтоб непременно его дождались, иначе «будет, как в прошлый раз», то умильно сюсюкает и перетекает на шепот, отворачивая от меня хитрое лисье рыло.

Я же тем временем всматриваюсь, прощупываю собеседника взглядом: знает и молчит? подослан с заданием разговорить? пребывает в неведении из-за добрых, насколько возможно в нашей насквозь прогнившей системе правоохранительных органов, отношений со мной?

— Николаевич, какой облом случился у Курбатова! — внезапно хихикает Зарипов, пристраиваясь идти со мной в ногу. — Слышали или нет? Так вот, в отделе Курбатова есть опер, который наполовину негр. Имя и фамилия у опера, естественно, наши: зовут его Максим, а фамилия сохатая — Лось… Да вы его знаете, он не совсем черный, а такой — светло-шоколадный… Ну так вот, у них там была отработка по линии торговли людьми — ловили «на живца» очередного сутенера. А этот Лось, если он негр, по сутенерским понятиям ментом быть не может. Однозначно не может! Так вот, получает наш Максимка под отчет деньги на операцию, поселяется в гостинице под видом бизнесмена средней руки, — легенда у него такая, кем еще быть в наши дни негру, как не бизнесменом? Поселяется, значит, и заказывает себе через сутенера проститутку. Приводят ему девку в номер. Она, как и положено, раздевается. И тут, в самый конкретный момент, вламываются в номер курбатовские бойцы, тащат с собой сутенера и, тепленького, потрошат. Сутенер обмочился, стал сливать информацию, каяться, повел оперов в соседний номер — и там еще кого-то на этом деле повязали… Прикол в другом: пора возвращаться на базу, все сидят по машинам, а нашего негра с проституткой нет и мобильный не отвечает. Туда-сюда, мало ли чего может случиться! Вернулись ребята в номер — а они там, Максимка с проституткой, и трудятся с наслаждением!.. Хотели надавать ему сгоряча по шее, но девка за него — грудью, да и он, Лось, не кается: все равно, говорит, уплачено, что же деньгам-то пропадать даром?!

— Боевой негр! — невольно улыбаюсь я. — Одного не пойму: в чем тут облом для Курбатова? Такой уж он борец за чистоту нравов?

— В том-то и дело: кто-то слил информацию, ушло наверх, а там могут расценить по-разному — с учетом политической целесообразности, вспышек на солнце, выпендрежа перед личным составом.

— Все будет как обычно: Курбатову попеняют, а негра — как там его?.. Максима Лося повысят по службе. Борьба с торговлей людьми — дело деликатное, тонкое…

Зарипов ржет. Когда он смеется, верхняя губа вздергивается, обнажая желтые клыки, весь он становится похож на ощерившуюся гиену, и я говорю себе: таков смех прикормленного хищника, сытого, гортанно лающего, но безжалостного, когда начинается гон и идет резня. Все-таки профессия накладывает на человека отпечаток на всю жизнь. Хотя я знавал людей зариповской породы, в быту милых и обходительных. Значит, не профессия виновата — она всего лишь высвобождает то, что в тебе запрятано до срока: у хищника — жажду крови, у травоядного — жевательный инстинкт и трусость, у пернатого — жизненную необходимость укрыться на небесах…

Невольно я вспоминаю кличку Зарипова — Косоротов: говорят, в бытность простым опером он отличался рукоприкладством. Помнится, такой себе Яков Борзовец, в прошлом боксер, а ныне — темный тип, обоснованно подозреваемый в разбойных нападениях на нуворишей и базарных торговцев, но вывернувшийся от тюрьмы из-за недостатка улик, расписывал в слезных жалобах, что Зарипов якобы натягивал на голову ему, Борзовцу, противогаз, продевал колени между схваченных наручниками рук, крепил бейсбольной битой и в таком положении подвешивал между двумя письменными столами. Эта экзекуция не без издевки называлась у оперов «покачать на качелях». Тогда Зарипову изрядно потрепали нервы мои, прокурорские, но доказать ничего не удалось: возможные следы экзекуции ко времени проверки сошли на нет, а свидетельств в пользу заявителя в недрах управления внутренних дел, естественно, не нашлось. С тех пор Зарипов был прозван за глаза Косоротовым, со мной по возможности стал ласков и внимателен, а массивную золотую печатку, которой якобы стучал по затылку Борзовцу, приговаривая: «Стук-стук, кто там?» — раз и навсегда снял с крепкого волосатого пальца.

В душе я подозревал, что так оно и было на самом деле, и даже видел впоследствии эту самую биту за шкафом в кабинете Зарипова, но мало ли что я видел на своем веку!..

И вот мы идем, как два давних приятеля или, по крайней мере, два хороших знакомца, улыбаемся, травим о том о сем, — два здравых и в общем-то незлых человека. А между тем где-то в недрах управления, подвешенный на бите, быть может, исходит слезами и мочой какой-нибудь очередной подозреваемый, но вовсе не значит, что виноватый…

— Николаевич, скажите, как пресно мы живем! — без всякого перехода впадает в философию Зарипов. — Вот вы немного рыбак, немного охотник, когда вы в последний раз брали удочку или ружье? Так-то! А ведь в вашей конторе есть еще выходные… Суббота, гуляете по бульвару, не знаете, куда себя деть, а на мне после оперативки задач — как блох на собаке.

«То-то ищешь, с кем выпить! — думаю я, ухмыляясь. — Смотри-ка, задачи он выполняет!»

— Может, оформиться на пенсию, купить лодку, пожить для себя? В конце концов выслуга позволяет… Ехал вчера мимо Тетерева — рыбаки, свежий воздух, красота! Честное слово, иногда завидую. Но как подумаешь: один на один — с женой, и так каждый день… Бр-р! Уж лучше я на оперативку!

Мы останавливаемся возле памятника Пушкину и какое-то время молчим. Зарипов сосредоточенно роется в карманах, шуршит сигаретами, прикуривает от зажигалки. Масличные зрачки его, пятью минутами ранее, когда травил о Лосе с Курбатовым, казавшиеся по-человечески искренними и открытыми, становятся непроницаемыми, прикрываются выпуклыми, как у хамелеона, веками, и он становится похож на бесстрастную восковую фигуру из музея мадам Тюссо.

— Кстати, Николаевич, я снова поменял номер мобильного. Так, на всякий случай. И вам советую — раз в месяц-другой, во избежание… А? — Он покашливает, с усилием всасывается в притухшую сигарету, и при этом лицо его сморщивается, приобретает страдательное выражение ипохондрика; затем заглядывает мне в глаза. — Лишние люди отсекаются, кому сдуру или по пьяни засветил номер. Кроме того, в стране скоро выборы, борьба с коррупцией не прекращается ни на миг, а конкурирующая фирма не спит…

Мы оба, не сговариваясь, смотрим в ту сторону, где за поворотом, в каких-то пятидесяти метрах от противоположной стороны бульвара, таится бело-голубое здание со старомодным лепным фасадом — управление службы безопасности, в обиходе называемое нами «тройкой».

«На что он намекает, этот Зарипов? Старый прожженный опер никогда не будет болтать без надобности о серьезных вещах, тем более с надзирающим прокурором. Или решил, что по-приятельски можно? Что-то знает из поведанного Араповым, но не решается сказать? По крайней мере, ясно одно: телефонную карточку надо бы заменить».

— Был такой писатель Набоков, — зачем-то говорю я Зарипову, хотя знаю — тот не читает книг, говорю, скорее всего, о том, что сейчас держит в жестких пальцах мою душу. — Этот Набоков написал когда-то: «Жизнь — только щель слабого света между двумя идеально черными вечностями».

Зарипов смотрит на меня, недоумевая. А может быть, хитрый лис, он все прекрасно понимает, но клоунская маска скудоумия уже стала для него вторым «я» и появляется на его физиономии без спроса, так сказать, на опережение?

Что же, и я не лыком шит, — в свою очередь, надеваю маску тайного всезнания, недоступного прочим, непосвященным, важно раскланиваюсь и на сегодня покидаю бульвары.

Но еще какое-то время я размышляю о природе человеческой мутации, благодаря которой внешне пристойный и порядочный человек внезапно и непостижимо превращается в скота, способного причинить боль и страдания себе подобному, беспомощному и лишенному возможности ответить тем же, надеть наручники и до потери сознания «качать на качелях», а после как ни в чем ни бывало продолжать жить, любить женщину, ласкать ребенка.

А с другой стороны, уговариваю себя я, без разумного битья ни один подозреваемый не станет говорить о преступлениях, совершенных в условиях неочевидности. Как шутят сами же опера, признание — прямой путь в тюрьму. И потому усердный мент первым делом, пока шок у задержанного еще не прошел, торопится закатать над ним рукава…

7. Автомобиль

Автомобиль для меня — не друг или брат, не товарищ по одиночеству, а банальное средство передвижения. По возможности — средство безотказное и комфортное. Я получаю наслаждение от управления автомобилем, дорога меня успокаивает, гипнотизирует, если только на ней нет ям и неровностей, — и, однако же, я не люблю ездить бесцельно, мой «бараний» характер (по знаку зодиака я Овен, родился в начале апреля) требует всенепременного устремления вперед. При этом я вовсе не разбираюсь в назначении узлов и агрегатов: могу разве что заправить бензином бак, проверить уровень масла и заменить колесо. В остальном автомобиль для меня — диван на колесах, устройство которого покрыто мраком кромешным. До сих пор, будучи автолюбителем с двадцатилетним стажем, я не понимаю, как эта груда крашеного металла трогается с места и едет. Поэтому когда мой сосед по даче и бывший коллега Серокуров, с которым катим сейчас в дачный кооператив на моем «мерседесе», имея в прошлом автомобиль, лелеял и холил свое своенравное чудовище, как дитя, называл ласковыми именами, здоровался и прощался, я ехидно ухмылялся про себя: «Однако диагноз!» — но вместе с тем думал, что в этой любви, в этом единении человека и машины есть нечто потаенное и недоступное моему пониманию.

— Ешкин бабай! — с нежным присвистом, на полушепоте восхищается Серокуров, трепетно прикасаясь к различным штучкам и кнопочкам на панели автомобиля. — «Мерин» есть «мерин»! Никакие джипы, эти американские ящики на колесах для перевозки фруктов и овощей, никакие сплющенные, как если бы на них мамонт сел, «мазерратти» — только «мерин» в седане! Аристократизм, комфорт, мощь!

— М-м! — согласно киваю я, тем временем обдумывая иное.

— Вот скажи, положа руку на сердце: каких-нибудь двадцать лет назад ты думал, что пешему человеку нельзя будет свободно, а не инфарктными перебежками, перейти дорогу на перекрестке, что эта самая дорога будет напоминать натолканную селедочницу, потому как машин на ней, разных и всяких, немерено и несчитано? Что будешь ездить на «мерседесе», звонить по мобильному телефону откуда пожелаешь и что на заднем сиденье у тебя будет валяться такая себе невинная штуковина — ноутбук? Что по телевизору станут показывать не маразматических генсеков, а глупых красивых теток, иногда голых?

— Красивых? По телевизору?

— Ну… Продюсерами там сплошь евреи, а у них у всех вкус изначально испорчен. Зато тетки голые! — загоревшись взглядом, частит Серокуров, видимо вспомнив о своем, сокровенном, — и тут же пригорюнивается: — А вообще, скажу тебе как на духу: бабы — это такая клоака!..

Лет шесть тому назад этот Серокуров, неплохой следователь по особо важным делам областной прокуратуры, из-за любви к женщинам и выпивке угодил в переплет, из которого по сей день выпутаться не может. Уголовное дело, увольнение, арест, затем освобождение из-под стражи, многолетняя судебная волокита… Патовая ситуация, когда нельзя осудить, но и оправдать нельзя… Как говорится, завис между двумя мирами. Точно в неисправном лифте: голова на шестом, ноги на пятом.

Я знал серокуровскую историю от других лиц: совестно было бередить человеку раны расспросами, тем более что сам он упорно молчал. Да если бы и заговорил, сказал бы всю правду? И хотя в подпитии он становился разговорчив, пригорюнивался, или, напротив, был злобен и задирист и что-то доказывал больным, надтреснутым голосом — как мозаику из кусочков складывал, кусочков этих явно недоставало: то он начинал с середины, то отматывал с конца, — и картина выходила ущербной. Мазки, а не картина. Другие же лица были недобросовестны или пристрастны, и потому я не мог сказать себе: знаю достоверно. А еще из-за слов и поведения Серокурова мне иногда казалось, что и сам он достоверно не знает!

Жена оставила его тотчас после неизбежной огласки обстоятельств уголовного дела, и Серокуров вернулся из изолятора временного содержания в пустую квартиру. Понемногу занимался адвокатской практикой, потускнел, меньше стал пить, а по субботам, что называется, садился мне на хвост — ехал со мной на дачу. Говорил, что там, в недостроенной времянке с самодельной чугунной печкой, ореховым шифоньером хрущевской поры и допотопным пролежанным диваном, неистребимо отдающим нашатырным запахом кошачьей мочи, оставаясь наедине с собой, он наконец-то понимает смысл и назначение жизни человеческой: заставить всех нас, засранцев, утереться после себя…

— Бог знал, что все мы засранцы, и Адам с Евой — первые из первых, только стыдно Ему было признаться, что напортачил! Вот и послал змия с яблоком, чтобы отыскался повод — навсегда выкинуть такое добро, как человек разумный, из рая.

Всякий раз, когда Серокуров принимался за философию, истово раскачиваясь в кресле-качалке, так что его драные шлепанцы то взлетали перед моим носом, то проваливались в преисподнюю, я снисходительно думал, что вот, мол, как сказываются на когда-то умном и рассудительном человеке неблагоприятные жизненные обстоятельства. В такие минуты мне, признаться, нравилась собственная снисходительность — со стороны. Она как бы подразумевала: ты, Серокуров, умный, да вот попался, а я нет, потому что тебя умней!

И вот теперь, когда бывший следователь молчит и думает о своем, я вдруг ловлю себя на мысли, что и мне уже есть о чем размышлять, что, вероятно, и у меня постепенно проявляется на лице печать глубоко озабоченного человека…

«А ведь на него, на Серокурова, тоже было заведено оперативно-розыскное дело, только не моими, не спецподразделением, а управлением уголовного розыска! Пасли его, выслеживали, как волки овцу, в сортир следом ходили», — приходит мне в голову внезапная мысль.

Мысль и радостная, и отвратная. Радостная потому, что чаша сия до теперешнего дня меня миновала. Отвратная — из-за подлого слова «тоже». Промелькнув в сознании, своей двусмысленностью оно занозит мне область, называемую подвздошной, — и я ощущаю эту занозу всем своим естеством. А еще невольно представляю себе микрофоны в укромных уголках квартиры и кабинета, под сиденьем автомобиля, принимаюсь высматривать «наружку» в зеркале заднего вида и даже подозрительно кошусь на Серокурова: а этот чего здесь?..

Собственно, так рано или поздно можно сойти с ума: клиническая мания преследования, фобии, беспричинная подозрительность, страх…

— Эй, что ты припустил по ямам? — слышу я голос Серокурова — гулкий и далекий, точно из морской раковины.

И в самом деле, на дороге выбоин, будто на коже после запущенной оспы, а я все ускоряюсь со своим «мерседесом»: нога запала на педаль газа и занемела, как заговоренная каким-нибудь Кашпировским. Трудно, усилием воли, я сбрасываю газ и начинаю врать, на ходу придумываю какую-нибудь хохму из прокурорской жизни специально для Серокурова, тем временем налаживая сердцебиение, впрягая неровный, аритмичный стук в ритм обыденного выходного дня.

— Так вот, этот самый Саранчук десяток раз поднимал перед обедом гирю, а гиря — я тебе скажу!.. С ним, с этим Саранчуком, многие боялись поздороваться за руку, прятали ладонь за спину: очень болезненное было рукопожатие! К слову, мы с ним работали тогда в районе: я прокурором, а он у меня помощником. И вот после поднятия гири он по пояс обмывался во дворе под краном — и к себе в кабинет… А я, бывало, как задержусь на работе, так и слышу: в начале второго часа, в самый обеденный перерыв, женские каблучки — стук-стук, замок изнутри — щелк-перещелк, и тут уж у него включается на полную радио — обеденный концерт по заявкам…

— А вот и приехали! — внезапно перебивает меня Серокуров, и шипит злобным змеиным шипом, и дергает за рукав, не давая договорить: — Гаишники! Честь по чести, с мигалками! Стой, не показывай удостоверение, дай раньше я с ними поговорю!

Я послушно подруливаю на обочину, куда указывает непреклонный полосатый жезл, опускаю боковое стекло и корчу любезную физиономию простофили. Увы мне, несчастному, увы! Под хруст придорожного гравия к машине приближаются неспешные, полные достоинства шаги, и вот уже оконный проем застит крупногабаритный корпус, облаченный в доспехи госавтоинспектора, с внушительной нагрудной бляхой на самом почетном месте. Усатое лицо пришлеца строго и печально от решимости надлежаще исполнить свой долг, взгляд из-под тяжелых век пытлив: а ну-ка посмотрим, что вы за птицы!

— Прапорщик Караваев! — гудит над ухом скорбный церковный бас инспектора. — Нарушаем? Попрошу документы…

Чтобы разом покончить с тягомотиной выяснения отношений типа «прав — не прав», я все же тянусь в нагрудный карман за удостоверением, но тут между рулем и мной протискивается физиономия Серокурова, как по мне — полная фальшивой многозначительности.

— Любезный, дорога полна ям! — вещает он каким-то нутряным, задавленным голосом — как будто хочет засмеяться, но по определенным причинам не может. — Я вот на днях говорил Петру Петровичу: товарищ Недашковский, а что это у вас делается на дорогах? Нет средств? А кого это, спрашивается, волнует, что нет средств? Так найдите и используйте! Обещал вскорости сыскать, подогнать, кто упирается, накрутить, кто не понимает, так что к концу месяца… Гм! Сказал: звоните, если что, предъявляйте мою личную визитку, где увидите безобразия. Вот, извольте…

У меня перед глазами выпархивает ламинированная визитная карточка, на ней — герб о двух мечах, приветливая надпись «Начальник областной Госавтоинспекции подполковник милиции Недашковский Петр Петрович», и ниже, петитом, мобильный и служебный телефоны. Серокуров вертит карточку перед обалдевшим прапорщиком, сурово, но благожелательно вздыхает:

— Такие, брат Караваев, дела!

У госавтоинспектора зримо провисают усы, черносливовые зрачки тускнеют — кажется, он сейчас закатит глаза и зевнет во весь рот: и что же, и нет мне до вас никакого дела!

— Так я ж про то и говорю, чтоб, значит, больше не нарушали…

Бляха вместе с милицейским остовом исчезают, как и не было их, в освободившееся окно немедля втягивает сквозняком колючую снежную пыль.

— Однако!..

Серокуров ржет как сивый мерин и хлопает себя по коленям:

— Действует!

Я же снова пускаюсь в путь и одновременно требую взглядом объяснений.

— Ничего особенного. Петр Петрович Недашковский — человек пришлый, на должность попал по протекции, долго не выслуживаясь. Гарантий долговременной службы тоже никаких: жив благодетель — и он, стало быть, жить будет. Впрочем, теперь так принято, сам знаешь. Вот он и торопится: для себя успеть и начальство отблагодарить. Пути самые разные, ничего нового: техосмотры, крутые номера, допуски и так далее. А наш заочный друг додумался еще и визитками торговать. Честь по чести: герб с мечами, такой-то и такой-то начальник… Двадцать долларов штука! Хорошее приобретение, если честно: показал гаишнику — и на свободу с чистой совестью.

— Ты что же, деньги платил?

— Скажешь тоже! Того еще не хватало, чтобы продажные менты на мне зарабатывали! Весь фокус в том, что ушлые люди проведали об этой коммерции, напечатали партию дубликатов и стали из-под полы продавать — у Недашковского за спиной! Мне тут на днях один клиент всучил такой дубликат — вместо гонорара. Я по простоте душевной думал — туфта, а оказывается… Эй, водила, поворот к дачам не прозевай!

8. Сосновый бор

Мы сидим на серокуровской даче и пьем горькую. Отовсюду к нам наползает смутная полумгла, от печки тянет жаром, из углов — прелью и сыростью. А еще горько и безнадежно пахнет лежалой хвоей, подгнившими листьями и древесной пылью (видимо, в сосновых стенах завелся жучок-древоточец, и сверлит, и точит, точит). Мутные, давно не мытые окна темны, с отблесками пламени на стеклах; когда пламя притухает, в дальнем от меня окне льдисто мерцает между долговязых сосновых остовов рваная, как крохотная осколочная рана, Полярная звезда.

Большею частью мы молчим — тишина накапливается вокруг нас, словно электричество в трансформаторной будке, и постепенно становится гнетущей. И только изредка Серокуров внезапно пришпоривает свое кресло-качалку и несется неизвестно куда под деревянный, перекатывающийся по половицам перестук, да бередит душу долгий, протяжный стон дряхлых стропил откуда-то из-под самой крыши — вот и все, что связывает теперь нас с некой абстрактной реальностью бытия. Иногда мне кажется, что подступает забвение, — как если бы сознание незаметно ускользало из тела и блуждало где-то там, в неведомых пространствах, а нас уже давным-давно не было на этом свете. Но через неясные провалы во времени кто-нибудь из нас возвращается из странствий — звякает початой бутылкой или нащупывает сало с хлебом и ломтик соленого огурца, — и тогда мы снова тянемся друг к другу стаканами, через силу глотаем перегнанный Серокуровым из остатков варенья самогон и что-то необязательное произносим, чтобы не просто так пить, а непременно со смыслом…

Сколько себя помню, я всегда плохо усваивал спиртное, и потому по возможности пытаюсь уклоняться от подобных застолий. Однако же всякий раз по приезде на дачу принужден пить с Серокуровым — когда больше, когда меньше, но по определенному, необъяснимо сложившемуся, как если бы сложился сам по себе, ритуалу.

Этот ритуал соблюдался нами неукоснительно, без просьб, понуканий и напоминаний друг другу.

Сначала мы выбирались из машины, запирали дощатые ворота — одни на два наших участка — и сосредоточенно, не сговариваясь, отправлялись по своим углам. На пороге каждый обивал снег с обуви, звенел засовами и замками, скрипел обмороженными дверьми — и в настоянной хрусткой тишине дачного кооператива, зовущегося Сосновым Бором, подробно и чутко слышал, что делает другой, как если бы не на соседнем участке находился, а совсем близко, в двух шагах, рядом. После, растапливая печь, я видел в окно, что и над серокуровской дачей кучерявится сизый дымок, что этот дымок постепенно набирается, точно губка, густо-серым, с желтым и коричневатым отливом, цветом и наконец густеет и исходит в хмурое небо темной пепельной полосой. Затем до меня доносились звуки, напоминавшие удары колотушкой по сухому дереву, и отрывистое хриплое хеканье: это неугомонный сосед принимался рубить дрова — с размахом и остервенением, как рубили в давние времена головы супостатам лихие царские опричники.

«Не дай господи попасться такому в лапы!» — всякий раз приходила в голову странная мысль, хотя ничего дурного на моей памяти за Серокуровым не водилось, кроме того давнего, до сего дня так и не проясненного случая…

Когда же растекалось по дощатому полу первое тепло, доставались и раскладывались по столу привезенные из города припасы, и уже шипела и брызгала раскаленным жиром закопченная чугунная сковорода, тогда у кого-нибудь из нас вдруг обнаруживался изъян в приготовлениях, как то: заканчивалась соль или не был куплен по недоразумению хлеб. И вот уже за окном набегали к крыльцу соседские шаги или, напротив, я спешил к Серокурову, а то, наперед не сговариваясь, мы необъяснимо встречались на полдороге друг к другу. «У меня тут…» — говорил кто-либо один, но выражение глаз в такие минуты было у нас абсолютно одинаковым. Как же, и в самом деле, было нам не сбежаться, не посидеть дотемна, не выпить, если у соседа — яичница-глазунья, да еще с лучком, да на сале!

И вот мы сидим в серокуровской времянке и пьем. Пьем и молчим, молчим и пьем. И витаем в своих мирах, которые почти не пересекаются — за ненадобностью.

Скрип-скрип! — под тяжестью тела стенает заезженное кресло-качалка, опля-опля! — возносятся и ниспадают долу драные шлепанцы, — Серокуров качается с сигаретой в прокуренных зубах, глаза полузакрыты, в руке — стакан с недопитой водкой. А где же я? Я укрылся в углу дивана, среди неистребимых кошачьих запахов, сам себе невидим, а потому незрим, — невидимке легче бороться с хмелем, который медленно, но неотвратимо побеждает тебя.

— Пам-парам-парам! — цедит сквозь зубы Серокуров, затем втягивает щеки и, двигая губами, выпускает в потолок синюшное кольцо дыма. — Гниды — это такие домики на волосах с зародышами паразитов. Заведется на голове вошь, потом — еще одна, и вот уже они спариваются, плодят деток, строят домики… Женя, у тебя на голове не завелся еще оптимистический капитализм? Это чтобы кому-то было хорошо жить за твой счет, питаться тобой и на тебя же гадить. А ты чешись себе, Женя, чешись! Были еще анархизм, социализм, коммунизм… И еще что-нибудь подобное будет. Меня из всех этих «измов» удовлетворяет исключительно гедонизм!

Я молчу в своем углу, потому как из глубины моего естества медленно поднимается по пищеводу изжога, — я ощущаю приближение ко рту чего-то горчично-мерзостного, пытаюсь уловить это нечто на вкус, затолкать глотками обратно. Увы мне, увы! Легче уж надраться до омерзения, чтобы хмель окончательно одолел и меня, и изжогу, и безжалостный мир вокруг нас.

А может, это и не изжога вовсе? Может, это мысли меня донимают — все об одном и том же, неотступно портят мне желудок и кровь. Пока я растапливал печь, возился с привезенными продуктами, пока готовил себе ужин, я прикидывал так и эдак: все ли у меня чисто здесь? Целы ли бумаги, правильно ли эти бумаги оформлены, за все ли работы заплачено — при приобретении материалов, строительстве дачи, приватизации участка? Не здесь ли, в этом лесу, сидит черт и глумливо крутит мне кукиш?

Кстати, Зязиков из земельного управления — что-то давненько его не видно. Раньше, бывало, поганой метлой не выметешь — то в кабинет явится за каким-нибудь пустяком, а то, непрошеный, скрипнет дачной калиткой: «Как драгоценное здоровье?.. Не уделить ли внимание шашлычку, Евгений Николаевич?.. А ежели бутылочку “Цинандали”?..» Помнится, что-то этот курдупель намутил с бумагами, ускорил их оформление — всенепременно хотел угодить. Или намеренно напортачил, чтобы, если всплывет «липа», понудить меня вмешаться, а заодно помочь и с другими, более серьезными его делишками?..

— Женя, ау!

Серокуров тянется ко мне со своим стаканом, и мы чокаемся — коротко, глухо, уныло. Водка уже отдает во рту спиртом, а сие для меня — верный признак, что пора завязывать: еще полстакана — и наутро не подниму головы.

«Хорошо таким, как Серокуров, — думаю я не без некоторой доли зависти. — Пьют едва не с младенчества, пьют всю жизнь, а ничего им не делается, ничего с ними не случается, кроме инсульта и внезапной смерти. Но внезапная смерть быстра и, верно, безболезненна, а потому милость Божия. Со мной все иначе: пить начал поздно, пил недолго и неумело, и вот уже наступила пора завязывать — поджелудочная железа не выдерживает и такое прочее… А ведь только вошел во вкус!»

— Наша система — раковая опухоль! — шипит тем временем Серокуров, все быстрее мелькая тапками, и я слышу, что голос его как бы подсел, слова стали протяжны, с запинкой, а значит, не меня одного сегодня одолел необоримый алкоголь. — Помнишь, у древних египтян был символ — змея, пожирающая свой хвост? Не знаю, о какой бесконечности они трактуют, эти покойные египтяне, а если по мне, так это не символ, а самая что ни есть неподдельная правда: наша управа, аки змея, пожирает самое себя. Такой вот получается уроборос! И все вы, кто еще уцелел, по указке сверху пожираете друг друга. Ладно бы одного меня — но ведь и вас вскорости поодиночке сожрут! Таковы условия игры: все поедаемы, никого не жалко. Особенно самых преданных и достойных. Пусть ты не жрешь, но ты с ними, хочешь или не хочешь. А там, глядишь, и тебе придется…

Он громко глотает — как сглатывают рвотный ком, гасит окурок о край стола и снова запускает свою качалку в путь, с таким остервенением гремит ею об пол, что один тапок слетает с ноги и, прошелестев по параболе мимо моего уха, шлепается за спинку дивана.

— Возьмем, к примеру, меня. Я выиграл все суды — это раз, проститутки, которые убили преподобного, давно отсидели, вышли с чистой совестью на свободу и снова пьют пиво, курят бамбук и трахаются за деньги — это два. А со мной все та же волынка! Не хотят, сволочи, признаться: были не правы, погорячились, извини, старина Серокуров, возвращайся на работу. Вместо этого мутят, давят на следователя, на судью, подводят под это мертвое дело любую, самую неподходящую статью из кодекса, какое-нибудь «оставление в опасности», лишь бы не идти на попятную… Добивают ни за что — своего!

— А ты не пробовал съездить в Генеральную прокуратуру на прием, поговорить: мол, все надуманно, не дело, а пустышка и такое прочее?

— Куда там — с моим рылом да в их калашный ряд! Меня даже наши, областные, с ухмылкой принимают: вот, мол, явился Андерсен, сейчас сказки рассказывать станет. Знаем мы эти сказки! А что они знают? Я сам не знаю всего… Веришь, не знаю! Иной раз так хочется расквасить какую-нибудь прокурорскую морду, — ежели суждено сесть, так хоть за дело…

«Наверное, он прав, Серокуров, — на мгновение размякая, проникаюсь я сочувствием к собеседнику. — Если не доказали, что виноват, почему не оправдать? Оправдательные приговоры свидетельствуют о наличии в стране истинного правосудия. Чего бояться? Весь мир их приветствует, и только чинодралы из Генеральной прокуратуры свято убеждены: оправдательный приговор — это ЧП на всю страну! Со всеми вытекающими для подчиненных последствиями».

— Они же меня и подтолкнули к этой истории: бывший прокурор области Андрей Андреевич Черногуз, мурло с наклеенным на физиономии лейблом «порядочного человека», и члены коллегии. — Серокуров внезапно наклоняется ко мне, заглядывает в глаза, и мутные зрачки его становятся на мгновение осмысленными и несчастными, а нижняя губа обвисает, кривится и дрожит, как у обиженного ребенка. — Я ведь тогда в завязке был, пива даже не нюхал, а тут — квартальная коллегия. Вот она тянется, эта коллегия, тянется — мухи со скуки дохнут. Но представь, зазывают на трибуну меня. Как тут все оживилось, как все обрадовались спектаклю! Раздолбали меня под орех — я так и не понял за что. То ли попал под горячую руку, то ли наклепал на меня кто-то. Ты ведь помнишь, Андрей Андреевич, сука, развел в управе стукачество, верил исключительно жополизам, они у него всегда в чести были. И вот объявили мне ни за что ни про что выговор, я и сорвался — после коллегии отправился прямиком в «Кварц». Казалось, если не напьюсь, голова от обиды лопнет.

Серокуров запрокидывает надо ртом стакан, в один присест выпивает и снова подкатывается ко мне, нависает — всем собой, лицом и глазами, в которых за горькой мутью невесть что до срока затаено.

— А в «Кварце», между прочим, мой давний знакомец пил коньяк, — сипло продолжает он, — здоровенный такой попяра, в джинсах, ковбойке и с резинкой на волосах — в пучок, значит, собрал патлы, чтобы никто в кафе не догадался, что он ходит с кадилом в церкви и поет псалмы на разные голоса. Обрадовались мы друг другу, стали выпивать — сначала за здравие, а потом за все, что в голову приходило, но больше — за баб… Я ему говорю: «Во что ты веруешь, поп, толоконный лоб, если в таком гадюшнике со мной пьешь и на продажных девок с вожделением смотришь?» А он лакает и ухмыляется, лакает и ухмыляется, а после хитро отвечает: «Мир земной зело украшен и разнообразен, сын мой. Как же не замечать его радостей? А кроме того, еще Пушкин писал: “Пока не требует поэта к священной жертве Аполлон, в заботах суетного света он малодушно погружен…” Малодушно!.. Умнейший был человек Александр Сергеевич!» А я ему на то: «Ты, поп, не лукавь, договаривай. Там еще сказано, у Пушкина: “…и меж детей ничтожных мира, быть может, всех ничтожней он”. И это суждение на себя принимаешь? А после пойдешь с алтаря проповеди читать?» Он, не раздумывая: «Принимаю! Ничтожен. А после пойду и читать стану. Потому как ничтожен сейчас, а не во храме Божьем». Так мы спорили, пока не дошли до кондиции. Тут и нарисовались эти две лахудры — за соседним столиком мартини с лимоном через соломинку пили. Все из себя, а дураку видно: продадутся за чебурек! А какие сейчас не продаются? Слово за слово, сговорились мы вчетвером еще выпить и почудить у меня на квартире. Там ремонт тогда затевался, перестилали полы, все вверх дном, Галка уехала погостить к своим в Молчановку — так что в самый раз на квартиру девок водить. Ну, будем!..

Мы ударяем стаканом о стакан — звук получается искусственный и тусклый, как если бы об пол расшибся глиняный черепок. Я слышу, как Серокуров глотает, — гортанные индюшачьи звуки вызывают у меня рвотный спазм. К тому же я не могу больше пить и, старательно прикладывая стакан ко рту, всего лишь увлажняю водкой губы.

— Вот скажи, почему у меня не получается с девками, если выпью? — раздумчиво спрашивает Серокуров чуть погодя, и я, будто из паутины, выпутываюсь из облепляющей меня исподтишка дремы. — Пока не выпью — не могу начать, когда выпью — не могу кончить. Шутка! Я о другом: по пьяному делу, начинается «механика», а мне этого не надо! Хочется что-то чувствовать… Я ведь в душе романтик. А еще хочется, чтобы не раздражал запах, чтобы все на полутонах, как в старом кино, все интеллигентно… А у них, у продвинутых, какой-то в постели Мойдодыр: откроет рот да как заорет… Черт, как я надрался!

Пора прощаться, думаю я. Но так просто не вырвешься, станет хватать за руки: побудь да побудь, еще выпьем, поговорим! И я смалодушничаю, останусь, и это малодушие, в конечном счете выйдет мне боком. Но с другой стороны, сегодня как никогда я понимаю моего собутыльника и сочувствую ему. Ведь никто и никому в этой жизни, по большому счету, не нужен, особенно если человек, как вот Серокуров, волей обстоятельств выброшен на обочину, надломлен и одинок. И самые близкие — друзья, родные — как всегда, отвернутся первыми…

— Вот мы, значит, пришли ко мне на квартиру, а девки увидели это безобразие — ободранные стены, доски, всякие там пропитки и клеи — и губы надули: у-у!.. — без перехода переключается на прежнюю тему Серокуров. — «Ничего-ничего, — говорю им, — перетерпите! Скажите, какие мы нежные! Прямо тебе розы на морозе!» Деваться некуда, кое-как расположились мы на кухне. Достал я из холодильника водку, балык, какие-то маринады — тут они потеплели, оживились. Стали мы пить, а они, девки, мелькают из ванной в кухню — туда-сюда, перемигиваются, хихикают. Мы с попом уже теплые, вот и зазевались. После второй или третьей рюмки, не помню как, но провалился я к чертовой матери — точно меня не стало. Клофелиновый мрак! Очнулся — никого. Голова трещит, вокруг бардак: объедки, томатные пятна… Карманы вывернуты — ни денег, ни документов. Почему-то обрезки досок разбросаны… И никого: ни девок, ни попа. А назавтра уголовный розыск с нашими, прокурорскими, в двери ломятся: мол, нашли отправителя культа имярек за городом с проломленной головой.

Серокуров вздыхает, со свистом втягивает ноздрями воздух и, осклабившись, продолжает:

— Экспертиза показала: замерз поп, умер от переохлаждения. Но голову-то ему кто проломил, кто вынес из квартиры? Осмотр показал: в квартире, на полу и на досках, — кровь попа. Взяли девок, они признались: незаметно подсыпали в водку клофелин. Я вырубился почти сразу, но поп — тот оказался крепкий орешек: очнулся, когда девки чистили нам карманы, и якобы потребовал любви в извращенной форме. И это страшно их оскорбило. Каково? Проститутку, оказывается, может подобное оскорбить! И вот они досками, приготовленными для ремонта, выбили из попа остатки сознания, забрали деньги и ценные вещи и скрылись. По их версии, когда я очнулся, то, во избежание ненужных обвинений и разбирательств, вынес из дома беспамятного попа, вывез тело за город и там оставил. Вот и весь состав преступления! За это меня уже пять лет таскают по судам, четыре месяца я отсидел в СИЗО, с работы выбросили как собаку. А я его из дома не выносил! Как мог, когда у попа центнер веса?! Мне кажется, когда мы вырубились, девки впустили в квартиру сообщников, те и прибрались. Так нет же, раз я отсидел на предварительном следствии, значит, виноват!

И в самом деле, темная история, вспоминаю я. В материалах дела так и не было прояснено, как несчастный поп оказался за городом, куда и почему исчезла стоявшая у подъезда машина Серокурова, а ведь на ней, на машине, могли оставаться следы крови. Может быть, именно потому она бесследно исчезла? Да, темное дело. В том числе для меня. Я всего лишь могу напрячь воображение и представить, как все происходило, но это будет виртуальная реальность, сдобренная моей фантазией и уже потому далекая от истины. Да и зачем это мне?

— Посуди сам, — тем временем продолжает бубнить из своего кресла вконец осоловевший Серокуров. — Положим, просыпаюсь я в своей квартире после распития, а на полу — мертвый служитель культа. Накануне пили, а дальше провал памяти. Поверили бы мне наши выдающиеся пинкертоны или нет? Свои, прокурорские, поверили бы? А судьи? Черта с два! Не мудрствуя лукаво, пришили бы убийство из хулиганских побуждений! Якобы мы с попом напились, повздорили и такое прочее… Никто не стал бы этих девок искать, так бы на мне все и закончилось…

— Именно так, а не иначе! — едва разлепляю я непослушные губы. — Что, водка закончилась? Вот тебе и раз! Никогда бы не подумал…

9. Понедельник

Воскресенье я провел в неспокойном сомнамбулическом состоянии: изнутри меня донимала смутная тревога, тогда как внешне — у зеркала, глаза в глаза, — я сам себе напоминал сытого бульдога на покое. Желание рыться в бумагах и платежках, скалывать и приводить в порядок всевозможные чеки, разрешения на проведение строительно-ремонтных работ, договоры подряда и расписки как-то само по себе отпало: советские времена давно окончились, а в наши дни нарыть что-нибудь предосудительное в этих макулатурных залежах было невозможно. «Хоромы» мои по теперешним понятиям более чем скромны, все расчеты я производил аккуратно, а явно левых и незаконных бумаг, к счастью, не было у меня. Кроме того, мне мешало сосредоточиться состояние похмелья, — черт бы подрал этого Серокурова, не вовремя и некстати подвернувшегося со своим горем-несчастьем! Ну а первоначальный порыв анализировать и упреждать и вовсе иссяк: если я где-то ненароком засветился, то этого уже не исправишь. Люди расскажут то, что знают, документ ляжет к документу, и так далее. Главное — сориентироваться, быть готовым объяснить и опровергнуть, а тут надобно переждать выходные и попытаться разговорить людей, знающих или могущих знать. Затем, точно мозаику, собрать из разрозненных обрывков картину нынешнего моего бытия…

И вот утро понедельника. Снова оттепель, насморочная сырость, скольжение подошв по раскисшей целлюлозе наста. Непреходящее ощущение тоски от долгостояния жизни, от бесконечного повторения пройденного, особенно в начале недели, особенно в такие сумеречные утра. Но и потаенное возбуждение от исподтишка подкрадывающихся перемен: что-то оно будет сегодня?

Во дворе управы, как мы, призванные, зовем иногда нашу прокуратуру, прижившийся здесь коротконогий кот, прозванный Старшим Советником Юстиции, толстый, мордастый, похожий на батон вареной колбасы, скользит навстречу на пухлом брюхе и выпрашивает угощение. Как же, как же, всенепременно! Какая-нибудь загодя завернутая в салфетку куриная косточка выкладывается перед котом, и тут уже наглой усатой морде становится не до меня, косточка немедля разгрызается с угрожающим утробным урчанием, тогда как краем глаза Старший Советник Юстиции высматривает следующего дары приносящего. Что же, не один кот — все мы так устроены в этом мире!

Я подымаюсь по ступеням, киваю, подаю руку, морщусь, когда попадается влажная, соскальзывающая ладонь. В общем-то я человек благожелательный к окружающим, но порой общение с некоторыми из коллег вызывает у меня чувство изжоги и внутреннего сопротивления: перейти бы на другую сторону — от греха подальше! Но «другой стороны» в управе нет, и я, как приснопамятный Бузыкин из «Осеннего марафона», отираю пот чужих ладоней, приветливо кланяюсь, а про себя думаю: «Черт бы тебя подрал с твоими мокрыми ручками!»

В кабинете после выходных как-то затхло и неуютно, хочется выйти вон и долго не возвращаться. Но вместо этого, единственно правильного и разумного, я раздеваюсь, приоткрываю окно, охорашиваюсь перед зеркалом, перекладываю реденький чубчик через проплешину. Пересматриваться с самим собой, угрюмо-насупленным, помятым, как будто после недосыпа, не очень весело. Погас, тлеешь, как в камине угли! А ведь был когда-то… Да, когда-то был…

«И чего Аннушка спит со мной? Вдвое меня моложе, пусть и она не дева юная, но мы с ней как два материка, разделенных океаном прожитой жизни… Разумеется, о безрассудной любви и речи не было…»

От меня вечор Леила

Равнодушно уходила.

Я сказал: «Постой, куда?»

А она мне возразила:

«Голова твоя седа».

Я вздыхаю — и немедля в груди ощущается заноза, вот уже два дня и две ночи таящаяся под сердцем. Что же, в борьбу? А ведь так не хочется, такая апатия вдруг обволакивает, поднимается и возмущает — откуда-то из подвздошной области, из глубины естества. Это душа борется с сердцем, думаю я, требует: покайся и покорись! Но только пойди за ней, за душой, — и не станет обыденных человеческих радостей, не станет любви. Жизни не станет, если уж откровенно. Только и останется, что покой, и то в лучшем случае. У меня же издавна девиз: все должно быть уравновешено, всему должны быть свои время и место, свои мера и порядок. Вот как сейчас: душа — сердце, тоска — радость, мороз — слякоть…

Еще раз вздыхая, я направляюсь в кабинет напротив — в мой отдел. По понедельникам, под настроение или по необходимости, я провожу здесь оперативку, поскольку у меня тесно, да и нечего подчиненным создавать подобие хаоса: нести ко мне дополнительные стулья, елозить спинками по обоям, натаскивать на половое покрытие грязь!

Урочное время настало, и все были на местах — все пятеро.

Старший прокурор отдела Павел Павлович Мешков, долговязый, гнутый, в стекляшках очков, с прочитывающейся на кроличьем лице фразой из мультфильма: «Никого нет дома!» — поливает из чайника возросший в горшке на подоконнике перец стручковый. Перец вскорости должен созреть, налиться хищным, бордово-алым цветом, затем подсохнуть, и Мешков загодя готовится к сбору урожая: он тщательно вымыл подаренный отделу ко дню прокуратуры хрустальный графин, наполнил его водкой и ежедневно ощупывает стручки перца длинными нетерпеливыми перстами, определяя на ощупь, возможно ли в ближайшие дни изготовление перцовки.

— Евгений Николаевич, глядите-ка, созревает! — проникновенно и благостно, точно певчий на клиросе, выводит Мешков, и на лице его прочитывается мимолетное счастье предвкушения: вот уж выпьем так выпьем!

— Доброе утро! — раскланиваясь с каждым, я присаживаюсь на краешек стола. — Между прочим, Мешков, праздники закончились месяц назад, а у вас все еще новогоднее настроение.

— На что вы намекаете? — якобы весь внимание, замирает Мешков с чайником на весу, и вода проливается у него мимо горшка на подоконник.

— На пустые бутылки из-под водки, которые недосуг вынести. Сколько вам повторять? Вот, пожалуйста, ваша чашка — прошлогодняя заварка в ней давно скисла и прикипела, теперь ничем не отдерешь. Вам не противно? Или ждете, чтобы Нюра за вас подсуетилась?

Нюра — наша уборщица, молодая девица с норовом, принципиально не замечающая грязных чашек-ложек Мешкова.

— Евгений Николаевич, сегодня только понедельник…

— То есть до следующего понедельника дело сдвинется, хотите сказать?

Мешков роется в шкафу, находит салфетку и с напускным усердием елозит ею по грязноватой лужице, норовящей пролиться с подоконника на пол. Усердие его беспредельно, очки подпрыгивают на переносице, глаза косят в сторону: вот-вот скажет с серьезным видом хохму и возрадуется, точно ребенок. Седой уже мужик, а детство в нем бродит, точно хорошая закваска.

— Молчать, Мешков! Разговоры и хохмы после, — беру я быка за рога. — Дурнопьянов, выбирайтесь из интернета!

— Так ведь опять в этом интернете нас топчут… не нас, а систему, — невозмутимо чавкает яблоком прокурор отдела Дурнопьянов по кличке Дуршлаг. — Уселась какая-то гнида на сайте, и гонит волну, и гонит! Точно вокруг все белые и пушистые, одни мы отчего-то не уродились…

Дурнопьянов еще молод, но уже пухнет щеками и подбородком, с достоинством носит раннее брюшко и отличается редкой, верблюжьей невозмутимостью. Он весь погружен в себя, в собственные заботы и дела, весь он где-то там, вне управы: на станции техобслуживания, в поликлинике, на строящейся даче, еще черт знает где. Он из породы людей, приходящих на работу позже и норовящих ускользнуть пораньше, а между тем и этим раз-другой отпроситься по какой-нибудь надобности. У него часто болеет ребенок, ломается машина, капризничает нянька, подтекает кран — и все эти внерабочие проблемы может решить только он один, он и решает. С моего благословения. Ибо я всячески поощряю девиз: работать — чтобы жить, а не наоборот. Кроме того, я по характеру излишне мягок, мягче, чем необходимо для настоящего руководителя, и часто, даже против своей воли, отпускаю, разрешаю, способствую. Нет, я не добрячок, я разный, по обстоятельствам жизни: злой и добрый — всякий. Но больше добрый. За это меня многие не любят, ибо доброта граничит с безволием и, кроме того, таит в себе всякое разное, непредсказуемое. Например, гнилой либерализм. Но не любят — втайне, исподтишка, как это издавна заведено в чиновничьей среде. С улыбкой, за которой ядовитые зубы и раздвоенный язык. С взглядом в спину — точно пистолетное дуло…

— Так-с!..

Мешков отставляет наконец в сторону чайник, шаркает подошвами, усаживается, зачем-то перекладывает на столе бумаги, вздыхает. Он редкий флегматик, его ни в коем случае нельзя подгонять: чем быстрее необходимо выполнить задачу, тем для него мучительнее процесс исполнения. Галоп здесь в принципе невозможен: «Месье, я могу только шагом!..»

Напротив Мешкова сидит полный его антипод, Алла Афанасьевна Сорокина — миловидная, умная, живо рефлектирующая особа лет тридцати пяти. Мне она симпатична, в том числе живым восприятием Мешкова. Уже несколько минут она наблюдает за ним с тем непередаваемым выражением лица, как если бы сейчас только проглотила что-то кислое и ее вот-вот стошнит.

— Опять ждем Сорокину, — точно записной провокатор, бормочет чуткий Мешков, не поднимая глаз на Аллу Афанасьевну и сосредоточенно шуруя в бумагах, — пока изволит наговориться по телефону. Всякий раз так, Евгений Николаевич: телефон — в личных целях!

Пауза восхитительна! Дурнопьянов и два других прокурора, Замега и Рудницкий, многозначительно переглядываются в ожидании: не выгорит ли вместо оперативки скандальчик? «Ну? Ну-у?!» В воздухе пахнет озоном, под потолком скапливается грозовое электричество. Один Мешков, сволочь, невозмутим, только стекляшки очков съезжают, соскальзывают на кончик носа, точно нос намазан у него жиром: «Ну?!»

— Алла Афанасьевна, что у вас запланировано на сегодня? — играю я на опережение, предотвращая ответный, по сути, запоздалый электрический разряд: уж больно прочувствованно, на вдохе, ущипнул Мешков, чтобы успела сгруппироваться и осадить в ответ.

Сорокина выдыхает, встряхивает челкой, сосредотачивается и все-таки, не сдержавшись, суживает глаза в гневные щелки и бросает в сторону Мешкова вполголоса: «Никого нет дома!..» Наконец-то! Замега с Рудницким немедля прыскают, а Мешков вполне счастлив, он просто светится изнутри, точно лампочка Ильича: утро, кажется, задалось!

Я не люблю оперативных и аппаратных совещаний, коллегий и тому подобных приемов и способов начальственного удовлетворения амбиций: считаю их пустопорожней говорильней, направленной на единственное — указать подчиненным их место в чиновничьей иерархии и, по возможности, еще раз унизить. Куда полезней разговор наедине, без дурно пахнущего театрального действа с образцово-показательной поркой, или, как мы по-черному шутим между собой, без элементов «нетрадиционного сексуального удовлетворения». А эти полные показного величия рожи в президиуме, напоминающие голые бордовые зады обезьян!.. А повторяющиеся из года в год, от совещания к совещанию гневные речи!.. А бред сивой кобылы!.. А императорские позы, воскресшие в своей первозданности из-под развалин Древнего Рима!..

Но, справедливости ради, иногда общение руководителя с коллективом все-таки полезно и даже необходимо. Хотя бы для того, чтобы не потерять чувство локтя. Или — чтобы не повторяться, если поставлена одна задача. Вот как сейчас…

— Итак?..

Судебных заседаний сегодня ни у кого нет. Сорокина планирует закончить постановление о привлечении к дисциплинарной ответственности следователя Затылюка, Дурнопьянов готовит протест на постановление суда по коррупционному протоколу, Замега с Рудницким изучают уголовные дела на предмет наличия признаков организованности в действиях обвиняемых. Один Мешков, как всегда, юлит: то у него да се… Вот уж Мешков, кстати!

— Диспозиция меняется, — распоряжаюсь я злым, гавкающим голосом, чтобы сомнений и вопросов ни у кого не возникло. — Дурнопьянов, Замега и Рудницкий работают по плану. Сорокина и Мешков с предписаниями о проведении проверок — соответственно в УБОП и отдел «К» службы безопасности. Цель проверки: оперативно-розыскные дела, заведенные за последние три месяца. Гласно — с признаками коррупции. Негласно — в отношении работников правоохранительных органов, в особенности суда и прокуратуры. На кого заведены, брались ли разрешения в суде на проведение оперативно-технических мероприятий, не получены ли заодно разрешения на других, непричастных лиц? И тому подобное. Как — знаете сами. Главное — оперативно. И… одним словом, если нароете что-то, заслуживающее внимания, — немедля ко мне. Мешков, клоуном в цирке поработаете после!..

«Месье, я могу только шагом!..»

10. Квак

Итак, первая задача поставлена, и хотя результат будет, скорее всего, нулевой (с тех пор как за оперативно-розыскной деятельностью начал осуществляться прокурорский надзор, еще хилый, зародышевый, без допуска к агентуре, спецподразделения негласно завели «двойную бухгалтерию»: никчемную информацию — в дело, а нежелательную для прокурорских — в какой-нибудь потайной ящик стола; есть масса способов, как укрыть, спрятать от чужих глаз, ввести в заблуждение; все знают об этом, но пока не существует верных средств и методов, которые позволили бы поймать за руку хитрецов), но, как говорится, отрицательный результат априори тоже является результатом. Что же, поживем — увидим.

А пока, поразмыслив, я решаю нанести визит Кваку: предприятие само по себе бессмысленное (ничего не скажет), но и необходимое (если что-то знает, каким бы хитрецом ни был, а непременно себя выдаст: взглядом, мимикой, жестом — как всякое рефлектирующее существо в этом мире).

Сначала я звоню по мобильному телефону и сговариваюсь о времени визита, ибо означенный Квак ухитрился выпрыгнуть в некой иерархической пирамиде на несколько ступенек выше меня. Ничего странного, если взять во внимание, что он приходится кем-то (кумом, сватом, внучатым племянником — хоть и седьмая вода на киселе, но тем не менее) бывшему заместителю председателя Верховного суда Мухляренко. По крайней мере, это утверждали знающие люди, — с чего бы мне им не верить?

Затем переулками и дворами я выбираюсь на соседнюю улицу, а оттуда попадаю на площадь, к бывшему партийному зданию с серыми колоннами, затоптанными ступеньками и огромной, тугой, хрипучей дверью. Это и есть апелляционный суд, председателем которого трудится Игорь Маркович Карманчук, негласно прозванный сослуживцами за пришлепывающую походку, голый череп и широкий, от уха до уха, жабий рот, но больше за противность характера, Кваком из приснопамятного фильма-сказки «Марья-искусница».

— А-а, — по-жабьи, горлом, трепеща внушительным кадыком, поет Квак, выдвигаясь из-за полированного стола мне навстречу, — вот и Милорд (это мое прозвище еще с институтских времен) пожаловали!

Он весь сияет, морщит кожу на голом черепе, двигает ушами, точно и в самом деле несказанно мне рад. Вот только взгляд не дает мне умилиться — он постоянно спрыгивает этим взглядом, соскальзывает, чтобы не глядеть впрямую, а больше норовит из засады, наскоком — кольнул и спрятался. Зрачки у него блеклые, точно февральские лужицы, в зрачках — льдинки: зачем пожаловал? Что ж, ничего нового. В институте Квак был партийным секретарем и ортодоксом, после в первых рядах боролся с коммунизмом и тоталитаризмом и при этом при всем никогда и никому не смотрел прямо в глаза.

Мы усаживаемся в кресла у приставного стола, друг напротив друга, секунду-другую лавируем взглядами: я догоняю, он убегает, — затем Квак подрывается, ложится животом на осклизлую столешницу стола, выставив намозоленный зад в добротной, болотного оттенка ткани, нажимает клавишу на телефонном пульте:

— Серафима Игоревна, будьте так добры, сообразите нам с Евгением Николаевичем кофейку! — И, возвратившись в прежнюю позицию, слегка задыхаясь и все так же кося взглядом, оборачивается ко мне: — Под коньячок? Или как?..

Чего уж там, если не жалко!

Ход на первый взгляд неверный: если я согласился пить с ним коньяк, значит, разговор предстоит неофициальный и его, Карманчука, впрямую не касающийся. И Квак тут же мимикрирует, переменяет окраску с защитной на сановно-благодушную, как у благодетеля и вершителя судеб областного масштаба. Он держит паузу, ожидая от меня вступительной речи, он весь внимание, хотя ему явно недосуг, государственных дел у него невпроворот, и вообще — какого черта? Одна незадача — глаза некуда спрятать, и он запускает их по кругу, по стенам и потолку, по моим рукам и коленям; и в горле у него клокочет, дрожит затиснутый звук какой-нибудь пресноводной, невысказанной им песни…

А я? Именно этого мне и надобно. И мой ход на самом деле — ход расслабляющий: чего не наговоришь под коньяк, с ощущением собственного превосходства, в мгновения, когда не надо оставаться настороже!

И однако же я тоже молчу — отчасти из чувства противоречия: не люблю делать то, к чему меня понуждают или чего от меня ждут, — отчасти потому, что еще не нащупал верного пути к разговору. Я тяну время: авось выйдет как-нибудь само собой. А чтобы удобнее было молчать, я вспоминаю, как после института Квак маялся в адвокатах, носил судьям бутерброды, следователей и прокуроров поил водкой, и была у него тогда другая кличка: Шмордяйкин, — потому как всякий раз печально шмыгал носом, наливая и выпивая. Потом настало смутное время, баланс сил был нарушен в пользу судебной системы, она стала разрастаться, как раковая опухоль, и оказалась бесконтрольной, самодовольной и неприкасаемой, — так, видимо, было удобнее новоиспеченным нуворишам, — и вместе с половодьем прибило к ее берегам Шмордяйкина, вскорости переименованного злыми насмешниками в Квака.

Обо всем этом я думаю не без доли злорадства и неприязни к Карманчуку. Хотя что это я? Или не пили мы с ним брудершафта в студенческие годы, или не бывал я в его доме, не ел зеленого борща с домашней сметаной, не закусывал самодельной селедкой под луком, которую замечательно приготовляла его жена Антонина Михайловна? А вот поди ж ты, ничего доброго к этому человеку я не испытываю, как и многие другие, коллеги или просто потерпевшие от Квака, ибо он доктор Джекил и мистер Хайд в одном лице. Прелесть что за человек — за столом, с гармошкой, за водкой-селедкой, расчетливый и хитрый подлец — во все остальное время, особенно тогда, когда к нему приходили с просьбой: или помоги, или отойди в сторону. Я знаю многих, которые были обнадежены им, и не бескорыстно, но остались ни с чем. И поэтому, в частности, свой приход должен обставить в любую другую форму, кроме одной — искренности или, не приведи господи, просьбы…

Я молчу, и Квак начинает ерзать в кресле и ускоряет бег глаз по кругу. Что, неуютно, сволочь? Если бы ты был честен, как… как не знаю кто… тогда не был бы ты Шмордяйкиным, и Кваком не был бы. Но информации о тебе много, и хоть она неофициальная, и оперативно-розыскное дело на тебя не заведено, и прослушка у тебя в кабинете не стоит, и наружка за тобой, праведным, не следует по пятам, ты у нас и без того все время на виду, и когда представится случай или поменяются времена… а они рано или поздно поменяются… И ты помнишь об этом и потому ерзаешь, ерзаешь…

— Да, коньячок!..

Квак первым не выдерживает, срывается с места и убегает. В стене за сановным креслом у него укрыта заветная дверь в комнатушку, где он расслабляется от повседневного груза дел на обитом гобеленовой тканью диване, где в холодильнике источает сладкий дымный запах отечественный (не польский, осклизлый и одурманенный химиотерапией!) балык и зернится в стеклянном ведерке кетовая икра, где…

О маленькое потаенное счастье Квака! Как и у всякого мало-мальски уважающего себя чиновника областного масштаба. Сюда бы еще секретаршу лет девятнадцати с глупым личиком и наглой вседозволенностью в глазах!.. Но в кабинет вползает пухлая тетеха, прихрамывающая на варикозную ногу, из-за боязни оступиться и пролить она мелко семенит, балансируя тяжелым расписным подносом на вытянутых руках. На подносе — две чашки заварного кофе, сахарница и янтарный мед в крохотной хрустальной вазочке. Тетеха улыбается мне так, точно только вчера мы с нею дружески расстались, хотя десятью минутами ранее, запуская в кабинет, окинула меня подозрительным снайперским взглядом — едва дыру не провертела мне между лопаток.

— Ну-с!.. — пришлепывая, носится от холодильника в кабинет и назад гостеприимный Квак — с коньяком, лимоном, балыком и икрой. Причина моего визита все еще ему неясна, а я из тех людей, которые в принципе могут прийти как с хорошей, так и с дурной вестью. Он знает это, и потому — ни с того ни с сего — начинает непроизвольно суетиться и засматривает просительно: а?.. что?.. не обо мне ли?..

Глуп все-таки человек и суетлив! Знал бы теперь этот Игорь Маркович, с чем я к нему пожаловал… А ведь по всему выходит — пришел недаром!

Внезапно я испытываю облегчение, мне даже забавно становится: в чем-то мы с Кваком уравнялись, вот только он не догадывается в чем. А я почти наверняка уже знаю: за разрешением на применение в отношении меня оперативно-розыскных мероприятий в апелляционный суд никто не обращался: ни наши доморощенные спецподразделения, ни столичные, из главка. Иначе пил бы он со мной коньяк, как же! А если бы и пил, то рожа у него светилась бы тайным знанием и превосходством, а не позорно блекла и не бегал бы так кадык в мгновения, когда сглатывает слюну… Я о себе это знаю, а он о себе нет. И поделом, батенька!

«Не знаешь, а потому боишься! И не надо тебе знать. В наше продвинутое время, впрочем как и во времена иные, у всякого и у каждого рыльце в пуху…»

— За встречу! — квакает Игорь Маркович, и мы дружно сталкиваем рюмки хрустальными боками.

Коньяк у него, насколько могу судить, превосходный, а вот кофе — дрянь: или не любит, или не разбирается, или кто-то его обманул, что сие пойло называется кофе. А впрочем, я стал привередлив по этой части, как и, положа руку на сердце, по части всякого прочего — многажды недоволен, брюзглив.

— Этот кофе Антонина Михайловна насоветовала, — неумело, точно мальчишка, оправдывается Квак. — Уж я ужучу ее, будь спокоен! Хотя на днях его пил твой, областной… Даже не покривился, а ведь он, сам знаешь…

Квак заглядывает в меня, как в замочную скважину: а вдруг за дверцей откроется нечто… Но даже упоминание о «моем, областном», пьющем в этом кабинете кофе, а может быть и что покрепче, не производит на меня должного впечатления — и за дверцей так ничего и не приоткрывается, увы.

— Должен сказать: прекрасный человек — твой, умница, каких мало!.. А вот замы у него… Один такое мне предлагал, но я сказал: не смейте больше мне звонить! Вот так! Я на днях девиз велел выгравировать, прибью над дверью: «Превыше закона один Бог». А?

— Ты смотри там, со своими судьями, поосторожнее, — наконец соизволяю сказать я, понизив голос. — Оттуда пришло указание: никаких поблажек, все равны и такое прочее. Президент сказал: коррупция в судах и в правоохранительных органах… Разрешение на прослушку в отношении нас берут у тебя, а на прослушку в отношении тебя — в другой области или вообще наверху. А есть такие, что с левой аппаратурой: слушают и пишут без всякого на то благословения. Так сказать, для собственного удовольствия. Кстати, и в области завелся такой: Феклистов, начальник «шестерки», недавно переведен к нам из Одессы, да ты знаешь его, — говорят, привез с собой чемоданчик… Можно слушать из машины, из помещения… В дело материалы не положат, а карьеру этими материалами свернут. Так-то.

— Пусть слушают, мне нечего опасаться, — неуверенно клокочет Квак, снова наливая коньяк в рюмки. — Ты ведь все про меня знаешь, я честный человек. Это пусть те, которые… дрожат и боятся!..

11. Сорокина, Мешков и другие

Итак, если только Квак не обыграл меня в лицедействе, с определенной уверенностью можно утверждать: узаконенная прослушка в отношении меня не ведется, проникновение тоже санкционировано не было. Не успели? Обратились в апелляционный суд другой области? Считают пока нецелесообразным? Слушают незаконно? Или у Арапова поехала крыша, все смешалось в его нечесаной голове: агенты, сводки, преследования, кастеты-пистолеты — и вся эта история яйца выеденного не стоит?

Как интересно стало жить на свете! Как мерзопакостно!

Я заворачиваю в проулок, останавливаюсь, достаю мобильный телефон и принимаюсь нажимать кнопочки, точно отвечаю на вызов, — сам же поглядываю исподтишка: не прошелестит ли из-за спины медленная машина с тонированными стеклами, не замешкается ли неожиданно кто-нибудь из прохожих, бредущих следом? Право, затея самая что ни есть идиотская: я ведь не Штирлиц, не встречаюсь на улице с кем попало, а топтаным-перетоптаным путем возвращаюсь из суда на работу. Да и бегать за мной нет надобности — можно вести по треугольнику из трех точек, со знанием местности, дворов и подворотен. А еще проще — просто слушать. Но так уж устроен человек: чувство страха в нем довлеет, поскольку сама жизнь, увы, непредсказуема и ежесекундно опасна…

Судя по всему, за время моего отсутствия Рудницкий и Замега не вылезали из интернета: у них счастливый, слегка взбалмошный вид, как у приобретших новое знание, и этим знанием ужасно хочется с кем-нибудь еще поделиться. Снова какие-нибудь сплетни или ведро грязи по адресу системы — такие времена, гнусные, помойные, настали, что можно безнаказанно и бездоказательно говорить что заблагорассудится. Хотя, если вчитаться в некоторые опусы…

И Сорокина на месте: споро справилась с заданием и уже что-то выстукивает на клавиатуре ноутбука. Она, как и я, холерик, только явный, открытый, нетерпение жизни написано у нее на лице, заложено в каждом жесте, в мимике и походке, тогда как у меня это нетерпение — двигатель внутреннего сгорания, с возрастом оно все глубже и надежнее укрыто во мне и только изредка проявляется вспышками радости или гнева.

Как я и предвидел, в «шестерке» нет оперативно-розыскных дел на судей и сотрудников правоохранительных органов. Но Сорокина проверкой довольна: между делом выявила несколько незаконных постановлений и по горячим следам эти постановления отменяет.

— Учишь их, учишь, они кивают, слушают, даже записывают — а результат все тот же, если не хуже! — возмущается она, блестя глазами. — Не «шестерка», а школа для «солнечных мальчиков»… — Тут же, сверяя записи с компьютерным текстом, она принимается хохотать. — Нет, вы только послушайте: фамилия этого типа Какаев, причем среди Какаевых папа — Казбек, тогда как сыновья у него уже Ваня и Вова!.. Иван и Владимир Казбековичи!..

— Скоро половина Кавказа получит у нас вид на жительство, — с невинным видом ворчит неизвестно как просочившийся у меня за спиной на рабочее место Дурнопьянов. — Лет через десять-пятнадцать все станем жить по шариату, а Алла нацепит паранджу…

— Дурнопьянов, где вас носило? — борюсь я с внезапным желанием учинить Дурнопьянову разнос. — Что на этот раз: машина, нянька или, может быть, дача сгорела?

— Господи спаси! Купил в киоске карточку на мобильный телефон — всего делов!

— А вот и Тиша с Марусей. — Замега на всякий случай отодвигается от компьютера, к которому подключен интернет, и по пути на рабочее место выглядывает в окно. — Как и положено, идут гуськом, затылок в затылок. Вот уж «сладкая парочка»!

Тишей и Марусей зовут в милицейском управлении начальника отдела по борьбе с организованной преступностью в сфере экономики Бережного и его заместителя Харчука. Один — худой, маленький, льстиво-настороженный, с цепким шакальим взглядом из-под ресниц, другой — полный и высокий, весь как бы плюшевый, сплошная доброта и открытость. На этих двоих к нам в отдел приходит львиная доля жалоб, и, как правило, об одном и том же: бьют задержанных и подозреваемых, домогаясь признательных показаний. И что удивительно: жалуются, что бьет «добрый» Харчук, тогда как Бережной больше давит на психику. Такое вот разделение труда… Я уже и в лицо им орал, что посажу, и напускал своих прокуроров с проверками, но результата проверки не дают: все, что происходит в здании милицейского управления, попросту недоказуемо — тот ничего не видел, этот врет, что ни-ни, подозреваемого бутербродами с чаем угощали… И следов никаких, а если по неосторожности случится непредвиденный синяк — судмедэксперт, добрый дядя, всегда напишет в заключении: телесные повреждения могли быть причинены подозреваемому имярек еще до доставки его в милицию.

— Здравия желаю! Разрешите? — сипло кричит от дверного проема Бережной, тогда как Харчук благостно, точно углам с иконами, кланяется каждому из нас. — Евгений Николаевич, мы к вам.

— А после милости прошу ко мне! — немедля говорит Сорокина таким тоном, что глазки у Бережного потухают и даже как бы окисляются печальной необходимостью общаться по делам службы с прокурором. — Евгений Николаевич, по Эмиратам, помните?.. Торговля людьми…

— Так и мы по этому поводу. Чтобы согласовать, как говорится, организованную группу…

— Что за наглость! — кричит Сорокина в полный голос, срываясь на фальцет. — Где материалы реализации оперативно-розыскного дела, где следователь? Что в деле есть? Я ведь сказала: допросить всех, кого на данный момент можно допрашивать, — и дело ко мне!

Ясно ощущаю, как непроизвольно заиграли у меня желваки. Эти самые Эмираты… Месяц назад Бережной приходил с оперативными материалами, расписывал перспективы и просил поддержки отдела. Из материалов следовало, что некая мадам по прозвищу Чапа организовала преступную группу для подыскания и отправки в Арабские Эмираты молодых девушек для оказания сексуальных услуг богатым арабам, или, как там говорят, шейхам. Но вот незадача — девушки были отлично осведомлены о цели поездки, их услуги щедро оплачивались, доходами они по договоренности делились с Чапой, и поэтому статья Уголовного кодекса о торговле людьми в данном конкретном случае была неприемлема.

— Нам бы хоть за что-нибудь зацепиться, — ныл тогда Бережной и, прикусывая язык, старательно вычерчивал на листе бумаги схему связей преступной группы. — На следующей неделе прилетают три девушки, у каждой — по пятьдесят тысяч «зелеными». В аэропорту у них налаженный коридор. Вот там их и возьмем, еще и таможню повяжем.

— Основания для возбуждения дела?

— Подделка паспорта! Одна девушка несовершеннолетняя, без согласия родителей лететь не могла, так ей сварганили паспорт… Хотя бы это для начала, а там — обыск, контрабанда валюты, что-нибудь еще, а?

Но прошла неделя, две — ни задержаний в аэропорту, ни обысков, ни изъятой валюты… Возбудив уголовное дело, следователь Котик задержал на три дня эту самую Чапу, допросил ее обо всем понемногу и выпустил под подписку о невыезде с места жительства. И вот месяц спустя обыкновенная ментовская наглость: подай им организованную преступную группу по делу, где, судя по всему, и кот не валялся!

— Сперва к Алле Афанасьевне, затем вместе с ней ко мне! — злобно гавкаю я Бережному и отправляюсь к себе в кабинет.

Чувство внутреннего удовлетворения меня бодрит: Сорокина порвет их сейчас, как обезьяна газету…

Однако же через несколько секунд Бережной скребется в дверь и просовывает в мое убежище голову: Евгений Николаевич, поговорить бы… Может, отделу что-нибудь нужно? Новый лазерный принтер?.. Или картридж заправить?.. Знает, собака, что государство выделяет копейки на содержание управы, что мы барахтаемся, погрязаем в ненужных связях с частными предпринимателями, просим то или это: на охрану здания, на бумагу, бензин, ремонт перекрытий, на коммунальные платежи… Крутимся-вертимся, как шар голубой, выживаем…

— Ну-ка, ну-ка! Зайдите и расскажите, где ваши засады, поимка с поличным, контрабанда валюты, где, наконец, три девушки с пятьюдесятью тысячами долларов каждая? Или, может быть, повязали таможню?..

— Министерские вмешались, — с глубоким прискорбием на лице вещает Бережной. — Они, оказывается, тоже эту группу вели…

— Тогда отдайте дело им: пусть объединяют в одно производство — и сказке конец!

— Они свое дело уже закрыли, а материалы нам не дают. Вы со своими кураторами из Генеральной прокуратуры много спорите? Вот и мы также…

— Что, пятьдесят тысяч долларов?.. — я испытующе смотрю в хитрые ментовские глазки: врет или недоговаривает?

Глазки Бережного вдруг мимолетно закатываются под веки, тускнеют и, точно прозрачными бельмами, покрываются поволокой.

Время-то какое настало, думаю я, ничего внятного так и не выудив из этих наглых и лживых глаз. Еще десять-пятнадцать лет назад не то чтобы вслух — даже подозрением можно было человека оскорбить и унизить; теперь же так просто проговаривается: пятьдесят, сто тысяч «зеленых»… Тогда как государство определило — вот хотя бы мне за мои полковничьи погоны и тридцать лет трудового стажа — пятьсот долларов заработка в месяц, да еще свои обязанности по содержанию управы пытается переложить нам на плечи!..

— Вот что, Бережной, — откинувшись на спинку кресла, я закидываю ногу на ногу, — разговор преждевременный и беспредметный. Пока Сорокина не изучит дело…

— Евгений Николаевич, так уже с вашим начальством согласовали. Феклистов лично согласовал и даже доложил в министерство, что, мол, группа… Проституция, принуждение и вовлечение — в организованной, как говорится, форме… А?..

— Шагом марш! — свирепею я легко и внезапно, как это порой случается со всяким потаенным холериком. — Закройте дверь с другой стороны! Он, видите ли, согласовал с начальством! Вот пусть сам теперь и подсуетится…

Сквозь приоткрытую дверь видно, как бледной тенью в свой кабинет прокрадывается по коридору Мешков. Очень кстати! Ну-ка, Мешков, извольте сюда! Провели проверку? И ничего?.. Оперативные дела на двух судей и на дознавателя районного отдела?.. А почему запах спиртного?..

И тут Остапа, как говорится, понесло…

12. Кукса

— Кто это сейчас так кричал? Ты? Мешкову досталось?

У старшего помощника прокурора области по надзору за соблюдением природоохранного законодательства Куксы любопытство раз и навсегда прописано на миловидном остроносом личике. Он худощав, подтянут, с густым щетинистым ежиком угольно-черных, простроченных серебряной нитью волос, возраста неопределенного — между тридцатью и пятьюдесятью, характер уравновешенный, нетороплив и рассудочен. Когда-то, совсем еще недавно, он был мне симпатичен, мы сообща отмечали в моем отделе профессиональные праздники и дни рождения, ездили за город — в лес или на реку, изредка, запершись, выпивали по пятьдесят грамм после работы или в обеденный перерыв. Затем случилась одна история, и точно черная кошка между нами пробежала… Нет, мы все так же праздновали и выпивали, но внутренне я как бы настораживался, отстранялся и бывал начеку. Теперь у меня оставалось к нему одно чувство: сожаление — и уже ничего не мог я с собой поделать. Но об этом после…

— Ну?..

— Что «ну»? Отстань, ради бога! Едва одних спровадил, так другой явился с проверки пьяный…

— Ай-ай! — масляно блестит антрацитовыми зрачками Кукса, как бы осуждая и возмущаясь. — У тебя сало есть? Нет? Так я пошлю Голикова в магазин. Обед скоро… Давай двадцатку!

— По понедельникам не пью.

— Как же, слышу по запаху! Может, и есть не будешь?

Чертов Квак с его коньяком!..

— Евгений Николаевич, — заглядывает в кабинет через плечо Куксы насмешница Сорокина, — убоповцы изволили выйти вон, все в соплях и рыданиях. Я могу уйти на обед раньше?

Чертовы менты со своими «неорганизованными» группами!..

— Разумеется, Алла Афанасьевна! Обед — это святое…

— Ну?! В самом деле?! — подначивает Кукса. — Без двадцатки обеда не будет.

Я нехотя роюсь в бумажнике, чтобы только отстал, а сам тем временем размышляю, куда сбежать половчее и пересидеть, спрятаться ото всех, нужных и ненужных, — хотя бы на время, отведенное человеку для душевного успокоения и приема пищи. Иногда мне кажется, что я ненавижу свою работу, хотя — ей-же-ей! — не представляю, чем еще занимался бы в жизни: писал книги, возводил дома, вязал макраме, торговал на углу рынка контрафактной продукцией? В конце концов я даже благодарен ей, работе, за то, что дает мне кусок хлеба с маслом, и я неплохо перенес, прикрываясь погонами, смутные времена. Да и прокурор я, кажется, не из худших…

Тут я не ко времени вспоминаю блистательные «Три мушкетера», главу «Обед у прокурора», несчастную курицу, которой не дали умереть своей смертью на дальнем насесте, бобы на блюде, скрягу с парализованными ногами на сундуке. Вспоминаю и принимаюсь немо хохотать: так вот в какую компанию меня угораздило угодить!..

За этим занятием меня едва не подлавливает Мешков. С повинной головой он просачивается в кабинет и принимается нудить, едва не пристает с поцелуями: Евгений Николаевич, ну что вы, право… не обижайтесь… ведь никогда вас не подводил… а у этих «эс-бэ» (так он именует оперов из службы безопасности) всегда шоколадка или яблоко, вот и вся закуска… дорогой вы наш…

Мешков по природе своей добряк, я же отходчив и не злопамятен, и мы жмем друг другу руки, встряхиваем ими, и какое-то время я не могу отобрать у Мешкова свою ладонь. «Кожа сухая, как бы потертая — не кожа, а наждачная бумага, — невольно отмечаю я и понемногу тяну к себе руку, высвобождаю палец за пальцем. — Он что, этими ладонями горох лущит?»

— Так я пойду? — уже в дверном проеме оборачивается Мешков и, кажется мне, хочет идти обратно.

Я отмахиваюсь двумя руками: убирайся! вон! вернешься — застрелю из рогатки!

Все, на какое-то время тишина и покой. Сбегать и прятаться, судя по всему, уже поздно: за стеной Кукса, в ожидании быстроногого Голикова, расчищает от бумаг и папок угол письменного стола, где должна состояться трапеза, а поскольку стены в управе из гипсокартона, то скрип двери и щелчок запираемого на ключ замка самым естественным образом будут услышаны чутким соседом. И я снова откидываюсь в кресле и утомленно закрываю глаза.

Итак, в спецподразделениях официальных бумаг на меня нет или они надежно упрятаны до поры. В суд за разрешением на прослушку, по всей вероятности, никто не обращался. Планы работы нашей «управы» на полугодие уже сверстаны, итоговая коллегия прошла для отдела без проблем, — значит, мое кресло сверху не собираются расшатывать и с этой стороны официального наезда в ближайшее время не будет. Что же тогда сие означает? А сие означает, что истина пока в тумане: если все же копают, то глубоко и осторожно. А если нет?!

Хочешь не хочешь, а придется пообщаться кое с кем самому, посмотреть, как говорится, в глаза, прислушаться к интонации: вдруг за мелочью, за случайным словом или оговоркой что-нибудь существенное проклюнется, прояснится…

Тут в стену принимаются лупить кулаком, и я нехотя отправляюсь к Куксе обедать.

Как все-таки бездарно они едят, думаю я, как безрадостен этот стол: полбатона вареной колбасы, пакетик острой сырковой пасты, пластиковое ведерко солений, горчица и хлеб — вот и вся пожива! Ах да, для затравки — чекушка водки на троих!

Мы размещаемся вокруг стола, ерзаем на стульях, мажем пасту на хлеб и укладываем поверх ломтики колбасы, и действо сие в ожидании первой рюмки невольно захватывает и возбуждает. Разумеется, если бы здесь присутствовали женщины, все было бы не так: не хуже и не лучше — не так! Но женщин нет с нами, и потому трапеза истинно мужская: скупая, со скабрезным словцом, с затравкой под первую рюмку — анекдот, служебные новости, выговоры и поощрения, назначения и отставки… Ни дать ни взять «Охотники на привале», своеобразный атавизм восприятий и чувств.

— Будем! — звякаем мы рюмками, и обманный сколок мимолетного счастья сверкает в глазах у каждого.

— Выпивка на работе может сравниться по остроте ощущений только со служебным романом! — вещает Кукса, всасываясь в зеленый бок соленого помидора.

— Не развращай малолетку! — киваю я в сторону Голикова, не так давно переведенного из районной прокуратуры в аппарат, но уже привыкшего к нашим застольям.

— Пусть приучается! Я прививаю ему профессиональные навыки, как садовник прививает черенок дикой яблоньке. И есть результат: малолетка, как ты говоришь, уже положил глаз на кое-кого из канцелярии! Опа!

Кукса радостно бьет в ладоши, тогда как бедный Голиков конфузится не на шутку — не потому, что ему неловко, а потому что не хочется огласки, не хочется, чтобы произнесли вслух имя, болтовни не хочется там, где, судя по всему, все только склеивается, все еще неверно и зыбко. Ведь, обозначив, можно навсегда отпугнуть…

А я думаю об ином: все этот Кукса знает, обо всем осведомлен, и в первую очередь о том, что происходит в «управе». Вот и о Голикове знает… А мне и невдомек…

Впрочем, ничего странного: я нелюбопытен для своей должности, и это серьезный недостаток. Правда, я говорю об этом иначе: погружен в себя и потому часто отстранен от окружающего мира. Жена, острая на язык, тут же апеллирует мне, называя мои неуклюжие оправдания «болванизмом». Не скажу, что ей виднее, но в обыденной жизни, где взбираются наверх по головам, подсиживают, ставят подножки, толкаются локтями, ее аргументы весомее, и я охотно признаю это. Да, мне не интересно, кто, сколько и за что взял, почему юная секретарша одного из заместителей сидит на работе допоздна, от нее пахнет дорогими духами и с ног до головы она в золоте при скудной секретарской зарплате, как ухитряются расти по службе некоторые, далеко не лучшие из моих коллег, тогда как лучшие… И однако же было несколько печальных моментов в моей биографии, когда меня исподволь подталкивали к обрыву, и знание изнанки жизни могло бы помочь мне противостоять и отбиваться увереннее, упреждать и жалить в ответ, удерживать позиции прочнее и тверже…

Размышляя об этом, я посматриваю на Куксу: однажды я едва не попал из-за него в серьезную передрягу, и только случай помог мне не сделать опрометчивый шаг.

Надо сказать, этот Кукса несколько лет назад развелся с женой, но продолжал жить с ней под одной крышей. Было это хитростью, дальновидным замыслом или семейный разлад случился на самом деле, мне неведомо. А вот ведь надо бы знать, поскольку после развода жена Куксы Леся Анатольевна всерьез занялась бизнесом: оформила в аренду помещение бывшей книжной лавки и открыла в нем дамский магазин. Признаться, это был неплохой магазин: однажды я побывал там с женой и выложил энную сумму денег за несколько занятных безделиц, которые столь необходимы в повседневности женскому полу. Малознакомая мне в ту пору Леся Анатольевна неусыпно ходила за нами следом, предлагала и расхваливала товар и краем глаза заглядывала мне в кошелек. А через день-два после того Кукса как бы ненароком завел разговор о том, что хорошо бы перед пенсией изловчиться и стать на ноги, завести свое дело (через знакомых или друзей, или, на худой конец, развестись с женой и через нее вести дела, потому как нам, прокурорам, законом запрещено заниматься бизнесом). Я согласился: в самом деле, за три десятка лет, отданных прокуратуре, почти ничего не скопил на черный день, а потому хорошо бы…

«Тогда подключайся! — деловито взялся за меня Кукса. — Мы с Лесей Анатольевной открываем в супермаркете еще и бутик: то да се, одним словом — “Все для любимой”. Только со средствами пока туго, а время поджимает. Ты вот что, бери валютный кредит, не менее десяти тысяч “зеленых”, я тебе устрою — по льготному тарифу… Не бойся, весь Запад живет в кредит и процветает! Оформим на Лесю, чтобы все по закону… И в светлое будущее! Не вышло с коммунизмом, станем буржуями».

«Вот тебе раз! Бутик!» — взволновался я вздорной мыслью.

Но обычная моя осторожность охладила меня: а ну как из всей этой затеи выйдет пшик, а деньги будут вложены, — как я стану рассчитываться с банком? Продам машину, дом? Стану посмешищем? И хотя тот, авантюрный голос издевался над моими опасениями: мол, кто не рискует… эх ты, всегда будешь на задворках… тогда как другие, и этот Кукса… и такое прочее — я благоразумно сказал, что подумаю.

«Как знаешь, — разочарованно вздохнул змей-искуситель. — Только ведь поздно будет. Бизнес не любит нерешительных».

Но прошло полгода, грянул экономический кризис, и, как-то проходя мимо знакомого дамского магазина, я увидел на дверях замок и пустые, пригорюнившиеся витрины окон. А еще через какое-то время Кукса стал шептаться в коридоре у окна кое с кем из коллег женского пола, с которыми водил дружбу. Шепот перетекал в разговор на повышенных тонах, и до меня долетали обрывки фраз: «Ведь ты обещал!.. Каждый день — звонки из банка!.. Меня муж чуть не убил, когда узнал…» И монотонный отклик: «При чем здесь я? Договор был с Лесей Анатольевной, она твоя подруга, вместе на море ездили, в Турцию, — значит, спрашивай у нее…» И снова вскрик: «Так ведь ее нигде нет, телефон отключен. Она прячется, прячется! Как знаешь, но если не вернешь денег — я пойду к областному прокурору».

Потом до меня дошли слухи, что в связи с жалобами о мошенничестве, неофициально поданными прокурору области тремя женщинами в погонах, Куксе едва не указали на дверь, но Леся Анатольевна вовремя изловчилась, получила новые кредиты на других доверившихся ей лиц и таким образом погасила предыдущие кредиты, взятые для нее, как впоследствии смеялись в «управе», тремя жертвами «МММ»…

13. Курватюк и не только

После обеда меня вдруг вызывает заместитель прокурора области Курватюк, курирующий работу отдела. В свое время я небезосновательно дал ему прозвище Подгузник, и оно прочно приклеилось к курирующему заму. С этим Подгузником я пребываю в состоянии длящейся годами холодной войны: он пытается меня сожрать, но не может, я, в свою очередь, подчеркнуто равнодушен к его наскокам и начальственному виду. Иногда только, не в меру расслабившись, думаю: чем не угодил? Ведь не подлец, не подсиживаю, не подставляю. Иное дело, что и в зад не целую — так на то найдутся охочие. Или я не вписываюсь в систему? Это просто счастье у меня такое: уже скоро три десятка лет, как не вписываюсь. Прочие, разные и всякие, которые благополучно в свое время вписались, давно уже на заслуженном отдыхе, а я все не вписываюсь, не вписываюсь…

В какой-то степени Курватюк из их числа: не спеша рос по службе, потом вдруг разбежался и по недоразумению добежал до генеральских погон. Но вскорости весь пар вышел, и теперь он дослуживает в заместителях, степенно, не надрываясь, с ежедневными прогулками в рабочее время до ближайшего рынка, где он любит походить по рядам, прицениться, пощупать яблоки, поторговаться за кусок сала или килограмм мандаринов…

Еще он любит пить на работе чай: сам заваривает, наливает и степенно отхлебывает из большой чашки с угрожающей надписью белым по черному полю — «Босс». Поэтому требует, чтобы в дверь стучали, — наверное, опасается плеснуть от неожиданности кипятком на брюки. Я иногда игнорирую это требование, и он молчит, надувается, смотрит исподлобья и роется, ищет в поданном на подпись документе какой-нибудь изъян. Если находит — становится суров и принципиален, если нет или время идти на базар — скороговоркой брюзжит: то ему кажется, что Дурнопьянов больше положенного дымит в курилке, то Мешкова не было на занятиях в последнюю среду, то бумагу ему подали без моей визы.

У него прилизанный, точно у Адольфа Шикльгрубера, чуб, провисшие после успешного похудения щеки и бесцветные, невыразительные глаза; изредка, развалившись в кресле, которое я втихомолку называю «гинекологическим», он принимает самодовольные позы, едва не вываливает на стол широкостопые ноги. Что-либо еще о его внешности сказать сложно: непримечательная, тусклая, обывательская внешность человека, каких много на свете и каких вместе с тем как бы и не видно, словно их нет вовсе.

И мне кажется, если бы не стало в «управе» Курватюка, никто бы этого отсутствия не заметил. Как, впрочем, и любого из нас, смертных…

— Звонил Феклистов, жалуется, — цедит сквозь зубы Курватюк и морщится, его воротит от необходимости говорить со мной, тогда как хочется решать вопросы моей компетенции самому. — Что там с делом Бережного?

— А что с делом Бережного?

— Есть там организованная группа или нет?

— Я откуда знаю? Дело возбуждено по факту подделки паспорта, расследуется больше месяца, но с момента возбуждения никто из моих прокуроров в глаза его не видел. Вот принесут все материалы, изучим — тогда будем знать.

— Это там, где Эмираты, где собирались реализацию в аэропорту проводить?.. — тянет время Курватюк, по всей видимости, придумывая, как ко мне подступиться. — И что?

— А ничего! Ни реализации, ни внятного объяснения о причинах непроведения таковой, ни девушек, ни денег. Им, видите ли, из министерства помешали! Темнят, а нас делают дураками.

Курватюк тяжко вздыхает, ерзает в кресле, закатывает глаза:

— Феклистов клянется, что все вопросы утряс с областным… Тот якобы не возражает. Ведь знаете, у них дружба…

— Вот пусть областной и распорядится. Но ведь молчит. В крайнем случае, у меня шапка не свалится — сам зайду к областному и выскажу свою точку зрения, а там как знают. А то ходят, шепчутся за спиной…

— Что значит, сами зайдете? — настораживается Курватюк. — Взяли моду ходить по начальству! Что-то там докладываете, я не знаю, а он после спрашивает мое мнение. Мне-то после вас что говорить? Ну и отдел у вас, спецподразделения эти: несчастные десять дел по организованным группам, а каждый раз — головная боль!

