Михаил Коршунов

Коськина причёска

Ребята играли втроём — Вася, Коська и соседский мальчик Никита. В пылу игры старший из ребят, Вася, неожиданно вспомнил, что должен отвести Коську в парикмахерскую. Коська сильно зарос.

Перед уходом на работу мама строго наказала: если Коська и сегодня останется кудлатым, то ему не позволят носить чёлку и снова остригут наголо.

Ребята заперли на ключ комнату и побежали в детскую парикмахерскую. Она была напротив.

В дверях парикмахерской уже висела надпись: «Закрыто».

Вася всё же открыл дверь, и ребята вошли. Высокий сутулый швейцар подметал пол. Вася подошёл к швейцару поближе и спросил:

— Скажите, можно ещё подстричься?

Швейцар набрал из кружки в рот воду, побрызгал пол и тогда ответил:

— А я думал, ты грамотный.

— Я грамотный, — с обидой ответил Вася.

— А для грамотных на дверях указано, можно ещё стричься или нет. Завтра приходите, завтра!

Опечаленные, ребята вышли на улицу.

— Пойдёмте, — сказал Вася. — Я знаю ещё одну парикмахерскую.

Но эта парикмахерская была не для детей, а для взрослых.

— Ребят обслуживаем только по утрам, — ответили здесь.

Ну что теперь, Коська, с тобой делать? — вздохнул

Вася, когда ребята снова оказались на улице.

— Мама сказала, что больше откладывать не будет, а стричься негде.

Притихшие и грустные возвращались они домой. Неожиданно Никита воскликнул:

— Чур, я придумал! Чур, я!

— Чего ты придумал? — спросил Вася.

— А вот и придумал!

— Ну, чего?

— Сами стричь давайте!

— Сами… — призадумался было Вася. А правда, давайте!

Дома ребята устроили всё как в настоящей парикмахерской. На стол поставили зеркало, папин прибор для бритья, собрали и разложили все гребешки и ножницы, какие были в доме.

— Ну, садись, — важно сказал наконец Вася, выбирая самый большой гребешок и самые большие ножницы.

Коська уселся на скамейку.

— Не дрыгайся и не ёрзай. — Вася повязал Коське на грудь полотенце.

— А? — сказал Коська и тут же вытянул шею и скорчил в зеркало гримасу.

— Я же сказал тебе — не ёрзай!

— А я и не ёрзаю!

Вася дал гребешок держать Никите — чтобы гребешок был наготове, — а сам взял в обе руки ножницы, пощёлкал ими в воздухе и, хмурясь, обошёл вокруг Коськи, примеряясь, откуда начать.

Коська снова закрутил головой.

— Ты опять? — строго сказал Вася.

— А чего Никита мне рога подставляет!

— Ладно, сиди! — И Вася, нагнув Коське голову, прицелился и вырезал на затылке первый клок волос. Потом ещё один.

— Ой, больно! — пожаловался Коська, — Ножницы не дёргай!

Вася взглянул на ножницы и ещё пощёлкал ими в воздухе. Потом подул на них.

— Не выдумывай! — И продолжал срезать волосы.

Затылок Коськи покрылся сплошными выстригами. Вася стал подравнивать. Вышло ещё хуже. Вася попробовал причесать, но волосы упрямо ерошились — одни длинные, другие короткие.

Никита ткнул пальцем в Коськину макушку:

— Вася, вот смехота! Завитушка!

Коська спросил:

— Какая завитушка?

— И у тебя такая есть, — сказал Вася Никите.

— Где у него? — И Коська слез со скамейки.

Принялись разглядывать Никитину голову.

Наконец Коська опять взобрался на табуретку.

— Лучше я сначала тебе спереди подрежу, — сказал Вася.

Пока он резал, Коська, подняв глаза, следил за ножницами.

— Криво, — заметил Никита.

Вася отошёл, поглядел — и верно, немного криво.

— Сейчас подровняю. — Вася чикнул ножницами.

— Опять криво, — сказал Никита.

Чуб у Коськи заметно сократился. Вася подровнял ещё, и снова вышло косо.

— Может, у него голова гнутая? — предположил Никита.

Осмотрели Коськину голову — как будто везде круглая.

— Надо линейку, — решительно сказал Вася.

Принесли линейку и приложили её к Коськиному лбу.

Линейка как следует не прижималась. Никита держал её, а Вася отрезал по линейке ножницами.

— Опять кривулина получилась, — сказал Никита.

— Надо карандаш, — И Вася принёс химический карандаш.

— Мне надоело. Не хочу я больше! — заупрямился Коска.

— Обожди. Уже недолго. — Вася послюнил карандаш и навёл по линейке у Коськи на лбу черту. Отрезал по черте — и… снова перекос.

Коська увидел себя в зеркале и тихо всхлипнул. От чуба остался небольшой клочок.

— Ничего, — утешил брата Вася, — сейчас получится. Ты только не плачь. Сейчас всё получится.

Резанул — и вместо чёлки осталась жалкая кочерыжка волос.

В прихожей зазвенели ключи, скрипнула дверь. Послышались голоса — вначале папин, потом мамин.

Никита быстро положил гребешок и сказал:

— Я пошёл домой.

Голоса приближались.

— Что тут такое? — спросила мама, входя в столовую.

Никита зажмурился, как от сильного света, и скороговоркой выпалил:

— Здравствуйте! Мне обедать нужно!

Вася стоял с ножницами и линейкой в руках. Коська — рядом, с полотенцем, обстриженный, с чертой на лбу, готовясь к сильному плачу.

— А может, ты, Никита, с нами отобедаешь? — сказал папа.

Никита ничего не ответил и, осторожно переступая с места на место, подвигался к выходу в коридор.

— Ну, чья работа? — продолжал отец.

— Моя, — понуро ответил Вася, — Ещё не докончил. Подровнять осталось.

— Ну, подровняй, — снова спокойно сказал пана. — Вот и Никита тебе поможет.

Коська заплакал, размазывая по лицу чернильную полосу. Пусть таким и ходит, — сказала мама, пытаясь сдержать улыбку. — Пусть все посмотрят, какую ему Вася сконструировал причёску.

— Эх вы, горе-плотники! — сказал папа.

— А почему плотники? — не поднимая головы, спросил Вася.

Никита глядел в сторону и молчал.

— А вот жил один человек, и была у него табуретка. Хорошая табуретка, слегка только качалась. И решил этот человек ей сам ножки подровнять. «Эка мудрость! — подумал он. — И без плотника обойдусь». Подпилил он одну ножку — качается табурет. Подпилил другую — не помогло. Укоротил третью — опять качается. И так ровнял ножки этот горе-плотник до тех пор, пока от табуретки осталась одна доска.

Отец притянул к себе Коськину голову, взял у Васи ножницы и чикнул по последнему кустику волос: Поздно, брат, реветь. Поздно.

Content

Михаил Коршунов
Коськина причёска