«А ты не лезь не в свое дело, мы уж как-нибудь сами, — хочется сказать мне курирующему заму, но я только ухмыляюсь глазами: не на того напал. — Феклистов ему, видите ли, звонил. А ты, как водится, не вникнул, пообещал посодействовать…»

— Вот что, Евгений Николаевич. Сегодня же изучите материалы дела и доложите, что да как. А то они там между собой договариваются, а отвечать нам.

Я раскланиваюсь и выхожу за дверь. Курирующая морда! В законе, в соответствии с которым были созданы спецподразделения и оговорен прокурорский надзор за ними, нет и упоминания о каком-либо курирующем заме, да, собственно, и о прокурорах областей там ничего не сказано. Мой отдел по этому закону — отдел соответствующего управления Генеральной прокуратуры, со всеми, как говорится, вытекающими: своей печатью, правом подписи, а значит, и самостоятельностью. Но, быстро спохватившись, по ведомствам закон нивелировали приказами и инструкциями, отобрали печать и право подписи, а вместо самостоятельности насадили курирующего зама: так спокойнее и надежнее…

«Зайти, что ли, к областному, растолковать, убедить, пока Феклистовы с Курватюками не перебежали дорогу? А, не пойду! Надоело суетиться, да и не до того теперь…»

Слабый электронный зуммер в кармане меняет ход моих мыслей: на дисплее мобильного телефона — знакомый номер.

— Можешь говорить?

«Куда, к черту!.. Аннушка…»

— Простите, у меня совещание. Я сам перезвоню, после…

Я с трудом подавляю желание швырнуть телефон в стену, ибо в жизни моей настало время, когда молчание и в самом деле золото…

В кабинете я закрываюсь на ключ, усаживаюсь в кресло и принимаюсь глядеть в окно. Из моего убежища видны стена дома напротив, часть крыши и стриженные еще прошлой весной макушки деревьев — черные, как больные вены на ногах стариков и старух. Еще до меня доносятся шаркающие звуки автомобильных шин, крики идущих из школы напротив детей, редкие удары капель о подоконник. Все нечетко, отгорожено от моей жизни стеклом, а потому как бы и не со мной происходит. Где-то там, в ином измерении, в другом мире.

В этой связи Аннушка вдруг тоже кажется мне чужой, как чужой и ненастоящей представляется иногда прожитая мной жизнь. Нечто, к чему нельзя уже прикоснуться. Как увиденный накануне сон, как день вчерашний. Как воспоминание зимой о вкусе черешни. Правда, будет еще весна… И будет, возможно, Аннушка, золотое ее тело… Но все это настанет завтра, а потому непременно окажется другим: запах волос и кожи, сладкий поцелуй губ, дыхание; мысли окажутся другими: правда ли? за что именно мне?.. Все, все будет другим.

Она явно мне не пара: вдвое меня моложе, и, будь у меня дети, они могли быть ей приятелями. Трижды тайная наша связь рвалась, точно нитка бус, и трижды Аннушка ко мне возвращалась — не иначе судьба зачем-то сводила нас и сталкивала, не спрашивая согласия у обоих. Конечно, я мог бы трезво поразмыслить и усомниться, что сие — не судьба, а Аннушкины проделки и капризы: то она меня любит, то нет… Однако же слишком хитро надо было все устроить, слишком расчетливо, чтобы вновь и вновь сводить нас одновременно в одну точку в пространстве. Нет, что-то крылось за всем этим: Господень промысел или проделки падшего ангела — кто ведает? Что касается меня, то все чаще и последовательнее я склоняюсь к здравому принципу бытия: стараюсь не грести против, а плыву по течению. Уж тут точно никто не сможет упрекнуть меня в ошибке или неумении жить: судьбе было так угодно — и весь сказ!

Чтобы отвлечься от мыслей об Аннушке, я достаю из холодильника початый лимон, отрезаю сочащуюся соком дольку и, окунув в сахарницу, отправляю в рот. После Куксиной колбасы во рту пакостно, и подслащенный вкус лимона на время перебивает ощущение, что за обедом я съел слизняка.

Все-таки что же у меня с Аннушкой: любовь или блуд? Я всегда знал за собой грех эгоцентризма и никогда не стал бы думать всерьез о женщине, которая меня не любит. Хотя бы немного должна любить, а значит, больше меня самого, потому как в собственной способности к такому чувству я по сей день искренне сомневаюсь. Ну не дано мне по жизни испить этого яду! Да, и у меня бывали безответные влюбленности, да, я мучился ими какое-то время (или досаду называл зачем-то мучениями), но день за днем все уходило, наступало выздоровление, точно после гриппа или ангины. И уж точно не был я в прошлой жизни Петраркой!.. Однако же и в Аннушкиной любви к себе я отнюдь не уверен, в особенности когда она исчезает надолго. Какая уж тут любовь, если отношения у нас точно у современных молодых: ни звонка, ни раскаяния, ни попытки объясниться. Ничего! Появилась — исчезла, пришла — ушла… Тогда что нас держит друг подле друга, почему не разлетаемся мы по свету, гонимые центробежной силой неизбежной разлуки? Как ни думай, понять не дано: тьма бытия непознаваема.

Я вновь усаживаюсь в кресло, роюсь в ящиках письменного стола и, отыскав свой старый мобильный телефон, вставляю в него сим-карту из загодя купленного стартового пакета.

— Алло! Кто это? — голосом злобной матроны спрашивает Аннушка, по всей вероятности разобиженная недавним моим притворством.

— Это я, Анюта! — говорю я примирительным голосом, как взрослые говорят с капризным ребенком. — Поменял сим-карту. По старому номеру больше не звони. И не обижайся: был на ковре у начальства, потому не мог говорить. Вокруг одни уши…

— Увидимся сегодня? Как всегда? — уже щебечет она, мгновенно забыв обиды и недоразумения. — Купи к чаю чего-нибудь сладенького. И того вина, что в последний раз… Целую!

14. Аннушка

И все-таки несравненно больше я люблю (как иначе назвать это чувство привязанности и душевной теплоты?) свою жену, размышляю я, отправляясь вечером к Аннушке. Вот только жена за что-то (или почему-то) меня разлюбила. Или нет: как бы отстранилась от меня, отошла в сторону. Погрузилась в свой, закрытый для меня мир и там затаилась.

Мы так давно женаты, что стали одним целым, — и вот это целое, точно яблоко, разделилось на две половинки, и каждая половинка стала подсыхать, жухнуть по срезу, как и должно было в конечном счете произойти.

Вряд ли ее уходу послужила моя связь с Аннушкой: кроме Аннушки, были у меня и другие, о некоторых она знала или догадывалась, но дело не в этом. В какой-то момент я стал ей неинтересен, даже не нужен — жизнь ее постепенно изменила течение и потекла мимо меня. У каждого из нас образовалось как бы свое русло — со своими берегами, порогами, отмелями, быстринами, камышовыми заводями.

Почему так произошло, я не знаю. Всякий свет рано или поздно иссякает, и день перетекает во тьму. Всякая любовь имеет начало, а значит, она, как и все в этом мире, конечна. Вот только у некоторых любовь длиннее жизни, а у большинства наоборот.

Разумеется, я не могу утверждать, что жена оказалась способна на столь маленькое чувство, срок которому — миг протяженностью в какие-то двадцать лет! Скорее, ей стало не за что любить меня. Да-да, я знаю, что любят не за что-либо, а кого-то. Так вот, этот кто-то, то есть я, перестал вызывать у нее любовь. Почему? В какой момент нашей совместной жизни это произошло? Не знаю. Но сначала оказалась ненужной близость, потом нам не о чем стало говорить, а полгода назад, возвратившись с работы, я обнаружил, что она ушла. Молча, без объяснений и сцен. На улицу Садовую, к своей маме, моей теще.

Сначала я ощутил облегчение от факта ее ухода. Потом тоску. Но проклятый эгоцентризм: бросили меня — не позволил вдаваться в выяснение отношений, просьбы и уговоры, и я оставил все, как есть. После, через месяц-другой, все зашло в давность — как бы илом затянуло некогда хрустальное озерцо. Вот только в доме стало неуютно и пусто, все тянуло пойти по комнатам, отыскать ее, о чем-то спросить…

А что же Аннушка? Я люблю и ее, как могу, но это любовь другая: более чувственная, что ли. Как там у Тютчева?

О, как на склоне наших лет

Нежней мы любим и суеверней…

Сияй, сияй, прощальный свет

Любви последней, зари вечерней!

Когда мы познакомились, у нее было юное тело и она источала неповторимый запах невинности — как у молодой, еще не вытоптанной травы на весеннем лугу. Через какое-то время она развилась, стала более женственной, у нее потяжелели груди, вытянулось лицо и стали тугими бедра. Теперь же, в этот последний год, она полюбила сухие вина, стала курить ароматные длинные сигареты, а кроме того, научилась щуриться на свет, и в глазах у нее появилось выражение зрелой, знающей некую заветную тайну бытия женщины.

Первый раз мы сошлись после какой-то вечеринки. Я провожал ее домой, и в подъезде, на площадке верхнего этажа случилось нечто странное: борьба, всхлип, вздох, поцелуи, объятия — какой-то моментальный снимок, смутно сохранившийся в памяти, но позволивший нам при следующей встрече сказать друг другу, не запинаясь, «ты». Потом ее долго не было в моей жизни — просто исчезла и не давала о себе знать, я же не искал, даже не помышлял о ней.

Во второй раз мы столкнулись через несколько лет, в кафе «Дискотека восьмидесятых», где я отмечал с отделом какое-то торжество. Она была в компании двух женщин с жадными, тоскливыми взглядами голодных волчиц, эти волчицы немедля обернулись и оценивающе уставились на меня, едва мы с ней раскланялись издали.

«Ого! — дохнул мне в ухо зоркий Дурнопьянов. — Что это они так смотрят, точно им задолжали по гроб жизни? Плотоядные дамы. А, Евгений Николаевич?..»

«Бэ!» — ответствовал я грубо и издали движением глаз поманил Аннушку на танец.

В тот раз мы были в ее однокомнатной квартире, доставшейся ей, как оказалось, вследствие какого-то мутного замужества — с молниеносным разводом, разделом и разменом жилья. Под платьем она оказалась стройной и гибкой, все разрешала и все умела, но вместе с тем была холодна, точно в рыбью чешую обвернута, и как я ни бился, на какие ухищрения ни шел, божественной искры из нее так и не высек. Через полгода таких мытарств я перестал звонить ей, она же несколько раз безответно заманивала меня, пока мы снова, теперь уже надолго, не потерялись…

И вот теперь — третье пришествие… Едва одиночество доконало меня, я сам позвонил в поликлинику, где она работала, мы пересеклись и ночь напролет, с перерывами на сигарету и бокал сухого вина, возвращали друг другу неоплаченные долги. Успешно возвращали, тем более что долгов у нас с лихвой накопилось!..

«Где же ты была, Аннушка?..»

С бутылкой неизменного «Цинандали», киевским тортом и авоськой мандаринов я вздымаюсь «на седьмое небо» в раздолбанном лифте, грозящем каждую секунду оборваться и низвергнуть меня в преисподнюю. Всегдашнее раздвоение чувств и теперь, когда, казалось бы, нечего опасаться, донимает меня: все те же угрызения совести и предощущение праздника. Сколько во мне намешано разного и всякого! — думаю я не без доли благосклонности к самому себе. Ведь кто еще в этом мире скажет обо мне доброе слово, если не я сам?!

Вместе с тем еще одно, недавно приобретенное чувство тащится за мной по пятам: инстинктивно или осознанно, но я пытаюсь укрыться от неизвестности, от чужого дыхания у себя за спиной. День прошел, но я так же далек от разгадки, как сегодня утром: что затевается в отношении меня, кем и с какой целью? И пока не разгадаю, чужое дыхание будет меня преследовать и тревожить.

Нужно ли мне было идти сюда? Я долго раздумывал: может ли эта связь повредить мне, как могла повредить в недавние времена? Вряд ли. Вот уже полгода, как я живу один, — что же, до конца дней мне нельзя устраивать собственную жизнь из-за какого-то штампа в паспорте?! Ну уж нет, на хвост соли насыплют!.. И я пошел…

Аннушка открывает после первого же звонка, точно ждала меня под дверью. На ней черное парадное платье с глубоким декольте и разрезом по бедру, так что при каждом шаге открывается изящная ножка на высоком каблуке, а когда наклоняется — наливаются и просятся вон из платья высокие груди. Она крашеная брюнетка, и черный цвет ей к лицу; она, шельма, знает это и при всякой возможности пофорсить надевает что-либо этакое из гардероба: черное платье, черную шаль, черную прозрачную блузку, нитку черного жемчуга на шею…

Мимолетно поцеловав меня в щеку, она принимает пакеты и торт, несет на кухню и уже ко мне не выходит: шуршит там упаковочной бумагой, звенит бокалами, хлопает дверцей холодильника — одним словом, ведет себя так, как жена или женщина, с которой прожили в согласии не один год. И я веду себя так же: снимаю дубленку, сбрасываю ботинки и обуваю свои туфли, в которых можно ходить по квартире в дни торжеств и застолий (в самом деле, не стану же у молодой любовницы ходить в тапках!). Вообще-то моих вещей здесь немного: есть еще махровый халат в ванной, бритвенный прибор и зубная щетка на полочке у зеркала — все необходимое для недолгих интимных встреч. Кроме того, наличие этих вещей придает мне уверенность, что это место пребывания в какой-то степени является и моим. Как у пары волков: в этой берлоге и мой запах…

Как всегда, в комнате накрыт стол на двоих: фарфор, хрусталь, свечи; в тонконогой вазе — фрукты, на тарелках — сыр и немного мясной нарезки, легкая закуска под сухое вино, — все, что необременительно для желудка. Умница Аннушка: любовь не терпит переедания! Кроме того, она знает: я не переношу пьяных женщин, они развратны и бесстыдны, — именно потому, льщу себе надеждой, она и пристрастилась к сухому вину…

Я, не торопясь, принимаюсь за «Цинандали»: ошкуриваю горлышко бутылки, ввинчиваюсь штопором в пробку. Хлопок, как всегда, радостен — точно звук хлопушки у елки. В сущности, думаю я, все мы немного дети, способные удивляться жизни, и только когда эта способность окончательно иссякает, иссякаем и мы.

Появляется Аннушка с тортом на блюде. Она слышала хлопок выскочившей пробки, и ей тоже радостно: глаза блестят ожиданием праздника, на губах — улыбка, по щекам пробивается румянец, как у девушки на выданье. А собственно, чем я не жених? Может быть, по-своему правы мусульмане, разрешающие в своих странах многоженство? Хотя, если вдуматься, не в браке дело, а в примитивном мужском инстинкте. Как говорил один мой знакомый, нельзя переспать со всеми женщинами, но нужно стремиться к этому…

Мы садимся за стол и принимаемся священнодействовать: Аннушка наполняет тарелки едой, я наливаю вино в бокалы. При этом руки наши мимолетно соприкасаются, и тогда слабый электрический разряд проскакивает между нами. Черт подери! Я больше не выношу ожидания и целую ее в губы, шею и ниже, стараясь при этом не замечать зеркала, в котором старый сатир самозабвенно целует юную нимфу…

«А может быть, нимфа любит сатира? — думаю я и, не веря самому себе, все-таки украдкой переглядываюсь с отраженным в стекле и так хорошо знакомым мне сатиром. — Эх! Как ни гляди, а подло устроена человеческая жизнь: не успел встать на ноги — уже старость! Еще немного — и смерть! Нет бы жить-поживать во здравии лет до ста, а после заснуть и не проснуться. Чтобы ни болячек, ни бессильных и горьких созерцаний за молодостью со стороны!..»

Проклятое зеркало! По всему теперь выходило: я ловлю последние, ускользающие мгновения счастья с женщиной? Так пусть же мне за это простится!..

15. Ночь

Мы лежим на разобранном диване, заменяющем в этой квартире кровать, и молчим, молчим… И ладно, наговорились! Аннушка курит, и в полумраке кончик сигареты то разгорается и становится мохнато-бордовым, то меркнет и вянет; тогда она отводит в сторону руку и стряхивает пепел в пепельницу у ножки дивана. Я смотрю в незашторенное окно, где светла ночь, где перетекают по синему шелку оконного пространства редкие снежинки, а на стекле отражаются сполохи Аннушкиной сигареты. И оба мы стараемся не смотреть друг на друга.

Полчаса назад, после страстного соития, мы вдруг разговорились — как бы ни о чем, о самых элементарных вещах, но из разговора обоим стало ясно, что на многое в этом мире мы смотрим совершенно по-разному.

«Так и бывает с молодящимися дураками, так и бывает! — думаю я, провожая очередную снежинку взглядом. — Тоже мне сатир отыскался! И эта, прости господи, нимфа!..»

А все вышло проще простого: меня всего лишь угораздило спросить, как она смотрит на нашу дальнейшую совместную жизнь.

— Так ведь мы и так вместе! — бестолковой бабьей скороговоркой ответствовала она.

— Что значит вместе? Мы спим вместе, и, с оглядкой на соседей, со всегдашней неловкостью между лопаток, я каждый раз убираюсь восвояси незадолго до рассвета. Это называется вместе?

Она невинно сказала «да» и тут же попыталась переменить тему. Ан нет, погоди-ка! Я сказал, что жена ушла от меня вот уже как полгода, и это обстоятельство в определенной степени развязывает мне руки, что, как порядочный мужчина… В конце концов я привык к домашнему очагу!

— Вот и живи у себя дома, со своим очагом! — глядя мне в глаза, отрезала она, и внезапно я ощутил, как потянуло от нее холодом. — А у меня будем встречаться. Изредка. Или думаешь, ты один у меня такой?..

Именно так я думал, что один! Разве не один?! Что, бывает иначе?!

Она ухмыльнулась мне в лицо:

— А ты решил, что в твое отсутствие у меня останавливается жизнь? Я нигде не бываю, ни с кем не общаюсь, все тебя жду? Год за годом, день за днем возвращаюсь в эту комнату, хожу от стены к стене, выглядываю в окно: где там мой единственный? А он все не идет, у него свой очаг, своя работа, и жена как бы ушла, но, с другой стороны, как бы и не уходила.

— Ушла! — твердо сказал я. — А если нет, так я от нее уйду!

— Уходи. Это твои проблемы, меня в свои завязки-развязки не впутывай.

— Я к тебе уйду! — попытался дожать я, ощущая уже край пропасти под ногами.

— Вот уж нет! Поставишь здесь свои тапки? Навесишь на меня свои проблемы и болячки? Станешь к чему-то меня обязывать? Это как паутина — жизнь вдвоем! Только не один, а каждый сосет кровь друг из друга. Именно потому я свободный человек: люблю, кого захочу и когда захочу, живу, как заблагорассудится, дышу по своим правилам, а не по вашим долбаным!

— У тебя есть еще кто-то? — осторожно прикоснулся я к самому для меня больному, и она легко кивнула в ответ: есть — такой же, как и ты, приходящий, на одну ночь…

Итак, я приходящий…

Что же эти снежинки мельтешат, мельтешат?!

Я боялся пошевелиться, чтобы не привлечь к себе внимание Аннушки и она не увидела мои опрокинутые глаза.

Вот оно, оказывается, как: бредешь, бредешь по заснеженному полю к дальнему огоньку, хочешь возле него обогреться и отдохнуть, а это не огонек вовсе, а всего лишь блик, пустышка, осколок стекла. Не надо было выходить из дома, друг любезный, не надо было шляться в поисках чужого тепла! Надо было беречь свое!..

Один мой приятель, изрядный выпивоха, как-то сказал: тот, кто разбрасывается в жизни, рано или поздно утрачивает цельность бытия. Этот приятель посвятил себя одному — питию, а потому оставался цельным и последовательным до самой смерти, которая наступила до срока.

О чем это я? Словоблудие, право! Суть в другом: я со своими представлениями и убеждениями остался в прошлом веке и вот теперь, соприкоснувшись с веком новым, получил удар под дых. Какое подлое время настало, а? Что же мне делать в нем, в таком времени? Идти параллельным курсом, не соприкасаясь, и доживать, как умею? Измениться, перестроиться, подстроиться? Приходить-уходить и наслаждаться тем, что выпало в данный конкретный миг? Точно птичка божья: там — крошки с чужого стола, там — мусорная куча, там — случайный червячок…

Что же, прощай, Аннушка!

Я высвобождаюсь, выпутываюсь из одеяла, в прозрачной синеве ночи натягиваю рубашку, брюки, придавливаю шею галстуком. При этом спиной, затылком, краем глаза я улавливаю Аннушкин взгляд — она сопровождает мои телодвижения, но молчит и не делает попыток остановить, возвратить меня в неостывшее еще тепло рядом с собой. Она уже отдалилась от меня и глядит так, как с борта корабля глядят на оставленных на берегу пассажиры, навсегда отчалившие за океан.

Когда я касаюсь на прощание губами ее персиковой щеки, она ровно улыбается и шепчет, выдохнув мне в лицо остатки сигаретного дыма: «Звони! — и добавляет, подумавши и заглянув мне в глаза: — Как всегда…»

Скажи еще «любимый!» — думаю я с внезапно нахлынувшей злобой к этой развратной и расчетливой куколке, к ее уютному гнездышку, постели и неубранному столу, к запахам дорогих духов и любовного греха. В коридоре злоба высвобождается, выплескивается наружу: я скриплю зубами, меня трясет, как в ознобе, от одной только мысли, что еще некто, кроме меня, носил после душа мой махровый халат, брился моим лезвием и, направляясь в спальню, надевал мои туфли…

А впрочем, пытаюсь успокоить себя я, сам виноват. Никогда раньше мы не говорили с ней о чем-либо важном, меня интересовало только ее тело, а что интересовало ее во мне — и подавно покрыто мраком. Скорее всего, такие ведут примитивный обывательский счет: еще один день, еще один мужчина, еще одно ощущение жизни. Бессмысленная жизнь ощущений!

«Прощай! — немо говорю я этому дому и закрываю за собой дверь. — И ты прощай, потаскуха!..»

Как же быстро меняются в человеке привязанности и убеждения! Как он непоследователен в своих устремлениях! Ведь я искал исключительно наслаждений и получил их но вдруг возомнил, что имею право на нечто большее…

Я выхожу в ночь, и мне так же странно и неуютно, как человеку, впервые окунающемуся в прорубь. Давненько же я не блуждал в такую пору по городу, все больше на машине, а из автомобиля мир кажется иным — не мир, а скучный фильм в кинотеатре: хочешь — смотри, хочешь — думай о своем. Вокруг ни души, только звук шагов и промельк заблудших, как и я, снежинок, редких и мохнатых, как большие звезды в просветах облаков. В том месте, где за облаками укрыта луна, небо подсвечено серебряным и голубым; сияние проистекает отовсюду, из каждой прорехи, из-под каждой заплатки на этом божественном покрывале…

«А ведь я хотел укрыться у Аннушки! — приходит ко мне в голову странная, в общем-то не красящая меня мысль. — Как малый ребенок перед болезнью просится на руки к матери, неосознанно ищет поддержки и защиты. Ну а ей, Аннушке, хотелось от меня чего-то иного…»

Вместе со вздохом я глотаю прохладный воздух и перехожу по диагонали дорогу. Мне очень хочется оглянуться: вдруг она смотрит мне вслед из окна, машет рукой — обернись, ну обернись же! — вдруг горько плачет, и я впервые за все время близости с нею увижу на ее стеклянных глазах слезы! Но я знаю, даже уверен: нимфа холодна и спокойна, все так же курит в постели, раскидав по обыкновению голые ноги по одеялу, и в ее сухих выпуклых глазах ничего не отражается, ничего…

16. Убийца Муму

Во вторник вечером у меня, как обычно, сауна со старыми дружками — Фимой Мантелем и доктором Паком. Но это вечером, а теперь утро, все та же «управа», головная боль из-за недосыпа, воспалившийся от ночного хождения сустав большого пальца на правой ноге. А может, и не от хождения воспалился: я давно подозреваю, что у меня подагра, передавшаяся в наследство от покойной бабушки. О подагре говорят: болезнь аристократов, каковые мало двигались, но при этом жрали и пили как не в себя. Насколько знаю, я не из аристократов, но шашлык под красное сухое вино приемлю с наслаждением, и такое сочетание зело вредит мне теперь. Но ведь не было вчера шашлыка!..

Я обозлен на всё и на всех на свете: на себя, на не вовремя и некстати подворачивающихся под руку подчиненных с пустыми, никому не нужными контролями сверху, на подагру, которую про себя величаю «эта курва». Я рычу и гавкаю, а причины тому всего две: Аннушка и неизвестное за спиной… Но если с Аннушкой покончено, и, как я внушаю себе, покончено навсегда, то с араповскими слухами куда сложнее… Да!

Я поднимаю трубку и набираю номер начальника отдела «К» службы безопасности Гарасима Леонида Карповича, прозванного неизвестным почитателем Тургенева Убийцей Муму. Этот Гарасим — странный для меня человек: он обидчив, скрытен (как и положено представителю упомянутой профессии) и вместе с тем вспыльчив и импульсивен (что отнюдь ему не положено). Поэтому общаемся мы редко и неохотно. При таких встречах у нас заведено пить закарпатский коньяк, и всякий раз вместо закуски мы почему-то обходимся яблоком или в лучшем случае шоколадкой. Наливаю только я, поскольку у Гарасима тяжелая рука, все знают об этом, и только новички службы всякий раз попадаются, а после тяжко мучаются с похмелья.

— Как живем-можем, Леонид Карпович?

Булькающий импульсивный голос вещает в трубку, что вот, мол, едва миновал Новый год, как (нецензурное слово) в который раз надвигается проверка из главка, все задолбало, офигели они там все (нецензурное слово), опухли от глупости и пьянства!

— Но ведь мы не опухли? — не так предполагаю, как намекаю я. — Что сие значит? Непорядок!

— И я о том же! Бросайте вашу (нецензурное слово) и приезжайте! — кричит Гарасим во весь голос, чтобы опередить возможное предложение приехать ко мне ему. — У меня в холодильнике есть все что нужно, так что вы там не суетитесь… А к вам ехать себе дороже: ваши, прокурорские, на меня порчу наводят.

Я на мгновение представляю мощный бритый череп Леонида Карповича, глаза навыкате, пудовые кулаки и думаю с усмешкой: как на этакую махину можно навести порчу? Да он горлом и мышцами возьмет любого! И однако же доля истины в этих словах есть: раз в полгода его одолевает странная аллергия, он чешется, спасается от зуда мазями и примочками, ездит не то к знахарю, не то к бабкам-шептуньям выводить, как он говорит, «вавки», сплошь обсыпающие осенью и весной вылепленное из мускулов тело.

В здании службы безопасности двери с кодовыми замками, и потому меня сопровождает опер, бесшумно и легко перелетающий лестничные марши, словно огромная летучая мышь. Я давно присмотрелся к коду: сколько бываю здесь, он ни разу не менялся, — но правила игры соблюдаю неуклонно. Хотя время от времени мучит меня сомнение: это сколько нужно иметь внутренних и внешних врагов, чтобы содержать за государственный счет такую прорву народа! И тут же, как бы в оправдание, прикидываю: задачи службы, за одним серьезным исключением, мало чем отличаются от задач той же милиции: и расхитителей ловят, и коррупционеров, и наркоторговцев… Видимо, дело в том самом исключении… Но — тсс!

В кабинете Гарасима, как всегда, накурено, и потому приоткрыто для проветривания окно, но спасение посредством сквозняка слабое: устоявшийся табачный запах немедля вяжет во рту слюну, хочется плюнуть и выйти вон. Странное сочетание пудовой гири у окна, початой пачки сигарет на подоконнике и развешанных по стенам бутафорских кинжалов и сабель многое говорит о хозяине кабинета. Так оно и есть, втихомолку соглашаюсь я с вероятным сторонним наблюдателем: неустойчивый характер, полный противоречий и крайностей да еще усугубленный непростой должностью одного из главных смотрителей секретов области. Но у нас с Гарасимом — добрые отношения, насколько они могут быть добрыми у кошки с собакой, принужденных жить в одном доме…

Пружинно выпрыгнув из кресла, Гарасим лезет ко мне с объятиями — нет, мы не целуемся, упаси боже, но, дыша один другому в щеку, соблюдаем некий ритуал, сохранившийся от прежних времен у разного и всякого руководства. По-видимому, Леонид Карпович не без оснований причисляет и себя к таковому…

— Как-то нехорошо, неправильно живем, Евгений Николаевич: последний раз виделись в прошлом году! — усаживается напротив меня, к приставному столику, Гарасим и командует оперу, не поворачивая головы: — Что у нас там, Шморгун?

Опер роется в холодильнике, извлекает кулек мандаринов, коробку шоколада и бутылку недорогого закарпатского коньяка, по утверждению Гарасима, — одного из наименее фальсифицированных коньяков на нашем пестром и загадочном рынке.

— Ничему (нецензурное слово) в наше сволочное время нет веры, — сглатывая буквы, скороговоркой бормочет Леонид Карпович, и взглядом выпроваживает опера из кабинета. — Армянского коньяка больше нет, а то, что продают у нас, пахнет (нецензурное слово) французским одеколоном. Грузинское вино и того хуже: завезут один раз в году бочку с Кавказа, а у нас разливают цистернами. Теперь возьмем водку: на нашем заводе тот же «Европейский стандарт» в одной партии — не водка, а золото, в другой партии — разбавленный спирт.

— А ваши служивые где? — подначиваю я, поднимая рюмку к глазам и разглядывая, как золотисто отливает на свету коньяк.

— Где? В (нецензурное слово), вот именно там! У нас теперь поговорка как на войне: не ходи, брат, по минному полю — подорвешься! За каждым заводишкой — какое-то державное рыло… Левый спирт, левая водка, а только тронь — такой крик поднимают! Подключают главк, газеты, интернет, телевидение, ср…й сенат, от самого Гая Юлия Цезаря наезжают…

— Так ведь не будет закона — рано или поздно придут другие рыла, еще круче и безнравственней, и все отберут. Неужели им неясно, державным?..

— Евгений Николаевич! Эх, Евгений Николаевич! Еще не закончен процесс накопления и перераспределения, еще земля и недра (нецензурное слово) в общенародной собственности, еще… И это в двадцать первом веке! Ну их всех в (нецензурное слово)! Давайте лучше выпьем за нас!

Мы согласно выпиваем и принимаемся ошкуривать мандарины. Лучше бы, конечно, лимон в сахаре или бутерброд с икрой, но надо же, черт возьми, хоть чем-нибудь закусить!

— Ну, что новенького на белом свете? — начинаю я с простецкого вопроса, чтобы понемногу разговорить Леонида Карповича: вдруг увлечется и выболтает то, о чем ему лучше бы не проговариваться. У нас ведь так, у служивых: спросишь в лоб — получишь отрицательный результат.

— Что нового, что нового… А ничего нового, все как и было: судьи берут, менты крышуют, занимаются рэкетом и разбоем, прокурорские, как древнеримская змея, сами себя пожирают. И все понемногу перерождаются на злобу дня. Имеем то, к чему стремились. Жадность погубила: каждый думал отдыхать на Канарских островах, управлять банком и любить этих, из «Плейбоя»… В итоге на Канарах побывали сотня-другая, банками управляют человек пятьдесят, а остальные пользуют девочек из подворотни. Наливайте по второй, что ли…

Мы выпиваем по второй, и я тут же ощущаю во рту привкус уксуса: интересно, какой дурак придумал закусывать коньяк мандаринами?! А может быть, это я выделяю уксус, я давно уже стал ядовит, у меня желчь в крови — и вот эта желчь мутит и подступает ко рту едва сдерживаемым вопросом: а где были вы, тайные и явные, стоящие на страже конституционного строя, когда страну разрушали воры и негодяи? Когда веру проповедовали безбожники, светлое будущее — мракобесы, всеобщее благоденствие — лжецы и мелкие шулера? Ведь какой с толпы спрос? Толпа глупа и невежественна, но сама по себе ничего не разрушает, ей необходим детонатор; именно для этого и существуют скрытые движущие силы…

— Я зачем пришел, — все так же осторожно провоцирую я Гарасима. — Нужна помощь. Прокуратуре снова не дали денег на хозяйственные нужды, за охрану должны еще с прошлого года. Руководство, как всегда, решило не утруждаться и поставило задачу: каждому начальнику отдела выклянчить у спонсоров по пять тысяч. Можно — по перечислению, можно — наличными…

— У «шестерки» просите, они перед Новым годом все лесопилки объехали, на каждое предприятие по обработке гранита нос засунули, дань собрали, а с вами, выходит, не поделились?! Жалуются предприниматели…

— Ай, Леонид Карпович! Что же вы не зафиксировали незаконные действия работников правоохранительных органов, не завели оперативно-розыскные дела, а? Мои у вас проверяли — нет таких дел в отделе «К», а информация, выходит, есть! Как сие понимать?

Бритый череп Гарасима багровеет, он с подозрением глядит на меня исподлобья: чего, мол, темнишь, какие такие оперативные дела, хотите поссорить службу с ментами или как?

— Конечно, поможем, — бормочет скороговоркой он и отводит глаза, а кулаки прячет под стол (вот уж верно: от любви до ненависти) и хрустит там суставами, сжимая и разжимая пальцы. — Это я к тому, чтобы пополам: пусть и менты (нецензурное слово) подсуетятся!..

А вот за это стоит выпить: походя решил еще одну поставленную мне руководством намедни задачу! Правда, я немного поплыл от спиртного, но пока эти ощущения легки и приятны: мне тепло, слабая, едва уловимая волна расслабляет тело, в ушах — шум дальнего прибоя.

— И все-таки, Евгений Николаевич, вы бы этих рысаков поставили в стойло, — Гарасим указывает большим пальцем за спину, где, в незримом пространственном измерении, лицом к бульвару располагается областное управление Министерства внутренних дел. — Этот Феклистов привез нигде не зарегистрированную аппаратуру — такой себе незаметный (нецензурное слово) дипломат. Слушать можно отовсюду: из здания, из автомобиля… Он и слушает кого хочет. Например, вас слушает… Ездят по городу два амбала в машине с темными стеклами или три барышни дежурят круглосуточно в управлении возле этого чемодана, пока аппаратура пишет. Ваш первый тоже осведомлен: ему Феклистов по дружбе продемонстрировал, присылал амбалов с чемоданом в прокуратуру…

И этот знает… Никчемная, беспомощная, безвольная, ни для кого не опасная служба безопасности!

— Нет, мы пытаемся вычислить, так сказать, отслеживаем ситуацию, но хитрый, сволочь!.. — проницательно разгадывает мои мысли Убийца Муму. — У нас там есть законспирированный человечек, другими словами, крот. Но нужно время. Ведь задач масса, скоро (нецензурное слово) выборы… Эх! Мы допьем коньяк, Николаевич, или не мужики уже с вами?..

17. О том и об этом

«Итак, напрашиваются два вывода, — размышляю я, возвращаясь из службы безопасности по бульвару. — Первый: Феклистов что-то втихомолку творит, на что намекает Гарасим и во что ввязываться служба не хочет. Вывод второй: как понять слова “например, вас слушает”? Как намек или подсказку? Тогда он что-то знает, но не говорит. Или знает не больше моего, но блефует: видишь, и мы не лыком шиты…»

На этот раз я хлебнул лишнего, и два мира — вокруг меня и во мне — неустойчивы, они как бы подплыли, словно неумелые детские акварели. И хотя шаг мой внешне тверд и уверен, я несу себя с той осторожностью, с какой несут переполненный сосуд. Жлоб Гарасим! Ни балыка у него в холодильнике, ни колбасы или куска сыра. На полторы бутылки коньяка — шоколадка и четыре мандаринки!

На привычном для себя месте я останавливаюсь и смотрю поочередно в оба конца бульвара — сначала в сторону парка и реки, затем туда, где на постаменте высится спиной ко мне бронзовый бюст Пушкина. Один опер в шутку сказал как-то: на бульваре не берет только Пушкин, и то потому, что нет рук. Вот и Гарасим о том же…

Но что со мной? Еще совсем недавно мир вокруг: сонное стояние зимнего дня, туманная кисея, опустившаяся на город, прихваченное морозцем дуновение ветра на ветках деревьев, прозрачно-серые дымы над крышами одноэтажных домов, — так вот, этот мир волновал меня значительно больше чьих-то поступков и слов. Теперь волнует его никчемная составляющая — люди…

По инерции я заворачиваю к «Розе пустыни», сажусь за «свой» столик в углу и заказываю кофе.

Почему все так неразумно, нехорошо устроено в мире? — думаю я, глядя через окно на бульвар и редких прохожих, несуетно перетекающих вдоль рамы окна. Да, все люди от рождения одинаковы. Но затем одни становятся плохими, другие — хорошими. Я не утрирую, разумеется — с оттенками в ту или другую сторону. И все же по делам их — плохими и хорошими. Вот пусть бы и носились по своим орбитам, не пересекаясь, не перемешиваясь — родниковая вода с дерьмом. Но все иначе! За что Господь Бог насылает на меня негодяев? Всю мою взрослую жизнь они елозят вокруг меня, дышат в спину, пожимают мне руку и вместе с тем гадят, гадят… За что, например, у меня курирующим замом Курватюк? Почему дважды меня пытались вытолкнуть с должности? — безосновательно, без каких-либо на то причин, с дружной помощью многих коллег и сослуживцев, которым я не сделал ничего дурного. Что заставляет таких людей шуршать у меня за спиной, высматривать и вынюхивать, кто я, что я и с кем я? Ведь даже в природе ночь и день разумно разделены: то между ними утро, то вечер, — тогда как у людей негатив и позитив всегда вместе.

Может быть, Богу нужно, чтобы хорошие люди воздействовали добром на людей плохих? Но в жизни выходит наоборот. Или посыл неверен, и ответ кроется в иной плоскости, а именно: негодяи не позволяют остальным, порядочным и хорошим, расслабиться, покрыться жирком благодушия, вынуждают противодействовать, а противодействие и есть вечный двигатель эволюции? Что правда, то правда, еще как не дают: сколько нормальных людей преждевременно ушло из жизни под лживые соболезнования и жалостные марши — вперед ногами!

Но порой мне кажется, что такова жизнь. Так для всех нас устроено: опустили в некое месиво, не спросив согласия, и заворачивают в центрифуге, перемешивают, выпаривают, а где-нибудь в тайном месте стекает по капле в небесную колбу заветный жизненный эликсир…

А ведь мне всегда нравилась другая мысль — о свете в конце тоннеля!..

Я вздыхаю и втихомолку фыркаю, точно старый натруженный конь у копны сена. Но чуткая девица у стойки (по-видимому, из новеньких в этом заведении) мигом улавливает фырканье, как водится, воспринимает на свой счет и решает подойти к моему столику.

— Все в порядке, — ободряю я субтильное создание с мокрым носиком и воспаленными веками. — Кофе не хуже, чем был вчера. Хотите анекдот про свет в конце тоннеля? Пессимист видит в конце тоннеля тупик, оптимист — свет, и только машинист поезда видит в конце тоннеля двух идиотов, сидящих на рельсах.

Однако же девице невдомек, что у меня за мысли. Да и плевать ей, собственно… Она моргает ресницами и тупо смотрит мне в переносицу.

— Хорошо, принесите еще кофе, пожалуйста!

«Пьяный дурак! — укоряю себя я за ненужную общительность. — Нашел перед кем рассыпать бисер! Инфузория-туфелька! Зато анекдот вспомнился в тему…»

Так вот, вернемся к нашим баранам. Как ни крути, что ни придумывай, а в конце концов упираешься в Феклистова. Серое здание напротив — стоит пересечь бульвар, и натыкаешься на управление по борьбе с организованной преступностью, где начальником этот самый Феклистов. Человек без затылка, как я его называю, наподобие доисторических монументов с лицами по периметру головы: откуда ни зайдешь, подкрадешься, положим, сзади — а там лицо с ничего не выражающей улыбкой. И обволакивающие глаза. А еще знаменитая фраза: «Я человек не бедный, мне ваши областные финансовые потоки не интересны!»

У меня с ним не вражда и не дружба. По роду деятельности я как бы главный: все-таки надзирающий прокурор, — но Феклистову очень бы того не хотелось, и, к месту и не к месту, он норовит подчеркнуть, что не только возглавляет «шестерку», но еще и является по совместительству первым заместителем начальника областного управления внутренних дел. Вот как, главнейший церемониймейстер! Я было зажал его по службе, но он, точно уж, тут же извернулся и завел дружбу с прокурором области: стал напрямую, в обход моего отдела, проталкивать в суд дела в отношении так называемых организованных групп, признаков которых, по моему мнению, там и близко не было. Я закусил удила и пошел к областному объясняться; тот посмотрел на меня с укором, как я сам, бывало, смотрел на подчиненных в минуты, когда был явно не прав, и ответствовал: «Так что, я уже не прокурор области?». Конечно, всенепременно он самый! Положа руку на сердце, на его месте я поступил бы так же. Дружба — это святое. Эт сетера…

И я построил работу так, что по любому, самому простому вопросу Феклистов вынужден был теперь обращаться не иначе как к прокурору области. Тот сначала тешил самолюбие и был к Феклистову милостив, но после смертельно устал, мышиная возня, наветы и интриги надоели, кроме того, в области ждали проверку Генеральной прокуратуры, — и в один прекрасный момент областной восстановил статус-кво между Феклистовым и мной. Феклистов вынужденно притих, через заместителей заверил меня в дружбе и даже явился выпить со мной сто грамм в очередной День прокуратуры.

И вот араповская история…

Что же, Феклистов явно затаился, он уязвлен и разобижен. Кроме того, сей достойный муж, как и все менты, зело злопамятен и мстителен, а месть — дополнительный стимул к профессиональной привычке: собирать компромат на всех и вся, а в особенности на людей, от которых в какой-то степени зависим. Еще и аппаратура… Имея возможность бесконтрольно слушать, кто из сущих удержится от любопытства узнать, что о нем думают другие? Я уверен, что своих начальников и друзей он слушает с неменьшим интересом. А, прокурор области? А, начальник управления внутренних дел? А, губернатор и иже с ними?

Вторая чашка кофе более-менее восстанавливает баланс между мной и окружающим миром. Да и организм за последние годы смирился и пообвык: достаточно оперативно нейтрализует спиртное. А еще какие-то пятнадцать-двадцать лет назад меня наизнанку выворачивало похмелье… Все течет, все меняется, увы! Однако же как хочется иногда чего-нибудь постоянного, некой неизменной жизненной величины: молодости, любви, покоя…

Я расплачиваюсь, покидаю кафе и какое-то время смотрю на высокие окна в доме напротив, по ту сторону бульвара, за которыми корпит над сводками неугомонный Феклистов. Как и в случае с Гарасимом, здесь не пойдешь напролом — нужно бы поразмышлять, осмотреться. Ведь часто случается так, что разгадка приходит, откуда вовсе ее не ждешь. А посему лучшим средством достижения цели в данном случае являются терпение и осмотрительность.

По-видимому, прежде Феклистова необходимо встретиться с Араповым и еще кое с кем из «шестерки» — из старого, дофеклистовского состава, — с теми, кто уцелел после перетрясок, увольнений и перемещений последних лет. Есть еще в управлении несколько бывалых мужей, остальные, к сожалению, — не опера, а неумелые дети…

18. Банан Димитреску

— Здравствуйте, Евгений Николаевич!

Из припаркованного вдоль бульвара под запрещающим знаком «лендкрузера», огромного, словно бронетранспортер, чисто вымытого, блестящего черным отполированным капотом, высовывается Константин Димитреску по прозвищу Банан, владелец сети аптек и элитного кафе «Домик в деревне», расположенного на окружной дороге.

«Черт подери, не бульвар, а место свиданий!» — мысленно бурчу я, отнюдь не в восторге от негаданной встречи.

Дело в том, что этот Димитреску — страшный жмот и прохиндей, но и проныра, каких мало: он странным образом всегда в курсе темных дел и историй, связанных с большими деньгами, более того, мелькает в этих историях по касательной. Со многими власть имущими он лично знаком, крутится у них в приемных и кабинетах, пьет там чай, оказывает спонсорскую помощь и поздравляет с профессиональными праздниками авторучкой или ежедневником для деловых людей. Однако же кое-кому в милиции и службе безопасности небезосновательно кажется, что Димитреску вскорости может стать их клиентом: слишком близко летает возле огня. И хотя оперативно-розыскное дело на него не заведено, из протоколов прослушки разных сомнительного образа жизни лиц нет-нет да и высунется физиономия этого почтенного предпринимателя. И поделом! Мне он давно уже неприятен, хотя во времена оны, когда Димитреску только вырастал из коротких штанишек и осматривался вокруг да около, мы с ним водились: выезжали на шашлыки с пивом, стреляли утку и зайца, ловили рыбу. Затем он встал на ноги, сдружился с лицами мне не по росту и постепенно как бы отодвинулся, ушел в сторону, на всякий случай все же не выпуская меня из вида. Иногда я думаю: почему он стал мне неприятен? Потому что выплыл в более высокие сферы, скопил денежки, вписался в наше подлое время? Или потому, что стал на ступень выше меня, а я знаю, он жулик? Поэтому? А может быть, низкая зависть меня гложет? Но разве достоин Банан зависти?! Не-ет! Просто он неприятен мне, как неприятен всякий перерожденец и пролаза, про каких есть давняя поговорка: «Из грязи — в князи…», которые с царями — рабы, с рабами — цари, хамелеоны на все времена, швейцары у дверей элитного ресторана…

«Тьфу, пропасть! С чего бы разгорячился?..»

Я останавливаюсь в нескольких шагах от джипа, и Димитреску принужден выбраться из машины и пойти мне навстречу. Он моложав, подвижен, но уже обзавелся брюшком, сединами и местами сморщился — на переносице, за ушами и вокруг губ; еще у него бледно-оливковый цвет лица и мешки под глазами — все это предполагает болезни и раннюю старость.

Приблизившись, он пытается дружески взять меня за локти, но вместо этого мягко толкает животом. Он добротно одет и обут, от него хорошо и странно пахнет, как будто сейчас только вышел из фитнес-клуба, где ему умащивали подуставшее тело, втирали в кожу настойку из двенадцати трав, окуривали благовониями — одним словом, пытались вернуть то, что по своей природе невозвратимо…

«Он румын или грек? — впервые за десять лет знакомства вдруг озадачиваюсь я. — Отчего этот нездоровый смуглый оттенок кожи не смущал меня раньше? Как там у Булгакова: “Очень возможно, что бабушка моя согрешила с водолазом”?..»

— Вот не поверите, сейчас только думал о вас, — не моргнув глазом, врет Димитреску, и я вдруг решаю для себя: румынский цыган!

«Ну, ежели цыган — это все объясняет…»

— Изволите кофе, Евгений Николаевич?

— Спасибо, уже изволил.

— Тогда коньяк с лимоном? Отличный коньяк!

— И коньяк пил, и лимоном закусывал.

— Но, может быть, пообедаем? Махнем на кольцевую? Бифштексы с кровью по-английски! Подвезли текилу! Из настоящего кактуса, гаже нашего самогона, если по правде, но одно название чего стоит: те-ки-ла! Нигде в области нет такой кактусовой водки, как у нас! Гарантия качества, как говорится, на личных контактах, закупаю исключительно для своих… — Он придвигается, округляет глаза и, по-идиотски оглядываясь на казенный дом напротив, дышит мне теплом в ухо: — Очень надо поговорить!

Ну как отвязаться? Это тебе надо, а мне, напротив, совершенно не с руки: не хватало еще, чтобы интересующиеся мной лица зафиксировали в обнимку с этим болваном! Знает же, что имеются определенные правила поведения для людей, говорящих шепотом: не ездить вместе, не пить и не есть при скоплении народа, не посещать сауны в сомнительной компании, не обниматься, в конце концов, на бульваре…

— Верно, вам сказали обо мне какую-то гадость? — роняет уязвленный до глубины души Димитреску, силясь понять причину моего упрямства. — Да, я поздравлял с Рождеством ваше руководство, и у Валерия Павловича был, но еще до обеда так напился, что просто физически не смог попасть к вам… Не потому? Что-то из ряда вон?

У него вдруг отваливается и мелко дрожит челюсть с искусственными ослепительно-белыми зубами, а глаза едва не физически — не глаза, а кошачьи когти! — впиваются мне в кожу.

Вот зануда! Я беру Димитреску под локоть и веду в магазин сувениров, расположенный в ближайшем переулке. Там есть уголок — несколько в стороне от продавца и рядом с витриной, — где можно без помех рассматривать глобусы и письменные приборы и откуда хорошо виден вход в магазин. Все прекрасно, говорю я размеренным, скучным голосом, все просто замечательно: зима, февраль, воздух! Еще бы немного снега — и в лес на лыжах…

«Я не понимаю, о чем вы? — недоумение, вместе с бледностью, все отчетливее проступает на оливковой физиономии Банана. — Все так плохо? Совсем плохо?»

— Говорите, Константин Константинович, я весь внимание!

— Как? Вы же только что…

Внезапно мне становится жаль Димитреску. Ведь уже несколько дней я нахожусь в таком же положении, в которое сейчас поставил этого пройдоху и говоруна: намеки, шуршание за спиной, угрожающая пустота вокруг и рядом. Правду говорят: нет на свете людей, которым нечего опасаться! И однако же имеется небольшая разница между нами: он знает, чего ему опасаться, тогда как я…

— Да что вы, ей-богу, Константин Константинович! Можете спать спокойно. На данный момент нет никакого повода для, так сказать, опасений и переживаний. Или у вас еще что-то?

Глаза Димитреску теплеют и становятся осмысленными, он силится что-то сказать, но никак не может одолеть нервную зевоту.

— Евгений Николаевич, я, собственно… — Он снова оглядывается и шепчет мне на ухо, прикрывая губы ладонью. — Помните такого Магеру?

Как же мне не помнить еще одного негодяя? Этот Магера в самое омерзительное, развальное время купил за бесценок обанкротившееся сельхозпредприятие в одном из районов — со всем имуществом, земельными паями и замечательным яблоневым садом. Бывшего председателя пытались тогда посадить за злоупотребление служебным положением и подделку документов, но тот ночью накануне ареста поджег правление предприятия вместе с бухгалтерскими книгами и был таков. Я изучал тогда материалы дела, и, помнится, меня поразило, что, например, относительно новый сварочный аппарат ушел с молотка едва не за три гривенника. Но, увы, без председателя и бухгалтерских книг доказать что-либо не удалось, Магера выскользнул из прокурорских объятий точно так же, как выскальзывали в те годы многие будущие буржуа, и вскорости был избран депутатом городского совета по квоте одной из партий.

— Что Магера?

— Вы же знаете, у него, кроме всего прочего, мебельный цех в Озерках: спальни из черешни, кухни из натурального дуба, то да се. Отличные, скажу вам, спальни: резьба, лак!.. Если у вас нет такой, могу поспособствовать. Не надо? Так вот, на той неделе пришел запрос от Феклистова: подать в УБОП некоторые документы. Это как понимать? Я тут же подсуетился, встретился и с тем, и этим — не пробивается! Точно воды в рот… Прямо тебе Берлинская стена!

— А вам что до этого Магеры?

— Евгений Николаевич! Как-то вы… Не узнаю вас, право. Это наш человек! Как на духу: в Бога верует, сиротам помогает, в крещенскую купель окунался! Между прочим, прокуратуре города подарил в позапрошлом году два компьютера. Вашему отделу готов помочь, только скажите, в чем у вас острая нужда…

«Спасибо, морда! Уж как-нибудь обойдусь. Ишь ты, выболтай нам секретные сведения, а мы тебе водку с селедкой и девку с кольцевой!..»

Я припоминаю материалы оперативно-розыскного дела на Магеру: рейдерский захват комбината хлебопродуктов, незаконный возврат НДС за якобы поставленную за границу продукцию, отмывание и перевод в офшорные зоны денег… В правовом государстве потянуло бы на два пожизненных заключения, а у нас «шестерка» все накапливает материалы, а еще слушает, слушает… С чего бы это долгоиграющее любопытство? То-то и Димитреску здесь! Наболтал лишнего с этим Магерой, вот и засветился в прослушках…

— Откровенность за откровенность, Константин Константинович. По этому вопросу мне мало что известно, а кроме того, ваш приятель, как бы сказать поделикатнее… мне малосимпатичен. Посему прощайте, дела!

Димитреску разочарован. Он потухает, у него явно пропадает ко мне интерес, но на всякий случай — мало ли что может произойти в жизни завтра! — он провожает меня до выхода и бормочет скороговоркой:

— А как насчет ужина? Ростбиф, текила?..

19. Фима Мантель и доктор Пак

День заканчивается вяло: без «инфарктных» звонков из Генеральной прокуратуры, без внезапных заданий со сроком исполнения «на вчера», без склочных разборок по поводу никчемной бумажки, имеющей весьма отдаленное отношение к прокурорскому надзору или законности досудебного следствия по какому-нибудь уголовному делу.

Я клюю носом над надзорным производством по делу директора областной филармонии Горевого, его заместителя и главного бухгалтера, обвинявшихся в присвоении средств за аренду вверенных помещений под проведение ежеквартальных выставок типа «Новинки осеннего сезона». Дело пустяковое, если не считать немаловажного статуса Горевого — заслуженный артист — и таких обстоятельств морального плана, как организация ярмарок в храме искусства, где вместо пения а капелла совершались закулисные сделки и шуршали купюры с портретами мертвых американских президентов. А еще меня донимает несоответствие в Горевом показного, внешнего, с потаенным, внутренним. Прекрасные характеристики, хвалебные отзывы, ходатайства известных людей, в том числе одного народного артиста и двух чиновников очень высокого ранга, — и показания артисток филармонии разного возраста и положения о том, что нагло домогался, а если отказывали — беспощадно взыскивал за малейшую провинность, вплоть до изгнания с работы. И ясный намек сверху: сурово не карать. Потому, наверное, ход судебного следствия по делу находится на личном контроле у областного прокурора, и после каждого заседания я докладываю ему обо всем, что на заседаниях происходит.

Что же, не карать так не карать. Черт с ним, с этим Горевым!

Одно плохо: из-за «ласковой» опеки начальства обвинительная речь продвигается с трудом, я преодолеваю внутреннее сопротивление и мучаюсь угрызениями совести. Была бы моя воля…

Но с другой стороны, кто мешает мне ее проявить? Иное дело, что такая демонстрация независимости закончится пшиком: меня отстранят от дела, поддерживать обвинение перепоручат другому, более послушному прокурору, тогда как я окажусь если не за забором, на пенсии, то в состоянии затяжного конфликта с руководством прокуратуры и областной властью. И без того с некоторых пор ко мне переменился один шапочный знакомый из админресурса, начальник управления культуры Колибаба, редкий болван со скользкой внешностью гомосексуалиста, — вдруг стал при встрече шипеть сквозь зубы «здрас-с-с…» и воротить в сторону хорьковую мордочку.

К восемнадцати часам, едва только за окном зажигаются бледные, как спитой чай, фонари, я запираю в сейф папки с бумагами и отправляюсь в сауну.

По дороге мне надлежит купить у Тамилы Вениаминовны вяленых лещей к пиву, и я поворачиваю к импровизированному базарчику на Соборной площади, где торгует с лотка эта замечательная особа. Она хоть и из бывших учителей, но со своим лотком и дородной фигурой успешно вписывается в нестройный ряд товарок, продающих дешевые контрабандные сигареты, вяленую и копченую рыбу, а в теплую пору года еще и живых раков. Откуда у нее рыба, покрыто тайной. И однако же рыба эта замечательная и всегда свежая, тем более для меня. Несколько лет назад я неосмотрительно похвалил ее товар, Тамила Вениаминовна всерьез восприняла похвалы и с тех пор припасает ко вторнику что-нибудь вкусное «лично для меня».

— В этот раз, Николаевич, лещики! — извлекает она со дна сумки бумажный пакет с рыбой. — Как вы заказывали, вяленые…

Она любит смотреть, как я заглядываю в пакет, принюхиваюсь, удовлетворенно играю бровями и сглатываю слюну, — и, чтобы ненароком не обидеть ее, я каждый раз принужден повторять эти нехитрые уловки, точно артист из филармонии Горевого.

— Вы же меня знаете, Николаевич! Будьте спокойны за свой желудок. Обмануть постоянного клиента — то же самое, что разориться и все пустить по ветру!

И все-таки Тамила Вениаминовна — уже не учитель, а торговка, — раскланиваясь, думаю я — впрочем, без особого за нее огорчения: уж больно органично она вписывается в бытие этой крохотной коммерческой точки на земном шаре! А ведь некогда, совсем еще недавно, обучала детей грамоте, прививала им разумное, доброе, вечное. Это как умереть и родиться заново. Как начать жить с другой женщиной. Как, например, мне перестать быть прокурором, переметнуться в адвокаты и с трагикомическим видом называть черное белым и наоборот. А ведь рано или поздно придется. Каково мне будет тогда? Нет, все же судьба миловала меня, пока миловала, ибо сколько еще, всякого и разного, ждет меня впереди!

Ну а если оглянуться назад — прорва людей прошагала мимо меня и продолжает шагать ежедневно, ежечасно, ежесекундно — промелькивает и исчезает! Та же Тамила Вениаминовна — по всей вероятности, для чего-то необходимо (так и хочется сказать: для некой небесной гармонии), чтобы сия достойная матрона появилась у меня на пути. Хорошо это или плохо? Ведь мало кто из встретившихся в промежутке времени, обозначенном как моя жизнь, остался у меня в памяти. Тогда зачем нужна эта вселенская мозаика? Чтобы сущие соприкасались, и высекался от такого соприкосновения некий импульс — взаимообогащения, взаимоотталкивания, взаимопоглощения, и все это с единственной целью: подпитывать импульсами непознанную энергию природы? Спички для того и существуют, чтобы гореть и поджигать…

Как всегда, размышления сокращают мне путь: я и не заметил, как выехал за город, проскочил мост, дачный поселок с редкими огоньками и в два-три поворота по чахлому лесочку конечный отрезок дороги к бывшей воинской части, где размещаются теперь какие-то склады и огороженный забором комплекс с сауной и закрытым бильярдным клубом. Здесь тихо и морозно, отдаленно пахнет хвоей, но больше мазутом, мертвым металлом и почему-то стиральным порошком.

«Вот уж человек постарался! — сожалею я мимоходом. — Сколько лет миновало, как нет здесь ни танков, ни самоходных установок, ни казарм, но армейский запах так же неистребим и устойчив. По обочинам дороги торчит проволока, земля — в рытвинах и колдобинах. И зверя в этом лесочке нет, и не поют весной птицы. Да, братья-славяне! За все нам потом воздастся, и за это тоже».

В раздевалке я сталкиваюсь с полуголым, обвернутым ниже пояса в простыню Фимой Мантелем, своим старым приятелем из числа последних евреев, еще не выехавших на постоянное место жительства в Германию, США или Израиль. Он уже влажен, как искупавшийся тюлень, с остатков мокрого чубчика скатываются на покатый лоб бисеринки воды, а к пухлой, женоподобной груди приклеился тряпичный березовый листик цвета хаки.

— А я говорю, не звони, здесь нет связи! — картаво пререкается с кем-то по мобильному телефону Фима. — Как я говорю? А как? Так и говорю! Все, закругляйся, после расскажешь… Нет, мне интересно, мне так интересно, что я весь мокрый на сквозняке!.. Все, капрал рацию выключает!..

Фима засовывает телефон в карман пиджака, встряхивает головой и вызверяется в мою сторону:

— Рыбу привез, засранец?

— Употреблять вяленую рыбу жидам не положено!

— «Употреблять…» Словечки какие-то похабные, прокурорские… Я вот тебе не налью пива — будешь жрать свою рыбу всухомятку!

Мы схлестываем ладони, дружелюбно скалимся и обнюхиваемся, как два старых ручных волка. Ох и отрывали мы в свое время подошвы! Фима, как говорится, был весь из себя: липучий сливочный взгляд с поволокой, косо подбритые щегольские бачки, кирпично-ржавая вельветовая тройка, руки, успевающие впереди слов… Девочки стонали по углам парка: Фи-има-а!.. На танцплощадке у нас не раз бывали в кровь расквашены физиономии, причем если я оказывался по этой части слабоват, то Фима за свой разбитый нос расплачивался по полной… Потом он как-то сразу, в две недели, женился, в три месяца развелся, снова женился и… Дальше я всякий раз сбивался со счета, потому никогда не называл очередную Фимину пассию по имени, а только — твоя жена. Последняя, помню, была Мусенька…

— Что твоя Мусенька?

— Пошла она в ж…у! Сказала вчера ночью, чтобы не лез, ей, видите ли, осточертели обрезанцы. На третьем году совместной жизни ее хрустальная натура наконец прочувствовала разницу!.. Я ей говорю: а как ты ухитрилась прочувствовать?.. А? Вернусь из бани и подам на развод!

Фима сбрасывает простыню и предстает передо мной во всей мужской красе: выпуклое, располосованное скальпелем хирурга брюхо, могучий зад и толстые бабьи ляжки. Еще он сплошь, по всему телу, обсеян рыжим и серебряным пухом. Но главное, мой давний приятель Фима Мантель все такой же живчик, каким был во времена нашей молодости: быстр, порывист, вспыльчив, болтлив — и оттого попросту невыносим. Даже я, привыкший за долгую жизнь ко всем и всякому, переношу общение с ним не более одного раза в неделю. Фима, не будь евреем, — инструмент тонкий: он чувствует и осознает непомерную огромность своего естества, но, увы, не умеет держать себя в руках, каждый вторник срывается в штопор и выматывает нас до полусмерти.

— Чего уставился? — кричит он мне, оборачиваясь перед настенным зеркалом, точно красна девица. — Таких красавцев в прокуратуре не держат? Орловский рысак! А? Только слегка обрезанный…

Раздается гомерический хохот. Тут же он бухает ладонями в дверь, выскакивает из раздевалки в душевую и, судя по оглушительному шлепку, с разбега плюхается в бассейн с холодной водой. «А-а! — доносится до меня дикий ор, перемежающийся фырканьем и плеском. — О-о, у-у, а-а!»

— Фима, ша! Распугаешь рыбу!

Судя по менторскому голосу с прононсом, это невропатолог Пак, полная противоположность и всегдашний оппонент Фимы Мантеля. Пак сух и жилист, у него смуглая кожа и восточный разрез глаз. Он любит пофилософствовать, в споре норовит оставить последнее слово за собой и зачастую делает это язвительно и желчно, но желчь его неядовита — исключительно из-за красного словца. Таким неоригинальным способом он, по всей видимости, самоутверждается в нашем кругу, и побуждающей к тому причиной — глубоко запрятанный в нем комплекс. Сколько я знаю, Пак единственный в городе кореец, и хотя от этого обстоятельства нормальному человеку не должно быть ни холодно ни жарко, комплекс непохожести все-таки срабатывает и неосознанно побуждает доктора к эфемерной защите.

По скользкой влажной плитке пола я осторожно вхожу в душевую, и Пак равнодушно машет мне с лавки у бассейна желтой узкой ладонью истощавшего подростка. Хоть бы задницу оторвал для приличия, собакоед чертов! — машу я в ответ, удостаивая Пака невольной улыбкой. Мне хорошо известно: равнодушие доктора такое же показное, как его круто посоленные прибаутки или пофигистское выражение миндалевидных восточных глаз.

На лавке рядом с Паком — войлочная шапка (непременный атрибут завсегдатая саун и бань), шайка для пропаривания веника и откупоренная бутылка темного пива. Пак сутулится, он весь в тоске и печали, и если бы вдохновенно и жадно раз за разом не отхлебывал из горлышка горького хмельного пойла, можно было бы проникнуться к нему жалостью: эк малого разобрало!.. Но доктор пьет пиво с наслаждением и отрешенно, по всему видно: он в глубоком кайфе. Ему не мешает даже мелькание в бассейне желто-розовых Фиминых пяток и голого волосатого зада. И мой приход ему не мешает.

«Где остальные?» — спрашиваю я жестами и мимикой, как заправский цирковой, и Пак с прежней меланхолией машет ладонью в сторону парилки. Значит, компания в сборе. Жизнь, замечательные товарищи и охренительные господа, продолжается!

— А-а! — с воплем выпрыгивает из воды тюлень Фима и, обдав нас с Паком крупными прохладными брызгами, плюхается обратно.

20. Сауна

Мы сидим в комнате отдыха вокруг стола, завернувшись во влажные простыни и махровые банные полотенца. На столе, кроме пива и вяленой рыбы, еще и водка, а под водку — всякая всячина: мясная нарезка, шашлык, соленья, печеная на углях картошка в мундире. Под нами — диван и мягкие кожаные кресла, над нами — зависшее, словно в заглюченном компьютере, облако вонючего табачного дыма. Нам хорошо и покойно, мы в какой-то степени даже счастливы, если происходящее с нами в эти мгновения можно назвать счастьем.

Кроме Фимы Мантеля и доктора Пака, с нами еще трое: адвокат Василий Налапко, хирург Якушев и начальник отдела молодежи и спорта областной администрации Николай Сукнов, втихомолку прозванный нами Шмонькой. Если адвокат с хирургом давно и прочно притерлись к нашей компании, то Сукнов мне малознаком и как-то интуитивно неприятен. По возрасту он нам ровня, и, однако же, физически стар — то есть настолько стар, что разница между нами невольно бросается в глаза. У него бледная пористая кожа, вся в складках, точно у неведомого науке сумчатого млекопитающего; он не лыс, но волос редок и болезненно посечен; а главное — взгляд: так глядят в прошлое на пороге вечности. Но взгляд не печален, а полон ненависти и яда к ежесекундно уходящей жизни.

«Нет-нет! — порой думаю со стыдом я. — Мне показалось. Откуда яд? Так смотрят на здоровых людей неизлечимо больные, это обреченность так смотрит!»

Но Шмонька жует рядом со мной, двигает мятыми губами — и вот уже кусок не лезет мне в глотку, хочется выплюнуть и немедля прополоскать рот. А когда, господи спаси, ненароком улыбнется!..

— Так вот, этот Чубчиков, который был тогда судьей, — рокочет басовитый Налапко, в который раз пропуская через зубы жеваный рыбий хвост, — узнает от своего адвоката (не все ли вам равно, что за адвокат? прикормленный адвокат!), так вот, узнает, что Фира Блимус приказала долго жить. И оставила эта Фира ни много ни мало на пятьдесят тысяч советскими рублями вкладов в Сбербанке. Наследников у нее, как я говорил, никаких. Так что они делают? Отыскивают некоего Гасимова Музаффара Мохар-оглы (во как — оглы!), то ли азербайджанца, то ли узбека, сразу не разберешь, человека без роду и племени, который по-нашему двух слов не вяжет, стряпают от его имени заявление в суд: мол, этот оглы — близкий родственник означенной Фиры Блимус, и есть тому свидетели…

— Я знаю этого Музаффара! — внезапно перекрикивает адвоката Фима, желающий вставить в разговор свое слово. — Его в Баку не в тот поезд посадили. Он себе едет и едет, с пересадками едет, а куда едет, объяснить не может. К нам приехал уже на электричке, пришел на базар, сел в мясном ряду — и ни с места. Так его сторожем и оставили…

— Фима, ша!

— Рассказываю дальше, — продолжает рокотать Налапко. — Становится этот оглы по решению суда, то есть самого Чубчикова, наследником покойной Фиры Блимус. Только родили они это решение спьяну, спьяну и прослезились от счастья: пятьдесят тысяч в те годы, скажу я вам!.. А едва протрезвели — ахнули: как же безъязыкий оглы получит в банке деньги? Его сразу повяжут! Нужна доверенность от Музаффара. А где ее взять, если был тогда один нотариус на весь город, и тот государственный. Еще и скотина порядочная, если сказать честно. Подумали-подумали, струхнули и запрятали дело в архив. А ведь изначально, скажу я вам, была мысль!..

— Идиоты! — кричит распаленный рассказом адвоката Фима Мантель. — Разве может быть родственником у Фиры, да еще по фамилии Блимус, какой-то безъязыкий чучмек?! Сами подумайте. Позвали бы не этого Музаффара, а меня. Так нет же, только выпить зовут, и то за мои деньги.

— Ты, Фима, изначально для таких дел опасен, ибо болтлив, — качает головой печальный Пак. — Тебя только позови! В первый день город считал бы прибыль, во второй всех повязали бы к чертовой матери: и причастных, и непричастных.

Фима ржет как сивый мерин, согласно кивает головой и шлепает себя по ляжкам.

— Непричастных, батенька мой, не бывает, — наставительно протыкает указательным пальцем облако дыма Налапко. — Вот пусть прокурор скажет… Вся эта болтовня вокруг презумпции невиновности яйца выеденного не стоит! Нет невиновных и не бывает! Помните, как Жеглов поучал Шарапова? Не надо пистолеты разбрасывать где попало, а еще нужно вовремя со своими женщинами разбираться. На первый взгляд мерзавец, а ведь абсолютно прав!

Адвокат опрокидывает в рот бутылку пива и, не выдыхая, проглатывает ее содержимое.

— Ах! — крякает он умиротворенно и продолжает: — Сколько у меня было уголовных дел, какие типы мне попадались, и многих я просил оправдать. Но в душе что-то протестовало: позвольте, почему именно этому суждено?.. Там ведь были и другие, соприкасались с местом и временем преступления, но только моего подзащитного угораздило… И я взял за правило: копать глубже. Не для суда, разумеется, ведь я адвокат… Вы меня понимаете?! И что же, скажу я вам, — отовсюду торчат уши. Тот ехал в полночь от любовницы и был пьян, а оправдывается: гололед. Этот всю жизнь обманывал по мелочам, как говорят французы, таскал из огня каштаны, наконец украл по-крупному и окончательно заврался. Еще один бил жену, издевался над детьми, вырастил в себе наглеца и негодяя — и в итоге нарвался на такого же, только покруче; вот вам и хулиганство со смертельным исходом. Каждый где-то наследил, у каждого было что-то в прошлом, что приводило в итоге к знакомству с Уголовным кодексом. Есть такая поговорка, теперь английская: «У каждого запрятан скелет в чайном шкафу». Как по мне — в самый раз поговорка!

Внезапно я ощущаю сильный толчок в груди, сердце обмирает и тут же пускается вскачь. Ах, Налапко, ах, адвокатская морда! Наконец-то озвучил то, что в последние дни мучило меня своей неопределенностью: не бывает невиноватых! Все мы изначально виноваты, начиная с факта нашего появления на Земле. Едва родившись, несем в себе первородный грех и после всей своей жизнью приумножаем его. И я виноват — еще не знаю в чем, но источник всех моих бед и несчастий таится во мне самом! Феклистов и иже с ним всего лишь точка кипения, но адский огонь блуждает во мне давным-давно…

Я судорожно вздыхаю и, точно замешкавшийся пловец, выныриваю на поверхность, к восприятиям и ощущениям текущего момента — к приятелям, заспорившим уже о чем-то ином, к ядовитой смеси пивного духа, запахов вяленой рыбы и табачного дыма, к очередным хохмам заводного Фима Мантеля и желчным подковыркам доктора Пака.

— Она меня спрашивает: Фима, зачем ты ходишь к девкам? Отвечаю: я что, должен свою жену портить?

Под дружный хохот собутыльников я незаметно поднимаюсь и иду в раздевалку.

— …назначен главой областной администрации, а у него в трудовой книжке одна запись: инспектор по кадрам управления физической культуры и спорта, — проходя мимо кресел, слышу я змеиное шипение Шмоньки. — После того как они открывали в городе каток, их так и прозвали: две конькобежки и юный корнет. То есть две коровы на коньках: мэр города Сухорукова по кличке Бешеная Селедка, ее заместитель Вдовина и глава областной администрации Выдрин…

«Господи, везде одно и то же — куда ни подайся, где ни остановись! И этот еще, шипящий… Черная мамба!»

В раздевалке прохладно и одиноко. Вещи и сумки разбросаны на скамьях, по обитым лакированной вагонкой из ольхи и липы стенам и потолку собирается в крупные капли влага. Дальше идти некуда, и я стою минуту-другую в растерянности: сидеть на скамье — тоскливо, вернуться — зачем тогда выходил?

«А-ха-ха!» — доносятся из-за неплотно прикрытой двери раскаты хохота, и я невольно думаю: хорошо быть растением, или беспамятным существом, или, на худой конец, иметь шкуру носорога! Флейта всегда нервна и печальна, тогда как труба или барабан…

— Угорел, Николаевич? — проламывается мимо меня в туалет дородный Налапко, кряхтит и ворочается там, затем шумно спускает в бачке воду и снова появляется в раздевалке. — Вспоминали сейчас, как Якушев удалял Фиме камень из почки. Помнишь? Я тебе рассказывал, обхохочешься. Вечером они хорошо выпили, а утром Фиму — на стол. Но рентгеновский снимок спьяну перевернули обратной стороной и вместо правой разрезали левую почку. Очнулся Фима после наркоза, а над ним покаянное якушевское рыло… А? Ха-ха-ха!

— Послушай, есть одна жалоба, — перебиваю я трубный глас Налапко и старательно отираю лицо краем простыни, чтобы ненароком не выдать — жестом или взглядом — свою невинную ложь. — Мол, просим сообщить, ведутся ли в отношении меня, имярек, оперативно-розыскные мероприятия. Не ты ли сочинил, друг любезный?

— А мне зачем? Я за такое не берусь. Бессмысленная психологическая атака, рассчитанная на идиотов: вы знайте, что мы знаем. Ну и что? Кого это испугало? И перед кем наши славные органы повинились: и таки да, и пасли, и слушали? Ты знаешь о таком прецеденте? Хотя, если уж очень приспичит, можно покричать и покуражиться: нарушение конституционных прав, проникновение в личную жизнь клиента, разглашение интимных подробностей. Мол, разбили семью, развалили бизнес… Но в итоге, как ни крути, бесперспективно. Сам знаешь, у нас многих слушают, власть имущие по оной причине такой вой, бывало, поднимут! И что? А простому человеку?.. То-то! Я бы такому клиенту не жалобы строчил, а сказал, что тут, брат, дилемма: спрятать наворованное, прощупать приятелей, затаиться с бабами или избавиться от денег, отказаться от неискренней дружбы, завязать с женским вопросом и податься в монастырь. Выбрать, черт подери, что-нибудь одно, а не сидеть на двух стульях: с этой стороны я девственница, а с этой — как бы и нет!..

21. Улица Садовая

И все-таки человек мерзостен от природы, думаю я, возвращаясь поздним вечером в город.

Я слегка пьян и потому веду машину осторожно, на предельно малой скорости: не приведи господи лихача по встречной или разбежавшуюся бабу с кошелкой по осевой! За стеклами автомобиля — провальная темень, дорога в выбоинах, обочины обметаны вмерзшей намертво в грунт ледяной коркой. Изредка вылетают навстречу и промелькивают, точно сомнамбулы, одичалые слепящие фары — и снова мгла обволакивает, и местность кажется незнакомой, каким в детстве представляется неведомый, огромный и пугающий мир.

Мне тоскливо, мне так тоскливо, как бывает в основном на переломе жизни, когда дом, который долго и кропотливо строил, вдруг обрушивается с одной стороны — необъяснимо и внезапно, и ничего с этим нельзя поделать, никак не избежать, не уйти, не затаиться до лучших времен. Может быть, так задумано свыше, чтобы не было нам покоя? Или земная жизнь — наказание за грех Адама и Евы? А что если и того проще и каждый из нас ничто, песчинка в пустыне, муравей на дороге, звено в эволюционной цепи некоего одухотворенного океана?..

Так вот, человек… Все чаще представляется мне, что гомо сапиенс мало чем отличается от животных. Так же рождается и умирает, так же ему страшно и одиноко в этом жестоком, бездушном мире, так же он опасается сильного и пожирает (разумеется, в переносном смысле) слабого. Так же в стаях есть вожаки и интриганы, провокаторы, воры и убийцы, так же самцы домогаются самок, живут или парами, или водят за собой гарем, или спариваются с кем попало, как коты и собаки. Если человека разумного посадить на цепь, он станет диким и зловонным, будет кидаться с пеной у рта на прохожих и выть ночами на луну. Дать хлеба и зрелищ — он забросит искусство и литературу, исцелить и обезопасить тело — забудет дорогу в Храм. Лишь тогда душа станет болеть у него о вечном, когда бренное тело денно и нощно будет донимать и мучить его. И не иначе! Господь Бог сразу раскусил свое хилое и подлое творение, которому всего мало, живехонько выставил за двери рая и заставил бренное тело через мученичество бытия бередить вечную душу. Поделом же всем нам! Мы не заслуживаем иного.

Хотя, если разобраться, я по своим человеческим качествам не так уж и плох — по крайней мере, не из худших… И Фима Мантель, и доктор Пак, и многие, многие другие. Но в таком случае почему я так часто кажусь самому себе столь жалким и омерзительным? И если испытываю подобное чувство к себе, любимому, что же думают обо мне остальные? И кто мы тогда такие на белом свете — мы все, вместе взятые?

— Путаница какая-то! — произношу я вслух, не находя на поставленные вопросы ответа. — Каждый виновен в том, что с ним происходит? Однако!

Звук голоса настолько дик и странен в тесном замкнутом пространстве автомобиля, зыбко освещенном щитком приборов, что я невольно вжимаю голову в плечи и оглядываюсь по сторонам: я ли произнес эти слова или сие — глас небесный?

«Налапко говорит: дилемма, — продолжаю рассуждать я через минуту-другую. — Говорит: деньги, друзья, женщины… Но ведь я далеко не богат, и если завелась у меня в бумажнике левая копейка, то сие скорее не правило, а исключение из правил. Правда, последние полгода, увы, даже в виде исключения ничего такого у меня не было… В общем, пустое это! Друзья? Что они знают обо мне, друзья, чтобы настолько заинтересовать ищеек? Ну а вынюхивать, как я сплю с Аннушкой, в наш развращенный век глупо как никогда! Что из того, что сплю? Если понадобится — и дальше спать буду, никто мне не запретит. Значит, что-то иное… Но что?»

Автомобиль с ходу проскакивает моргающий желтым глазом светофор на въезде в город, заброшенный, с темными окнами скворечник поста ГАИ и тянется окраинным шоссе, пустынным как никогда. Ни встречных машин, ни одинокого пугливого прохожего, ни притаившейся у обочины машины с бдительным изголодавшимся сотрудником автомобильной инспекции. Обезлюдевший, истлевающий тусклыми пятнами света окраинный мир. Как неуютно бывает порой в этом мире! Точно пространство, искривившись, раз за разом зашвыривает меня вместе с машиной в иное, чуждое измерение.

Я миную торец бульвара, объезжаю водонапорную башню красного кирпича с линялой вывеской «Пивной бар», проскакиваю ряд декоративных светильников перед входом в ночной клуб «Тик-так», где обычно коротают вечер ночные бабочки и где среди прочих частенько бывает припаркован «Лексус» первого заместителя Феклистова полковника милиции Николая Алексеевича Струпьева, и вдруг соображаю, что мне, собственно, в другую сторону. Так бежит с отпущенными удилами конь, ведомый инстинктом, по своему, известному лишь ему маршруту и оказывается у цели. И вот я, точно такой же конь, стремлюсь неведомо куда и неизвестно зачем, пока внезапно и необъяснимо не пробуждаюсь от пустых размышлений в конце пути — на улице Садовой. Вот уж странно, право! Что за потаенная у меня цель?

Здесь сказочно, покойно и тихо, точно на рождественской открытке. На столбах погашены фонари, и полная луна, высунувшись из-за облака, сияет что есть мочи. Из-за этого сияния кажется, что улица как бы молоком облита — от крыш, стен и темных окон одноэтажных домов до горбатых заборов и снежных проплешин на плохо вычищенной мостовой. Машина ползет, пробирается на нейтральной передаче все тише и тише, пока не упирается колесом в высокий бордюр тротуара. И вот уже два знакомых окна, едва не одни во всей вселенной тлеющие теплым светом сквозь неплотные шторы — через дорогу, напротив моих глаз… Вот уж напрасно, право!

Я так давно, целую вечность, не был возле этих окон. А может быть, вообще никогда не был и прошлая жизнь мне всего лишь приснилась? Почему-то мне сейчас кажется, что дело обстоит именно так: все — сон, кроме настоящей минуты. А если не сон — попробуй возьми ее, прежнюю, за руку, отыщи золотисто-пепельную косу, что рассыпалась до пояса, обними за хрупкие плечи, и тогда поймешь, что ничего такого уже нет и в помине. Есть другое: натруженные, утомленные жизнью ладони, короткая стрижка с проседью, возрастная полнота талии и бедер, — но и этого, другого, по сути, тоже нет уже для меня — единственно потому, что ее нет рядом.

Интересно, люблю ли я теперь эту женщину так, как любил когда-то? Говорят, чем жарче и неудержимее пылала страсть, тем недолговечнее само чувство. Спорно, как спорно все в нашем зашифрованном мире. Одно лишь бесспорно, а именно: она ушла от меня, не объяснив причины. И вот что еще бесспорно: я мало сожалею об этом уходе. Нет, пусть так: мало сожалел…

Когда-то я сочинял для нее стихи: «Твои рассыпанные волосы целует опьяненный ветер в тот час, когда в траве по пояс бредем — одни на белом свете…» После она сказала, что я не оправдал ее надежд… Еще через какое-то время ей отыскалась замена на час-другой, — оказалось очень удобно: не нужно было долго упрашивать, говорить красивые слова, доказывать бином Ньютона… Потом еще замена-другая… Так прошла жизнь… Все прошло…

И вот снова, как в молодости, я под этими теплыми, притягивающими окнами. Едва слышно шелестит мотор автомобиля, напротив лобового стекла, в пролете пустынной улицы, зависла и подтекает краями огромная луна — совсем как шарик сливочного мороженого…

Я невольно вытягиваю шею и силюсь уловить знакомый силуэт за шторами, на худой конец, хоть какой-нибудь признак жизни: движение, игру света и тени. Но, увы, усилия мои тщетны. Даже согбенного шастанья по комнате тещи, которую в последние годы втихомолку величаю Пиковой дамой, даже дуновения сквозняка по шторам — ничего не подарено мне в этот вечер. Я вижу только горшок с геранью на подоконнике, и эта герань, точно непреодолимая преграда, вдруг становится для меня отвратна и ненавистна.

Что же, разве я мальчик, чтобы страдать под окнами?! Неужели не заслуживаю иного?!

Я включаю первую передачу и, трогаясь с места, в последнюю секунду улавливаю дуновение отодвигаемой шторы, лицо жены и взгляд — глаза в глаза, понуждающий меня до пола выжимать педаль газа и улепетывать от этих окон без оглядки…

22. Струпьев

У Феклистова первым заместителем Струпьев Николай Алексеевич, кургузый карапет наглого вида, на деле подтверждающий теорию Дарвина о происхождении видов. Он матерщинник, бабник (в худшем варианте, то есть похотлив и потребительски неразборчив), а главное — хронический алкоголик, ежедневно наливающийся спиртным, но в разумных пределах, не запойно. И все же за то время, что Струпьев работает в управлении, водка неумолимо берет над ним верх. Он хоть и поднимает по утрам гирю, тем самым демонстрируя недюжинное здоровье, но вместе с тем исподволь темнеет лицом, жухнет и сморщивается, и кислый запах перегара не отлипает от него, как если бы накануне полоскал рот ацетоном. Часто он звонит по утрам, когда надо и не надо, болтает о пустяках, приглашает на пиво с таранью, просит о поддержке в вопросах, которые самостоятельно могут решить прокуроры моего отдела, — то есть косвенно заверяет меня в дружбе. Но с ним надо держать ухо востро: юридически Струпьев малограмотен, Уголовно-процессуальный кодекс для него — книга за семью печатями, и по своей природе он волюнтарист, каких мало. Отсюда частые неприятности, каковым он прямой виновник, но неприятности эти почему-то сходят ему с рук.

— Ты, верно, Николай, в детстве дерьмо ел, — нередко смеется над ним Феклистов. — Всё тебе божья роса…

— Я на адвоката не учился, — огрызается Струпьев, перемежая речь непечатными междометиями. — Если государство говорит: Коля, надо! — в книжки заглядывать не стану, пойду на танк с гранатой. А ну-ка, иди сюда, гнида, и ответь!..

Еще в силу собственного невежества Струпьев считает, что прокурор и судья — помеха правосудию, адвокат с преступником заодно и потому дружба дружбой, а… Тут он посылает всех вышеперечисленных далеко и непечатно, и становится ясно, что одна только милиция по-настоящему «нас бережет».

Утром в среду, едва я разложил на столе бумаги, раздается звонок, и я слышу в трубке боевой клич распустившего перья убоповского команча:

— Алё! Это Евгений Николаевич? Как поживаете?

— У меня на родине говорят: враги не дождутся, друзья не обрадуются.

— Не-а, я не в этом смысле, а к тому, что давно пиво не пили.

— Что значит «давно»? Только вчера вас видели пьяным с какой-то девкой в стрип-кафе «Тик-так»…

— Где это меня видели? Какое такое стрип-кафе? Врут, гниды! — Далее непечатно. — Вот что, Николаевич, будете в «Розе пустыни» кофе пить — загляните ко мне. Есть рыбка из Мариуполя — как вы любите, вяленая. И разговорчик один имеется…

— Если разговорчик — прошу ко мне.

— Не-а, у вас суетно: прокурор на прокуроре… И — рыбка, а?.. Погоди-ка, Пшевлоцкий!..

Команч, не отрывая от уха трубку, принимается чихвостить на том конце провода молодого опера Пшевлоцкого — и в его барабанной речи уже довлеют и движутся строевым маршем сплошные междометия и эпитеты. И однако же сколько он их знает, разных и всяких ругательств, и как убийственно, как мерзопакостно строчит ими! Точно из пулемета…

Недослушав, я кладу трубку и берусь за бумаги: жалобы, задания, требования о незамедлительном предоставлении информации, а еще графики, диаграммы, аналитические таблицы. Все, что я называю мусор! Никому не нужная отсебятина! Вместо того чтобы следователь возбуждал уголовное дело, а прокурор осуществлял надзор за законностью расследования, все мы по воле начальства занимаемся черт знает чем: анализируем, придумываем дополнительные мероприятия, фармазоним отписки об их исполнении, шлем информацию о нашей бурной деятельности в столицу, а там — там в скором времени перекрытия обрушатся от скопища никому не нужной макулатуры. Перелистывая бумаги, я испытываю неподдельную ненависть к начальству. Ведь добавить что-либо к Уголовно-процессуальному кодексу нельзя. Какие, к черту, дополнительные мероприятия? Все, что необходимо, автоматически входит в наши служебные обязанности. Что еще нужно? Но кто-то наверху упорно замешивает бумажное болото, в котором рано или поздно все мы утонем. И поделом! Ведь, по логике вещей, в любом деле должно быть два исполнителя и один начальник, а не наоборот. У нас, к сожалению, давно уже все наоборот.

Дверь в коридор приоткрыта, и до меня доносятся звуки перебранки из кабинета напротив: Мешков начинает утро с ежедневной разминки, третируя занудством взрывную Сорокину. «У-у-у!» — неясно, на одной ноте гудит Мешков — будто дизельный двигатель работает неподалеку.

— Достал! Кролик очкастый! — визжит в ответ Сорокина, срывая голос. — Вышел и закрыл за собой дверь!

Но вместо Мешкова в дверной проем одновременно протискиваются Замега с Рудницким и, хихикая, отправляются по коридору в курилку.

День начинается, как вчера и позавчера, — точно повтор телесериала или выпуска вечерних новостей.

— Алё! Это Евгений Николаевич? — Мне хочется швырнуть телефонную трубку о стену, на которой как бы промелькивает наглая тень Струпьева. — Мы не договорили.

— Сперва с Пшевлоцким договорите.

— Так он (непечатное выражение)… Говоришь ему, толкуешь русским языком, этому Пшевлоцкому, а он, болдуин (одно, другое, третье непечатное выражение)… Одним словом, хохлы, жиды и ляхи!..

— И кацапы заодно с ними!

— И кацапы! Так что же пиво?

Я обещаю, чтобы отстал. Ведь, справедливости ради, у этого Струпьева есть одно достоинство: он говорит то, что думает, как шекспировский шут, вот только ума и такта, в отличие от шута, ему явно не хватает. Поэтому опера зовут его за глаза: «Двадцать одно, перебор».

Отделавшись от почты, я отправляюсь на бульвар, и снова все идет, как обычно: снежные крошки, перекатывающиеся под слабыми порывами ветра по асфальту, точно перловые крупинки на дне кастрюли, вороний грай на верхушках деревьев, сонная барышня, заваривающая в аппарате кофе…

«А вот турки приготавливают кофе на раскаленном песке, — думаю я, прислушиваясь к грызущему кофейные зерна, урчащему и брызжущему кипятком аппарату. — Необыкновенно вкусно! Кстати, знает ли что-нибудь об интересе к моей персоне господин Струпьев? Не потому ли зазывает на пиво, хитрован?»

В кабинете у первого заместителя начальника управления по борьбе с организованной преступностью Струпьева после недавнего ремонта посвежело, но стенка со встроенными шкафами прежняя, совковая, из неумело подогнанных древесных плит на «музыкальных» петлях, с кое-где облупившимся желтым лаком и отверстиями на месте давно выломанных деревянных ручек. Зато на противоположной стене, над новехоньким письменным столом, появился жестяной, красиво отчеканенный герб с аббревиатурой управления, под гербом пришпилена бутафорская сабля в ножнах, по обе стороны от нее — остекленные, в рамках, грамоты и приветственные письма хозяину кабинета. Как говаривали в старину, лепота, да и только!

— О, какие люди! — поднимается мне навстречу смуглый как цыган, кургузый крепыш с темным, коротко стриженным чубчиком наискосок лба и скользкими, хитрыми, лисьего разреза глазами. — У Феклистова были? Он сейчас только спрашивал про вас. Говорит, ополчились за что-то на нас, а? Я отвечаю: быть такого не может! Не такой человек Евгений Николаевич, чтобы…

Не удержавшись, он вворачивает несколько непечатных слов — в подтверждение моего истинного благородства и нашей нерушимой дружбы. Прямо тебе Москва — Пекин!

— А вы не забывайте, что зарплату я получаю не в вашем управлении, а в прокуратуре, — и все сразу станет на место. Я Феклистову сотни раз говорил: из каждого дела, где трое и больше обвиняемых, не сотворишь организованную группу. Не понимает! Пример приводил такой: сколько встречается в жизни красивых женщин, но нельзя переспать с каждой.

— Но нужно стремиться к этому! — подскакивает на маленьких крепких ножках Струпьев, заглядывая мне в глаза и сально ухмыляясь.

Нужно стремиться… Поди ж ты, какой сексуальный гигант выискался!

— Вы нас должны поддерживать, Евгений Николаевич! Все мы работаем на результат. А эти козлы…

— У нас с вами результат должен быть один, а задачи разные.

— Ай, Николаевич! Помню, был в армии такой прапорщик, Козлотуров, так он, чтобы выходило быстрее, сыпал гречневую кашу в борщ и ел: все равно, говорил, в результате перемешается. Каково? — хохочет козлиным тенорком Струпьев и носится, скачет по кабинету, точно не знает, куда девать переполняющую его энергию. — Пьем сразу пиво или капнем коньяку в кофе? А? Для разгона?

— Так у вас, верно, и коньяка нет.

— Зато есть водка, отличная водка! Зачем нам (непечатное междометие) коньяк? Нам коньяк не нужен. Вы когда-нибудь видели, чтобы настоящие врачи (не коновалы с пьяными мордами, а врачи, например хирурги) пили коньяк? Спирт пьют, собаки, или глушат добрый самогон! А от коньяка у меня желчь разливается, я тогда, если много выпью, прибить могу, кто под руку подвернется. Не надо нам (снова междометие) коньяка!

Мы садимся к приставному столику, Струпьев отрывает от красочного настенного календаря, напечатанного в областной типографии по заказу управления, огромный лист с надписью «Февраль», под которой, под надписью, фотокадры из кинофильмов «Ликвидация», «Место встречи изменить нельзя» и сборная цитата: «Вор должен сидеть в тюрьме! И учить Уголовный кодекс — от заглавной буквы “У” до тиража и типографии», — и стелет на стол вместо клеенчатой скатерти.

— Плевать на февраль! — разъясняет моему недоуменному взгляду. — Все равно месяц заканчивается, а стол у меня новый, еще поцарапаем.

Из запрятанного в одном из стенных шкафов холодильника достает початую бутылку водки, две бутылки пива и пакет с таранью. Мать честная: пир на весь мир! Я кривлю губы и пеняю брюзгливо:

— У вашего предшественника всегда были заготовлены свежее сало, консервированные грибы, салями, а сейчас из холодильника запах, будто мышь сдохла. Что это за тарань, сколько этой бабушке лет?

— Обижаете, Николаевич! Это с виду она пересохшая, а хорошо взяться — бочку пива с ней выпить можно!

Какой-то замухрышка, а не первый заместитель! — думаю я, впрочем вполне безразлично. Мне не хочется водки, тем более мешать ее с пивом, это не мой стиль пития, но ведь не отстанет, собака. Да и от одной рюмки вреда не будет. Хотя, если следовать логике моей жены, по утрам пьют водку вполне сформировавшиеся алкоголики. Для собственного успокоения — я не испытываю по утрам нужду в выпивке, однако же во все остальное время… Да! Будем здоровы!.. Жаль только, что я нахожусь в том возрасте, когда наконец-то ощущаешь всю прелесть пития, но регулярно «принимать на грудь» здоровье уже не позволяет. У меня гипертония, кроме того — печень и поджелудочная провокативны, то есть чувство меры должно быть во мне обострено. Да еще эта, подагра!.. Как-то сумбурно думается, но что поделать. Это все утренняя рюмка водки, да еще если запивать пивом…

— Николаевич, а Николаевич? — чмокает губами Струпьев, обсасывая рыбий хвост. — Есть у нас материалы… Но чтобы никто, ни одна (непечатное слово) живая душа не знала — только вы да я! Мы, чтобы внести ясность, на интернет плевали, только вам и доверяем… Предлагается таким образом провернуть: возбудить уголовное дело по факту подделки документов, и тут же обыски, выемки, счета в банках, а на основании бумаг таких людей зацепим, что мама не горюй! И должностные преступления будут, и фиктивные фирмы, и коррупционные связи! Сразу получим санкции на арест… Суд я беру на себя: адвокаты понесут деньги, а мы этих несунов упредим. И судьи, у них тоже в котлетах мухи… Так что, провернем? Чтобы неповадно было. А? Сказать, чтобы сейчас принесли материалы?..

— Кой черт! Что за манера все смешивать в кучу: водку, пиво, тарань, оперативно-розыскное дело! И скажите мне, что это за намеки на интернет?

23. Интернет

— Ай, — небрежно отмахивается Струпьев, занятый рыбьим хвостом и мыслями о неудачном наезде на меня с материалами оперативно-розыскного дела. — Это там, где вас вспоминают. Вы что, не читали? На сайте «Новости оперативно-розыскной деятельности» рапорт этого (длинно и непечатно), якобы из службы безопасности… Что все вы, прокурорские, продаете уркам секреты, и прочая бодяга… Интересно, скажу я вам! Мы тут, в управлении, на всякий случай подсуетились — ничего такого за вами нет. Одним словом, ну их всех (длинно и непечатно)…

Я поднимаю стакан с пивом к лицу, чтобы Струпьеву не было видно моих глаз. Вот, собственно, в чем дело. Ах ты!.. Я мысленно повторяю вслед за команчем все непечатные междометия, нанизанные одно за другим и собранные в сложносочиненное предложение, точно крашеные стекляшки бус на суровую нитку.

— Как же, Николаевич, с материалами? — От нетерпения Струпьев елозит на стуле, заглядывает мне в глаза с похвальным служебным рвением во взгляде. — Если не сейчас, то после обеда, а? Пшевлоцкий принесет ОРД, а с ним следователь с проектом постановления о возбуждении уголовного дела, ваши прокуроры почитают, покумекают. Чтобы до конца дня карточки на возбуждение подписать… Очень нужно!

— Манера у вас, однако! — с раздражением бросаю я команчу, вытирая о бумажную салфетку руки и собираясь идти. — Не успели забеременеть, а уже рожают!

— Так ведь служба. И опасна, и трудна…

Струпьев криволапо скачет за мной, провожая до двери, но руку на прощание по старой милицейской привычке не подает: плохая примета — прощаться с прокурором…

Выйдя из управления, я ощущаю, как щеки у меня немедля провисают, взгляд становится рассеянным, зрачки — влажными. Я уже не бульдог без намордника, а некто, придавленный грузом жизненных обстоятельств, каковой груз сбросил на мгновение с плеч. Состояние, сравнимое с состоянием сердечника, которого попустило после приема двадцати капель валокормида.

Итак, что-то опубликовано в интернете. Это что-то непосредственно касается меня. Кроме того, Струпьев сказал: рапорт службы безопасности. Значит, утечка или дезинформация — от их службы. Зачем? Всем известно: интернет — большая помойка, часто используемая для определенных целей серьезными людьми. Интересно, каким боком подле этих людей или целей оказался я?

«А Гарасим — сволочь! Даже не намекнул! Или тоже не знает?..»

Итак, кое-что прояснилось. И тут же это «кое-что» переместилось на другой уровень сложности — в интернет.

Я поднимаюсь к себе в кабинет и, не раздевшись, запускаю ноутбук, открываю сайт «Новости оперативно-розыскной деятельности» в интернете, листаю страницу за страницей. Черт подери! И в самом деле, рапорт! Гриф «секретно», номер экземпляра, должность и звание подписанта стыдливо завернуты уголком, чтобы виден был только краешек каждой строчки. Какая-то странная стыдливость — сродни стыдливости обнаженного в маске. И далее: «Заместителю председателя — начальнику Главного управления “К” Службы безопасности…»

Слегка оторопев и подвывая в такт немой речи, я пробегаю глазами сам документ:

Приказом (номер и дата) Генеральной прокуратуры определены уполномоченные работники прокуратуры в части осуществления надзора за соблюдением законов специальными подразделениями по борьбе с коррупцией и организованной преступностью Службы безопасности во время проведения ими оперативно-розыскной деятельности. В Управление «К» из региональных подразделений поступает оперативная информация в отношении отдельных из определенных этим приказом работников прокуратуры, которые, пользуясь полным доступом к материалам оперативно-розыскных дел, за материальное вознаграждение сообщают объектам таких дел о проведении в отношении них оперативно-розыскных мероприятий, в том числе оперативно-технических, доводят им суть имеющихся материалов, а в отдельных случаях с целью препятствования проведению мероприятий в отношении своих преступных связей отменяют постановления о заведении оперативно-розыскных дел. В частности, такая информация получена в отношении…

Пробегаю глазами список — батюшки-светы! Почти все мои коллеги — начальники аналогичных отделов в других областях — здесь, в этом списке! И начальник нашего головного управления, и еще несколько человек из Генеральной прокуратуры! И я собственной персоной среди этих прочих! Однако! Такого со мной за долгую мою жизнь еще не бывало.

— Ах ты!.. — Междометия из лексикона матерщинника Струпьева невольно срываются с моих губ.

А вот и резюме, как и следовало ожидать:

Учитывая изложенное, с целью документирования и прекращения преступной деятельности указанных работников прокуратуры, прошу Вашего разрешения на заведение в отношении них дел контрразведывательной проверки, с учетом отсутствия доступа органов прокуратуры к делам этой категории.

Я откидываюсь в кресле и закрываю глаза. Этого еще не хватало: контрразведывательная проверка! Они что, опухли от глупости или понятие термина «контрразведка» недоступно их пониманию? И кроме того, неужели почти все мои коллеги связаны с преступным миром? Я, например, видел криминальных авторитетов большей частью на скамье подсудимых, а так, чтобы в жизни… Правда, кое-кого из числа привлеченных к ответственности бизнесменов я знал еще тогда, когда никакого бизнеса у них и в помине не было. Тем не менее все они осуждены — правда, сроки наказания у многих условные, но это уже вопрос к правосудию, не ко мне.

«Как хороши, как свежи были розы…» — пою я с прононсом, сам того не замечая, а между тем размышляю, прикидываю так и эдак: что за напасть со мной приключилась? Тупо взяли приказ Генеральной прокуратуры и всех под одну гребенку зачислили в предатели? С какой целью? Чтобы понемногу собирать информацию и каждого держать под прицелом? Или, скопив определенный компромат, вывалить на суд небожителей, наших народных избранников и первых лиц в государстве: нужен ли нам такой прокурорский надзор в святая святых?.. Или сие — провокативный намек: эй, прокуроры, не троньте наших секретов?! Или так еще: вы кое-что знаете о нас, однако мы знаем о вас во много раз больше?!

Но черт с ними со всеми! Поиграют в тайную войну, заглянут раз-другой в замочную скважину, пороются в грязном белье и перебесятся. Важно другое: что из всей этой хренотени опасно для меня? А опасно то, что сдуру затеялось в «шестом» милицейском управлении и что, возможно, на данный момент втихомолку осуществляется моими поднадзорными из службы безопасности в рамках контрразведывательного дела. А именно: систематическая санкционированная сверху слежка, прослушивание телефонных разговоров, негласное проникновение в дом, видеокамеры, микрофоны и прочая, прочая, прочая… Если раньше собирали компромат втихомолку, оглядываясь и опасаясь, то теперь… А почему бы и нет, если очень хочется?!

И тут возникает главный вопрос: стоит ли мне бояться тени за спиной? Если я, положим, чист как младенец? Если нет у меня счетов в банке, заповедных лесных угодий, домика в Баден-Бадене? Наверное, стоит, ибо живет на свете некий адвокат Налапко, который уверен: не бывает невиноватых! У каждого что-то спрятано за душой. У всех без исключения! А потому презумпция вины, как бы ни сопротивлялись ушлые правоведы и наивные правозащитники, имеет место быть. Хочу я этого или нет — я виновен, хотя даже не подозреваю в чем.

24. Вечер

Вечером я сижу в парикмахерской, и мастер модельной стрижки Натан кружит вокруг меня, вздыхает, пристально щурится на мой затылок и щелкает ножницами. Натан моего возраста, с осыпающимися лепестками кудрей на восковой неопрятной плеши, в рубашке навыпуск и тапках без задников. Он стрижет и бреет вот уже без малого тридцать лет, потому глаз у него замылился, и, заболтавшись, он может цапнуть ножницами за мочку уха или порезать шею лезвием безопасной бритвы. Но мне по складу характера трудно менять облюбованные когда-то уголки среды обитания, я, словно кот Абрам Моисеевич, пометив свою территорию, кружу всю жизнь по этим меткам, даже если что-то разонравилось мне или может причинить вред. И я терплю неряшливость Натана, плохо вычищенные инструменты, шелковый фартук со следами чужих волос, щипки и порезы, потому что давно привык ко всему этому, а еще потому, что для меня будет весьма некомфортно поднатужиться и сменить обстановку.

— А вчера у меня стригся Черноус! — как бы между прочим произносит Натан и посматривает краем глаза, хорошо ли слышит его пассажи клиент за соседним столиком. — Он пошел на повышение и теперь заместитель начальника управления юстиции!

Я киваю сквозь подкрадывающуюся дрему: клацанье ножниц и манипуляции с волосами всякий раз расслабляют меня, хочется зевнуть, закрыть глаза и ни о чем не думать. Если бы еще Натан не гундел над ухом!

— Большинство моих клиентов — юристы. Сам не знаю почему, — продолжает парикмахер, игнорируя мои вялые, на уровне подсознания, посылы ему заткнуться. — На днях был Василий Игнатьевич Сироха, ваш знакомый. Он теперь в налоговой милиции, большой начальник. И Петр Петрович Грицак, районный прокурор, у меня стригся. И Денисенко, тот, что был прапорщиком и ведал в армии гуталином… Одни юристы!

«Сироха, Грицак, Денисенко — все большие начальники, — шевелю я губами, мысленно повторяя знакомые фамилии вслед за Натаном. — Грицак, прозванный своими подчиненными Вдовушкой Грицацуевой… Денисенко, олигофрен и законченный мерзавец… Сироха, самый большой начальник…»

Сегодня после обеда раздался звонок из главка, и зональный прокурор Выхристюк с ехидцей в голосе поинтересовался, читал ли я рапорт в интернете.

— Разумеется, читал!

— И что ты думаешь по этому поводу, коррупционер?

— Быть в одном ряду с вами для меня почетно, — огрызнулся я, намекая, что и Выхристюк в рапорте упомянут.

— Смотри-ка, остряк выискался! — беззлобно буркнул зональный и на одной ноте загудел в трубку: — Значит, так: по областям разослано указание о проведении проверок в отделах «К» — откуда, что и зачем. Сам не ходи, пусть кого-то определят, с допуском к секретам. А мы тут, наверху, разберемся.

— Что за рапорт такой? Провокация или крыша у кого-то поехала? Я звонил начальнику отдела «К» Гарасиму — клянется, что ничего не знает, не ведает.

— Меньше разговаривай. Научись читать между строк. Кое-кто кое-кому кое-где — понятно, что на самом верху — перебежал дорогу: политика, бизнес, сферы влияния, власть… Сперва выстрел, после отдача… Селявуха, мой шер, — или как там у Толстого? В общем, не по телефону…

И Выхристюк отключился от связи.

«Селявуха!..» Впечатление, что увязаешь в болоте. А впрочем, и в самом деле — такова жизнь. Была, есть и будет. Только в древние времена сильный загрызал слабого, после появились вожаки и стали безнаказанно рубить головы вассалам, затем были написаны законы и призваны их толкователи и хранители, юристы, благодаря усилиям которых небожители отгородили свою жизнь от жизней прочего, непотребного люда. За это юристы не возделывают почву, не вскармливают скот, не строят дома — они следят за тем, как все это проделывают другие. А еще — чтобы те вели себя пристойно, не посягали на чужое. Не спорю, сие занятие — труд не из легких. Но создается впечатление, что мы становимся понемногу замкнутой кастой и уже больше думаем о ничтожной букве закона, чем о святости жизни. И поделом нам за это! Ибо сказано: «Не суди ближнего своего…»

Эх-ма! Что-то меня не туда занесло…

— Брови подровняем, Евгений Николаевич? — пробуждает меня от сновидений наяву пританцовывающий вокруг кресла Натан. — Нет? Как хотите, я должен спросить…

Я расплачиваюсь за услуги, и Натан порывается принести мне кассовый чек, а я царственным жестом останавливаю его: спасибо, не надо! Мы оба играем в игру, в которой каждую секунду кто-либо, к обоюдному удовольствию, нарушает общепринятые правила и нормы поведения: и юрист, и простой обыватель. Это — к размышлению о букве закона. И однако стоит мне надеть мундир и сесть за рабочий стол, как буква закона выпрыгивает, как черт из табакерки, крутит и вертит мною, нахмуривает мне брови и искривляет брюзгой рот. Да, непостижимы противоречия жизни человеческой! Или, как говорит недалекий Выхристюк, «селявуха».

Машина выстыла за время, которое я продремал в кресле у Натана, и кожаное сиденье неприятно обнимает меня и обволакивает холодом. Пятна света просеиваются отовсюду, налетают, проскакивают и слепят глаза: фонари вдоль дороги, зажженные фары несущихся по встречной полосе автомобилей, рекламные отблески и витрины с призрачной иллюзией тепла и уюта. Я завожу двигатель и невольно оборачиваюсь в сторону, откуда пришел: за огромным стеклом витрины мне мерещится стоящий перед зеркалом с расческой и ножницами в руках виртуальный Натан и, кажется мне, немо и самодовольно беседует сам с собой.

«И в самом деле, виртуальный, — думаю я, — как виртуален остальной мир, где меня уже или еще нет. А настоящий, живой мир теперь здесь, в автомобиле. Но как-то он безрадостен, как-то затерян в бесконечности, этот мир. Как тараканья щель. Как лисья нора, птичье дупло, подводная коряга для пугливого карася. Как…»

И тут я понимаю, что мне, подстриженному и благополучному, попросту некуда ехать. Да, у меня есть дом, пустой и гулкий, и почти не осталось страха от осознания виртуальной тени, крадущейся за спиной. Но, словно брошенному ребенку, мне не к кому прислониться и пожаловаться на жизнь, а так хочется. Именно сейчас, сию минуту.

Подумав, я набираю по мобильному телефону номер матери — единственной, кто у меня остался в реальной жизни. Правда, я вижу ее все реже и реже — благо, в свои восемьдесят лет она на удивление крепка и бодра и сама себя обиходит, — и однако же червь укоризны донимает меня порой. Я кажусь себе черствым и бездушным. Я каюсь, но ненадолго и не совсем искренне. Ведь у каждого — своя жизнь, и когда мать была молода и весела, она не торопилась жертвовать своим временем ради меня. И это правильно. Но не совсем. Скорее так: никто не знает, как правильно. И потому поступает, как выучен всем ходом своей жизни.

— Извини, что поздно, — кричу я как можно громче и разборчивей, ибо она, как и большинство стариков, глуховата. — Давно тебя не видел. Что нового?

— Телевизор сгорел к чертям собачьим! — отвечает мать низким голосом, причмокивая то и дело вставной челюстью у самой мембраны телефона. — Зубы вываливаются, когда ем. Дрянь зубы! А так — все отлично. Лучше не бывает. Еще бы какого-нибудь мужчину помоложе! — хихикает она в трубку. — А как твоя? Все дуется, как мышь на крупу?

— Полгода, как съехала к своей матери.

— Скажи на милость! Что ей от тебя было нужно? Какого рожна? Так ей не скажи, эдак не посмотри… Тьфу, мимоза!

— Мама! — вздыхаю я с укоризной в голосе.

— Вот еще что хотела тебе сказать, — не обращая внимания на мои вздохи, напирает она. — Почему я хорошо сохранилась? На все плевала, жила естественно, пила и ела вдоволь, ни в кого не влюблялась, зато мужчины любили меня. И ты так живи. Как говорит твой приятель Фима, не бери дурного в голову, тяжелого в руки, поганого в рот. Найди себе бабу попроще да помоложе, без фокусов, и живи, как все люди живут. А твоя — мимоза и мимоза! Принцесса на горошине!

— Продукты тебе кто приносит? — тороплюсь сменить тему разговора я. — Бываю по выходным на рынке, могу подсуетиться…

— Нет уж, сама управлюсь. Творог мне не выберешь, никогда не умел, и сметану всегда покупаешь кислую. — В трубке слышно щелканье и причмокивание, выпавший протез вставляется на место, и она продолжает со вздохом: — Ем, правда, меньше, как-то все мне невкусно. Если только под рюмочку… Есть у меня мензурка грамм на двадцать пять, так я во время обеда того…

Она смеется, а я думаю: как странно — у меня с матерью сложились ровные, спокойные отношения близких людей, но эти отношения мало чем напоминают возвышенную любовь сына и матери. Я все меньше и меньше думаю о ней с нежностью, а может быть никогда о ней так не думал. Отчего так сложилось? Ведь я знаю другие примеры, и я не черств сердцем и не лишен чувства благодарности. Наверное, умения любить во мне не хватает. Но ведь это чувство должно быть взаимным, иначе оно мучение. По крайней мере, я не способен на безответную любовь.

Но почему безответную? Ведь она любит и всегда любила меня. Правда, мне почему-то казалось — любит после, а не вместо себя. А настоящая любовь всегда вместо…

— Рад был тебя слышать, — я тороплюсь завершить разговор, чувствуя угрызения совести, словно в чем-то важном для меня и глубоко запрятанном во мне ее укоряю. — Постараюсь в воскресенье приехать. Привезу что-нибудь вкусное.

— Той рыбки, что в прошлый раз…

И она проворно кладет трубку, не прощаясь, — точно боится произнести «до свидания»…

25. Презумпция вины

Я еду по городу, бесцельно и наобум, — и мне кажется, что случайно я заглянул в затемненный зал кинотеатра и смотрю на промелькивающие кадры без начала и конца, не понимая смысла, не в состоянии вникнуть в суть событий и не задумываясь, как и зачем я здесь оказался.

Ничего или почти ничего не зависит от меня в этом мире, думаю я с чувством горькой обреченности и досады. Мир отстранен от меня и виртуален, точно кинофильм или компьютерная игра. Ну-ка вздумай я повернуть направо, а там проезд закрыт, дорога разрыта или перегородил путь какой-нибудь кран со стрелой, разгружающий кирпич или бетонные плиты. Подумай я о любви — все будет удаваться на моем пути, появятся деньги, случайные женщины, что-нибудь полезное произойдет на работе, но самой любви так и не дождешься. И так во всем, точно человек привязан, как Петрушка, за нитки, и стоит ему проявить волю, как тут же его одернут и направят в другую сторону. Не жизнь, одним словом, а игра в одни ворота. И играет кто-то невидимый — нами и нашими судьбами.

Положим, никогда не мечтал я быть прокурором, а больше учителем, художником, журналистом, кем угодно, но только не прокурором. И что же в итоге? Кто-то спросил, чего хочу я? Без моего согласия меня зачали и вытолкнули на свет божий, тем самым обрекая на ужас ожидания смерти. И никто изначально не поинтересовался, нужен ли мне этот свет, а того паче — равноценны ли в моем понимании такие абсолютные величины, как Жизнь и Смерть. И наконец, никто не спросит меня, когда явится старуха с косой и бесцеремонно перережет ниточку жизни…

Так поступают с детьми, которые едва выучились ходить и говорить. Иначе, не направляй их по жизни, они никогда не вырастут, не поднимутся на ноги, не возмужают, не дотянутся до сути вещей. Выходит, и мы для кого-то все еще бестолковые дети? А ведь как хочется поднять голову и постигнуть: кто мы, для чего и зачем?..

Но ведь что-то, какую-то малость о себе я все-таки знаю. Я рос без отца, мать больше занималась собой, и если бы не книги да не природная осторожность, порой сродни трусости, я бы рано или поздно принял законы улицы и кончил бы тюрьмой или подворотней. Но, видимо, трусость заложена во мне глубоко и прочно, на генетическом уровне. Причина тому проста, как дважды два: ближайшие мои предки пережили революцию, две войны, террор и голод; я так и не увидел своего деда, расстрелянного в 1938 году в застенках НКВД; бабушка всю жизнь боялась и подстраивалась под цвет власти, пока не стала законченной приспособленкой; мать провела детство в оккупации, отец — на режимном объекте за Уралом. Отсюда все мои комплексы и страхи, отсюда утонченно-болезненное восприятие существующего мира. С детства я отзывался на угрозы, мнимые или настоящие, то кулаками, то позорным бегством — точно так же, как бездомная собака, которая рычит и бросается, но чаще боится. И еще очень хотел любви, потому что был обделен ею. Наверное, по этим причинам я неважно учился в школе и, самое интересное, всегда был глух к юриспруденции, которая теперь неплохо меня кормит и придает в жизни уверенности, каковой никогда не было в моем характере. Значит, там, на небесах, было заранее определено мое истинное предназначение, и ангел-хранитель повел меня по этому пути, как барана.

Так же случилось у меня с женитьбой: сколько девушек, красивых и разных, прошли мимо меня, а досталась та, о которой я не мог и помыслить. Уж тут судьба подгадала моим чаяниям: всегда мне виделась искренняя да верная, — так и получилось, как мыслилось. Вот только характер… Иногда мне даже казалось, что своим твердым характером она меня убивает. Теперь же вдруг подумалось: жена всегда оставалась самой собой. Во вред мне это или во благо? Бог наверняка знает. И ведь зачем-то была она мне дана…

Сам того не замечая, я оказываюсь за городом и еду по кольцевой дороге, минуя дачный поселок с редкими живыми огнями, одной стороной прислонившийся к сосновому лесу, другой — забегающий далеко в поле. Мимо меня проносятся подступающие темной стеной к обочинам сосны и ели, навстречу устремляется голубовато-желтым прыгающим пятном дорога, постепенно забирающая вправо и вверх. За подъемом идет спуск, и на краю леса внезапно открываются отвалы песчаного карьера и далее — черный зубчатый остов недостроенного карбидного завода. Мне легко, как будто все плохое закончилось для меня и разъяснилось, но и тяжело, как если бы жизнь начиналась сызнова. Дальше-то что? Хорошо мне или плохо — кому это интересно, кому я дорог и нужен, в конце концов?

Адвокат Налапко сказал: не бывает невиноватых. Выходит, я виноват, что так складывается у меня жизнь? Всегда и во всем виноват только я один?! Но тогда, по логике вещей, и все остальные виноваты, все, живущие сегодня на грешной земле. В чем-то виновата и моя жена. Оба мы виноваты, что не умеем каяться и прощать, даже если устали от бесконечных раскаяний и прощений. Может быть, именно в этом — смысл и тайное предназначение бытия. Человек перед человеком виноват. Каждый перед каждым. И выход из этого состояния вины — постоянное раскаяние и прощение. Только так и никак иначе!

«Почему я не остановил ее? — спрашиваю себя я, испытывая внезапное и тягостное чувство вины перед женой. — Почему потом, когда все случилось, не попытался ее вернуть? Даже вникнуть не попытался, за что она со мной так? Испугался, что откроется то, что уже непоправимо? Что не будет надежды на возвращение? Но, собственно, какая может быть надежда, — она не тот человек, который уходит, чтобы потом вернуться! За исключением одного обстоятельства: что хоть немного еще любит меня».

Я останавливаю машину, выхожу на дорогу и, запрокинув голову, смотрю на прореху в небе. Оттуда проглядывает, пульсирует слабой светящейся точкой одинокая звезда, тогда как остальные скрыты за плотным нагромождением облаков. И хорошо, и славно! Мне не нужны другие звезды! Я люблю эту одну, люблю, насколько умею, и, убейте меня, не понимаю, как это возможно — навсегда оставить то, что еще вчера было смыслом прожитой нами жизни!..

— Есть, есть объяснение всему, есть причина! Должно быть, эта причина скрыта во мне, вот только я ее не заметил.

Я возвращаюсь в машину, выжимаю газ и еду — нет, несусь как угорелый к близкому перекрестку, где кольцевая отворачивает к городу. При этом свободной рукой я отыскиваю мобильный телефон, вглядываюсь в дисплей и нажимаю, нажимаю кнопку за кнопкой. Чувство вины неодолимо, оно ширится во мне, и потому я ошибаюсь, происходит за сбоем сбой, но я перебираю номер снова и снова. Вызов, вызов, вызов — бесконечность зуммера, одиночества и вины. Не бывает невиноватых! Не бывает, не бывает…

Но вот соединение, она наконец нашлась, но молчит, даже дыхания я не слышу. Мы оба молчим, пока машина делает свое дело — несется по улицам и проулкам, неумолимо возвращая нас друг другу.

Часть вторая. Волк, которого кормишь

1. Волк и лунная ночь

В книге Екклезиаста сказано: «Все — суета и томление духа».

Прошел год. Казалось, все должно было претерпеть изменения, стать иным — и однако же ничего не переменилось, пребывало в застывшем состоянии, не сдвинулось с места. То есть время текло, сыпалось песком сквозь пальцы, а жизнь остановилась, словно поезд на полустанке, и стояла, стояла… Или то была иллюзия стояния на месте, подобная иллюзии бесконечности жизни, как бывает, когда безоглядно живешь и не смотришься в зеркало, а потом вдруг глянешь — и ужаснешься произошедшим переменам?

За год, что прошел, я не стал мудрее или осторожнее, не научился подстерегать в засаде себе подобных, строить козни, подсиживать и злобиться втихомолку. Не стал я и более одиноким, просто одиночество приобрело во мне несколько иное качество: я все больше и больше смотрел на окружающий мир со стороны, не сживаясь с ним, но и не выпадая из него. Такой себе волк-одиночка, изредка принужденный охотиться в стае, но после ускользающий в свою берлогу. У меня даже заставка в ноутбуке была соответствующей: волк и лунная ночь.

Вместе со мной дичал и глох чуткий дом: в малиннике под забором проросла и укоренилась крапива, крыша слегка просела, точно намокшая под дождем фетровая шляпа, куст сирени прилег на подоконник и уже не поднимался, стучал и скребся ненастными ночами в стекло и бесцеремонно заглядывал в дом.

Абрам Моисеевич облинял, пошел рыжими пятнами по черной шерсти и обзавелся седыми старческими бровями. Тем не менее однажды, в мое отсутствие, он ненадолго позабыл о старости, исхитрился отпереть клетку и слопал несчастную Глашу, овдовевшую незадолго до того, после внезапной кончины попугайчика Гоши. Разумеется, котяра был нещадно бит веником и оставлен без ужина. А я в печали (разоренная клетка напоминала мне собственный дом) вынес оставшиеся от Глаши перья в сад и упокоил под орехом, сам же растопил вечером камин и, презрительно щурясь на всполохи огня, надрался коньяком — за все печали и радости одновременно.

В самом деле: Глаша с Гошей безвременно погибли, битый кот выл и злобился под кустом сирени, огонь вился у ног медно-красным удавом, готовым каждую секунду изойти из камина и сожрать вокруг себя все и вся. Какие тут, к черту, радости? Довлеющая длань бытия простерлась и ужасала, или что-то там простерлось другое…

Но и в главном миновавший год оставался для меня «в миноре»: жена ко мне не вернулась, и это стало невосполнимой утратой в моей жизни.

— Не любишь — что же мне делать рядом? Не привыкла просить милостыню. Тут уж однозначно: все или ничего! — сказала она в последнюю нашу встречу, сродни поминкам.

И я вдруг оробел и подумал, что верно подмечено: не могу, не умею предложить все. Моя любовь как бы усечена, каждую минуту помнит о себе, единственном и неповторимом. Эгоцентричная любовь. Или сие — чувство иного порядка: чтобы всегда была рядом, чтобы любила, а мне легче и спокойнее жилось на свете?

Аннушка тоже исчезла из моей жизни, вернее — я вычеркнул ее отовсюду и навсегда, занес ее телефон в «черный список». Не скажу, что мне стало легче без нее, но однозначно стало чище на душе. Вовсе не оттого, что я ханжа и разлюбил женщин, а оттого, что унизительно, как это ни назови, стоять в очереди за наслаждением. Так я воспитан и не умею жить иначе.

Что касается истории с интернетом, то по всей прокурорской вертикали были проведены служебные проверки, по результатам которых злополучный рапорт официально признан фальшивкой, запущенной на сайт из соображений… как бы это сказать?.. Н-да! Черт с ним, с рапортом! Другие события случились после, и эта история канула в Лету, оставив в памяти легкий привкус горечи и неуверенности в незыблемости устройства собственной жизни, как, впрочем, и всего мироздания.

С некоторых пор я уверился, что внезапность — основа бытия. Жизнь непредсказуема и внезапна, как и смерть, как и все, что вокруг нас и что есть, собственно, мы сами. И за последний год, как бы подтверждая эти уверения, внезапно случалось всякое и разное в моей жизни. В основном не очень хорошее. И это обстоятельство надоумило меня в таких случаях мысленно добавлять: жизнь внезапно безжалостна и подла. Прежде всего потому, что мы безжалостны и подлы по отношению друг к другу.

Так было и так будет всегда. И сие зело печально и горько. Зело…

Так вот, приблизительно год назад, в начале октября, когда лист в саду уже побагровел, но еще не повалился, когда наконец налились сладким соком яблоки и зимние груши, а на орехах растрескалась и пожухла толстая кожура…

В том самом октябре в управе почти внезапно появилось новое важное лицо: Фертов Михаил Николаевич. По неким соображениям целесообразности, недоступным уму простого смертного, Генеральному пришло в голову систематически осуществлять рокировки руководителей областного звена, и вот у руля нашей управы нежданно-негаданно вынырнул этот самый Фертов.

Все, что жило, шевелилось и дышало по установленным образцам, замерло в ожидании перемен и затаилось: присматривалось, принюхивалось, чутко улавливало, куда подует ветер. Ведь смутное время длилось, конца ему не было видно, а посему любые перемены и новшества ничего хорошего принести не могли. По определению. По сути. По укоренившемуся порядку вещей.

— Это раньше оглядывались на Москву: а что барин скажет? Негде было нам, хохлам, разгуляться: страх как Москвы боялись! — шепнул мне, намаслив антрацитовые глаза, чуткий Кукса. — Ты ведь при Советах работал. Скажи-ка, сколько тогда народу с работы выгнали — за профнепригодность или за проступки и нарушения? А сколько посадили за взяточничество? То-то! А теперь народился новый класс: гетманы на час. И эти гетманы ездят с места на место, как при Петре бояре — на прокорм, служат только хозяину, а еще возят за собой свиту из доверенных особей, не глядя на их умения и способности. А свите, в свою очередь, нужны хлебные должности, чтобы надлежаще прислуживать благодетелям. Сечешь, какая лепота? Одни служат, другие прислуживают, и все это не пять конституционных лет, а от силы год-полтора. А там ротация (и ведь придумали такое мерзопакостное слово!) — задвигают куда-нибудь старых радетелей и уже едут новые. Одним словом, лавка по торговле должностями. И так — пока Земля вертится. Одним словом, вскоре погонят и у нас кое-кого с теплого, насиженного гнезда!

— За что боролись, на то и напоролись! — огрызнулся я нелюбезно. — Кто кричал: долой и ганьба? Теперь кушайте на здоровье!

— Я кричал, потому что все кричали, — с ухмылкой объевшегося лиса вздохнул Кукса. — Кто это, когда кричит, задумывается: а что спрятано между строк и чем крик обернется для самих крикунов? Петуху главное кукарекнуть.

— А ты задумывайся, задумывайся! Меньше кукарекай! Может, и не придется после дрожать и отсиживаться в кустах.

— Экий ты… засахарившийся. Жизни в тебе нет! Разве неясно: не кукарекнешь — не взлетишь, зерна не клюнешь и куры молчуну не дадутся.

На представлении коллективу новый областной был лаконичен: поддерживать станет сотрудников, сполна отдающихся работе, бездельникам спуску не даст, а еще не будет ходу ябедникам и подлизам. Посулы благие, и это, признаться, настораживало: подобное мы не раз уже проходили…

«Новая метла» недолго пребывала в бездействии: взялась мести энергично и со знанием дела. Уже через день-два проведены были обходы зданий, гаражей и территории управы. Следом за Фертовым брели и по-собачьи, преданно, на лету ловили волеизъявления хозяина его заместители, а заодно с ними — холеный, темнолицый, с бриллиантовой искрой на мизинце начальник отдела материально-технического обеспечения и социально-бытовых проблем Щирый Федор Иосифович, за смуглость кожи и нос крючком прозванный Испанцем. Замыкал шествие хитрован с перевернутым от ужаса лицом — заведующий хозяйством Сергей Викторович Лотуга.

Обходы показали, что все в управе плохо и запущено: мебель старая, двери просевшие, дорожки истерты, в лоснящихся проплешинах, туалеты убоги, с отвратным устоявшимся запахом, а двор, тротуары и клумбы и того хуже.

Фертов крутил головой, двигал ноздрями, поддергивал то и дело высовывающиеся из-под пиджачных рукавов манжеты рубашки и брезгливо переступал через нечто простому глазу невидимое, точно шел по загаженному полю вслед за стадом объевшихся коров. От него проистекал тонкий тысячедолларовый запах, он был тщательно причесан, одет со вкусом, даже щеголеват, потому из Фертова тут же был переименован одним из доморощенных острословов в Ферта. И еще от него пахло неизвестностью, и давние интриганы-заместители ступали за ним боязливо, как по битому стеклу: оргвыводы могли быть внезапны и весьма болезненны, потому надо каждую секунду оставаться настороже.

— Как можно работать в таком бардаке? — якобы сказал заместителям Фертов, подводя неутешительные итоги обхода. — Готовьтесь, господа, к ремонту. Гранит, пластик, паркет, двери и окна. Все новое и лучшего качества! Во дворе — бассейн, каменные горки. Канцелярию и кабинет первого заместителя объединить и перепланировать в апартаменты для меня. Чтобы мог принять душ и чтобы прочие удобства…

— Денег нет, — отважился возразить Испанец, вздыхая и прикидывая в уме мыслимые и немыслимые расходы. — Генеральная не дает ни копейки. Даже на конверты с бумагой. Уже лет пять, как своими силами изыскиваем на бензин. Вневедомственной охране платить нечем. Как же ремонт? Гранит, пластик и все такое…

— Мы еще за прошлогодний ремонт гаражей не рассчитались, — поддержал Испанца заместитель прокурора области Давимуха, курирующий бухгалтерию и отдел материально-технического обеспечения. — Ремонтники грозят заявить иск в суд, пишут претензии, жалобы…

— Что-то непонятно? — ответствовал Фертов жестко. — Я знаю, что денег нет. А позвольте спросить, господа: на каких машинах вы ездите, в каких квартирах живете, отдыхаете где и с кем? В селе у бабушки? Какие у вас должности? Куда ни плюнешь, попадешь в полковника! Кто-то заставил вас эти должности занимать? Друзья и собутыльники у вас кто? Что-то непонятно?

— Все выполним, Михаил Николаевич! — радостно выкрикнул первый заместитель и, сбившись на фальцет, едва насмерть не поперхнулся. — В точности, как вы приказали! Разрешите приступать?

— Не мешкая! И вот еще что, Щирый: все личные автомобили со двора прокуратуры убрать! Устроили, понимаешь, автосалон, проехать негде…

2. Ремонт, или Броуновское движение

Первый заместитель прокурора области Богдан Брониславович Чумовой по кличке Отпедикюренный, одетый с иголочки, отутюженный, всегда гладко выбритый и вычесанный до последнего волоска, тем не менее носил тайную печать ущербности на лице. Может быть, его не любили в детстве и били по губам за ябедничество, может быть, природа неудачно над ним пошутила, но нижняя часть его лица имела вид непропорциональный и неопрятный: квадратная, точно у Щелкунчика, челюсть сдвигалась в сторону, когда говорил, рот был щербат, зубы торчали вкривь и вкось. И главное, брови — кустистые, вразброску, они росли у Чумового выше надбровных дуг, и потому создавалось впечатление, что брови наклеены с явным умыслом, для смеха, как у клоуна на манеже. Оттого, наверное, с давних пор он повредился характером: был груб с подчиненными и очаровательно нежен и предупредителен с руководством. Что же касается иного, разного и прочего, то все в управе было известно: Богдан Брониславович любит женщин и деньги, при этом благодарно продвигает по службе женщин, которым благоволит, а из служебного положения систематически извлекает корысть. То есть первый заместитель был человеком самым что ни есть обыкновенным, но с необыкновенными возможностями областного масштаба.

Кроме того, человек этот не любил меня, больше того — ненавидел и с параноидальным упорством вредил, где только мог.

За что мне выпала такая честь?

Если отнести вопрос к сущности бытия, то сам собой напрашивался простой и ясный ответ: за то ненавидел, что утверждался в жизни за счет таких людей, как я. Например, за что не любит травоядного хищник, положим гиена? Она и не должна любить, ей, гиене, чтобы жить, надобно попросту питаться плотью травоядного. Не каким-нибудь шпинатом или морской капустой, а мясом, костями, кровью.

Если же повернуть в сторону психологии человеческого «я», то и здесь все просто и ясно как божий день: мы разнополюсные, в наших душах превалирует противоположное время суток, мы одинаково смотрим — но по-разному видим, одинаково чувствуем — но по-разному ощущаем, мы оба веруем — но молимся разным богам. В какой-то степени мы опасны друг другу, поскольку время от времени пересекаемся в жизни. Если бы не это пересечение — ходили бы по разным сторонам дороги, не замечая один другого.

И все-таки больше я грешу по части страха: Чумовой побаивается меня как лица, допущенного к оперативно-розыскной информации под грифом «Совершенно секретно». И этот страх нормален для человека недалекого, амбициозного, к тому же не чуждого обычных земных радостей и поклоняющегося Мамоне. А где страх, там и неизменная его подруга — ненависть. Что еще объяснять?

Если бы моя должность не подпадала под номенклатуру Генеральной прокуратуры, он давным-давно слопал бы меня, как одноглазый Полифем — несчастных спутников Одиссея, и протолкнул бы на освободившееся место своего человека. Но я оказался не по зубам Отпедикюренному. Потому он выбрал иной путь: систематически наушничал руководству и, возглавляя аттестационную комиссию, всячески меня грыз, когда подходил срок аттестации. Ну, на то оно и нужно, это иезуитское изобретение чиновных крыс высшего ранга, узаконивающее право издеваться над подчиненными и тем самым услаждать собственное альтер эго.

И вот, сразу же после обхода, этот Чумовой с рвением приступил к исполнению пожеланий руководства. Перво-наперво он затребовал к себе Щирого и, как умел, произнес вступительную речь о вреде бардака в условиях разгула преступности и коррупции в государстве. При этом он старательно уводил в сторону глаза, елозил ими по потолку и стенам, даже заглянул зачем-то под стол, и несколько раз тяжко вздохнул.

— Что будем делать, Федор Иосифович? — наконец напрямую спросил он Щирого. — Задача поставлена — надо выполнять. А как?

— Да как обычно, — ответствовал Испанец с легкой иронией в голосе.

— Как обычно не получится: больно велика сумма, — морщась от неудовольствия, что верно понят собеседником, еще раз вздохнул Чумовой. — Гранит, мрамор, лестничные перила, облицовочная плитка… Это же сколько всего надо!

— По перечислению или наличными?.. — невозмутимо почесал двумя пальцами бородку Испанец.

— Что говорить наперед? Сначала определитесь с объемами. Возьмите специалистов, пусть на глазок прикинут, чего и сколько… После сговоримся, кто возьмется за работу, чтобы под ключ. Возможно, несколько фирм…

— Иван Иваныч?

— Почему сразу Иван Иванович? Как будто нет других… Иван Иванович, Иван Иванович! Может быть, и Иван Иванович, там поглядим…

— Деньги пусть ищут сразу, не откладывая, — дело не одного дня. Сами знаете: треть не найдет спонсоров, или откажется искать, или, того больше, заволынит… И пусть бы курирующие заместители взяли ситуацию под личный контроль. Ведь я начальникам отделов не указ. Некоторые посылают куда подальше, другие хитрят. Здесь на меня меньше всего полагайтесь.

— Я и не полагаюсь, — пошевелил кустистыми бровями Чумовой. — Сегодня же проведу совещание. Пусть думают наперед. Но с обоснованием не тяните. На все про все неделя сроку.

— За неделю не управлюсь, — вздохнул Испанец, точно хамелеон, прикрывая выпуклыми оливковыми веками глаза. — Если только в общих чертах…

Выйдя из приемной, он хлопнул дверью и нецензурно выругался, но при этом где-то глубоко в подкорке у него стала складываться странная, еще нечеткая картина ближайшего бытия, где были и выгодные хлопоты, и риски, грозящие прибылью. И тут же, вслед за картиной, навеялась мысль, что он не закончил у себя в доме ремонт…

— Женя, ты не занят? — позвонил он мне по внутреннему телефону, едва вернулся к себе в кабинет. — Зайди ко мне, накатим по пятьдесят. Заодно перетрем кое о чем…

По опыту давнего знакомства я знал, что если Испанец внезапно вспомнил обо мне, значит, его вновь обуяло беспокойство о несправедливом устройстве мироздания. А поскольку такого рода беспокойство чревато искушениями и соблазнами, от которых ему, Испанцу, сложно отказаться, то необходима хотя бы маленькая гарантия безопасности на случай, если оперативные службы кое о чем прознают, докопаются и закинут живца — ловить его, Федора Иосифовича Щирого. И вот в гаранты он зовет меня. Дурак! Если мои поднадзорные захотят послушать, о чем говорит наш неосторожный брат прокурор, или подсмотреть за ним при помощи разных хитроумных устройств, мне об этом, ясное дело, не скажут — станут увертываться, лгать, утаивать материалы до последней возможности. Такая у них, у специальных подразделений, специфика: укрывать от надзирающего прокурорского ока все самое-самое, чтобы не делиться влиянием и тайной властью, ибо кто знает, тот и властвует в этом мире.

Но я все же пошел: одно дело догадываться о происходящем, другое — выслушивать невнятные жалобы и намеки о том, какой груз ответственности лежит на нем, хозяйственнике, в смутное время вспомоществований от структур различных форм собственности, не подкрепленных бумагами и большей частью основанных на наличном расчете.

— Слышал? Опять ремонт! — запирая кабинет изнутри, пробурчал Испанец. — Всем приказано искать спонсоров: для ремонта средства нужны, и немалые. На первое время с каждого начальника отдела — по пять тысяч, с заместителей — по двадцать пять. Лучше наличными. И так далее…

— Ты уже приготовил свою долю?

— У меня другая задача — договориться о материалах: гранит, песок, щебень… Чего улыбаешься? Читал сказку «Поди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что»? Так эта сказка обо мне. Наливай, у тебя рука легкая!

Я подсел к столу, на скорую руку уставленному закусками: копченым салом, салями, сыром, маринованными грибами и бородинским хлебом, — наполнил рюмки, и мы, не чокаясь, выпили.

— Дрянь грибы! — сказал брезгливо Испанец, нанизывая на вилку два гриба сразу. — Вот я дома закатал полсотни банок — все грибы отборные, один к одному. И вообще, соленьями я занимаюсь сам, жене не доверяю. У меня в дубовых бочонках — капуста с брусникой, выше уложены яблоки, а после опять же слой капусты. А еще помидорчики, огурчики… Давай, наливай по второй, а то кусок в горло не лезет!

Выпили по второй.

— Ну, — помолчав, проговорил Испанец, с усилием двигая челюстями: он жевал кусок сала, но не смог прожевать и наконец в сердцах выплюнул жесткую шкурку в корзину для бумаг, — что там с новым законом про коррупцию? Говорят, ничего ни у кого брать нельзя, никаких, понимаешь, спонсоров. А откуда же тогда возьмутся бензин, бумага, оргтехника? Ремонт этот сраный — на какие шиши, а? Сверху перечисляют в обрез, а требуют: давай делай!.. А только взял — не для себя, а для государственного учреждения, так тебя хап — и в каталажку?

— Спи спокойно. Я думаю, первый ажиотаж с законом уже схлынул, а там все будет так же, как было. Главное, чтобы к карману не прилипало.

— Ну ты скажешь! Слышал анекдот, когда сын спрашивает у отца: откуда в доме достаток, откуда деньги, если должность у почтенного родителя никакая, а зарплата и того хуже? А тот: пойди, сынок, принеси из холодильника сало. Сын принес, отец ему и говорит: теперь посмотри, сынок, на руки. Вымазал в сале? О! Так и в жизни: ничего не украл, а к рукам прилипло! В общем, если что нарисуется обо мне в подведомственных структурах, ты уж не сочти за труд — шепни. А я тебе поляну накрою.

Кто-то потянул за дверную ручку со стороны коридора, и поскольку дверь оказалась заперта, поскреб ноготками и вкрадчивым тенорком позвал:

— Федор Иосифович! А, Федор Иосифович?

Испанец чертыхнулся, отпер дверь, и в кабинет боком просочился завхоз Лотуга, человек, как говорили про него в управе, с лицом прапорщика и глазами фокусника-иллюзиониста. И правда: вытянув шею и заглянув через плечо Испанца, Сергей Викторович немедля вычислил бутылку, спрятанную за ножкой стола, и, потянув ноздрями воздух, уловил расползшийся по кабинету запах закуски. «Что ж это вы пьете без меня?» — проступила на его простоватом лице горькая укоризна, и, поскольку рабочее место завхоза находилось в кабинете Испанца, Лотуга безбоязненно уселся к столу.

— Опять ночью на парапет справили малую нужду, — пожаловался он, принимая из рук Испанца полную рюмку. — Но справили в изобилии: весь тротуар у забора в потеках. Никак ночь напролет пили, сволочи, пиво. А охрана спит! Вот и посуди: что, если начальство увидит? Или приедет кто с проверкой? Скажет: что у вас тут, возле государственного учреждения, по ночам происходит? Хамские проявления? Или открытое неуважение к власти?

— Скажи дворнику, пусть смоет из шланга, — распорядился Испанец. — И переговори с охраной: что они там, в самом деле?!

— Уже переговорил. Клянутся, что до утра глаз не сомкнули. А я думаю — бессовестно врут!

— Всё! — сказал я, прикрывая рюмку ладонью. — Мне не наливай. Нет и нет! Больше трех с утра выпил — день насмарку. Кроме того, вдруг покличут на ясны очи…

— Как знаешь, — покривился Испанец, под сожалеющим взглядом Лотуги пряча недопитую бутылку в сейф. — Фертов все равно поехал по районам, а Чумовой… Пошел он в задницу, Чумовой!

3. Отдел

В последнее время я все острее ощущал приблизившуюся вплотную старость. По утрам просыпался невыспавшийся, разбитый, с мерзким привкусом во рту, пил натощак капли, которые, как обещала знаменитый гомеопат Зеленина, должны были за три месяца вывести из моего организма так называемые пурины, бывшие основной причиной подагры — как считалось во врачебном мире, штуки коварной и неизлечимой.

— Ерунда! — авторитетно обронила Зеленина, ощупывая и проминая мой живот сухой старческой ладонью. — Никого не слушай! Пей мои капли — и пурины полностью выведутся из организма. Ну-ка, расслабься, не напрягай живот! Молодец, не пропил еще печень. А вот поджелудочная железа ни к черту!

«И в самом деле, молодец! — не без гордости за себя подумал тогда я. — Пил и ел, как средний статистический мужик, а печень не пропита. Есть еще, значит, небольшой резерв… Вот только бы справиться с подагрой, а там можно еще немного пожить по-человечески, пошалить».

Но с тех пор прошло около полугода, я добросовестно прикончил шесть мутно-коричневых бутылочек с «подагрином», а подагра все не отступала: раз в месяц какой-нибудь сустав опухал, и меня изводили жуткие боли, особенно по ночам. Я втирал в сустав то одну, то другую мазь, глотал ядовитые таблетки, способные убить коня, и, точно тень отца Гамлета, бродил по дому в поисках успокоения.

Кроме того, я запретил себе к употреблению свинину в любом виде — жареную, печеную, вареную, коньяк и виноградные вина, пристрастился вкушать на ужин овсянку, интересно похудел, но все еще ковылял, ступал осторожно, точно шел по битому стеклу босиком. Признаться, это состояние неимоверно бесило меня, я ощущал себя развалиной и даже несколько раз богохульствовал в припадке неудержимого гнева из-за постыдной слабости. Ведь она, слабость, настигла меня так преждевременно и некстати!

И вот теперь я шел от Испанца, чертыхаясь, потому как согрешил — не вовремя и некстати. Не потому, что выпил: пить на работе — святое дело! А потому, что после употребления копченостей и маринованных грибов опасался очередного приступа подагрической боли.

«Чтоб ты провалился со своими страхами! — думал я в раздражении об Испанце. — Когда шелестишь купюрами — меня не зовешь. А тут лезешь, как в совковые времена: за водку с селедкой вознамерился решить серьезный вопрос. Впрочем, все мы таковы: думаем, что умнее других, забрасываем в мутную водичку бытия наживку, обманываем и обманываемся. Кто-то хитрит в любви, кто-то толкается локтями и ставит подножки из-за карьеры, квартиры, достатка. И все любят деньги, поскольку без них никак. Ведь каждому нужно есть, пить, одеваться, мужчинам — покупать женщин, женщинам — соблазнять мужчин. Одним словом, жить. Так в этом мире устроено: один пожирает и живет за счет другого — животные, рыбы, птицы, растения. Не станут есть, тянуть из другого соки — тут же сдохнут. Все в этом мире хищники. А такой замечательный мир создал не кто иной, как Господь Бог!»

Тут же я испугался собственных мыслей и одернул себя: это проклятая подагра влияет на мое критическое отношение к мировому устройству и людям! А подагра взялась неизвестно откуда и навязана мне неведомо за что. Я не просил о ней, не выписывал через интернет, не стоял в очереди за получением. Поэтому как бы и не виноват. Прости меня, Господи, человека слабого и сомневающегося во всем!

И все-таки Земля вертится! Это я говорю себе по секрету, чтобы Всевышний не услышал. Все чаще мир кажется мне застывшим холодцом — в смысле человеческой эволюции. А люди и подавно. Они мне давно уже не интересны, как не интересен пьянице пустотелый сосуд. С мужчинами мне не о чем говорить, женщины развлекают до определенного предела, но едва зазеваешься и преодолеешь безопасное расстояние, как тут же попадешься, будешь безжалостно проглочен. Они ведь тоже хищники, женщины, только более грозные, потому как оснащены основным инстинктом. И я пытаюсь балансировать по лезвию бритвы, оставаться начеку, чтобы улепетнуть при первой же возможности — как влюбленный скорпион от оплодотворенной им самки…

Правда, моя бывшая жена — исключение из правил, да еще один-два человека из числа ныне живущих. Остальные, может быть, и существуют где-то в виртуальном мире, только мне что-то не попадались.

Прихрамывая и оберегая ногу с припухшим коленным суставом, я поднялся на второй этаж, где располагался отдел по надзору за исполнением законов специальными подразделениями органов внутренних дел и службы безопасности — мой отдел. Прокуроры были на месте и воззрились на меня с изумлением, словно мое появление прервало их бурную деятельность по исполнению служебных обязанностей.

— Ба, Евгений Николаевич! — воссиял со своего места неугомонный Мешков, немедля пряча от меня руки под стол. — Как я вам рад! Как все мы вам рады!

Я подозрительно оглядел кабинет и принюхался. Створки высоких, под потолок, окон были раскрыты, несмотря на прохладный октябрьский день, и легкий сквозняк, ероша седеющую скоморошескую шевелюру Мешкова, вытягивал наружу смешанный запах сигаретного дыма, дешевой колбасы и отвратно пахнущей грузинской аджики. Все-таки прав Курватюк, я их распустил! Но закручивать гайки, по моему разумению, уже поздно, да и не в моих правилах. Черт с ними, пусть расслабляются, пока почтительны и управляемы и доколе настроение у меня окончательно не испорчено!

— Опять, Мешков, перекусы в рабочее время! — пробурчал я, для вида напуская на себя угрюмость. — Вас что, жена дома завтраками не кормит, отчего так изголодались?

— Какая-то во мне неудовлетворенность, Евгений Николаевич, — пожаловался тот и скорчил плаксивую гримасу. — Может быть, я заболел? К врачу бы мне, но работа не отпускает. Вы нас завалили заданиями.

— К врачу? А ну, руки на стол! Я вам морду набью, Павел Павлович! Сколько говорено: в служебных кабинетах курить запрещено?!

— Правильно, — встряла Сорокина, не любившая дешевого мешковского балагана. — У меня уже вся блузка табаком пропиталась. А ему хоть лбом шарахни о стенку!..

— Ах, Евгений Николаевич, а если со мной случится припадок? — в два счета раскусил мою напускную суровость проницательный Мешков, демонстративно не замечая Сорокину. — Ну вот, из-за вас просыпал на брюки пепел! Хотите колбасы с аджикой? Или, может быть?..

— Не может!

— А какие новости, Евгений Николаевич? Какие задачи? Вы только скажите, мы все выполним. Коллектив вас любит!

— Особенно вы, Мешков, — ухмыльнулся я, усаживаясь на край стола. — А задачи такие. Снова пришло несколько «поносных» заданий из Генеральной прокуратуры и, как всегда, со сроком исполнения до конца недели. Тихо, Сорокина, без эмоций! Сами знаете нашу замечательную организацию работы: два дня съедено на прохождение через руководящие кабинеты, один — на ксерокопирование и разноску под расписку. Итого — у нас с вами осталось два дня на исполнение. Это во-первых.

— А во-вторых лучше и не говорите! — состроив кислую гримасу, просительно протянул Мешков.

— Во-вторых, любезный Павел Павлович, вы сегодня снова опоздали на занятия, а на замечания огрызались. Кадровик сказал: рапорт на вас напишет. Смотрите, останетесь без премии.

— А моих детей кадровик в школу отведет? Почему не позаниматься в рабочее время? Нет, только в личное! В субботу изволь явиться на работу, вечером раньше девятнадцати часов идти домой и не думай. Это что такое? Рабовладельческий строй? Я другой такой системы, которая так беспардонно нарушала бы трудовое законодательство, еще не видел. Называется — высший надзорный орган! В насмешку, что ли? А как в отпуск идти — дают по частям, точно я рубль одолжить прошу. Но главное, на себя эти фокусы не распространяют.

— И у меня маленькие дети, — поднял от компьютера голову Дурнопьянов. — Мне положен полноценный отдых в летнее время.

— Вот, загудели всё об одном и том же, — примирительно сказал я, в душе готовый подписаться под каждым словом Мешкова. — Вот вам на закуску в-третьих: затевается очередной ремонт, а денег в управе нет. Каждому отделу нужно искать спонсоров, а у нас с вами спонсоры одни — спецподразделения.

— Опять у ментов клянчить? — спросила Сорокина, надув губы. — А после писать на них бумаги, наказывать?

— Каких спонсоров? Пошлите этих умников на три буквы!.. — подал голос со своего места Лев Ващенков, полгода назад заменивший в отделе Рудницкого, уволенного в связи с переходом на работу в суд.

— Вот и пошлите, Лев Георгиевич, областного или первого зама, но только от своего имени, — живо отозвался я с едва сдерживаемой злобой и подумал: смотри, какой выискался советчик!

В свое время я считал Ващенкова если не другом, то, по крайней мере, близким приятелем и приложил немало усилий, чтобы вернуть его, отставного пенсионера, в управу и устроить прокурором во вверенный мне отдел, но после горько раскаялся. За каких-то полгода Ващенков стал в коллективе своеобразным «серым кардиналом»: у меня за спиной позволял себе возмущаться по поводу некоторых моих решений, по правде говоря, нередко спорных, будировал против меня то одного, то другого и в то же время внешне держался со мной на дружеской ноге. Правильно говорят: хочешь нажить себе врага — сделай ближнему своему одолжение или дай ему взаймы денег.

— Я, по крайней мере, никаких спонсоров искать не буду, — подумав минуту-другую, раздельно и жестко произнес Ващенков, точно его немедля понуждали к поискам. — И никому не советую, если только не хотите, чтобы на вас составили протокол о коррупции.

— О чем речь, Лев Георгиевич! Сказанное примите к сведению. А лично вас никто не понуждает, сие — моя прерогатива. Спите себе спокойно…

«…незапятнанный вы наш!» — добавил я про себя и направился к двери, но на пороге обернулся и со злорадной ухмылкой добавил:

— Всем до конца дня сдать Мешкову справки по своим направлениям, что сделано за квартал. А вам, Павел Павлович, подготовить раздел о работе отдела. Возможна коллегия, черт бы ее забрал! Что ни месяц, то две-три коллегии, да еще координационные совещания, и по результатам каждого принимаются контрольные мероприятия. Не работаешь, а пишешь, пишешь! Скоро утонем в бумагах. А в контрольном отделе пучит от важности животы. Понятное дело: сводить чужую работу и при этом придираться к каждому слову куда приятнее, чем делать самому!

— Они как блохи нас обсели: контрольный отдел, подконтрольный, — успел вставить неугомонный Мешков у меня за спиной. — Один с лопатой копает, десять руководят. Я бы этих контролеров вытравил дихлофосом!

— Дихлофоса на всех не хватит, Павел Павлович!

4. Лев Георгиевич Ващенков

Я захлопнул дверь, направился в свой кабинет, заперся изнутри на ключ и только тогда позволил себе в сердцах стукнуть по столу кулаком. Ах ты чистоплюй в белых перчатках! Незапятнанный херувим! Говорила мне в свое время жена: с кем ты водишься, зачем тебе этот бывший комсомольский вожак Ващенков, обаятельный, любезный, душа компании, но — человек с тройным дном? Но куда мне — послушать и присмотреться! Я всегда бежал с распростертыми объятиями впереди паровоза: чем и кому помочь, за кого похлопотать, кто нуждается в моей помощи? Да еще уважал себя за это: как же, от рождения благорасположен ко всему роду человеческому, до глупости доверчив, предан друзьям-товарищам, к тому же очаровываюсь скользкими личностями, которым что-то от меня нужно! Так прошла большая часть моей жизни, пока я не обжегся настолько, что наконец прозрел и отрекся от себя самого, прежнего.

— Чертов преторианец! — выругался я сквозь зубы, поминая Ващенкова.

Во рту было сухо и горько — печень не справлялась с копченостями и коньяком, неосмотрительно потребленными у Испанца. Для поддержания капризного органа я, по давнему наущению жены, изредка принимал перед едой измельченные семена расторопши: зачерпывал чайной ложкой горькую порошкообразную гадость из аптечной упаковки, отправлял в рот и запивал стаканом воды. И хотя до обеда оставалось часа полтора, я решил не тянуть со спасительным, хотя и малоприятным шротом.

— Вот тебе! Вот тебе! — морщась и через силу глотая, мычал я печени и вкупе с ней незабвенному Ващенкову.

Бывший приятель не шел у меня из головы. Молодым да ранним он был назначен на должность заместителя прокурора города и сразу мне понравился: толковый юрист, да еще человек открытый, справедливый, располагающий к себе, не дурак выпить и поволочиться за женским полом — с какой стороны ни посмотришь, сплошь достоинства и ни одного серьезного недостатка. Старые рукомойники, которые издавна обосновались в кабинетах прокуратуры, и в подметки Льву Георгиевичу не годились: недалекий и малограмотный прокурор Семен Семенович Чебрак, ничем не лучше Чебрака — старший помощник прокурора Гаевой, следователь Исаак Нейман, человек прохиндейского склада ума…

До сих пор помню, как в мой кабинет вошел молодой человек приятной наружности с умными внимательными глазами, улыбнулся, подал руку и представился:

— Лев Ващенков. Назначен вместо убывшего на пенсию Дмитриева, так что будем работать вместе. Хожу вот по кабинетам, знакомлюсь. Кстати, вечером милости прошу в кафе «Полесское». Будет весь коллектив: отметим назначение, заодно и познакомимся поближе.

«Вот тебе и раз! — удивился тогда я. — Не в начальственный кабинет зазвали представлять новое величество, а пришел сам. Да еще в кафе пригласил. Мир, что ли, перевернулся?»

Оказалось, не один я удивился. За короткое время Ващенков очаровал практически весь коллектив: прост, умен, обаятелен. Секретарши были от него без ума, поили чаем с сушками и заглядывали в глаза. Милицейские чины, что повыше, и судьи считали за честь с ним выпить. Недалекий Чебрак побаивался его суждений и вместе с тем сваливал на него свои обязанности.

— А ведь он занял место, которое должно было стать твоим — по возрасту и стажу работы, — в сердцах сказала как-то жена в ответ на мои неумеренные хвалы новому заму. — Все в городе так считали. Четырнадцать лет ты протрубил на должности помощника прокурора, дослужился — смешно сказать! — до капитана, или как у вас там? Вот-вот, до юриста первого класса. А он? Два или три года расследовал дела в каком-то затрапезном районе, старший лейтенант, и вдруг переведен на должность заместителя прокурора города, второго по значимости в области. За красивые глаза или кто-то подтолкнул, а тебя отодвинули? Может быть, в вашей системе внедрили стахановское движение и он досрочно посадил больше людей, чем посадили другие? Эх, дурак ты, Женя, дурак!

— Ну и что, что отодвинули? — запальчиво крикнул я, тем не менее осознавая: в чем-то жизненно важном и неоспоримом жена права. — И правильно сделали! Ведь я всегда был беспартийным, а кроме того не лез на глаза начальству, не пил, с кем надо было бы выпить, не водил дружбу с нужными людьми. Тебе ведь нравилось, что я не пролаза. А теперь? Я сам во всем виноват!

— Вот уж умно, умней не придумаешь! Кто-то неправедно поднимается по ступеням вверх, а мы только и всего, что всегда виноваты!

— Дура ты, дура! — покачал я головой, хлопнул в сердцах дверью и ушел из дома.

Была суббота, середина июля. Солнце стояло в зените, слепило глаза, золотило придорожную пыль, сквозило сквозь густо-зеленые кроны лип. То есть был тот летний полуденный час, когда все вокруг ясно, отчетливо, зримо, но не покидает ощущение, что время остановилось на одном-единственном мгновении бытия.

Я шел под липами без определенной цели, а бесцельный путь всегда утомляет. Тогда, не мудрствуя лукаво, я завернул на работу: входная дверь была отперта, но длинный, полутемный коридор пуст, все служебные кабинеты заперты, и только одна дверь распахнута настежь.

— Наконец-то! — приветливо улыбаясь, пожал мне руку Ващенков. — Думаю, неужели никто не придет? Я, понимаешь, повздорил вчера с женой и потому с самого утра здесь. Купил бутылку водки, кольцо одесской колбасы, десяток яиц — что под руку подвернулось, — а никого нет как нет! Что делать? Не самому же пить! А тут вы.

«Повздорил? Тебе-то чего недостает? У тебя как раз все путем!» — подумал я, с облегчением осознавая, что не испытываю к Ващенкову ни подлой зависти, ни затаенной до срока злобы.

А еще подумал, что выпить — неплохая идея: что бы там ни утверждали знатоки человеческих душ, но вовремя влитое вовнутрь спиртное хорошо растворяет осадок после пустых и ненужных домашних ссор.

И мы отправились на реку, взяли лодку и погребли на другой берег.

— Вот так так! — удовлетворенно воскликнул Ващенков, лишь только мы выбрались на траву и приторочили лодку к прибрежным кустам. — Да тут целая дубовая роща! Какое-то лукоморье: хочешь — купайся, хочешь — загорай, хочешь — наливай да пей. Хорошо-то как! Говорят — море… А по мне, нет ничего лучше на свете, чем лес да река.

Мы расположились на зеленом пригорке, недалеко от воды, так что излучина реки с неторопливо проплывающими по ней лодками была отлично видна из нашего укрытия, тогда как сымпровизированный нами стол скрывал от любопытных глаз молодой куст орешника.

— Ну что же, пора выпить, да не с чего, — смеясь, сказал мне Ващенков и развел руками. — Рюмки забыли! Как же так? Ни рюмок, ни стаканов!

— А яйца сырые или вареные?

— Вот светлая голова! На наше счастье, сырые.

И мы выпили по сырому яйцу, а в проделанные в скорлупе отверстия налили теплую водку.

— Чокаться не будем, а то ненароком останемся без посуды, — и я вознес над головой свой необычный кубок. — Какой будет первый тост? Нет, честное слово, никогда еще не пил из яичной скорлупы! Из выдолбленного огурца пил, из ватманского листа, сложенного воронкой, пил… Из чего только не пил, а вот из первородного яйца…

— А вот за это и выпьем. За приятные неожиданности, которые нам дарует жизнь! Как ты сказал, первородное яйцо?

Вот так, легко и непринужденно, мы перешли в тот день на ты.

— Умный ты мужик, Евгений Николаевич! — споро наполняя скорлупу по второму разу, приязненно улыбнулся мне Ващенков. — Такие у нас редко попадаются, всё — одни Гаевые. Я без задней мысли или подхалимажа. С какой стати! Жизнь идет, как ей и положено идти. И не я тебя подсидел с должностью зама, не думай. Просто так сложились обстоятельства. У меня, видишь ли, в районе не получались отношения с партийным руководством, вот, во избежание конфликта, и передвинули с повышением…

— Я ничего такого не думал.

— Думал, думал! Хочешь, скажу откровенно: это твое место. Но раз уж на него усадили меня, давай не сосуществовать, а плечо в плечо. Без фиги в кармане. А там все у тебя будет, как должно быть. Вспомнишь мое слово: как и должно быть!..

Мы выпили, потом снова выпили.

— А у меня такая жизненная незадача: я за своей женой полтора года ухаживал, цветы носил, духи всякие. Она меня в упор не замечала, потом не хотела замуж — училась. А как жить вместе стали, оказалось — не та. Домой идти не хочется, кажется — все там чужое, не мое. Вот я и отличаюсь — сижу на работе дотемна, прихожу в выходные. Начальство думает: не работник, а образец для подражания. А чему подражать, если я как бомж бесприютный: то на стульях в кабинете переночую, то заявляюсь домой под утро, чтобы ни времени, ни желания не возникало спросить: где был? Она и не спрашивает, уже привыкла. А может, ей все равно? Давай выпьем!

Скорлупа в его руках хрустнула, смялась, остатки водки выплеснулись на выпуклую, покрытую мягкой курчавой шерсткой грудь.

— Хрупкий сосуд! — засмеялся Ващенков желчно и осмысленно, и мне вдруг показалось, что он совершенно трезв, чего нельзя было, к сожалению, сказать обо мне. — Придется этот сосуд съесть. Между прочим, очень полезная штука — яичная скорлупа, содержит кальций. Я как выпью лишнего — люблю закусить сырым яйцом и похрустеть скорлупой. Ну-ка! — И он на самом деле затолкал в рот остатки раздавленной скорлупы и задвигал, хрустко перетирая ее, челюстями. — Хочешь? Ну как знаешь. А вот то, что водка кончилась, плохо. Не рассчитали, не додумали, стратеги хреновы: мы с тобой на этом берегу, магазины со спиртным — на том. Что делать будем?

А ничего и не поделаешь: мы искупались напоследок, обтерлись одним на двоих полотенцем, захваченным на работе предусмотрительным Ващенковым, затем уселись за весла и возвратились на лодочную станцию.

5. Все тот же Ващенков

— Николаевич, а время-то позднее, — с намеком завздыхал Ващенков, едва посмотрев на часы, которые оставлял на лодочной станции вместо залога. — Водку после девятнадцати в магазине не купишь.

— У меня дома есть самогон, — неизвестно для чего сказал я, хотя пить, по правде говоря, уже не хотелось. — Тетка работает на рафинадном заводе, зарплата маленькая, вот и гонит иногда из сахара. Говорит, для домашнего употребления.

— Молодец тетка! И самогон, должно быть, хороший. Я ведь в селе вырос, на сельских харчах, барская еда мне не по нутру. Другое дело свежее сало, картошка со шкварками, лук да чеснок, ну и, само собой, самогон: и желудку полезно, и на душе радостно. Только ведь и ты с женой поцапался…

Я заверил, что жена у меня умница и в присутствии гостя никогда не позволит себе сказать лишнего слова. Вместе с тем я сознательно умолчал о причине нашего с женой спора: зачем Ващенкову знать подноготную, тем более что давеча он и сам обмолвился о том же.

— Э, да у тебя дом! — без тени зависти на лице воскликнул Ващенков, проходя в калитку, и состроил гримасу совершенно трезвого человека. — Говоришь, все в ажуре? Как по мне, мы с тобой выглядим вполне пристойно. Скажем так: люди идут с работы. Где-то у меня была шоколадка…

— Дом старый, деревянно-валькованный, на четырех камнях, мой дед еще до войны построил. Мы сейчас обкладываем стены кирпичом, так что, извини, Лев Георгиевич, — ремонт! — принялся пояснять я, указывая на горку песка у крыльца, металлические леса вдоль стены, серые сцементированные коржи, оставленные на траве там, где рабочие замешивали в корыте раствор. — Покойная бабушка говорила: будь проклята эта частная собственность, но как хорошо жить в собственном доме, на своей земле!

— У меня в селе тоже дом. Там у меня мать, — Ващенков приостановился и мутно посмотрел мне в глаза, выпятив нижнюю губу, словно ребенок, который собирается плакать. — Совсем одна. Ума не приложу, как она там живет, как справляется с хозяйством. Возраст и все такое… Жалко мне ее. А с другой стороны, если бы не крутилась как белка в колесе, может, ее и не было бы уже на свете. Ты-то как думаешь, а?

Но я не успел подумать, потому что входная дверь раскрылась и на крыльцо вышла жена. Она была в ситцевом халатике и домашних туфлях на босу ногу, с большим горшком алоэ в руках и потому слегка запыхалась, а шпильки, удерживающие узел золотисто-пепельных волос у нее на затылке, высунулись из узла здесь и там и готовы были просыпаться на пол. Готов был съехать, развязаться, рассыпаться и узел у нее на затылке, — тотчас я представил, как это могло произойти, и сердце у меня замерло, будто в первую нашу ночь, когда расплела косу и расчесала волосы, рассыпавшиеся у нее по плечам.

Ах, как невероятно красивы были ее волосы! Да и сейчас красивы, хоть она давно обрезала косу, — прежний золотисто-пепельный отлив остался, и я изредка подглядываю за ней и любуюсь, но только чтобы, упаси боже, не заметила и не заставила расточать ей похвалы: что ни говори, она у меня немного тщеславна.

— Удивительное дело: еще не вечер, а ты уже дома! — обронила мне жена звенящим от злости голосом и тут увидела высунувшегося из-за моего плеча Ващенкова. — А это еще кто?

— Незваные гости. Но позвольте, как можно носить такую тяжесть женщине! — немедля сориентировался тот, мягко, но непреклонно отнял у нее вазон и, выглядывая из-за упругих стеблей алоэ, стал повинно кланяться с горшком в руках. — Я вас очень прошу: не гневайтесь на вашего мужа. Моя вина, гневайтесь на меня!

— Со своим мужем я разберусь позже, — сказала жена, всегда ценившая мужскую галантность, а меня попрекавшая за упорное нежелание выставлять таковую напоказ, и снисходительно улыбнулась гостю, тогда как меня даже мимолетным взглядом не удостоила. — Лев Георгиевич, я полагаю?

— Он самый! — и Ващенков, жонглируя вазоном, точно цирковой клоун, приловчился и поцеловал ей руку. — Вот первый слух в городе, который полностью оправдал мои ожидания: говорили, что у Евгения Николаевича очаровательная жена и…

— И таки да! — сказал я, смеясь, и притворно погрозил Ващенкову пальцем. — Поэтому для назойливых ухажеров я держу за дверью колотушку.

— Не подлизывайся! Сказать, Лев Георгиевич, что у него спрятано за дверью? Молотки и лопаты. Чтобы не заниматься женой, он вот уже десять лет кряду занимается ремонтом. Хотите полюбоваться? Графские развалины Евгения Николаевича!

— Как, он еще и граф? А я-то гадаю, что за аристократическая стать у супруги Евгения Николаевича? Так ведь и вы в таком случае графиня!

— Куда уж нам, лапотным! — притворно вздохнул я. — Но вот яичницу на сале она жарит — пальчики оближешь!

— Теперь ясно, куда вы клоните. Да уж ладно, нынче суббота, заходите в дом — будет вам яичница на сале.

Мы вошли в дом и, лавируя между составленной вдоль стен и кое-как укрытой старыми простынями мебелью, чемоданами и узлами, направились в столовую, еще не развороченную ремонтом.

— Ты что, ополоумел? — улучив мгновение, шепнула мне по пути жена. — В доме, кроме сала, яиц и помидоров, шаром покати. Что прикажешь подать на стол? Хочешь выставить меня как хозяйку в неприглядном свете?

— Да у вас камин! — раздался голос Ващенкова, вместо столовой завернувшего в кабинет, пока жена притискивала меня к стене в коридоре, и это избавило меня от ненужных оправданий. — Самый настоящий? Что, и горит?

— Замечательно горит! — пропела ему жена, а меня мстительно ударила под дых локтем. — Мы провели индивидуальное отопление, печи убрали, а из этой печки получился камин. Все говорили, что тяги не будет, потому что дымоход имеет два колена, а каминный дым должен выходить по прямотоку. Но он горит, да еще как! Ну, вы располагайтесь, а я на кухню.

— Вот уж нет! — решительно возразил Ващенков. — Говорите, где у вас сало, лук, помидоры. Я буду нарезать, вы — жарить, а Евгений Николаевич накроет стол. Идет?

— Чего это ты раскомандовался? Один мой знакомый говорил: я вас не выгоняю, но покорнейше прошу выйти вон. Смотри, и я могу попросить…

Мы рассмеялись и с шутками-прибаутками отправились на кухню и принялись за дело.

— Как у вас, ребята, хорошо! — сказал Ващенков, когда мы усаживались за стол, и взялся за литровую бутыль с самогоном. — Если не возражаете, буду наливать я, все говорят — у меня рука легкая. Так вот, в доме все вверх тормашками, а дышится легко. Как это называется? Светлая и легкая аура. За вас, ребята! За хозяйку дома!

Мы выпили. А потом пили дотемна и вели какие-то бесконечные нудные разговоры — сначала о разном, а там все об одном и том же. Так обычно говорят в подвыпившей компании, где верховодит один, самый стойкий и двужильный, тогда как остальные согласно кивают, вставляют слово или два, а на деле давно уже готовы идти спать. Меня сморило первым — я всегда был слаб по части спиртного, а в тот день вдвое перебрал отведенную моему организму норму. Ващенков набрался не меньше моего: зрачки у него расплылись и стали нечеткими, движения обрели замедленность и плавность, речь не всегда оставалась связной и согласовывалась с направлением мысли. Но, в отличие от меня, он оказался закален в непрестанных битвах с алкоголем, а кроме того, если оперировать спортивными терминами, был марафонцем в запоях. Я же, скромный стайер, давно закончил дистанцию и едва удерживал равновесие за столом, украдкой посматривая то на часы, то на двери спальни.

Давно уже было переговорено о прелестях грибной охоты, о секретах и тонкостях засаливания груздей в дубовом бочонке, о зимней рыбалке, особенностях воздействия на организм различных минеральных вод, о преимуществах летнего отдыха в Карпатах перед избалованным Крымом, о недостатках нашей правовой системы в целом и несовершенстве устаревшего уголовного законодательства…

Давно уже закончилась закуска — и сало, и расхваленная мной яичница, — на столе оставался только хлеб да несколько хрупких головок молодого лука с ощипанными привядшими перьями…

И давно уже я с тоской высматривал в просвете между оконными шторами огромное заплесневелое пятно луны, заглядывающей к нам на огонек…

— А вот скажу я вам, — продолжал тем временем Ващенков, не отпуская горлышко злополучной бутыли с самогоном. — Замечательный самогон! Поклонись тетке в ноги… Да, так о чем это я?

— Нет, я больше не пью! Сказал — нет, и точка!

— Женя, давай выпьем за наших матерей. У тебя мама еще жива? И у меня жива, но совсем одна. Я ее так люблю, старушку! Единственный родной человек на свете… А вы выпьете за свекровь?

— За свекровь пить не буду! — жестко и непреклонно сказала жена и тыльной стороной ладони оттолкнула склонившееся к ее стопке горлышко бутыли.

— Да? А вот у меня теща — прекрасный человек! — не моргнув глазом, сказал Ващенков. — И тесть прекрасный. А вот в кого жена уродилась…

— Все, я пошел спать! — наливаясь внезапной злобой и справедливо опасаясь ввязаться в скандал с женой, недолюбливавшей мою мать, поднялся и пошел к двери спальни я. — Счастливо оставаться!

Краем глаза я видел, что Ващенков недоуменно посмотрел мне вслед, запрокинул надо ртом стопку, одним махом проглотил самогон, а после ухватил с тарелки и принялся жевать вялое бледно-зеленое перышко лука.

«Неужели теперь же не встанет и не уйдет? — думал я, на всякий случай неплотно прикрывая за собой дверь. — Должен уйти! Ведь он умный человек и не может не понимать… Непременно уйдет!»

Не раздеваясь, я грузно сел на кровать, потом лег поперек кровати и стал прислушиваться к доносившимся до меня звукам, ожидая движения отодвигаемых стульев, голосов прощания, удаляющихся шагов. Но за дверью по-прежнему раздавался монотонный, надоедливый бубнеж Ващенкова, и только изредка ему вторил голос жены, как мне показалось, затухающий, утомленный.

«Вообще-то, мужики так не поступают, — с запоздалым раскаянием подумал я. — Тем более у себя дома. Черт ее дернул демонстрировать свое отношение к моей матери! Молчала бы в тряпочку, зачем ему что-нибудь о нас знать. А я если бы не ушел, то однозначно вспылил бы и наговорил гадостей. Но уже поздно возвращаться, да и глупо — еще глупее, чем подняться из-за стола при госте и идти спать».

Так прошло, может быть, полчаса или того более. Сон одолевал меня, но неотступная мысль о том, что происходит за дверью, да и сама нелепость происходящего возмущали во мне подозрение и злобу и не позволяли сомкнуть глаз.

«Ну почему не прогонишь это пьяное мурло? — мысленно попрекал я жену, как зачастую виновные попрекают невиноватых. — Неудобно? А пить с чужим мужиком за закрытой дверью, в то время как муж давно уже спит, удобно? Или вы там другим занимаетесь?»

Тут дверь скрипнула, и я поспешно закрыл глаза и глубоко задышал, как дышит человек спящий.

— Что, в самом деле спит? — донесся до меня негромкий удивленный голос Ващенкова.

— Спит, — подтвердил голос моей жены, и мне внезапно показалось — так переговариваются между собой подлые заговорщики. — Я ведь говорила, что спит. Лишняя рюмка всякий раз выбивает его из колеи.

6. Удав под одеялом

Когда Ващенков наконец изволил уйти, я посмотрел на часы: было начало третьего ночи.

— Спишь или притворяешься? — спросила меня жена злым подсевшим голосом, входя в спальню. — Ну ты и скотина! Еще немного, и я запустила бы в него сковородкой!

— Так уж и сковородкой? — с издевкой переспросил я, ощупывая жену глазами. — Судя по всему, вы там хорошо поладили: такой нежный между вами был шепот…

— Поладили, говоришь? Я ему: Лев Георгиевич, закуски уже нет, как же вы пьете? А он мне: как нет закуски, а яйца? Я ему: сало закончилось, не на чем жарить. Он в ответ: яйца нужно есть сырыми! Выпьет яйцо, а скорлупу жует, жует… Да еще ухмыляется.

— Такое я уже видел.

— А как сообразил, что ты и вправду спишь, — начал мне руки гладить. Видно, совсем крыша у него поехала. Или принято так у вас, у прокурорских: беру, что хочу? Ну да ты меня знаешь, я его тут же домой наладила… Не трогай меня! Еще один такой фортель с твоей стороны — и вылетишь из дома к чертовой матери!

Впрочем, неудачный визит Ващенкова меня особо не насторожил: мало ли, мужик перебрал, вот и померещилось бог знает что…

Зато как славно мы почудили с Львом Георгиевичем в те годы! Да и значительно позже, когда я наконец был назначен прокурором соседнего района, а жил все так же в городе, я часто заезжал после работы к Левушке накатить по сто грамм. Либо он ехал ко мне в район — на охоту, рыбалку или просто так, отведать замечательной ухи в рыбхозе, на берегу реки Роставица, и мне тогда казалось, что наше взаимное расположение крепнет изо дня в день.

Потом я перебрался в область, был назначен начальником отдела, а Льва Георгиевича повысили до должности прокурора города. Сидя в новом кресле, он на первых порах преуспел и даже получил, хитро сманеврировав с пропиской матери, вторую, трехкомнатную квартиру и оставил за собой обе. Но прошло еще несколько лет, и, по причине участившихся конфликтов с новоизбранным мэром, он уволился с работы под благовидным предлогом выхода на пенсию по выслуге лет.

Тогда-то я и позвал к себе в отдел Ващенкова.

— Зачем ты это сделал? — спросила меня жена. — Только законченный идиот берет себе под крыло конкурента.

— Он мне не конкурент.

— Но и не друг. Удав под одеялом. Ты, мой милый, простак, а он стратег и умница по части интриг, и если пошел к тебе в отдел, значит, пошел за какой-то надобностью. Не за твоим ли местом? Только подставь ему шею — он тебе позвонки переломает!

И снова жена оказалась мудрее и дальновиднее меня.

Вскоре выяснилось, что Ващенков — не просто человек с характером, но с характером вздорным и упрямым. И то, что я развел в отделе подобие демократии, вполне сочетаемое с жесткими решениями и единоначалием, и это сходило мне с рук, когда дело касалось всех остальных работников отдела, оказалось трудноисполнимым в отношениях с Ващенковым. Он мог позволить себе заканчивать спор со мной, демонстративно оставаясь при своем мнении, тогда как другие благоразумно замолкали и дулись в тряпочку, если видели, что спор начинает выводить меня из себя. Мог открыто не соглашаться с моими указаниями, и мне приходилось повышать голос или, лавируя, перепоручать исполнение другому прокурору отдела.

— Я не согласен с квалификацией преступления: в деле и близко нет признаков организованной преступной группы, — мог жестко заявить он в присутствии не только прокуроров отдела, но и следователя вкупе с каким-нибудь руководителем подразделения УБОПа. — Ментам нужны показатели, а вы, Евгений Николаевич, идете у них на поводу. А мне потом что в суде делать? Краснеть и за них, и за нас? Я не подпишу справку о наличии группы. Хотите, забирайте у меня дело и передавайте кому-нибудь другому.

— Я вам поручил, Лев Георгиевич, вот вы и изучайте дело, — едва сдерживаясь, чтобы не сорваться на крик, отвечал я. — Посмотрите, что еще можно сделать: кого-то передопросить, назначить экспертизу, дать гарантии кому-либо из обвиняемых о смягчении приговора в обмен на признательные показания. Еще есть время. Пусть следователь с операми поработают, а там вернемся к этому вопросу.

— Евгений Николаевич, мы не успеем к сроку, — принимался ныть не разбирающийся в подковерных играх убоповец, и умоляюще заглядывал мне в глаза. — Скоро конец квартала, отчетный период, а мы отстаем от прошлого года на две организованные группы…

— Что могли, то сделали… — вторил следователь, которому не хотелось дорабатывать дело.

Ну как объяснить этим недорослям, что я попросту оттягиваю решение вопроса, чтобы через неделю-другую все переиграть полюбовно?!

— Вот-вот, конец квартала! — скалил в недоброй ухмылке зубы ушлый Ващенков. — Показателей не хватает? А как дойдет до сопровождения дела в суде, так вас и след простыл: ни свидетеля доставить, ни отследить, почему потерпевший после общения с адвокатом подсудимого внезапно поменял показания…

— Так, все свободны! Лев Георгиевич, справку с делом — мне на стол к концу дня. И напишите указания следователю, что еще необходимо сделать по делу.

— Уже писал, только он их не выполнил.

— Еще раз напишете! А заодно — постановление о привлечении к дисциплинарной ответственности виновных в неисполнении ваших указаний. Вопросы есть? Вопросов нет!

В душе я понимал, что Ващенков прав. Но как ему объяснишь — да он и слушать не станет, настолько вошел в роль принципиального человека, — что накануне меня слезно просил поддержать предложенную следователем квалификацию преступления новый начальник УБОПа полковник милиции Кравченко, а я, в свою очередь, заручился обещанием упомянутого Василия Игоревича помочь отделу в финансировании предстоящего в прокуратуре ремонта?

А еще я понимал, что у меня за спиной Ващенков выстраивает такие отношения в коллективе, которые идут в ущерб моему авторитету. И без того случалось, что при разрешении особо деликатных вопросов в воздухе начинало сгущаться молчаливое напряжение, объединявшее подчиненных одним-единственным — несогласием со мной и моими требованиями. Конечно, все это было мелко и никаким образом не влияло на расстановку сил, но временами портило мне кровь и заставляло сожалеть о дружбе, которой, как оказалось на поверку, никогда не было между нами.

— Ну, что я тебе говорила? — поддела меня жена, когда я в сердцах высказал сожаление о том, что взял в отдел Ващенкова. — Удав — он и есть удав! А ты сам виноват: пригрел на груди рептилию.

— Иди к черту! — вскипел я. — Только и умеешь, что вставить шпильку.

— А еще я умею анализировать. Сам говорил, что у меня аналитический склад ума. — Жена села рядом со мной и взяла меня за руку. — Только не кипятись. Я кое-что сопоставила, но не хотела тебе говорить, чтобы не поднял крик, будто возвожу напраслину на твоего друга. Но раз сам созрел… Помнишь, ты удивлялся, как это Левушка, будучи прокурором города, ухитрился получить вторую квартиру? Тогда он сказал тебе, что принужден был надавить на мэра какими-то материалами, потому как мать у него заболела и он хотел забрать ее в город?

— Ну?

— Он надавил на мэра нашими материалами, вернее моими! Помнишь, за полмесяца до того я советовалась с тобой, как быть с одним заявлением? Я тогда работала в горисполкоме, в общем отделе, и ко мне пришел парень лет шестнадцати — просить помощи. Был конец ноября, за окнами снег с дождем, а парень был одет не по сезону, в какую-то хлипкую ветровку, и его единственные туфли разваливались на глазах. Я спросила, кто он и откуда. Ответил: сирота, родители погибли в автокатастрофе, когда ему и десяти лет не было. Он остался один в трехкомнатной квартире, а опекуном парню был назначен сводный брат. Тот еще оказался тип этот брат!

— Что-то припоминаю. Это тот случай, когда опекун в течение полугода продал квартиру, а брата вывез в село, к теще, и там мальчик присматривал за тещиными внуками, пас коров и рвал траву кроликам?

— Именно тот! — жена взмахнула ресницами, точно соринка попала ей в глаз, и отвернулась.

«Ну вот, слезы! — подумал я, испытывая к жене и жалость, и нежность, и вместе с тем необъяснимое раздражение. — Сколько ее помню, столько люди — коллеги по работе и просто знакомые, отирающиеся рядом с нею, — подло и цинично ее обманывали, использовали в своих целях, а после затирали, выталкивали на обочину жизни и при этом завидовали ей черной завистью. Но она не изменилась: как и в день нашей встречи, все так же доверчива, наивна, тонкокожа, чистоплотна, да еще, при своем интеллекте, более подвержена чувству, чем рассудку. Уже и мальчика того след простыл, а она вспомнила его рваные башмаки и посиневшие от холода губы — и глаза сразу на мокром месте. А вот я иной: слезу из меня на людях не выжмешь, и душа моя, если только есть таковая, так глубоко укоренилась во мне, так запряталась от окружающей действительности, что я порой напоминаю себе носорога. Не правда ли, странное сочетание: носорог и мимоза?»

— Квартира не могла быть продана без согласия исполкома, — между тем продолжала жена. — И такое согласие было дано, несмотря на то что в ней проживал и был прописан несовершеннолетний. Понимаешь? Кто-то на продаже заработал! А когда я покопалась в исполкомовских документах, то набрела еще на десяток аналогичных сделок. Сироты, инвалиды, старики оказывались без квартир, в полуразрушенных халупах за городом, без тепла и света! С этими бумагами я пришла к тебе, но ты уже работал в районе, и тогда мы пошли к Ващенкову.

— Помню, помню! Он взял бумаги, обещал разобраться, но ничего не сделал. Якобы не было собрано достаточное количество доказательств, да и оригиналы документов исчезли. И мальчик исчез, его так и не отыскали.

— Скорее, совсем не искали. Ну а через месяц в общем отделе началась проверка, потом попытались подвинуть меня по службе, в итоге за какой-то незначительный проступок объявили выговор, а за глаза (это я потом узнала) стали называть Радисткой Кэт. Еще через месяц я вынуждена была уйти в область, а Ващенков тогда же получил вторую квартиру…

7. Насмешить Бога

Издавна в мире существует мудрая мысль: если хочешь насмешить Бога, поделись с ним своими планами.

У кого как, а надо мной Бог смеялся часто и с удовольствием. Ибо я человек увлекающийся и наивный, насколько наивным может быть прокурор со стажем, планы строю, исходя из собственного мироощущения и в каждый отрезок отмеренного мне жизненного времени и пространства. А надо бы не строить, а ловко подстраиваться, идти след в след за обстоятельствами бытия, которые складываются на пути. Надо бы, да вот незадача: не выходит! Так произошло и в этот раз…

Когда на следующий день начальник отдела кадров Петр Горчичный, не так давно бывший мой подчиненный, а ныне, в благодарность за былую к нему благожелательность называющий себя моим другом, уведомил, что мне предстоит трехдневная командировка во Львов, я сначала расстроился не на шутку. Кой черт! Не люблю нежданных подарков, за ними, как правило, кроются мелкие пакости и интриги. А удовлетворения от них чаще всего ноль.

— Итак, две новости: приятная и очень приятная, — сказал Горчичный, взглядывая на меня из-под очков. — С какой начнем?

— Давай по порядку.

— Значит, приятная. Скоро День прокуратуры, пора подумать о поощрениях. Давеча был у Курватюка, тот матерится, но не возражает, чтобы направить на Ващенкова представление о присвоении ему звания старшего советника юстиции. Якобы ему звонили из управления кадров Генеральной прокуратуры, обещали поддержать, — сам знаешь, кто звонил…

Естественно, я знал: начальником управления кадров работал наш земляк, а Ващенкова старый приятель, Кучерук Валентин Васильевич. Он и со мной был некогда хорош, пока между нами не пробежала черная кошка: в одном разговоре тет-а-тет я оказался не в меру строптив, а мой визави — не в меру обидчив. После того на людях мы оставались любезны и почтительны, но из прошлогодних списков на поощрение к профессиональному празднику Кучерук ничтоже сумняшеся меня вычеркнул.

«Так вот почему на днях Ващенков отпрашивался у меня съездить в столицу!..»

— Левушке очень хочется стать полковником? А что же меня не спросили? Какой-никакой, а его начальник я, мне и положено инициировать поощрения и наказания подчиненных.

— Иди и скажи об этом Курватюку. Ну что, Евгений Николаевич, будешь готовить представление на Ващенкова?

— Вот уж нет! Без меня решали, без меня и сочиняйте «О доблестях, о подвигах, о славе…»

— Не язви. Чтобы желчь понапрасну не разливалась, вот тебе новость очень приятная.

И с видом благодетеля, одаривающего страждущих рождественскими открытками с пожеланием счастья, Горчичный поведал о предстоящей мне командировке во Львов.

— И в самом деле, одна новость другой приятнее! Еду один или подобрали компанию? — подозрительно спросил я, настраиваясь на худшее — на кого-либо из заместителей прокурора области, привыкших, что им носят ливрею и подобострастно заглядывают в глаза.

— Ты и еще один человек, — бесстрастно вымолвил Горчичный, на новой должности пообвыкший вокруг любого пустяка напускать туману, и сделал вид, что с головой погружен в работу. — Ну что? Иди собирайся. Ну? С тобой едет прокурор отдела поддержания государственного обвинения в судах, фамилия — Квитко.

— Кто такой этот Квитко? Фамилия ни о чем не говорит. Новенький? Расплодили за последнее время молодых да ранних!

— Тридцать три года, прокурор перспективный, подающий надежды. Так что смотри там, не оконфузься. А если сумеешь, трахни ее со всей ответственностью за порученное дело. Я и сам нет-нет да и заглядываюсь на нее, но и только. Сам знаешь, по должности нельзя, а то сядут на шею…

И он, скотина, хитро и многозначительно захихикал мне в спину.

Возвратившись к себе в кабинет, я хмуро перелистал поданные вместе с приказом о командировке бумаги: «Представительством Международной организации по миграции осуществляется реализация проекта “Укрепление потенциала правоохранительных органов в борьбе с торговлей людьми в Украине как стране назначения”, который финансируется Государственным департаментом США…» Черт бы подрал эту Америку! Всех учит жить, а сама начинала с разбоя и грабежа! Да еще эта Квитко… Как любой эгоист, законченный, тайный или открытый, я предпочел бы ехать в командировку один. А как не совсем молодой человек, сполна наделенный жизненным опытом, и подавно: чужие глаза и уши, чья-то беспомощность или, напротив, наглая самоуверенность — что может быть хуже, да еще в незнакомой, а потому чуждой среде обитания? И все это нужно вытерпеть на протяжении нескольких дней подряд!

Тут в дверь робко поскреблись и после непродолжительной паузы в кабинет вошла женщина, которую я не без труда вспомнил: мы несколько раз пересекались с нею на совещаниях и в наших управских коридорах. Так это и есть Квитко? Серая, невзрачная мышь: пучки темных волос, круглые глаза, несуразный нос — не то прямой, не то с горбинкой. Правда, и в самом деле молодая. Относительно молодая, если так можно сказать о ее тридцати трех годах. Ну, за какой надобностью явилась?

— Евгений Николаевич, я… — Женщина внезапно смутилась, а может быть уловила мою неприязнь, и перешла на сбивчивый, торопливый шепот. — Вы тоже едете на семинар? Как-то все внезапно, как снег на голову… Хотя бы за неделю предупредили.

— И?..

— Петр Петрович сказал зайти к вам.

«Какая же он все-таки скотина, этот Горчичный!» — тяжко вздохнул я и непроизвольно нахмурил брови.

— Я никогда не была во Львове, даже не представляю, как добираться, — лопотала Квитко, не отводя взгляда от моего гневливого переносья. — Может быть, поездом? Я… Извините, я, наверное, напрасно пришла.

— Куда это вы? Садитесь. Сядьте, я говорю! Как вас зовут?

— Лилия Николаевна. Можно Лиля.

— Вот что, Лилия Николаевна, — произнес я тоном спасателя на водах, вместе с тем в душе проклиная собственную мягкотелость. — Я еду своим ходом, на автомобиле. Если не возражаете, поедем вместе.

— А можно?

«Ну что за дитя человеческое! И можно, и должно, и никому за это ничего не будет!..»

Квитко с облегчением вздохнула: ей никак не верилось, что проблема с поездкой разрешилась так легко и благоприятно. И что в ней, право, нашел этот проныра Горчичный? Он, видите ли, на нее заглядывается! Зрение тебе своротило, что ли? На кого заглядываться? Женщина каких пруд пруди: уже слегка помятая бытием и, судя по неопрятным пучкам волос, по дешевому макияжу, отсутствию цацек на пальцах и шее, по тому, наконец, во что и как одета, не очень устроенная в жизни. Замужем, — опять же всезнайка Горчичный намекнул, что не очень удачно: муж — работяга из трамвайного депо, кажется выпивает. А глаза у нее вовсе не круглые, это все зрачки — размытые и нечеткие, словно у близорукого человека. Ну да ладно, окстись! Закружил, защелкал клювом, как коршун над воробьем… Поедем посмотрим. Дома и на работе она подневольная пташка, — а вот как поведет себя на свободе?

— Ну что же вы, идите собираться! — пробурчал я, чтобы не очень до срока обнадеживалась. — Времени на сборы — полдня. Завтра ровно в десять утра я за вами заеду. Или еще есть вопросы?

Она мотнула головой и, выходя, стукнулась плечом о дверной косяк.

После ухода Квитко я, особо не вникая, просмотрел текущие бумаги с установленными сроками исполнения, вызвал к себе Мешкова и бухнул папку с бумагами ему на колени:

— Хочу вас обрадовать, Павел Павлович, еду в командировку. До конца недели остаетесь за меня. Так что у вас замечательная возможность устроить в отделе день-другой террора.

— Я им устрою! Я им такое устрою! — пообещал смешливый Мешков и изобразил на лице угрожающую гримасу. — А мне нельзя поехать, Евгений Николаевич? Вы останетесь, а я поеду. Очень хочется!

— Я откомандирован с женщиной, вам это будет неинтересно, — в свою очередь, «прикололся» я: Мешков небезосновательно слыл в управе верным супругом и истинным христианином. — У вас ведь снова жена беременна или это только слухи?

— Гнусные инсинуации! А вы откуда знаете? Опять Кукса проболтался!

— Так, Мешков, свободен! Вместо меня можно только работать, а за американские деньги выпить чашку хорошего львовского кофе на фуршете — это уж я как-нибудь сам…

Выпроводив из кабинета охочего до разговоров Мешкова, я собрался с духом и позвонил жене.

— Чего тебе? — спросила она сурово, как если бы не ушла от меня сама, а именно я выпроводил ее из дома.

— Можно поласковее или у тебя опять что-то болит?

— Говори, в чем дело, или я положу трубку!

— Уезжаю в командировку на три дня. Львов, достопримечательности, американцы, торговля людьми. Присмотришь за домом и за Абрашкой?

Я представил, как на том конце провода жена раздумывает, что мне сказать в ответ, и вдруг ощутил мгновенное удушье, как у одинокого волка, который случайно набрел на запах оставившей его самки.

— Двадцать восемь дней… — с трудом превозмогая подлое удушье, произнес я как можно бесстрастней. — Ровно двадцать восемь…

— О чем это ты?

— Столько дней мы не созванивались, не говорили.

На том конце провода раздался звук, точно жена пила воду и больше положенного отхлебнула из стакана. До меня донесся сдержанный кашель, но уже в следующую минуту она отозвалась — прежним, бесстрастным и ровным голосом:

— Хорошо, я присмотрю. Абрам Моисеевич все так же ест свежую рыбу и игнорирует «Китикет»?

И снова сдержанный кашель.

— Алло! — крикнул я, вслушиваясь в эти странные звуки. — Алло! Ты здорова? У тебя все в порядке?

На том конце провода положили трубку, и короткие гудки еще какое-то время гулко буравили мне барабанную перепонку. Черт! Мне почему-то захотелось, чтобы она, отсоединившись, заплакала. Нет, чтобы говорила со мной и плакала! Кому не хочется, чтобы его любили? Искренно, горячо, до гроба. Да, видимо, не дано…

И я вдруг не к месту вспомнил, как по-скотски вел себя с нею в пору, когда мы только встречались. Может быть, причиной такого поведения было мальчишеское подражание Григорию Александровичу Печорину, но теперь я думаю иначе: все было проще и банальней — я не готов был к любви, а еще до смерти боялся женитьбы. В те годы более всего прочего мне хотелось одного: наслаждений и доступных женщин. А повстречалась она!

— Кажется, я беременна, — шепнула моя будущая жена в одну из наших встреч, робко и счастливо заглядывая мне в глаза. — Что будем делать, Женя?

— Что делать? Пусть думают те, кто пускает! — неожиданно для самого себя огрызнулся я, испытывая в душе неподдельный ужас: все, попался! — О чем речь? Мы так не договаривались. Я тебе даже в любви не признавался!

— Так признайся. Ты меня любишь, Женя?

— А что это за чувство такое? Какая между нами любовь? Я попросил, ты поддалась, обоим было хорошо. Это любовь?

— Женись на мне и узнаешь. Женись на мне, Женя!

— Да иди ты…

Я выскочил из ее квартиры и с размаха захлопнул за собой дверь. Неделю или две мы не виделись, а когда я вернулся с повинной, было уже поздно: она сидела в кресле, укрыв ноги пледом, отрешенно смотрела в окно и губы ее и хрупкие пальцы были бледны, холодны и безответны…

— Что ты с собой сделала? — едва разлепляя непослушные губы, спросил я. — Что ты с собой сделала? Что?!

Таково было у нас начало, мог ли быть иным конец? Только теперь, по истечении стольких лет, прожитых вместе, после бесчисленных невзгод и разочарований, что выпали нам по жизни, она бросила меня. За что? Почему? Необъяснимо! Но как легко и убийственно звучит: бросила!

Вы никогда не заглядывали в глаза одинокой бесприютной собаки?..

8. Осенний свет

Утром я выехал из дома за полчаса до назначенного срока, чтобы по пути купить кое-что в дорогу. Съестное — полкило свежей, только из печи буженины, кольцо домашней колбасы, буханку бородинского хлеба и банку маринованных корнишонов — я уложил в корзину для пикника, там же матово отсвечивала бутылка отменного французского бренди, подаренного мне по случаю отъезда одним из моих давних собутыльников, Юрием Мошковским, начальником отдела внутренней безопасности управления внутренних дел.

— Бери, бери! — настойчиво совал мне в руки бутылку Мошковский. — После меня поблагодаришь, а там как найдешь! Или я никогда не бывал в командировках?!

А еще я положил в корзину несколько яблок и груш из моего сада, больших, роскошных, напитавшихся за лето янтарным солнечным соком, так что, разложи я все это богатство где-нибудь на столе, вышел бы отменный натюрморт, достойный кисти Брейгеля или Сезанна.

Около десяти часов утра я был по указанному адресу — у несуразного двухэтажного дома, больше напоминающего ночлежку или казарму. Дом нависал прямо над тротуаром и, судя по облупленному фасаду, отличался высокими потолками и непомерно большими окнами, кое-где затянутыми изнутри полиэтиленовой пленкой поверх пыльных стекол.

«Видимо, дом находится на балансе трамвайного управления еще со времен Октябрьского переворота, — не без едкой иронии подумал я. — Последний раз подштукатуривался и красился к семидесятилетней дате со дня упомянутого события, а после о нем забыли. И вот тепло выветривается в щели из-за перекошенных от времени оконных рам, канализация течет, в подъездах несет мочой и сочащимся из ржавых труб газом. Яркий символ того, что случилось в последние десятилетия со всеми нами. И зачем только я связался с этой дамочкой? Впрочем, есть одна старая мудрая поговорка: встречают по одежке…»

Квитко ожидала меня у обочины с дорожной сумкой в руках. На фоне грязно-желтой стены дома с глубоко просевшим в землю фундаментом она показалась мне несчастной неухоженной сиротой из интерната, которую и надо бы спасать от ее несчастий, да как-то не хочется.

— Давно ждете? — не слишком любезно пробурчал я, подхватывая из рук женщины сумку и пристраивая в багажнике рядом со своей замечательной корзиной.

— Что вы, я только сейчас вышла! — зачастила та и, мелькая тонкими икрами в дымчатом капроне, неловко забралась на переднее пассажирское сиденье автомобиля.

Судя по всему, Квитко хотела добавить что-то еще, но я захлопнул за ней дверь, сел на водительское место и завел двигатель.

— Ну, Бог в помощь! Вот еще что, Лилия Николаевна, дорога не близкая, а посему остановки — по требованию, без робости и всяких там реверансов. Вопросы, пока мы еще в городе?

— Курить можно?

— Курить нельзя! Однако вы, мадам, курите? — удивленно воззрился я на это, казалось бы, закрепощенное и робкое создание, но затем решил ничему не удивляться до срока: многое еще в эти три дня откроется — и про нее, и про меня. — Ладно, перекуры тоже по требованию. Надеюсь, теперь всё?

Квитко торопливо кивнула и, едва я отъехал от тротуара и пустил машину в разгон, вдруг расслабленно вздохнула и улыбнулась — одними глазами и кончиками губ. Странная женщина, если не сказать больше! Судя по всему, она до последнего не верила, что куда-то поедет, что впереди ее ждет долгая дорога, украшенная щедрым солнечным октябрем.

А и в самом деле, стояла первая декада октября — время благодатное и неповторимое. За повседневной болтовней совещаний, раздуванием щек, никчемным бумагомарательством я как-то упустил из виду самое главное на сегодня жизненное обстоятельство: снова осень, итоги, завершение счета дней, неизъяснимая тоска, смерть и надежда на скорое возрождение. Какой-то мудрец сказал: где конец, там и начало. И вот он, конец года, но и трех месяцев не пройдет, как отсчет начнется по новой… Или все не так, и это люди для вящей пользы искусственно раздробили время на часы и минуты, тогда как время стоит на месте, оно неизменно, а вот мы, как вода, утекаем, утекаем? Но раз так и величина времени постоянна, то нет начала и конца, нет смерти и возрождения и мы всего лишь элементы природы, жалкие частицы материи, переходящей из одного состояния в другое?

Черт подери, как это грустно — осознавать себя песчинкой в необъятной пустыне, нареченной жизнью!

«Что-то невесело начинается эта командировка, — сказал себе я, придавил педаль газа, и машина, резво миновав одноэтажные пригороды, зашелестела шинами по новому асфальтовому покрытию дороги. — А что веселого было прежде — и в этом году, и в прошлом? А ничего-то и не было! Человеческая жизнь на удивление однообразна и примитивна: если и вспоминаются по-настоящему светлые и наполненные мгновения, то их можно сосчитать по пальцам. Спичка жизни горит быстро и бесполезно и очень скоро обжигает нам руки…»

Чтобы прогнать печальные мысли, я включил круиз-контроль, затем поискал в магнитоле нужную, самую сокровенную мою папку с музыкой и прибавил звук.

Осенний свет пробил листву.

Над нами листья летят в синеву.

Осенний свет. К чему слова?

Осенним светом полна голова.

Я помнил эту мелодию с детства, и даже когда ненадолго забывал, она тут же всплывала в памяти, едва осенняя грусть прихватывала мне сердце. В те годы я был сентиментальным, стеснительным, затравленным комплексами подростком, и это прискорбное обстоятельство мешало мне жить. Наверное, не зря в итоге я оказался в прокуратуре, а не подрядился у судьбы писать книги, заниматься живописью или лицедействовать на сцене. Но человек редко ломается до конца. Со временем прокурорское кресло приучило меня к мнимой самоуверенности, внешне я стал груб и решителен, но в душе мало переменился. Какая-нибудь песенка или придуманная ловким беллетристом история о человеческих горестях и несчастьях вышибала из меня слезу, но лишь в потаенные мгновения одиночества, когда этой постыдной слабости никто не мог увидеть. Ничего не попишешь, нужно держать марку управы, да и возраст не позволяет: зрелый муж, глаза у которого по любому поводу на мокром месте, волей-неволей наводит на мысль о прогрессирующем маразме.

Но теперь… Ах, если бы не эта курица на соседнем сиденье!..

Я покосился на свою вынужденную спутницу, неотрывно глядевшую на дорогу в нелепой позе провинившейся гимназистки. Неловко чувствует себя рядом со мной? А может быть, и ее прошибает осень — прозрачным бледно-голубым небом, холодным солнечным светом и приглушенным, пастельным заревом придорожных лесов?

— Что это за песня? — спросила Квитко и рискнула первый раз, искоса, посмотреть мне в глаза. — Никогда раньше ее не слышала.

— Был такой певец в середине шестидесятых годов прошлого века, Жан Татлян. Пел со странным акцентом, не особо надрывался, а песня осталась. По крайней мере, осталась для меня. Называется «Осенний свет», если уж так интересно.

— Жан Татлян? Он француз?

— Понятия не имею. У меня было несколько его пластинок на русском языке, потом он перестал петь или еще что-то случилось. Кажется, он уехал из страны и исчез. Одним словом, его не стало.

— Осенний свет… — Она неловко вытянула шею и завела глаза кверху, туда, где из-за облаков посверкивало хрустальным стеклышком серебристо-белое, платинового оттенка солнце, и тут же прищурила глаза, укрывая их за ресницами. — Какой-то он пронзительный, этот свет, как будто электрическая сварка. Глаза колет…

— Вы словно капризная кошка: и то вам не так, и это!

— Я не капризная. Просто не понимаю, как это: «Осенним светом полна голова…»

«Да ты, матушка, законченная материалистка! — подумал я. — Всему ищешь объяснения, хочешь пощупать руками. А воображение как же? Нет бы поднапрячься и посмотреть «сквозь магический кристалл»…

И вместо того чтобы вдаваться в объяснения, я притормозил и съехал на обочину — туда, где неподалеку от дороги золотела на покатом пригорке крохотная березовая рощица.

— Можете покурить, пока разомну ноги, — в ответ на вопрошающий взгляд пояснил я Квитко, выбрался из машины и пошел к рощице по еще упругой, но уже кое-где прихваченной увяданием траве.

Я шел не спеша, надеясь уловить если не вздох восхищения, то хотя бы банальное, подходящее к случаю восклицание наподобие: «Ах, как красиво!» — и даже приготовил в ответ сентенцию: «Вот тебе, деточка, осенний свет, и если голова у тебя не заполнена сигаретным дымом, то…» В общем, что-нибудь в этом роде. Но сентенция пропала втуне: за мгновения, пока я величественно, словно литературный мэтр, министр или признанный деятель отечественной культуры, одолевал пригорок, до меня не долетело ни звука. Оглянувшись, я увидел, что моя спутница повернулась ко мне, а заодно и к рощице спиной и преспокойно курит, то удерживая сигарету на отлете, то импульсивным, нервным движением возвращая ее к лицу.

«Хоть бы глянула, — не без раздражения подумал я. — Ведь и в самом деле красиво. Тупая корова!»

А посмотреть было на что: десятка два молодых берез составляли рощицу — сквозную, солнечную, усеянную сверкающей позолотой. Кора деревьев была чиста и бела, как кожа у младенца, еще не загрубела и не покрылась черными, вдовьими трещинами. А еще я увидел, как тонки, нежны и трепетны листья берез, словно и в самом деле сотворены из сусального золота, услышал, как откликаются они на малейшее дуновение ветерка, и даже, показалось мне, уловил легкий вздох, с каким отрывается от ветки и валится на траву то один нетерпеливый листок, то другой.

Вдыхая прохладный валерьяновый воздух рощицы, я неторопливо ее пересек и вышел к распаханному полю с жирными, точно срезы застывшего масла, пластами вывернутого плугом чернозема. За полем виднелись крыши близкой деревни, из труб вытекал в небо прозрачный, как тонкая слюда, дым. А еще дальше, по горизонту, тянулась темно-сизая полоса хвойного леса.

Как хорошо было здесь, как несуетно и спокойно! Оказывается, пока я корпел в управе над не нужными никому бумагами, от которых живущим на земле людям ни холодно и ни жарко, здесь, подле этой рощицы, протекала настоящая, от природы и человеческого естества жизнь. Но кто не пускал меня к ней? Не хочешь кабинетной рутины — иди пахать землю, приумножать леса, бороться за чистоту рек и озер. Только портфель привычней и дороже! А раз так, нечего ныть, иди и занимайся своим делом: пусть оно свинчивает дурью мозги, но вместе с тем неплохо кормит, одевает и обувает, чтобы мог держать ноги в тепле…

— Дурак набитый! Вот тебе и «Осенним светом полна голова…»

Когда я вернулся к машине, Квитко стояла на том же месте, где я оставил ее, частыми затяжками докуривала сигарету и выговаривала кому-то мне неведомому в бордовую мыльницу мобильного телефона:

— Не забудь: сегодня ты забираешь из школы Сашеньку. Нет-нет, в тринадцать сорок пять… Последний урок заканчивается в тринадцать сорок пять. Повтори!..

Присмотревшись со стороны, я подумал, что в ней все-таки есть что-то отталкивающее — в том, как хмурит брови, затягивается и выдыхает табачный дым, как сквозь зубы отчитывает собеседника.

Женщины, которые курят, всегда казались мне немного вульгарными, а суматошной Квитко сигарета и подавно не шла. Вместо некоего шарма, как ошибочно принято думать в среде таких же подорванных дамочек, как она, сам процесс курения придавал ей вид человека, который храбрится потому, что не уверен в себе или надломлен жизненными обстоятельствами.

Что касается женщин, которые гневаются и кричат, то таких я всегда инстинктивно сторонился — и потому, что ничего не мог такому напору противопоставить, и потому, что настоящую женщину представлял себе в иной ипостаси…

— Если можно, еще минуту, — едва я приблизился, прервала телефонный разговор Квитко, вскользь заглянула мне в глаза и сделала несколько торопливых затяжек. — Когда еще покурить доведется…

Я кивнул и поспешно отвернулся: почему-то показалось, что зрачки у нее расширены, как у наркомана.

9. Почаев

Через два с половиной часа пути мы миновали по кольцевой дороге Ровно и, не останавливаясь, покатили дальше. Музыку я благоразумно не включал: заниматься экскурсами в историю песни не входило в мои планы, тем более что я слабо был подкован в этом деле; но и угождать капризной мадам Квитко, выспрашивая, кого она почитает на музыкальном олимпе, мне не хотелось. К тому же, мы разговорились — незаметно друг для друга: сначала без особого энтузиазма заспорили о каком-то пустяке, затем увлеклись, стали соглашаться и возражать, и лишь на мгновение перевели дух, и оба удивились, когда я воскликнул:

— Вот тебе и раз! Проехали Ровно.

— Как Ровно? Разве мы проезжаем Ровно? — восхитилась Квитко и стала с любопытством сороки вертеть по сторонам головой; она шевелила губами, вчитываясь в дорожные указатели, разглядывая иллюминированные вывески на фасаде причудливого сооружения из красного кирпича — гостиничного комплекса с рестораном, сауной и автомобильной стоянкой, возведенного на стыке кольцевой дороги с автомагистралью. — Значит, мы уже на Западной Украине? Здесь нужно говорить только по-украински?

— Да хоть на иврите! Лишь бы не забывали платить за кофе.

— Мне все равно, я хоть и русская, но двуязычная. А дочь в свои семь лет уж такая украинка! Ходит в вышиванке, коверкает язык, как некоторые дикторы по телевизору: «міліціянти», «поліціянти»… Не язык, а какой-то западенский диалект.

— Все пройдет, и это пройдет, — выдал я сворованную у Екклезиаста фразу. — Кстати, кто-то из нас упомянул кофе. Я упомянул? Ну неважно. Вы не хотите выпить кофе? Или еще немного проедем, а там перекусим на воле? Есть у меня на примете одно местечко…

— Давайте поедем к вашему местечку, — легко согласилась Квитко и вдруг непроизвольно и простодушно улыбнулась, как улыбается ребенок, вполне доверившийся взрослому, обещавшему вскорости сотворить чудо.

«Ну вот мы согрелись, оттаяли и начали понемногу раскрываться, чего и следовало ожидать, — ухмыльнулся я собственной прозорливости. — Итак, Лилия Николаевна, вот вам первый, так сказать, карандашный набросок к портрету. Мы не слишком доверчивы, а потому замкнуты, но все это самую малость: нас можно разговорить. Мы не хватаем звезд с неба, больше глядим под ноги, и суета сует — наше естественное состояние, но мы, что называется, себе на уме. Мы чихвостим мужа, едва сдерживаясь при посторонних, то есть при мне, а значит, имеем некоторые проблемы с браком, как и намекал пронырливый Петя Горчичный. Что ж, начало положено. То ли еще будет!»

Тем временем четырехрядная дорога, по которой мы ехали, сузилась до двухрядной, стала чаще петлять, взбираться в гору и покато убегать вниз. Равнина плавно переходила в пересеченную холмами местность, и когда машина вскарабкивалась на очередную возвышенность, перед глазами от горизонта до горизонта открывались необозримые дали, затянутые легкой, едва различимой издали кисеей тумана, — в основном нераспаханные поля с редкими перелесками.

— Еще километров двадцать — и будет развилка: по главной — на Львов, по второстепенной — на Почаев, — сказал я не так своей спутнице, как себе самому.

— Почаев? — удивленно подняла брови Квитко, и я сообразил, что она впервые слышит это слово. — Что такое Почаев?

— Городок не городок, а так, населенный пункт. Главное, что там есть примечательного. А примечательного ни много ни мало — знаменитая на весь мир Почаевская лавра, последний форпост православия в этих краях. Представьте себе: голая равнина, вот как сейчас, поле да кое-где лес, и вдруг неизвестно откуда открывается высокий холм, а на холме, на неприступных скалах — золотые купола. Как вспомню, дух захватывает!

— Завидую вам: все вы знаете, везде побывали, — легко и непечально вздохнула Квитко, и я решил, что этим вздохом она решила подыграть моему самолюбию. — Хотите, можем заехать и посмотреть?

— Наверное, в другой раз, — сухо, почти неприязненно покачал головой я, внезапно осердившись — не так на свою спутницу, как на себя самого.

И в самом деле, что сегодня со мной? Расслабился, разболтался, точно беспамятный мальчишка! А ведь все, что связано у меня с лаврой, по праву принадлежит только мне и только моей жене, нам обоим. Поодиночке или с кем-то другим там нет для нас места! Появись я в лавре с этой мадам, я совершил бы предательство по отношению к жене. Тем более сейчас, когда из-за разрыва мне так больно и одиноко!

Когда-то, в незапамятные времена, мы с женой дважды в году бывали в лавре — когда с ночевкой, останавливаясь в местной гостинице, когда оборачиваясь за день. Меня нельзя назвать человеком набожным, я всего лишь умею креститься тремя перстами, иногда выстаиваю службу, но слов молитвы не слышу и потому верчу по сторонам головой, рассматриваю прихожан и священников и думаю о своем, бренном. С женой все иначе. С каждым годом она все более отдается вере, знает наизусть многие молитвы и помнит праздники, ходит к причастию и придерживается поста.

В последний раз, года два тому назад, мы возвращались в гостиницу после вечерней службы. Было довольно поздно, но в лавре светили фонари, а еще выше, над колокольней, зависла большая молочно-желтая луна, — и поэтому сумерки вокруг нас не сгущались, а оставались прозрачными, точно спитой чай в хрустальном стакане.

— Смотри-ка, в Санкт-Петербурге белые ночи, а здесь шафранные! — зябко прижимаясь ко мне, шепнула жена.

В ответ я только кивнул головой, едва сдерживая зевоту, и невольно оглянулся по сторонам. В самом деле, ночь была светла, и каждый предмет, фасад дома с витриной запертого кафе или пустые торговые прилавки, мимо которых мы шли, выступали отчетливо, выпукло, зримо. А еще в ногу с нами шла тишина, но казалось — звук шагов раскатывается и забегает далеко вперед, как если бы кто-то еще, невидимый, шел по улице впереди нас.

— Странно, сколько людей было на службе, а домой идем мы одни.

— Это потому, что ты всегда уходишь последней.

— Вот уж нет! — запальчиво возразила она, но тут же, переменив тон, устало улыбнулась. — Давай лучше помолчим. В такой вечер не хватало только поссориться.

— Я и не намерен ссориться. Просто…

Она мягко сжала мою ладонь, а потом погладила ее теплыми пальцами.

— Скажи лучше, почему в проповеди я не услышал компромиссов? — покоряясь ее руке, попытался перевести разговор на другую тему я. — Как будто у одного этого священника право на истину.

— Что тут удивительного? Настали тяжелые времена для канонической церкви, особенно православной. Во всем мире в моду входит сектантство, и кто-то хорошо направляет и оплачивает эту моду. Мне вообще кажется, что давно уже существует некий заговор против общечеловеческих ценностей, и в первую очередь против традиционных, канонических форм религии, классического искусства, литературы. Кто-то очень хочет, чтобы телесное начало победило в человеке его духовную суть.

Она оступилась и ухватила меня за локоть.

— Мог бы сообразить и подать даме руку. Едва не расшиблась по твоей милости! — ласково упрекнула она меня. — Так вот, человечество издавна держится на трех китах: религии, семье и культуре. С некоторых пор по религии, как тараном в древности, бьют разоблачениями, отыскивают сомнительные, порочащие церковь манускрипты, перетолковывают Священное Писание. Одновременно принялись разрушать традиционную семью, якобы борясь за права так называемых сексуальных меньшинств. Пусть бы эти меньшинства втихомолку совокуплялись в своих однополых кроватях, так нет же: им подавай на воспитание детей! А кого они могут воспитать? Точно таких же, голубых и розовых, как сами! Но все началось раньше, с культуры. Сначала псевдохудожники или просто шарлатаны принялись стряпать мазню, как это умеют делать даже обезьяны, и это называлось авангардом. Потом графоманы, не умеющие сочетать смысл с рифмой, выдумали верлибр. Хорошо, пусть верлибр. Но им этого мало, и рифмованный стих наглецы от литературы объявляют атавизмом! А с какой, спрашивается, стати? Дальше — кино и мультипликация. Последние двадцать лет на экране появились сплошь уроды, как физические, так и нравственные, особенно в Голливуде. А сюжеты? Если не загробные истории, так шизофреническая мистика! Дети уже не воспринимают Дюймовочку, потому что их герой — Мочалка Боб или еще какая-либо невообразимая пакость. К чему приучают человечество? А ты говоришь — компромиссы.

— Что-то ты, моя милая, разгорячилась.

Жена остановилась, ухватила меня за отвороты куртки и посмотрела в глаза.

— А ведь в душе ты согласен со мной. Только ты упрям, как все Овны: ломишься в раскрытые ворота.

— Кто бы говорил! Стрелец неприкаянный!

— Стрелец правдив, очень чувствителен ко лжи и…

— И прямолинеен, как табурет. Чуть ему что-то не по нраву, хватается за стрелу, а потом думает. Знаю по себе. Я уже весь утыкан стрелами, как…

— Как индюк?

— Не перебивай! Как павлин — весь в твоих стрелах, как в перьях.

Мы засмеялись, и, помнится, я обнял ее и поцеловал в податливые теплые губы.

— Скажи еще, что ты меня любишь, — с коротким смешком шепнула мне жена, едва я разжал объятия.

Если бы не этот смешок, я, так и быть, пролепетал бы что-нибудь о своих чувствах, хотя подобного рода признания всякий раз будили во мне неистребимый комплекс подростка, более всего опасающегося показаться смешным. Но вопрос подразумевал однозначный ответ, а я все-таки Овен и не терплю, когда меня притягивают за рога к стойлу…

— Я тебя не люблю! С чего бы это я должен тебя любить? — солгал я и, чтобы хоть как-то уравновесить ожидаемое с действительным, чмокнул жену в переносицу. — Пойдем спать. Гостиница уже рядом.

Глаза ее потухли, она поджала губы, но упрямо удерживала меня за рукав еще минуту-другую, дожидаясь разъяснения или иного ответа.

Знать бы тогда, что всего два года спустя я буду проезжать по нашей давней дороге с чужой, не нужной мне женщиной, но не поверну к лавре, потому что некому будет шепнуть запоздалое признание: «Конечно, люблю! Можно ли тебя не любить?!»

10. Вид на Олесский замок

Не доезжая километров шестидесяти до Львова, мы остановились перекусить и отдохнуть. Кафе располагалось по левую сторону дороги, у подножия густо заросшего лесом холма, под старыми раскидистыми липами в три обхвата, и я мог бы сразу свернуть с шоссе к этим липам, но намеренно проехал еще несколько километров, чтобы обогнуть холм и добраться до места, откуда открывался вид на Олесский замок.

— Ах! — воскликнула Квитко, едва увидела все, что, по моему замыслу, должна была увидеть, и я немо сказал себе: браво! наконец-то эта матрешка хоть чем-то за четыре часа пути восхитилась. — Замок! Вон там, на горе! Ведь это и вправду замок?

— Самый что ни есть настоящий! С привидениями, — не удержался я от зловредной шутки. — Вы встречались когда-нибудь с привидениями?

— Бросьте, — неуверенно пролепетала Квитко, бледнея скулами и слегка запинаясь. — Не можете без розыгрышей?

— О чем вы? В этом замке водятся самые настоящие привидения, и больше всего на свете они не любят москалей. Вот вы, хоть и двуязычная, но этих вурдалаков не обманете — в два счета вас раскусят и загудят в трубу: еще один москаль на нашу голову явился!

Я притормозил и исподтишка, краем глаза принялся наблюдать, как Квитко рассматривает возвышающийся над холмом замок и восхищение сменяется в ее глазах подозрительностью. Судя по всему, ей очень хотелось немедля отправиться к замку, но врожденная осторожность не позволяла ей решиться. И не потому, что она верила в чертовщину и привидений, а скорее потому, что всякий неожиданный поворот, всякая непредвиденная жизненная ситуация ставили ее в тупик, требовали перед принятием решения времени на осмысление возможных последствий. Ну как и вправду ей скажут в замке: ага, москалиха! геть, сейчас же убирайся домой!

«Что же, нормальная человеческая реакция», — одобрительно подумал я, так как и сам не был склонен к необдуманным поступкам и решениям, и развернул машину в обратном направлении.

— Мы проехали место, о котором говорил, — пояснил я спутнице, немо, одними глазами вопрошающей, что это я надумал. — Помните кафе под липами, которое мы проехали? Там и перекусим. Просто мне захотелось, чтобы вы сперва увидели, что за холм возвышается над местом, где будем с вами трапезничать.

— Мне говорили, что вы человек нетривиальный, — с облегчением вздохнула Квитко, которой с некоторых пор проще было держаться у меня за спиной, чем принимать самостоятельные решения, — но с вами надо держать ухо востро. Я правильно произнесла: нетривиальный — или что-то напутала? Это не мое слово, так про вас сказал… Неважно, кто сказал.

— Вот и не говорите. Зачем знать, что кто-то думает о тебе лучше, чем ты есть на самом деле? А вам признаюсь: я разный — и отвратительный, и праздный, и… Как там еще в рифму?

— Грязный, заразный, безобразный… — неожиданно проявила познания в самом что ни есть подлом рифмоплетстве Квитко и мстительно блеснула глазами.

— Однако! А почему не страстный или, того лучше, прекрасный?

— Вам видней, — скромно потупила очи негодница и, не удержавшись, прыснула в кулачок.

Тут я свернул с дороги к кафе и остановился под густой сенью лип, где из больших, цилиндрической формы обрезков, оставшихся после распиловки погибшей липы, было сооружено экстравагантное подобие стола и стульев для путешественников.

— Это и есть ваше место? Эти пеньки и колоды?

— Не понравится, выберем другое. А если вашему величеству все-таки покажется, что здесь комфортно, то вот вам корзина, в ней — полиэтиленовая скатерть, вилки, ножи и всякие съедобные штуки. Доставайте, расстилайте, а я пойду в кафе и закажу кофе. Что ни говори, а неудобно: занять территорию, но ничего не купить. Кстати, вы пьете кофе или предпочитаете чай?

Кафе оказалось паршивым, впрочем, как и многие придорожные кафе, в которых мне довелось за прожитые годы побывать. В зале и возле стойки неистребимо пахло вчерашним борщом; руки надо было мыть в туалете, над крохотным умывальником, тогда как под ногами источал кислый въедливый запах раскоканный унитаз; вместо бумажных полотенец на гвоздике висел рушничок со следами чьих-то плохо вымытых пальцев. Я вытер ладони своим носовым платком, расплатился за кофе и, стараясь без нужды ни к чему не прикасаться, выбрался на свежий воздух с двумя бумажными, пахнущими кофейным варевом стаканчиками в руках.

Там меня уже ожидал накрытый и сервированный на двоих стол: мои припасы — буженина и домашняя колбаса — были нарезаны тонкими ломтями и красиво уложены на одноразовую тарелку; на другой тарелке громоздились поделенные на дольки большое краснобокое яблоко и спелая груша; еще были откупоренная банка корнишонов и распечатанный бородинский хлеб. Право, не стол, а загляденье, — особенно для человека, с самого утра ничего не державшего во рту, кроме глотка кофе. Невольно я проглотил слюну и подумал: вот где присутствие Квитко оказалось более чем уместно!

Но я не счел нужным расточать похвалы, чтобы после не пришлось раскаиваться. Ведь женщины восприимчивы к малейшему вниманию, словно кошки: стоит один только раз погладить ее по шерстке, и после принужден будешь делиться теплом и отливать ей свое молоко из кружки.

— Извольте к столу! — невозмутимо повелел я и потер руки, предвкушая. — А где выпивка? Я буду пить боржоми, а вы, мадам, можете приложиться к бренди. Как-никак, на дворе осень, октябрь, прохладный ветерок по спине гуляет. Что там говаривал незабвенный Беликов? Правильно: как бы чего не вышло!

Но Квитко внезапно потупилась и заморгала ресницами.

— Евгений Николаевич, как же я буду пить одна? И без того у вас на шее сижу, не додумалась взять что-нибудь в дорогу, а вы вон сколько всего накупили! Одну капельку, а, Евгений Николаевич?..

— Выпить-то я выпью. А после как? Ехать со мной не страшно будет?

— Так ведь одну капельку!..

Я махнул рукой, вытащил из корзины бутылку и пластиковые стопки, свернул пробку и плеснул нам бренди: себе — самую малость, а повеселевшей Квитко — чуть больше половины, ожидая возражения или отказа. Но она и глазом не моргнула — взяла стопку и, отставив в сторону мизинец с дешевым серебряным колечком, улыбнулась и попросила:

— Можно я скажу? Я вас совсем другим представляла, думала, как же это поедем так далеко, о чем будем говорить, если мы с вами разные люди? Но четыре часа пути пролетели, а я даже не заметила. Я вас боялась, правда боялась. Перед отъездом наслушалась: и такой он, и еще такой… А оказалось — с вами легко и просто. Давайте выпьем за вас!

— Нет, Лилия Николаевна! Сначала выпьем за дорогу, чтобы нам с вами доехать без ненужных приключений. А друг за друга еще успеем выпить, вспомните мое слово.

— Ладно, за дорогу так за дорогу, — и Квитко лихо, не поморщившись, проглотила спиртное. — Никогда не пила бренди. Вкусно-то как!

«Да она пьет, как мужик! — воскликнул в душе я, наполняя стопки по второму разу. — Быстро же ты, девочка, пообвыкла, а ведь здесь тебя еще никто не гладил по шерстке. А коли взять да погладить?..»

— Знаете, я люблю ездить в командировки, — вылавливая корнишон из банки, сказала Квитко. — Только они нечасто мне выпадают. Больше бываю с проверками в районах, а ведь это совсем не то, правда? Дают два-три дня на проверку, и все там приходится переворачивать вверх дном, потому что надо писать справку о результатах — хорошо, если объективную, а когда требуют: давай один негатив… Да вы сами в курсе. А такие командировки, как у нас с вами… Точно из душной комнаты вышел на свежий воздух.

— Хорошо подмечено: душная комната!

— Нет, это я к слову, — опасливо покосилась на меня Квитко. — А вообще, у нас замечательная система.

— Со своими правилами поведения и законами, нарушить которые — дело немыслимое и опасное. И главное правило: начальник всегда прав. А чтобы быть непререкаемо правым, для борьбы с умниками подбирается своя команда, которая пользуется льготами и привилегиями по сравнению со всеми остальными и которая, точно свора шакалов, должна наброситься и загрызть любого, на кого им укажут пальцем. Вы ведь бываете на коллегиях? Почему их в последнее время стало так много? А-а! И все плохо, внушают нам, и все не в масть! А так ли на самом деле плохо, чтобы людей поедом есть, чтобы они все время чувствовали себя виноватыми? Нет, уверяю вас, совсем не плохо. Но нужны люди покорные, до смерти напуганные, и потому их подвешивают на ниточки, а сами стоят над головой с ножницами: чуть что не так — и чик!..

— Что это вы такое говорите? Все у вас в негативе. А система, между прочим, нас с вами кормит, и неплохо кормит.

— Но при этом она убивает. Не знаю, как вас, а меня убивает ежедневно и ежечасно — нравственно, морально, физически. Вы видели долгожителей среди прокуроров? То-то!

— Так я и знала! — одними губами прошелестела Квитко, отставляя недоеденный бутерброд с бужениной и подозрительно на меня глядя. — С вами невозможно разговаривать: не поймешь, где вы шутите, а где говорите серьезно.

— Невозможно? Тогда давайте пить. У вас губы посинели от холода, в самый раз переменить тему разговора и немного согреться.

— Давайте. Только я не замерзла, это у меня губы такие, а помаду я, наверное, съела. Да что такое? Что вы все улыбаетесь? Что, не так?

— Простите, ради бога! И не принимайте на свой счет, — развел я руками и дурашливо поклонился, тогда как в душе попенял себе за ненужную откровенность с человеком, которого едва знал. — Всякий раз, когда пью с коллегами, вот как сейчас с вами, вспоминаю главу из «Трех мушкетеров», называется: «Обед у прокурора». Там есть одна фраза, которая всегда меня забавляла: «Простодушный прокурор — явление довольно редкое». Это про нас с вами. Каково?

11. Отель «Евроотель»

Ранее я несколько раз бывал во Львове и с тех пор зарекся ездить на автомобиле через центр города: указатели на узких кривобоких улочках или отсутствовали вовсе, или сбивали с толку настолько, что я петлял, точно заяц в перелеске, и неизменно возвращался на прежнее место. Но в этот раз все вышло иначе: я шел по наводке местного опера из УБОПа, номер которого мне всучил перед отъездом Зарипов.

— А так, на всякий случай, — сказал он, диктуя цифры с дисплея своего мобильного телефона, а после, притворно повздыхав, с ухмылкой хитрого и довольного собой лиса добавил: — Мало ли что может приключиться в чужом городе. Вдруг приспичит: девочку там или экскурсию по злачным местам…

И в самом деле, приспичило: на пригородном кольце меня занесло прямо, тогда как надо было повернуть направо. Пришлось звонить по указанному номеру, представляться, передавать неизвестному мне Льву, или, на местном диалекте, Левку привет от Зарипова, а после, с «мыльницей» возле уха, заворачивать назад.

— Теперь направо и через полкилометра налево, — сипел незнакомый голос и тут же отвлекался на свое, сокровенное: — Щось незрозуміло? Зараз зрозумієш! А ще раз? Що — а-а?! Тільки обережно, без синців, хлопці!.. Ну что, повернули? — возвращался на мою орбиту голос, до неузнаваемости меняя окраску. — Слева автовокзал. Проезжайте! Проехали? А теперь к центру, там будет знак с надписью «Центр»…

Так, по подсказке, я за какие-то пятнадцать-двадцать минут добрался до «Евроотеля» и решил отблагодарить своего навигатора на щирій українській мові:

— Дякую, Левко Миколайовичу!

— Будь ласка! — отозвался тот равнодушно и отсоединился.

Тут только я ощутил, как устал за время, которое был в пути. И даже не устал — постыдно размяк, расслабился, как если бы выпил час назад не ничтожные пятьдесят грамм, а как минимум втрое больше.

«Стареешь, батенька! — попенял я себе и невольно посмотрелся в зеркало заднего вида: и в самом деле, лицо слегка подплыло в подглазьях, а на скулах взялось вялым румянцем. — Зато у дамочки, — скосил я глаза на Квитко, замешкавшуюся на пассажирском сиденье рядом со мной, — зрачки, как у наркомана!»

Тем не менее «дамочка» без особых затруднений выбралась из машины и направилась к двери-вертушке на входе в отель. Пока она шла, я наблюдал за ней с той пристальностью, с какой в окружающий мир всматриваются близорукие люди, примеривающие новые очки. А посмотреть было на что, право слово! И первое, что меня вдохновило, — ее походка не была вульгарной, как у разбитных современных девиц, изящным модельным туфелькам на каблуке предпочитающих тапки или, того хуже, башмаки на шнурках. Второе — у нее оказались стройные ножки, и перебирала она ими так бойко и ладно, что я, признаться, проглотил слюну и едва не запричитал, как в достопамятные времена Пушкин: «Ах ножки, ножки!..» Третье…

— Ах ты сволочь, Горчичный! — воскликнул я, припоминая пожелания кадровика перед моим отъездом в командировку. — Разглядел раньше меня… Но было бы весьма уместно!.. Однако что сие: пагубное действие алкоголя или застойные явления в организме?..

Как бы там ни было, я решил не торопить события, а идти с ними в ногу. Ведь уже не раз и не два жизнь меня научала: если не удается отыскать выход из сложившейся ситуации, то лучше плыть по течению, а не грести против. И сил понапрасну не израсходуешь, и толку выходит больше…

Я постарался отделаться от пустых мыслей и занялся делом: перегнал машину на плохо оборудованную парковочную площадку, расположенную на противоположной стороне дороги, сгреб наши сумки — мою и Квитко и, просеменив в узком проеме вертушки, оказался в небольшом красивом холле отеля.

— Евгений Николаевич! — обрадовалась моему появлению Квитко, уже успевшая пообщаться с администратором. — Что делать? Нас перепутали, то есть решили, что я мужчина, и хотят поселить вместе. У них в списках — инициалы вместо имени и отчества, и получается, что я Леонид Николаевич или еще что-нибудь в этом роде.

— Очень даже неплохо хотят! Замечательная идея! А вы против?

Квитко опешила и на мгновение-другое лишилась дара речи.

— Успокойтесь, девушка, никто вместе вас не поселит, если только… — администратор, молоденькая девушка в униформе отеля — белоснежной, мужского покроя сорочке, ярко-зеленой жилетке и с бейджиком на груди, на котором красовалось имя «Оксана», перевела многозначительный взгляд с Квитко на меня. — Нет, конечно нет! Есть место в соседнем номере.

А почему, собственно, нет? Рассмотрела мою просвечивающую сквозь остатки волос плешь, морщины на лбу и седину на висках? Но разница в возрасте в наши дни — это неактуально. Тогда почему нет, Оксана?

Наверное, выпитый мною алкоголь все-таки пришелся не ко двору, потому что я глупо и откровенно надулся, хотя еще пять минут назад и не помышлял о подобном обороте дел. Черт с вами, поступайте, как хотите! Но уж теперь-то я своего не упущу!

Мы поднялись на третий этаж в зеркальном лифте, прошли по коврам по коридору и остановились каждый у своей двери. Номера и в самом деле были рядом, значит, между нами всего лишь тонкая стенная перегородка.

«Ну-ну, моя милая, что там ожидает нас впереди?»

— Размещайтесь и приходите ко мне, — сказал я и двусмысленно ухмыльнулся. — Поужинаем, допьем бренди. Нужно уничтожить припасы, пока все свежее. Только не затягивайте удовольствие, а то у меня, увы, ни в одном глазу…

Двухместный номер был чист и ухожен, как и весь отель: ковры, зеркала, блистающая сантехника и — верх моего ожидания — белоснежный купальный халат, красиво уложенный и повязанный там, где предполагалась талия, таким же белым пояском. Но не это занимало теперь меня. Наскоро осмотревшись, засунув нос в одежный шкаф и в обе прикроватные тумбочки, я убедился, что прибыл раньше моего будущего соседа по номеру. Это была удача. Но кто знает, сколько еще времени у меня в запасе?

И я помчался, как только мог скоро: растолкал по углам и шкафчикам вещи, намылил и вымыл шею и еще кое-что, почистил зубы и набрызгал на плешь шикарный, как по мне, одеколон «Аллюр». Потом я сымпровизировал на прикроватной тумбочке стол: закуска, выпивка, фрукты и коробка загодя припасенного шоколада — чем не ужин на двоих? Тем более что стулья заменяли кровати…

— Ну вот, паутина сплетена и развешена, — я оглядел предстоящее поле битвы и остался доволен. — Паучок-старичок в засаде. Дело за малым — за Мухой-цокотухой. А вот и она!

В дверь раз-другой поскреблись и в номер, не дожидаясь приглашения, вошла Квитко. На ней не было вечернего платья, как это принято у дам из высшего света, но дорожную куртку она сняла, и я разглядел, что фигура у нее достаточно стройная для женщины, уже перенесшей беременность и роды. Еще она сняла с головы приколки-резинки, расчесала и распустила по плечам волосы, — и я, как давеча ноги, впервые увидел ее всю и распознал в ней женщину, как изголодавшийся одинокий волк распознает в лунном свете самку.

— Ваш сосед еще не приехал? — спросила она, усаживаясь напротив меня, на край противоположной кровати. — А в моем номере уже кто-то поселился: в углу чемодан, на вешалке платья… Что, будем еще пить?

«И пить, и есть, и кое-чем еще заниматься», — едва не сболтнул сгоряча я, но вовремя спохватился и взялся разливать по стопкам остатки бренди. В эти минуты я ощущал себя булгаковским Крапилиным, который, «заносясь в гибельные выси», устремляется к собственной погибели. Но какая погибель останавливает самца, который обоняет близкую самку?! И вот еще что: не я установил подобный порядок вещей в этом грубом, насквозь материальном мире. Мне и воздастся!

Мы выпили, стали закусывать, а после снова выпили, и снова. И все это время, как бы и не пьянея вовсе, я искоса наблюдал за Квитко: такие ли — во все глаза — у нее зрачки и о чем это говорит? Пьяна ли она или попросту близорука? И как мне уличить момент, чтобы подобраться к ней — не раньше, но и не позже?..

— Что это мы с вами, как две ученые вороны: «вы» да «вы»? — наконец решил форсировать события я. — Выпьем на брудершафт!

Она кивнула — впрочем, без особого энтузиазма:

— Я же просила: говорите мне «ты», «Лиля».

— Нет, так нельзя. Существует давно заведенный порядок общения между людьми, когда два человека сближаются настолько, что хотят перейти естественную грань отчуждения и стать ближе. Это как обряд доверия друг к другу. Или вы не согласны?

Я наполнил стопки, подсел на кровать к Квитко, и мы не без труда переплели в замок наши руки, выпили и поцеловались. Черт подери! До чего гуттаперчевыми и бесчувственными показались мне ее губы! Или она не хотела целоваться? Нет, матушка, шалишь! Я впился в ее рот еще крепче и долгим поцелуем перекрыл возможность вдохнуть — тогда только губы ее перестали сопротивляться и раскрылись…

— Хочу курить! Я на воздух хочу! — слегка задыхаясь, пробормотала Квитко, едва только я отпустил ее, и попыталась проскользнуть мимо меня к балкону.

— Нет уж! Допьем, и делу конец! Дурной тон — оставлять на дне слезы, — возразил я, опустошая бутылку. — Кстати, вот еще шоколад…

Мы прикончили бренди и взялись за шоколад.

— Вам, я заметила, не понравилась наша администратор? — нащупывая хоть какую-нибудь тему для разговора, спросила меня Квитко и надкусила горькую темно-коричневую шоколадную дольку. — Почему? Как по мне, милая девушка. Кажется, Оксана?

— Был такой писатель, Сомерсет Моэм. Он написал очень мудрый и грустный роман, называется «Узорный покров». Герои — муж и жена, он ее любит, она его нет. Так вот, не очень умная жена, попавшись на адюльтере, рассуждает: «Что с того, если какая-то дурочка изменила мужу, и стоит ли мужу обращать на это внимание?»

— Ну и что из того?

— Эта наша администратор чем-то напомнила мне жену героя, Китти. Мне кажется, она из тех, кто не станет задумываться над поступками, а после сделает вид, что не понимает, о чем, собственно, идет речь. Кроме того, я не люблю, когда женщины демонстрируют свои прелести всем подряд. Видела, как у нее выпрыгивают из расстегнутой до пупа рубашки груди?

— Ну и что из того? — упрямо повторила Квитко, и это меня разозлило. — Вы точно престарелый ревнивый муж: и сам не гам, и другому не дам.

— В самом деле, не дам, — процедил я, несколько растерявшись от такой наглости. — С какой стати кому-то давать то, что принадлежит только мне?!

— Собственник! А женщина, значит, не в счет?

И она скользнула мимо меня на балкон, точно рассерженная оса.

Над распахнутой балконной дверью, там, где только что прошелестела Квитко, вздулась легкая занавеска, и в номере пахнуло свежим октябрьским воздухом, а следом раскатился отдаленный автомобильный гул улицы.

Что ж, поглядим, чего хочет женщина, ухмыльнулся я убегающей женской спине и потянулся следом. Может статься, именно того, чего хочу сейчас я…

12. Еще и Капустина в придачу

«Правильнее было бы для меня остаться в номере, — думал при этом я, как шахматист, просчитывая шаги наперед. — Все равно на балконе ничего не произойдет. Просто не может произойти, потому что балкон не то место. Да и время выбрано неудачно: пусть бы подумала в одиночку, чего хочет она, а главное — что не очень-то нуждаются в ней. А то, чего доброго, станет в позу, начнет изображать добродетель, отбиваться от ухажера, и это зачтется мне в негатив. Одна маленькая победа может обернуться поражением… Да и зачем мне нужно сие волокитство? Повесить еще одну “медаль за отвагу” на грудь ветерану?..»

Но пьяный азарт уже увлек меня к цели. Что ни говори, а природа в нас сильнее разума, и его жалкие доводы не могут быть действенны, когда след взят и добыча близка.

Я выбрался на балкон и устремился к Квитко. Забившись в угол, она с вызовом курила, как курят за углом школы дерзкие девчонки, игнорируя негодующих педагогов. Но я ведь не педагог! Приблизившись, я обнял ее за талию, — в ответ она вся напряглась и вжалась в разделительную решетку между балконами. Тогда я погладил ее по теплой макушке, провел ладонью по спине между лопаток, — она подняла плечи и прерывисто вздохнула, как если бы собиралась заплакать.

«Батюшки-светы! — невольно отступая, подумал я. — Вот дура! Кому ты нужна, если уж на то пошло? День-два, и вернешься в целости и сохранности в свое облупленное гнездо от трамвайного управления! А могла бы увидеть и ощутить, что такое осенний свет…»

Скрывая досаду, я вернулся в номер, не раздеваясь улегся на кровать поверх покрывала и стал тупо разглядывать потолок.

Да, ничего нового в этом мире не происходит. Девочка, скорее всего, из тех, кто ужинает за ваш счет в ресторане, едет в вашем такси домой, строит глазки, но в итоге даже на порог вас не пустит. Старая кавказская поговорка «Кто девушку обедает, тот девушку и танцует» в данном случае не проходит. Разумеется, будь я нацменом, говорил бы с ней по-другому. Но, увы, здесь тот случай, когда выгоднее вовремя отступить, сделать вид, что ничего особенного не произошло, а там…

«Ну, берегись, недотрога!»

— Евгений Николаевич, я выйду на минуту к себе в номер и скоро вернусь, — прошмыгнула мимо моей кровати к выходу, по всей видимости, сполна вкусившая сигаретного дыма Квитко.

«Разумеется, милая, иди, — и я состроил в ответ любезную гримасу. — А там что-нибудь еще придумаем. Пойдем погулять или спустимся в кафе и выпьем отменный львовский кофе. Иди, милая, думай. Еще не вечер!»

— Итак, Акела промахнулся, — произнес я, едва остался один. — Одно радует: некому мертвой хваткой вцепиться старику в загривок, потому как старик — волк-одиночка. Что ж, надо привыкать: и молодым дают от ворот поворот, а подтоптанным и подавно.

Я поднялся с кровати, прошел в санузел и посмотрелся в большое, на полстены зеркало над умывальником. Нет, в данном случае можно бы и поспорить: этот благородный дон с язвительной усмешкой на тонких, почти бескровных губах и вправду не первой свежести, но для баб, знающих толк в мужчинах такого сорта…

— Гм! Кто бы еще сказал тебе комплимент, как не ты сам?!

Тут во входную дверь постучали, и я пошел открывать. О господи! На пороге, рядом с сияющей Квитко, стояла моя подопечная по службе майор милиции Светлана Алексеевна Капустина, следователь по особо важным делам и организованной преступности областного управления внутренних дел. Эта-то откуда взялась? Ей-то что здесь, с нами?

— Евгений Николаевич! Вот так встреча! — и Капустина бесцеремонно подставила мне щеку для поцелуя, хотя никогда прежде мы не были с нею накоротке. — Кого не ожидала здесь увидеть, так это вас. Какая приятная неожиданность!

А уж я-то как не ожидал! Вот она, внезапная помеха моим планам! То-то Квитко сияет, как новая копейка: объявилась спина, за которой ей в случае чего можно будет от меня укрыться. Дура дурой, а разумеет, что в такой ситуации мне лишние глаза ни к чему.

Но и проигрышный момент может нести в себе положительное начало. И я обнял Капустину с тем большим пылом, чем менее всего желал ее сейчас видеть, и расцеловал в обе щеки:

— Светлана Алексеевна, да вы просто прелесть!

Ну, что теперь скажете, милые дамы? Квитко посияет, самую малость порадуется, а что случится потом — как знать… Что до Капустиной, то она попала на середину пьесы и пока разберется в сюжете, мелодрама может перерасти в водевиль…

Ату вас! В запутанных ситуациях лучший выход из положения — еще больше все запутать. Две молодухи, да еще одного возраста, да еще на свободе — грешно не столкнуть их лбами! Пусть не понимают, что, где и почем, подозревают одна другую в неблаговидных поступках, пусть даже слегка ревнуют, когда больше внимания достанется одной из них, а я стану напускать туману, мутить воду и приударять за обеими сразу.

Правда, Капустина — девочка умная, наблюдательная, себе на уме, ее так просто не проведешь. И хоть глаза ее улыбаются сейчас мне — как же, такая неожиданная встреча! — эта улыбка ровно ничего для меня не означает. Кроме того, она не героиня моего романа: остроносая, скуластая, короткостриженая, волосы бесповоротно, добела сожжены перекисью… Разумеется, ничего страшного, но в последние годы брюнетки по ряду причин мне более интересны…

— Рассказывайте, как вы сюда попали, Светлана Алексеевна, — сделав вид, что позабыл о Квитко, я обнял Капустину за плечи, увлек ее в номер и усадил на свою кровать.

Однако же я и строптивицу старался не упускать из вида: ну, матушка Лилия Николаевна, вот вам в отместку моя спина, что вы на это скажете?

Капустина поведала, что откомандирована на тот же семинар, что и мы с Квитко. Еще утром приехала поездом, и с ней — два оперативника из отдела по борьбе с торговлей людьми. Если бы знала, что и я буду здесь, да еще на машине, напросилась бы мне в попутчики.

Кой черт! Что-то вас многовато собралось на мою голову — высадился целый десант соглядатаев! Вот бы случилось для них счастье, если бы по недоразумению администратор поселила нас с Квитко в один номер!

— Разумеется, Светлана Алексеевна, — сказал я противное тому, о чем подумал, — назад поедем вместе с вами. А теперь за встречу надо бы выпить, да вот прискорбные обстоятельства…

— Вы с Лилией Николаевной уже все выпили? — не без легкой иронии в голосе сообразила Капустина. — Дело поправимое: нас с ребятами львовские коллеги пригласили в одно местечко, давайте-ка и вы с нами.

«Как, еще одно местечко?» — обернулась ко мне Квитко, и я невольно улыбнулся ее наивному, проговаривающемуся взгляду: ничего не попишешь, мадам Каприза, жизнь иногда удивляет многообразием, особенно после нудного, ежедневного затворничества в нашей «монастырской» управе…

На скорую руку я привел номер в порядок: затолкал остатки продуктов в холодильник, смел с полированной поверхности тумбочки хлебные крошки и влажной салфеткой вытер липкие пятна на месте неосторожно пролитого бренди. Квитко без особой охоты помогала мне в этом неблагодарном деле — неблагодарном потому, что за все время, пока я занимался уборкой, а моя несостоявшаяся женщина в ванной мыла под краном грязные тарелки, стопки и стаканы, Капустина не сводила с нас подозрительного взгляда. А ведь подозревать, по большому счету, было нечего: так, суета сует, не более того.

Затем втроем мы спустились на первый этаж и в кафе выпили по чашке кофе: Квитко — под неизменную сигарету, а мы с Капустиной — с дольками черного шоколада, поданного вместе с кофе.

— Замечательное сочетание: горячий кофе и холодная вода! — сказал я, испытывая истинное наслаждение не столько от вкуса кофе, сколько от самого ритуала: глоток кофе — глоток воды — немного шоколада, и все это неспешно повторить, и снова повторить…

— Да вы сибарит, Евгений Николаевич! — засмеялась Капустина. — Вам бы еще турецкий диван да мягкие подушки…

— И несколько жен в придачу, раз уж помянули Турцию. Не хотите за меня замуж — вы да вот Лилия Николаевна? Хотя бы на эти три дня? Да! Полезная, скажу вам, вещь — научно-практические семинары!

Квитко поперхнулась сигаретным дымом и свела глаза к переносице.

— За вас? Замуж? — подумала секунду-другую Капустина, пристально посмотрела мне в глаза и вдруг на полном серьезе сказала: — Да хоть сейчас! Только не на три дня, а навсегда.

«Черт! Занесло не в ту степь! — запоздало спохватился я, прикрыл глаза и отпил из чашки, изображая, что ничего в данный момент не занимает меня так, как вкушение кофе с холодной водой. — Прикуси-ка лучше язык, трепло! Давно известно: легкомысленная болтовня не всегда идет нам на пользу. Надо бы поостеречься с этой Капустиной. Ты посмотри, замуж она готова! Но странное дело: готова хоть сейчас… Да, неисповедимы пути Господни!»

13. Ресторан «Старе місто»

Ресторан назывался «Старе місто». Это и в самом деле было давнее, как и всё во Львове, здание с большим, вместительным залом и прямоугольными колоннами по периметру, напоминающее зал дворянского собрания, переделанный в наши дни под питейное заведение. Сплошь уставленный громоздкими дубовыми столами, зал был переполнен, несмотря на отнюдь не символическую плату за вход, оглушен музыкой и притравлен густыми клубами сигаретного дыма. Музыкой в ресторане заправлял диск-жокей, расположившийся на эстраде, но, в отличие от банальной дискотеки, бывший здесь лицом второстепенным: его вместе с аппаратурой заслоняли от публики три полуголые девицы, отжигавшие на эстраде с недорослем, мутноглазым, белолицым, субтильного вида парнем с повадками голубого. И все-таки секрет популярности заведения оказался сокрыт в ином: по залу то здесь, то там на столы взбирались испившие пива, а то и чего покрепче посетительницы и пускались в пляс, переступая между тарелками с едой, бокалами и рюмками и оскальзываясь в лужицах пролитого на дубовые столешницы спиртного.

— Вот так так! — крикнул я Капустиной, обосновавшейся за столом слева от меня, с трудом перекрывая грохот девятого музыкального вала. — Сапоги на шпильках, цокающие подковки, отсутствующие взгляды, и музыка — будто сегодня последний день света… Полное раздолье оторвам. Сначала подтирают подошвами плевки и окурки на тротуарах, а после елозят ими подле своих тарелок. И как не противно?

Потом я повернулся вправо и, приблизившись вплотную к Квитко, сказал ей на ухо:

— Замечательный ресторан, но вдвоем здесь нечего делать. Интересно, сколько в этих динамиках децибел?

Мы — Квитко, Капустина, я и еще человек пять, мне не знакомых, — сидели за столом, наполовину укрытым от прочих посетителей массивной колонной, через силу что-то пили и ели и кое-как общались, перекрикивая, когда это было возможно, музыкальные синкопы, безудержно сотрясающие старозаветные ресторанные своды. Водка уже давно не шла мне впрок, я это ощущал печенкой, почками, капризной поджелудочной железой. И как всякий раз бывало в подобных случаях, после очередной выпитой рюмки во рту оставался мерзостный водочный налет — верный признак того, что пить мне больше не стоит. И я мухлевал, как мог: прикладывал рюмку к губам, симулировал глотательное движение, а после незаметно выливал спиртное в бокал с недопитым пивом.

А еще я нагло безобразничал: незаметно для других обнимал Квитко за талию, поглаживал ее по спине, а однажды моя ладонь пробралась между коротковатой, по нынешней моде, блузкой и брюками — туда, где время от времени белела ее оголенная поясница, — и прошлась пальцами по теплой, шафранной коже до самого крестца…

«Интересно, что будет? — захмелело думал при этом я, но недотрога даже бровью не повела, и такое коровье бесчувствие поставило меня в тупик. — Да кто же она такая? Выскальзывает из рук — и снова идет в руки… Или она из таких, кто позволяет все, но лишь до последнего момента? В номере такой момент был близок, и она ускользнула на балкон. Здесь же ей ничего не грозит — ну и щупай себе на здоровье, старина Евгений Николаевич, ее от подобного похотливого поглаживания не убудет!»

— Лиля! — позвал я, наклонившись к Квитко еще ближе, и пощекотал губами мочку ее уха. — Лиля!

— А? — обернулась женщина, и я вдруг подумал, что она пьет наравне с мужиками, а глаза у нее только слегка мутны, как у утомленного, но отнюдь не пьяного человека. — Пойдемте танцевать! А, Евгений Николаевич?

«Танцевать? После пятичасовой дороги и переполненного желудка еще и пуститься в пляс? Снова пытаешься ускользнуть от назойливых нежностей? Моя рука на крестце категорически не устраивает? Или у тебя на самом деле пристрастие к танцам? Что ж, не взыщи, моя милая, не на того напала!»

Мы поднялись со своих мест и, лавируя между столами, направились к эстраде. Когда-то, в годы молодости, я слыл лучшим танцором в институте и мог часами отрывать подметки, охмуряя при помощи рок-н-ролла глупых доверчивых девиц. Что-то будет на этот раз?

До поры сдерживая чувство азарта, многократно усиленное ритмичной, хорошо знакомой мне музыкой, я остановился у эстрады, возвышающейся на полметра над остальным залом, и посмотрел на голые ноги ресторанных танцовщиц, соблазнительно промелькивающие у моих глаз, затем перевел взгляд на Квитко, уже двигающуюся передо мной в ритме танца. Пожалуй, я авантюрист, если не сказать больше: лысеющий немолодой кочет пустился во все тяжкие за молоденькой курочкой… Смех да и только! Но я уже был захвачен и возбужден ритмом, ноги сами по себе припустились — и я пошел с места в карьер, как заправский спринтер.

«Ого!» — перехватил я удивленный и восторженный взгляд Квитко, но не до нее уже было мне. Вторая молодость, бес в ребро, снесло флюгер с крыши — как еще называется подобный взрыв эмоций, очень смахивающий на минутное помешательство? Но как бы сие помешательство ни называлось, я вдруг ощутил себя молодым, раскованным, бесшабашным; ноги не ныли, а снова стали подвижны в суставах, дыхание не сбивалось, кровь не ломилась в виски. И я с наслаждением отжигал, не хуже девиц на эстраде, не подававших виду, но нет-нет да и поглядывающих в мою сторону со своих голоногих высот.

Мы отплясали три танца подряд, и все в одном безудержном ритме, пока наконец из динамиков не потекла плавная, неспешная музыка и мы с Квитко не обнялись, как обнимаются мужчина и женщина лишь в двух случаях: под медленную мелодию или для поцелуя.

— Живы? — спросил я, склонившись к лицу партнерши так близко, что со стороны могло показаться — поцеловал ее в губы.

— Ох! — улыбнулась она, блестя глазами, и поправила выбившиеся у висков пряди волос. — Я не думала, что вы так танцуете. И вообще не думала, что пойдете танцевать. Вы сегодня на себя не похожи: всегда такой важный, неприступный, — и вдруг все навыворот…

— Я скрывал под личиной свое истинное лицо. А если серьезно, иногда хочется почувствовать себя мальчишкой, пошалить или, как теперь говорят, оторваться по полной.

— И мне хочется, — все так же улыбаясь, сказала Квитко, но свет ее глаз внезапно погас, потускнел. — На работе такое впечатление, что тебя заперли в клетку, пропускают сквозь прутья электрический ток и экспериментируют, кто дольше выдержит под напряжением. И вот здесь, во Львове, случился какой-то светлый промежуток в жизни…

— Светлый промежуток у сумасшедшего, — продолжил я словами одного моего знакомого, врача-психиатра психоневрологической клиники, горького пьяницы и законченного пессимиста. — По-латыни — люцидум интерваллум.

— Что вы сказали? У сумасшедшего? Нет, это уже слишком!

— Как знать. Поживем — увидим.

И я обнял Квитко еще сильнее, как если бы намеревался защитить ее от неведомой опасности. А и в самом деле, что может быть опаснее всего для молодой женщины, как не чужой город, объятия малознакомого, себе на уме мужчины, обволакивающие звуки музыки, да еще если сознание притуплено предательским хмелем? Но весь фокус заключается в том, что я и есть эти самые опасность и защита в одном лице! А чего хочу я? И хочу ли я от нее чего-то?

Тут музыка снова взревела, руки наши разжались, и мы очутились по разные стороны круга, в котором замигали, запрыгали, замахали руками какие-то люди, сидевшие с нами за одним столом, и между ними — общая наша знакомая Капустина.

«Чего бы ей не залезть на стол? — недобро подумал я, не без основания подозревая, что и в этот раз вездесущая Светлана Алексеевна нам с Квитко помешает. — Или к бесстыдным девицам на эстраду? Вон как взбрыкивают ногами!..»

Для видимости поплясав еще минуту-другую, я незаметно выскользнул из круга и вернулся к нашему дубовому столу, укрытому за колонной. Мне казалось, что так разумнее: во-первых, не затеряюсь среди этого танцующего балагана, а во-вторых, если хотя бы что-нибудь шевельнулось в груди у моей недавней визави после наших с нею объятий, то самое время ей заметить мое отсутствие и пожалеть, что меня нет рядом. А если нет, если под блузкой у нее пустышка, то так тому и быть: ей — меньше неудовольствия, мне — меньше позора…

Я уселся за стол, налил полстакана узвара — наваристого компота, приготовленного из чернослива, сушеных яблок и груш, отпил несколько глотков и, поглядывая из-за колонны на эстраду, стал рассуждать.

Чем, собственно, в последнее время заполнена у меня голова? Тем, что во мне живут два человека. Один ходит на работу, сочиняет какие-то бумаги, подает их для визирования или на подпись начальству, нервничает, когда бумаги заворачивают для исправления, и считает, что эта деятельность не приносит никому пользы. Другой наблюдает за жизнью вокруг себя и вообще за жизнью как таковой и не может или не умеет найти в ней резона, ибо все, что делают остальные, не намного осмысленнее того, чем занимается он сам. По всей видимости, именно в этом — порождении нелепых и бессмысленных, никому не нужных поступков и действий — и заключен смысл цивилизации: одна десятая человечества трудится изо дня в день ради хлеба насущного, остальные шелестят бумагами, поют, пляшут, развлекают и ублажают таких же бездельников, как сами. И вот я начал замечать, что стараюсь примирить этих двоих во мне, — но как же трудно это дается! С возрастом мир людей стал для меня менее интересен, все более я люблю одиночество, лес и поле, морскую синеву, осенние листья, огонь горящих в камине дров. Ведь я так устал от нашей «управы», от ее интриг и негодяйств, от завистников, склочников, шептунов, их локтей и подножек! И даже женщины теперь мне не интересны, особенно после Аннушки, после ее неразборчивости в любви, заспанных простыней, стоптанных любовниками тапок. Если бы жена меня не оставила!.. Но тогда зачем мне эта дурнушка Квитко? Или я стал волочиться за нею только потому, что любвеобильный Горчичный намекнул на такую возможность, а я со скуки ухватился еще за одно развлечение в бесконечной череде буден? В таком случае не лучше ли будет оставить женщину в покое? Ведь поддайся она мне, и через три дня все между нами, скорее всего, закончится, и что тогда? Как, встречаясь в коридорах «управы», мы станем смотреть в глаза друг другу? Очень просто, но только в том случае, если у кого-нибудь из нас не выпестуется из этого пошлого романчика настоящего чувства, если не сорвется сердце, не очнется от дремоты душа. А если и вправду, не приведи господи, случится такое несчастье?

Я высунулся из-за колонны и посмотрел в сторону эстрады. Квитко и Капустина плясали в окружении изрядно выпивших, но все еще крепких в ногах, судя по танцевальным па, молодых мужчин. Короткостриженые, ладно сбитые, с раскрасневшимися и бессмысленными, как часто бывает у большинства людей во время пьяных танцев, лицами, те двигались напористо и самозабвенно. Что ж, каждому, как говорится, свое. Самое время для меня незаметно уйти, оставив поле битвы силе и молодости.

Подозвав официанта, я расплатился и, укрываясь за колоннами, пошел к выходу.

14. Старинные улочки и переулки

Судя по всему, за время моего отсутствия в номер подселили еще одного постояльца: покрывало на свободной кровати было измято, в шкафу висел зачехленный костюм «от Воронина», на антресолях громоздилась вместительная дорожная сумка, в ванной на полочке перед зеркалом были аккуратно расставлены бритвенный прибор, зубная паста и щетка в пенале. Но сосед по номеру изволил отсутствовать, и я мысленно поблагодарил судьбу за такой подарок: после беспокойного, утомительного дня церемония знакомства представлялась мне более чем обременительной.

Быстро раздевшись, я улегся в кровать и попытался уснуть, но не тут-то было: едва голова коснулась подушки, как донимавшая меня последние полчаса сонливость улетучилась, будто чья-то невидимая ладонь смела с глаз налипшую паутину. Для видимости поворочавшись с закрытыми глазами, я наконец смирился, разлепил веки и стал смотреть на стены и потолок, как если бы видел их впервые.

Восходила ли за окном луна или улица у отеля ярко освещалась, но в номер сквозь прозрачные шторы сочился теплый, цвета спитого чая свет, и в его сиянии каждый предмет, каждая вещь в пределах видимости проступали отчетливо, зримо, выпукло. Это обстоятельство оборачивало все вокруг своей изнанкой, и вскоре потолок, стены, предметы и вещи стали удивлять меня, представляться призрачными, нереальными. Со мной ли все происходит, я ли свидетель и участник почти уже миновавшего дня: дороги во Львов, Олесского замка, ресторана с танцами на дубовых столах, кислого поцелуя Квитко — намедни, в этом же номере, у этой кровати? Интересно устроен человек, странно, необъяснимо: объективная реальность для него существует только в настоящем мгновении и та порой сомнительна и недостоверна, вот как сейчас для меня. Ну а уж то, что происходило за час, день, год до этого мгновения, как бы и вовсе не происходило, и, наверное, в свой смертный час каждый спрашивает себя: разве я жил на свете и если жил, то когда это было и почему не осталось со мной навсегда? Не жизнь, а видение, сон, небыль! И разве это я нахожусь сейчас в неустойчивом, зыбком пространстве номера, лежу в постели и гляжу в потолок и существуют ли на самом деле все эти хрупкие конструкции бытия вокруг меня?

Ну уж нет, все, к чему прикасался, на самом деле происходило со мной в жизни! А почему человек всякий раз сомневается — даже в простых и очевидных вещах, — если и придумано с какой-то целью Всевышним, то отнюдь не для того, чтобы поделиться замыслами со мной. И пусть, и ладно. Главное, все было, было!

Я пошевелил губами, безуспешно пытаясь припомнить вкус поцелуя Квитко. Увы, память безмолвствовала. И тогда я подумал: если бы я даже переспал с этой женщиной, вкус наслаждения (или разочарования) точно так же растворился бы в прошлом и теперь оказался бы для меня недостоверен.

— Как и вкус бренди, которого уже нет, — произнес я вслух — только лишь для того, чтобы поэкспериментировать со звуком в пустом, гулком номере; эксперимент не произвел впечатления: звук как звук, какой бывает, когда не совсем нормальный человек пытается беседовать сам с собой.

Тогда я закрыл глаза и увидел жену, как если бы только сейчас с ней распрощался. Мы возвращались из Трускавца, куда сбежали на несколько дней, чтобы вдвоем отпраздновать день моего рождения, на обратном пути я прозевал поворот на кольцевую дорогу и принужден был заехать во Львов, чему, естественно, не был рад, злился и чертыхался.

— Напрасно ты заводишься, — пыталась успокоить меня жена. — Ведь ничего уже не изменишь. Может, оно и к лучшему: еще раз увидим красивый город. Давно ты был здесь? Вот видишь. Пройдемся с тобой по старинным улочкам, выпьем кофе, зайдем в какой-нибудь храм. Ну как тебе не совестно? Не произноси слов, за которые потом будет стыдно! Или ты забыл? Все, что с нами происходит, надо воспринимать как должное.

— Я не хочу воспринимать как должное то, что не согласуется с моими планами! — кипятился я, не поддаваясь на уговоры. — Ведь никто не знает, что и по какой причине произойдет с нами в следующую минуту. Судьба здесь замешана или случай? Например, камень на дороге — чей-то замысел или банальное стечение обстоятельств?

— И то и другое. Замысел — это наши привязанности и таланты. А пути к их осуществлению даны разные: на одном — камень, на другом — несчастье, на третьем — ни сучка ни задоринки. Пути мы выбираем сами, этот выбор и есть случай.

— Снова ты о своем: замысел, Божье провидение! На днях я смотрел документальный фильм о происхождении Вселенной. Когда в нем зашла речь о перемещении планет, было сказано примерно следующее: это боги играют в мяч или, того хуже, богоподобный мальчик забавляется игрой в бабки. Вот тебе и весь сказ о высшем замысле!

— Упрямство — признак ума или его отсутствия?

— Это не упрямство, а трезвый взгляд на порядок вещей в мире. Сократ сказал: «Я знаю только то, что ничего не знаю…»

— Там было еще: «…но другие не знают и этого». Значит, какое-то знание все-таки существует.

— Какое?

— Например, знание, что есть вера.

— Тебя не переубедишь. Смотри лучше на дорожные указатели, здесь их выставлял какой-то путаник. Не город, а лабиринт Минотавра!

— Женя, вот указатель на Киев. Значит, правильно едем?

— А вот такой же указатель — по встречной. Давай лучше остановимся и спросим. Как они здесь обращаются друг к другу? «Проше пана?»

Не знаю как до Киева, но «язык» довел нас до оперного театра. Не без труда припарковавшись, мы выбрались из машины, пересекли вымощенную брусчаткой дорогу и оказались в сквере перед входом в театр. Лето было в разгаре, и сквер заполняла разнообразная публика: туристы, отпускники и просто бездельники — бледные представители местной богемы, точно в муравейнике, сновали без видимой цели и глазели по сторонам, ели мороженое, полоскали руки в фонтане, фотографировались на фоне цветников и театра.

Группа туристов прошелестела мимо нас — в сопровождении гида, импозантного старичка в горчичного цвета пиджаке, с платком на шее и в лихо завернутом набекрень фетровом берете, из-под которого продуманно выбивались пряди длинных серебристо-седых волос.

— …сочетание классики и архитектурных стилей ренессанса и барокко, или так называемый венский псевдоренессанс, — звучным баритоном вещал внимающей публике старичок, потом вскинул ухоженную длинноперстую руку, секунду-другую полюбовался ею и указал на театральный фронтон: — Посмотрите, фронтон венчает фигура Славы с пальмовой ветвью, а с двух сторон фасада размещены символические крылатые фигуры — Гений трагедии и Гений музыки…

— Какой интересный город! — невольно следуя взглядом за рукой гида, вымолвил я словами булгаковского Воланда. — В определенной степени, даже счастливый город: несмотря на все превратности и несчастья, сумел избежать разора и перелицовки. Один оперный театр чего стоит! Чудо, а не театр! Он примиряет меня даже с замечательным призывом «Геть москалей!». Ну что, «москалиха», побродим по старинным улочкам и переулкам, поставим свечу Георгию Победоносцу, если только сумеем отыскать в этом скопище храмов хоть один православный собор, выпьем по чашке кофе — и «геть» отсюда, пока нас не распознали и не препроводили под локотки домой?

— Что ты за человек: все норовишь влезть в чужой монастырь со своим уставом! Нас сюда звали? Нет. Потому, раз уж мы без спроса и позволения приехали, изволь вести себя, как подобает гостю: скромно и с уважением к верованиям и убеждениям хозяев.

— Цо пани муве? Не розумем.

— Вот-вот, скоморох — он и есть скоморох! Знаешь, что сказал однажды Монтень? Один вельможа, пытаясь в путешествиях набраться ума, нисколько не поумнел, так как всюду возил себя самого. Тебе это ни о чем не говорит?

— Как вы жестоки и несправедливы, гоноровая пани: сравнивать мужа с каким-то примитивным, малоразвитым парижским вельможей!..

Подавшись за группой туристов, мы подошли к афишам театра.

— «Запорожец за Дунаем», «Щелкунчик», «Маленький принц», — читала жена вслух, с наслаждением проговаривая знакомые названия. — Я так давно не была в театре! Давай останемся до завтра, вечером дают «Щелкунчик», и если мы достанем билеты…

Билетов мы, разумеется, не достали.

— Не стоит огорчаться, — сказал я жене и, словно ребенка, поцеловал ее в кончик носа. — Я, например, ничего не смыслю в опере, у меня и слуха-то отродясь не бывало. А ты надумала помучить меня толстыми престарелыми певунами. Лучше посмотри, какой сегодня выдался день: солнце, птицы, цветы, — наслаждайся, гляди и слушай! Хочешь горячего шоколада? Или чего покрепче?

— Ты подлый, коварный соблазнитель!

— Цо то ест — соблазнитель?

И мы, взявшись за руки, отправились бродить по городу, как бродили в дни молодости и любви: не зная времени и места, — такое иногда случается с абсолютно счастливыми и не подозревающими об этом людьми. И вот что странно: чем дольше мы так бродили, тем больше из чужого и чуждого город становился для нас своим. Он ли милостиво принял нас, мы ли естественно и легко влились в его старинные улочки и переулки, но только изначальное предубеждение, с каким ехали сюда, постепенно улетучивалось, сменялось привязанностью и благодарностью за эти полные солнечного света и тепла часы и минуты. Мощенные булыжником мостовые, трехсотлетние дома, не похожие один на другой, старый трамвайчик на вечном приколе, гранитный Мицкевич, который некогда дружил с Пушкиным… Нет, не в них дело! — со мной в тот памятный день была она, была такой, какой никогда более не знал я ее…

Я горько вздохнул и припомнил, точно это было вчера, как долго мы искали православную церковь Святого Георгия Победоносца, и когда нашли — как жена беспомощно и растерянно посмотрела мне в глаза, потому что у нее не было с собой косынки; как мы вошли, наконец, в храм и воскурили свечи у образов; как, затаив дыхание, слушали проповедь и она все держала меня за руку, точно опасалась навсегда потерять…

«Нет никакой надежды на Господа в прискорбных жизненных обстоятельствах, когда выбор есть, — запомнил я одну-единственную фразу из проповеди, хотя речь, насколько мне помнится, шла о трех христианских добродетелях. — И только тогда, когда этот выбор прекращается, человек говорит: “Господи! Помоги мне!”».

Тогда я легкомысленно пропустил эти слова мимо ушей, а сейчас внезапно задумался: неужели прискорбные обстоятельства, о которых упоминал в проповеди священник, настали и для меня? И что это такое — прискорбные обстоятельства? Естественная среда обитания для всего живого на Земле и человек пребывает в них, как несчастный, заточенный в сосуде джинн, где бы он ни находился и как бы ни жил? И потому ли так памятны для человека редкие мгновения счастья? Выходит, прискорбные обстоятельства и есть едва ли не единственный точный синоним заветного слова жизнь?!

«Господи, помоги мне! — немо пробормотал я, засыпая. — Так все вокруг обрыдло, так достало! И в то же время хочется жить, не меньше хочется, чем в начале пути, несмотря на эти треклятые прискорбные обстоятельства!»

15. Семинар

Утро настало, и вместе с солнечным лучом, пронизавшим задернутые шторы пыльной золотистой спицей, бытие снова захватило и повлекло меня по улочкам и переулкам жизни.

Первым делом в номере ни свет ни заря объявился мой пропавший с вечера сосед, мордастый, широкоплечий, тридцатилетний или немногим старше брюнет, судя по всему, довольный собой и проведенной во Львове ночью. Он был подвижен, бодр, хотя, скорее всего, до утра не сомкнул глаз, и пока я, притворяясь спящим, разглядывал его из-под прикрытых ресниц, быстро разделся и рванул в душевую. Там он долго плескался под теплыми струями, брился и чистил зубы, затем появился в белоснежном гостиничном халате, и вместе с ним заплыла благоухающая эфирная волна, насыщенная запахами одеколона, шампуня и жидкости после бритья, улегся на кровать поверх покрывала и повернул ко мне свою сытую, светящуюся счастьем физиономию:

— Не спишь? Приехал на семинар? Тогда давай знакомиться: Павел. Начальник отдела. Оперативно-розыскная деятельность и такое прочее. А ты кто будешь?

Я ответил, и сосед удовлетворенно поерзал на кровати, после кулаком подмял под щеку подушку и сладко вздохнул, расслабляясь:

— Жаль, что не застал тебя вчера вечером — взял бы с собой на сабантуй. Менты — они, знаешь, лучше нашего брата-прокурора приспособлены к различным жизненным ситуациям. Вчера, едва с поезда слезли, наши опера сразу понюхали воздух, прикинули так и эдак и решили поселиться не здесь, в отеле, а на частной квартире, накупили выпивки и закуски, сняли возле мэрии трех классных телок — и мы до утра отмечали приезд. Полезная, скажу тебе, штука — эти семинары!

— Не ты один так думаешь.

— Вот-вот! На три дня привалило счастье! А как вернемся к исполнению служебных обязанностей — тут-то нам и покажут «козью морду»… — Павел прикрыл глаза, почмокал губами и, на глазах размякая, вздохнул: — Ладно, я часок посплю, а ты, если хочешь, можешь съесть халявный американский завтрак вместо меня.

«Однако проныра, но свой!» — одобрительно подумал я о новом знакомце и, в свою очередь, отправился принимать душ.

Когда я вышел к завтраку, за столом уже сидели Квитко с Капустиной и меланхолически жевали какие-то салаты под майонезом. Завидев меня, обе одинаково улыбнулись и обменялись быстрыми, мимолетными взглядами, как два сообщника, за секунду до моего появления в кафе перемывавшие мне косточки. Если так, мои замыслы определенно подвигаются к успеху. И напротив, когда бы они толковали о салате…

Я обошел по кругу шведский стол, положил в тарелку порцию омлета и две вареные сосиски, зачерпнул ложечкой немного горчицы из розетки, взял с подноса стакан яблочного сока.

— Садитесь к нам! — помахала мне ладошкой Капустина, со своего места следившая за моими передвижениями по залу. — Нам без вас скучно и одиноко. А вы вчера куда-то пропали.

— Ах, Светлана Алексеевна! Вы пришли в ресторан со мной, а танцевать изволили с другими. Чего же вы хотите? — сказал я, раскланявшись и пожелав женщинам приятного аппетита. — Я не гардеробщик, чтобы сторожить вам пальто, пока изволите развлекаться. Надеюсь, джентльмены не только с вами сплясали, но и провели вас к отелю?

— Куда там! Джентльмены требовали продолжения банкета, — фыркнула Капустина и взглядом указала мне на противоположную сторону зала, где завтракали два или три человека с помятыми, непроспавшимися лицами и между ними — неопределенного возраста женщина, с видимым отвращением пьющая свой утренний кофе. — Мы от них сбежали. На улицах темно, гулко, каблуки цокают, вокруг — ни души. Евгений Николаевич, дорогой, давайте договоримся: мы обещаем ни с кем не танцевать, кроме вас, а вы уж нас не бросайте, пожалуйста!

— Вы обещаете за двоих, тогда как Лилия Николаевна благоразумно молчит, а после объявит: я ничего такого не говорила.

— Я не объявлю… — прошелестела Квитко, не поднимая глаз.

После завтрака мы поднялись в конференц-зал отеля, где к началу семинара уже были расставлены у стены стенды с плакатами, приготовлен проектор для демонстрации слайдов и разложены на столе у входа наглядные материалы: синие папки с блокнотами и ручками, проспекты и брошюры с эмблемой и аббревиатурой Международной организации по миграции.

Народа в зале оказалось негусто, но лучшие места у окон уже заняли люди, более собранно и ответственно, чем мы, отнесшиеся к предстоящему мероприятию. То были пять или шесть женщин возраста печали и смуты, как я позднее узнал — судьи, и несколько мужчин, недавно прибывших и потому не успевших вкусить прелестей семинарской жизни. Мужчины показались мне взъерошенными и еще не вполне осознавшими, куда и зачем попали. Что касается судейских, то все оказалось прозаичнее и проще. Их завистливые взгляды свидетельствовали, что почтенные дамы провели вчерашний вечер пристойно и постно — за чашкой кофе с ликером, в беседах о сущем, в номере у постылого телевизора. А ведь сущность человеческая изначально жаждет иного! Но я не принял этих молчаливых упреков и не отвел взгляда: чем наша компания перед ними, судейскими, виновата?

Некрасивая полная барышня из тех, кому призвание заменяет личную жизнь, осчастливила нас наглядными материалами, и мы потянулись в конец зала, к дальним креслам. Пробираясь между рядами, я умышленно пропустил Капустину вперед и придержал за локоток Квитко, чтобы сесть в той же последовательности, но проницательная Светлана Алексеевна не позволила этому маневру осуществиться.

— Нет-нет, Евгений Николаевич, я вас от себя не отпущу! — засмеялась она и бесцеремонно потянула меня за рукав. — Вы уж, пожалуйста, между нами… Вон сколько здесь женщин, сманят вас — и что тогда? Что прикажете нам делать?

«Вот рыба-прилипала! — подумал я и, выложив на подлокотники кресла руки, как бы невзначай коснулся локтями обеих женщин. — Она от нас с Квитко не отстанет. Ну как тут улучить подходящий момент?..»

Семинар открыла высокая, крепко скроенная женщина с грустными коровьими глазами, большерукая и длинноносая, без опознавательных женских знаков, как то: бриллианты и маникюр на пальцах, бриллианты или стразы на шее и в ушах. Как и подобает чиновнику средних лет, получающему зарплату у дяди Сэма, — если бы мог, сказал бы о женщине я. Она назвалась Марией Васильевной, руководителем отдела сотрудничества с правоохранительными органами. Разумеется, нашими правоохранительными органами. Тыча пластиковой указкой в очередной слайд с диаграммами, Мария Васильевна принялась вещать о структуре МОМ, о представительстве организации в стране, о программе противодействия торговле людьми.

Пора было и нам приступать к семинару, но как-то не очень хотелось вот так, с бухты-барахты, расставаться со вчерашним состоянием праздности и покоя.

— Так, барышни, собрались! — повернувшись сначала налево, потом направо, поочередно прошептал я женщинам и при этом с невинным видом, как бы случайно, положил ладонь на руку Квитко. — Не спать, не думать о прекрасном! На нас с надеждой смотрит угнетенное содержателями борделей и сутенерами человечество!

— Что за тон, Евгений Николаевич? Складывается впечатление, что вы поощряете торговлю людьми, — взвилась эмоциональная Капустина, и, приготавливаясь ответить, я непроизвольно выпустил руку Квитко на волю.

— Ни в коем случае не поощряю, но тем паче не поощряю и тех наших дур, которые сами загоняют себя в подобное положение. Потерпевшие! А что эти потерпевшие говорят после, в судах, вы забыли? Кому знать, как не вам! Ехали за рубеж добровольно, знали, что попадут в бордели, но думали — в престижные, с зеркалами и богатыми клиентами, легкомысленно надеялись — если не выгорит с замужеством, так хоть деньжат заработать, и тут же домой. Уверяли себя: пусть с кем-то, но с нами подобного никогда не случится! Мы умные и хитрые, мы всех обманем. А самой умной и хитрой оказалась жизнь. Она, жизнь, мало кого милует. Увы, барышни, увы!

— Как-то вы жестоко, безнадежно…

— Я вам больше скажу. Вы, практики-юристы с определенным стажем работы, вчера остались танцевать и пить с малознакомыми людьми, в чужом городе. Хорошо, хватило ума не напиться, не остаться с ними до утра, не отправиться за приключениями куда-нибудь еще. Но сплошь и рядом в подобные ситуации попадают куры-дуры, которые гребут дальше, а потом по месту их обнаружения — где-нибудь в канаве или под забором — выезжает следственно-оперативная группа…

— Это ведь были наши… Но мы все равно обещаем: с другими больше ни-ни! Правда, Лиля?

— Нагнали вы на нас, Евгений Николаевич, страху, — отозвалась Квитко, потом изобразила на лице сосредоточенность и принялась заносить в новый темно-синий блокнот очередную сентенцию мужеподобной Марии Васильевны.

«Посмотрите-ка, мы сплошь внимание и усердие! — воскликнул я и мысленно зааплодировал своей визави. — Может, и себе вытянуть шею и послушать, что в мире творится? Ай-ай-ай! Все это нам известно, а что неизвестно, то у нас неприменимо, и сие нормально, поскольку мы разные. Лучше бы вы, ребята, поспособствовали заключению договоров между странами о сотрудничестве и взаимопомощи, изменили бы законодательство, особенно про оперативно-розыскную деятельность, да подкрепили все это деньгами, а не проедали на бесполезных семинарах! А так — говорильня и есть говорильня. Как всегда и везде. И ладно, и аминь!»

16. Схрон

День прошел бессмысленно и бесполезно — в первую очередь для меня, потому что я упрямо не хотел вслушиваться в то, что пытались донести до моего разума ораторствующие на семинаре. Разумеется, в этих выступлениях было рациональное зерно, особенно в той части, где подавалось сравнение нашего законодательства с зарубежным. Разумеется, стоило послушать и мне — специалисту-практику теория никогда не мешала. Разумеется… Но я не мог отвязаться от мысли, что, возвратившись домой, попросту забуду об этом опыте как о чем-то малоприменимом в обыденной жизни. А раз так, зачем забивать голову ерундой, тем более что две молодые женщины сидят со мной рядом?! Иногда, правда, я встряхивался, собирался с мыслями, и тогда в моих ушах звучало сакраментальное: уголовно-правовая характеристика торговли людьми, психологическое состояние пострадавших, проблемы реабилитации, возмещение материального и морального ущерба… Но чаще я думал о том, как еще раз взять Квитко за руку, почему она не дала мне по физиономии в ресторане, когда забрался ей под блузку и водил рукой по голой спине от лопаток и до крестца, и что делать дальше: бросить это никому не нужное волокитство или продолжать — до победного конца?

«Зачем она мне нужна? — размышлял я, как бы невзначай прикасаясь к соседке то плечом, то локтем, то коленом. — Ведь совсем ничего, даже похоти не возбуждает эта женщина в моем сердце. Что тогда? Еще один охотничий трофей, магическое ощущение превосходства мужского начала над женским? И сообразуются ли мои поступки с представлениями о порядочности, как я это понимаю? Черт!»

Тут мне припомнилась старая притча о том, как старик-эскимос поучал внука: «Внутри нас постоянно борются два волка. Первый — это несчастье. Это грусть, страх, гнев, ревность, жалость к себе. Второй волк олицетворяет счастье: радость, любовь, надежду, доброту, сострадание». — «И какой из волков победит?» — спросил внук. «Тот, которого ты кормишь», — ответил старик.

Какого волка кормлю я? Положим, интрига найдет свое завершение и я совладаю со строптивицей, — и что потом? Что сотворится у нее в душе, как она расценит случившееся? Как приятное приключение, которое ни к чему не обязывает? Или ощутит горечь, станет каяться, как это иногда случается с женщинами, наделенными от природы тонкой душевной организацией? И как я буду вспоминать о случившемся? Ведь, сколько себя помню, я не признаю женщин, отдающихся без любви; спать с такими буду, как спал с Аннушкой, и, однако же, никогда не женюсь на шлёндре, даже на порог дома не пущу.

В таком случае, вот еще одна сторона притчи: два волка — душа и тело. И все мы то отдаемся низменному, телесному, то отрекаемся от содеянного и тем самым растравливаем и возмущаем душу. По-видимому, в человеческой природе изначально заложено — смешивать в себе хорошее и плохое. Этакий миксер на батарейках…

А сколько всего намешано во мне!

Но сегодня я волк-несчастье, во мне побеждает скверна. Я стал на след. Я иду на запах. Я соблазняю. Да будет так! А ты, моя милая недотрога, если только ты волк-счастье, не соблазняйся без любви, и тогда вот тебе моя рука. Если же нет, участь твоя — походная койка…

Поднимая упавшую на пол ручку, я на мгновение потерял равновесие и принужден был свободной рукой опереться о колено Квитко…

— Евгений Николаевич, — подошла ко мне Капустина, когда сонное жужжание семинара подошло к концу, — помнится, кто-то обещал не бросать нас с Лилей?

— К чему бы это напоминание? Печенью чувствую какой-то подвох!

— Сегодня вы сопровождаете нас в «Схрон».

— Это еще что такое?

— Модный ресторан, оформлен в духе убежища «вояків УПА» времен Второй мировой войны. Мне о нем рассказывали, говорят — очень прикольно: оружие, лозунги и такое прочее. Главное, при входе правильно назвать пароль и выпить чарку. Обхохочешься!

— Не хочу я хохотать! Ресторан для того, чтобы есть, пить и танцевать, а не участвовать в клоунаде. Идите сами.

— Евгений Николаевич, пойдемте, — неожиданно вмешалась в разговор Квитко, и я почуял в ее голосе мягкие, теплые нотки, каких еще вчера не было у нее для меня. — Не понравится — уйдем. Купим на площади сувениры, выпьем кофе.

Не удержавшись, я стал перед нею и заглянул в глаза. Это было ни на что не похоже! Два светло-карих зрачка смотрели приязненно и спокойно, как смотрит на мужчину близкая ему женщина, давно уже нечто в нем распознавшая и принявшая это нечто как данность. Вот так так! Солгать себе я не мог: что-то в груди у меня шевельнулось, как шевелится в ладонях птица, прихваченная морозом…

«Что-то из всего этого связывается… нехорошее», — подумал я не без некоторой доли смятения и все-таки отправился переодеваться.

Ресторан располагался в центре города, на площади неподалеку от мэрии, в подворотне трехэтажного дома с толстыми кирпичными стенами, высокими потолками и скромной лепниной по фасаду. У входа мы не обнаружили каких-либо опознавательных знаков, лишь маленькое окошко было прорезано в массивной деревянной двери и заперто на такую же, на кованых петлях, деревянную форточку.

— Умоляю, говорите только по-украински! — опережая мое намерение постучать в дверь, шепнула Капустина и почему-то хихикнула. — А то нас не пустят.

Я согласно кивнул ей в ответ и костяшками пальцев выдал робкий, просящий стук. Форточка распахнулась, и в окошко высунулся небритый жлоб, как я понял, «вартовий» в мятой австро-венгерского покроя крылатке, окинул нас с ног до головы неприязненным взглядом и коротко, с хрипотцой рявкнул:

— Гасло?!

— Слава Україні! — отозвались мы, и те, кто подошли следом за нами, по установленному здесь требованию.

— Героям слава!

Окошко захлопнулось, дверь прошелестела, и жлоб выбрался на свет божий. Одет он был во френч мышиного цвета, перетянут кожаными ремнями, и на брюхе у него болтался «шмайссер» — не то бутафорский, не то всамделишный, со спиленным, как я втайне понадеялся, бойком и пустым патронным рожком. Стараясь произвести должное впечатление, «вартовий» нахмурил кудлатые брови и подозрительно спросил:

— А москалі серед вас є?

— Канєшно нєт! — вдруг пискнула жалобным голоском Капустина, за минуту до того умолявшая меня говорить только по-украински.

— Що-що?!

Все вокруг радостно засмеялись.

— Може, і зброю маєте?

— Господи спаси!

Тут уж и мы не сдержались и расхохотались вместе с остальными.

Довольный собой, жлоб пропустил нас в предбанник, где дальнейший путь в заведение почему-то перекрывал громоздкий книжный шкаф, достал с полки солдатскую флягу, налил из нее в крохотные чарки мутно-желтую, пахнущую медом настойку и подал нам:

— А ну, москалики, хильніть для сміливості!

Мы выпили не поморщившись, хотя по крепости настойка тянула на все семьдесят градусов.

Одобрительно крякнув, постовой потянул на себя шкаф, оказавшийся бутафорским, и тот заскользил на петлях, открывая широкие деревянные ступени, ведущие в подвальное помещение, в схрон. Оттуда, из глубины, на нас пахнуло прогретым погребом, с запахами сухой глины, табака, еды и питья.

Один за другим мы прошли по коридору, по пути перебравшись через неглубокий, выстеленный досками ров, очевидно, символизирующий «пастку для москаля», и оказались в одном из сводчатых залов, выложенных серым камнем, с массивными деревянными столами и тяжелыми, неподъемными табуретами. Стены зала были украшены забранными в рамки фотографиями «вояків УПА», красноречивыми плакатами в стиле «геть» и оружием, в углу были пристроены несколько ящиков для боеприпасов.

— Как-то мне неуютно здесь, — пробурчал я сквозь зубы, осматриваясь по сторонам. — Точно у Гитлера в бункере. И юмор у них какой-то черный. У вас никто не погиб в последней войне?

— Двоюродный дед, — отозвалась шепотом Капустина и вдруг пошла красными пятнами. — В сорок пятом.

— Эти стреляли нашим солдатам в спину. Те самые, которые красуются на стенах… В сорок четвертом и в сорок пятом…

— Но ведь мы уже другие, — возразила Квитко. — И те, и эти…

— Другие, потому что время другое. Но не дай бог снова война…

— И что вы предлагаете?

— По крайней мере, не выпячивать то, что раздражает других, и так явно не поклоняться идеологам прошлого, — опять же как с одной стороны, так и с другой. Поклоняться близким людям, которые ушли до срока из-за войны, — если только они никого понапрасну не убили.

Подошел официант и подал меню — скрепленные в брошюру листки желтовато-серой писчей бумаги с перечнем ресторанных блюд и спиртных напитков. Текст поначалу показался мне умело стилизованным под печать разболтанной, с пляшущими буквами и сбитой лентой пишущей машинки, но, перелистав брошюру, я усомнился: может, и впрямь сотворен на каком-нибудь залежалом «Ундервуде»?

— Свинина на гриле — «Сита боївка», — принялась бубнить Капустина, давясь смехом и, точно шаловливая кошка, поблескивая глазами. — Карп запеченный — «Усміх Нахтігалю». Яйца фаршированные — «Хрінові яйця». А вот еще: «пілімєні не подаємо».

Квитко заинтересованно подалась к ней, и так, голова к голове, словно две закадычные подруги, женщины принялись читать дальше, но уже на следующем блюде прыснули и, как по команде, подняли на меня глаза.

— Что такое?

— Колбаса домашняя запеченная, полметра, называется — «Змарніла втіха партизанки», — серьезным голосом озвучила название блюда Капустина и, не удержавшись, прыснула еще раз. — Так, хочу попробовать эту «втіху»!

«Ах вот вы какая, Светлана Алексеевна! — мысленно ухмыльнулся я, глядя, как озорничает Капустина. — Оказывается, та еще штучка!»

Мы сделали заказ вынырнувшему из-за спины официанту и стали вполголоса переговариваться, вертя по сторонам головами, как школьники в палеонтологическом музее.

— Евгений Николаевич, а правда, что вы однажды на спор прочитали главу из «Евгения Онегина» наизусть? — без видимой связи с предыдущим спросила Капустина.

— Откуда вы знаете? — пойманный врасплох неожиданным вопросом, изумился я. — Нас всего-то и было человека три-четыре, перед каким-то праздником пошли в баню и по неосторожности напились. И не из «Евгения Онегина», а несколько стихотворений, которые люблю.

— Какие стихотворения? — не унималась приставала. — Почитайте! Ну почитайте, что вам стоит?

Я заглянул Капустиной в глаза: умная девочка, ничего не скажешь, и глаза светлые, не ментовские, только зачем ты лезешь ко мне в душу? Какой у тебя ко мне интерес? Или попросту развлекаешься на свой лад?

Не удержавшись, я перевел взгляд на Квитко: Лилия Николаевна что-то увлеченно рассматривала на противоположной стене, у меня за спиной. Я обернулся: четыре «вояка» с автоматами, выстроившись в шеренгу на лесной опушке, насмешливо ухмылялись мне с увеличенного, нечеткого снимка, заключенного в настенную рамку.

— «Дар напрасный, дар случайный, жизнь, зачем ты мне дана…» — произнес я вполголоса — не так, как читают стихи со сцены, а так, как говорят между собой обыкновенные люди.

Тут, на счастье, появился официант с нашим заказом, — и я обрадованно запахнул душу, так неосторожно высунувшуюся было наружу…

17. Обманы и предубеждения

Бог долго смеялся, когда она не пришла. Не скажу, что я до последнего надеялся на этот приход, но определенные планы все-таки строил: вымыл уши и шею, надел чистые носки и рубашку. А, что говорить! Все суета сует и томление духа — или как там у Екклезиаста?..

За завтраком Капустина объявила, что до обеда сбегает с семинара по каким-то своим, тайным делам и на всякий случай просит ее подстраховать. В уме у меня немедля промелькнуло, что сосед по номеру, Паша, не только не объявился ночью в отеле, но и утром не изволил быть, а потому самое время завлечь в номер Квитко и совершить с нею тот древний ритуал, что настоятельно рекомендовал мне перед отъездом Петр Горчичный.

И вот, едва только худосочная спина Капустиной исчезла за поворотом коридора, я подхватил Лилию Николаевну под локоть и вескими доводами призвал следовать голосу инстинкта.

— У меня припасена еще одна бутылка бренди, — шепнул я на ухо женщине с видом заговорщика, как если бы мы давно уже пребывали в сговоре и осталось только обсудить с нею незначительные детали. — Вчера, пока вы с Капустиной выбирали сувениры, купил ее в бутике. Мне кажется, настало время эту бутылку распить. До обеда мой номер свободен, да и прилипала наконец отлипла от нас.

Выражение лица у Квитко привяло, сделалось растерянным, и я сказал себе: вот и отлично, мадам все о нас понимает — еще бы ей не понять! Теперь дело за малым: продемонстрировать, что у нее внутри — сердце или мешок с кровью. Ведь для чего-то мне было позволено распускать руки?..

— А как же занятия? — пролепетала она одними губами.

— Ничего, — отвечал я, — обойдутся без нас, треть зала вчера была пуста.

Тогда она отважилась возразить, что не может, надо напитываться знаниями, и попыталась перевести разговор в шутку. Но не тут-то было! Я перешел на серьезный тон и сквозь зубы поведал: тянуть больше некуда, завтра отъезд, Капустина все время с нами, точно соглядатай, и шага ступить в сторону не даст…

Квитко уставилась в пол и побелела скулами.

«Так переживает у доски первоклашка, — подумалось мне, и я едва удержался, чтобы не погладить глупышку по голове. — Но нет! Пожалеешь ее — останешься в дураках, не пожалеешь — настанет наконец ясность, обманы и предубеждения развеются, по крайней мере — для меня».

И она не пришла. Я лежал на кровати и смотрел в потолок, переводил взгляд на настенные часы, садился и выглядывал за окно, на строгое серое здание костела, возвышающегося на противоположной стороне дороги, в каких-нибудь ста метрах от отеля. Я бродил по номеру, совался к зеркалу и приглаживал редеющие волосы на затылке, я откупорил бутылку и даже налил себе немного бренди в чайную чашку, но пить не стал: чего доброго, решит при встрече, что выпил с горя!..

«Влюбившийся сердцеед подобен заразившемуся врачу», — припомнил я изречение некоего Карла Крауса. — Профессиональный риск».

Но ведь я не сердцеед, отнюдь, тем более не влюбившийся. Я скорее похож на ребенка, который играет сам с собой в поддавки и не может остановиться. Последние два дня я только и делал, что настраивал себя на связь с женщиной, которая мне, в общем-то, не нужна. Из-за этого соблазны у меня выходили, как реверансы у сапожника, я был прямолинеен и инертен и надеялся не столько на собственные усилия, сколько на вероятность, что Квитко правильно воспримет мои намеки и недомолвки и сделает все сама. Не получилось. И это возмутило во мне желчь, но вместе с тем внесло струю успокоения в мою душу: ведь если не случилось завязки, значит, и распутывать будет нечего. Как заканчивался один старый анекдот — умерла так умерла!..

Я поднапряг память и в утешение себе с пафосом продекламировал строфу из Лермонтова:

— «Нет, не тебя так пылко я люблю, не для меня красы твоей блистанье; люблю в тебе я прошлое страданье и молодость погибшую мою».

В пустом номере звук голоса показался мне фальшивым и диким, как если бы в каком-нибудь современном святилище компьютерных технологий я сотворил магрибские заклинания из сказок «Тысяча и одна ночь».

Когда настало время обеда, я с каменным лицом и легким сердцем спустился в кафе. Квитко сидела за нашим столом одна, точно сиротка, и еще издали изобразила на лице загодя приготовленную для меня улыбку.

— Как вам не стыдно? Прогульщик! — невинно произнесла она, как если бы между нами не случилось накануне недвусмысленного, понятного для обоих разговора. — Между прочим, было интересно…

— Между прочим, я прождал три часа, и ничего не мешало вам прийти, чтобы хоть объясниться…

— Обиделся? — жалко покривила Квитко неверные губы. — Ну вот, обиделся. Так быстро… Со мной никогда не было такого… И… я думала, мы будем друзьями.

— Не смешите меня! Дружба между мужчиной и женщиной возможна только в трех случаях: или женщина для мужчины стара, или слишком безобразна, или прежде они уже были любовниками и разошлись полюбовно. В остальных случаях природа рано или поздно возьмет свое.

— Но как бы я потом смотрела в лицо мужу?..

— Во-первых, мы люди взрослые, а времени намазывать губы медом, вздыхать и дарить цветы у нас, как вы понимаете, нет: завтра утром уезжаем домой. Кроме того, сейчас явится Капустина и снова прилипнет. Только и всего, что было у нас, — эти три часа. Во-вторых, смотрела бы в глаза мужу очень просто: преданно и с любовью, как другие смотрят. В-третьих…

Квитко заморгала глазами, как если бы собиралась заплакать, но не решалась оторвать от моего непроницаемого лица взгляда.

— В-третьих, будем считать, что попытка не удалась, со всеми, как говорится, вытекающими последствиями. Приятного аппетита!

Я поднялся, кивнул головой, точно бодливый овен, и пошел прочь из зала.

«Вот так экспромт! — думал я, испытывая если не сожаление, то уж точно недоумение от всего, что наговорил бедной женщине сгоряча. — Не переборщил ли я? Какие могут быть с моей стороны упреки, если даже договоренности между нами не получилось: я не слишком настаивал, она, в общем-то, ничего не обещала? Но с другой стороны, я нахожусь не в том положении и возрасте, чтобы со мной так играться. Смотрите-ка — что она скажет мужу?!»

В коридоре я лицом к лицу столкнулся с Капустиной. У нее было безмятежное выражение лица, как у счастливого ребенка, и отсутствующий взгляд человека, мысленно находящегося в другом измерении, на другой планете. И поскольку я решительными шагами шел напролом, а она все еще пребывала между явью и навеянными мыслями, я едва не смел ее на своем пути, точно селевой поток — неосторожную пташку.

— Ой! — вскрикнула Капустина, когда я принужден был обхватить ее за плечи во избежание столкновения и более тесных объятий. — Вы едва не затоптали меня. Куда вы так торопитесь, Евгений Николаевич?

— А вы? Что с вами? У вас на лице, как говорят остряки, отсутствие присутствия. Неужели день удался?

— Еще как удался! Я сейчас только из дворца Потоцких, там теперь музей европейского искусства. Но какая архитектура, какой зеркальный зал! А интерьеры! Жаль, что вы не пошли со мной. А где Лиля?

— Вы меня спрашиваете? По-моему, изволит есть борщ.

Капустина подозрительно навострила носик, но мое непроницаемое лицо, по всей видимости, сбило ее с толку.

— Не хочу обедать. Разве возможно есть борщ с котлетами после замка, позолоты, зеркал?! Хочу кофе с ликером. Не составите мне компанию, Евгений Николаевич?

Я сказал, что охотно. И подумал: все что угодно, только бы в пику Квитко. Пусть мадам Недоразумение и дальше хранит свое замечательное реноме, пусть в одиночестве наслаждается собственной добродетелью, а мы с Капустиной тем временем поболтаем за чашкой кофе о том прекрасном и вечном, что иногда встречается в нашей жизни. Каждому, как говорится, свое!

В кафе мы со Светланой Алексеевной забились в уголок, под большую, подпиравшую потолок пальму, и заказали по чашке кофе с ликером «Старый Таллин» и мороженое с фруктами.

— Ну, рассказывайте, — подбодрил я собеседницу, судя по блеску глаз сгоравшую от нетерпения поделиться переполнявшими ее чувствами и эмоциями. — Что вас так восхитило? Картины, мебель? Или представили себя графиней Потоцкой, в декольтированном платье, с каретами и слугами? Но заранее предупреждаю, я происхожу из крестьян, потому, при ином раскладе исторического процесса, в лучшем случае крутил бы на конюшне хвосты лошадям ясновельможной пани.

— Вот так всегда: не успеешь размечтаться, посмотреть через розовое стеклышко, как появляется пессимистически настроенный господин (или, как вы сказали, хвостокрут) и это стеклышко у тебя отбирает! — смешливо надула губы Капустина. — А ведь вам, мужчинам, ничего не стоит поддержать в нас иллюзию, что мы все еще прекрасная и желанная половина человечества. Не только партнер по бизнесу, уборщица или кухарка, не резиновая кукла из секс-шопа.

— Эк куда вас занесло! Но чтобы сделать вам приятное, подтверждаю: в настоящий момент вы для меня самая прекрасная и желаемая.

— Врете, по глазам вижу, что врете! Только где же вы были раньше?

— Неужели опоздал? Как жаль! Или еще не поздно? Ну-ка, расскажите о себе, я ведь не знаю, кто такая графиня Светлана Алексеевна Капустина, с чем ее едят.

— Не надо меня есть, я несъедобная. И вовсе не графиня, хотя кто его знает?.. Я просто одинокая злая женщина, недоверчивая и подозрительная, а потому замкнутая, себе на уме, людям не в радость, родным не на пользу и такое прочее. Меня случайно занесло в милицию, хочется отсюда сбежать, да некуда и не к кому. Хочется иметь детей, да не от кого, а от кого попало — не хочется. Мечтается о высоком и прекрасном, а день ото дня принуждена копаться в обыденном, как бомж копается на помойке. Считаю, что сейчас настали смутные времена, когда человека не убивают, но и не замечают, точно его нет на свете. Как это сказано у Булгакова: «Никакого Могарыча не было…» Книги читать перестала: хороших сейчас не пишут, а плохие пусть дурочки с переулочка читают. Ну как, ничего не упустила?

— Любовник?..

— Еще чего! Обойдетесь! И без того наговорила вам лишнего — зачем, сама не пойму.

Капустина залпом допила ликер и, опустив голову, чтобы спрятать от меня погрустневшие глаза, принялась ковырять ложкой в стеклянной вазочке с мороженым.

«Ого! — подумал я и стал исподтишка, совершенно иными, чем прежде, глазами разглядывать собеседницу, точно видел ее впервые. — Девочка на срыве? Что-то произошло или гнойник давно зрел и вот наконец прорвало? Но почему со мной? Я-то для нее кто?»

Чтобы как-то разрядить затянувшуюся паузу, я подозвал официанта и заказал нам с Капустиной еще по чашке кофе и рюмке ликера.

18. Дождь как Адажио Альбинони

Вечером ничего интересного не произошло. Я хотел было прикинуться занятым и избежать общества двух женщин, но Капустина округлила глаза и с кокетливым нажимом спросила:

— Как, вы оставите нас одних в этот последний вечер?

И все же решающую роль сыграло другое: мне показалось, что лицо у Квитко осунулось и потускнело, и я решил еще немного понаблюдать за нею. Разумеется, практической пользы от соглядатайства ожидать не приходилось, но мое уязвленное тщеславие требовало хотя бы какого-нибудь утешения, и потерянный вид Лилии Николаевны был как нельзя кстати для этого.

Мы побродили по городу, выпили теплой медовухи в кафе «Медівня», затем надумали зайти в средневековый костел и посмотреть, как молятся и поют псалмы люди католического вероисповедания. Но в костеле мне стало не по себе: головокружительно высокие, едва освещенные огоньками свечей своды нависли и принялись теснить меня отовсюду, тленный запах столетий, въевшийся в дерево и камень, в стены и утварь, вполз в ноздри. Кроме того, вдруг показалось, что со всех углов на меня с укоризной смотрят молящиеся: «Зачем пришел? Что нужно тебе, иноверцу, здесь?» И я подался назад, выбрался на каменные плиты площади перед входом и, как рыба на берегу, глотнул раскрытым ртом воздух.

«Время собираться домой, — сказал я себе, с трудом отдышавшись. — “Загулял казак молодой”, пора и честь знать. Средневековье, вояки УПА, “шмайссеры”, схроны, медовуха, полметра колбасы, две строптивые бабы…»

И в самом деле, последние два дня мысли у меня были заняты одним: как трахнуть одну из этих баб и как избавиться от другой. А ведь обе они не нужны мне. Тогда зачем все это? Или потомки Адама так устроены, что заложенный природой инстинкт неизменно увлекает их налево? Видимо, прав Феклистов, некогда со смешком изрекший: нельзя поиметь всех, но нужно стремиться к этому. И я стремился, но не приложил нужных усилий, или что-то должным образом не сложилось, и вышел конфуз. И черт с ним! Завтра мы распрощаемся, и, скорее всего, я забуду о существовании Квитко, а с Капустиной, как и раньше, буду пересекаться только по службе.

— Что же вы ушли, Евгений Николаевич? — услышал я за спиной голос Капустиной. — Такой величественный костел!

— Показалось, какая-то там гнетущая атмосфера. А может быть, грехи погнали оттуда? Я ведь человек грешный, а в последнее время и подавно: слишком много пил и нескромно смотрел по сторонам.

— Есть притча, как одного человека за нерадение прогнали из храма. Вышел он, сел на скамейку и горько заплакал. И вдруг слышит голос: «Что ты, дитя мое, плачешь?» Поднял человек заплаканное лицо и увидел Иисуса Христа. Говорит: «Господи! Меня в храм не пускают!» Обнял его Господь: «Не плачь, они и меня давно туда не пускают».

— Ну спасибо, Светлана Алексеевна, успокоили! — от души расхохотался я, а мысленно добавил: «Что такое? Мы так интересно заговорили! Не чета мямле Квитко… Может, не туда меня со своей похотью занесло?..»

Мы отвернули от костела и направились по ярко освещенным и людным улицам к «Евроотелю». Но чем больше мы отдалялись от центра, чем дальше углублялись в тихие улочки и переулки, тем пустыннее и глуше становилось пространство вокруг нас, и вскоре однообразные звуки города-муравейника остались где-то далеко позади, только стук женских каблучков по брусчатке да изредка наши негромкие голоса скрашивали нам путь.

У входа в отель мы остановились и, как бывает в минуты прощания, оглянулись на оставленную за спиной и уже мало нам знакомую улочку.

— Вот и все, — вздохнула Квитко, как если бы говорила сама с собой. — Светлый промежуток жизни закончился.

— Почему закончился? — воззрилась на нее жизнерадостная Капустина. — Еще целый день впереди. А дальше как знать…

Мы простились до утра и разошлись по своим номерам.

Ночью я плохо спал, прислушивался к посторонним звукам, и все мне казалось — по стеклам и подоконнику монотонно стучит дождь. Но не было сил, чтобы подняться с кровати и выглянуть за окно: так ли на самом деле?

Утром выяснилось: в самом деле идет дождь, и запотевшее стекло зримо напоминает грязную тюлевую занавеску. Я вышел на балкон — дождь был обложной, сеялся густо и меня немедля облепила влага, как если бы к рукам и лицу приложили невидимую волглую марлю.

Львов выпроваживал нас непогодой. И ладно, и пусть! Как тут ни крути, а пора, пора домой!

Не дожидаясь моего хозяйского соизволения, Капустина нагло забралась на переднее пассажирское сиденье автомобиля, — а может быть, женщины заранее уговорились об этом.

В свою очередь Квитко, проскользнув тенью, пристроилась у меня за спиной, и в зеркале заднего вида я мог видеть, как она прислонилась головой к кремовой обивке салона и стала смотреть на промелькивающие по ходу автомобиля дома и скверы. Она явно грустила, и я самонадеянно решил, что у нее вид разлюбленной и покинутой женщины. Ну что же тут поделаешь, деточка? Как вы сдавали карты, так они и легли…

Кто хотя бы раз преодолевал за рулем автомобиля большие расстояния, тот наверняка знает, что дорога домой всегда отличается от той же дороги, но только из дома. Отличие это не поддается объяснению, но оно существует. Может быть, оно сокрыто не в дороге, а в нас самих? Как, например, во мне: три дня назад я пребывал на пути к соблазну, тогда как теперь уезжал от соблазна. Недавний путь во Львов был полон предчувствий и ожиданий, тогда как обратный путь чем-то напоминал оставление Наполеоном Москвы. Увы, чудо не состоялось, Бог посмеялся над моими планами в очередной раз!

Внезапно я ощутил, что обозлен на несчастную Квитко не на шутку. Тоже мне нашлась Пенелопа! Не надо было есть и пить из моих рук, не надо было позволять себя тискать, и тогда я проникся бы к ней иным чувством — если не уважения, то хотя бы понимания: она такая и никакая другая. И вот теперь пять часов кряду нужно терпеть ее присутствие и не говорить с нею. Ощущение, сравнимое с гвоздем в ботинке…

Чтобы не быть обязанным к общению, я включил приемник и отыскал диск с мелодиями, которые скачал для себя из интернета. Адажио Альбинони — вот чего мне сейчас не хватало! Вот что ложилось на душу! — музыка, дождь, мокрая дорога, бесконечность вселенной…

Признаться, я всегда любил осенний дождь и дорогу. Музыка порой доводила меня до слез. Что касается вселенной…

«Неужели все это уйдет, как вода уходит в песок? — под неизъяснимо грустные звуки адажио задумался я. — И в следующий приезд, если таковой случится, жизнь пойдет по другому руслу: с другими женщинами, на других улицах, в других храмах? А ведь так хочется, чтобы хорошее длилось вечно! Почему все, что уходит, оставляет за собой такой горький привкус тщеты и незавершенности, как если бы сделал что-то не так, или вовсе не сделал, а определенно мог бы, или начал, но не успел, и того, что не успел, до невозможности жаль, но поделать уже ничего нельзя? Я ведь и вправду был немного счастлив в эти дни, но осознание, что все преходяще, уже понемногу сдавливает мне горло…»

— Что это вы на нас тоску нагоняете? — не сразу расслышал я как бы издалека прихлынувший голос Капустиной. — Плакать от вашей музыки хочется! Может, найдете что-нибудь другое, повеселей?

— Или хотя бы Малинина… — подала с заднего сиденья голос до этой минуты не проронившая и слова Квитко.

Я встряхнулся и посмотрел на часы: уже два часа мы были в пути, и все это время мой заветный диск нагонял тоску на двух почтенных приматов женского рода, обожающих бубен и гармошку. Нет, я несправедлив! Просто амплитуды нашего мировосприятия в данном случае не совпали. А что до Малинина… Будет тебе в следующий раз Малинин!

Я демонстративно выключил приемник и на ходу сделал несколько упражнений для шейных позвонков — в затылке противно хрустнуло, а позвонки обожгло сдвинувшейся с места солью.

— Евгений Николаевич, не обижайтесь, я совсем не против минорной музыки, — сказала наблюдательная Капустина. — Пусть себе играет, особенно та, первая… Просто попал под обвал, а тут еще лавина… Когда было такое, чтобы домой не хотелось? Как подумаю, что в понедельник на работу — брр!

С заднего сиденья раздался сдержанный вздох, и я невольно посмотрел в зеркало заднего вида: Квитко сидела в той же позе, в какой, помнится мне, выезжала изо Львова, привалившись затылком к подголовнику и отвернув голову к окну.

«Тебе-то что вздыхать? — язвительно ухмыльнулся я, хотя понимал, что более чем пристрастен к бедной Квитко. — Вернешься к мужу незапятнанной и сможешь сутки напролет не отрывать от него преданных глаз!»

А Капустиной возразил:

— К сожалению, Светлана Алексеевна, минор в жизни преобладает. Жизнь вообще несправедлива как таковая. Я вот о чем иногда думаю. Если она образована по какому-то скрытому от нас принципу, то этот принцип с точки зрения христианских заповедей изначально порочен, и вот почему. Во-первых, зло в мире, как правило, побеждает. Во-вторых, порок редко бывает наказан. В-третьих, люди духовно и умственно неразвитые, циничные, беспринципные, как правило, удачливы в жизни. Они успешны, богаты, при должностях и званиях. И напротив, люди добрые, порядочные, интеллигентные довольствуются ничтожно малым. Так было от века, так есть и будет всегда. Другой вопрос, что делать нам с вами? Жить как все и радоваться каждому дню? Смириться с заведенным от века порядком вещей? Не носиться с чувством собственного достоинства, если намереваешься карабкаться вверх по ступенькам бытия, или носиться и лелеять его, это чувство, пребывая там, где назначено судьбой? Что? Увы, жизнь — это утраченные иллюзии. Особенно сильно ощущаешь сие с возрастом, когда впереди ничего не остается, кроме как щелкать костяшками на счетах: это не сделал, это не удалось, это не свершилось…

— Так что же делать? Как жить?

— Очень просто. Найдите себе хорошего мужа, нарожайте ему детей и постарайтесь не ссориться по пустякам — одним словом, свейте надежное гнездо и никого туда не пускайте. В остальном как придется.

— Где же его найти, хорошего? — проговорила Капустина вполголоса и, пряча от меня глаза, отвернулась к окну. — Хорошие все разобраны, а плохих мне и даром не надо!

— Тогда влюбитесь в кого-нибудь без памяти, до потери собственного «я», чтобы если жить — то не бессмысленно, а помереть — то не беспечально, — изрек я сомнительную сентенцию и тут же усовестился.

«Смотри, какой сыскался оракул! А мне, в кого влюбиться мне? Каков умник! Сколько лет прожил на свете, а только сейчас понял: люблю одну-единственную женщину и никого больше. И что теперь делать с этим, не знаю».

19. Скверна человеческая

По возвращении я, к своему удивлению, обнаружил возле дома машину с голубыми милицейскими номерами, ворота были распахнуты, а во дворе толклись и шушукались люди в погонах. Еще издали я распознал в унылых фигурах на крыльце городского прокурора и начальника отдела внутренних дел, которые с постными, точно на похоронах, лицами о чем-то беседовали с моей женой.

«Вот тебе раз! — мысленно воскликнул я, не так дивясь нежданным визитерам, как радуясь встрече с женой. — Что сие явление значит? Приятная неожиданность или прискорбные обстоятельства?»

— Здравствуй! — сказала жена, испытующе глядя на меня исподлобья. — Это я их вызвала. Пришла кормить кота, смотрю: кто-то побывал в доме.

Прокурор города по фамилии Николюк, приземистый пухлый человечек с аккуратно подстриженными черными усиками и хитрыми черносливовыми глазами, дрогнул чисто выбритым подбородком и молча подал мне вялую скользкую ладонь.

— Евгений Николаевич, как же так? — спросил меня начальник милиции Каллимулин и радостно, как если бы у меня случился праздник, сощурил и без того узкие татарские глазки. — Дом — без сигнализации! А у нас ситуация с квартирными кражами от года к году только ухудшается. Молодежь не хочет, понимаешь, работать, желает иметь все и сразу. Такой, понимаешь, получается менталитет!

— Что вы несете? Какой менталитет у воров? Вор — он и есть вор! — рыкнул я Каллимулину и, повернувшись к нему спиной, спросил у жены: — Сильный разгром? — затем только спросил, чтобы еще раз встретиться с ней глазами.

— Более чем. Но главное — запах, как будто они месяц не мылись. Дверь уже час как нараспашку, а запах не выветривается. Теперь я точно знаю, что означает слово «скверна». Не в том печаль, что обокрали, а в том печаль, что дом осквернен. Зайдешь — сам почувствуешь.

У нее были грустные глаза одинокой, тоскующей по любви женщины, и я невольно обрадовался: все-таки ушла от меня, а не к кому-то. Значит, еще не все потеряно. Взять бы ее сейчас за руку, посадить в машину и уехать куда-нибудь далеко — туда, где моросит дождь, где осыпаются в березовой роще янтарно-желтые листья, где только для нас будет звучать трогательное Адажио Альбинони!

«Ну чего тебе надобно, Каллимулин? Какой, к черту, ключ от дома?!»

Я вошел в прихожую и невольно остановился: раздвижные зеркальные дверцы шкафа-купе были раскрыты и зияли пустотой, на ковровой дорожке громоздились вывернутые с полок и вешалок вещи и одежда, поверху были неряшливо набросаны какие-то папки, бумаги, обувные коробки, елочные игрушки. Покрывал этот хлам мой прокурорский китель с полковничьими погонами, в недоумении раскинувший пустые рукава нам навстречу.

— Как залезли? — спросил я Каллимулина, неотступно подпиравшего меня животом в спину.

— Выдавили стекло в садовой двери. У вас изнутри торчал в замочной скважине ключ, вот они стекло выдавили и ключом открыли.

Переступая через горы мусора, распознавая в этих горах вещи, некогда верно служившие мне и казавшиеся полезными и необходимыми, с нежным хрустом давя осколки раскоканных елочных игрушек, обходя фотографии из прошлой жизни, я пошел по дому, ощущая в душе неимоверную пустоту и брезгливость. Неужели это мое логово, неприкосновенное, бывшее во все времена для меня убежищем и защитой от посторонних глаз? И как теперь прикоснуться, не замаравшись, к раскиданной постели и белью, как улечься на рыжую баранью шкуру, по которой какая-то тварь нагло ходила ногами? Как дышать в этом смрадном пространстве, в котором раньше витал только наш, давно устоявшийся и потому неуловимый запах — мой и моей жены?

— Где эксперт? Зачем было сыпать порошком на покрывало? Какие, к черту, отпечатки на ткани?! — едва сдерживая злобу, пытался отыграться я на невозмутимом Каллимулине. — Ах, и это!..

— Что?

— Кажется, пистолет стащили.

— Какой пистолет?

— Травматический. Для стрельбы резиновыми пулями.

— А сейф? — задвигал бровями Каллимулин, и всегдашнее простодушие сменилось на его лице озабоченностью. — Пистолет лежал в сейфе?

— Какой еще сейф? Нет у меня никакого сейфа!

— Н-да! — у Каллимулина сделалось страдальческим выражение лица, он возвел глаза к потолку и попытался сообразить, как быть дальше. — Сейф должен быть! Нельзя без сейфа! Не положено! Участковый наличие сейфа проверял? А, Евгений Николаевич?

— Проверял, проверял! А сейфа нет. И никогда не было. У меня, если так интересно, еще охотничье ружье есть и патроны к нему. Лежат себе, целые и невредимые, в диване…

Я подвел Каллимулина к дивану, приподнял сиденье и указал на ружье в чехле и охотничий рюкзак с патронами. Уф! — отпечаталось у того на лице, и, заулыбавшись, Каллимулин ухватил меня под руку и заглянул в глаза:

— Евгений Николаевич, давайте напишем, что пистолет взяли из сейфа. И вам будет хорошо, и мне спокойно. А там установите сигнализацию, купите себе сейф или я вам подарю на день прокуратуры. А, Евгений Николаевич?

— Принято! — кивнул я и направился к жене, которая с порога кабинета нетерпеливым жестом призывала меня.

Брезгливо морщась, она сказала, что эксперту нужны наши отпечатки пальцев — ее и мои.

— Еще и через это пройти!.. — едва слышно обронила жена, нервно дергая и перебирая дымчатую косынку на шее. — Точно это я украла…

— Извини, что так получилось, — выдохнул я и невольно умилился, глядя, как от моего дыхания вздымается легкая золотистая прядка у нее на виске. — Но это процессуальная необходимость. Извини.

Мы прошли в гостиную, где на журнальном столике разложил свои принадлежности эксперт, худосочный задумчивый капитан милиции с тем выражением лица, с каким решают в уме сложную арифметическую задачу.

— Нашли что-нибудь, капитан? — спросил я, подавая эксперту руку кверху ладонью. — Есть отпечатки?

— Нет. По всей видимости, работали в перчатках, — отозвался тот и густо мазанул по моим пальцам валиком с черной краской.

— Тогда все это бессмысленно, эта ваша мазня. Только руки загадишь…

— А вдруг?.. — философски протянул капитан и прижал мои измазанные пальцы к листку бумаги.

«Мерзкая процедура! Мерзейшая! — подумал я, испытывая неизъяснимое желание засветить эксперту пятерней по уху. — Будто в зоологическом музее булавкой прикалывают к картону букашку. Ну, гниды, охотники до чужого, уж только мне попадитесь!..»

И чтобы не видеть, как эксперт накатывает краску на ладони жены, я ускользнул в ванную и принялся с остервенением намыливать изгаженные руки мылом. При этом я старался не смотреть на свое отражение в зеркале, ибо разумел — ничего хорошего там не увижу. И в самом деле, какие глаза могут быть у человека, осуществляющего высший надзор за соблюдением законности в сфере борьбы с организованной преступностью, когда его самого обворовывает наглая, неорганизованная (в чем я изначально был уверен) шпана?!

Тут я почувствовал, что в ванную вошла жена и с порога смотрит на мой затылок. Она всегда так входила — в ванную, в гостиную или в спальню, — останавливалась в дверях и смотрела, где я и какой учинил непорядок: оставил на журнальном столике чашку с недопитым кофе, не выключил телевизор или, после того как валялся с книгой на диване, не сложил и не отнес на полку плед. Раньше я не замечал ее взгляда и укоризненного молчания, теперь же, в мгновения нечастых наших встреч, когда она так смотрела мне в спину, между лопатками у меня вдруг оживал встревоженный муравейник.

— Что? — отрывисто спросил я, не оборачиваясь, продолжая с тщанием смывать с кистей мыльную пену.

— Следователь спрашивает, что взяли.

— А черт его знает! Денег в доме не было. Может, какие-нибудь цацки? Ты не смотрела?

— Взяли все мои украшения. Золотые часы, которые ты подарил к моему юбилею, колье — твой подарок к годовщине свадьбы, кольцо с рубином — в честь… — Она запнулась, но через силу договорила: — Видно, и это надо было мне потерять!

В ее голосе я отчетливо различил горечь, но не из-за потери «цацек», а глубокую, застоявшуюся, повергающую в смятение, но и оставляющую мне надежду на возможные благие перемены. Я даже на секунду возликовал: «Ничего не взяла! Значит, ушла не навсегда? — И тут же охладил свой пыл: — А может, все оставила, чтобы забыть и не возвращаться?»

В прихожей что-то гулко упало и лопнуло, рассыпался стеклянный звон, кто-то сквозь зубы чертыхнулся и раздавил подошвой осколки.

— Так, достало! — все так же пряча от жены глаза, проскользнул я мимо нее из ванной. — Пойду и выгоню всех вон — оперов, экспертов, следователей гребаных! Весь дом истоптали!

— Евгений Николаевич, осмотр закончен, уходим! — на упреждение крикнул мне сообразительный Каллимулин, едва узрел, как я кавалерийской рысью несусь по разгромленной прихожей, с вздыбленным загривком и злобно перекошенным ртом. — Не сомневайтесь, сделаем все возможное. Как говорится, вопрос чести.

Я проводил Каллимулина до ворот, на прощание пожал ему руку, хотя, по правде сказать, хотелось послать всю следственно-оперативную группу вместе с ее начальником туда, куда почта не доходит, и вернулся в дом. На пороге меня встретил, усевшись столбиком и равнодушно зыркая желтым глазом, старина Абрам Моисеевич, вынырнувший на свет божий неизвестно откуда.

— Ты где шлялся, пархатая сволочь? Прятался от погрома? — попрекнул я кота и потрепал его за ухом. — Вместо молока будешь сегодня пить воду!

На звук голоса из дома вышла жена. Руки у нее безвольно провисли, лицо осунулось, вокруг рта обозначился белый треугольник, какой появлялся в последние годы, когда у нее внезапно прихватывало сердце.

— Что с тобой? Тебе плохо? — обеспокоился я и попытался взять жену за руку, чтобы прощупать пульс — нет ли признаков мерцательной аритмии.

— Мне хорошо. — Она мягко, но непреклонно увела из моих ладоней руку и вздохнула. — Мне очень хорошо! Только девать себя некуда. Скоты! Все фотографии, все альбомы и письма разбросаны. Точно прожил жизнь, а в нее залезли с ногами, разорили и уничтожили. Надо бы тебе помочь привести все в порядок, но я не могу. Не обижайся, но потом, в другой раз.

— Да-да, конечно, я и не думал здесь оставаться: впервые в собственном доме противно, мерзко. Поеду на дачу, а там как-нибудь… Тебя подвезти — я помедлил, но все-таки произнес это неверное слово: — домой?

Жена отрицательно качнула головой и, махнув на прощание ладошкой, пошла к калитке. Пока она шла, я стоял и смотрел ей вслед: маленькая, печально согбенная, немолодая… Что оттолкнуло ее от меня? Ведь еще недавно она была другой, а теперь в ней не сокрыто ни любви, ни ненависти, как у живого счастливого человека. Сердце у меня невольно сжалось, слезы набежали на глаза, но я боялся смахнуть их пальцами со следами плохо вымытой черной краски…

20. Из города Мухосранска…

— Ну, как съездил? — нелюбезно, как и положено занятому, с головой погруженному в нелегкую службу кадровику, встретил меня Горчичный. — Трахнул Лильку?

— Окстись, как можно — живого человека!.. — попытался соскользнуть в шутку я. — И вообще — у меня гипертония, подагра и общая сексуальная недостаточность.

— Что-что у тебя? Ясно, не дала. Ну и дурак! Я бы на твоем месте… Кстати, знаешь, какую хохму прочел недавно в интернете? Женщина как прокуратура: сначала заводит, потом возбуждает, а затем и свободы лишить может. А ты у нас как — свободный или не совсем?

— Не твое дело! Ты себе знай — копошись, бумаги переворачивай, а нос, куда не надо, не суй — ненароком прищемят.

— Не собачься, я так, по дружбе, — съехал с темы Горчичный и, опершись локтями о стол, придвинул ко мне свою хорьковую физиономию. — Говорят, у тебя пошуровали в доме? Что взяли?

— Золото, платину, бриллианты, баксы и евро. Составлю опись — принесу в кадры, чтобы приколол к моему личному делу.

— Ты, как я посмотрю, сегодня не в духе. Ладно, оклемаешься — приходи, накатим по сто грамм, а то знаешь — выпить теперь в управе не с кем: одна шелопень вокруг. Мы с тобой теперь, как я посмотрю, уже ветераны, нам уже не по чину прятаться за сейфом и после каждой рюмки оглядываться на двери. Как жизнь-то прошла, а? Как прошла!

От Горчичного я направился к Курватюку и, минуя лестничный пролет, краем глаза увидел, как в конце коридора тенью промелькнула Лиля Квитко. «И день еще не начался, а уже снова превратилась в неприметную серую мышку. Прямо тебе сказка о Золушке, только на новый лад!» — с невольной жалостью подумал я о недавней своей попутчице. А еще припомнил, как одна толстая усатая тетка, мне неприятная, фамилии которой и поминать не хочется, в статье о Гончарове писала, что служба приводит чиновника к утрате всего человеческого. Тетка неприятная, а замечание, как ни крути, верное. Я остановился и посмотрел, как Квитко, распознав меня, юркнула в приоткрытую дверь дальнего кабинета: ладно, детка, я выказал себя ослом, не умеющим соблазнять женщин, но берегись, найдется другой, тот же Петр Горчичный, который воспользуется твоей неприкаянностью и не упустит своего шанса приласкать и посочувствовать бедам-несчастьям!..

Из вредности я зашел в кабинет Курватюка без стука. Как всегда по утрам, тот блаженствовал, развалившись в кресле, вывалив ноги в башмаках на стол с бумагами и отхлебывая чай из большой фарфоровой кружки. Мое внезапное появление вызвало замешательство, Курватюк поспешно сдернул со стола ноги и при этом плеснул горячим чаем себе на живот.

— Почему без стука? Вы что, к себе домой вламываетесь? — в сердцах отставляя кружку на подоконник, пробурчал он.

— Мне показалось, я стучал, но, может быть, слишком робко…

— Как же, робко! Знаю я вашу робость! Что случилось? То вас не допросишься к себе, а то ни свет ни заря…

— Пришел доложить, что прибыл из командировки.

— Я думал, вы по поводу кражи, — подозрительно покосился на меня Курватюк, понижая тон: по всей видимости, он посчитал нужным выразить мне сочувствие. — Сейчас только читал оперативную сводку… Как же вы так, Евгений Николаевич? И собаки у вас, говорят, нет.

Я сокрушенно пожал плечами: да, собаки нет. Вот если бы была собака, да еще сигнализация, да электрический ток бежал по забору…

— А вообще, все плохо! — внезапно взвился Курватюк, по-видимому вспомнив о чем-то еще, кроме ошпаренного живота. — В ваше отсутствие произошло ЧП: меня вызывали в Генеральную прокуратуру на заслушивание уголовного дела, приостановленного расследованием в связи с розыском обвиняемого Кулиева. Что я там выслушал, если бы вы знали! Дело, если помните, выделено из основного, остальные члены преступной группы уже осуждены. Так вот, выделенные материалы подшиты кое-как, листы дела не пронумерованы, опись не составлена, копии процессуальных документов прочесть невозможно. Это черт знает что такое! Я надеялся, что у вас в отделе порядок, что вы держите руку на пульсе. А вместо этого имеем письмо сверху — разобраться и наказать.

— Ну и что? — сказал я, самовольно садясь и закидывая ногу на ногу. — Такие письма приходят ежемесячно. И заслушивания приостановленных уголовных дел случались уже не раз, только раньше вы на эти экзекуции не ездили. Обговорим письмо на оперативном совещании, подготовим ответ. Когда поймают Кулиева, все недостатки немедленно будут устранены. А сейчас… Сейчас сами знаете, это не что иное, как пускание мыльных пузырей по воде. Наверху раздули до безобразия штаты, набрали молодых да ранних, вот они и имитируют бурную деятельность.

Минуя меня, Курватюк внезапно перебежал от стола к встроенному в стенку шкафу, достал оттуда матерчатую салфетку и принялся вытирать ею руки. «Что-то он не ко времени вспотел, а чай-то не выпит, — подумал я и невольно насторожился. — Сейчас преподнесет какую-нибудь пакость!»

— Я по приезде доложил о случившемся прокурору области, — бабьим фальцетом вывел Курватюк, снова перебежал к письменному столу, укрылся в кресле и уже оттуда посмотрел на меня исподлобья. — Михаил Николаевич велел провести строжайшую служебную проверку. По его распоряжению создана комиссия, которая уже проверяет работу вашего отдела. По результатам будут сделаны соответствующие выводы. А ведь я не раз предупреждал вас, Евгений Николаевич!..

— Что за спешка? Какая проверка? Меня всего три дня не было! — в свою очередь взвился я, со злобой уставившись на влажное желтоватое пятно на брюхе Курватюка. — Это как из пушки палить по воробьям. И как быстро раздули историю!

— Это не совсем я. Там был еще Чумовой, а ведь вы знаете отношение Богдана Брониславовича к вам… к работе вашего отдела. Он тоже высказал свое мнение.

— Знаете, Владимир Андреевич, — процедил я сквозь зубы, перед тем как покинуть кабинет Курватюка, — у меня создается впечатление, что все наши сотрудники родом из города Мухосранска: сучат ножками и с наслаждением роются в дерьме.

Я шел по коридорам управы, думал о многом сразу, и злоба закипала у меня в груди. «Ах ты проститутка! Кадровая гнида! — перво-наперво припомнил я Петра Горчичного, который не мог не знать о завязывающейся интриге, но даже словом не обмолвился о происходящем. — Распоряжение о создании комиссии кадры не миновало. Знал, но не сказал. Распространялся о любви и дружбе, но не сказал. Да, был человек — и пропал человек! Утонул в кадровой клоаке».

Еще я поминал Чумового, как едва не на третий день его появления в управе мы не на шутку схлестнулись, поговорили на повышенных тонах, и с тех пор дня не проходило, чтобы я не ожидал со стороны этого недалекого нечистоплотного типа какого-нибудь подвоха, подножки, тычка или просто мелкой гадости. Теперь Отпедикюренный дождался своего часа и ударил по-крупному. У этого одноклеточного есть, видите ли, свое мнение!

Но за размышлениями крылось нечто, несравненно более важное для меня — элементарный страх: я знал, что значит создать в нашем «богоугодном заведении» комиссию и как эта комиссия работает. Нет в нашем народе хуже врага, чем коллега, друг или близкий человек. Если «варяги» из Генеральной прокуратуры всего лишь кусают, то свои, доморощенные, рвут на куски, и чем больше чуют крови, тем больше пьянеют и рвут. Скажи им только «фас», и они мать родную загрызут до смерти и даже слезы не обронят напоследок. Не люди, а тщательно выпестованные гомункулы! Видимо, в генной памяти большинства из нас неистребимо наследие тридцать седьмого года…

«Что-то будет! — размышлял я, чуя, как волосы предательски шевелятся у меня на загривке. — А я проспал. Недаром говорят: хочешь мира — готовься к войне. Собирай, человече, компромат на всех и вся, на того же Чумового, у которого давно рыло в пуху, чтобы, если понадобится, крепко ударить. А я почивал, благодушествовал, был, как говорится, благорасположен к каждому. И вот результат…»

— Все вы из города Мухосранска! — повторил я свистящим шепотом сказанное в кабинете Курватюка. — Все до единого! Все!

От природы я всегда был трусом, но мало кто, кроме меня самого, знал об этом. Трусость жила глубоко внутри, делала меня предусмотрительным и осторожным. С детства я боялся всех и вся, и прежде всего людей наглых, крикливых, развязных, подлых. Еще почему-то душевнобольных, и когда таковые попадались, старался обойти их стороной. А поскольку встречал тех и этих чаще, чем следовало бы, то изначально приучил себя ходить по тихой стороне улицы… Но при этом внешне я производил совершенно иное впечатление: в детстве, зажмурившись, не раз бросался в драку, в молодости, как говорится, постоянно нарывался в кругу сверстников, в зрелости слыл человеком строптивым и часто ввязывался в конфликты, не давая себя в обиду. А еще за мной водилась черта, об истоках каковой я старался не думать: посреди опасности, негодования, нахлобучки внезапно холодная неудержимая ярость закипала во мне, и я уже не помнил себя, не разумел, что творю, и срывался в штопор. Например, однажды в присутствии членов коллегии швырнул на стол прокурору области ключи от кабинета, и тогда это удивительным образом сошло мне с рук…

А вот еще случай: не так давно, несколько лет назад, мы возвращались с женой с какой-то вечеринки и набрели у самого дома на двух пьяных, один из которых с остервенением забивал ногами другого. Сцена была жуткая. Жена, всегда отличавшаяся обостренным чувством сострадания, бросилась разнимать дерущихся, закричала раз и другой. Я вынужден был поплестись за ней, хотя прекрасно помнил, что частенько благородные порывы граждан нарывались на ножи и кастеты — нередко и нападающей, и претерпевающей стороны. И правда, бьющий, выше меня, не говоря уже про жену, на две головы, пухлощекий амбал обернулся на голос и грудью пошел на жену.

«Ты! — бормотал он злобно и беспамятно, еще не отдышавшись, и все норовил толкнуть жену или ухватить за горло. — Он напал, я защищаюсь. А ты кто такая? Вот я сейчас…»

Амбал едва не ударил жену в плечо, и тут волей-неволей выступил я и пропищал что-то наподобие: «Ну-ка, только попробуй! Убери руки!»

Нападавший, судя по всему, даже не заметил моего выпада. Настырная женщина, моя жена, неотступно мелькала у него перед глазами и что-то говорила, заговаривала, оттягивала в сторону, пока он не очнулся и более-менее осмысленно не окинул нас мутными, налитыми кровью глазами.

«Ты сошла с ума! Как можно? — стал выговаривать я жене, едва драчун утихомирился и побрел восвояси. — Столько было страшных случаев, когда… И в конце концов…»

Запрокинув голову, она посмотрела на меня снизу вверх, потом повела плечами и потерянно улыбнулась:

«Ты хотел, чтобы человека убили у меня на глазах? Что бы ни было, я никогда не пройду мимо! А ты… Не беспокойся, я умею общаться с такими, усмирять, успокаивать».

«Как же, умеешь! — подумал тогда я. — Многие умеют, да не у многих выходит. Мне ли не знать, чем такие случаи заканчиваются!..»

И вот сейчас я шел по коридору управы и накачивал в себе праведный гнев, готовил себя к жестокой сваре и отпору, хотя глубоко в душе стенал от нехорошего предчувствия: «Мне ли не знать, что бывает после таких свар!.. Мне ли не знать!..»

21. Встречи необходимые и напрасные

В отделе меня встретили настороженно: очевидно, никому не хотелось выступать в роли вестника плохих новостей. Мешков, напрягая выю, тянулся к компьютеру с таким усердием, словно намеревался сослепу засунуть нос в монитор. Сорокина, невозмутимо глядя мне в глаза, переложила с колен в стол раскрытую на середине книгу в мягком переплете — любила отвлечься в рабочее время на дешевое чтиво: женский роман с соплями и хеппи-эндом или какой-нибудь зарубежный детектив. Дурнопьянов сосредоточенно рылся в макулатурных залежах из нарядов, папок, надзорных производств, бумаг и бумажек, каковые с завидным упорством, невзирая на мои увещевания и запреты, изо дня в день накапливал на своем рабочем месте. И наконец, Ващенков — Лев Георгиевич изволили пить чай с сухариками, и лицо у него было умиротворенное, раздумчивое, какое бывает у человека, пребывающего в гармонии с самим собой.

— Ну-с! — сказал я, выждав паузу и переводя взгляд с одного на другого. — Все живы-здоровы? Инфлюэнца, коклюш, скарлатина?

— Господи спаси! — истово перекрестился, не отрываясь от компьютера, верующий Мешков. — А как ваше самочувствие, Евгений Николаевич?

— Могло быть лучше, если бы вас не увидел.

— Что мы! — покривила маленький, узкогубый рот Сорокина, и по ее ухмылке я не понял — насмехается она или впрямь опечалена прискорбными жизненными обстоятельствами. — Увидели бы вы наших утренних «гостей» — Петелькину, Чирикова и Нигилецкую, — поглядела бы я тогда на ваше самочувствие!

— Да! Бамбула, Бабуин и Удавка — все явились! — выкрикнул от своего монитора Мешков, злобно сверкая стеклами очков. — Выгребли для проверки все наряды и надзорные производства за этот год. И как теперь прикажете работать? Мне после обеда в суд идти, а надзорное унесли!

«Так, — подумал я, — быстро комиссия приступила к проверке. Видно, дело и впрямь принимает нешуточный оборот. А какой состав подобрали: что ни масть, то козырь!»

И в самом деле, эти трое были моими тайными, а кто и открытыми недругами. Старший помощник прокурора области Нина Петелькина, она же Бамбула, ведала в аппарате вопросами учета, регистрации и рассмотрения жалоб и заявлений граждан; Валентина Нигилецкая, или Удавка, занимала должность начальника отдела поддержания государственного обвинения в судах; что касается Чирикова, прозванного за некоторое внешнее сходство с приматами Бабуином, то сей достойный муж занимался наиважнейшей, с точки зрения руководства, и наибессмысленнейшей, с моей точки зрения, проблемой в управе — организацией работы и контролем исполнения. Все они слыли людьми системы, беспринципными, исполнительными, готовыми, точно волкодавы, загрызть каждого, на кого укажет повелевающий перст свыше. Сегодня перст указал на меня. Представляю, как они радовались, читая распоряжение прокурора области о проверке! Особенно эта набитая дура Петелькина, важная, точно повариха с дворцовой кухни, — она почему-то возомнила, что если по роду службы выплескивает на помойку остатки королевского варева, то все остальные ей не ровня.

— Что будем делать, Николаевич? — спросил Ващенков и вздохнул, как если бы хотел выказать мне сочувствие.

— Ничего не будем делать! — отрезал я, пытаясь говорить как можно спокойнее. — Пусть проверяют, пусть пишут справку, а там посмотрим по обстоятельствам. Если будет такая необходимость, подготовим возражения. А уж коли нароют — придется каяться и идти в монастырь.

— Так уж и в монастырь! — фыркнула Сорокина. — Скажете тоже!

— Покайся, Алла! — ерничая, немедля высунул из-за монитора кроличью физиономию хохмач Мешков. — Кто готовил на отправку в Генеральную прокуратуру дело Кулиева? Сорокина! Кто, таким образом, подставил отдел? Сорокина! Кто…

— Закрой рот, Мешков! — взвилась импульсивная Сорокина. — Кролик! «Никого нет дома!»

— Позвольте! — возопил Мешков, ухмыляясь. — Это оскорбление!

— Рот закрыли! — рявкнул я, чувствуя, что шерсть у меня на загривке вот-вот встанет дыбом. — Всем работать! Арбайтен! Мешков — за старшего, а мне надо сходить в УБОП. Если что-то срочное — я на телефоне. Все!

Я шел по коридору, и бессильная злоба душила меня. Вот так, ни за что ни про что, из-за какого-нибудь пустяка, по сути своей никаким образом не влияющего на доверенное мне дело, затевается обыкновенная гнусность с переворачиванием пустых бумажек, выискиванием провинностей, или, как у нас говорят, «блох», требованием объяснений и покаяний — одним словом, с полным арсеналом пыточных средств, каким орудует в наше цивилизованное время осовременившаяся инквизиция в каждом государственном учреждении или организации. Раньше несчастных подвешивали на дыбу или надевали «испанские сапоги», теперь доводят до инфаркта на внеочередной аттестации или коллегии: красиво и бескровно, а главное — результативно!

«Куда-нибудь! С глаз долой! — думал я, с ненавистью глядя на желтые стены коридора управы. — Пойду к ментам, выпью коньяку. Хотя что-то подагра, черт бы ее подрал, зашевелилась…»

— Привет, Николаевич! — остановил меня у выхода из здания начальник отдела по надзору за законностью оперативно-розыскной деятельности Гнилюк. — Куда хромаешь? В ментовское управление? А я только оттуда. По твоей краже уже завели оперативно-розыскное дело, так я его полистал. Обнаглел, скажу тебе, народец! Никого не боятся.

— У меня давно уже создалось впечатление, что нация вырождается: или гнилые сперматозоиды, или дикий капитализм так влияет, но в последнее время на свет вылезают одни уроды. А может, вырастают и перерождаются в таковых?

— А? Вот и я о том же, — согласно закивал лысой, как яйцо, головой Гнилюк. — Я им говорю: ОРД завели, а работать по нему кто будет? Только за этот год в твоем районе совершено полторы сотни краж с проникновением, и лишь по десяти процентам таких дел проведены хоть какие-то оперативно-розыскные мероприятия. Остальные лежат мертвым грузом. Я им говорю: в чем дело, господа хорошие? А они мне: так некому! То у них сокращение, то реорганизация, кадры не держатся, лучшие уходят. А если какая-то сановная шелопень проезжает транзитом через область или в столице нарисовывается международный чемпионат — пиши пропало: на обеспечение мероприятия задействуется весь личный состав. Не преступления раскрывают, а сидят по кустам и точкам… — Гнилюк внезапно взмахнул ладонью, изображая неясные фигуры и знаки в воздухе, затем приблизил ко мне узкое фельдфебельское лицо с вытянутым хрящеватым носом и перешел на шепот. — А что это на тебя набросились с проверкой?

— Готовят на выдвижение. А может, дадут орден.

— Врешь! У нас ордена сам знаешь кому дают…

Я недвусмысленно пожал плечами и пошел от Гнилюка прочь. Он, этот Гнилюк, наверняка тоже включен в комиссию, но до поры прикидывается несведущим: а вдруг удастся меня разговорить. Что за серпентарий, право? А ведь со многими я был хорош, и водку пил, и переделал много негласных дел, пока пребывал на ступеньку ниже в табели о рангах. Нет, во все времена порода человеческая неисправима! Как это у Гоголя? «Один там только и есть порядочный человек: прокурор, да и тот, если сказать правду, свинья».

Пользуясь отсутствием автомобилей на проезжей части, я наискосок перешел дорогу и побрел к бульвару, осторожно ступая на левую ногу, большой палец которой уже понемногу наливался подагрическим огнем. Приноравливаясь к вынужденной хромоте, я все больше смотрел под ноги, чтобы не оступиться и тем самым не спровоцировать острую боль в суставе, и потому лишь в последнюю секунду заметил Квитко, идущую мне навстречу. Почти одновременно распознав друг друга, мы приостановились и вынужденно раскланялись, как шапочные знакомые, которым давно не о чем говорить.

— Ну как, втягиваетесь после командировки в колею? — спросил я затем только, чтобы заполнить пустоту молчания, тут же образовавшуюся между нами, тогда как про себя подумал: опять эти пучки волос, высовывающиеся из-под резинки, и прежнее на ней пальтецо, коротковатое, точно с чужого плеча, и такие же, как в день нашего знакомства, непрозрачные и темные, будто сгустки кофе, зрачки! На кого я позарился, старый дурак?! А впрочем, есть в ней что-то печальное, а я всегда, будто карась на червяка, ловился на сострадание…

— С трудом. И почему все хорошее так быстро проходит? — двинула краешками губ Квитко, как бы намереваясь улыбнуться, и коротко глянула мне в глаза: все ли еще зол на нее и обижен?

«Нет, матушка, ни в коем разе! Мнится, что стану помнить до смерти? Забыто и быльем поросло!»

— Нет повода для печали. У вас еще столько хорошего впереди, — сказал я, едва шевеля губами, и равнодушно раскланялся.

Мы разошлись, и еще какое-то время я слышал удаляющийся цокот каблучков по асфальту.

Вот и все. А столько было переживаний! Жизнь часто преподносит нам, как манну небесную, копеечные ценности, воздвигает на пути мнимые величины, заманивает и соблазняет придуманными страстями. Мы, будто канатоходцы, балансируем на проволоке, увлекаемые нелепыми жизненными обстоятельствами то влево, то вправо, а нужно всего лишь не смотреть вниз, стараться не терять равновесие и упрямо идти вперед.

22. Код идентичности

Прихрамывая и в душе чертыхаясь от боли, я поднялся на третий этаж областного управления внутренних дел, целое крыло которого занимало специальное подразделение по борьбе с организованной преступностью и коррупцией, в обиходе именуемое «шестеркой». В приемной мне приветливо улыбнулась средних лет секретарша, некрасивая, широкая в кости женщина с выразительными глазами, жестом указала, что путь в кабинет начальника свободен и вдогонку спросила:

— Вам, как всегда, эспрессо?

— Плюс конфету «Ромашка», если уж как всегда. И Кравченко чего-нибудь налейте — одному пить скучно.

Новый начальник «шестерки», полковник милиции Василий Игоревич Кравченко, в выгодную сторону отличался от предыдущего — горлопана и моего недоброжелателя Феклистова, которого с повышением перевели в начале года в главк. Если Феклистов был «из нынешних» — быстро народившихся, как опята на гнилом пеньке после осеннего дождика, бесцеремонных, наглых, пробивных, то Кравченко производил странное впечатление старорежимного офицера с барским воспитанием и в то же время мягкого, незлого и, насколько это возможно при его должности, вполне порядочного человека. Высокий, светлоликий, синеглазый, с нежным румянцем на щеках, он умел управлять коллективом без излишнего крика, но достаточно жестко и квалифицированно, выпивал с умом, а кроме того, нравился женщинам и, говорят, по возможности пользовался этим и на службе, и за ее пределами. Как бы там ни было, он был мне по душе, и я часто под предлогом проверок и согласований пропадал у него в кабинете: пил кофе, а бывало — и кое-что покрепче, перетирал скользкие вопросы, проветривал мозги после смрадного воздуха своей управы.

— Чай, кофе, капучино? — обычным своим вопросом встретил меня Василий Игоревич и широко улыбнулся.

— Я уже изволил сделать заказ. Есть что-нибудь к кофе, кроме коньяка? Мне, понимаешь, врачи коньяк пить запрещают. И сухое вино. И пиво. А вот водочку или немного виски…

— Не верьте, Евгений Николаевич, врачам! — благожелательно пропел Кравченко, открыл замаскированную под стенной шкаф дверь и скрылся в комнате отдыха, где у него был оборудован мини-бар; там он зазвенел бутылками и через секунду появился в кабинете с початой бутылкой виски и двумя стаканами. — Екатерина Вячеславовна! — позвал по системе громкой связи секретаршу, и когда та вошла, удерживая в руках поднос с двумя чашками кофе и конфетами в хрустальной вазочке, попросил: — Организуйте нам с Евгением Николаевичем что-нибудь закусить. Ну там лимончик, бастурма, сыр, яблоки… И меня ни для кого нет!

Пока понятливая и расторопная Екатерина Вячеславовна на скорую руку сооружала из того, что было в холодильнике, закуску, мы опрокинули по первой, наскоро закусили конфетами и, чтобы не известись ожиданием, принялись маленькими глотками потягивать кофе.

— А предшественник ваш, Василий Игоревич, был все-таки изрядная сволочь, — сказал я, запуская пробный шар к началу разговора. — Уж я его и обламывал, где мог, и водку с ним пил — никакого результата! Втемяшил себе в голову, что он первая, она же последняя инстанция в споре, а если не по его велению выходило — бежал жаловаться к областному прокурору.

— Они с Фертовым прежде где-то пересекались, если память мне не изменяет, вместе работали в Краматорске.

— Да хоть бы они были молочные братья! Общее дело делаем, вот только один винтик вставляет, другой — закручивает, третий — смотрит, чтобы все было так, как книжка пишет. При чем здесь этот махровый волюнтаризм и родственные связи?

— Как же, а похвалы и награды? А карьерный рост? Вьюном вейся, хитри, выпрашивай, а показатели каждый месяц дай. Вот вы «зарезали» в сентябре одну организованную группу, так у меня сразу отчеты за девять месяцев рухнули — и что? Изволь, Василий Игоревич, на трибуну. Так на последней коллегии взгрели… А все вам спасибо, Евгений Николаевич! Но что мы всё о печальном! Где же закуска, Екатерина Вячеславовна?

Закуска тут же появилась, и секретарша, напоследок оглядев стол наметанным глазом и, по всей видимости, оставшись довольна, выскользнула в приемную и закрыла за собой дверь.

— А, как ни тянись, но если нет надежного тыла, всех нас, несмотря на доблести и успехи, будут клевать, как куры просо: не один недостаток отыщут, так другой, — внезапно озлобившись по пьяному делу, сказал я. — На том и выстроена система: чужих бей, своих выдвигай. И так до бесконечности. Видели, кого к нам недавно прислали? Сына начальника головного управления из столицы. Еще сопляк, пороха не нюхал, а сразу назначен прокурором областного центра. Роет копытом, совершает глупость за глупостью, издевается над подчиненными, и никто ему не указ. И так повсюду. Изобрели для себя код идентичности: кто твой папа? — и все тут, и кошка не ходи!

— Ну, мы тоже не последние в этой жизни, — оптимистично изрек Кравченко и залпом, по-молодецки выпил. — Вот мне еще сорока нет, а я уже полковник. Нагадал тут один экстрасенс, что буду через годик-другой генералом. Хорошо поживу, но недолго. Потому я о печальном не думаю, стараюсь жить, чтобы получше да поинтересней. В августе всего десять дней отпуска дали, так я ухитрился с друзьями весь Южный берег Крыма объездить. Правда, море видел всего два раза и то издалека. Зато выпил крымского вина на год вперед. И в девках не было недостатка…

— А как же жена?

— У нас с ней джентльменское соглашение: каждый — сам по себе. Вот только дочку в этом году в институт международных отношений пристрою и… Давайте, Евгений Николаевич, за детей!

— Черт! — поморщился я, пристраивая удобнее ногу, измученную дергающей огненной болью. — Подагра достает! И почему прилипла ко мне? Врачи говорят: нарушен обмен веществ. А чего ему быть нарушенным? И всего-то я лет десять, не больше того, побезобразничал — это когда работал в двух районах прокурором. Вдруг, понимаешь, почувствовал вкус пития и хорошей еды — шашлык, уха на берегу, песни у костра… Что такое десять лет в сравнении со всей жизнью? И вот на тебе!..

— Да, слышали новость? — внезапно оживился Кравченко. — Пока вы там, на Галичине, пили медовуху и смереками любовались, у нас здесь Гарасима на заслуженный отдых попросили. Говорят, сопротивлялся, искал в столице покровителей, но, видно, пора пришла. Он ведь заядлый грибник, рыбак, охотник? Вот и дали возможность заняться любимым делом. А?

«Вот тебе и раз, уели Гарасима! — подумал я, впрочем, без особых эмоций: то ли вселенское безразличие одолело, то ли виски пришлось как нельзя кстати. — И в службе безопасности ничего вечного не наблюдается. Круговорот воды в природе…»

— Шут с ним, с Гарасимом! Свято место… Что, будем еще пить?

— Виски мы с вами, Евгений Николаевич, прикончили, — весело хлопнул в ладоши Кравченко. — Но дело поправимое, на раз-два. Сейчас кого-нибудь отправлю в магазин…

— Ну уж нет! Кажется, хватил лишку. А может, положил спиртное на таблетку — как-то мне не очень здорово. Пойду-ка я помаленьку домой.

— Зачем идти? Мой водитель отвезет.

Но я упрямо мотнул головой, пожал Кравченко на удивление крепкую сухую ладонь и отправился восвояси. И хотя сознание у меня подплывало, точно у ныряльщика на глубине, я двигался размеренным, твердым шагом — может быть, преувеличенно твердым, каким умудряются ходить отдельные счастливцы, по внешнему виду которых трудно определить, что они пьяны. Не торопясь, я продефилировал по коридору, спустился на второй этаж, где располагалось следственное управление, и тут меня отчего-то качнуло влево. Я поднял голову — в конце полутемного коридора мне привиделась унылая тень Капустиной, и я, вместо того чтобы идти дальше, зачем-то приветственно помахал рукой этой тени.

Капустина нехотя подошла и, точно гремучая змея, прошумела мне «здрас-с-те!»

— Бог мой, Светлана Алексеевна! — и себе прошипел я с невольной иронией в голосе, почему-то припомнив при этом свою недавнюю встречу с Квитко. — Вы что, сговорились с Лилией Николаевной ходить за мной по пятам?

— Я не ходила! — огрызнулась Капустина, в оскале демонстрируя ряд хищных белых зубов. — Если вы помните, я здесь работаю. И вообще, я не понимаю, при чем здесь Лилия Николаевна.

— Ну-ка — грубить начальству! — грудью наехал я и, поскольку двери напротив были приоткрыты, затолкал строптивицу в ее кабинет — подальше от посторонних глаз и ушей. — Вы что это себе позволяете? Здесь, смею заметить, не «Евроотель», не «Схрон» и не дворец Потоцких!

— Извините! — прошипела Капустина и отворотилась от меня к окну.

«Ну уж нет, милая! Со мной так не говорят!»

Я с грохотом выдернул на середину кабинета приставной стул, уселся и закинул ногу на ногу. «Ох!» — покривился при этом я и немо проклял подагру не менее десяти раз подряд.

— Что с вами такое? — живо обернулась ко мне Капустина. — Ушиблись? Обо что?

— О вас, Светлана Алексеевна! Ну-ка, извольте объясниться! Что здесь произошло?

— Ах, Евгений Николаевич! — отмахнулась она, села к столу и стала бессмысленно копошиться в бумагах — затем только, чтобы чем-нибудь озаботить руки. — Вот вы, простите, выпили, а мне хочется так напиться, чтобы ничего не помнить. Не успела приехать — уже достали! Три дня, пока меня не было, дело лежало в сейфе. Многоэпизодное. Три обвиняемых, три адвоката. А теперь, видите ли, оно через неделю должно быть направлено прокурору с обвинительным заключением. Им цифирь в отчете, а мне разорвись?

Чтобы не вникать, я вскинул брови и изобразил немую мимическую сцену, долженствующую означать: такова жизнь. Такова жизнь следователя, моя деточка! Или ты в первый раз с этим сталкиваешься? Вот-вот, и не в последний!

— Евгений Николаевич, я вас умоляю: не сердитесь! Хотите, на колени стану? — Капустина на мгновение замялась, но пересилила себя и решительно договорила: — Давайте выпьем! Я понимаю, это наглость, но во Львове мне показалось, что вы… Одним словом, или напьюсь, или не знаю, что натворю! Кого-нибудь сегодня убью!

Я возразил: зачем убивать? Лучше стрельнем по печени! Вот только я пил виски, ничего другого и дальше пить не намерен.

В ответ Капустина просияла и одарила меня благодарным взглядом.

23. Еще один светлый промежуток

…Кажется, в подвальчике на бульваре мы пили виски и закусывали мерзкими горячими бутербродами. Кажется, Капустина быстро «догнала» меня: лицо ее побледнело, носик и лоб покрылись испариной, речь стала протяжной и несвязной. Зато как тепло она стала говорить со мной, с какой искренностью и доверием заглядывала в глаза! Если бы она не была изрядно навеселе, я невольно потешил бы собственное самолюбие: с чего бы тебе так смотреть, девочка? Но, увы, она и в самом деле была навеселе, а выпившим женщинам никакого доверия нет и быть не может: кто знает, что такая запоет рано поутру, когда проснется в чужой постели и хмель выветрится из ее головы? То-то! И я слушал, умилялся, но не слишком доверчиво разевал рот на славословия в свой адрес.

— Ах, Евгений Николаевич! — опершись локтями о стол и приблизив ко мне разгоряченное лицо, восклицала Капустина. — Они все негодяи, а вы… вы такой замечательный, чуткий, интеллигентный! Мне было интересно и непонятно, и я наблюдала за вами во Львове. Если бы не Львов!.. Вам надо было побывать в замке Потоцких, а я вас не позвала. Не решилась. Смешно, правда? Ведь вы такой…

— Ну-ка, перестаньте, не то я заплачу! Никакой я не такой! Спросите у моей жены, какой я не такой.

— У вас есть жена?

— Есть. Была… Нет, есть, вот только ее временно как бы нет.

— Уехала? Надолго?

— Ушла. Но я не знаю, совсем ушла или… А, черт, нога!.. Пойдемте, Светлана Алексеевна, я отвезу вас домой. Никаких возражений! Выпившая женщина, да еще следователь милиции, да еще одна на улице!..

…Кажется, потом мы ехали в машине к ее дому. Ехали — хорошо сказано, потому что Капустина путалась, неверно указывала дорогу, и я принужден был притормаживать, заворачивать, сдавать назад, отыскивать на домах вывески с названиями улиц.

— Я живу здесь всего ничего, езжу больше маршруткой и потому еще не освоилась, — оправдывалась она, но мне было не до ее оправданий, потому как нога у меня опухла и стойко ныла.

Но главное, внезапно я ощутил озноб, меня стало морозить и трясти, словно от простуды, и путь все более становился мучителен для меня.

У ее дома мы попрощались, я подождал, пока моя спутница не исчезла в подъезде, потом сдернул с заднего сиденья дорожный плед и, вздрагивая всем телом, натянул себе на плечи. Зуб у меня не попадал на зуб. Все тело, казалось, было до краев наполнено холодом, и этот холод, будто фреон из худого холодильника, выходил из меня наружу и все не мог выйти. Что же это такое, в самом деле? Неужели подагра? Или элементарная реакция несовместимости лекарства со спиртным? Если так, зачем тогда пил?

Как бы там ни было, но двигаться или тем паче вести машину я уже не мог.

Я закрыл глаза и попытался представить, что лежу в постели. Вышло расплывчато и неубедительно, точно на засвеченной фотопленке. Тогда я приподнял тяжелые веки и увидел, что снаружи, по лобовому стеклу автомобиля стекают и множатся ломаные прозрачные струйки… Дождь, будь он неладен! Этого еще мне не хватало!

Дождь барабанил все настойчивее, стекло расплывалось, и когда мне надоели его рулады, я через силу присмотрелся и увидел, что это Капустина шлепает снаружи ладошкой и неслышно шевелит тонкогубым бескровным ртом. Что такое? Я выщелкнул замок и приоткрыл дверь.

— Евгений Николаевич, вы не уехали? Что с вами такое? На вас лица нет! — бормотала Капустина, точно бабка-повитуха, и при этом трогала теплой, шелковой ладошкой мой лоб, брала меня за руку и щупала пульс, опасливо заглядывала в глаза. — В таком состоянии нельзя ехать! Вам надо отлежаться, выпить горячего чаю с лимоном. У меня есть афлубин…

— Ерунда! Какой, к черту, афлубин? Это подагра. Нельзя было столько пить. И вот эта сволочь колотит… Но отогреюсь — видите, у меня плед! — и спокойно поеду домой. Идите к черту! Вас еще мне недоставало!

…Кажется, я все-таки оказался у нее дома. Сбросив обувь, калачиком свернувшись на мягком уголке, с головой укрывшись шерстяным одеялом, я тщетно пытался согреться, и все окружающее было мне неведомо и неинтересно. Где-то там, вне моего коконного пространства, двигалась и что-то говорила бестелесная Капустина, подсовывала мне под голову подушку, подтыкала под спину края одеяла, но мне все казалось, что это не она рядом со мной. И даже когда дрожь понемногу утихла и я стал дышать ровнее — даже тогда мысль, что я нахожусь в доме Капустиной, не приходила мне в голову.

Но вот наконец я выпростал ноги и высунул голову из-под одеяла. Встревоженное лицо Капустиной тут же надвинулось на меня из мягкого полумрака. «Что? Что?» — прочитывалось у нее в глазах, но она опасалась спросить: а вдруг мне все еще так худо, что не смогу ответить, и что тогда? Вызвать «скорую» девочке и в голову не пришло, а может, пришло, да здравый смысл не позволил: как это — из ее квартиры на носилках выволокут чужого немощного мужика?! Откуда он взялся? Кто такой? Зачем здесь? С какими намерениями?

Невольно я улыбнулся, и смышленая визави немедля уловила благую перемену во мне, — и по тому, как заостренные черты ее лица тут же обмякли, я понял: и ее попустило.

— Ну и что это было? — спросил я, с умыслом пряча улыбку и огрубляя голос. — Как вы меня спасали? Нужны были всего лишь носки из шерсти: собака, овца — что-нибудь такое… А вы?..

— У меня нет шерстяных носков, — пролепетала Капустина виновато.

— Нет? Ну и что, что нет? Есть много других способов. Вот, например, с давних времен женщины отогревали детей и мужчин своим телом, — через силу продолжал наседать я, хотя мне все еще было не до смеха: проклятый сустав то дергало приступами, то жгло адским огнем, в теле сквозил холод, и время от времени я опять принимался звенеть зубами.

— Вы полагаете, это необходимо? — и вовсе потерялась Капустина и вдруг залилась румянцем. — Издеваетесь надо мной, да? Как вам не совестно! Но… Если хотите, я сяду к вам поближе.

Я немедленно подвинулся, освобождая место рядом с собой.

Она села на самый краешек — с опаской, готовая каждую секунду к бегству. Но я вовсе не собирался разуверять Капустину в ее страхах, более того — решил выжать из ситуации максимум возможного: как бы невзначай положил ей на колено руку и попросил:

— Теперь потрогайте лоб — нет ли у меня жара?

«Ах ты… пакостник! — исключительно для собственного душевного равновесия попрекнул себя я, не без доли давно позабытого наслаждения улавливая холодным лбом тепло и трепет женской ладони. — Зачем дурить девочку? Зачем распалять? А с другой стороны, с чего бы это ей так славно и горячо обо мне отзываться там, в подвальчике?..»

— Температуры нет, — смятенно и недоверчиво заглядывая мне в глаза, прошелестела Капустина. — Но вы еще полежите.

Непременно полежу, еще как полежу! Тем более что сухое близкое тепло ее бедра уже просочилось через одеяло и коснулось моих чресел.

Настало неловкое молчание, и чтобы как-то сгладить эту неловкость, я стал неторопливо и обстоятельно осматривать комнату, в которой лежал. Комната как комната: мягкий уголок, большой плазменный телевизор у окна, журнальный столик с крученой, точно морская раковина, вазой чешского хрусталя, несколько павлиньих перьев в длинношеем напольном кувшине из декоративной соломки. Явно незавершенный ландшафт, потому как одна стена, к которой прислонился этот сирота — кувшин с перьями, ничем не украшена: ни картины, ни гвоздя под картину, ни какой-нибудь безделушки. Кроме того, в кое-как обжитом пространстве квартиры напрочь отсутствует мужское начало, значит, дама проживает одна. Долгие темные ночи, холодная, немятая постель, торопливый завтрак — каких-нибудь два яйца всмятку…

«Бедная девочка! А ведь надеется, каждое утро ждет чего-то от жизни, чего-то нового и прекрасного! Как можно — залезть к ней, в ее мир, в этот крохотный зал ожидания, мне, транзитнику с грязными сапогами?!»

— Вы меня боитесь, Светлана Алексеевна? — Я постарался придать голосу как можно больше теплоты и душевности. — Как же не бояться! Пользуясь служебным положением, напоил, потом хитростью проник в квартиру, улегся… Еще, чего доброго, потребую чаю…

Она встрепенулась — очевидно, не ожидала подобного вопроса.

— Я вас давно уже не боюсь, Евгений Николаевич, — помедлив, проговорила она и вдруг жалко мне улыбнулась. — Мне кажется, это вы меня боитесь. Вон как у вас дрожит рука! — Она перевела взгляд на мою ладонь, все еще позабыто почивающую у нее на колене. — Ну-ка, подвиньтесь!

Она легла рядом со мной, как неживую, уронила голову мне на локоть и шепнула, дыша в ухо прерывающимся гортанным теплом:

— Как, вы говорили, отогревают мужчин и детей женщины?

— И все-то вы делаете неправильно! Отогревать нужно нагишом.

Я спохватился, но было поздно. Совсем рядом, глаза в глаза, я увидел отчаянные, рефлектирующие зрачки дикой кошки, оказавшейся в западне, все понял и подло струсил:

— Нет, что вы! Я вовсе не претендую…

Но она уже приподнялась, нависла надо мной светлой, соломенной прядью, затем, закрыв глаза и едва дыша, коснулась моего лица трясущимися губами.

Тут я обмер и истово возжелал покаяния: «Ах, Евгений Николаевич! Ты дурак или законченная скотина? Ведь понимал, знал, что волокитство часто бывает наказуемо любовью!..»

Всё внезапно обрушилось во мне — все мои хитрые построения, уловки и приманки, все заигрывания и пошлые намеки, всё, чем я так гордился при общении с женщинами, с которыми неплохо было вести игру на грани фола, скользить между флиртом и соблазном, с которыми можно было провести время без последующих осложнений в виде раскаяния и угрызений совести. И вот я неосторожно соскользнул с этой самой грани и попался: Капустина неожиданно раскрылась, подалась, потянулась ко мне и теперь, после поцелуя, на мгновение замерла, ожидая и от меня того же. Что делать, как поступить? А если девочка искренна? Ловелас хренов!

Я выпростал из-под одеяла руку и отечески погладил ее по волосам:

— Зачем вы осветляете волосы перекисью?

— Я не осветляю. Это мой естественный цвет. — Она, точно бесприютная ласковая кошка, закрыла глаза и потерлась щекой о мою ладонь. — Говорите мне «ты», пожалуйста!

— Светлана Алексеевна! Света… — Я не знал, о чем говорить дальше: ни мыслей, ни слов не находилось, все какие-то обрывки, сумбурные и неясные, — и в какой-то момент ужас вдруг охватил меня, ужас перед тем, что я только что сотворил.

— Как… как вы догадались? — шепнула она, не отпуская мою ладонь.

— О чем вы?

— Что я тоже этого хочу…

«Я?! Догадался?! Господи боже мой!»

— Я думала там, во Львове: ну что вы нашли в… ней? Чем завлекла вас? Умом, красотой, молодостью? Чем? Ведь она… заурядная, тогда как вы… О чем бы вы говорили с ней, если такие разные?..

— Между нами ничего не было. Так, недоразумение, театр двух актеров, как и многое в этой жизни.

Я на мгновение отвлекся и неосторожно пошевелил ногой, и тут же огненно-жгучий электрический разряд проскочил в пораженном подагрой суставе.

— Болит? Вам и в самом деле так плохо? — У Капустиной сделались жалкими и отчаянными глаза, она села ко мне спиной и вдруг решительно потянула через голову свитерок. — Если так надо… Если надо… Отвернитесь. Пожалуйста, не смотри.

Но я не дал Капустиной совершить эту непоправимую глупость — обхватил ее птичье знобкое тело, прижал к себе, снова натянул свитерок на плечи и едва не силой уложил рядом с собой:

— Это не тот случай. Лучше ляг рядом, ко мне на плечо. Укрой ноги одеялом, — вот уж не ноги, а ледышки! И давай поиграем в одну старую игру, называется «Да — нет». Я спрашиваю, а ты отвечаешь. Но отвечаешь только «да» или «нет». А после будешь спрашивать ты. Согласна?

Она придвинулась, прижалась ко мне бедром, осторожно легла щекой на мой локоть и замерла так.

— Ты употребляешь наркотики? — озвучил я первое, что пришло в голову.

— Нет.

— Куришь?

— Нет. Пробовала один раз, еще в школе. Не понравилось.

— Пьешь?

— Что, заметно? Это я со злости напилась. Все достало, вот и решила: напьюсь, а там будь что будет.

«А вышло вот как! Впрочем, в жизни часто именно так и происходит: надеешься на одно, в результате получаешь совсем другое».

— У тебя есть любовник?

— Нет. Был когда-то, в прошлой жизни. Неважно когда. Был, а теперь нет.

— Сколько у тебя было мужчин?

— Вот уж не считала! Мало. Муж был… И еще один человек…

— Ты кого-нибудь по-настоящему любишь?

— Не знаю. Может быть. Вчера не любила, а сегодня… Не знаю.

— Во что ты веришь? В Бога, в цивилизацию, в просвещение, в учение марксизма-ленинизма, в золотого тельца?..

— Вот ты и попался! На этот вопрос односложно ответить нельзя. Обо всем этом можно распространяться до утра. Вот, например…

И она о чем-то начала говорить, задвигалась, приподнялась на локте, ударила меня ладонью в плечо, доказывая что-то свое, ускользающее мимо моего внимания. А я тем временем думал: как быстро мы сошлись, точно давным-давно знакомы и близки, не всегда даже постель так сближает. И еще думал, что мне сейчас хорошо и покойно, как не было хорошо и покойно уже давно. И главное, что нельзя обижать эту искреннюю чистую девочку — как любовью, так и нелюбовью. Вот только как это сделать? Как не принять, но и не отвергнуть?

А она внезапно приумолкла, шея и край щеки пошли у нее пятнами, и слезы выступили у нее на глазах.

— Я, наверное, выгляжу в твоих глазах дурой? Или того хуже: опоила, затащила к себе домой, уложила, а после…

Я покрепче обнял ее за худые плечи, притиснул к груди, так что она сдавленно пискнула, и поцеловал в кончик носа.

— Теперь спрашиваешь ты, — сказал я, чтобы расшевелить и отвлечь ее, чтобы не задумывалась о печальном и неизбежном.

— Каких женщин вы любите? — быстро спросила она о том, о чем, по всей видимости, изначально собиралась меня спросить.

— Я не люблю женщин вообще. Я могу любить только одну женщину. Остальные мне более или менее интересны или не интересны.

Она несколько озадачилась, но поскольку второй вопрос уже вертелся на языке, выпалила вдогонку первому:

— А каких женщин вы не любите?

— С немытыми волосами. А еще тех, кто грызет на людях семечки, громко разговаривает и смеется, употребляет ненормативную лексику, не читает умных книг, неизвестно с чего толстеет, ходит с шершавыми пятками, легкодоступен и неразборчив, с пирсингом, татуировкой и… Пожалуй, достаточно. Но список неполный.

— Злой у вас язычок!

— Я не мизантроп, милая моя, но до мозга костей консерватор.

— Положим, что так. Но дальше. Вы однолюб или?..

— Не знаю. Не уверен. Скорее да, чем нет.

— Тогда… — Она на мгновение задумалась и, обмолвившись, точно в знаменитом стихотворении, заменяя «пустое вы сердечным ты», продолжила игру: — Твое любимое стихотворение?

— Пожалуй, это:

Они любили друг друга так долго и нежно,

С тоской глубокой и страстью безумно-мятежной!

Но, как враги, избегали признанья и встречи,

И были пусты и хладны их краткие речи.

Они расстались в безмолвном и гордом страданье

И милый образ во сне лишь порою видали…

И смерть пришла: наступило за гробом свиданье…

Но в мире новом друг друга они не узнали.

— Лермонтов? Угадала! Но почему это? Почему это?!

Потому! Потому что стихотворение настоящее, когда оно болит и ноет в душе. А еще потому, что вспомнил, как перечитывал Лермонтова, когда от меня ушла жена: «Нет, не тебя так пылко я люблю…», «За все, за все тебя благодарю я…», «И скучно и грустно…». По всей видимости, ему было за что подставлять лоб под пулю!..

Я уходил от Капустиной поздней ночью. В полумраке комнаты, тускло освещенной светом уличных фонарей, глаза ее казались черны и провальны, и, отпирая мне дверь, она уже как бы отстранилась от меня, хотя еще совсем недавно лежала головой у меня на плече и близкими телами мы согревали друг друга.

— Это всё? — выдохнула она на прощание, и я вдруг подумал, как легко и просто наши пространства, наши пересекшиеся на одну земную ночь миры снова стали чужими и как бы разъединились. — Побрезговали или ничего ко мне не испытываете? Совсем ничего? И что теперь делать? Как жить завтра? Как мне жить?

Я притянул ее за плечи и, когда она спрятала лицо у меня на груди, поцеловал в макушку.

— Будто малый ребенок… Как можно в первую ночь!..

— А как можно?

— Можно по-всякому. Главное, чтобы утром мы встретились и не было совестно смотреть друг другу в глаза. А ночь — ночь никуда от нас не уйдет.

Капустина вздохнула, обвила меня за шею руками и, зажмурившись от страха, напоследок поцеловала. Губы у нее были сухие и жаркие, с колючими трещинками, точно у больного после высокой температуры, и при поцелуе она оцарапала мне рот.

24. Гога и магога

Обсуждение итогов проверки отдела совершенно неожиданно для меня, да и для многих в аппарате было вынесено на заседание коллегии, хотя обычно подобные вопросы обговаривались на оперативном совещании при прокуроре области. Накануне вечером, предчувствуя неладное, я зашел к Фертову и без обиняков спросил:

— Михаил Николаевич, скажите прямо: вас не устраивает работа отдела или я как его начальник? Если не устраиваю я, готов написать заявление об уходе. Если работа отдела, то в справке много натяжек и передергиваний. Я подготовил возражения, хочу оставить вам один экземпляр.

— Лично к вам у меня нет претензий, — передернув плечами, прокурор области потянул ко рту фарфоровую чашку с недопитым чаем и церемонно, точно на приеме у английской королевы, сделал маленький тишайший глоток. — Идите работайте. Скажу прямо: спецподразделения разболтались, прокурорский надзор неощутим. Вот вы и закручивайте гайки, закручивайте!

«Что вам всем дались эти спецподразделения? — выбираясь из сановного кабинета, подумал я не без некоторого облегчения. — То у Чумового мания преследования, то Фертову мнится, что они распустились! А они, эти отделы “К” и “шестерки”, как работали изначально, так и сейчас работают: собирают и накапливают информацию, в том числе на нас, прокурорских, подслушивают, подсматривают, негласно проникают в жилье и служебные кабинеты, часто извлекают из всего этого выгоду и, как могут, отбиваются от надзора. Все одно и то же. И никогда мы, бумажные черви, не будем знать больше простого опера. Такова специфика, и с этим надо смириться. А чтобы не бояться, не надо водиться с кем не положено, бывать где не положено, поступать как не положено. Только и всего, многоуважаемый Михаил Николаевич!»

И вот представление началось. Члены коллегии в два ряда разместились в президиуме, прочие небольшими группами расселись в зале: прокуроры отдела собрались вокруг меня, позади нас, через ряд, сбились в хищную, навострившую клыки стаю члены комиссии, чуть поодаль перешептывались и травили анекдоты руководители структурных подразделений.

— Групповой секс с подчиненными начинается! — съязвил сидящий рядом со мной Мешков и ухмыльнулся, но очки у него подозрительно запотели, нос вытянулся, а редкие, просвечивающие завитки на затылке встали дыбом.

«Трусишь, братец кролик! — невольно улыбнулся я, ощущая, что и у меня улыбка выходит кислой. — Правильно трусишь! Наши коллегии давно уже превратились в карательный орган, нечто наподобие огромного живого желудка: кого бы съесть?! Как говорили в старину, гога и магога!»

Открыл заседание коллегии Фертов. Он любил и умел поговорить, и на первых порах его красноречие производило впечатление, но со временем стало понятно: диапазон разумений Михаила Николаевича достаточно узок, он повторяется, сам того не замечая. Вот и теперь, красуясь и взбадриваясь перед подневольной публикой, он в очередной раз вспомнил об указе Петра I «О должности генерал-прокурора» и, назидательно проткнув воздух пальцем, даже процитировал: «И понеже сей чин — яко око наше и стряпчий в делах государственных». Затем он посетовал, что, к сожалению, не во всех структурных подразделениях прокуратуры области надлежащим образом исполняются приказы Генерального прокурора, тогда как они, приказы, для того и предназначены, чтобы… Здесь он отвлекся и поведал о том, что изначально известно каждому прокурору. Затем пошли примеры из жизни, сравнения с областью, в которой ранее работал Михаил Николаевич, — естественно, не в нашу пользу. Далее был рассказан анекдот, который мы уже слышали из его уст не менее пяти раз. Тем не менее смешок прокатился по залу, что дало повод председательствующему нахмурить брови и перейти к сути вопроса. А суть такова, изрек прокурор области, что организация работы в отделе по надзору за соблюдением законов спецподразделениями вызывает серьезные нарекания. И проверка это подтвердила.

— Мы должны быть объективны, проявить принципиальность в первую очередь по отношению к самим себе, — пафосно закончил вступительную речь прокурор области и предоставил слово возглавлявшему комиссию Чумовому.

Богдан Брониславович оседлал трибуну, раскрыл папку со справкой, тяжко вздохнул и, отыскав меня взглядом, просиял двумя рядами вкривь и вкось посаженных зубов.

Справка была «черной», я наперед ознакомился с нею и потому мало вслушивался в гундосое сопение Отпедикюренного. Главным для меня был вывод комиссии, что организация работы отдела «не в полной мере отвечает требованиям приказов Генерального прокурора», и этот вывод по негласным чиновничьим понятиям грозил мне самое большее выговором. Тоже мне страсти-мордасти: выговор! Сколько их уже было на моем счету! Одно настораживало: почему так счастлив мой недруг Чумовой? Бодро тараторит и сияет, сияет, будто сел на лампочку? Что так, лощеное, но ущербное чучело? Придумал очередную пакость?

Задумавшись, я что-то упустил под конец выступления Чумового, что-то важное и значимое для себя, и только внезапно повисшая в зале тишина, как если бы все вокруг недоуменно встрепенулись и замерли, вернула меня к действительности. Я поднял на докладчика глаза, и тот с нескрываемым удовлетворением повторил, попеременно взглядывая то на меня, то на прокурора области:

— Да-да, комиссия пришла к выводу, что организация работы в отделе не отвечает требованиям отраслевых приказов Генерального прокурора. И вообще, я никогда не скрывал своего личного мнения о том, что вы, Евгений Николаевич, как руководитель занимаете не свое место.

Вот оно как! Накануне коллегии выводы комиссии были изменены, да так нагло и беззастенчиво, что даже копию справки, врученную мне, не посчитали нужным заменить на другую. Когда это сделали? До моего вчерашнего разговора с Фертовым или после? Как бы там ни было, но такие изменения не могли быть внесены в справку без его высочайшего повеления. Ладно, посмотрим, что будет дальше!

А дальше выступали члены комиссии. Бабуин напрягал лоб, пытаясь состроить на лице глубокомысленную гримасу, Бамбула встряхивала, точно схваченным за загривок котом, нарядом с неряшливо подшитыми жалобами, Удавка изгалялась над куцыми записями о ходе судебного разбирательства, произведенными в надзорном производстве ленивым Дурнопьяновым. Единодушие у этих троих было полное. Правда, остальные члены комиссии говорили осторожно, не были столь категоричны с выводами, но известно, что осторожность всегда выглядит бледнее прямых нападок.

— Какой ужас! — скоморошничая, придвинулся ко мне Мешков, и я увидел, как на виске у него вздувается и опадает трепетная голубая жилка. — Почему бы нас не повесить, как предателей родины?

— Тсс! — тут же шикнула у него за спиной Удавка. — Не мешайте слушать!

Наконец после всех выступлений слово предоставили мне.

«Уважаемые члены коллегии! — хотел было начать я, но, поглядев на сидящих в президиуме и в зале, ощутил внезапное, подкатившее к горлу бешенство и едва не брякнул иное: — Ну что, лисьи морды? Хотите покаяния? Будет вам покаяние!»

— Я категорически не согласен с выводами комиссии, озвученными первым заместителем прокурора области, — произнес я, пытаясь сдержать злобную дрожь в голосе. — Отдел призван осуществлять надзор за законностью оперативно-розыскной деятельности спецподразделений, досудебного следствия по делам относительно организованных преступных групп, а также поддерживать государственное обвинение по этой категории дел в судах. Проверкой не было выявлено ни одного факта нарушений по всем трем направлениям надзора. А что выявлено? Мелочи, никаким образом не влияющие на состояние законности, а именно: что-то не так подшито, не теми словами проанализировано, не так разнесено по учету. Комиссия наловила блох, а на бойню отправляет собаку! Для чего это делается? Из-за интриг и давнего неприязненного отношения ко мне со стороны некоторых руководителей прокуратуры области. А комиссия… Комиссия выполнила то, что ей приказано, но непрофессионально и неумело. Пусть это остается на ее совести.

— Не передергивайте, все объективно! — крикнула с места Петелькина, и лицо ее пошло пятнами. — Развели в отделе бардак!

— А ваш раздел в справке вообще не поддается критике, — ответствовал я и криво ухмыльнулся. — Я написал возражения, и основная их часть — по вашей части, Нина Ефимовна. Создается впечатление, что выводы делала неграмотная тетка с улицы, а не квалифицированный прокурор.

— Ну вот, слышали, Михаил Николаевич? Слышали? Что я вам говорила!

— Перестаньте пререкаться! — хлопнул ладонью по столу Фертов. — Мне докладывали, что у вас, Евгений Николаевич, строптивый характер, теперь и сам это вижу. Что касается моего мнения, то я целиком и полностью согласен с выводами комиссии. Надеюсь, и члены коллегии меня поддержат. Прошу голосовать. Кто за то, чтобы направить представление Генеральному прокурору о снятии с занимаемой должности?.. Единогласно.

«За что они все так меня ненавидят? — думал я словами незабвенного Григория Александровича Печорина, выходя с заседания коллегии. — Ладно, этот ничтожный Чириков вкупе с глупой завистливой Петелькиной, ладно, вечно неудовлетворенная обстоятельствами жизни и медленно, но верно спивающимся мужем Нигилецкая! Курватюку и тому я не угодил, хотя не представляю для него никакой угрозы: «А я ведь предупреждал вас, Евгений Николаевич!..» Скажите пожалуйста, он предупреждал! Впрочем, точно так же они ненавидят друг друга, но при этом сбиваются в стаю, чтобы легче и вернее загрызать немощного и слабого. Вопрос лежит в иной плоскости: почему я не в стае? Видимо, есть некий код идентичности, по которому, как обнюхивающиеся собаки, они узнают себе подобных. Одно радует: я не дворовая собака и прислуживать на цепи за кость с барского стола не стану. Но как тогда поступить мне? Сдаться? Написать рапорт об увольнении и отправиться на заслуженный отдых? Ну уж нет! Я готов уйти по собственной воле, но вылететь от пинка коленом под зад?!»

По пути я зашел в кадры. Горчичный поднял ко мне сочувствующий взгляд и вздохнул. Что, пришел писать рапорт? — прочитывалось в этом взгляде, в другое время непроницаемом, исполненном заботы о надлежащем исполнении служебного долга.

— Не дождетесь! — процедил я сквозь зубы, а после, смягчая тон, добавил: — Ты вот что, Петр Петрович, не сочти за труд — шепни, когда представление уйдет в Генеральную прокуратуру. Не хочется, чтобы застали врасплох…

25. Прискорбные обстоятельства

Миновало несколько дней, и как-то вечером, в конце рабочего дня, ко мне в кабинет заглянул Горчичный и, возведя очи горе, больше мимикой, чем шепотом, поведал, что злополучное представление ушло наверх.

«Решительный человек этот Фертов. Или слишком уверенный в себе», — подумал я и, припоминая, на каких ничтожных придирках была построена справка, невольно улыбнулся и продекламировал вслух строку из Ахматовой: «Когда б вы знали, из какого сора…»

— Ну, что решил? Будешь писать рапорт? Как доложить? — никак не реагируя на Ахматову, поинтересовался Горчичный.

В ответ я поднес ему фигу, и оба мы рассмеялись — я злорадно, он не без некоторой доли недоумения: да, можно и посмеяться, только с какой, спрашивается, радости?

Едва рабочее время вышло, я закрыл кабинет и направился на бульвар, в «Розу пустыни» — выпить кофе с коньяком и поразмышлять на свободе о том, что делать дальше.

Осень догорала: охра на деревьях и газонах потемнела, медь окислилась и приобрела зеленовато-коричневый, плесенный оттенок, золото и багрянец в одночасье обернулись трухлявой ржавью. Короткий день все более клонился к вечеру, сумеречный и влажный, с придорожных лип облетали последние трепетные листья, вслед за ветром тянулась неуловимая для глаза изморось, временами переходящая в холодный летучий дождик.

В кафе было пусто и тихо как никогда. Я прошел вглубь зала, сел за столик у окна и заказал у молодой непроспавшейся официантки пятьдесят грамм закарпатского коньяка, лимон в сахаре и чашку эспрессо. Затем набрал по мобильному телефону номер Олефира:

— Семен Львович, звоню, как договаривались. Да, представление сегодня ушло. Не знаю, по почте или нарочным. Вполне возможно, уже завтра оно попадет на стол заместителю Генерального…

— Не гони пургу! Прочитал я твои бумаги, видно невооруженным глазом — туфта, примитивная и неумелая. Завтра в четырнадцать тридцать буду у этого заместителя, он как раз и курирует твое управление. Чтобы ты знал, он мой приятель, — весело гудел Олефир, при этом умудряясь сглатывать букву «р», точно записной одессит. — А там посмотрим, на кого блохи прыгнут. Ты покамест выпей чего покрепче и ступай спать, да не один, а с молодой бабой. Есть у тебя баба или прислать по почте? Молодуха, скажу тебе по секрету, — это эликсир молодости в нашем с тобой возрасте!

Телефон дал отбой, но я еще какое-то время прислушивался и глядел на потухший монитор, словно надеялся на продолжение разговора.

Семен Львович Олефир, в недавнем прошлом заместитель Генерального прокурора, был моим земляком и старым знакомцем. Но так вышло, что до сей поры не я, а именно он обращался ко мне за всякой надобностью, так что теперь, в сложившихся обстоятельствах, я посчитал себя вправе попросить у него помощи и совета.

— Говоришь, справка заказная? — живо отозвался на мою просьбу Семен Львович. — Вышли-ка ее мне по факсу да присовокупи свои объяснения-возражения. Если все так, как ты говоришь, я эти ходы-выходы порушу. Мне в Генеральной прокуратуре многие обязаны — кто карьерой, а кого, грешным делом, от тюрьмы спас. Твой вопрос для них пустяковый. Но только в случае, если за этой историей чего-нибудь посерьезнее не вылезет. Уж тогда, брат, не взыщи!

И вот «мои бумаги» прочитаны, и завтра что-то решится. Но не так, как надо бы, не в честном бою, а путем закулисных интриг и знакомств, просьб, договоренностей «ты мне, я тебе» — одним словом, путем, который всегда был и пребудет в подлом человеческом сообществе единственно надежным и верным. Да, сие противно и горько! Но вдвойне горько — сдаться и уступить негодяю Чумовому с его камарильей. Пусть хотя бы кто-то один окажется не по зубам этой своре.

«Как все-таки хорошо, — попытался приободрить себя я, глоток коньяка перемежая с глотком кофе, — как замечательно, что сложившиеся жизненные обстоятельства не столь прискорбны, чтобы просить милости у Бога! Выбор есть, я еще могу хлопнуть дверью. И вообще, стыдно с подобными пустяками преклонять в храме колени!»

Я жестом показал официантке на пустую посудину и, пока та гремела бутылками и наполняла коньяком новый бокал, снова взялся за мобильный телефон.

— Я знала, что ты позвонишь, я чувствовала! — где-то рядом, в двух шагах от меня едва слышно отозвалась Капустина. — Тебе плохо, да? Плохо? Мне сказали…

— Никого не слушай! Мне хорошо, так хорошо, как уже давно не было!

— А как же?.. — Она запнулась, по-видимому опасаясь докучать мне расспросами и намеками.

Бедная девочка! Что с ней случилось в последнее время, что произошло, куда подевались ее раскованность, уверенность в себе, в собственных словах и поступках? Говорит шепотом, глаза как у больной кошки. Я боюсь звонить ей, но еще более боюсь не позвонить, и если замешкаюсь или запаздываю со звонком, она набирает мой номер и сразу отключает телефон, точно опасается, что я не смогу или не захочу ей ответить. С той непоправимой, странной ночи мы ни разу не пересекались, не оставались с нею наедине, при посторонних общались сухо и отчужденно, а когда созванивались, то говорили ни о чем, и за каждой, на первый взгляд пустяковой фразой или обмолвкой было сокрыто столько, что у меня порой перехватывало дыхание.

«Это я виноват! — корил себя я. — Не только я, а еще город Львов, осенний свет, упрямая Квитко, стечение жизненных обстоятельств. Жизнь виновата! Но кто знал, что из набора пустяков и пустышек вылепится такое несчастье? Вместо вина, флирта, случайной постели и легкого расставания — шепот и больные глаза. Выходит, еще не все мы отвыкли от истинного, настоящего, от того, что нестерпимо болит, а не щекочет. И что теперь? Чем обернется это страдание? Чем?»

Молчание затягивалось, Капустина едва слышно дышала в трубку, и я набрался смелости и позвал:

— Может быть, завтра увидимся? Мороженое, сухое вино? Или поедем куда-нибудь за город? Я давно не был в Тригорье. Там монастырь, трехсотлетние дубы в три обхвата, дамба на реке, каменные берега, вода падает с высоты и расшибается о валуны так, что изморось поднимается к перилам. Туман из измороси…

— Да, конечно, поедем! — донесся до меня гулкий, прерывистый звук, как если бы у мембраны вздрогнула и забилась кровяная жилка…

— Дурной тон — пить в одиночку! — внезапно услышал я рядом с собой низкий, с хрипотцой голос, и за столик, громыхнув стулом, самочинно уселся не кто иной, как Леонид Карпович Гарасим.

— Ну так выпьем вместе, — легко согласился я и сделал красноречивую отмашку официантке. — Какими судьбами, Леонид Карпович?

Меньше всего я ожидал увидеть здесь, в заурядной «Розе пустыни», бывшего начальника отдела «К» службы безопасности области. Собираясь кутнуть, он обычно хоронился в стороне от любопытных глаз, в отдельных кабинетах кафе и ресторанов. Но теперь-то что прятаться! И вот он сидит напротив, глаза навыкате, бритый череп бугрист и непропорционален, и лишь в зрачках прежняя цепкость сменилась странной размягченностью сродни тоски у выброшенной на улицу собаки.

Неужели и у меня теперь такой же неприкаянный взгляд? Или надежда на содействие Олефира пока еще разводит нас по разным берегам жизни? Но река с каждым годом обезвоживается, мелеет и иссякает, берега сходятся — и рано или поздно все мы окажемся в одной, завершающей точке бытия…

Официантка принесла два бокала с коньяком и блюдце со слезоточивым лимоном, нарезанным кружками и щедро присыпанным сахарным песком.

— Я уже пьян, набрался под завязку! — сипло сказал Гарасим, но бокал все-таки поднял и, поглядев сквозь стекло на свет, добавил: — С вами одну рюмашку осилю, а больше не стану.

— Что так?

— А потому что все гниды!

— Кто это — все?

— Все! И вы, и я, и особенно они! — многозначительно указал пальцем на потолок Леонид Карпович и покривил в ухмылке рот. — Сказали бы: иди, Гарасим, подобру-поздорову, отдохни, потому что надобно уступить место хорошему человеку. Так нет же, сперва пороются в нужнике, насобирают дерьма… На кого в наше подлое время нельзя нарыть компромата? Кто у нас чистенький? — Он внезапно закрыл глаза и глубоко задышал носом, но через секунду встрепенулся и продолжил как ни в чем не бывало: — Мы и на вас, Евгений Николаевич, рыли. Да, было контрразведывательное дело — еще тогда… И не одно. Повыше тебя людей слушали, так что… Власть, друг мой, такая зараза! Была, понимаешь, служба безопасности как бы сама по себе, и вдруг какой-то прокурорский надзор! Лезете, суетесь, командуете! Кто же будет рад? А кроме всего прочего, многие стали втираться в бизнес, крышевать, сращиваться. У вас свои сферы влияния, у нас — свои. При таком раскладе кто о ком больше знает, тот и наверху. Как ты хотел? И в доме у тебя побывали — как водится, негласно. Спи спокойно, ничего такого не нашли. Однако небогато живешь! А разгорелся скандал с интернетом — мы все материалы сразу уничтожили, и следа не осталось. Это лишь я под рюмку да по старой дружбе тебе шепнул, а станешь официально спрашивать, так ни-ни!..

Гарасим снова собрался задремать, но овладел собой и рывком поднялся из-за стола.

— Пойду я, Евгений Николаевич. Слабею без тренировки: выпью лишку — и тянет в дрему.

Со спины некогда грозный, а теперь бывший начальник отдела «К» и в самом деле показался мне слабым, едва ли не беспомощным: плечи у него провисли, походка стала неверной, шаркающей и, когда шел, его несколько раз качнуло на столики.

«Вот и еще одна странная история открылась, — как о чем-то давнем и полузабытом, подумал я о событиях прошлого года. — Может, и вправду нет в жизни ничего тайного, что не стало бы явным?»

В кармане ожил, завозился, зазвонил мобильный телефон. Что сегодня за день, право? Я не спеша допил коньяк, пожевал кисло-сладкий ломтик лимона, потом нажал кнопку ответа и с удивлением услышал голос жены:

— Почему не берешь трубку? Я тебе несколько раз сегодня звонила. Не хочешь разговаривать? — спросила она, и мне показалось, что мы только вчера расстались и о чем-то, обыденном, но очень для нас обоих важном не успели договорить.

— Ерунда! С чего бы мне не хотеть? На пятиминутке включил — как это называется? — профиль «Без звука», а после забыл перевести в нормальный режим. Вот и не услышал. Прости.

— Говорят, у тебя на работе неприятности?

— Кто говорит? — с внезапно накатившей злобой пробормотал я, более всего на свете опасаясь в эти минуты ее жалости.

— Не помню. Говорят… Неважно кто… — Она помолчала, затем нарочито будничным, бесцветным голосом предложила: — Может, тебе что-нибудь нужно? Приготовить, постирать, убрать в доме?

— Решила вернуться или в тебе проснулась мать Тереза? — выкрикнул я звенящим, злым голосом. — Если надумала возвращаться, милости прошу. А из жалости мне ничего от тебя не надо!

— Дурак набитый! — вздохнула жена и отключилась от связи.

И я вздохнул вслед за ней: на мгновение показалось, что она говорила из нашего дома. Оттуда, где из окна виден сад, где в камине горят дрова и где старый кот, Абрам Моисеевич, лежит у нее на коленях и, жмуря желтые бандитские глаза, неотрывно смотрит на яркие языки пламени…

Часть третья. Замысел и воплощение

1. Мой приятель Пантагрюэль

Кажется, Ремарк написал когда-то, что Божий замысел относительно человека сильно отличается от его воплощения. Замыслил Бог сотворить человека «по образу Нашему, по подобию Нашему», а что получилось в итоге? Ведь образ или подобие еще не есть суть. А по сути своей человек разумный ближе к животному: те же повадки и инстинкты, довлеющее право сильного перед слабым и первобытный страх слабого перед сильным. И никакие увещевания, никакие заветы или заповеди не помогали и не могли помочь. Уж, казалось, чего больше: Сын Божий был послан на землю с благой вестью, но люди — те самые, которые «по образу и подобию» — Его зверски убили. Пусть злодейство совершилось две тысячи лет назад, но не факт, что в наши дни человечество поступило бы как-нибудь иначе.

Все это я сказал, с совершенно внятным и прозрачным подтекстом, еще одному заместителю прокурора области, Котику Владимиру Елисеевичу, с которым мы пьем горькую в комнате для отдыха, смежной с его кабинетом.

Рабочий день давно окончен, за окном — ноябрьские сумерки, дождь со снегом, тягучая гриппозная слякоть. Идти домой не хочется: у меня — очаг холоден, пусто и одиноко, у Котика — давняя привычка засиживаться на работе допоздна; кроме того, он не дурак выпить и — с тайным умыслом или в силу характера — позволяет себе расслабиться то с одним начальником отдела, то с другим. Сегодня моя очередь… Нет, тут же категорически возражаю себе я, не очередь, я не опускаюсь до стояния в очередях, а спонтанный, наперед не оговоренный выпивон. Я всего лишь зашел подписать какую-то бумагу, мы переглянулись — и Котик молча потянул из кармана несколько хрустящих купюр…

Котик лет на двадцать младше меня, чего не скажешь по его внешнему виду. Он хитер, удачлив и заласкан жизнью, что не могло не отразиться, и весьма пагубно, на всем его облике. Когда-то живое и красивое, его лицо в последние год-два слегка обрюзгло и приобрело нездоровый цвет, кожа на щеках и шее привяла, под глазами водянисто набрякли мешки. Даже при высоком росте и широких плечах видно, как со всех сторон из Владимира Елисеевича выпирают, точно тесто из дежки, плывуны-телеса, — поэтому ремень у него всегда провисает под животом, а молния на брюках напряжена и готова разъехаться. Один раз в несколько месяцев Котику становится невтерпеж, собственные телеса донимают его, и он садится на строгую диету: не ест и не пьет, питается кашкой, принимает какие-то гомеопатические таблетки и проходит курс массажа. Но вскорости приходит черед очередного большого или малого праздника или случается еще какое-нибудь торжество, и Владимир Елисеевич срывается в пике, пьет, ест и — опухает, опухает. «Что за напасть! Опять острый мордит! — жалуется он, тиская перед зеркалом подбородок и щеки. — Снова какая-то гадость всего обсыпала! Нет, надо бросать пить, пьянству — бой!» Но как тут бросишь? — очередные приятели ждут, позвякивая пакетом с выпивкой, в приемной…

Несмотря на некоторое сходство с известным обжорой и пьяницей Пантагрюэлем, мне Котик скорее симпатичен, чем наоборот, — и я знаю тому причину. Будучи самым молодым заместителем областного прокурора, он, в отличие от многих стоящих у трона, лишен показного величия, и если даже сие — не черта характера, а мимикрия, то весьма, на мой взгляд, удачная.

Пьет Котик с заметным удовольствием и размахом, а когда пьет с особо доверенными лицами — наливается под завязку, правда при этом устойчиво держится на ногах, утром раньше других является на работу и ждет, с кем бы поправить здоровье коротким опохмелом.

Сегодня мы с ним употребляем виски с кока-колой — не знаю, его ли это придумка, но получается неплохо: кока-кола поглощает самогонный вкус виски, и выпить можно больше, чем намеревался первоначально. И закуска у нас отменная: в азербайджанском кафе, где меня знают, я заказал шашлык на кости, люля-кебаб, лаваш, несколько пучков зелени и ведерко квашеных помидоров.

Мы выпиваем по первой, и Котик споро наполняет стаканы — все по тому же рецепту: пятьдесят граммов виски и полстакана колы, — чтобы после не отвлекаться на разлив, весело поясняет он. Странный коктейль, своим насыщенным ядовито-коричневым цветом и составом отпугивающий насекомых, но, справедливости ради, вполне удобоваримый!

— О чем это мы? — спрашивает Котик, с наслаждением обгрызая мясо с кости. — Замечательный шашлык, не шашлык, а объедение!

— О Христе. Его и здесь, у нас, убили бы, если б оказался не в Иудее, а в родной прокуратуре. Вернее верного! Только вместо допроса у Пилата он попал бы на коллегию, где, впрочем, пытают ничуть не хуже.

— Да, — охотно соглашается со мной Котик, — распяли бы Христа за милую душу!

— А вот скажи, Володя, — перехожу я на ты, что, будто условный знак, означает доверительную беседу между нами, — как ты ухитрился спрыгнуть с коллегии, где меня распинали? Знал, что готовится, и не захотел участвовать? Чего же тогда не предупредил?

— А люля-кебаб еще лучше! — оттягивает время для ответа хитрый Котик, тщательно пережевывая пищу и причмокивая, а тем временем придумывает, что сказать. — Ко мне тогда по шкурному вопросу заместитель начальника главка приехал, вопрос пустяковый — тьфу, а не вопрос! — но надо было его встретить и разрулить ситуацию. Меня Фертов и отрядил на это дело. После, разумеется, выпили водочки… Да и ты, Женя, каков! — не лыком шит. Я знал, что ничего тебе не сделают, только зря пошумят. Зато теперь молодчина! Ногой двери в кабинет шефа открываешь.

— Куда там ногой! Ты ведь меня знаешь, я наглеть не умею. Все куда банальнее: Фертов отнюдь не дурак и уже разобрался, где происки Чумового, а где глупость Курватюка. Сказал как-то: наговорили, мол, на тебя, я и поверил — как можно своим заместителям не верить! А в остальном — единственная для меня поблажка: перестал по пустякам придираться, бумаги подписывает не читая.

— Еще бы не перестал! И я бы перестал и все бы подписывал! А как же иначе? — Наклонившись к моему лицу, Котик переходит на возбужденный шепот: — Я был у Михаила Николаевича в кабинете, когда его этак неслабо опустил заместитель Генерального прокурора. Позвонил и рассказал, что думает по этому поводу. Как говорит одна моя знакомая, сделал котлету. Ну признайся, кто тебя тянет? Кто помог?

— Кому надо, тот и помог! — злоблюсь я, не отводя от хитреца взгляда: можно подумать, ты мне рассказываешь о своих ходах-выходах. — Наливай, что ли! Если уж пить, нужно держаться одной руки.

— Давно налито. Давай пей! Вторая — за друзей, — вздыхает Котик, терзаемый неудовлетворенным любопытством, и все-таки не удерживается и сокрушенно добавляет: — Злой ты стал, Николаевич! Надо быть к людям добрее и…

— И они к тебе потянутся. То-то ты добрый, а вот почему — непонятно. Например, все удивляются, зачем продвигаешь по службе этого Валентина, как его бишь?.. Кухарчука! Втолкнул в начальники отдела, а он ведь тупой. Как людьми руководить будет?

Котик недоуменно смотрит на меня: всерьез сказано или в шутку? — потом самодовольно потирает руки и хохочет:

— А зачем мне умные? Я сам умный. Мне нужны исполнительные, и чем меньше они будут думать, тем лучше.

— Да ты, как я погляжу, прожженный циник.

— Нет, я прагматик. Иначе в наше время не проживешь. Ты посмотри, что вокруг делается! Люди подвешены на ниточки, как куклы у Карабаса-Барабаса: чуть что-то не так, чик ниточку, и в камин!.. Бог и тот не дает теперь никаких гарантий! «Совковые» времена давно уже миновали, взамен настали самые что ни есть волчьи. А ты хочешь, чтобы я себе под задницу подложил мину с часовым механизмом?!

— О чем речь? Например, я никого не подсиживаю.

— Ты — нет. А руководство рано или поздно может заметить, какой ты красивый да умный, не чета мне, Владимиру Елисеевичу. Или твой тайный благодетель вознамерится — разумеется, без твоего ведома — продвигать тебя по службе. А кто из заместителей у нас самый беззащитный? То-то! Уж лучше — пусть вокруг меня воздымаются одни сорняки…

«Есть и еще один аспект, — думаю я, с тайной улыбкой наблюдая, как жадно и весело ест и пьет за разговором наш новоиспеченный Пантагрюэль, — исполнительному дураку прикажешь — так он и лоб разобьет…»

— Что ты ухмыляешься? Ну чего ухмыляешься? — тут же разоблачает меня наблюдательный Котик. — Лучше скажи, на какую меру наказания будет ориентировать суд твой Мешков относительно… — Он округляет глаза, оглядывается на дверь, ведущую в кабинет, как если бы за ней укрывался соглядатай, и едва слышно шепчет мне на ухо фамилию подсудимого.

— В тюрьму его, подлеца! Самая лучшая для него мера!

— Я серьезно. Предприниматель, исправный плательщик налогов, оступился совершенно случайно, на не совсем правильном составлении бумажек. Кто же ему подскажет!.. Преступление в экономической сфере, таких не велено сажать, государству и обществу никакой пользы.

— Не темни! Чего ты хочешь?

— Есть такая замечательная мера наказания — штраф. А еще лучше — условно. Для нас с тобой в первую очередь лучше… А?

Я многозначительно вздыхаю, а на самом деле тяну время: и без моего вмешательства вышеупомянутый предприниматель, скорее всего, отделается штрафом, но мне не хочется, чтобы Котик записал мягкий приговор суда на свой счет.

«Как бы это съехать с темы? — прикидываю я так и этак, а тем временем принимаюсь вертеть головой, разглядывая “закрома” Владимира Елисеевича. — К стене прислонена картина местного художника, судя по рамке, дорогая, в баре — виски, коньяки — всё початые бутылки… Ба, граммофон!»

И в самом деле, на столике подле холодильника пристроен красивый полированный ящик красного дерева, с резьбой и инкрустацией по бокам, с бронзовыми вставками и перепончатым рупором, раскрывшим свой зев в нашу сторону. На круге — пластинка, искусно стилизованная под пластинки довоенного времени. Рядом с граммофоном — упаковка таких пластинок, штук десять в картонной коробке. Кто же это так расстарался для уважаемого Владимира Елисеевича? Какой-нибудь верный и состоятельный друг?

— А, пустяк, подарок ко дню рождения! — небрежно отмахивается на мой вопрос Котик, хотя, судя по блеску глаз, более чем польщен, что подарок замечен и оценен по достоинству.

Вот и еще одна черта заместителя прокурора области, до поры скрытая от непосвященных: Владимир Елисеевич тщеславен. У кого лучший и самый необычный автомобиль в управе? А позолоченный мобильный телефон? А мощный ноутбук с новомодными наворотами? А смартфон? А вот еще граммофон с бронзой и инкрустацией? То-то же!

— Достойная вещица! — говорю я и подвигаю Котику пустой стакан: мол, что же ты, виночерпий?.. — А вот среди твоих приятелей попадаются такие рожи! Как бы они тебя не подставили…

— Что, «кашники» настучали? — подозрительно косится в мою сторону Котик, точно большой ребенок, всерьез опасающийся моих подопечных из службы безопасности. — Не любят они меня. Пасут. Вон дерево под окном, видишь? — на днях к чертовой матери сгорело! Тлело, тлело, а после из дупла — черный дым! Как ты думаешь, что они там установили, какой прибор? Хотели послушать? А может, и сейчас того?..

— Может. Им по роду службы положено. Давай выпьем!

— Давай! Так как же с моим предпринимателем?..

2. Бессонница в конце ноября

Я добираюсь до дома ближе к полуночи: на виски с кока-колой нами был положен чудесный заварной кофе с шоколадом, на душу — граммофон, Петр Лещенко (тот, довоенный) и «Ах эти черные глаза…», — в итоге жизнь показалась нам прекрасной, но ноги сопротивлялись каждому шагу, точно были закованы в кандалы.

Абрам Моисеевич, привыкший ко всякому, даже не поднял в мою сторону головы, когда я, балансируя на одной ноге, снимал со второй обувку в прихожей. Ну и поделом тебе, кот, колбасу до утра не получишь!

Разувшись и напялив на плечики влажную дубленку, я отправился с обходом по дому. Такой обход стал для меня привычным с тех пор, как дом разорили воры — двадцатилетние беспредельщики, желающие жить хорошо, но без приложения к тому каких-либо умственных и физических усилий. И вот воры сидят в следственном изоляторе, а я принужден, преодолевая зевоту и усталость, бродить по комнатам, как тень отца Гамлета. Ну, где вы там, выродки? Может быть, за портьерой в спальне или в туалете за унитазом?

Дом, как и следовало ожидать, пуст. А еще настужен, как и всякий несчастный дом, куда приходят только затем, чтобы посмотреть вечерние новости, переночевать и покормить животину. Если бы не ночь за окном, я непременно растопил бы камин — сухие дубовые дрова давно уже мной заготовлены, дровяные сколки шатром уложены на жгуты старых газет и клочки бумаги, только поднеси зажженную спичку — и… Но сон смаривает меня — так всегда бывает, если переберу со спиртным.

«А вот Ващенкова, — думаю я, мучительно зевая, — подобное состояние только вводит в раж, он бродит, и “заряжается” еще и еще, и ищет на стороне подвигов. И часто находит, тогда как я давным-давно вижу третий сон Веры Павловны…»

Я вяло раздеваюсь, ставлю на прикроватную тумбочку бутылку свежей колодезной воды — знаю, что с перепоя станет мучить жажда, — ложусь под одеяло и обмираю: холод стылой постели охватывает тело ознобом. Была бы дома жена, я бы нашел, каким боком к ее теплу прислониться! Но увы…

Необходимо несколько минут, чтобы немного согреться и настроиться на сон. Лучшее средство для этого — телевизор, и я беру с тумбочки пульт и принимаюсь переключать каналы. Уж сколько раз обещал себе выкинуть этот бездарный и брехливый ящик к чертовой матери, но в итоге поступил, как всегда, непоследовательно и нелогично: установил на доме спутниковую антенну. Антенна того стоила — пусть даже из-за одного канала «Культура». Но иногда в жизни наступали моменты, когда и культура не воспринималась, тогда я брал пульт и принимался переключать каналы — вот как сейчас. Бум, бум! — били кого-то на одной из программ; чмок, чмок! — громко и неопрятно целовали на другой; на третьей, четвертой и пятой кого-то взрывали тротилом, вспарывали кухонным ножом, валили выстрелом из дробовика; дальше пошли вурдалаки и монстры… На двадцать пятой нудили о правах сексуальных меньшинств, на тридцать шестой скакали отвратительно розовые, лимонные и фиолетовые мультипликационные герои — сплошь мочалки, зубочистки, уроды и уродки… Господи боже мой! На остальных пятидесяти каналах над телезрителем издевалась реклама: сотый, тысячный раз за день в глаза лезли дуры со стиральным порошком, идиоты с надувными матрацами, стоматологи с зубной пастой, старики и старухи со средствами от запора, бесстыжие девки с голыми намыленными задами. Когда же на одном из каналов в очередной раз дико заорали: «Покупайте!..» — я выкрикнул несколько матерных слов в ответ, грохнул о тумбочку ни в чем не повинным пультом и вознамерился окунуться в сон.

Но не тут-то было! Сонливости, еще несколько мгновений тому назад укладывающей меня в кровать, как не бывало. Взамен в кромешном мраке спальни внезапно загорелся красный огонек, как если бы кто-то раскуривал сигарету, и только через секунду я сообразил: так тлеет диод, извещая меня, дурака, что телевизор переведен в режим ожидания. Немедля затем на окна налетел ветер, ударил о стекло обмерзшей веткой сирени. Дальше — больше: где-то под шкафом скрипнула половица, вздохнул, проседая, старый дом. Какой уж тут сон, когда всё вокруг бессонно, живо и трепетно! Еще и кот, наглая сволочь, скребется в дверь: хочет пригреться у меня под боком, как его некогда приучила жена. Нет уж, друг любезный, мне твой старческий храп теперь ни к чему!

— Брысь! — кричу я коту. — Запру в кладовку!

— А-а! — злобно орет кот, потом принимается чихать и чесаться, и я слышу через дверь, как он скорострельно скребет себя по загривку лапой.

— Вот я тебя!..

Подумавши секунду-другую, Абрам Моисеевич принимается толкать дверь плечом. Если не погрозить веником, он так и до утра не уймется, — думаю я, выскакиваю из постели и несусь к двери — на расправу. Но едва дверь распахивается, хитрая скотина немедля меняет тактику: выгибает спину, скользит у меня по ногам, и мурчит, и ласково трется. Вот кто давным-давно раскусил мой характер, и если позволяет себе наглеть, то в меру, чтобы в каждое следующее мгновение опрокинуться на спину, или потереться об меня, или задремать у меня под боком!..

— Черт с тобой, прохвост! — милостиво говорю я коту, и тот с видом победителя шествует у меня в ногах и шустро запрыгивает на одеяло. — Но если снова станешь храпеть…

Ну что вы, это не про меня!..

Я выключаю свет и в темноте слышу, как Абрам Моисеевич начинает подбираться к моему боку, потом уминает лапами пространство вокруг себя и наконец, с шипом зевнув, затихает.

Я не кот, глаза у меня не закрываются, тем более сегодня. Сегодня я почему-то не доверяю ночи. Вражина какая-то, а не ночь! Живая, разумная, во все глаза наблюдающая за мной из углов и щелей комнаты. Точно Океан в «Солярисе» у Станислава Лема. И я, сколько могу, наблюдаю за ней, ловлю перемещения теней, вздохи и скрипы, странные блики и мерцание за окном. А все потому, что ничего в этом мире мне не понятно, — я не о каких-то промежуточных и ничтожных знаниях, а о самой сути вещей. Например, о себе, о предназначении жить и умереть. Зачем жить и почему умереть? И почему мы, люди и животные, созданы такими ничтожными, что даже намекнуть нам об этом предназначении западло? Или само предназначение так же ничтожно, как пласт глины, песок пустыни, снег и дождь за окном?

В темноте я опускаю ладонь и касаюсь кошачьей шерстки, улавливаю тепло, мерное дыхание, биение сердца Абрама Моисеевича. Еще год-два, и это гибкое, подвижное тело внезапно, необъяснимо замрет и окоченеет, глаза затянутся мертвенной пленкой, лапы вытянутся в последней судороге, и я принужден буду искать для него последнее пристанище где-нибудь в саду, под елкой. Слышишь, котяра? Мы с тобой уже старики, только ты с каждым днем уходишь вперед, тогда как я сбираюсь еще пожить, смотрю на молодых женщин с вожделением и глупо надеюсь: меня-то уж точно минует грядущее небытие! Ан нет, не минует! И еще неизвестно, кто раньше, — может быть, это ты успеешь полежать на моей могилке?..

Как все-таки незаметно проходит и уходит жизнь! Только вчера я был молод и полон сил и жил с предчувствием чего-то большого и светлого, что должно непременно встретиться на моем пути. Только вчера была молода и привлекательна моя жена: стройная, хрупкая, с грудью девочки-подростка, плоским животом и нежной кожей на шее, у ключиц. Только вчера мы купили на рынке у какого-то мальчишки и принесли домой крошечный беспомощный клубочек с белыми усами и огромными желтыми глазами и назвали по имени-отчеству покойного приятеля: Абрам Моисеевич. И вот уже все это осталось в прошлом, и будущего почти нет перед нами…

В этой связи странно и нелогично поступила моя жена, да и я, если честно, хорош: нам бы ловить каждое мгновение, которое осталось, а не дуться непонятно из-за чего, сидя по своим углам!

Зато как-то на днях объявилась теща, которая до того на дух меня не переносила (впрочем, как и я не переносил ее): ни с того ни с сего принесла Абрашке его любимое угощение — куриные потроха. Пока котяра урчал и гремел посудиной, поедая дармовщину, теща тенью прошмыгнула по дому, заглянула зачем-то в ванную, сунула нос в спальню, а после с довольной физиономией, но для вида хмурясь и поджав намалеванные губы, завела странный разговор.

— Скоро у вас у обоих юбилей, — пропела она, шепелявя и шамкая беззубым ртом. — Как думаете отмечать?

— Уеду от греха подальше. Куда-нибудь на воды, в Трускавец или Сатанов. Вы ведь знаете, я в последние годы не переношу застолий.

— Как это уеду? Так нельзя, так не по-людски! Семья должна быть вместе — и в горе, и в радости.

«Это ты семья? Ты семья?!»

— Я вот тут подумала, что бы вам такого подарить? Ничего в голову не приходит. Может, подскажешь?

«Место на кладбище — для себя, а я оплачу!» — едва не ляпнул я, но вовремя прикусил язык: нельзя накликать беду — кому бы то ни было, беда — она всегда о двух головах…

— Ну ты подумай, время еще есть. Надумаешь — скажешь.

Теща покривилась, но все-таки чмокнула меня в щеку и поскакала к выходу, маленькая, круглая, точно кочан капусты, подвижная и говорливая — полная противоположность моей жены. Провожая до двери это неувядаемое сокровище, я боролся с искушением спросить: как она там без меня? Жена ли еще мне или наш союз только на бумаге? Но вовлекать эту курицу в самое сокровенное и услышать в ответ глупое кудахтанье!..

Кот вздыхает у меня под боком, точно спящий сладким сном человек, и вдруг пускается в храп. Черт побери, неужели и я храплю во сне так же?!

3. На седьмом небе

Мы с Курватюком едем в его служебном автомобиле в столицу — везем подарки ко Дню прокуратуры. Это мероприятие претит нам обоим, тут мы с ним сходимся во взглядах, но сломать подобную практику не в наших силах: уж больно она в последние годы укоренилась. Одно успокаивает: не одни мы такие и вскоре по нашим следам подношения повезут в свои министерства и ведомства милиционеры, за ними — налоговики, таможенники, пожарные, лесники, врачи, работники администраций и банкиры — одним словом, все и вся в нашем замечательном государстве…

Раньше мы возили в основном чайные сервизы, водку, живое пиво — все, что производилось в области, что было, как говорится, местного разлива. Могли еще, как по-черному хохмил Курватюк, предложить надгробие из местного гранита. Но после, когда жизнь кое-как наладилась и перестала давать сбои, от подобной мелочовки кураторы стали воротить нос. Вместе с тем количество кураторов, особенно молодых да ранних, стало возрастать в геометрической прогрессии. И вот каждый из нас начал изворачиваться на этом поприще, сопрягаясь с собственными возможностями. Я, например, еду к начальнику управления, его заместителю и двум начальникам отделов (третьего не переношу на дух и стараюсь прошмыгнуть по коридору управления, чтобы его не встретить). Еще у меня в запасе — несколько визитов к людям, с которыми вожу некое подобие дружбы, да и то в случае, если попадусь им на глаза. Уж больно накладны подобные визиты, и если бы не помощь моих подопечных из «шестерки»… А вот где опера добывают эту самую «помощь», все мы стараемся не задумываться, хотя догадываемся о ее происхождении. Что ж, такова нынче жизнь…

И еще один нюанс: чтобы не носить через проходную горы пакетов и ящиков, я с некоторых пор перешел на небольшие по размеру подарки: начальнику управления везу золотую «десятку» царской чеканки, красиво упакованную знакомым антикваром в сувенирную коробочку, остальным — юбилейные монеты, приобретенные в отделении банка.

— Да! — восклицает Курватюк, и причмокивает губами, разглядывая «десятку» на свет, и пробует ее ногтем. — Сколько лет прошло, а червонцы только растут в цене. Умные люди служили при царе-батюшке! Умелые! — Он с заметным сожалением возвращает мне монету и вздыхает: — А я везу иконы в посеребренных окладах. И красиво, и по разумной цене, и нынче модно. Три человека у меня на шее…

— У меня четверо. Если не встретится еще кто-нибудь в коридоре…

— А вы шмыг — и на лестницу! Вон у Гнилюка — семь человек, так он на сегодня не успел приготовиться, поедет завтра.

Курватюк зевает, отворачивается от меня и, развалившись на переднем сиденье, широко раскидав ноги, продолжает разговор с шофером, несколько минут назад прерванный ради созерцания монет. А я тем временем думаю, что в отрыве от своего кабинета и служебного кресла этот человек нередко проявляет простоту в обхождении и даже бывает вполне сносен — только бы его не трогали, не доставали по работе, не отрывали от утреннего чая и хождения по базару. Такой себе ежик, мирно несущий по саду нанизанное на колючки яблоко! И колючки его — не способ нападения, а защита от окружающего мира с его опасностями и тревогами. Вот только, защищаясь, этот ежик безжалостно колет ими подчиненных — и правых, и виноватых…

Мы приближаемся к Генеральной прокуратуре. Как всегда, подъезды к зданию запружены автомобилями, и водитель долго ищет местечко, где бы припарковаться. Пока он весело маневрирует, я оглядываюсь по сторонам и выделяю несколько подозрительных человек у парадного входа: у одного на плече телевизионная камера, другой, с микрофоном в руках, ловит за рукав идущих в здание и пристает с расспросами. Так, телевидения нам еще недоставало!

Я не люблю журналистскую братию, особенно с тех пор, как пресса стала и у нас, по примеру западной, все более приобретать желтый оттенок.

— Готовы к интервью? — толкаю я под локоть Курватюка и кивком указываю на корреспондентов, вооруженных камерой и микрофоном.

— А, черт! — рычит тот сквозь зубы и напрягает загривок, но делать нечего, и мимо хищно сопровождающего нас объектива мы направляемся к парадному входу.

— Несете подарки к профессиональному празднику? — кидается к нам корреспондент с микрофоном в руках — подбитый ветром тип в шерстяном полосатом шарфе, в соответствии с последней модой замотанном на шее узлом, и в кургузой курточке мышиного цвета. — Можно узнать, что именно? Кому предназначено? Какова стоимость?

Ах вот почему они здесь! В стране пошел слух об усилении борьбы с коррупцией, в том числе всяческими подношениями начальству, и, как и следовало ожидать, начать решено с органов прокуратуры.

— Что-то ценное? Не хотите говорить? — наглеет тип и делает попытку остановить меня, ухватив свободной рукой за отворот дубленки.

— Золото в слитках, платина, бриллианты. Сейчас из банка подъедет бронированная машина — будем выгружать.

— Какой-то у вас злой юмор!

— А вы чего хотели? Благодарности? Кстати, от вас несет вчерашним дармовым фуршетом. Где подъедались? Кого после фуршета обгадили? И вообще, почем нынче журналистский опиум для народа?

На миг опешив, тип автоматически выключает микрофон, но тут же выправляется, меняя гримасу на лице — с кислой на полную достоинства.

— Многие журналисты, между прочим, рискуют жизнью в горячих точках планеты, а не, как вы говорите, подъедаются на фуршетах, — цедит он сквозь зубы и смотрит мне в глаза с нескрываемой ненавистью человека, у которого хотят отнять исключительное право на истину.

— Многие прокуроры — не менее порядочные люди, но при этом есть и такие, которые подъедаются на законе. Отсюда простой, как зубочистка, вопрос: почему в прессе вещают только о ментах и прокурорах? А где остальная братия? Например, напишите о себе: вчера был на фуршете, съел и выпил столько-то, натаскал в карманы чего смог, но писать об организаторах не намерен из принципиальных соображений. Или еще как-то так…

— Пошел ты!.. — шипит журналист, но не договаривает и на всякий случай отступает на шаг-другой.

Путь свободен. Мы поднимаемся по ступенькам, насилуем массивную дверь на тугих петлях и входим в здание. Тут только я замечаю, что у Курватюка позеленело лицо, дрожит челюсть, а глаза вот-вот выкатятся из орбит.

— Вы что? Что вы себе позволяете? Да они… да мы…

— Успокойтесь, ничего о нас с вами в новостях не будет. Подловят кого-нибудь другого, с большими коробками и корзинами. А у нас в руках — по скромному пакету. Что в пакетах — за семью печатями. Есть о чем трубить на весь мир? Трубить не о чем. Видите ли, приехали с подарками! Все теперь ходят с подарками! А мы чем хуже? Хотим стать в очередь, лизнуть и поклониться…

— Ну гляди, Евгений Николаевич, ну гляди! Если только… — дрожит сизой губой Курватюк и, немного подумав, шепотом добавляет: — Вообще-то они в чем-то правы. Чего мы сюда притащились? Прогнуться? Но с другой стороны, а если бы не приехали? То-то!

— Вопрос — в иной плоскости: они, журналюги, точно так же ходят на поклон к своим боссам, так же, а может быть и еще бесстыднее, целуются и лгут об уважении, благодарности и любви. А к нам лезут с микрофоном? Ядовитые слизняки!

— Не жалуете вы прессу, Евгений Николаевич!

— А чего ее жаловать? Существует немало продажных профессий, и первые две, которые приходят на ум, — журналисты и проститутки.

Так, вполголоса пререкаясь, мы воздымаемся в лифте на седьмой этаж, где расположен мой главк, или, как поговаривают местные остряки, на седьмое небо. Тут мы разбредаемся в разные стороны, предварительно уговорившись, по возможности, сокращать визиты, — ни я, ни Курватюк не жалуем подобные мероприятия: Курватюк вот уже год-два, как стал до крайности мнителен, он хочет долго жить и потому бережет здоровье, тогда как мне пьяная болтовня людей, среди которых чувствуешь себя мышью под веником, давно осточертела. Если в области я осознаю себя «аксакалом», то в главке мальчишки, вдвое меня моложе, но как теперь говорят, мажоры, хлопают по плечу, наливают, шумят и ведут себя запанибратски. И это бы ничего. Но когда «аксакалы» из провинции, наподобие меня, прогибаются и подобострастно заглядывают молодым заправилам жизни в глаза!..

Нет, черт бы подрал такое мироздание, я для него не создан! Но, как Микоян из старого как мир анекдота, ухитряюсь проскакивать в сложных жизненных ситуациях между струйками.

Размышляя этак, я захожу в приемную начальника управления, и тут мне улыбается счастье: Его превосходительство изволят отсутствовать на рабочем месте по причине зарубежной командировки. Соединенные Штаты, две недели за океаном, симпозиум с повесткой дня… Черт с ней, с повесткой! Вопрос в том, что лично я дальше Чопа никогда не ездил, мой удел в лучшем случае Львов, тогда как этот, Его превосходительство, если не в Германии на конгрессе, то, вот как сейчас, в Штатах на симпозиуме. Видимо, ангел-хранитель этого осла выше моего по своему небесному статусу…

«Как же он там без вас? Кто печется о его драгоценном здоровье? Кто круто заваривает чай и отпаивает патрона после очередного перепоя? Ведь он любит ночь напролет катать шары в бильярдной, в закрытом ВИП-зале, и при этом запивает пивом все, что придется: коньяк, водку, виски», — хочется мне поинтересоваться у секретарши, поведавшей о командировке начальника управления, но я благоразумно сдерживаюсь. И в самом деле, чем девочка передо мной виновата?

— Очень жаль! — притворно вздыхаю я. — Здесь он необходимее.

Изображая раздумчивость на лице, я в душе смеюсь и ликую, а еще припоминаю, как этим летом мы с Курватюком имели счастье поздравить Его превосходительство с днем рождения. В крохотной приемной теснилась очередь желающих приложиться к сановной руке, в кабинете было тесно от цветов и подношений, а сам именинник принимал поздравления по двум телефонам и при этом ухитрялся отмечать на листе бумаги, кто прибыл лично (на левой половине листа), а кто ограничился телефонным звонком (на правой половине).

— Не представляешь, как замучился с этим юбилеем: целый день на телефоне! — приятельски кивая Курватюку, Его превосходительство косился на меня с некоторым недоумением и досадой, жестикулировал, указывал на гору подношений: картины, картонки, диковинные посудины со спиртным, при этом ухитряясь прикладывать к уху то одну трубку, то другую. — А еще вызывали наверх, лично благодарили и такое прочее. Погоди, сейчас выпьем. Что там у вас? Икона? Из Почаева? Погоди-ка!.. Алло, что ты там мямлишь в трубку? Не слышу! Далеко было приехать? Поезда у нас, слава аллаху, еще ходят… Так что икона?

Курватюк повторялся и подтверждал, когда удавалось вставить слово между прерывистыми скорострельными тирадами юбиляра: да, икона из Почаева… ручная работа… на доске рисована, а не какая-то фанера… и освящена, как положено. Они с Его превосходительством — однокашники по институту, но тем не менее Курватюк произносил с придыханием «вы», и кланялся, и заглядывал в глаза: мало ли, на всякий случай, ведь столько лет прошло, а властные коридоры меняют человека до неузнаваемости…

Затем мы на скорую руку, как это называется у музыкантов — tempo, опрокинули в углу за холодильником по три рюмки «Абсолюта», закусили бутербродами с балыком и сельдью и с набитыми ртами были сопровождены к выходу. Очередь раздвинулась и сжалась за нашими спинами, как морская волна, и вытолкнула нас в коридор…

— И почему такую красивую не взять в командировку с собой? — все-таки не удержавшись, с видом провинциального простака подпускаю я напоследок шпильку секретарше.

Та, крохотка школьного возраста или чуть старше, пытливо смотрит на меня снизу вверх неискушенными чистыми глазами в половину лица, словно ребенок, ожидающий лакомства или ласки. Ну как не потрафить такому взгляду! И я внезапно — прежде всего для самого себя — достаю из пакета коробку шоколада, предназначенного для Клэр, и с поклоном вручаю милому созданию — отнюдь не затем, чтобы прогнуться порогу, если в дом не пустили, а из потаенной любви к молодости и красоте. Наслаждайся, моя прелесть! Не все же тебе склевывать крошки с ладони патрона…

4. Семибрат, Клэр и другие

Напоследок я захожу к людям, которые мне приятны и симпатичны.

Начальник одного из отделов управления Семибрат Игорь Борисович — человек непростой, допущенный к секретам спецподразделений, а потому напрямую вхожий на самые верха. При этом он любезен, прост в обхождении и незаносчив, чем напоминает офицера КГБ старой закалки. Но мне он импонирует другим: да, мы симпатизируем друг другу, но вместе с тем некая незримая преграда, наподобие стекла или прозрачного пластика, остается между нами и каждый из нас не позволяет себе проникать за эту преграду. Табу, сдержанность, отсутствие праздного любопытства или как там еще? Признаться, я никогда не верил в дружбу, когда душа, точно бесстыдная стриптизерша, вся нараспашку. Дружба — это нечто иное: образ жизни, способ существования во враждебном, недобром мире, временное лекарство от одиночества, наконец взаимопомощь и поддержка в трудную минуту. Но распахивать душу перед кем бы то ни было!.. Порой я опасаюсь заглядывать в самого себя, не то что допускать к самому сокровенному другого, пусть даже близкого человека. Семибрат и не суется, не лезет в душеприказчики и исповедники. Не спрашивает, как там жена, чем я дышу, что у меня болит. Может быть, по роду службы знает обо мне нечто, что вполне удовлетворяет праздное любопытство. Но мне все-таки приятнее думать: таково у Игоря Борисовича жизненное кредо.

Семибрат на десять лет моложе меня, но уже сед и осанист, как говорят о таких — заматерел на государственной службе. Как от кокотки духами, от него веет многолетней чиновничьей выправкой, и, несмотря на внешний либерализм, он умеет держать дистанцию — молчанием, взглядом, движением подстриженных колючих бровей. Но человек он умный, гибкий, и дистанция в его интерпретации — скорее облако эфира в аптеке, чем Великая Китайская стена.

Одно только неприятно для меня: с некоторых пор он завел привычку обниматься при встрече, даже если простились с ним накануне. Вот и теперь, завидев меня на пороге кабинета, Игорь Борисович удовлетворенно двигает бровями, выталкивает из-за стола округлый животик и надвигается, раскрыв мне навстречу руки. Избежать объятий невозможно, я чмокаю воздух возле щеки Семибрата, он возле моей, и я тут же улавливаю, что сей достойный муж уже употребил, и не один раз, но почти погасил запах, выпив чашку крепкого кофе и разбрызгав по волосам и воротнику рубашки изрядное количество дорогого одеколона.

— А вот и тяжелая артиллерия подтягивается! — бархатным баритоном возглашает Игорь Борисович и сияет глазами, как если бы своим появлением я его как минимум осчастливил. — А, Евгений Николаевич? А?

— Как тут не подтянуться? Не так часто едешь к вам с удовольствием!

— Га-га-га! — заливается Семибрат, а я думаю: приклеить бы ему усы да обрить голову, чтобы на макушке остался пышный седой «оселедец», — ну чем не запорожский казак?!

Мы обмениваемся сувенирами к празднику, как капитаны команд на футбольном поле (Игорь Борисович — едва не единственный в главке, кто помнит, что праздник не только у него, но и у тех, кто ниже рангом), затем он с хитрой гримасой на лице увлекает меня в соседний кабинет, где накрыт стол. Да не стол, а сказка! — так умеют накрывать только настоящие мужики, претерпевающие хроническое отсутствие женщин в коллективе. Здесь балык и колбаса, нарезанная огромными смачными ломтями, лососевая икра в жестянке, грубо вспоротой неизвестно чем из-за отсутствия консервного ножа, корнишоны в банке и подплывший кусок масла, грандиозная копченая рыбина с пустыми равнодушными глазницами, истекающая жиром, какие-то пирожки и салаты в пластике, наконец, здесь виски, водка, коньяк и живое пиво. Загляденье, да и только! Вокруг стола — куча-мала народу: допущенные к Семибрату подчиненные, а также такие, как я, прибывшие из регионов.

— О-о! А-а! Го-го-го! — раздаются со всех сторон радостные хмельные возгласы. — К нам, Игорь Борисович, к нам! Скажите тост! Вам коньяку или водки?

— Молчать, оболтусы! Сам Евгений Николаевич пожаловали, ему слово.

— О-о! А-а! Евгений Николаевич! О-го-го! Евгений Николаевич, врежьте стихами!

Однажды я имел неосторожность процитировать что-то о пользе пития из Омара Хайяма, все тогда были пьяны и, надеялся я, беспамятны, — и вот гляди ж ты, нашелся один всепомнящий!

«Братья и сестры! — хотел начать я не без доли ехидства словами незабвенного товарища Сталина. — Если мы не научимся любить, ценить и поддерживать друг друга, то кто нас с вами полюбит?» Но «сестер» вокруг стола не было, а «братья» проглотили бы ехидную составляющую вместе с очередной порцией водки. Что же метать бисер?..

Тут я внезапно вспомнил, как злоречивый «національно свідомий» украинский писатель Юрий Андрухович предварял роман «Московиада» таким пассажем: «Я прожил в Москве два года, и это были едва ли не самые счастливые часы в моей жизни. Может быть, именно поэтому в моем романе столько злости и черной неблагодарности». Черт побери, да это обо мне! Только не два года — более тридцати лет я отдал служению системе, а это половина прожитой жизни. Я люблю и знаю ее изнутри, как никто другой. Но все чаще при упоминании о заведенных здесь порядках губы мои пенятся ядом «злости и черной неблагодарности». Отчего так? Мне кажется, в последние десятилетия система претерпела существенную ломку: в ней перестали ценить людей. А впрочем, где их теперь ценят?

И все-таки я устыдился и, собираясь с мыслями, окинул взглядом коллег, собравшихся вокруг стола: люди как люди, некоторые мне хорошо знакомы и даже симпатичны. Но если сверху поступит команда «фас!», многие из них кинутся ее выполнять и загрызут, растерзают, растопчут любого — однокашника, коллегу, своего начальника, не испытывая при этом угрызений совести и чувства стыда. Иначе попадешь под раздачу сам. И только немногие найдут в себе силы промолчать или попытаются укрыться в тени. Таковы здесь прискорбные жизненные обстоятельства.

— Я рад, что за прошедший год наши ряды не опустели, — наконец говорю я, поднимая пластиковый стаканчик с водкой. — Никто не ушел, никого не выставили за дверь. Давайте выпьем за то, чтобы в следующем году все мы встретились здесь снова.

— Ура! — улыбаясь, подхватывает мой тост Семибрат. — Чтобы никто не подорвался на нашем замечательном «минном поле». — И тут же, едва не вплотную придвинувшись ко мне, шевелит влажными губами, так что я едва различаю шепот: — Двое на днях уже подорвались — ушли с почетом на пенсию. Не приглянулись вновь назначенным прокурорам областей.

Он называет фамилии, и я немедля вспоминаю этих двоих — моложе и бодрее меня, полных сил, грамотных, принципиальных. Как теперь говорят, «не вписались в обойму». Какой-то пришлый, едва появившись, перетряхнул кадровый состав, как котят в мешке, не особо разбираясь, который хорошо работает, а который — плохо. И никто отсюда, сверху, не одернул: мол, что творишь? Видно, так надобно для укрепления законности. А для чего же еще надобно?..

Шум и гам усиливаются: пришел еще кто-то, и все внимание немедля переключается на него. Пользуясь моментом, я, точно карточный шулер, манипулирую стаканчиками с водкой и минеральной водой, а затем отступаю от стола, отступаю… В подобных застольях уход «по-английски» — лучший и самый надежный способ дожить до рассвета…

День визитов для меня по традиции заканчивается у Клэр. Это не имя, а звучное, красивое прозвище, на мой взгляд, в полной мере подходящее этой женщине — умной, независимой, интеллигентной. На самом деле ее зовут Клавдия Ивановна, ей уже под семьдесят, но я не дал бы и шестидесяти. У нее твердая походка, прямая спина, худощавое выразительное лицо с темными, живыми, прожигающими насквозь глазами. Начальство разных мастей и рангов не столько благоволит ей, сколько побаивается ее профессионализма и умения отстаивать свою точку зрения. Ведь в своей отрасли — надзоре за законностью оперативно-розыскной деятельности — она на голову выше всех остальных.

Но я знаю о Клэр кое-что другое, скрытое за имиджем «железной леди»: в свободную минуту она почитывает стихи. Я видел у нее на столе книжечки Тушновой, которую Клэр почитает особо, Казаковой, Друниной, Берггольц, а еще брошюрку, отпечатанную кустарным способом, с опусами малоизвестной провинциальной поэтессы, имя которой никак не приживется в моей памяти.

— Бедная девочка умерла молодой! — поджав губы и пронизывая меня угольным взглядом, говорит Клэр всякий раз, когда я, чтобы доставить ей удовольствие, беру брошюрку в руки. — Но какие стихи! Какое чувство, дыхание, свежесть! Хотите, я закажу вам копию?

Да, «железные леди» в приватной жизни нередко бывают на удивление сентиментальны и уязвимы!

— Но ведь вы любите стихи? Не отрицайте!

Увы, почитатель поэзии умер во мне, с одной стороны, благодаря Хлебникову, с другой — Асадову! Но как ей скажешь об этом?

— Разумеется, люблю. Особенно это:

В густой траве пропадешь с головой,

В тихий дом войдешь, не стучась…

Обнимет рукой, оплетет косой

И, статная, скажет: «Здравствуй, князь…»

— Да, несомненно, здесь какой-то завораживающий музыкальный ритм! Вы не пробовали писать стихи? У вас бы получилось. Вы не наш человек, вы из другого теста…

Из какого именно? И почему не наш?

Но сегодня, судя по всему, стихи отложены в сторону. Точно суровая матрона, Клэр прямит спину у рабочего стола и сухим, трескучим голосом отчитывает кого-то по телефону. На ней форма с полковничьими погонами, и надо сказать, форма ей к лицу; но главное — на лацкане мундира тускло поблескивает новая медаль. Я хотел по своему обыкновению съязвить: побрякушка — но для Клавдии Ивановны такое амикошонство было бы оскорбительным: чем бы ее ни наградили — она это заслужила.

— Лучше поздно, чем никогда! — говорит Клэр, поджав губы, и идет ко мне целоваться. — С приездом! Что вы так смотрите? Что-то не так? Ах медаль! Сегодня по случаю праздника вручил Генеральный. Да что такое, что вы ухмыляетесь? У вас избыток желчи в организме!

Вот тебе и раз! А я, грешным делом, всегда думал, что настроен к людям доброжелательно. По крайней мере, нет среди них таких, которых я ненавижу или считаю врагами. Но есть люди, которые мне неприятны, которых я инстинктивно сторонюсь и, завидев их, пытаюсь перейти на другую сторону улицы, а если не выходит — отделываюсь короткими, ничего не значащими фразами. Я в какой-то степени Бузыкин из «Осеннего марафона», только не такой яркий, а как бы затаившийся в сумеречных коридорах бытия.

— Я, конечно, понимаю, кого у нас теперь награждают…

— Клава Ивановна, я просто соскучился, давно вас не видел, а вы — желчь! А что до медали, так здесь тот случай, когда медаль обретает вес, потому что на груди у вас, а не наоборот. Дайте я вас еще раз поцелую!

Милая, чуткая женщина с суровым обликом теплеет глазами и касается сухой, пергаментной щекой моей щеки — это у нас называется поцелуем.

— Коньяк будете? Коньяк настоящий, хороший. Или вашей подагре этот напиток противопоказан? — спрашивает меня Клэр и, не дожидаясь ответа, достает из шкафа початую бутылку «Курвуазье» и распечатанную коробку конфет «Вечерний Киев». — А мне врачи настоятельно рекомендуют — как средство от пониженного давления. Все в жизни так: что одному на пользу, то другому во вред.

Клэр разливает коньяк по рюмкам, я пытаюсь встать и провозгласить здравицу, но взмахом ладони мне не позволяется болтать попусту — и мы молча пьем и так же молча закусываем конфетами.

— Рассказывайте, — наконец соизволяет начать беседу Клавдия Ивановна. — Что Фертов? Уже успокоился или все вас тиранит?

— Полный штиль — ни беспочвенных выволочек, ни беспричинных наездов. Фертов далеко не дурак и поступает здраво: если человека нельзя удалить, нужно его приблизить или хотя бы не отталкивать.

— Вот как! А ведь приезжал искать здесь поддержку, даже каким-то образом убедил Его превосходительство, что вы не на своем месте. Но когда дело дошло до составления справки о вашей работе, я им обоим сказала: своих не предаю, напишу объективно и непредвзято или поручайте кому-то другому. На том и ушли голубчики! Но вы все-таки счастливчик: на днях двух ваших коллег в областях уволили.

— Давайте за них выпьем! — предлагаю я, вздыхая. — Когда-нибудь и нам придется уйти.

— Когда-нибудь — не сейчас! А впрочем, может быть, они счастливее нас с вами. Если бы вы знали, что у нас теперь здесь творится!..

5. Еще один замечательный человек

Спускаясь в лифте, я заменяю в мобильном телефоне профиль «Без звука» на «Обычный» и просматриваю пропущенные вызовы: за последние полчаса три вызова и все от Курватюка. Вот уж кого воистину снедает нетерпение! Он, как и я, с трудом переносит подобные визиты в главк, но на этом сходство между нами заканчивается, ибо у него нет Семибрата и Клэр…

«Что-то сейчас будет? Пусть только откроет рот — и получит по зубам! Самое время поставить хама на место!» — думаю я и тем самым невольно взвинчиваю себя, растравливаю застарелую гордыню и злобу.

Но стычки не получается: вальяжно развалившись на пассажирском сиденье, раскидав ноги и оглаживая свободной рукой брюшко, Курватюк грызет яблоко, через раскрытую дверь выплевывая на тротуар семена. На лице у него прочитывается благодушие наподобие того, с каким верующие выходят на Пасху из храма.

— Хорошо принимали? — понятливо ухмыляется он, потягиваясь и хрустя суставами, и ловко зашвыривает куцый огрызок яблока в урну на тротуаре. — А у меня в желудке — спазмы и урчание: ни одна сволочь даже стакан чаю не предложила! Спасибо Коле, — кивает он в сторону водителя, — подкормил яблоком.

— Мне повезло больше: рюмка коньяка, конфета и бутерброд…

— Только и всего? А пахнет от вас хорошо. Пристойно пахнет. Нет, как хотите, а на обратном пути придется заезжать в супермаркет, иначе помру с голода. А еще я бы сегодня выпил водки. Вы как? Вот и ладно. А то накатило не пойму что…

«Вот тебе и раз! — думаю я о Курватюке, пока машина выбирается из лабиринта тесных улиц и переулков старого города. — Накатило? Водочки захотелось? Оказывается, ничто человеческое нам не чуждо».

Давно присмотренный нами супермаркет расположен на выезде из города, у сквера на пересечении проспекта с кольцевой дорогой. Здесь же — автомобильная стоянка и конечная остановка междугородних маршруток. И все-таки людей и машин на окраине мегаполиса на порядок меньше, чем в центре, и потому вавилонское столпотворение нам не грозит.

Вооружившись корзиной, мы с Курватюком проходим по рядам, как два давнишних приятеля перед предстоящим пикником, смотрим, щупаем, прицениваемся, отбираем упаковки с продуктами или возвращаем на стеллажи. Супермаркеты не моя стихия, и, оказываясь в подобном месте, я всякий раз норовлю поскорее скупиться и улизнуть оттуда. Но сегодня верховодит Курватюк, любитель потолкаться у витрин и прилавков. Он причмокивает языком, щелкает пальцами, втягивает ноздрями воздух и зачем-то принюхивается к очередной упаковке, затем обращает ко мне удовлетворенный взгляд и вопрошает:

— Ну как? Берем? По-моему, неплохой балык: срок годности приемлем, и все такое… А вот сыр, как вы относитесь к твердому сыру? Нет-нет, только не с плесенью! Для меня сыр с плесенью, да еще устрицы, жареные лягушки, вареные улитки вызывают нечто наподобие психологического шока, точно принужден питаться с помойки.

У кассы мы честно делим расходы поровну и идем к выходу: Курватюк — спереди, с полным пакетом провизии, я — позади, нежно и благозвучно позвякивая спиртным и минеральной водой. Со спины мне бросается в глаза, что Курватюк кривоног, но ступает ровно и легко, с плавным прискоком и слегка разбрасываясь ступнями в стороны.

«Хорошо идет, молодцевато! Вот что значит всю жизнь смотреть за собой, беречь здоровье, не объедаться на ночь и один раз в неделю сидеть на кефире и простокваше! — думаю я, припоминая откровения курирующего зама в редкие мгновения, когда из чиновника он превращается в человека. — Да еще, хвастался как-то, жена держит его в руках, не позволяет впасть в свинство».

При слове «жена» я тут же ощущаю застарелый привкус горечи во рту, в памяти промелькивает родное лицо: печальные глаза, укоризна во взгляде, пшеничные локоны на висках…

«Господи, доколе?!»

Чтобы прогнать от себя проклятую память, я ускоряю шаг, почти бегу, перепрыгивая через ступеньки на выходе из супермаркета, и ноги задают иной, дребезжащий ритм бутылочному звону в пакете.

«Напьюсь! Непременно напьюсь! — мысленно вторю я этому наглому, соблазняющему звону. — Доколе?! Сколько еще терпеть мне? Доколе?!»

— У меня мысль, Женя, — легко и непринужденно переходит со мной на ты Курватюк, как это бывает с ним в минуты душевного умиротворения. — Не люблю я этих остановок в пути: ноги мерзнут, стаканы сваливаются с капота, проезжие ротозеи смотрят в рот… Давай-ка лучше в машине!.. Не расплещем?

— Все зависит от Коли.

— Он у меня виртуоз. А, Коля? Задачу понял? — вопрошает у водителя Курватюк. — Не газуй и резко не тормози. А мы тебе бутерброд сварганим.

— Владимир Андреевич, как по маслу!.. — скалится в зеркало заднего вида осчастливленный похвалой Коля и плавно, с достоинством выруливает со стоянки на шоссе.

Тем временем мы с Курватюком принимаемся священнодействовать: на заднем сиденье застилаем полиэтиленовой скатертью пространство между нами, раскладываем на скатерти закуски, достаем «походные» пластиковые стаканчики и откупориваем бутылку «Премиум».

— Эх-ма! — радостно потирает ладони Курватюк, и улыбается во весь рот, и сияет глазами. — Все время держать на цепи собаку — запаршивеет! А уж про мужика и говорить нечего: помрет мужик, если хоть иногда с цепи не сорвется! Давай, Женя, наливай, у меня ведь, сам знаешь, рука не того… Тяжелая у меня рука.

Мы пьем и закусываем и снова пьем — под какие-то необязательные тосты и пожелания, и постепенно память во мне ослабевает, горечь отступает и прячется где-то глубоко-глубоко, в потемках моего естества, как Минотавр — в переходах своего лабиринта. Воистину, там ей и место, горечи, если не получается жить по любви, как заповедано Богом! А я тем временем окунусь в несуетные мгновения бытия, как в нирвану, — в алкоголь, в пьяные разговоры и рассуждения, в любовь к ближнему своему, которого на первый взгляд не за что привечать и любить…

— Любой строй несправедлив и порочен, если частная собственность распространяется на природные богатства: на землю и воду, на газ, нефть и уголь, на лес, воду, воздух, свет, — разглагольствует, прерываясь на пережевывание бутерброда с балыком и сыром, Курватюк. — Частная собственность должна быть ограничена возможностью только производить, а не пользовать.

— Согласен! Капитализм изначально построен на том, чтобы все это обманом и разбоем отобрать у всех и отдать сотне проходимцев. Денежные реформы, обвалы валюты, приватизации, реорганизации, обещания манны небесной и обеспеченной жизни, как в Америке и Европе, — это все ловушки для идиотов.

— Однозначно!

— Так же несправедлив и порочен любой строй, если он покушается на такие основы, как религия, к которой принадлежит большинство, и семья, которая крепит любое общество. Потому глубоко ненавижу и презираю сектантов и педерастов.

— Фи, педерасты! Я как представлю, что они между собой делают!..

— Но ведь кто-то им дает деньги, чтобы они, как раковая опухоль, внедрялись в здоровый организм и все там разрушали. А если кто-то дает деньги, а их, слону понятно, так просто не раздают, значит, у этого кого-то есть определенная и четко выверенная цель, или, чтобы было понятнее, мишень: человек нормальный с нарисованными кружками на груди, и в эти кружки, в эту грудь стреляют, чтобы рано или поздно поразить насмерть.

— Да ты коммунист, Женя!

— Я здравомыслящий беспартийный.

— А вот я был в партии. Посуди сам: как в те времена можно было не быть? Вступил как миленький, на партсобраниях выступал, поддерживал политику партии и клеймил империалистов — все честь по чести. Слова-то они говорили правильные…

— Я не был. Не по каким-то идейным соображениям, просто я кот, который гуляет сам по себе. Знаешь такую сказку? А ты был, и потому ты теперь заместитель прокурора области, а я всего лишь начальник отдела.

— Брехня! Партийность здесь ни при чем. Партийность всегда была только средством для достижения цели.

— А если противно пользоваться такими средствами?

— Противно? Значит, ты меня не уважаешь?

— Сейчас уважаю, а когда ты, надутый, важный, сидишь в своем кресле — губы выпятил, ноги в ботинках на столе, — и тычешь мне в морду пустяковую бумажку… Тьфу! Давай лучше о бабах…

— Ну вот еще — о бабах! У меня, между прочим, жена есть…

«Скажите пожалуйста, у него жена! И у водителя Коли — как бишь ее? Ася! А у меня — фьють!.. “Они любили друг друга так долго и нежно…” Жена — чтобы любить, память — чтобы горевать… У меня только память… А ведь так хочется все вернуть!.. Черт бы меня подрал!..»

— Гляди, всего ничего на донышке осталось, — встряхивает у меня перед лицом почти порожней бутылкой «Премиум» бесчувственный, не умеющий читать по чужим глазам Курватюк. — Неужели не одолеем? Все равно жинка по шее даст…

Я вытряхиваю в стопки остатки водки, скороговоркой выдавливаю: «За нас!» — мы молча выпиваем и так же молча, вяло, не ощущая запаха и вкуса, перетираем на зубах ломтики твердого сыра. Разговор сам по себе иссякает — да, собственно, обо всем возможном и невозможном уже переговорено. К тому же у меня на сердце снова тоска, но меньше всего я хотел бы сейчас поведать о ней Курватюку.

Машина несется, летит в пространстве наперегонки со временем. Не машина — равнодушный железный ящик, очеловеченный нами. И все, что есть вокруг нас, кроме живой природы, очеловечено нами. Время и место были бы мертвенны, как камень, не будь там всех нас, живых, смиренных и смертных. А кто или что очеловечило нас? И почему истинно человеческого так мало в человеке разумном? Почему?

Вот, например, тот же Курватюк — за что я нередко несправедлив к нему? Уж не из зависти ли? Господи спаси! Из-за гордыни? Возможно, что и так, — и, однако же, с гордыней в нашей системе далеко не уйдешь, гордыня — удел избранных. И можно ли назвать нравственное сопротивление хамству в лице высочайше орущего на вас чиновника ее скрытым синонимом? Или строптивым характером, как несколько иначе обозначил гордыню Фертов? Тогда сие — обо мне.

Что до Курватюка, то теперь мне представляется — он не столько подл, сколько простодушен и не уверен в себе, а в естественной, неагрессивной среде и вовсе похож на человека. Главное, не беспокоить его проблемами, не наступать, точно пугливой ящерице, на хвост. А вот в своем служебном кабинете он часто напоминает ужаленную осой гиену. Как все-таки меняет всех нас милицейский жезл, судейская мантия, маршальские погоны или еще какая-нибудь отличительная штуковина! И пустое дело — пытаться не допускать таких, как Курватюк, до сановного кресла: как разглядишь в простом и обходительном пареньке замашки взбесившегося чинодрала?

«Жандарм может быть хорошим человеком вне службы, но на службе он все-таки жандарм», — внезапно припомнил я здравую сентенцию из одной полузабытой книги.

Но сегодня я вижу не «жандарма», но человека — выпившего сверх меры, добродушного, слабого, незлого. Как научиться никогда и ни при каких обстоятельствах не испытывать к нему зла? Никогда и ни при каких обстоятельствах?! К нему и к кому бы то ни было другому?!

6. Зеркала и зазеркалья

День прокуратуры по решению Фертова коллектив аппарата встречает в загородном ресторане. Высочайше велено явиться на банкет с женами и мужьями, что не всем пришлось по душе, но недовольные возмущаются шепотом, точно оробевшие суслики, прячась по норкам и углам.

К восьми вечера коллектив собран в фойе и в зале ресторана, но сесть за накрытые столы никто не решается — не прибыл Михаил Николаевич.

Ближе к остекленному входу, у зеркальной стены рядом с гардеробом, стоят ответственные лица — заместители с женами, — посмеиваются, травят анекдоты, вполголоса переговариваются, принимают из рук у жен сумочки и ридикюли, пока те прихорашиваются перед зеркалами. Со стороны мне кажется, что все они выскользнули из зазеркалья и раздвоились и потому их больше, чем есть на самом деле.

Среди прочих я впервые вижу жену Курватюка, высокую горбоносую брюнетку с живыми оливковыми глазами, с начала вечера не отпускающую его локоть. Мне она чем-то напоминает древнюю гречанку с амфор, зачем-то сменившую тунику на вечерний костюм. Женщина не в моем вкусе, думаю я благосклонно, но как засматривает мужу в глаза! Интересно, была ему учинена выволочка за нашу недавнюю поездку в главк? Нет, наверняка обошлось.

Котик явился без супруги, как, впрочем, и я, — но если в моем случае все более или менее понятно (я даже не стал звонить жене, предвидя отказ), то у Владимира Елисеевича личная жизнь всегда отделена от службы. Но это не повод, поговаривают, на его жене завязано то, что Котик негласно и не совсем законно затевает с коммерцией. И здесь он прав: зачем лишний раз светиться на ушлой публике?..

Что до остальных… Из своего укрытия (я сижу в противоположном от гардероба углу в мягком кожаном кресле под двухметровой финиковой пальмой) я обвожу взглядом фойе: одни бесцельно блуждают, заглядывают в зал, маются ожиданием предстоящего торжества, другие выскакивают на мороз покурить, третьи знакомят коллег с женами, а наиболее нетерпеливые суются с вопросами к Чумовому: что да как?

— Михаил Николаевич сейчас будет. Ждем! Вы что, три дня не ели? Так выпейте пока кофе, — точно сытый тигр из вольера, рыкает на них Богдан Брониславович и немедля переводит взгляд на свое отражение в зеркале: хорошо ли смотрится, распоряжаясь и управляя?

Рядом с Чумовым — его жена, некогда миловидная, а теперь, как это называется у волокит и пошляков, несколько подуставшая от прожитых лет особа с вялыми формами и оплывшим лицом. Из-за пальмовых ветвей мне хорошо видно, как она пытается соответствовать статусу вице-леди: говорит больше других, жестикулирует, раз за разом нетерпеливо дергает мужа за рукав, живо оборачивается то к одному, то к другому собеседнику, завязывая нить разговора на себя. У нее крашеные, льняного отлива волосы и темные брови скобкой, и когда говорит, она или прикусывает губу, или вскидывает брови, и тогда лицо ее приобретает выражение недоумения и обиды. А еще у нее неспокойные, ищущие глаза, и многие в управе знают тому причину: она высматривает Алину Грешкову, с которой у ее благоверного затяжной, как парашютный прыжок, роман.

«Глупая ты баба! — с немым посылом взираю я на эти жалкие бегающие глаза. — Или раз и навсегда вырви скверну с корнем, или не позорься!»

И в самом деле, презрительные, полные негодования взгляды только придают веса (в глазах других) более молодой и рьяной. Грешкова и без того дефилирует с высоко поднятой головой, хотя прекрасно понимает: многие женщины в погонах, которые за глаза ее порицают и ненавидят, в душе завидуют ей. Еще бы не завидовать: стремительная карьера, достаток (притча во языцех), поощрения и награды — и все это за умелое и циничное использование того, что именуется женским началом, в противовес замыслу Божьему…

«Что-что, Евгений Николаевич? — немедля смиряю я свой праведный гнев. — А как же Аннушка? Позволь поинтересоваться: чем она лучше этой записной лахудры на шпильках? И чем, в данном контексте, ты отличаешься от Чумового? Да, таков человек во всей красе: вслух осуждает другого за то, что втайне совершает сам!»

Но вот и Грешкова — легка на помине: худая, слегка кривоногая, с как бы вытянутым вперед лисьим личиком, на котором кожа напоминает папирус. В руках у нее соболья накидка, ярко-рыжие кудри взбиты и ловко раскиданы по плечам, декольте глубже, чем могло быть, юбка короче того уровня, какой диктуется текущим моментом, но главное сапоги — высоченные, выше колен, точно у проститутки с кольцевой дороги. И бесцеремонный, цепкий, оценивающий взгляд.

Широким шагом (а как иначе пройдешь в таких сногсшибательных сапогах?) она шагает к гардеробу, по ходу приветственно кивая прокурорам и прокуроршам, кивает и заместителям и улыбается их женам, не глядя сдает накидку юной гардеробщице и зашвыривает в сумочку полученный взамен номерок. Затем сует носик к зеркалу, вертит головой, проводит пальцами по тонким бровям, поправляет на висках завитушки и наконец, обернувшись к собравшимся в фойе, небрежно выворачивает и отставляет в сторону ногу. «Вот я какая!» — демонстрирует она всем своим видом.

А собственно, какая? — я разглядываю ее исподтишка из-за финиковой пальмы. Не знаю, на что она годится в постели, но среди красавиц такой не бывало, а что до спутницы жизни, то сие явно не ее профиль. Хотя для тех, у кого есть спутница, но не хватает разнообразия в постели…

«Тьфу! Какое разнообразие может быть с жабой под одеялом? — все-таки не сдерживаюсь я и, отвернувшись, внезапно ловлю на себе взгляд еще одной дамочки — Квитко, взгляд мимолетный, соскальзывающий, не взгляд, а летучая паутинка, каковой бывает у людей близоруких, которые смотрят в толпу, никого не различая. — Тебе-то чего надобно? Поезд давно ушел, и дым разметало ветром. Или ты всего лишь наводишь резкость на знакомых лицах, чтобы в следующую секунду от них отвернуться?»

И все-таки взгляд Лилии Николаевны — Лили, как она однажды просила ее называть, — пусть даже непреднамеренный и случайный, задевает во мне какую-то печальную, оборванную на высокой ноте струну. Несыгранная и позабытая, но мелодия! Тупиковая ветвь в лабиринте жизни. Львов, дорога, дождь, Адажио Альбинони…

Сколько женщин, столько загадок. Нет, не так. У природы одна пьеса, и каждая женщина, в зависимости от обстоятельств, играет в этой пьесе ту или иную роль: сегодня она хранительница очага, жена, завтра — любовница, утром она обманута, вечером — обманывает сама. И потому праведница Квитко легче легкого может обернуться назавтра Грешковой и наоборот.

То-то моя жена никогда не жаловала подобные посиделки! Что ни говори, а женский взгляд гораздо зорче и острее мужского, и если меня брала нередко оторопь от пребывания в нашем вертепе, то каково бывало в такие минуты ей?..

Мои размышления прерывает появление Фертова. Впереди него летит легкий вздох, как перед проходом голливудской знаменитости на красной дорожке, сотрясается воздух — это сдвигаются, смыкаются в тесные ряды для приветствий и поклонов прокуроры разных мастей и их жены. И вот уже Михаил Николаевич шествует между нами, как некогда шли по каменным плитам Рима Август, или Нерон, или еще кто-то там, — лощеный, надушенный, с идеальным пробором в волосах, с золотыми запонками в манжетах и в строгом номенклатурном галстуке с красно-синей полосой. Не останавливаясь, все так же размеренно и неторопливо он направляется в зал и красноречивым жестом приглашает всех за собой.

Агнцы бредут за пастырем, проталкиваются в широкую двустворчатую дверь и рассаживаются за столами — кто норовит поближе к заветному столу с руководящим составом, кто подальше, чтобы лишний раз не попадаться начальству на глаза. Я подсаживаюсь к своему отделу — так мне привычнее и проще.

— Ах, Евгений Николаевич, я боялся, вы нас покинете! Коньячка или водочки? — уже орудует над столом бутылками со спиртным длиннорукий Мешков. — Понял, уже наливаю. Сегодня водка — наш девиз! А вот Сорокина пить отказывается. Как это понимать? Влепите ей взыскание, я вас очень прошу!

— Я пью вино, — демонстрирует мне бокал, наполовину наполненный густым рубиновым напитком, Сорокина. — А Мешков, всем известно, — гад и трепло!

— Не обращайте внимания, Алла льстит мне. Я ей симпатичен — вот она и того… льстит, — продолжает дурачиться неугомонный Мешков; жонглируя бутылками с коньяком и водкой, как заправский бармен, он оборачивается к Дурнопьянову: — Андрей, где твоя рюмка? Сволочь! Уже втихомолку вкусил и закусываешь? Положи колбасу на место! И вообще, как правильно: Дурнопьянов — дурно пьян или пьян дурно? То есть попусту…

— Мели, Емеля! — благодушно отзывается Дурнопьянов, который и в самом деле что-то жует. — А Ващенков где? Опять болен?

Но вопрос повисает в воздухе, потому что по залу уже растекается и нависает тишина. С рюмкой минеральной воды в руке (он не употребляет спиртного) Фертов ждет, пока улягутся последние звуки: возбужденное бормотание, звяканье приборов о фарфор, проезд по паркету придвигаемых стульев. Но вот уже слышно, как где-то под потолком наскакивает на стекло сумасшедшая муха, и тогда наконец Михаил Николаевич звучным, хорошо поставленным баритоном произносит здравицу:

— Уважаемые коллеги! Позвольте мне…

7. Праздничный полустанок

Замечательное дело — праздник! Вернее, замечательно предощущение праздника, его ожидание, надежды, что вот он придет — и жизнь изменится в лучшую сторону. Но с возрастом, с каждым прожитым днем я все больше уверяюсь в обратном. Праздник — порождение молодости, у которой впереди необозримая жизнь с ее подарками и превращениями. Зрелость, напротив, напитывается ядом мудрости и ясно осознает, какой жестокий обман кроется в ожидании завтрашнего чуда. Зрелость знает: ничего не бывает потом! Человеческое бытие, за редким исключением, напоминает пригородный поезд, ползущий по рельсам от станции отправления к конечной станции. А праздник — это такой себе полустанок на пути, где тебя никто не знает и не ждет. Пристанционные огни, за ними — чужие селения, профиль незнакомой женщины за окном медленно отходящего вагона (возможно, она всю жизнь ждет одного тебя), обрывки музыки, подхваченной и в одно мгновение унесенной ветром. Но тебе не суждено сойти на этом полустанке, обнять эту женщину, укрыться под кровлей ее дома, ибо жизненный путь проложен без учета твоих пожеланий и надежд. Как уверяют фаталисты, предопределен свыше. Положим, подойду я сейчас к Квитко, возьму ее за руку, посмотрю проникновенно в глаза — и что же? Но голос надежды где-то в глубине моего естества обнадеживает: а вдруг?..

Нет, я боюсь праздников: в последние годы они все чаще отдают во мне горьким похмельем.

Тогда что я делаю здесь? Может быть, воспользоваться танцевальной паузой и уйти по-английски, ни с кем не прощаясь? Но что-то удерживает от такого шага. Что?

«А черт его знает! — отвечаю я сам себе и принимаюсь вертеть головой по сторонам. — Ну-ка, что тут у нас за праздник?»

А веселье в самом разгаре. Свет в зале пригашен. Звучит живая музыка. Ресторанная певичка на эстраде, неудавшаяся звезда в прозрачной цветастой блузке, обтерханных джинсах и громадных уродливых башмаках, щекочет сердце звуками глубокого, приятного, с характерной для прокуренных связок хрипотцой голоса. Одни танцуют, другие прихорашиваются у зеркал, третьи переминаются с ноги на ногу на морозе, за прозрачной стеклянной дверью, и вожделенно курят, четвертые бубнят и продолжают пить за столами, пятые прогуливают в фойе жен, носят им кофе в крохотных чашечках и сладости на блюдцах. Все в своей стихии, в своей стае, в своем кругу. Это хорошо, это просто замечательно, что человек не в состоянии выжить на земле в одиночку! Плохо, что стая иногда загрызает своего как чужака…

Сегодня я чувствую себя чужаком. Я брожу из зала в фойе и обратно, пью кофе, вдыхаю сигаретный дым, вплывающий через неплотно прикрытую дверь вместе с морозным воздухом улицы. Мне хорошо одному, мне так невыносимо одному! Но где найти человека по душе, с кем хотелось бы перекинуться парой-другой фраз? Вот если бы рядом была жена!.. Я поил бы ее кофе со сливками, водил к зеркалам и шептал на ухо, что все у нее замечательно: прическа не растрепалась, платье сидит по фигуре, а вовсе не морщит, как ей кажется, что на нее оглядываются не просто так, а потому что она самая-самая… Но жены нет со мной рядом, и мне начинает казаться, что я потерялся в этом вертепе. А деваться некуда, единственное мое пристанище — кресло под финиковой пальмой — занято: Гнилюк, чтоб ему пропасть, обосновался там со своей разукрашенной, похожей на надувную куклу из секс-шопа супругой.

— Гнилюк, скотина! — роняю я сквозь зубы и спешу убраться прочь, ибо «надувная кукла» заметила меня и приманивает ладошкой.

Ну уж нет, сегодня я слеп и глух! Повадки этой статс-дамы достаточно хорошо мне известны: самовлюбленная дура, бесцеремонная и приставучая, особенно если выпьет лишнего. Ее благоверный давно и безоговорочно рогат, но не остается в долгу. В управе эта семейка — притча во языцех: то они подрались на детской площадке у собственного дома, то Гнилюк был пойман супругой во время загородного рандеву с молоденькой секретаршей, то мадам Гнилюк явилась за полночь с работы с синяком под глазом и в рваном платье.

Я возвращаюсь в зал и затираюсь в компанию молодежи, ожидающей следующего танца. Здесь Сорокина, Кукса, а чуть поодаль — мои «добрые друзья»: тощая Нигилецкая с лицом улыбающейся ведьмы и Петелькина, похожая на застывшего торчмя майского жука. Далее, у самых окон, я вижу Квитко с двумя безликими подружками, с которыми она часто бегает в торец здания прокуратуры, чтобы поболтать и выкурить сигарету.

«Ну вот, все в сборе!» — хочется съязвить мне, но совесть не позволяет: все-таки Сорокина с Куксой не имеют ровно никакого отношения к моим счетам и обидам.

Снова звучит музыка, и тут же насмешник Кукса хватает Сорокину за локоть и движением глаз указывает ей на кого-то с противоположной стороны зала. Там только что появился Фертов, до того изволивший пить чай с лимоном в фойе. Он один-одинешенек, подхалимничающая свита где-то отстала, и мне хорошо видно: Михаил Николаевич в раздумье — сесть за стол или вернуться в фойе. Но не тут-то было: к нему немедля устремляется Алина Грешкова. И хотя ноги у нее плохо сгибаются в коленях, обжатых узкими раструбами сапог, она твердо и уверенно пересекает по диагонали зал, встряхивая по ходу кудряшками и не обращая внимания на злоречивый шепот у себя за спиной. Подошла, легкий книксен, — и вот уже они двигаются в медленном танце…

— Учись, Алла! — проталкиваясь с Сорокиной мимо меня к эстраде, научает ее ехидный Кукса. — Ты думаешь, работой красен человек? Человек красен сапогами…

И ведь тысячу раз прав этот злоречивый насмешник! Уже который год умница Сорокина перебивается на скромной должности прокурора отдела, тянет на себе воз и маленькую тележку за двух мужиков, а привечают и чествуют Алину Грешкову.

Чтобы не мешать танцующим парам, я перебираюсь к ближайшему окну и усаживаюсь на подоконник. Здесь уже кто-то побывал до меня: на подоконнике оставлена недопитая рюмка и блюдечко с двумя подтекшими, в сахарных наплывах лимонными дольками.

Что ни говори, а все в жизни неоднозначно, флегматично думаю я, глядя в зал невидящими глазами. Черное и белое — это только для дураков. И даже такой окрас, как у зебры, неприемлем. Вот, например, Нигилецкая: ведьма ведьмой, а носы своим детям подтирает, квохчет возле них, светится любовью. А после кладет детей спать, садится в ступу и летит пить кровь ближнего своего. Гнилюк воспитывает чужого ребенка. Или вот Грешкова… Нет, хватит, к черту Грешкову! Я ведь обещал себе — никогда и ни к кому не испытывать зла!

Я прикрываю глаза и вдруг вспоминаю, совершенно необъяснимо, не ко времени и не к месту, следователя прокуратуры Пролетарского района города Донецка Тищенко, угрюмого, замкнутого, немного не в себе, как злословили работавшие с ним бок о бок. Я проходил тогда практику в этой прокуратуре, и Тищенко поручал мне всякую мелочовку: изготавливать фототаблицы, составлять описи уголовных дел, допрашивать от его имени свидетелей, которые, как правило, ничего не видели и не знали. А вот на место происшествия брал меня редко: говорят, уже в те годы бывали случаи обнаружения расчлененных трупов…

«Там руку найдет, там — ногу, — злословили мне на ухо некоторые коллеги Тищенко. — Все это надо осмотреть, описать — как тут крыша не поедет! А у него крыша худая: нет бы выпить и расслабить сознание — так нет, он стихи про любовь читает».

Как-то я неосторожно обмолвился Тищенко о его привязанности к стихам.

«Читаю, — подтвердил он и достал из ящика стола толстую книгу в бежевом переплете с золотым тиснением: “Песнь любви”. — Иначе здесь не выживешь: или водка, или сумасшедший дом. А стихи… Я больше других люблю Маяковского. Что смотришь? Выучил в школе “Левой, левой…”. А вот ты послушай…»

И он прочитал наизусть — не заглядывая в книгу, играя желваками и глухо, отрывисто чеканя слова:

Дым табачный воздух выел.

Комната –

глава в крученыховском аде.

Вспомни –

за этим окном

впервые

руки твои, иступленный, гладил…

«Вот где поэзия! “Дай хоть последней нежностью выстелить твой уходящий шаг”. Точно душа надорвалась… — Тищенко захлопнул книгу и протянул ее мне: — Возьми, почитай на досуге. Здесь много шелухи, но есть стихи, без которых жить трудно. Невозможно жить!»

Странная штука память! С чего бы мне вспоминать сейчас Тищенко? Чтобы эти, Грешковы и Гнилюки, не думали, что все вокруг такие, как они? Так им наплевать, они живут в другом мире, где свои правила и законы. Что ей, Грешковой, сердце, когда есть разум? У нее на ночном столике в лучшем случае какие-нибудь «Тридцать три способа обольщения». Тогда зачем мне помнить? Чтобы не мнилось: остался один на свете?..

— Вы сегодня не танцуете? — негромкий голос Квитко отвлекает меня от неприятных размышлений. — Что так?

Я поднимаю глаза, и, судя по всему, в них прочитывается неподдельное изумление, потому как на скулах и открытой части шеи у Лилии Николаевны внезапно проступают пунцовые пятна, а пальцы принимаются непроизвольно теребить ворот блузки.

«Если бы было позволено танцевать на столах, как в том ресторане во Львове, тогда так и быть — пустился бы в пляс», — вертится у меня на языке фраза, полная скрытой желчи, но пунцовые пятна на шее у Квитко и ее странный, чуть косящий взгляд, точно она хочет, но отчего-то стыдится смотреть мне в глаза, делают в принципе невозможным подобный тон в общении с нею.

— Не решаюсь кого-нибудь пригласить, — говорю я первое, что взбрело в голову, а тем временем недоумеваю: как это она после всего, что между нами произошло, отважилась подойти с разговором? — Те, кто мне приятен и интересен, не отвечают взаимностью. В свою очередь, не хочу приглашать тех, кто ожидает этого от меня.

— А как вы узнаете, что вам отвечают взаимностью? Неужели видно?

В ответ я с улыбкой знатока душ человеческих развожу руками: разве стоял бы у окна в одиночестве, если бы не знал?!

— Тогда, может быть, со мной?.. Или вы…

О чем речь? Разумеется! Я не могу позволить себе выглядеть в глазах у кого бы то ни было, и особенно в глазах этой дамочки, идиотом или законченной сволочью. И потому беру Квитко под руку, мы идем в круг, там она кладет невесомые ладони мне на плечи и запрокидывает лицо к моему лицу.

Танец медленный, тягучий, и если бы у нас с Лилией Николаевной все-таки случился роман, мы смогли бы, пользуясь моментом, обняться на людях, коснуться щекой щеки, дыхание слить с дыханием. Но мы движемся отстраненно и осторожно, чтобы каждое случайное прикосновение одного не могло быть неверно истолковано другим. Вот уж странный случай: изо всех сил изображать, что мы совершенно не интересуем друг друга как мужчина и женщина! Но тогда зачем мы рядом? Ведь это так противоестественно — обнимать женщину и даже не помыслить, какая у нее теплая и нежная под платьем кожа!..

«Вы на меня не сердитесь, нет?» — заглядывает мне в глаза Квитко, словно провинившаяся школьница, но боится и слово молвить — только вздыхает и немо шевелит губами.

«За что, милая? — так же немо вопрошаю я и улыбаюсь ей в ответ. — Разве можно быть виноватым в том, что любишь другого? А если даже не любишь, а просто не желаешь быть подстилкой для случайных людей, никакой вины в том нет: ведь ты и меня не любишь».

Руки ее ослабевают, она увереннее укладывает их мне на плечи и почти не деревенеет, когда касается моего тела своим. Ей уже хорошо, даже весело, она о чем-то вспомнила и хочет, но все еще не решается поделиться со мной. Наконец не выдерживает и, смеясь вполголоса, вскидывает на меня лукавые глаза:

— А помните, как вы угощали меня в кафе недалеко от Олесского замка? Я тогда думала: зачем уговариваю вас выпить? Как поведете машину? А после всю дорогу до Львова дрожала от страха как осиновый лист…

8. Бдения и сновидения

Одна из моих любимых книг — «Темные аллеи» Ивана Алексеевича Бунина. Там есть рассказ «Холодная осень», который я перечитываю всякий раз, когда особенно тяжело на сердце или глухая, беспричинная тоска меня донимает. В такие часы я усаживаюсь к горящему камину или укладываюсь на диван, на кудрявую баранью шкуру, зажигаю длинноногую напольную лампу и раскрываю бунинский том. «Ты поживи, порадуйся на свете, потом приходи ко мне», — в который раз перечитываю я простые и печальные строки из рассказа. Или вот эти: «…а что же все-таки было в моей жизни? И отвечаю себе: только этот холодный осенний вечер».

Тоска, да и только!

Я снова и снова возвращаюсь к этим фразам, потом закрываю глаза и спрашиваю уже себя: «А что было в моей жизни?» И всякий раз соглашаюсь с внутренним убеждением, что было многое, замечательное и не очень, — не в пример героине бунинского рассказа. Но лишь начнешь вспоминать — и память чаще всего переносит меня к одному-единственному эпизоду из прошлого: нашей первой с женой ночи, — как если бы ничего другого, более значимого и достойного, не случилось больше со мной.

А ночь была странная, если не сказать больше: святая ночь! Святая потому, что с вечера до утра мы оставались одни в комнате и ни на минуту не сомкнули глаз — всё говорили, всё засматривались друг на друга, и самое большее, что я мог позволить себе, это как бы невзначай касаться ее руки и слегка сжимать ее ладонь своими пальцами. А ведь еще изначально, с первых минут встречи и мне, и ей было ясно: та незримая грань, которая по жизни разделяет мужчину и женщину, уже нами пройдена, мы духовно близки, и дело только за малым — за первым поцелуем. Но я все не мог решиться, и только смотрел в глаза, и гладил, гладил ее ладонь.

И лишь под утро, когда стало сереть за окном, она вдруг прервала меня на полуслове, коснувшись моих губ мягкой шелковистой ладонью, погасила лампу и раздернула шторы. Скудный свет как бы нехотя протек из-за стекол, и комната стала размытой и зыбкой, как на фотографическом снимке в ванночке с проявителем.

— Я думала — отважишься или не отважишься? — прислонившись спиной к стене у окна, произнесла она подсевшим из-за бессонной ночи голосом, и в нечетком предрассветном мареве на мгновение показалось — она за что-то сердится на меня.

— Дело в том… Я боялся обидеть вас…

— И правильно, что боялся. Получил бы от ворот поворот. На дух не переношу наглецов.

— И?..

— Какого цвета у тебя глаза? Вчера при солнечном свете были голубые, а сейчас — серые.

Я придвинулся к ней почти вплотную, но, все еще опасаясь случайных прикосновений, только и отважился пошевелить у ее губ своими губами.

— Ты меня всерьез выбрал? На всю жизнь? — спросила она, пытливо заглядывая мне в глаза. — Если по случаю, лучше уходи.

— А ты?

— Я не выбирала — сразу поняла: мой!

У меня перехватило дыхание, пальцы задрожали, но я все-таки сумел коснуться ее волос — еще совсем робко и неумело, как случайный человек выпутывает из прядей другого крохотный листочек или ватную тополиную пушинку.

— Тогда… Можно я тебя поцелую? — не различая собственного голоса, едва выдохнул я.

— Теперь тебе все можно…

Внезапно я просыпаюсь от глухого хлопка — это злосчастный томик Бунина выскользнул из моих рук и ударился о пол возле дивана. Камин давно погас, даже угли не тлеют — перегорели в пепел и золу, и в комнате сеется мягкий светящийся полумрак, какой бывает зимними снежными ночами, когда лунный свет сливается с сиянием выпавшего накануне снега.

«Ну почему, — думаю я все еще в плену негаданных сновидений, — сны обрываются на самом-самом?.. Касаются души, но равнодушны к телу?.. Что плохого в том, чтобы еще раз — пусть во сне, в забытьи или как-нибудь еще — ощутить тот первый, сокровенный поцелуй?.. Ощутить как бы наяву: ведь когда спишь, не различаешь, сон это или частица прошлого бытия…»

Какое-то время я лежу отрешенно, в безвременье, с ощущением, словно меня снова обокрали. На душе — несказанная обида, там пусто и горько, и не столько потому, что жены нет рядом, а в первую очередь потому, что наш сокровенный поцелуй уже никогда не повторится. Было — и кончено! Вышел, закрыл за собой дверь, а ходу назад нет… Может быть, потому мужчины и женщины изменяют друг другу — в надежде на повторение первозданного чувства? Увы, и эта надежда несбыточна, ведь жизнь человеческая соткана из штучных ощущений: первый поцелуй, первая ночь, первый ребенок, первая смерть. А когда что-то повторяется, то этому нет цены: уже — вторично, уже — штамповка с конвейера, уже — с оскоминой. Другое дело сновидения. Но сны почему-то всегда обрываются на самом-самом…

— Вот как оно устроено! — бормочу я, и звук голоса вязнет и теряется в сумеречных закоулках комнаты. — Обретая — теряешь, теряя — обретаешь другое. И так шаг за шагом. Пока в итоге не обретешь смерть.

Выпростав ноги из пледа, я сажусь, отыскиваю в полумраке ламповый шнур с кнопкой выключателя и зажигаю свет. На часах — без четверти пять утра, время беспробудно спать и видеть второй, третий, четвертый сон — как кому повезет. Мне повезло — на один, но зато какой! Я закрываю глаза и усилием воли приманиваю к себе недавнее видение, но увы… Мартышкин труд, иначе не скажешь. Последнее время я только и делаю, что пытаюсь вернуть то одно, то другое. Вероятно, так поступает человек, у которого все в прошлом. Черт подери, какое прискорбное подведение итогов!

Я встаю, нашариваю шлепанцы и пускаюсь в путь по темному дому. Ну уж нет, да здравствует свет! Пусть горят люстры под потолком, бра на стенах, настольная лампа у меня в кабинете! Праздник еще не закончился, поезд недвижно стоит на полустанке! Да здравствует мгновение, в котором я теперь обитаю!

И я по ходу щелкаю выключателями, комнаты заливает искусственное сияние, и они становятся обитаемыми и одушевленными. А я тем временем припоминаю то, что припоминается. Вчера Квитко сказала мне после танца, когда я провожал ее к столу:

— Можно мне хотя бы иногда говорить с вами? Вы не будете против? Хотя бы иногда?..

А ведь я хотел потоптаться в ее цветнике — и только. Как все-таки облегчает душу, когда тобой не совершена очередная пакость! Хотя почему пакость? Ведь если женщина живет без любви, если у нее пустые глаза и ранние морщинки по краям губ, если она ищет собеседника в каждом мало-мальски приличном человеке, то она живет противоестественно и грешно и природа рано или поздно отомстит ей за это. Уж лучше пусть спит с человеком, к которому она тянется, чем бесчувственное одиночество вдвоем с нелюбимым. Но так представляется мне, а что по этому поводу думает она?

Как бы там ни было, я несказанно рад нашему примирению, или не так, не примирению — восстановлению приязни, ненадолго утраченной нами. Уже только одно это наполняет мое вчерашнее пребывание в ресторане определенным жизненным смыслом. А ведь я не хотел идти в этот вертеп, но судьба распорядилась иначе — и вот результат.

Да, Всевышний мудро играет нами в шахматы, а мы всё думаем — это незамысловатая игра в поддавки…

Мой ночной рейд заканчивается в прихожей, потому как именно оттуда разносится по дому странное дребезжание, словно снаружи кто-то негромко, но упорно торкает входную дверь плечом.

— Ты, Абрам Моисеевич? Скотина! — наконец соображаю я спросонок.

А пора бы уже проснуться: вчера я прибыл из ресторана за полночь, и вынужденно загулявший кот остался без своего куска ливерной колбасы. Ну что, оголодал на морозе?

— А-а! — орет кот, заслышав мои приближающиеся шаги.

Я приоткрываю дверь, и в образовавшуюся щель тут же врывается разобиженный Абрашка, шмыгает у меня между ног и целеустремленно жмет на кухню, к кормушке.

— А-а! — утробно и негодующе кричит он оттуда: мол, чего ты там, давай, давай!..

Но я нетороплив, и, покуда роюсь в холодильнике, шуршу упаковкой и отрезаю шмат колбасы, кот шалеет: заплетает мне ноги, цепляется когтями за полу халата и всей тяжестью повисает на мне.

— Ага! Голод не тетка! Будешь шляться по ночам? Уже никудышный, старый, беззубый кот, а все по молоденьким кошкам! Ужо тебе, коту! — приговариваю я нарочито ворчливым тоном, точно пеняю животине. — Ну, получай!

Абрам Моисеевич жадно хватает колбасу, поворачивается ко мне задом и принимается чавкать и рычать, рычать и чавкать. Старина плохо ест, у него и в самом деле стерлись зубы, а нижняя челюсть сворочена после давней драки с соседской собакой и кое-как собрана пьяным ветеринаром. Не кот, а боевой инвалид!

Двенадцать лет назад мы с женой купили Абрашку на рынке за десятку. Он жался на плече у продавца, зеленого мальчишки с повадками заправского предпринимателя, и дико таращился на мир Божий.

— Посмотри, какой замечательный котенок! — неосмотрительно сказал я жене. — Черный, пушистый, с желтыми глазами! По всему видно — настоящий разбойник.

— Это кот, — сказал мальчишка и приподнял кота за холку.

— И сколько ты за него хочешь? — заинтересованно спросила жена.

— Десятка сойдет?

— Нет, я не для того, чтобы покупать, — запоздало спохватился я. — Мне не нужны в доме коты! Шерсть клоками, и этот едкий запах, когда они метят углы…

— В твоем доме давно уже завелись мыши, — принимая Абрашку у мальчишки и передавая его мне, улыбнулась жена. — Кроме того, посмотри: он пошел к тебе на руки и замурлыкал! И ты не хочешь такого кота? У вас с ним любовь с первого взгляда.

Что ж, может быть и любовь. Только Абрам Моисеевич оказался и на самом деле разбойником: задирал собак и соседских котов, упорно метил углы и на глазах у жены пытался отвоевать у меня первенство в доме. Одного только не делал, сволочь, — ни под каким видом не желал ловить мышей…

Я наклоняюсь и ласково треплю кота по холке.

— Р-р-р! — ответствует тот и отодвигается от меня с остатками колбасы в зубах.

— Печально, брат! — говорю я коту, как обращаются к своему самому сокровенному собеседнику. — Шерсть свалялась, ведешь себя как бомж. И вид у тебя какой-то занюханный, сиротский. А все потому, что она нас бросила…

И снова я о жене. Что за ночь сегодня, право! Сначала сновидения, потом бдения, но и во сне, и наяву мысли возвращаются к одному и тому же — к ней. Видимо, кривая падения достигла для меня критической точки, за которой — огнь сернокипящий.

А ведь я не ожидал от себя такой слабости духа. Мне всегда казалось, что любви как таковой не существует в природе, она придумана поэтами и лжецами — любителями поваляться в чужой постели, а есть влюбленность, помноженная на основной инстинкт и со временем перерождающаяся в привязанность и привычку. И как бы в подтверждение того на протяжении супружеской жизни не раз и не два случались у меня периоды охлаждения и даже неприязни, но периоды кратковременные и быстро преходящие.

Так было и после нашей разлуки: я бодрился, ощущал себя молодцом, посматривал на других женщин, а недолгие приступы тоски, насмешничая, называл вирусной инфекцией наподобие насморка. Но со временем приступы усилились, жена стала сниться мне по ночам, и по любому поводу, к месту и не к месту, я поминал ее имя, хотя почему-то боялся произнести его вслух.

Вот и сейчас, едва я вымолвил: «А все потому, что она нас бросила», как этого оказалось достаточно, чтобы ощутить сильнейший приступ удушья и одиночества.

— М-м! — мычу я, точно у меня флюс, и несусь, убегаю из кухни вон — слишком многое здесь напоминает о ней.

Но в столовой о ней напоминает обеденный стол и место, где любила сидеть, в прихожей — зеркальный шкаф-купе, в котором по-прежнему хранятся ее вещи, в библиотеке — укромный уголок в углу дивана под лампой, где любила сиживать, укрыв ноги пледом, и перелистывать какую-нибудь книгу или альбом с фотографиями.

Черт подери! Оказывается, вот из-за чего я притащился в библиотеку — из-за фотографий! Меня всегда занимали старые снимки, на которых она совсем еще юная, еще «до нашей эры», когда меня и близко нет рядом. Вот она — с русой косой через плечо, большеглазая и уже слегка близорукая, в ромашковом платьице с отложным воротником. А вот вместе с каким-то волосатым типом, засматривающим ей в глаза. Следующий снимок и вовсе отвратителен: она на пляже, в открытом купальнике, в кругу неведомых мне друзей. Как можно — без меня и в купальнике?! Ведь я совсем не знаю ее такой! И главное, никогда уже не узнаю.

Если бы я мог, если бы только мог перенестись в те затянутые песком забвения часы и минуты, прикоснуться к ней, взять за руку и увести! Если бы такое случилось, я никогда не позволил бы ей от меня уйти!

Я вынимаю из альбома фотографию — ту, где она с косой, затем достаю свой школьный выпускной альбом — и наши две фотографии ложатся вместе. Два красивых юных человека, которые еще ничего не знают друг о друге. Но которым суждено узнать многое, потому что вскоре они станут одним целым.

На мгновение я забываюсь и едва не произношу ее имя вслух…

9. «Пошло слово любовь…»

Под утро я засыпаю и сплю долго, но неспокойно. Сновидений нет, или мне кажется, что их нет, а есть какое-то зыбкое существование между двух миров — материи и эфира. Я не бодрствую и не сплю и осознаю это какой-то отдаленной, потаенной стороной сознания. Осознавать-то осознаю, но не более того — самому себе, своему телу я не хозяин. Это не модное ныне поветрие — выход в астрал, никуда я не выходил и не порхал под потолком, пока тело оставалось в оцепенении, это нечто иное — как если бы душу заперли на заслонки в нежилой кладовке.

Потом меня что-то обеспокоило, и я нехотя разлепляю веки — у самого изголовья, на полированной поверхности журнального столика, вибрирует в режиме «без звука» мобильный телефон. Первое побуждение — послать звонящего к чертовой матери или вовсе отключиться от связи — не проходит: звонит Светлана Капустина.

В последнее время, когда она звонит, меня переполняет чувство стыда и непреходящей вины перед ней. Хотя в чем я, собственно, виноват? В недоведенном до конца соблазне? Нет, это не вина. А вина в том, что я неосмотрительно пробудил — нет, не любовь, ибо, как сказано у Пастернака, «пошло слово любовь», — а настоящее, но безответное чувство. И теперь, точно джинн из лампы Аладдина, вынужден повиноваться обстоятельствам, порожденным собственным легкомыслием.

— Доброе утро! — произносит она, слегка растягивая слова, как обычно говорят сомневающиеся в своем праве на общение люди. — Как спалось после вчерашнего?

— Кой черт спалось! Всю ночь точно на возу по ухабам ехал.

— Может быть, я не вовремя? У меня подарок к твоему празднику. Но если…

Ах ты боже мой! Никуда не годится это «если», я и без того весь в дерьме. Теперь мой крест — не дать этому хрупкому хрустальному творению расколоться, разбиться, не оттолкнуть понапрасну и сгоряча.

— Сегодня суббота, — говорю я раздумчиво, а на самом деле тяну время: авось придумается что-нибудь, себе не в ущерб, а девочке в радость. — У меня есть одно невыполненное обещание. Можешь не пойти на работу? Отлично! Тогда одевайся теплее, через полчаса я за тобой заеду.

Капустина замолкает, и я слышу на расстоянии немыслимое, то, что ни при каких обстоятельствах не могу слышать, — как трепещет жилка у нее под кожей. Потом глубокий вдох, и еще вдох, словно она вынырнула из воды и хватает ртом воздух, и следом торопливое: я мигом, через полчаса буду готова!

Вот оно, счастье грядущей встречи! Что перед этим ничтожным мигом недоверчивое, длиной в два месяца несчастье напрасного ожидания?!

Я принимаю душ, торопливо бреюсь, надеваю теплые джинсы, свитер и меховую куртку и несусь в гараж — прогревать двигатель автомобиля. Надо бы выпить чашку кофе, но время поджимает: вот-вот обещанные полчаса истекут, а заставлять влюбленную женщину ждать вас, да еще на морозе, — верх махрового жлобства.

Пока двигатель прогревается, я отгребаю наметенный за ночь к воротам снег, потом возвращаюсь в дом и выпроваживаю окопавшегося на кухне под батареей Абрама Моисеевича — пусть проветрится, пока стрелка термометра немногим ниже нуля, — и наконец выезжаю из дома.

Улица почти безлюдна, в приоткрытое окно тянет бодрящим холодком, а еще доносится веселое шуршание протекторов шин по прикатанному насту дороги.

— «Пошло слово любовь», — враспев бормочу я, ощущая странное, молодецкое возбуждение, как некогда, очень давно, перед первым в своей жизни свиданием.

И в самом деле, пошло! Сейчас не говорят «люблю», а насмешничают — «занимаюсь любовью», то есть… И без слов понятно, что подразумевает это многозначительное «то есть»… Любить и спать — две не исключающие друг друга, но по определению разновеликие вещи, потому что первая может обходиться без второй и все равно останется любовью, тогда как вторая без первой обозначается в великом русском языке совершенно другим словом…

«Как все-таки приятно, как хорошо быть любимым! Горько, когда не можешь ответить взаимностью, но все равно хорошо! Это как горным воздухом надышался или после грозы озоном…»

Я отворачиваю с дороги на проезд к дому Капустиной, и она бежит мне навстречу, оскальзываясь и, словно планирующая с высоты с раскинутыми крыльями птица, неловко балансируя расставленными руками. С разбега она впрыгивает в машину и, сияя глазами, отважно прикасается к моей щеке холодными непослушными губами.

— Замерзла? — спрашиваю я и, неожиданно для самого себя, целую ее в ответ. — Заметь, я не опоздал. У меня еще три минуты в запасе.

— Вышла немного раньше. Или мне в окно выглядывать, приехал ты или нет? — Она засматривает мне в глаза и одновременно поправляет на себе меховую шапочку, одергивает рукава куртки, убирает выбившуюся прядку волос за ухо, снова засматривает и наконец спохватывается: — Вот! Это тебе!

Я разрываю цветастую упаковку, под ней — фирменная белая коробочка с «паркером». Девочка сошла с ума! С ее ли зарплатой раскошеливаться на такие подарки! Но мои нахмуренные брови и грозный вид расшибаются о вопрошающий, как у счастливой школьницы, взгляд: ну что, угодила? Я так хочу угодить! И вместо того чтобы отшлепать хорошенько, я целую ее благостно в губы — еще одна непростительная оплошность, которая когда-нибудь вылезет мне боком.

Она уже отогрелась, и губы у нее мягкие и сладкие, как у чувственного подростка. Но поцелуй умелый и, если бы не сбой дыхания, вышел бы на славу.

— Ах! — откидывается она на спинку сиденья и дышит в полную грудь. — Мне кажется, я так тебя люблю! Так люблю!

— Не произноси это слово, оно затрепано, как сборник анекдотов в вагоне пригородной электрички, — запоздало спохватываюсь я и неуклюжей болтовней пытаюсь размыть жуткий смысл сказанного. — Давно, еще до твоего рождения, об этом написал Пастернак. Вот послушай:

Пошло слово любовь, ты права.

Я придумаю кличку иную.

Для тебя я весь мир, все слова,

Если хочешь, переименую.

— Пожалуйста, переименовывай! — проказничает Капустина. — Только я все равно…

— Что все равно?

— Не скажу! И попроси — не допросишься! — Она ерзает на сиденье, и лучисто сияет, и улыбается, как это умеют только дети и влюбленные. — Придумает же такое этот твой Пастернак! А куда мы едем?

— Куда? Один старый обманщик очень давно пообещал доверчивой и наивной особе женского пола… М-м…

— Не тяни! Я ужасно любопытная, совсем как сорока. А ты специально тянешь…

Но я молчу и делаю вид, что высматриваю что-то на противоположной стороне дороги, потом открываю бардачок и долго там роюсь, включаю и выключаю «дворники», смотрю в зеркало заднего вида.

— Ах, так! — не выдерживает Капустина и несильно колотит меня кулачком в предплечье. — Я теперь ни капельки тебя не боюсь! Сейчас у меня выгребешь по полной программе!

— Что за сленг у молодой привлекательной женщины? Кто скажет, где эта леди нахваталась таких слов? «Выгребешь по полной программе…» Еще и дерется в придачу!

— Я знаю, я знаю! — внезапно издает восторженный птичий крик «леди», и хлопает в ладоши, и дергает меня за рукав. — Эта дорога — на Тригорье. Правильно? На Тригорье!

— Истинная правда! — торжественно подтверждаю я. — Ну как, едем или повернем обратно?

А тем временем думаю, глядя, с какой непосредственностью ликует из-за такой малости всегда рассудочная, жесткая в общении с сослуживцами службистка Капустина, прозванная за характер Сухарем в юбке: да ведь она хрупкий, неуверенный в себе подросток, притаившийся в темных переходах бытия!

Спазм неизбывной нежности внезапно прихватывает мне горло: эта молодая неустроенная женщина могла быть мне дочерью! Боже мой, как я любил бы ее, как любил бы сына, если бы они у меня были! Как баловал бы их, потакал прихотям и причудам! Но сам виноват, что так сложилось в моей судьбе. Сам и никто иной! Так пусть хотя бы эта зорянка попрыгает сегодня с ветки на ветку, напоется всласть, поозорничает…

10. Благословенный знак

Если есть на свете благословенные места, то одно из них — Тригорье. Вьется между скалами посреди зелена леса стремительная река; там, где она зажата плотиной, с одной стороны упруго давит на бетон темная молчаливая вода, с другой — с гулом и грохотом обрывается вниз, и пенится, и клокочет, устремляясь все дальше и дальше между скользких покатых валунов. В одном месте река огибает высокий холм из скальных пород, на котором воздымается к небу Спасо-Преображенский Тригорский мужской монастырь.

— Туда мы и направляемся, свет мой Светлана! — продолжаю я, точно средневековый сказитель, — были бы у меня гусли или бандура, так бы и брякнул по струнам, так бы и затянул нараспев. — Но по пути мы заскочим в одно местечко и запасемся провиантом, ибо путь хоть и близок, но не скор. Как я, гожусь в экскурсоводы по сказочным местам?

Капустина легко и беспечно кивает, ей сейчас все равно куда ехать — в монастырь или на край земли, — такое у нее блаженное, упокоенное сияние на лице. И я думаю: что, в сущности, человеку нужно от жизни? Совпадение внутреннего ритма с внешними обстоятельствами? Нет, нужно банальное исполнение желаний или хотя бы видимость исполнения. Но видимость обманывает только вначале, а что делать потом, когда иллюзии развеются и желания так и останутся желаниями?..

— По пути будет шашлычная, я уже успел туда позвонить, — поспешно говорю я, чтобы отогнать неприятные мысли. — Называется «Катенька». Чудо, а не название! Так величают дочь хозяина, ей от роду лет двенадцать. А он мой давний приятель. Я вас познакомлю при случае.

— Станем есть шашлык и пить сухое вино? Я люблю красное, от него тепло и радостно.

— Значит, станем пить красное.

— С тобой легко путешествовать. И вообще легко. Не понимаю, почему она тебя бросила…

«А это не твое дело! — мгновенно напрягаю загривок я, словно оскалившийся волк. — Тебе сюда не надо соваться!»

— Извини! Меня это не касается, — улавливает мой оскал и тут же пасует сообразительная Капустина, вздыхает, отворачивается к боковому стеклу и обиженно замолкает.

К счастью, за поворотом дороги появляется новомодный бревенчатый сруб, притаившийся на прогалине между сосен. Это и есть «Катенька». Рядом со срубом дымится мангал, укрытый от дождя и снега островерхой крышей на четырех столбах. Над мангалом колдует круглолицая улыбчивая женщина в синей куртке на синтепоне и в шерстяной вязаной шапочке.

— Добрый день, Нина! — я выбираюсь из машины и направляюсь к женщине, но и Капустину стараюсь не выпускать из вида: хватит ли у нее ума не высовываться? Мало ли с кем из прошлой жизни я мог бывать в «Катеньке», может быть, здесь знают мою жену, — и, осознавая это, только последняя дура станет светиться и заглядывать незнакомым людям в глаза!

Но девочка и впрямь умница: она остается в машине и, вывернув шею, старательно смотрит в сторону, на дорогу.

— Все готово, как заказали, — с улыбкой демонстрирует мне шампуры с запеченным на углях мясом, аппетитно пахнущим дымом и специями, Нина и вперевалку убегает мимо меня в здание шашлычной. — Сейчас упакую в фольгу, чтобы не выстыло, и можете ехать.

— Положите еще бутылку «Мерло», стаканы и штопор, — я на обратном пути верну.

Пока длится ожидание, я крадучись огибаю машину и учиняю мелкое хулиганство: шлепаю растопыренной пятерней по боковому стеклу и строю Капустиной рожицы — одна другой безобразней. Что, встрепенулась? То-то! А то забралась в себя и ковыряешь скорбным пальчиком душу.

Она сначала теряется, смотрит с недоумением и как бы издалека, из глубин своего потаенного мира, но быстро приходит в себя, опускает стекло и менторским, дрожащим от сдерживаемого смеха голосом пищит:

— Как это понимать, Евгений Николаевич? Вы… вы… Вам должно быть совестно… Совсем как мальчишка!..

— Это вы виноваты, Светлана Алексеевна! Что вы сделали с почтенным аксакалом? И она еще спрашивает — что?! Седобородый аксакал скачет и смеется, а обязан вести себя сдержанно и с достоинством.

Смешливая Капустина прыскает в ладошку, потом заливается смехом и останавливается лишь тогда, когда начинает громко, со всхлипами икать. А я тем временем думаю: где смех, там и слезы. Уже сейчас она обижается, как ребенок, — на слово, взгляд, неосторожное напоминание о былом. А ведь мы еще не увязли в близости, как мошки в меду! Что будет дальше, если случится такое — душевная близость или телесная — какая разница что? А узелок плетется, завязывается…

Мы отъезжаем от гостеприимной «Катеньки» и не спеша взбираемся по снежному, укатанному шоссе в гору. Гора и не гора вовсе, а так, покатый холм, с которого открывается ледяная извилистая ширь реки, за рекой — темно-синяя прошва леса, а над лесом и рекой — густая непрозрачная взвесь студеного воздуха. И сквозь эту взвесь просеивается и тускло отсвечивает, словно блесна рыболова в мутной воде, серое неяркое солнце.

Вслед за рекой мы петляем по дороге, то отдаляясь, то приближаясь к укрытому снежным настом берегу. А по другую сторону дороги мелькает близкими чешуйчатыми стволами сосновый лес, оцепенелый и безмолвный.

— Сейчас будет развилка, на ней отвернем в сторону и через мосток — в лес! А там все лесом, лесом, — упреждаю я расспросы Капустиной, а может быть просто заполняю затянувшуюся паузу в разговоре; ведь молчать легко и комфортно с близким человеком, но никак не с тем, с кем только намечается близость.

Лесная дорога узка, плохо расчищена, но гладко укатана в неглубокие колеи и со снежными отвалами по обочинам. Я едва ползу, приноравливаясь к ледяному насту и ощущая нутром, как машина скользит протекторами шин и соскальзывает, съезжает с одной колеи в другую. Но чувство опасности размывается удивительным покоем сродни благодати забвения, развеянным повсюду: в густом зыбком полумраке лесной глухомани, в переплетенных, кровлей нависающих над дорогой ветвях, в просветах и прогалинах между деревьями, создающих иллюзию простора и необъятности.

— Смотри, косули! — восторженно выдыхает Капустина и дергает меня за рукав. — Одна, вторая, третья!.. И совсем не боятся…

И в самом деле, неподалеку, метрах в пятидесяти по ходу движения автомобиля, дорогу пересекает стайка грациозных серовато-бурых косуль. Они почти не смотрят в нашу сторону, прыгают неспешно, едва не лениво, и только перебравшись на другую сторону, приостанавливаются в нескольких метрах от обочины, оборачиваются и разглядывают нас теплыми, влажными, слегка косящими глазами. Нет, не разглядывают, а прикидывают, успеет ли отставшая от стайки самочка пересечь дорогу до нашего приближения. А та уже несется во весь дух, пружинисто выпрыгивает на дорогу, но внезапно оскальзывается, заваливается на бок и так съезжает в придорожный сугроб.

— Ах! — всплескивает ладонями Капустина. — Я думала, только для нас скользко. Едем к ней, посмотрим: может, она что-то ушибла или сломала.

Но к самочке уже возвращается самец. Крупнее остальных, он ступает неторопливо и осторожно и все поглядывает в нашу сторону, но отступать не намерен. Секунду-другую он раздумывает над самочкой, а та беспомощно перебирает тонкими ножками и силится встать, затем нежно подталкивает ее небольшими изящными рожками.

— Ах! — восклицает еще раз Капустина, но косуля уже поднялась и вслед за вожаком уносится от нас прочь, высоко взлетая и как бы зависая в слоистом холодном воздухе.

Мы с Капустиной переглядываемся и улыбаемся друг другу — еще бы нам не улыбаться! Сколько раз я наезжал в Тригорье, а косуль здесь встретил впервые. Случай, думаю я. Обыкновенный случай, каких много бывает в жизни. Но спутница моя, по всей видимости, свято уверовала в иное, у нее даже просветлело, стало милым и загадочным проговаривающееся птичье личико. Ведь случай — это небрежение природы, а ей очень хотелось, чтобы во исполнение желаний кто-то всемогущий подал благословляющий знак, послав навстречу нам эти трогательные создания.

Дальше мы едем молча, потому что болтовня в эти мгновения только во вред нам обоим. Пусть девочка помечтает, порадуется, а я тем временем поразмыслю, куда проложить наши пути-дороги. Правда, размышлять как бы и не о чем: сперва храм, к Богу нужно приходить с пустым желудком и на трезвую голову, а там как придется.

Вскоре пласт леса заканчивается — нет, не заканчивается, я сегодня на удивление неточен — а как бы раздвигается, оттесняется в стороны десятком-другим домов с садами и огородами за невысокими изгородями. Это и есть Тригорье. А в какой-то сотне метров в сторону от дороги, на вершине холма, воздымается к небу светлоликий пятикупольный храм с колокольней под островерхим шатром.

— Ах! — едва слышно произносит Капустина — в третий раз за последние десять-пятнадцать минут. — Как же это? Ни разу здесь не была!

— А места вокруг святые, намоленные, — говорю я, заворачивая на гору, к небольшой стоянке у распахнутых монастырских ворот. — По преданию иноки жили в пещерах у гранитной скалы уже в XIV веке. Представляешь, сколько народа взывало здесь к Богу за семь прошедших веков? И глухой бы услышал…

11. Тригорье

У входа на территорию монастыря мы приостанавливаемся и невольно осеняем себя крестным знамением, ибо с колонн следят за нами суровые лики Антония и Феодосия Печерских. Но вместо робости я в который раз проникаюсь благостью места и ощущаю необыкновенное облегчение в душе, как если бы оставил груз грехов за воротами монашеской обители. Что до Капустиной, то она и вовсе притихла, идет рядом со мной смиренно, каким-то бабским, семенящим шажком. Неужели верует или, как всякий чуткий и чувствительный человек, тоже прониклась и благоговеет?..

Мы огибаем храм, поднимаемся по каменным ступенькам к входу — но, увы, двери на запоре. Что так? Время выбрали неурочное, или монахи после утренней молитвы разбрелись по кельям, или еще что-то случилось? Я в недоумении развожу руками и повинно склоняю перед Капустиной голову: уж никак не ожидал подобного поворота!

— Храм заперт, — внезапно доносится до нас неприятный, скрипучий голос. — Я еще от ворот вам кричал…

Небритый, тощий, нечесаный, в грубых ботинках и мятом, видавшем виды пальто, в вязаной шапочке, надвинутой до бровей, на нас снизу вверх смотрит человечек неопределенного возраста. Смотрит-то он смотрит, но все ли видит, ибо глаза у него соскальзывающие, неверные — бегающие глаза? — первое, что примечаю я в человечке. В руках у него метла и жестяной совок, и это обстоятельство, а также отсутствие монашеского одеяния наводит на мысль, что перед нами монастырский сторож или послушник.

— И когда отопрут? — спрашиваю я, спускаясь со ступенек и подходя к человечку.

Вблизи он и впрямь оказывается невысок, макушкой вровень с моим подбородком, да еще горбится и втягивает голову в плечи. Приглядевшись, я понимаю, что он молод, лет двадцати пяти — тридцати от роду, не более того. Но в космах, выбившихся из-под шапочки, а также на щеках и подбородке у него пробивается нездоровая седина.

— А кто их знает, этих монахов! — нелюбезно ответствует сторож и отходит, отодвигается от меня на несколько шагов — якобы вымести из-под монастырской стены несуществующую соринку. — У них один указчик. Когда настоятель распорядится, тогда и отопрут.

— У вас, значит, ключей нет?

— У меня? У меня метла да совок.

— Жаль. Я почему-то подумал, что вы послушник.

— Как же! И я хочу так думать, да вот не берут. Сильно злой, говорят. Смирения во мне нет. А главное, прощать не умею. А скажи мне, почему это я должен прощать? Меня по зубам, а я — прощать? Я, может, не за тем пришел, я чтобы укрыться пришел. Не к ним, а к Богу. Не допускают! Право у них такое — допускать, кого хотят. Ничего, еще им аукнется!..

Сторож гремит совком, шваркает о землю метлой, затем, втянув голову в плечи, на нетвердых, подламывающихся ногах идет от нас восвояси.

— Помнишь, у Вознесенского: «Будто послушник хочет к господу, ну а доступ лишь к настоятелю»? — шепчу я приумолкшей Капустиной, едва мы выходим за ворота. — И этот якобы сторож не желает через посредников…

— Я бы не хотела, чтобы такой за меня молился, — погрустневшим, как бы осипшим голосом ответствует она. — Правильно, что его не берут. Хочешь — сам иди к образам, а чтобы просить за остальных — сперва заслужи право…

— Но этот человек не просто так здесь. Ты никогда не задумывалась, почему некоторые внешне благополучные внезапно все бросают и запирают себя от жизни — бродяжничают, прибиваются к монастырям, проводят годы в психиатрических лечебницах? Чего ищут? Успокоения? Прощения? Благодати?

— Может, не хотят больше обманываться? — Капустина раздумчиво морщит брови и белыми острыми зубками прикусывает указательный палец на сгибе. — Наверное, это те, кто пришел в мир с открытым сердцем, а надо бы с оглядкой, надо бы — таясь от разных и прочих…

А ведь девочка права! — думаю я, поглядывая в зеркало заднего вида на оставленный за спиной монастырь. Жизнь — не детская комната, наполненная игрушками, она жестока и не жалует людей, по своей природе доверчивых, чистых, открытых. А коли так, надобно научиться перевоплощаться хотя бы изредка в негодяя или раз и навсегда нацепить личину юродивого…

— Надобно научиться… Но как? — бормочу я, и Капустина мгновенно рефлектирует на мое бормотание: вскидывает брови, трепещет ресницами и вопрошающе поглядывает — о чем это я?

Ну уж нет, свет мой Светлана, на этот раз обойдемся без разъяснений! Иначе придется возвратиться к одной навязчивой мысли, которую я тщетно гоню от себя в эти минуты: по какой такой причине мы не были допущены в храм Божий? Почему двери оказались на запоре? Случайно или вдвоем нам не место в храме? И наконец, зачем взамен святых образов нам послан этот странный, обозленный юродивый с метлой и совком? О чем он должен был нам поведать?

Мы возвращаемся прежним путем, но, не проехав по лесу и километра, сворачиваем на расчищенный от снега пригорок, неподалеку от покатого спуска к дамбе. С душевной составляющей не вышло, пора отдать дань иной — материальной, бренной! — не без доли цинизма говорю себе я, достаю из машины пакеты со съестным и, загребая носками ботинок неглубокий снег, направляюсь к дощатому столику, сооруженному в двух шагах от обочины неизвестным радетелем странствующих, сбившихся с пути, а заодно с ними — любителей перекусить на природе.

— Мы здесь будем пировать? — вдохновляется Капустина, пытаясь идти за мной след в след, но вдруг останавливается и, навострив уши, словно любопытный лесной звереныш, вслушивается в странный немолчный гул, доносящийся до нас как бы из-под земли. — Что это? Дамба? Это вода так шумит, это она так падает? Это вода?

Я утвердительно киваю, и она, минуя меня, стремглав летит к дамбе, но на полпути останавливается и призывно машет рукой: ну иди, иди же!

Вот наказание с взрослым ребенком! — ему еще многое позволено, но запоздалая ребячливость уже понемногу досаждает, выглядит со стороны неестественной и смешной. А может, я несправедлив, и причина тому — запертые двери храма? Не знаю, но в эти минуты своей живостью Капустина утомляет меня. Ах, если бы я не подвизался идти с ней сегодня рука об руку!..

И я оставляю пакеты с едой на столе и нехотя плетусь за ней следом.

Мы выходим на пешеходный мост, перекинутый через реку по гребню дамбы, беремся за обледенелые перила и смотрим вниз, туда, где с ревом и грохотом переваливаются через заслонки, обрываются и ниспадают на камни желтовато-серые упругие сгустки воды. Дамба головокружительно высока, особенно если свесить голову и не отрывать глаз от беснующегося потока, и обметана по краям, у прибрежных скал, густым налетом слюдяного льда. Но лучше нам не засматривать вниз: взвешенная колючая влага уже через несколько секунд облепляет кожу, руки и губы деревенеют и холодок невольного ужаса пробирается к ямке между ключицами.

— Это и есть твои заповедные места? — спрашивает Капустина, и я вижу ее зрачки — расширенные, похожие на текучую воду. — Храм и эта вода? Теперь я немного понимаю тебя, твой характер…

— Ничего ты не понимаешь! — в сердцах обрываю я самоуверенную девчонку, но немедля спохватываюсь и смягчаю тон: — У меня еще дуб есть, а дубу — триста пятьдесят лет. Обхватишь ствол руками, приложишь к коре ухо и слышишь, как он гудит. Мистики утверждают, что это не гул, а голоса из прошлого. Может, и голоса. Мне-то что? О чем это говорит мне? Она понимает!.. А я себя не понимаю! Я сам для себя загадка! Порой хочется прийти сюда с топором, а не слушать…

— Женя, давай выпьем! — перебивает меня Капустина, впервые величая по имени, и прикладывает к моим губам тыльную сторону ладони; пальцы у нее выстыли от соприкосновения со стальными поручнями моста и едва уловимо отдают пресным, речным нутром и мерзлым железом. — Жаль, нет водки, вином уже не согреешься.

Есть у меня водка — на всякий случай в багажнике припасена бутылка «Абсолюта». У меня есть все, что нужно для жизни! Тебе почем знать, есть или нет? Скажите пожалуйста, она меня понимает!..

Странное, необъяснимое бешенство верховодит сейчас мной. Я борюсь с ним, как могу, но оно одолевает, довлеет над разумом, и уже в следующий миг я рывком притягиваю Капустину к себе, прихватываю за отвороты куртки и, срывая пуговицы с петель, распахиваю подбитые мехом полы. Что там у нас? Тоненькое теплое тело под брюками и свитерком? Его, это тело, хочешь подложить под меня и назвать сделку любовью? А что желаешь взамен? Товар-то у тебя так себе: груди девичьи, шея тщедушная, живот плоский. А что у нас ниже живота?..

— Прекрати! Пожалуйста. Если я для тебя — не шлюха с подворотни…

Опомнившись, я поднимаю глаза, и всматриваюсь, и жду злых слез или пощечин. Но лицо ее оледенело и теперь похоже на маску, под которой одни зрачки живые. И зрачкам этим, как и всему живому на свете, неуютно, печально, больно.

— Ты об меня сейчас вытер ноги, — едва слышным тягучим голосом шелестит она. — Я вытерплю, потому что знаю за что. Может, так и надо, по-другому нельзя. Поступай как хочешь, только не со мной ты борешься, а с самим собой. А я, пусть это звучит пошло, я просто люблю тебя. И буду любить, независимо от того, как ты ко мне относишься. Все, молчи! Столкни меня с моста или пойдем пить водку, а то я совсем продрогла.

Минуя необхватный трехсотлетний дуб, мимо которого несколькими минутами ранее так радостно и невидяще пронеслась к дамбе Капустина, мы возвращаемся к столу. А надо бы обнять ствол патриарха, пеняю себе я, и, взявшись за руки, попросить о чем-нибудь, заветном и потаенном. За этим, собственно, и приехали. За этим многие сюда приезжают. Но как теперь обмолвиться, как сказать?..

Сосредоточенно, отчужденно, как малознакомые люди, по воле случая оказавшиеся за общим столом, мы выпиваем полбутылки водки — для согрева и душевного равновесия, спехом проглатываем захолодевший шашлык, кисло пахнущий дымом и подгоревшим мясом, и отправляемся восвояси.

«Ну и ладно, и пусть! — думаю я, упорно глядя на дорогу перед собой, но уже без злобы, а все больше виновато и покаянно. — Хотела в сказку, попала в быль — чего обижаться? Ведь не заманивал, не обещал, не клялся! Только и всего, что поцеловал. А не надо бы… Ничего не надо! Вот и все, что тебе, деточка, дозволено понимать. А то вообразила черт знает что!..»

Когда мы въезжаем в город, короткий день уже близится к закату, и взвесь сумеречного, бесцветного воздуха на глазах густеет и напитывается синевой. Для водителей — мерзейшее время суток, я зову его межвременьем, — в этот час оптика глаза сбивается, четкость восприятия пропадает, краски тускнеют, предметы, автомобили и люди на пешеходных переходах внезапно оказываются не в том месте, где были мгновение назад. И потому я включаю ближний свет, сбрасываю газ и еду осторожно, крадучись, едва не впритирку с бордюрами у края дороги.

— Не надо заворачивать во двор, — невнятно скрипит Капустина, когда мы приближаемся к ее дому. — Хочу пройтись… и вообще…

Судя по всему, она твердо решила не смотреть в мою сторону, но, когда я притормаживаю у тротуара, не выдерживает, резко оборачивается ко мне и пронизывает болезненным вопрошающим взглядом. Это все? Между нами теперь все? — прочитываю я, и каюсь, и теряюсь с ответом.

— Прости меня! Не сердись, — мямлю я наконец и пытаюсь выловить ее ладошку, чтобы прикоснуться губами. — Не знаю, как так получилось…

Но Капустина не дается, изворачивается, как кошка, и тогда я хватаю ее за плечи, встряхиваю, вжимаю невесомое тело в спинку сиденья. Ее глаза полны слез, но она не плачет. И я не хочу, чтобы где-то там, за поворотом, в лабиринтах равнодушного города, она все-таки заплакала, чтобы бесцельно ушла в никуда — с озябшим сердцем, как девочка со спичками из грустной сказки Андерсена. Только потому я наклоняюсь, и целую ее в губы, и глажу по щеке — мол, что ты, милая? Все совсем не так, как давеча тебе показалось!

И она смотрит мне в глаза, недоверчиво и просветленно, изо всех сил пытается улыбнуться и наконец со вздохом целует меня в ответ.

— Скот! Безвольная, тупая скотина! — упрекаю себя я, когда Капустина исчезает за углом дома и уже не может меня услышать. — Был шанс отпустить ее. А ты что сделал? Это не кончится для тебя добром…

12. Старина Абрам Моисеевич

Какое-то время я бесцельно кружу по городу, засматриваюсь на тускло-желтые фонари вдоль дороги, на освещенные витрины магазинов, на людей, бредущих по заснеженным тротуарам. Потом направляюсь в «Розу пустыни», занимаю любимый столик у окна и заказываю чашку кофе.

«Лучше бы нашел себе проститутку, — размышляю я, глядя в окно на пустынный сумеречный бульвар. — Нанял, использовал, расплатился, забыл — и вся недолга. А с порядочными — одни проблемы. Становясь близки, они, словно кошки, втираются в ваш мир и постепенно заполняют его своим. Но мой мир давно уже занят. В нем не найдется места для другой…»

Кофе против ожидания не бодрит. Или эту бурду наколотила вон та новенькая барменша-неумеха? Еще одна печаль у прилавка: коровьи вздохи, отсутствующие глаза, неумелые, бестолковые руки…

Нет, пора домой! Что-то я сегодня не в духе…

«Так всегда бывает со мной после праздника, — подбадриваю я себя, заворачивая к дому. — Чтобы не забывал, на каком свете живешь. Вон коты, собаки, воробьи и прочая живность — у них праздников не бывает, только сытно или голодно, морозно или тепло…»

Я отпираю ворота в гараж, включаю свет и возвращаюсь к автомобилю. Абрам Моисеевич уже тут как тут — достает нытьем и путается в ногах, потом садится у ворот и нервно позевывает в предвкушении теплой кухни и куска ливерной колбасы.

«Сдает старина! — думаю я о коте, поворачивая автомобиль к воротам. — Зрение и слух не те, что раньше, зубы стерлись, челюсть вывернута. Надо бы его побаловать завтра рыбкой…»

Несильный тупой удар под задним колесом отвлекает меня от благих мыслей. Что там может быть? Отпирая ворота, я не видел на расчищенном пятачке перед гаражом ни черно-серых ледяных катышей, в зимнюю пору налипающих под днищем автомобиля, ни дровяных обрубков из поленницы, которыми я отапливаю камин.

И тут жаркая испарина проступает у меня на ладонях…

Заглушив двигатель, я вылетаю из машины. Господи боже мой! В полутора метрах от ворот, на снегу, в тени автомобиля темнеет недвижимый сверток тряпья, но я сразу, сердцем понимаю, что это не сверток и не тряпье…

Абрам Моисеевич лежит на боку, крови почти не видно, и я хватаюсь за идиотскую мысль, что он просто-напросто прилег так, дожидаясь меня, а вовсе не потому, что… Вот только легкая судорога, словно кот для чего-то вытягивает заднюю лапу и слегка встряхивает ею, опровергает этот вздор с очевидной жестокостью: не прилег, а умирает у меня на глазах!

— Абраша! — сипло говорю я. — Как же так, Абраша?

Кот недвижим, его уже нет со мной, хотя тельце еще теплое, и я оглаживаю, оглаживаю бока и спину ладонями, ощущая, как под моими пальцами оно, это тельце, неумолимо застывает и костенеет. Но может быть, это из-за того, что на дворе зима и от снежного наста тянет холодом? В гараже у меня висит старая байковая рубашка, и я бегу, сдергиваю ее с крючка, приподнимаю мертвое тельце и укладываю, заворачиваю в мягкую ткань.

— Полежи так, — словно живого, уговариваю я кота, — а я позвоню сейчас маме…

Жена отзывается не сразу, она слегка запыхалась и говорит с запинкой, и поэтому я определяю — торопилась из соседней комнаты к телефону.

— Абрам Моисеевич, — выдыхаю я и прокашливаюсь, чтобы потянуть время. — Абрам Моисеевич погиб… только что…

— Как погиб?! Как он мог погибнуть?!

— У меня под колесами… Я загонял машину в гараж, а он ждал у ворот… Так всегда было… Не пойму, как это получилось… Может быть, в последнюю секунду надумал проскочить к дому и оказался под задним колесом… Если бы под передним, я увидел бы и успел затормозить…

— Ты пьян? — каким-то незнакомым, шипящим голосом перебивает меня жена. — Конечно, пьян! А как же иначе? Ты его специально убил! Нельзя было его не заметить…

— Ты что, вправду?..

— Я тебя ненавижу! Это все твой образ жизни, твои мысли и поступки, твоя пьяная езда! Ты и твои так называемые коллеги — все вы сошли с ума от безнаказанности! Ты специально это сделал, только ты и мог…

— Как тебе не совестно?!

— Мне?! Мне еще должно быть совестно? А ведь я чувствовала — что-то должно случиться. Вокруг тебя давно накапливалось что-то нехорошее, как нарыв. Кот, сколько мог, принял на себя то, что предназначалось тебе…

— Ты!.. Это ты сумасшедшая! Точно ведьма с зерцалом — смотришь и ждешь, когда случится… Я думал, ты меня… А ты… Знать тебя не хочу!

В бешенстве я зашвыриваю мобильный телефон в зев гаражных ворот, захлопываю тяжелые, выстывшие, хрипучие створки, гремлю засовами. При этом стараюсь не смотреть на рубашку с тельцем — зачем на нее смотреть, если и так все ясно: это я убил его! Тот живой, желтоглазый, разбойный комочек, который когда-то, совсем недавно, ползал на плече у мальчишки, а потом доверился и пошел на руки ко мне! И поправить уже ничего нельзя — смерть непоправима!

А еще я думаю: на что это намекала жена? Что предназначенное мне принял на себя кот? Какое-нибудь лихо-несчастье? И почему именно кот? Не дерево, не крыша, не громоотвод, а старый, тщедушный Абрам Моисеевич, который, сколько жил, воевал со мной за первенство в доме, не раз и не два писал мне в тапочки и угрожающе рычал, едва получал из моих рук колбасу?

А может быть, такое случилось, потому что я обидел Капустину?..

Мысли изводят, потому что они бесплодны, нет у меня на них ответа и нет мне успокоения.

Но за воротами уже вечер, блеклая, просвечивающаяся насквозь темень сгустилась над домом и садом. С ломом, лопатой и обтерханной метелкой я иду в сад, под тридцатилетнюю разлапистую ель, под которой часто таился и караулил воробьев Абрам Моисеевич. Здесь ему и оставаться навеки. В моей рубашке, чтобы спокойнее и крепче спалось. Затем я возвращаюсь в гараж, беру на руки и осторожно несу в сад скорбную свою ношу…

— Жил-был кот, — приговариваю я и разгребаю снег под елью, а после долблю мерзлую землю ломом, выковыриваю черные, антрацитовые лепехи лопатой. — Жил-был кот. Злой, упрямый, противный кот, которого все любили. Всем котам кот.

Углубив яму, я выметаю ее метелкой, выстилаю дно еловыми ветками и кладу на хвойный настил старину Абрама Моисеевича. Он наверняка знает, что я не виноват! Он простит меня! Правда, простишь, кот?

Итак, я остался один. Сперва попугайчики, теперь вот Абраша…

Что мне делать одному дома? Слоняться по комнатам? Жечь в камине дрова и тупо перелистывать книгу? Пить? Но я не человек примитивный, который всякий повод — и радость, и горе — запивает стаканом портвейна на горе поджелудочной железе.

В неясной надежде я запрокидываю лицо горе, но там непроглядный, свинцовый мрак, кое-как приукрашенный черными ветками яблонь, груш и черешен. Перевожу взгляд на окна дома — они пусты, как глазницы слепого. И только из гаража, из-за врезанных в ворота дверей, вытекает мне навстречу густое яичное пятно света. Туда мне сейчас и путь-дорога.

Я возвращаюсь в гараж, пристраиваю погребальные инструменты на место, отыскиваю на полу мобильный телефон, едва не раскоканный сгоряча мною, и тот подает признаки жизни — оповещает о пропущенном звонке. Черт с ним, со звонком! Если это жена — мне не о чем с ней говорить. Если Капустина… Нет, звонила мать. С чего бы ей так поздно звонить? Что-нибудь, не оговоренное наперед, купить завтра на рынке? Вот завтра я и узнаю! А пока…

Надо убираться отсюда подобру-поздорову: и дом, и гараж сейчас не очень надежное пристанище для человека, полного горечи и скорби.

Снова я сажусь за руль и еду, и наворачиваю километры по городу, по этой чуждой каменной пустыне, сплошь занавешенной темным полотнищем с пропалинами зажженных окон. Но куда ехать на ночь глядя? Кто меня ждет, кто думает обо мне? И тут я полной мерой осознаю, что, по сути, один в этом мире, что в случае чего мне некуда пойти-податься. Может быть, только Капустина?..

Как нашкодивший мальчишка, я на первой передаче подкрадываюсь к ее подъезду, но не могу заставить себя набрать номер и сказать: Света, мне погано, впусти меня погреться! Вместо этого я, не выходя из автомобиля, до хруста в позвонках выворачиваю шею и долго смотрю на знакомое окно — оно едва тлеет из-за задернутой плотной шторы, как бывает, если в комнате горит одна лампочка: ночник в двадцать пять ватт, либо настольная лампа, либо бра над изголовьем дивана…

«Ты об меня вытер ноги», — сказала она там, у дамбы. Может быть, что и вытер. В этом мире всегда так было, есть и будет: ты вытираешь, о тебя вытирают… Давеча не повезло тебе, девочка, полчаса назад — мне… А выход один: надо научиться прощать. Не всех скопом, а друг друга. Нас и без того прискорбно мало — тебя, меня, жены, будь она неладна! — тех немногих, к кому можно без чувства отвращения и брезгливости прислонить голову…

13. Свет чужого окна

— Что с тобой? — с порога спрашивает меня Капустина; по глазам вижу, что ей немного неловко — час поздний, и, судя по халатику, наброшенному поверх ночной сорочки, мой нежданный визит поднял ее с постели, — но и тревожно за меня. — Что-то произошло? Заходи, не стой на пороге. По ногам тянет, еще, чего доброго, простудишь.

— Чаем напоишь? — говорю я первое, что взбрело в голову; и правда, зачем девочке знать о том, что меня печалит!

Она молча кивает, затем отступает в комнату и торопливо накидывает на разобранный диван покрывало. Край простыни упрямо высовывается, а на подушке видна свежая вмятина, оставленная ее телом. Но эти простыня и подушка — сущие пустяки по сравнению с кружевным треугольником ночной сорочки, белеющим у нее на груди, между отворотами халатика. Наверное, нет ничего более трогательного и возбуждающего, чем собравшаяся в своем логове ко сну полуодетая молодая женщина, застуканная там внезапно.

У меня перехватывает дыхание, и этот сбой, а еще, по всей видимости, мой одичалый, все подмечающий, волчий взгляд приводят Капустину в замешательство. Смятенными, неверными пальцами она комкает несчастный халатик, тщетно пытаясь упрятать под его отвороты такую соблазнительную откровенную белизну. Вот если бы я заранее позвонил и сказал, что хочу провести с ней ночь, мизансцена была бы иной. Но мое внезапное появление застало девочку врасплох, потому не совсем понятно, особенно после недавнего отвратительного проступка на дамбе…

— Проходи, — лепечет она и одной рукой прихватывает и удерживает у горла непослушные отвороты, а другой поправляет, одергивает полы халата. — Я сейчас, только поставлю на плиту чайник…

— Давай-ка на кухне, — невольно улыбаюсь я и, чтобы девочка успела прийти в себя, тяну время: отворачиваюсь к вешалке, неторопливо цепляю на плечики дубленку, потом наклоняюсь и расстегиваю замки на ботинках. — Для того и кухня, чтобы чаевничать там. У тебя какое варенье? Вишневое? Лучше вишневого не бывает!

— У меня нет вишневого, — с легким шелестом проскальзывает у меня за спиной на кухню Капустина. — Есть мед. Он хороший, из акации, только чуть-чуть засахарился. Но для настоящего меда это не страшно…

Согласен на мед, на чай без меда, на вечер без чая! Так уж вышло, что теперь я на все согласен.

Кухня у Капустиной не очень большая — стандартная кухня на семью из двух с половиной человек, как однажды пошутил по такому же поводу Кукса, — но теплая, уютная, обжитая. И даже если это не совсем так, я все равно сказал бы: теплая и уютная, потому что на время отыскал для себя угол — между холодильником и кухонным столом. Что ни говори, не самое худшее пристанище! Теперь еще одна задача — позабыть обо всем, что, по стечению ряда обстоятельств, привело меня в этот дом.

— Хочешь немного коньяку? — оборачивается ко мне от плиты Капустина. — Коньяк так себе, но за неимением лучшего…

Она уже пришла в себя и даже кое-как уложила волосы, встрепанные от соприкосновения с подушкой. Но главное, успела обдумать и решить для себя, прятаться ли и дальше с ночной сорочкой и халатиком. Прятаться не будет, понял я по тому, что отвороты расправлены и уложены на место и нежное потаенное свечение ночных кружев открыто для моих глаз.

Черт подери, где же тот мед, в который я все безнадежнее влипаю?!

— Если только в чай, — ответствую я, чуть помедлив, стараясь говорить буднично и не застревать на кружевах взглядом; теперь мне есть на что не смотреть, и эта задача должна отвлечь от печальных мыслей об истинной причине моего позднего визита. — Несколько капель коньяка придают чаю особый, изысканный аромат. А пить — уволь, я уже достаточно выпил сегодня.

— И я не стану. Я ведь испугалась, что ты явился за этим. Думаю: как же так, что я буду с тобой, пьяным, делать?

— И напрасно, между прочим, — говорю я с некоторой долей обиды. — Во-первых, почему пьяным? А во-вторых, уж если я и выпью лишнего, то размякаю, становлюсь смирным, как мышь, и сразу же отправляюсь домой спать. Но сегодня, если сильно попросишь, могу прилечь вон на том коврике у порога.

Капустина вытягивает тонкую шею по направлению моего взгляда, с каким-то строгим недоумением глядит на синтетический коврик в прихожей, потом переводит глаза на меня:

— Ты это серьезно?

«Неумные у тебя шутки!» — прочитываю я на ее лице, но произнести вслух она не решается, потому что понимает: шутка — с подтекстом, и любое возражение с ее стороны обернется невольным уточнением нашего статус-кво на сегодняшний вечер.

Вместо этого она делает вид, что сердится, и потому излишне резка в движениях: обдает кипятком чайник для заварки, сыплет в навесное ситечко чайный лист, заваривает, укрывает чайник стеганой рукавицей — и все это сопровождается у нее фаянсовым звоном чашек, громыханием выдвижного буфетного ящика, звяканьем ложечек о розетки и блюдца.

— Вот чай, вот мед, вот печенье к чаю, — со злым пристуком подает мне угощение Капустина. — Приятного аппетита!

— А коньяк? — как ни в чем не бывало брюзгливо вопрошаю я. — Изволь, как обещано, влить в чашку ложечку коньяка. Иначе я не согласен…

— На что не согласен?

— На все вот на это… Нечего, понимаешь, на мне экономить!..

Какое-то время мы обмениваемся задиристыми взглядами, как два бойцовских петуха, потом я встряхиваю головой, скалюсь и фыркаю, и смешливая Капустина, не удержавшись, заливается смехом вслед за мной.

Наконец-то! — первое напряжение от нежданной встречи миновало, и вот уже мы грызем печенье, отхлебываем из чашек чай, балуемся медом и болтаем о пустяках, как два близких человека, которым не впервой коротать на кухне часы бессонницы. Нам хорошо и покойно в эти минуты, и если бы не тайная заноза под сердцем — Абрам Моисеевич! — я, так и быть, позволил бы себе слабость — присмотреться к женским прелестям Капустиной и даже подумать о них с вожделением. Если бы не старина Абрам Моисеевич!..

Я прикрываю глаза, словно впадаю в состояние блаженства от горячего чая с медом, и вижу как наяву — сумерки, черно-синие еловые лапы, стылое тельце, обвернутое в старую байковую рубашку. Жил-был кот… Жил-был кот… Жил-был…

А еще слышу слова жены: «Я тебя ненавижу!». За что? За какие грехи или проступки можно ненавидеть человека, с которым связана лучшая часть жизни? Или эта часть худшая для нее, и я попросту не заметил ни печалей, ни горестей, которые испытала со мной она? Но какие это печали и горести? За истечением лет мне видится только один непоправимый, смертный грех — убийство нашего неродившегося ребенка. Но сколько можно об этом?! Сколько можно?!

— Да-да, конечно! — спохватываюсь я, и киваю, и неосмотрительно соглашаюсь с какими-то словами Капустиной, проскользнувшими мимо моего сознания. — А впрочем…

Она пристально смотрит на меня прозрачными, как родниковая вода, глазами, словно спросить хочет: эй, где это ты был сейчас? Но не спрашивает — она деликатная девочка, а может, разумно избегает прямых вопросов, чтобы не получить ответ, какого не ожидаешь.

И опять она говорит, а я восклицаю: «Да!», «Ну что ты!», «Разумеется, вне всякого сомнения!» — а тем временем думаю: и что ты нашла во мне? Даже то, что я выгляжу моложе своих лет, никаким образом не превращает нас в пару. Кожа у тебя молодая, руки нежные, глаза живые, ты как нетоптанная лужайка посреди майского леса. А я понемногу ржавеющий осенний пригорок, на какое-то, совсем короткое время освещенный скупым, прощальным солнцем.

— …У них дом за городом, — снова, не без усилий над собой различаю я голос Капустиной, потому что больше не желаю вникать в подлый шепоток собственных мыслей. — Пройдешь улочку, пройдешь другую, повернешь направо — речка, она этой зимой почему-то не замерзает; повернешь налево — лес. Я им говорю: родители, вы живете как на курорте.

— И в самом деле, курорт!

— Нет же, это я — чтобы не унывали. А все не так. Весной, летом, осенью — посадка, прополка, опять прополка и опять. Потом сразу — засолка, заготовка, сбор урожая. Только и счастья, что три месяца зимой… И вообще, что ты понимаешь в деревенской жизни?!

— Что-то понимаю. У меня как-никак тоже дом, а вокруг дома — сад, грядки…

— А на грядках что? Укроп и петрушка?

— Так! Тебе никогда не говорили, что ты невоспитанная, взбалмошная, наглая, злая девица?

— А ты разъездной барин! Развалился в тепле, чай с медом пьешь. Еще и коньяк тебе подавай!

— Кстати, за чай спасибо.

— Еще налить? — тут же остывает Капустина, лицо у нее вытягивается, бледнеет, становится испуганным и несчастным.

Нет уж, на ночь чай — одно беспокойство! Я выбираюсь из-за стола и, в подступившей обвальной тишине, принимаюсь складывать в мойку грязную посуду: чашку, блюдце, розетку, чайную ложку, — все неторопливо и по порядку, честь по чести. Это занятие помогает какое-то время увиливать от глаз девочки. А если взять и вымыть после себя посуду и тем самым еще на несколько минут оттянуть неверное продвижение по канату над пропастью?..

— Я сама вымою, — квелым, задушенным голосом пресекает эту мою попытку Светлана. — Сейчас все равно нет горячей воды.

— Ну тогда…

— Пойдем спать.

Вот чего я боюсь и чего так хочу! Вот зачем я на самом деле пришел: не из-за горя-несчастья, не из-за нелепой гибели Абрашки, а потому, что во мне наконец-то созрела готовность — прийти и остаться. И нет никакого значения, остаться на время, до утра, или до конца жизни. Потому что так задумано природой. По этой задумке мужчина и женщина, сами того не ведая, пребывают в непрестанном поиске нового партнера, явно или скрытно, как это называется теперь, мониторят жизненное пространство вокруг себя. В результате совпадения или, вернее, попадания в «яблочко» происходят чаще, чем мы думаем, — просто не всегда время совпадает с местом.

Это ли не оправдание мне — яко библейскому змию, искушающему яблоком с запретного древа?!

Я медленно поворачиваюсь, по сантиметру переставляя ноги на узком пятачке между столом и раковиной, и наконец отваживаюсь посмотреть в глаза Капустиной. Но она уже произнесла главное, она переступила через себя, и потому, наверное, в этих глазах не осталось недавнего стыда и страха.

— Света, я не…

— Уже поздно. Пойдем… Не бойся, я для себя давно так решила…

Под утро я пробуждаюсь после недолгого глубокого сна. В комнате предрассветно сереет, точно она наполнена зыбким сизым туманом. Я лежу на спине, утопая в мягкой пуховой подушке, пристроенной на валике дивана, а рядом, опершись зябкими лопатками о диванную спинку, сидит и смотрит на меня, спящего, она. Еще одна женщина, впустившая меня в свое тело и душу.

В смутном бесцветном свечении зачинающегося утра я хорошо вижу ее спутанные светлые волосы, воробьиную шею и острые лопатки, округлые груди с изящными крохотными сосками, выставленную коленку и еще кое-что, прежде запретное, а после сегодняшней ночи доступное для меня.

Свет мой Светлана, прелесть ты моя!

Но что-то в ней настораживает, и, зорче всмотревшись, я вижу слезы, заплутавшие у нее на ресницах. Что, моя милая, что?!

— Ты меня не любишь! — беззвучно шевелит она исцелованными, будто обескровленными бессонной ночью губами и склоняется ко мне, нависая прядями волос и засматривая в глаза. — Я тебе навязалась, а ты струсил, пожалел…

— Почему? Откуда ты взяла?

— Кто такая Даша? Ты говорил с ней, называл ее во сне Дашенька.

Я говорил? Разве разговариваю во сне? Да перестань ты реветь! Глупо ревновать к прошлому. Даша — моя бывшая жена, то самое прошлое…

14. Запах прожитой жизни

Утро воскресного дня хмурое и зябкое — мерзкое утро! Серая пелена развешена повсюду, точно плохо выстиранное мокрое белье, — на низком бесцветном небе, на деревьях, похожих на венозные руки больного, над отвалами убранного с тротуаров снега, в черно-белых пространствах улиц и переулков. Выходить из дома не хочется, но с некоторых пор у меня появилась святая обязанность — в воскресный день я покупаю на рынке продукты для матери: в основном молоко, творог, сметану, а еще муку.

— Смотри, чтобы непременно была керченская! — сказала как отрезала, вот только наезжать получается у нее все хуже: некогда командный, как у военных и педагогов, голос ее как бы подсел, сделался немощным и слабым.

Я гоню от себя дурные мысли, но в последние полгода мать заметно сдала: тело ее исхудало и стало усыхать, лицо заострилось, кожа покрылась старческими пигментными пятнами, походка сделалась нетвердой, шаркающей, как у записной старухи. Из-за этого она редко выходит из дома, но упрямо не верит в увядание организма. Нет, это врачи плохо лечат ее! Она уже довела до исступления участкового врача, и вместо него по вызовам стали являться разные и всякие и прописывать, что в голову взбредет. Уже несколько раз я изымал сомнительные рецепты, но ее упрямства так и не смог побороть.

— Я сам, бывало, едва ползаю, как инвалид, — так донимают суставы. А ведь мне лет всего ничего, — наставлял я мать, теряя терпение и горячась. — Но моя подагра неизлечима. Как и твоя старость — ее невозможно исправить лекарствами. С ней надо смириться. А еще делать все, от нас зависящее, чтобы не провоцировать организм: не есть жирного, не пить цельного молока, не употреблять сливочного масла. А самое главное, не курить. А у тебя что ни день, то пачка сигарет. И все продукты с рынка.

— Как же, разбежалась! Всю жизнь курила — а теперь брошу? И водочку пить буду — по чуть-чуть, мензурку за обедом. Это весьма полезно и хорошо: укрепляет тело и дух. А не полезно, так и черт с ним! Ты меня не разубеждай, я твой брандахлыст есть не стану: протертый супчик, кашку, кефир… Тьфу! Если так жить — так лучше сразу помереть и не мучиться.

— Она неисправима, — как-то сказала в сердцах жена. — Махни рукой. Пусть живет, как хочет.

И вот я тащу с рынка три литра домашнего молока, килограмм творога, сметану, масло и еще всякую всячину, и все это будет съедено матерью за неделю. Какой же организм выдержит эти космические перегрузки!

Через дверь я слышу, как мать шаркает по полу тапочками, возится с ключами и, не спрашивая, кто изволил прибыть, впускает меня в квартиру.

— Опять ты за свое! — ворчу я, протискиваясь мимо матери на кухню, и принимаюсь выгружать пакеты с продуктами. — Хоть бы в глазок взглянула, перед тем как открывать. А если за дверью квартирный вор? Удавит за грош, и вся недолга!

— А я его очарую, — переводит разговор в шутку мать, но шутит как-то квело и безрадостно. — Все купил? Мука где?

Она сегодня в мятом халате и не причесана, ее вставная челюсть полощется на подоконнике в стакане с водой, а потому нижняя часть лица как бы смята и подобрана в морщинистый узелок. И идет она как-то боком, пошатываясь и натыкаясь на стены в узком коридоре. А еще я не улавливаю запаха табачного дыма после традиционной утренней сигареты. Определенно, что-то произошло! — настораживаюсь я и присматриваюсь исподтишка: что еще не так?

Следом за мной мать вползает на кухню, сразу же оседает на табурет и тяжело дышит, словно проделала тяжелую работу и села передохнуть. Лицо у нее, с запавшими подглазьями и щеками, отрешенное, кожа пергаментного оттенка, голова никнет, точно она засыпает на ходу.

— Ты мне не нравишься сегодня, — как можно спокойнее говорю я и беру ее за руку — рука сухая и холодная, обескровленная рука. — Плохо спала?

— Куда там спала! Живот разнесло, лечь на бок не могу. Точно на сносях. Ты вот что, забери-ка все это, с рынка, а принеси мне кефир. Чего смотришь? Третий день есть не могу, желудок остановился. Но это пустое. Я курить бросила. Раз — и все, к чертям собачьим! Буду теперь как девочка-припевочка!

Я послушно направляюсь к двери — за кефиром.

— Да зайди в аптеку и возьми слабительного, — беззубо шепелявит мне вдогонку мать. — Может, это запор, так я его — как пробку из бутылки… Бог даст, выпутаюсь!

«Плохо дело, — думаю я, со всех ног припускаясь в расположенный неподалеку продуктовый магазин. — Уж если курить бросила!.. И живот, живот… Непонятная картина с этим животом…»

Запыхавшись, я останавливаюсь и стараюсь выровнять дыхание, а тем временем набираю номер своего старого приятеля, начальника госпиталя для инвалидов войны Синицына. Начальником он недавно, года три-четыре, но уже расставил на ответственные должности нужных и преданных людей и правит железной рукой: в госпитале чистота и какой-никакой уют. Правда, инвалидов войны в живых почти не осталось, но пустеющие ряды пополнили участники боевых действий, воины-интернационалисты, а также походные подруги и тех и других.

— Что-то тебя давно не было слышно, — брюзжит в трубку Синицын и, судя по характерному причмокивающему звуку, обсасывает что-то во рту. — Или ты пить бросил?

— Бросил, — покаянно подтверждаю я очевидную неправду. — Не в водке счастье. А ты как? Закусываешь с утра?

— Валидолом, будь он неладен! Вчера плясал, сегодня — в обмороке. Ну, чего надо? Ты ведь просто так не позвонишь, я тебя, подлеца, знаю!

Я излагаю суть дела, пытаясь живописать как можно образнее и доходчивее, — иначе этих коновалов в белых халатах ничем не проймешь. Но, к вящему моему удивлению, старый приятель даже не вдается в подробности — суровеет и чеканит командирским слогом:

— Вези ее завтра сюда. К половине девятого утра чтобы был у меня как штык. Госпитализируем, сдаст анализы, а там поглядим, что да как. Она у тебя кто? Участник боевых действий?

— Она ребенок войны. Знаешь такую программу — «Дети войны»? Это про нее.

— Не подходит. У нас тут в основном участники и участницы… Но все равно вези, направление я беру на себя. Очень большой, говоришь, живот? Черт! У нее с печенью проблемы когда-нибудь были?

Повеселев, я возвращаюсь назад. Мать сидит, свесив голову, на том же месте, где я оставил ее десять минут назад. Со стороны может показаться, что она уснула вот так, сидя на табурете и подперев спиной стенку, но, подойдя поближе, я слышу, как она что-то бормочет, и пальцы у нее неспокойны, она как бы сучит несуществующую пряжу и вертит, вертит призрачное веретено.

— Нет, не выпутаюсь!.. — шепчет она, с видимым усилием приподнимая мне навстречу голову. — В госпиталь, говоришь? Ладно, поеду в твой госпиталь. Что ела сегодня? Ничего не ела. Не хочу, аппетита нет. И желудок не принимает. С чего бы это? Разве я когда-нибудь его обижала?

Совместными усилиями мы возвращаемся в комнату, я помогаю ей лечь и укрываю ноги стеганым одеялом. Едва голова касается подушки, мать немедля закрывает глаза, но через секунду разлепляет их снова и вяло машет мне иссохшей ладонью:

— Иди, чего уж сидеть. Закрой меня на ключ и иди. Я как-нибудь сама управлюсь. — И вдруг, совсем уже беззвучно и покаянно, добавляет: — А ведь я твои любимые вареники с творогом сегодня не приготовила!

«Впервые за последние годы не приготовила, — думаю я потерянно. — Надо бы заехать к ней через час-другой, посмотреть, что да как».

Но и днем, и вечером она беспробудно спит, лежа на спине и обхватив руками громадный живот. Какое-то время я стою над ней, всматриваюсь в безжизненное лицо, вздымающиеся и опадающие щеки, заострившийся нос, черные подглазья и пересохшие губы и не могу отделаться от предчувствия возможной потери. Как такое может быть? Ведь еще неделю назад она была оживленна, строила планы, кормила меня обедом! Да, была старость, но достойная, такая, что можно бы еще жить и год, и два, и три. И вот в каких-то семь дней она, эта пристойная старость, обернулась для нее своей темной, безжалостной стороной.

«Нет, не хочу для себя такой старости, — думаю я и на цыпочках отправляюсь по квартире дозором — не горит ли в конфорках газ, плотно ли завернуты в ванной краны, не тянет ли от кухонной форточки сквозняком? — Нужно жить лишь до тех пор, пока можешь быть хозяином самому себе. В противном случае жизнь — пытка и потому бессмысленна».

Я возвращаюсь в комнату и сажусь на диван. Со стенки с портрета в рамке смотрит на меня молодая улыбающаяся мать. На фотографии ей едва ли за сорок — середина жизни, — здоровье и бодрость духа на счастливом лице невольно бередят во мне память прошлого. Я даже закрываю на секунду глаза и вижу — яркий солнечный свет, берег моря, взмах руки с какого-то волнореза…

Но все ушло, остались только какие-то ненужные, лежалые вещи от тех лет — блузки и платья, косынки, шарфики, штопаное белье, — пожива для моли, со скорбным, погребным запахом увядания.

15. Госпиталь

Как и оговорено, в восемь утра я у матери. В комнате полумрак, напитанный тяжелым нежилым запахом. Я включаю свет — мать сидит на постели со свесившейся головой, встрепанная и беспомощная. По всей видимости, она пыталась подняться, но не смогла — и потому в бессильной ярости смела с прикроватной тумбочки настольную лампу, скинула на пол подушку и одеяло.

— Ноги отекли, — невнятно бормочет она, не поднимая глаз, но явно обращаясь ко мне. — Я спала? Как долго? Дай мне руку. А ну-ка!..

Качнувшись вперед и ухватившись за меня, она тяжко поднимается, и хотя туго налитые, с болезненной желтизной ноги едва ее держат, упрямо переставляет их по направлению к платяному шкафу.

— На полке — чистый халат и теплые колготы. Оденусь сама. Я сказала — сама, разве непонятно? Вот только сяду на табурет… Выйди вон, буду готова — позову!

Я выхожу и застываю посреди прихожей. Чувства у меня теперь как бы атрофированы, иначе в нынешней ситуации и быть не может… Нет-нет, и сердце не болит, никогда ранее оно у меня не болело!.. Но как мы спустимся со второго этажа, как она заберется в автомобиль?.. И почему я не попросил у Синицына госпитальную машину и санитаров?..

— Ты где был вчера? Машины нет, машина минут пятнадцать, как ушла, — сердитым непроспавшимся голосом бурчит в трубку Леонид Львович. — Что делать? Звони на «скорую» или сам что-нибудь придумай. Прислать тебе няньку? Все, отбой!

Собравшись с духом, я звоню на «скорую». Что случилось? Женщина восьмидесяти четырех лет не может спуститься со второго этажа, сил у нее нет, если не понятно! Да, в госпиталь. Да, по направлению. С затратами как-нибудь разберусь… И удивительное по теперешним временам обещание: ждите!

— Что ты там застрял? — гневным шепотом подгоняет меня из комнаты мать. — Не наговорился еще? Я готова. Давай пальто и туфли, в сапоги ноги не влезут.

О «скорой помощи» строптивица и слышать не хочет — обвиснув у меня на руках, упрямо влачит непослушное тело к выходу. Но ступеньки, по которым еще недавно без особого труда спускалась и поднималась, ныне — неодолимое препятствие для нее. И она цепляется, виснет на перилах, едва поворачивая сначала одну ногу, потом другую, как будто они обуты в ортопедические башмаки. В конце короткого марша, выбившись из сил, мать вдруг обмякает и грузно оседает на ступеньку, так что я едва удерживаю ее враз отяжелевшее тело.

— Что тут у вас? — вовремя появляются в подъезде фельдшер и водитель «скорой помощи», два здоровенных мужика с крепкими и ухватистыми, как экскаваторный ковш, руками. — Табурет есть? Тащите! Не бойтесь, мы ее удержим. Бабушка, бабушка, ну что же вы?..

— Идите к черту! Какая я вам бабушка! — слышу я вполне разборчивое бормотание и, невольно ухмыльнувшись, несусь в квартиру за табуретом.

Усадив мать в пролете, фельдшер и водитель переминаются с ноги на ногу, тяжко вздыхают и засматривают мне в глаза. Заранее приготовленная купюра мгновенно и ловко выхвачена из моих рук, и в следующую секунду оба вдохновенно, не сговариваясь, бегут к машине и приносят брезентовый кошель с петлями и постромками наподобие плащ-палатки.

«Удобная штука там, где носилки не пройдут, — мимолетно думаю я, помогая матери вдеть ноги и руки в петли. — Это, наверное, кощунственно — замечать мелочи, думать суетно. Но как не думать? Как не соприкасаться, не видеть, не слышать? Ведь невозможно отодвинуться от живого мира — даже в такие минуты…»

Тем временем два молодца из ларца споро хватаются за постромки, поднатуживаются и привычно стаскивают огрузневший кошель к «скорой помощи». Там уже приготовлены носилки, мать перекладывают на них, подмащивают под голову какой-то сермяжный плоский блин, но, прежде чем вкатить носилки по желобам в машину, водитель отгребает в сторону всяческий хлам: ящик с инструментами, канистру, шину с облысевшим протектором, замасленные тряпки, бывшие когда-то вафельным полотенцем.

— Куда везти? В госпиталь? — для верности вопрошает высоким, бабьим голосом водитель. — А там примут?

Да езжай ты! — в сердцах машу ему ладонью, а сам неотвязно думаю: со мной ли происходит все это? Как соотнести ирреальность происходящего с такой живой, такой жизнелюбивой матерью? Как?

Я сажусь за руль, выезжаю со двора, и хотя «скорая», дребезжа и смрадно пыхая невыгоревшим бензином, несется вскачь по неровной, как стиральная доска, дороге, вскоре обгоняю это ископаемое чудовище и через какие-то десять-пятнадцать минут въезжаю в ворота госпиталя. Необходимо растормошить Синицына, чтобы в приемном покое не кочевряжились и «скорая» не простаивала у подъезда, — еще, чего доброго, простудят мать на утреннем морозе!

— Ты за кого меня принимаешь? — выпячивает губу Леонид Львович и свысока въедливо буравит меня прищуренным кошачьим глазом. — Это где-то там, — тычет он пальцем в виртуальное заоконье, — мышей не ловят. А у меня, извини, порядок: все озадачены — приемный покой, лучший терапевт и так далее, все чин по чину. Погоди-ка, тебе надо выпить. Мне нельзя, а тебе в самый раз. Коньяк, спирт? Я говорю, надо! В зеркало на себя посмотри: глаза как у бешеной селедки…

— Иди ты!..

— Ладно, и себе накапаю… Смотри: вот спирт, вот вода… Обычная кишечно-канализационная профилактика, но мозги тоже промывает…

Мы выпиваем, и я не ощущаю крепости спирта, словно еще до того, как налить, Синицын разбавил адскую жидкость водой.

— Закуси конфеткой, — роется в ящике стола и небрежно швыряет на столешницу несколько барбарисок Синицын. — Извини, ничего другого нет — от греха подальше. Выпивка и закуска не должны долго задерживаться без употребления. Еще по одной? Как знаешь. А чего ты притащился один? Даша где?

Я делаю рукой неопределенный жест, долженствующий означать что угодно: на луне, за дверью, на Канарских островах, в другом измерении, — и приятель с умной миной на лице отзывается: «А-а!» — хотя ровным счетом ничего не должен понять.

Раздается стук в дверь, и в кабинет входит крепыш средних лет, на вид моложавый и розовощекий, судя по халату и шапочке на макушке — врач. У вошедшего гладко выбритый подбородок, седые виски, пристальные, косо поставленные глаза, и весь он какой-то чистенький, хрусткий, стерильный. «А вот и будущий Ионыч! — думаю я, впрочем, совершенно безосновательно — по той простой причине, что мне хочется так думать. — Такой без бумажки даже пульс у умирающего щупать не станет».

— Я поместил больную в пятую палату, — игнорируя мое присутствие в кабинете, обращается к Синицыну крепыш. — Первым делом заберем кровь на анализ, поставим капельницу, а там… Воду откачивать ни в коем случае нельзя, может быть летальный исход. Хотя, если хотите знать мое мнение, родственникам нужно готовиться…

«К чему готовиться? — я ошалело перевожу взгляд с самоуверенного крепыша на Синицына и снова на крепыша. — Что он несет? Он, наверное, не понимает, у матери самое страшное, что может быть, — водянка…»

— Сын здесь, — кивает в мою сторону Леонид Львович и внезапно стекленеет глазами. — Проведите его в палату, но ненадолго. И вот еще что: я думаю, после капельницы нужно перевести больную в реанимацию. Там все-таки постоянный уход, дежурит медсестра, и эти… специальные кровати…

И, отвернувшись к окну, принимается сосредоточенно чесать себя за ухом указательным пальцем.

Вслед за крепышом я отупело и бесчувственно покидаю кабинет Синицына, плетусь стерильным госпитальным коридором, выложенным по стенам и полу кафелем, поднимаюсь на второй этаж и захожу в палату. Здесь никого нет, если не считать матери, сидящей в кресле на колесиках, и сестры, хлопочущей возле капельницы. Я вижу, что мать узнала меня, но взгляд у нее болезненно-мутный, повернутый в себя и беспокойный. И вся она почему-то беспокойна — сердито отталкивает сестринские руки, пытается встать и куда-то идти, но раз за разом приподнимается и падает, потому что собственное тело ей уже неподвластно.

— Мама, куда? — придерживаю я мать за руку — немного ниже места, где из-под пластыря высовывается иголка капельницы. — Куда ты хочешь идти?

— Что значит куда?.. Не знаю… Мне надо… Да пусти ты!..

Она сопротивляется, бегает глазами, перебирает иссохшими желтыми пальцами складки халата, но понемногу смиряется и оседает.

— Должна уснуть, — приговаривает над ней сестра и ловко меняет одну, опорожненную бутылочку с лекарством на другую. — Сейчас успокоительное подействует.

— Уснет — везите больную в реанимацию, — распоряжается крепыш, все так же игнорируя мое присутствие в пропахшем лекарствами и казенным бельем госпитальном пространстве. — И разъясните родственникам порядок посещения…

— Вам неудобно? Что вы хотите? — сестра наклоняется над матерью, изображая заботу и сострадание, и я различаю ответ, на удивление внятный и четкий: «Идите все к черту!»

«И при смерти не изменяет себе! — я невольно растягиваю в улыбке пересохшие губы и краем глаза наблюдаю за реакцией крепыша, но тот изображает похвальную глухоту и, полный достоинства, выходит из палаты. — Но почему при смерти? Почему? Может быть, все еще обойдется?»

16. Низменное и высокое

А все-таки хорошо, что у меня есть такой приятель — Синицын! Без него я был бы сейчас загнанной, в мыле лошадью. Ведь медицина уже давным-давно превратилась в закрытый для посторонних глаз орден, где жизнь и смерть простого человека — костяшки на счетах случая.

Признаться, я недолюбливаю врачей, как, впрочем, они недолюбливают нас, прокуроров. А за что любить? Доступная медицина — еще один обман подлого времени, как и вожделенная свобода слова — когда тебя никто в упор не слышит, свобода выбора — когда выбирают не по достоинствам, но за связи и деньги, свобода передвижения — когда многие не могут купить билет на трамвай…

Я вспоминаю, как жена, принципиальная во всех отношениях, отвергла мои предложения о помощи и однажды отправилась по докторам с жалобами на приступ стенокардии. Началось с того, что талоны на прием к кардиологу в регистратуре поликлиники практически отсутствовали: на руки утомленной ожиданием, нервной очереди была выдана одна-единственная, последняя картонка за номером семь; прояснить, куда подевались остальные шесть талонов, не было никакой возможности. Пришлось плюнуть на так называемую бесплатную медицину и податься в диагностический центр, где за хорошие деньги жене настоятельно порекомендовали лечь в больницу. Но и там довелось позабыть устаревшие слова «бесплатно», «человеколюбие»: свое, принесенное из дома постельное белье, рецепты на импортные, самые дорогие лекарства, платные анализы, наплевательское отношение к больным, переполненные палаты…

Но что удивляться? На земле никогда не было и не будет рая для всех. Рай — место для избранных, а остальные могут потолкаться у парадного подъезда и заглянуть в окна — может быть, удастся погреться у чужого огня…

Правда, жена у меня — стоик. Выписавшись из больницы, она только и сказала:

— Нечего удивляться! Высокое и низменное от природы совмещены в людях. И только процентное соотношение того и другого позволяет отличить порядочного человека от негодяя.

Вот как! Во мне сегодня это соотношение не в пользу первого, потому как я, воспользовавшись приятельскими отношениями, тоже влез с черного хода. Но был ли у меня выбор?..

— Иди работай, нечего тут торчать! — говорит мне Синицын, к которому являюсь, едва меня выставляют из палаты. — Пусть мама поспит, сон иногда — лучшее лекарство. А вечером проведаешь. Иди-иди! Сейчас от тебя все равно никакого толку.

И я отправляюсь на работу.

— Курватюк уже два раза вас спрашивал, — просовывается в дверную щель голова Мешкова, едва я переступаю порог своего кабинета. — Злой как шершень! Говорит: как ни позвоню по внутреннему телефону, его нет на месте. Его — это вас.

— Позвонил бы по сотовому.

— По сотовому для него сложно: там какие-то кнопочки. Надо надевать очки, тыкать пальцем.

— Что еще?

— Прибегала с утра пораньше Капустина, — раздумчиво тянет Мешков, и на его кроличьей физиономии появляется загадочная ухмылка. — Что-то ей от вас было надо. Сказала — срочно, сказала — посоветоваться по делу. А по какому такому делу, не говорит. Сплошные тайны!

«Знает или не знает? — слегка оторопев, думаю я. — Нет, откуда! Это все шутовская манера разговаривать. Шут гороховый! А Светланка точно малый ребенок. У нее, как писал когда-то Стефан Цвейг, явный диагноз — нетерпение сердца».

Захватив блокнот и ручку — так полагается ходить по начальству, дабы было куда записывать светлые мысли и мудрые указания, — я направляюсь к Курватюку.

— Где вы ходите? — нелюбезно встречает он меня, стягивает с кончика влажного пористого носа очки и швыряет на стол, изображая праведное негодование. — Ну? Как это все понимать?

— Опоздал на работу, — миролюбиво отвечаю я. — Так получилось.

Сегодня у меня нет ни сил, ни желания вступать в перепалку с этим индюком, тем более что сейчас он прав. А кроме того, после нашей с ним недавней поездки в главк я дал себе слово не испытывать к людям зла — ни к нему, ни к кому бы то ни было другому. Но как не испытывать, если разнос неминуем, а нервы у меня в последнее время шалят, заставляют выкидывать всяческие фортели?

— Пишите объяснение. Я вас премии лишу! Разболтались, понимаешь!..

— Сейчас писать или можно подумать?

Курватюк подозрительно впивается в меня взглядом, потом прядает по кабинету, словно конь: хватает с полки какие-то папки, сыплет из них на пол бумаги, кряхтя, подбирает, оббегает кресло, пьет выстывший чай из чашки и сплевывает чаинки в мусорную корзину.

— Потом напишете, — наконец соизволяет распорядиться он все тем же ворчливым, гавкающим голосом, но уже на полтона ниже. — А вот скажите, почему я узнаю обо всех новостях последним? Фертов знает, а я нет! Или вы тоже не ведаете, что ваши «кашники» вытворяют?

Ах вот в чем дело! Полчаса назад мне позвонил начальник отдела «К» службы безопасности и сообщил, что при получении взятки был задержан некто Сажин, прокурор одного из районов. По вполне понятным причинам я принял сообщение к сведению, но и только. А надо было, по меньшей мере, немедля связаться с Курватюком.

— Вы о Сажине? — невинно спрашиваю я и пожимаю плечами. — Утром мне доложили, но я был в пути и не мог с вами связаться.

— Утром? Вы должны наперед знать, что у них там затевается! Если на прокурорского работника заводится ОРД, вы обязаны…

— Если на прокурорского работника заводится ОРД, такое дело будут скрывать от нас до последнего. И это хорошо, и это правильно. По скольким делам у них срывалась реализация? Так вот, я не хочу обвинений в адрес отдела, что кто-то сливает секретную информацию. Помните историю с рапортом в интернете? Вас там не упоминали… Именно поэтому у меня с «кашниками» джентльменское соглашение: они не сообщают мне, кто под подозрением, до последней минуты. А уж когда взяли…

— Когда взяли!.. — бурчит Курватюк и, развалившись в кресле, нервно крутится на нем то влево, то вправо. — А Фертову что я скажу? Что у вас соглашение? И какая скотина этот Сажин! Не далее как весной уже была темная история, его предупреждали: смотри, мил человек!..

— Ладно, Владимир Андреевич, пойду я. У меня сегодня день тяжелый.

— Куда это? — вскидывается Курватюк, но как-то вяло, умиротворенно: его уже попустило, а нервы надо беречь — понедельник только начинается. — Хорошо, идите и готовьте спецдонесение по Сажину. Не затягивайте, чтобы проект донесения к обеду был у меня!

Проходя по коридору мимо приемной, я вижу за раскрытыми дверьми Котика, любезничающего с секретаршей по имени Вика. Если честно, мне сейчас не до них, но оба они, не сговариваясь, поворачивают ко мне головы, и я вынужден зайти и раскланяться.

— Вы на прием? — спрашивает меня Вика, еще юная, не оперившаяся, угловатая, с острыми коленками и неумело заретушированными прыщиками на лице. — Михаил Николаевич ненадолго уехал. Сказал, скоро будет. Если хотите, можете подождать.

— Не хочу! Посмотрю на вас, и «пошли они, солнцем палимы…»

— Как же, Евгению Николаевичу сегодня не до нас! — хитро улыбается, обмениваясь со мной вялым влажным рукопожатием, Котик. — Евгений Николаевич коррупцию побеждает! Его подопечные сегодня отличились, изловили и съели Сажина — как туземцы Кука.

— Как съели? — ужасается Вика. — В каком смысле? Посадили?

— Не пугайте ужасными историями детей, Елисеевич! Ваш Сажин жив и здоров. И вообще, все будет хорошо.

— Чики-пики! — смеется Котик, и блестит глазами, и радостно потирает руки.

«Вот уж кто жизнелюб! — думаю я не без доли зависти к легкому, праздничному характеру Владимира Елисеевича. — Что бы ни произошло за окном, он в ровном расположении духа встанет, умоется, съест свой завтрак и, отправляясь на службу, поцелует любящую жену. А ведь далеко не прост, каким кажется на первый взгляд. На него, говорят, столько неофициальной информации в спецподразделениях! И однако же он ухитряется улаживать свои дела так ловко, что информация благополучно тонет, зарастает травой забвения, остается на уровне непроверенных слухов, не на повестке дня. Процветающий, удачливый, умеющий красиво пожить, вкусно поесть и хорошо выпить Пантагрюэль!»

Негромкий, скребущий по сердцу, какой-то пришибленный зуммер внутренней связи на столе у Вики отвлекает меня от мыслей о Котике.

— Слушаю! — говорит в трубку Вика, потом морщит лоб и поднимает на меня широко распахнутые, по-детски наивные глаза. — Евгений Николаевич, зайдите к Богдану Брониславовичу.

Невольно я оборачиваюсь к тому месту в приемной, где вмонтирована видеокамера, — хищный, настороженный глазок, тускло отсвечивая в углу под потолком, день и ночь выслеживает, предостерегает. Праздная болтовня подчиненных, внезапные нежелательные визиты, от которых лучше сбежать через запасной выход, появление важных лиц, коих задерживать в приемной себе дороже… Зачем еще понадобилось Фертову с Чумовым устанавливать эту штуковину? Не затем же, чтобы подглядывать, как Вика подкрашивает губы или подтягивает на себе колготки?!

Что ж, к Чумовому так к Чумовому! Внутренне настраиваясь на малоприятный разговор, я открываю двери в кабинет первого заместителя прокурора области. Здесь настоящий чиновничий рай: на стене — плазменный телевизор, добротная мебель, картины и статуэтки, тяжелые парчовые шторы на окнах. Под стать им и Богдан Брониславович: в белоснежной сорочке, на манжетах которой богато отсвечивают золотые запонки, в облаке запахов дорогого одеколона и нежного табака, со счастливым осознанием собственной значительности на глуповатом самодовольном лице.

— Присаживайтесь! — глазами и голосом Чумовой предлагает мне стул у приставного столика, что само по себе предполагает или длительный, или задушевный разговор.

Какое-то время мы молча рассматриваем друг друга, не пересекаясь при этом взглядами: точно антрополог, я изучаю короткопалую, волосатую руку Отпедикюренного с массивным перстнем на безымянном пальце, он — узел моего галстука. Но уже через минуту я слышу глубокий, облегченный вздох и поднимаю глаза: черт побери, да он улыбается, этот урод! И хотя улыбка мимолетна и кособока, я могу поклясться, что сие чудное видение не привиделось мне в дурном сне.

— Я хотел спросить, как вам работается с Мешковым? — разлепляет наконец кривозубый рот Чумовой. — Вы не будете возражать, если мы его у вас заберем?

— Разумеется, с повышением?

— Заместителем начальника отдела. Какого именно — говорить не стану, вакансия еще не открыта.

— Что ж, Мешков — прокурор грамотный, в небрежении не замечен. Если честно, он давно заслужил. А то ведь у нас кто растет? Кто без ума, но с поклоном…

Чумовой морщится, кривит жабьи губы и снова засматривает на узел моего галстука, но заканчивать разговор не спешит.

— Я это к тому, чтобы подумали — кого возьмете вместо Мешкова. Ваш отдел на виду, серьезный отдел. Борьбе с коррупцией и организованной преступностью сейчас уделяется повышенное внимание. Но что я говорю! Вы человек опытный, на своем месте, вам и карты в руки.

Вот тебе и раз! Это он говорит? Тот самый, кто не раз и не два пытался смешать меня с грязью, особенно на последней коллегии?

По-видимому, на моем лице все-таки проявляется изумление, потому что в следующую секунду Чумовой наклоняется над столом и, приблизив ко мне лицо, доверительно прибавляет:

— Ведь вы у нас один из самых опытных работников, кому же еще, если не вам? Тем более с такой поддержкой… В наши дни без поддержки как кролику в клетке с хищниками! Меня, знаете ли, тоже протежирует…

Вытянув губы трубочкой и часто, с почтением смаргивая ресницами, он выдыхает имя одного из бывших генеральных прокуроров, а после в упор смотрит, заглядывает в меня: ну, каково? Не ты один у нас под надежной крышей!

Достойный человек! — с миной почтения на лице киваю я в ответ, а тем временем думаю: «Интересно, слюнявят эти губы при поцелуе или нет? Надо бы спросить у Грешковой…»

Покидая приемную, я посылаю воздушный поцелуй Вике и уже на лестничном марше почти физически чувствую, как очередная маска сползает с моего лица: оно теперь снова настоящее, полно тревоги и печали.

В закутке двора, подальше от нескромных ушей и глаз, я нетерпеливо набираю номер Синицына.

— Спит… — лаконично сообщает мне он. — И будет спать как минимум до обеда. Вечером приходи, а сейчас нечего обрывать телефон!

Черт бы его подрал с этим лаконизмом! Что такое? Не может или не хочет говорить? Не до меня сейчас? Черт! Тысячу раз права Даша: высокое и низменное совмещено в человеке. В каждом! Вот только как назвать состояние, когда одно соприкасается с другим? Когда одновременно хочется запустить проклятым телефоном в стену и заплакать, забившись в какую-нибудь щель, подальше от людских глаз?..

17. Вторая половина дня

Днем мать все еще спит, и я едва не срываюсь на крик, но усталые нотки в голосе Синицына и стоическое терпение, с которым он на сей раз выслушивает мои сумбурные сомнения и тревоги, смиряют мое негодование. Да и что он может ответить? Человек — самая большая загадка природы, тайна за семью печатями: то, что кому-то на пользу, иному во вред, один и тот же образ жизни не всегда гарантирует здоровье и долголетие, что для Марьи — спасение, для Лукерьи — смерти подобно. Почему, скажем, в одном случае капельница взбадривает, тогда как в другом — вгоняет в болезненный сон? И только в одном я не сомневаюсь: что можно и должно сделать для матери, то будет неукоснительно выполнено, и за это Леониду Львовичу по гроб жизни моя искренняя благодарность!

— Спасибо, Леня! — примиренно бормочу в трубку я. — Да, вечером буду. Разумеется, не позже восьми. Нечего напоминать, я уже осведомлен, что после восьми в реанимацию не пускают!

Я отключаюсь от связи и, точно волк в загоне, беспомощно скалюсь на глухие углы кабинета, как если бы там крылось спасение от неотвязных гнетущих мыслей.

Кто-то скребется в дверь, протяжно стонут петли, в образовавшуюся щель тянет сквозняком — и у меня на столе вздымаются и опадают какие-то бумажки, прихваченные внезапной струей воздуха.

— Я занят! Закройте дверь! — рычу я, не поднимая головы, — кто бы там ни был, он мне теперь не ко двору: не вовремя и некстати.

— Хорошо. Я позже…

Светлана! Нашел на кого рычать! Но она послушная девочка, и, еще не осознав, что это ее гонят, подается назад, прикрывает за собой дверь, и все-таки напоследок глядит на меня из полутемного коридора, провально и обреченно, словно прогоняю ее навсегда.

Выпрыгнув из кресла, я настигаю ее, ловлю за руку и едва не насильно увлекаю в кабинет. Поворот ключа, предательский замок защелкивается громче, чем следовало бы, но пусть себе гремит, наплевать! У нее теплые губы и прихваченные морозом щеки, и вся она точно нахохлившийся воробышек, залетевший в форточку, чтобы обогреться. Нет, не воробышек, а нежная, звонкая, красивая птичка, зовущаяся зорянкой…

Я целую ее в кончик носа, в глаза и губы и при этом чувствую, как она словно оттаивает в моих объятиях, отмякает. А я… Мне, оказывается, только ее и надобно сейчас, чтобы снова в себя поверить, чтобы почуять: могу взять на руки, защитить — если не от смерти, то хотя бы от подлой, несправедливой жизни.

— Почему ты вчера не пришел? — сбивчиво шепчет она, и поддается, и отвечает на мои поцелуи, и снова шепчет, и закрывает глаза, и раскрывает, и смотрит, и зрачки ее полны солнечного света и влаги. — Даже не позвонил! Я сначала ждала, что вот-вот придешь. Потом надумала позвонить сама, но оказалось поздно. Тогда испугалась: что-то случилось! Если ты из-за того разговора… Ну, когда я плакала… Не бойся, я больше никогда… Просто еще не привыкла, что есть ты. Что у тебя была жизнь до меня. Такое ощущение, будто мы сейчас только родились и позади нет прошлого, ничего нет. А ведь половина жизни уже миновала. Сколько лет тебя не было? Я так соскучилась по тебе!

— Тсс! — я прикладываю ладонь к ее губам, потому что ручка замка внезапно проворачивается, затем следует рывок, еще рывок, — и хотя кабинет предусмотрительно заперт, затаенное дыхание за дверью, кажется, достигает наших ушей…

Но Светлана беспечно и счастливо улыбается, тянется ко мне ртом, и мы проваливаемся в долгий, бесконечно долгий и сладостный поцелуй…

— Знаешь, что я сейчас хочу? — беззвучно, одними губами шепчу я, и она немо, взглядом вопрошает: что? — Поцеловать одну крохотную родинку — вот здесь…

— Нельзя! — и она ласково шлепает меня по лицу. — Не доберешься: там свитер, комбинация, бюстгальтер — только разворошишь… И вообще, как не стыдно!..

— Что вы говорите?! А кто голышом бегал по комнате при включенной лампе?

— Это не я бегала! А если и бегала, то старалась поворачиваться спиной, чтобы ничего не было видно…

— Врешь! Хотела, чтобы увидел, какая у тебя соблазнительная…

Но она не дает договорить, закрывает мой рот поцелуем. Боже мой, какая славная девочка! Если бы я встретил ее раньше, в далекой молодости, еще до того, как в мою жизнь навсегда вошла Дашенька… Но сослагательное наклонение — неудачная попытка состязаться с судьбой. Никогда, ни при каких обстоятельствах не произойдет то, что могло быть, но не случилось! И потому Дашенька всегда будет стоять между нами.

— Кажется, путь свободен, — вздыхаю я и приглаживаю выбившиеся прядки на висках у Светланы. — Я отопру, а ты через минуту тихо выйдешь…

— До вечера? — спрашивает она — больше глазами, чем вслух.

Да, после восьми, не раньше. Купить что-то к ужину? Как, у тебя есть филе индейки? Роскошно живешь, Светлана Алексеевна! Ах вот оно что: приваживаешь индейкой какого-то чревоугодника? Уж не меня ли?!

Она выскальзывает из кабинета, напоследок звякнув пуговицей о створ двери, и частит по ковровой дорожке, изо всех сил стараясь не производить лишнего шума. Через несколько секунд я выхожу следом — в коридоре пусто и сумеречно, точно в заброшенном доме, где исстари водятся привидения. Одно из таких привидений несколько минут назад зачем-то рвало ручку моей двери…

День заканчивается бесхлопотно — рутинный, тягостный, жеваный, как жевательная резинка. В шесть пятнадцать вечера я без зазрения совести покидаю рабочее место и несусь в госпиталь — благо, расстояния в городе невелики, даже обдумать, что и как, за время пути не успеваешь. Оно и к лучшему, потому что пустые мысли ни к чему хорошему, кроме повышения кровяного давления и спазма сосудов головного мозга, как правило, не приводят.

Синицына я нахожу во дворе госпиталя, и тот, сделав вид, что не замечает моего появления, продолжает костерить завхоза, сытого мужика средних лет с тусклыми глазками хищника, отъевшегося в зверинце. О чем речь, все правильно! Двор не очищен от снега, посланная куда-то машина сломалась в пути, и этот мурло завхоз, как никто другой, достоин порицания. И все же…

— Приехал? — наконец соизволяет заметить меня Синицын, но смотрит как-то искоса, снизу, не поднимая на меня головы. — Ну вот что… Она в коме. Думали — спит, оказалось — в коме. Ей не больно, она не слышит и не видит. Но это недолго еще продлится: день, два… Сделать ничего нельзя. От старости и разрушения еще не придумали лекарства…

— Так что же?.. — тупо спрашиваю я, теряясь от пронзительной ясности сказанного.

— Возьми халат у дежурной сестры. Бахилы купил? Нет? Ну и черт с ними! Скажешь, я разрешил. Реанимация на втором этаже. Постой возле нее немного. Может, в этом состоянии все-таки что-то слышат и понимают…

На негнущихся ногах я поднимаюсь лестничным маршем, в конце коридора нахожу нужную палату, открываю дверь с матовым молочно-белым стеклом, вставленным вместо филенки. Палата большая, на три койки, но две пустуют, а возле третьей, что у окна, сидит сестра с тонометром на коленях.

— Сто двадцать на восемьдесят! — негромко говорит она, поднимаясь мне навстречу, и я читаю в ее глазах неподдельное удивление: как такое может быть, чтобы в коме, да еще за восемьдесят, а давление как у юной девицы?

Но в следующую секунду сестра исчезает, проваливается в тартарары. Я вижу на койке мать и не узнаю ее: лицо восковое, щеки провалены, вокруг закрытых глаз — жуткая чернота. И единственный признак жизни — дыхание: она мучительно, тяжело, со всхлипами дышит, и при каждом вдохе в большом животе что-то обрывается и клокочет.

«Смерть, где твое жало?..»

Но и жизнь — где ты, жизнь?..

Мне хочется заплакать, но я упрямо стискиваю зубы и отворачиваюсь, гляжу в окно — на крыши соседних зданий, на узкий двор гастронома, где водитель выгружает из грузовичка поддоны с хлебом, — чтобы сестра не увидела слез и, грешным делом, не кинулась утешать. Потому что смерть не знает утешения: все слова и уговоры напрасны, все слезы неиссякаемы. А раз так — зачем мне чужое, неискреннее участие? Вот если бы Дашенька…

За спиной раздается шорох удаляющихся шагов: видимо, у сестры не все так плохо с чувством такта…

— Мама! — сдавленно и горько говорю я, и заглядываю в незнакомое, с каждым мгновением отдаляющееся от меня лицо, и сжимаю неживые, но еще теплые пальцы. — Мама, ты меня слышишь?

Сейчас мне так хочется, чтобы она слышала и понимала меня, чтобы была жизнь после смерти и ее душа в ином измерении когда-нибудь дождалась прихода души моей!

18. Лунная ночь в начале декабря

Как поступать человеку, когда его одолевает скорбь? Животные не ведают такого чувства, а если и ведают — его проявление почти не замечается нами, ибо животные лишены дара речи. Например, преданная собака умирает на могиле хозяина, а вот еще утверждают, что лебедь расшибается насмерть, потеряв подругу, — сложит крылья и грянет о землю с поднебесной высоты. Вот, собственно, и все проявления.

Человек сложнее и многограннее. Когда ему некуда идти, он пуще смерти боится одиночества, некому поплакаться — бросается в объятия к первому встречному и выплескивает самое сокровенное, самое наболевшее, чтобы так не пекло в груди.

Мне не надо ничего выплескивать, я не тот человек, который изливает душу первому встречному. Даже Дашеньке я никогда не откроюсь до конца, тем паче теперь, при нынешних своих обстоятельствах. Но вместе с тем мне не хочется забиваться в нору, мне нужно, чтобы кто-то был рядом и, пока я перетерпливаю и молчу, оставался начеку: укрывал одеялом, гладил по голове, как приболевшего малыша, о чем-то пустячном, нашептывал на ухо.

Именно по этой причине, а не из постыдного вожделения я недолго раздумываю: сначала совершаю несколько кругов по городу на автомобиле, потом выпиваю чашку паршивого кофе в какой-то забегаловке и под конец дня оказываюсь у подъезда Светланы.

— Что-нибудь есть выпить? — спрашиваю с порога, вдыхая детский запах ее макушки, пока она счастливо жмется щекой к моей груди. — Нет? Хорошо, что купил бутылку виски. Давай сегодня напьемся.

— Давай. Я не знала, что ты любишь пьяных женщин. Они раскованнее в постели, да? Тебе чего-то не хватает? Скажи — чего?

— До чего же ты глупая свиристелка! Я не люблю пьяных женщин. И мне всего хватает, — для вящей убедительности я целую Светлану в макушку, но она увертывается от моих рук и, точно кукушонок, задрав кверху голову, недоверчиво засматривает мне в глаза. — Дело в том, что мне нельзя быть сегодня трезвым. Иначе разнесу квартиру или еще что-нибудь натворю.

— У тебя что-то произошло? — напрягается ее худенькое тело под моими руками. — Мне не положено знать? Ладно, не хочешь — не говори. Пойдем травиться твоим виски. Но после не обессудь…

— Что ты собачишься? Смешно, честное слово: после!.. не обессудь!.. У меня мать в больнице, я беспокоюсь. А ты вообразила невесть что…

Ну вот, я так и знал! Светлана немедля желает принять во мне участие — выспрашивает, заглядывает в глаза, тревожится, хотя никогда в жизни не видела моей матери, даже понятия о ее существовании не имеет. Это давняя игра, принятая среди людей и не без издевки названная сопереживанием. Почему-то считается, что если кого-то любишь, то непременно должен переносить часть своих чувств на родных и близких любимого человека. А ведь достаточно не изображать, не говорить, а просто побыть рядом…

— Извини! Мне, наверное, не надо было… — быстро соображает девочка, видя, что я отмалчиваюсь или отвечаю односложно. — Ты есть хочешь? Нет? Тогда давай свой скотч. У меня есть подсоленный крекер. Поставим все это на журнальный столик, завалимся на диван, погасим свет и станем медленно напиваться. Если утром будет плохо, ты будешь меня спасать?

Почему непременно плохо? Разве я позволю сопливой малолетке до смерти налакаться паршивым импортным самогоном? Да, спать с малолеткой можно, а спаивать нельзя! Я извращенец? Нет, вы только послушайте!..

Шутливая свара заканчивается долгим поцелуем. За последнее время Светик разохотилась, вошла во вкус, и через мгновение у меня припухают губы, плывет голова, а очертания полутемной комнаты как бы подтаивают, становятся ирреальными. И я втискиваю ее в стену, забираюсь под халатик и оглаживаю груди, скольжу неверными ладонями по теплым бедрам…

— Нет… Нет… Давай по-человечески… Я разложу диван…

Я и сам не люблю по-скотски. По крайней мере, не совсем так, как в дешевых голливудских фильмах, — не у стены, не под ржавым фикусом, не в пыльной кладовке или на лестничном пролете…

Точно давно женаты или близки, мы быстро и слаженно обустраиваем предстоящее ночное бдение: Светланка застилает диван, я извлекаю из серванта стаканы для виски, вазочку с крекерами и пристраиваю в головах, на журнальном столике. Затем свинчиваю пробку с горлышка темно-зеленой, приятно отяжеляющей руку бутылки и на четверть наполняю стаканы. Все! Не сговариваясь, мы какое-то время нерешительно и смущенно смотрим друг на друга. Ведь то, что легко и не совсем осознанно совершается в первый раз, далеко не всегда с такой же легкостью повторяется во второй…

— Я выключу свет. Можно? — первой овладевает собой девочка, и это обстоятельство в который раз убеждает, что женщины в любви значительно опережают нас, мужчин, — как в сообразительности, так и в сноровке; и там, где мы зачастую рефлектируем и даже откровенно трусим, они естественны и раскованны, как русалки в океане.

Но задумка укрыться в ночном полумраке ни к чему не приводит: комната взамен электрического освещения внезапно наполняется зеленовато-серебристым лунным сиянием. И хотя природой всем нам велено опасаться стылого, мертвенного лунного зрака, особенно при полной луне, когда та засматривает в окно спальни и тревожит, сеет в душе тоску и смуту, сегодня я несказанно рад этому неземному соглядатаю. Пусть, черт подери, смотрит, пусть не дает спать! У меня бутылка виски в запасе, а еще светлая живая душа рядом, исполненная любовью. Станем пить, говорить, переглядываться, множить неведомое на печальное. Авось выйдет так, что попустит…

— Вот так так! — подзадориваю я Светлану, демонстративно усаживаясь в кресло в глубине комнаты. — Какое неудобное время для скромниц!

— Думаешь, испугал? — бросает она с вызовом, но голос ее дрожит и дробится на странные горловые созвучия. — Можешь сидеть в своем кресле как истукан!

И она тянет, распутывает узел на пояске, но проклятый узел с первого раза не поддается, и она дергает уже с легкой досадой, наконец осиливает — и халатик вяло опадает, съеживается на полу у ее ног. А вот с ночнушкой сложнее: сорочка — с пришивными рукавчиками и ее надобно стягивать через голову. Тихонько вздохнув, она зажмуривается, скрещивает руки, нагибается и подхватывает полы сорочки. А-ах! — доносится до меня не то нежный шелест ткани, не то вздох сожаления — и я обмираю…

Нет, все-таки мужчина любит глазами! Вранье про любовь желудком придумали тупые жлобы, у которых атрофировались четыре из пяти органов чувств…

В призрачном лунном свете я вижу ее всю, но как-то зыбко, неверно, будто в подслеповатом зеркале. Кожа у нее отливает жидким серебром, глаза отсвечивают зазывным, русалочьим блеском. Зябко поводя плечами, она переступает через чешую сорочки, сброшенной на пол, приближается ко мне и стоит так, разведя руки в стороны и слегка наклонив голову набок, словно говорит: вот она я! Потом улыбается — улыбкой обольстительницы, сполна осознающей свою дьявольскую неотразимость, — чмокает меня в лоб и ускользает под одеяло.

А я какое-то время сижу в прострации и чувствую себя законченным болваном, готовым на все ради одного-единственного вожделенного мига…

— У меня кружится голова! — шепчет она, откинувшись на подушку и выравнивая дыхание. — Это что, так должно быть?.. Это и есть то самое?.. Никогда раньше, до тебя… А ведь могла жизнь прожить и не узнать, что так бывает…

Она подхватывается, ложится щекой мне на грудь, и оглаживает, и нежит меня шелковыми пальчиками: давай еще!.. Почему нет?.. Ну почему?.. Потому что маленькой девочке вредно есть много сладкого: заболит живот, подстережет кариес, и вообще — ночь только началась…

— Хочешь, скажу? Мне с тобой хорошо. Ты ведь меня не бросишь? Не бросай, ладно? А если… все равно эта ночь уже наша… Кто отнимет?..

«Никто, кроме нас самих, — думаю я и провожу ладонью по ее тонким спутанным волосам, по угловатому плечу и хрупко выступающим лопаткам, по гибкой пояснице и упругой округлости, плавно перетекающей в бедро… — Никто не может отнять то, что произошло между нами. Если только сами не откажемся помнить…»

— Расскажи мне о себе. Что-нибудь, о чем можно… Где учился, работал, как жил? Важное и не очень… Я совсем ничего о тебе не знаю.

Легко сказать — расскажи! Половина моей жизни — это Дашенька, а все, что осталось во второй половине, неинтересно, мелочно, скупо.

Что-то из мелочей? Вот, положим, Харьков. Ты была когда-нибудь в Харькове? По тем временам город снабжался по первой категории, и впервые в жизни я увидел в магазинах разные сорта колбас, корейку, охлажденную птицу, апельсины, марочные вина. А какие погребки и бары там были! На Сумской в погребке можно было под шоколадку выпить стакан отменного крымского хереса, портвейна или муската. В ресторанах подавали цыплят табака, шашлык с невиданными тогда маслинами. А в городском парке, на полпути от памятника Шевченко до университета, в скромном павильоне готовили изумительную яичницу с корейкой — под холодное «Слобожанское» пиво…

Светлана невольно сглатывает слюну и тянется к крекеру. Нет, постой! Сперва по глотку этого шотландского пойла, чтобы легче и безболезненней было вспоминать.

— Какой-то слабый скотч! — слегка запинаясь, хихикает она и откуда-то из-под мышки засматривает подплывшими мутно-зелеными глазами. — Так мы никогда в жизни не напьемся.

«А вот виски ты больше не получишь! — думаю я с какой-то новой, нежной заботой об этой хорохорящейся пичужке. — Слабый скотч! Еще, чего доброго, пойдешь на кухню, а попадешь в ванную».

— Ну что же ты? Говори, рассказывай дальше!

— Я учился на юридическом, в старом здании, что на улице Пушкинской. Приехал поступать после срочной службы, в дембельском мундире, — мой школьный приятель, студент второго курса, уверял, что на абитуриентов в мундире на экзаменах смотрят не так строго. А еще привез щегольской клетчатый пиджак и яркий, расцвеченный, будто павлиний хвост, галстук — подарок сослуживца из Ивано-Франковска. Жил неподалеку от института, у вдовы когда-то давно, в другой жизни, репрессированного профессора-правоведа. Вредная была старуха, с мухами в голове, но в общем-то незлая. Меня в том древнем, трухлявом доме едва клопы не заели, большие, жирные, наглые. Старуха их травила, по утрам горстями сметала в банку, а к ночи клопы опять появлялись. Как же им было не появляться? В комнате нас набилось человек пятнадцать абитуриентов. Спали где придется: на диване, на полу, на составленных стульях. Четырнадцать мсье и одна мадмуазель. Как она решилась жить между нами? Ну, как-то решилась. Являлась поздно, когда все уже спали или делали вид, что спят, прокрадывалась на цыпочках в свой закуток, стягивала через голову платье. Платье было темное, а сорочка под ним — светлая… И хотя в комнате было темно, она так отчетливо белела этой сорочкой напротив окна!..

— А ты подглядывал? Подглядывал, да? Как не стыдно!

— Почему стыдно? Немного адреналина — и только. Тебе вот не стыдно? — разлеглась, раскрылась, а еще полчаса назад краснела и дрожала от стыда, как овечий хвост.

— Я не дрожала! И вообще, можешь смотреть, сколько угодно, но не смей подглядывать. Когда смотрят — приятно, когда подглядывают — низко и подло! Давай выпьем!

— Все, я на сегодня в завязке. И ты в завязке. Светка, я тебя сейчас, мерзавку, отшлепаю!

Я отбираю у Светланы стакан, укладываю ее на подушку, прижимаю своим телом к дивану, и она вроде бы как покоряется, но, улучив мгновение, выворачивается, выскальзывает и небольно прихватывает острыми зубками кожу на моем предплечье. Ах так! Ужо тебе, девица-красавица! Изволь лечь на живот и получить по мягкому месту пару горячих!

— Визжать нельзя! — приговариваю я при этом. — Соседей разбудишь.

Но она и не думает визжать — злобно поскуливая, отбивается изо всех сил, выпускает острые коготки, пока я не сдаюсь и не целую там, где только что шлепал. Что такое? Еще? Ах ты маленькая извращенка!

В изнеможении мы откатываемся друг от друга и так, на расстоянии, удовлетворенно переглядываемся, как будто эта недолгая буза соединила нас прочнее, чем недавняя плотская близость.

— И что эта мадмуазель? Ты с ней спал, конечно? — с видом полного безразличия спрашивает Светлана, а сама так и поедает меня глазами.

— Почему спал? Во-первых, она не в моем вкусе, а во-вторых, не могу же я спать с каждой! К тому же оказалась замужем… А вот на танцы — да, ходил. Заниматься, как ты понимаешь, у профессорской вдовы не было никакой возможности. Да и перед смертью не надышишься! Мы ходили на танцы в парк. Особенно отрывались после очередного экзамена: бутылка крепленого вина, павлиний галстук, девочки… Один раз, помню, едва не влипли: пришлось провожать в конец Журавлевки — это такая себе деревня посреди Харькова, — а там темень кромешная, грязь, прорва собак да еще местная пацанва… Едва ноги оттуда унесли…

— А дальше? — приморенно, посапывая, бормочет Светлана и украдкой зевает в кулачок.

А дальше последний экзамен, солнечный день и маленький сабантуй на дощатой профессорской веранде с двумя или тремя счастливчиками, уже зачисленными в студенты. Мы пили вино, смеялись, шутили, и предстоящая жизнь казалась нам долгой и необыкновенной, как может казаться только в молодости. И тогда же, как предвестник грядущих перемен, промелькнуло на веранде прелестное юное лицо и скрылось в глубине дома.

«Профессорская внучка, — сказал один из нас и причмокнул губами. — Вот бы с ней потолковать как-нибудь поближе…»

«Так ведь прячется, из своей комнаты почти не выходит, — посетовал с притворным вздохом другой. — Уж я пробовал к ней и так, и этак…»

Но в тот день вышло наоборот, и золотоволосая скромница появлялась на веранде не один раз — ни на кого не глядя, брала табурет, веник с совком, выливала из цветочной вазы застоявшуюся воду…

А на следующее утро, когда я остался один в комнате и готовился к отъезду, из-за приоткрытой кухонной двери до меня долетел неясный вопрошающий голосок, и вслед за тем бессовестная старуха высунулась из кухни, всмотрелась и ткнула в мою сторону пальцем:

«Ах этот франт? Этот поступил. Чего ему не поступить? Вон у него какой галстук!..»

Как хорошо, как светло начиналась жизнь! Куда это все подевалось?

Я перевожу взгляд с гипнотизирующего лунного пятна на Светлану. Она спит, и только ее веки слегка подрагивают во сне, как будто глаза под ними бессонны и жадны до сновидений. А может быть, никуда и ничего не ушло? — думаю я, вглядываясь в ее покойное неподвижное лицо. Может быть, жизнь попросту вторит природе и в ней происходит очередная смена времени года? Но зима только началась, а от этой девочки уже пахнуло на меня нежданной весной…

Под утро мне приснилась давняя прелестница из Харькова, и какой-то голос глумливо нашептал: а ведь здесь ты мог бы повернуть в другую сторону. Женился бы на юной золотоволоске, остался бы на веки вечные в Харькове, вытравил бы из профессорского дома всех клопов к чертовой матери! Но ты испугался, когда старуха на прощание стала приставать:

«Чем у нас-то не нравится? Живи, если хочешь, учись в своем институте. Я за проживание дорого не возьму».

Да, думаю я, проснувшись в странной печали от осознания, что в жизни могло случиться что-то прекрасное, но не свершилось, судьба дарует нам разнообразие путей и дорог. Или это иллюзия, обман и нам дана только видимость разнообразия? Ведь фаталисты недаром веруют: чему быть, того не миновать! То есть дорога-то имеется, только ты все равно по ней не пойдешь — путь задан в обратном направлении. Значит, и со Светланой все у нас было определено наперед — мы должны были с ней встретиться, — и точно так же в небесной канцелярии уже решено, чем у нас все закончится? И судьба дурит нас, якобы манит, а на самом деле насмехается, бессовестно кукловодит…

Какой-то подлый, путаный сон, право!

Осторожно, не поворачивая головы, я скашиваю глаза — у меня под мышкой, свернувшись калачиком, бесшумно спит молодая, щуплая, как подросток, женщина, по возрасту годящаяся мне в дочери. Для чего судьбе понадобилось прибить ее ко мне? И чья здесь судьба отличилась — моя или ее? Или наши судьбы сговорились между собой?

— Светка! — тормошу я девочку и целую ее в нежную розовую раковину уха. — Проснись, соня, опоздаешь на работу!

— Отстань! Какая работа? Я спать хочу, — недовольно бормочет она и поворачивается спиной, но уже в следующий миг пружинно подскакивает и смотрит на меня сияющими недоверчивыми глазами. — Я… проспала?.. Как это? За столько лет — первый раз!..

— Это все скотч, будь он неладен!

— Нет, это другое… Что другое? Сам знаешь… Ничего подобного, я не краснею!.. Отвернись, пожалуйста, мне неловко… Ах так? Ну и смотри, ну и на здоровье!..

19. Маска Скарамуша

В госпитале никаких перемен не наблюдается: все та же капельница, клокочущее дыхание увядающей жизни, сестра-сиделка с непроспавшимся отсутствующим взглядом. Я пытаюсь всучить ей коробку конфет, но сестра решительно отталкивает мою руку — видимо, предупреждена об участии в судьбе больной самого Синицына.

Пересиливая внутреннее сопротивление, я отправляюсь на работу. Ну почему, — думаю я, — в последнее время эта обыденная процедура дается мне все труднее, вплоть до ощущения физического и душевного недомогания? Устал, иссяк, износился за столько лет трудовой вахты? Но ведь не работа отталкивает — с работой как раз все в порядке, а наползающее, как лавина в горах, ощущение тщеты и напрасности моей профессии. Не в смысле сути, а в смысле процесса, осуществления, когда важное, необходимое дело люди, допущенные к управлению, извращают, забалтывают, обрушивают за кипами ненужных бумаг, приказов, распоряжений и указаний.

Вот, положим, Мешков… Или Сорокина… Толковые, исполнительные, грамотные, но пребывающие на вторых ролях, потому как за ними никто не стоит, никто им не покровительствует, ни перед кем они не стелются, как это принято сейчас повсеместно. Да и я волей случая стал прокурором района, и теперешняя моя должность не бог весть что такое. Но и на ней терпят меня с трудом, не говоря уже, что дважды пытались вытолкнуть куда-нибудь на периферию или торжественно спровадить на пенсию по выслуге лет. Зато процветают сорняки: нигилецкие, петелькины, чириковы, гнилюки и иже с ними.

Ну да так было во все времена и всегда будет. Чтобы стать успешным чиновником, надобно утратить все человеческое или носить по жизни маску Скарамуша. Но вот незадача: маска имеет свойство срастаться с лицом, и в один из дней вдруг замечаешь, что снять ее невозможно.

Во дворе управы я вижу Испанца. Засунув руки в карманы и выставив упитанное брюшко, он за что-то пеняет Лотуге, а тот, понурившись и упрямо выпятив нижнюю губу, не то огрызается, не то оправдывается вполголоса. Подойдя поближе, я различаю обрывки фраз:

— Меня Михаил Николаевич носом тычет…

— А вы объясните…

— Сам объясняйся… Но чтобы до конца дня было сделано!..

При моем появлении Испанец зазывно машет, но так как я и не думаю идти ему навстречу, приближается самолично, не торопясь, с достоинством, вперевалку, посапывая резко очерченными ноздрями, и небрежно сует мне смуглую, украшенную перстнем руку.

— Слышал, весной будем благоустраивать территорию? — спрашивает он, и вздыхает, и воздымает горе масличные пиратские очи. — Велено кое-что заготовить: гранитную плитку на дорожки, то да се…

— Так ведь плитка уложена пристойная! Сколько уже лет по ней ходим.

— Не такая! Нужен красный гранит, нужен серый гранит. Понимаешь, сочетание одного с другим. Посуди сам, у Фертова стены дома из красного кирпича, а забор — из серого камня.

— У него есть дом? Откуда?

— Твои спецподразделения мух не ловят, что ли? Или тебе не говорят? Михаил Николаевич в октябре-ноябре и коробку выгнал, и крышей накрыл, и забором трехметровым отгородился. Самое время весной класть плитку, разбивать клумбы. Так что ты готовься, ищи спонсоров. Или у тебя одни менты в спонсорах?

— Пошел к черту! Ни копейки не получишь!

— Как знаешь. Только это не моя прихоть. Есть указание…

Испанец обиженно пыхтит и отваливает, как перегруженный корвет — от причала. Смотри-ка, пришелся ко двору! А ведь еще недавно, в октябре, плакался и пил со мной горькую…

Я поднимаюсь в свой кабинет, снимаю дубленку, усаживаюсь в кресло и какое-то время сижу неподвижно, уставившись в размытое, нечеткое пятно на противоположной стене. Ничего не хочется делать, ни о чем не хочется думать.

Телефонный звонок раздается внезапно, я невольно вздрагиваю и не сразу понимаю, где нахожусь, зачем я здесь и что со мной происходит. На проводе — зональный прокурор из Генеральной прокуратуры, мерзейший тип по фамилии Гицко, прозванный в главке Лаврентием Берия.

— Евгений Николаевич? — сразу берет быка за рога Гицко. — Где ваши таблички по результатам работы за ноябрь? Вы один не прислали. Во всех областях начальники отделов как начальники, только с вами приходится трепать нервы!

— Таблички еще в пятницу переданы на факс Семибрата, — раздельно, по слогам, цежу я сквозь зубы. — Извольте не полениться и взять их у Игоря Борисовича.

— А почему не на мой факс? Почему не продублировали?

— Потому что ваш телефон постоянно давал сбои: набор — сброс, набор — сброс… Кроме того, не вижу здесь особой проблемы. Или вы не дружите с Семибратом?

— Со всеми я дружу, — через небольшую паузу скрипит Гицко и быстро добавляет: — Это вы не хотите дружить: загордились, не звоните, не заходите. Говорят, были на праздники в управлении, а, так сказать, нанести визит не изволили. Зря вы так. Мы хоть и маленькие люди, но тоже кое-что можем…

Вот вражина! В сердцах я бросаю трубку на рычаг, но промахиваюсь — и телефонный аппарат от толчка заваливается в щель между тумбочкой и стеной.

— С кем это вы воюете? — раздается за спиной ехидный голос Куксы, просунувшего голову в кабинет в ту самую минуту, когда я пытаюсь извлечь аппарат, застрявший в узкой глубокой щели. — Выпейте лучше кофе. Бодрит, как никакой другой напиток.

Умеет же этот Кукса появиться не вовремя! Он старательно и как-то вкрадчиво, по-кошачьи, закрывает за собой дверь, садится на канцелярский стул напротив меня и закидывает ногу на ногу. В руках у него — бумажный стаканчик с кофе, на лице — улыбка человека, знающего больше, чем говорит.

— Ну-с, Евгений Николаевич, как вы добрались домой после ресторана? — издалека начинает разговор Кукса и улыбается еще шире. — Мы с Лесей Анатольевной так раззадорились, что после поехали в какой-то ночной клуб пить кофе. А там девки пляшут в одних купальниках! Ходят, понимаешь, между столиками, и всё к мужикам. Леся смеется, а я им то в лифчик, то в плавки… так почти всю наличность и перевел.

— А дома Леся Анатольевна подсчитала убытки и надавала по шее?

— Обошлось. Леся сама это дело любит. Был бы там мужик в плавках — уж она бы не поскупилась…

Не было бы там тебя, она такого мужика, в плавках, живо отыскала бы, думаю я и, припомнив жену Куксы, еще ту оторву, невольно ухмыляюсь в ответ: чему, братец, радуешься? Ведь это про тебя говорят — рогоносец!..

— Ходят упорные слухи, что Мешкова хотят перевести в другой отдел, — приступает наконец к цели визита Кукса. — Если не секрет, кого наметили взамен?

— Никого не наметил. Недосуг. И не хочется вникать, если уж говорить откровенно.

— Что так? Возьмут и всучат кого-нибудь непотребного — и что тогда? Здесь пахать надо, засучить рукава и вперед — с кайлом и лопатой, а пришлют теоретика… — Кукса притворно вздыхает и придвигается ко мне поближе. — Есть предложение: возьмите молодого Чукарева. Ну да, сына Александра Герасимовича. Отец кому-то дорогу перешел, но отец далеко, прокурор в районе, так взялись за сына. Толковый парень, а его поедом едят. То снимут премию ни за что ни про что, то выдумают внеочередную аттестацию. Ходят за ним с секундомером: где был, что сделал, а остальные в это время чай пьют или чего покрепче. Жалко парня. Герасимович говорит — хочет парень из управы уходить. Институт, три года работы — все коту под хвост. На вас только надежда.

— А почему Александр Герасимович сам не объявится, не растолкует, что и как? Так сказать, напрямую? Почему через вас?

— Ну, мы с ним старые приятели, — мнется Кукса и, ничего лучше не придумав, выдает: — А вас он того… боится. Не знает, как подойти. Так если что — я скажу, что вы не против?

— Валяйте! Но сначала все-таки разузнаю, что он за фрукт, этот младший Чукарев.

Кукса уходит, а я думаю ему вслед: человек сложен по своей сути, но вместе с тем до безобразия прост и однообразен. Ведь так просто хлопотать за кого-то этот хитрован не станет, раз взялся — значит, есть у него какой-то скрытый интерес… А может быть, все не так, может быть, это я вижу жизнь в черном цвете? Точно дымчатые очки нацепил… И почему бы Куксе не проявить сострадание к парню, которого свои же травят, как борзые — зайца?

И снова раздается стук в дверь. Что за день сегодня, право? Ах, еще и ментов на мою голову принесло!

— Разрешите, Евгений Николаевич? — топчется в дверях молоденький старший лейтенант с папкой в руках. — Я Остапчук, следователь городского отдела милиции. Веду ваше дело.

— Мое дело?

— Нет, конечно, не ваше!.. Дело о краже из вашего дома. Понимаете, вчера взяли двоих отморозков, которые проникли… Законченные мерзавцы! Я их спрашиваю: вы что, не видели, к кому залезли? Там же форма в шкафу висела… Я бы на их месте ноги в зубы и… А им на все наплевать. Одним словом, надо бы провести воспроизведение обстоятельств и обстановки события. Пусть покажут, что да как… Я и прибыл согласовать время…

20. Дашенька

Едва дождавшись обеденного перерыва, я покидаю управу с твердым намерением до конца дня здесь больше не появляться. Последние четыре часа устойчивое ощущение тошноты не оставляло меня. Все казалось — вляпался во что-то липкое и не могу отмыться, очиститься, привести себя в порядок. И это, скажем так, не в самый паршивый день моего служения здесь. Почему так, что произошло? А ничего особенного. Все дело во мне. Если говорить примитивно — душа устала, если витиевато, заумно — произошло обрушение внутреннего мировосприятия.

Надо бы перекусить, но есть не хочется. Что до кофе, то я дважды пил его сегодня, и потому во рту мерзко горчит, а в голове непреходяще шумит морской прибой…

Но самое главное — меня тянет поехать в госпиталь, вот только я боюсь сделать это и, как могу, оттягиваю время посещения. Хотя, если вдуматься, страх — пустое: если бы что-то произошло, Синицын позвонил бы немедля.

Разыскать Светлану? Нет, я не в состоянии общаться с кем бы то ни было, а обижать девочку молчанием грешно, она этого не заслужила.

В раздрае с самим собой я запускаю двигатель и еду, куда глаза глядят. В последнее время колесить по городу стало для меня привычным делом, я знаю каждое препятствие, каждую колдобину на пути своего маршрута. А еще я люблю свой автомобиль, это мой спасательный круг в жизненном океане. Не было бы у меня этого логова на колесах, куда бы я девался сейчас? Добрел бы до первой подворотни, где не дует в спину, не метет снежной крупой, не разъезжаются по осклизлому насту ноги? А дальше? Другое дело — ровный шум мотора, теплый выдох кондиционера, скребущий бег щеток по лобовому стеклу!

«Жил-был я, — вполголоса мурлыкаю я стихами Кирсанова. — Стоит ли об этом?» И снова: «Жил-был я. Помнится, что жил».

Я выбираюсь на кольцевую дорогу и не спеша наворачиваю километры — все больше лесом, то сосновым, то смешанным, и лес этот, представляется мне, если и не впал в кому, то, по меньшей мере, пребывает в глубоком обмороке: он по пояс занесен снегом, недвижим, безмолвен. Четвертое время года, четвертое время жизни. Только в природе все возвращается на круги своя, тогда как в жизни нет. А если и возвращается, мы, люди, никогда об этом не узнаем…

У одной из лесных развилок я останавливаюсь, выхожу из машины и вдыхаю колючий морозный воздух. Нужно бы закутать шарфом горло, но руки не поднимаются: неосторожным движением я опасаюсь вспугнуть удивительную тишину. Ведь здесь так тихо и покойно, что кажется — слышен шорох ниспадающего с высоты снега. А в неширокой сосновой просеке снежинки и подавно зависли, точно клочки ваты из далекого детства — на невидимых капроновых ниточках.

«Скоро Новый год, — думаю я, — а никакого ожидания праздника в душе, как было когда-то! Не хочется ни елки, ни подготовительной суеты, ни пустых надежд, что с первого января жизнь обязательно переменится в лучшую сторону. Хочется покоя — и только. А это уже распоряжается старость: готовит лежбище для увядания и тихой смерти. Но вот мать — она не желала доживать тихо. И тогда судьба преподнесла ей внезапность…»

Я возвращаюсь в город с противоположной стороны кольца, по тягучему, утыканному светофорами проспекту. Что-то подталкивает меня приехать в госпиталь пораньше, что-то на уровне неясного предчувствия, и я, сколько могу, ускоряю бег автомобиля на раскатанной скользкой дороге. Хмурая гардеробщица с недовольной миной выдает мне халат, я натягиваю на башмаки хилые полиэтиленовые бахилы и поднимаюсь на второй этаж. Но здесь все по-прежнему: сестра-сиделка, летучей мышью прошелестевшая мимо меня в соседнюю палату, отгороженная шторкой кровать, хриплое дыхание, доносящееся из-за шторки. И только одно, непредвиденное и такое желанное, заставляет меня замереть в дверном проеме: Дашенька?!

На звук шагов жена поворачивается от окна и неотступно смотрит, пока я собираюсь с духом и иду к ней на негнущихся ногах через огромное, непреодолимое пространство палаты. У нее усталый взгляд, на шее и вокруг глаз обозначились морщинки, и вся она как бы подобралась, исхудала, потемнела лицом.

— Как ты здесь? — чтобы не выдать себя голосом, невнятно бормочу я и летуче целую жену в висок.

— Синицын позвонил. Сказал, что тебе плохо.

— Мне хорошо. Вот кому плохо… — я указываю на больничную койку и тут же отворачиваюсь к окну, чтобы не разглядела опрокинутых глаз и не стала меня жалеть: кому нужна жалость, если она без любви!

Но Даша молчит. Она садится на табурет у окна, выставляет локоть на подоконник и подпирает кулачком щеку. Так проходит минута, другая, и я не выдерживаю — краем глаза смотрю на пробор в ее волосах, на бледную скулу, на серьгу с крохотным бриллиантом в мочке уха. Как мне хочется встряхнуть ее, прижать к груди, прикоснуться губами к этой скуле!

Вместо этого я хорохорюсь: могла бы и не приходить, все равно через час-другой погонят отсюда. И вообще…

Она вскидывает на меня глаза с горькой усмешкой, точно говорит: не лицедействуй, не надо, вижу тебя насквозь!

Ну если видишь, отвечаю я взглядом на взгляд, тогда что?.. Зачем ты пришла? Ведь никогда не водила с матерью дружбу…

— У тебя какой-то помятый, непроспавшийся вид, — произносит она нейтральную, ни о чем не говорящую фразу, по всей видимости не желая более объясняться. — Встряхнись, пожалуйста. Или выпей кофе, у меня с собой термос — возьми в том пакете.

Кофе в термосе? Значит, пришла надолго? Готовилась, заварила кофе, чтобы не бегать к автомату в соседнем супермаркете?

Не затем, чтобы пить, но из любопытства я заглядываю в пакет — кроме термоса, там припасена упаковка каких-то карамелек и книжица в мягком переплете, с хорошо знакомой мне по другим изданиям фотографией Бунина на лицевой стороне обложки. «Окаянные дни» — читаю я название книги, а после и автограф под фотографией: «Ив. Бунин. Лето 1918 г., после бегства из Москвы, под Одессой».

После бегства… Какое подлое совпадение: бегство!.. Из Москвы, из России, из дома… Она тоже сбежала — из дома… Из моего дома!..

Повисает тишина, в которой только хрипы матери на больничной койке да звон сумасшедшей мухи, зачем-то пробудившейся от зимней спячки и квело бьющейся о стекло между переплетами окон. Я бездумно листаю книгу с закладкой-календариком между страниц, Даша наблюдает за мной исподлобья, и я, как ни пытаюсь, не умею разгадать ее взгляда: то ли в нем обыкновенное сочувствие, то ли что-то еще, недоступное теперь для меня…

Бесшумно появляется сестра, а с ней еще одна, могучая, усатая тетка с пристальным взглядом мясника со скотобойни. Им надобно подсуетиться перед вечерним обходом: поменять капельницу, посмотреть, не появляются ли пролежни, протереть влажной салфеткой подозрительные места. Нет-нет, мы, разумеется, уходим, нам, понятное дело, не стоит присутствовать при подобных процедурах… Сегодня сестра другая, и перед уходом я оттираю ее в сторону, засовываю в кармашек халата какую-то купюру и заискивающе улыбаюсь: мол, проявите терпение и милосердие… Не моргнув глазом, та благосклонно кивает в ответ, возвращается к пришлой тетке, и вдвоем они наклоняются над кроватью…

Чтобы не видеть и не слышать, мы с Дашей сбегаем, молча спускаемся лестничным маршем и выходим во двор госпиталя. Как просторно и свежо здесь после плохо проветренной, нежилой, стиснутой стенами и потолком палаты! И мы с наслаждением вдыхаем морозный воздух, как будто целую вечность провели взаперти, в какой-нибудь процедурной, пропахшей лекарствами и тленным запахом хворых тел.

Затем мы идем в глубину двора по старательно очищенным от снега дорожкам. Двор небольшой, но уютный, с дощатыми беседками, скамейками и нахохлившимися, провисшими под тяжестью снега жасминовыми кустами. Пасмурно и тихо, снегопад почти прекратился, и только изредка вылетает из загустевшей синевы загулявшая снежинка, потом еще одна, потом еще…

Проходя мимо кустов жасмина, Даша оглядывается на меня, потом торкает рукой одну заснеженную ветку, потом вторую, и ветки от толчка пружинят и сбрасывают с себя нежнейшую, как паутина, вуаль. Но вот один куст, высокий и мохнатый, внезапно встряхивается весь, до самой макушки, и обдает нас густой настуженной снежной пылью.

— Ах! — шепотом вскрикивает Даша и, вся выбеленная, с приподнятыми плечами, замирает у подлого жасминового куста.

Я беру ее за плечи, поворачиваю к себе лицом и осторожно снимаю снег с припорошенной шали, сдуваю с выбившейся пряди волос.

— Ты с кем-то живешь? — внезапно спрашивает она, и на ресницах, и на бровях у нее дрожат подтаявшие снежинки. — Вчера я долго ждала… дома…

— Ну что ты! Придет же такое в голову! Мне нужно было съездить на дачу, — с колотящимся сердцем восклицаю я, а сам думаю: пусть это будет последняя ложь, случившаяся между нами.

Ибо эта ложь — во спасение, а значит, во благо. Скажи я: да, живу! — и такое признание навсегда оттолкнет от меня Дашу. А этого я боюсь больше всего на свете.

Но вслед за тем подлый холодок предательства стискивает мне горло: как быть со Светланой? Быстро же я предал эту девочку! Но Бог мне судия. Когда-нибудь, на Страшном суде, припомнится и это…

— Знаешь, я решил уйти с работы, — неожиданно для самого себя говорю я о том, что исподволь давно уже зреет в моей душе. — Хватит, пора на отдых. Да и не хочу больше. Понимаешь, появилось какое-то отвращение к системе. Она меняется, и все не в лучшую сторону. Я уже как последний из могикан… А на смену приходят решительные, холодноглазые, короткостриженые ребята. Они одной крови, но не со мной…

— Господи боже мой! А мне показалось, ты постепенно становишься таким, как эти ребята. Я, собственно, потому и…

Дашенька засматривает мне в глаза, затем приподнимается на носки и теплым дыханием касается моих губ.

— Значит, ты?.. — Я не могу вымолвить то, о чем догадываюсь в душе, но уже в следующую секунду забываю свои сомнения и жадно ее целую…

Из госпиталя мы едем к теще, на улицу Садовую, чтобы Даша собрала свои вещи: она возвращается домой! Нет, я не зайду, мне не хочется видеть ее мать, живую и здоровую, расшаркиваться перед ней, отвечать на больные для меня вопросы. Встретимся через час — здесь же, у тещиного подъезда. Времени не так много, учитывая, что у меня есть кое-какие незавершенные дела…

И снова идет снег. Весь пронизанный ожиданием, я и ликую, и кляну все, что содеяно мною, я каюсь и трушу, я нарекаю себя самыми отвратными именами, какие только были в человеческой истории подлостей и гнусных предательств. И потому снег сейчас очень кстати: он ложится на душу легко и небольно — как влажная повязка на горячечный лоб больного.

Что я скажу девочке, как оправдаюсь перед ней? Если быть честным с самим собой, для меня нет, не может быть никаких оправданий. Не лучше ли сбежать, пока не поздно, зарыться в нору и ожидать, что все закончится само собой? Но я не настолько пал в собственных глазах, чтобы позволить себе позорное бегство. А кроме того, каково будет ей, Светлане? Ведь незнание хуже любого знания, даже если знание убивает…

Вот она появляется на выходе из здания, перебегает через бульвар — без головного убора, в расстегнутой курточке, и я выхожу из автомобиля ей навстречу. Видимо, у меня такой убитый и покаянный вид, что, не добежав, она вдруг останавливается в шаге от меня и смотрит, засматривает в глаза с тоскливым предчувствием неясной, но уже близкой беды.

Что случилось? Какой-то странный звонок?..

Нет, все в порядке. Нет, не совсем в порядке. Или не так: все настолько плохо, что не могу, не умею выговорить сразу… Прости меня, девочка! Если можешь… Нам нельзя больше видеться. Да, никогда больше… Почему? Я снова не один… Так уж вышло… Прости!

Какой снег идет, какой снег!..

Она отступает, пятится, переступает через неглубокий сугроб, потом поворачивается и медленно уходит — с прямой спиной, со вскинутым к небу лицом, но руки у нее висят вдоль тела, как неживые… Последнее, что я вижу, — белый снег на ее золотисто-соломенных волосах…

Если бы мог, стал бы перед ней на колени! Но это уже ничего не может изменить — ни для нее, ни для меня.

Content

Михаил Полюга
Прискорбные обстоятельства

Часть первая. Презумпция вины

1. Февраль

2. Снег

3. Бульвар

4. Парк

5. Мост

6. Зарипов и другие

7. Автомобиль

8. Сосновый бор

9. Понедельник

10. Квак

11. Сорокина, Мешков и другие

12. Кукса

13. Курватюк и не только

14. Аннушка

15. Ночь

16. Убийца Муму

17. О том и об этом

18. Банан Димитреску

19. Фима Мантель и доктор Пак

20. Сауна

21. Улица Садовая

22. Струпьев

23. Интернет

24. Вечер

25. Презумпция вины

Часть вторая. Волк, которого кормишь

1. Волк и лунная ночь

2. Ремонт, или Броуновское движение

3. Отдел

4. Лев Георгиевич Ващенков

5. Все тот же Ващенков

6. Удав под одеялом

7. Насмешить Бога

8. Осенний свет

9. Почаев

10. Вид на Олесский замок

11. Отель «Евроотель»

12. Еще и Капустина в придачу

13. Ресторан «Старе місто»

14. Старинные улочки и переулки

15. Семинар

16. Схрон

17. Обманы и предубеждения

18. Дождь как Адажио Альбинони

19. Скверна человеческая

20. Из города Мухосранска…

21. Встречи необходимые и напрасные

22. Код идентичности

23. Еще один светлый промежуток

24. Гога и магога

25. Прискорбные обстоятельства

Часть третья. Замысел и воплощение

1. Мой приятель Пантагрюэль

2. Бессонница в конце ноября

3. На седьмом небе

4. Семибрат, Клэр и другие

5. Еще один замечательный человек

6. Зеркала и зазеркалья

7. Праздничный полустанок

8. Бдения и сновидения

9. «Пошло слово любовь…»

10. Благословенный знак

11. Тригорье

12. Старина Абрам Моисеевич

13. Свет чужого окна

14. Запах прожитой жизни

15. Госпиталь

16. Низменное и высокое

17. Вторая половина дня

18. Лунная ночь в начале декабря

19. Маска Скарамуша

20. Дашенька